Садека Джонсон

Дом Евы

Посвящается моей матери и ее матери

Светлой памяти Полы Марис Джонсон

© М. В. Синельникова, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Иностранка®

Часть первая

В каждом повествовании есть свое чудовище, которое сделало девочек крутыми, а не храбрыми, так что они раздвигают ноги, а не раскрывают сердца, где, свернувшись клубочком, прячется ребенок.

Тони Моррисон

Глава 1

Филадельфия, октябрь 1948 года

Мамы и драконы

Руби

Бабушка Нини всегда говорила, что рано – это вовремя, вовремя – это поздно, а поздно – просто неприемлемо. Пышка опять неприемлемо поздно задержалась. А знала ведь, что у меня важное дело! Мне не трудно было раз в неделю переночевать у бабушки Нини, чтобы Пышка могла подработать, убирая конторы. Я просто просила ее приходить домой вовремя, чтобы я успевала на автобус и не опаздывала на субботние факультативные занятия. Но Пышка уже третью неделю подряд заходила в бабушкину квартиру на четверть часа позже договоренного, тяжело волоча ноги и восклицая высоким голосом: «Ох, Руби, девочка моя, извини! Щас расскажу тебе, что случилось!»

Отмазок у моей кузины было больше, чем у шлюхи, которой грозит тюрьма, а мне с утра некогда было слушать ее затейливые байки. За час мне нужно было добраться аж до Южной Филадельфии, так что я просто поморщилась, давая ей понять, как меня бесит ее наплевательское поведение.

– Деньги на автобус? – Я протянула руку, но Пышка протиснулась мимо меня в узкий коридор, где по стенам криво висели семейные фотографии в разномастных рамках, и вошла в маленькую Г-образную кухню. Там она сняла свой парик «под пажа» и бросила на кухонный стол. Я вошла за ней, кипя от раздражения.

– Твоя мать сказала, что оставит деньги.

Из-под тостера выбежал маленький таракан, и Пышка прихлопнула его ладонью.

– И что мне теперь, делать крюк и идти домой за деньгами? Просто дай мне двадцать центов!

– Дала бы, коли могла. – Пышка встала у раковины и принялась тщательно намывать руки. – Но до следующей пятницы у меня шиш в кармане.

– А у бабушки что, ни цента нет? – Я уже была на взводе. – А вдруг мама забыла?

– Слушай, девочка, я вчера разговаривала с Инес, и она сказала, что оставит деньги. Не доводи меня; если прямо сейчас выйдешь, все успеешь. – Пышка достала из ящика со льдом банку «Шлица», открыла и сделала большой глоток, а потом выдохнула так, что сразу стало ясно – она об этом пиве всю дорогу до дома мечтала. Еще глоток, и она расстегнула до пояса пуговицы на синем форменном платье. Складки жира у нее на животе аж затряслись от облегчения.

– А лекарство Нини приняла?

Я кивнула, вся кипя от злости, и схватила школьную сумку.

– Она двадцать минут как уснула. В глаза капать следующий раз в одиннадцать.

Дверь в квартиру была открыта, и я чувствовала запах скрэппла [1], который жарила новая соседка на первом этаже. У нее были грудные двойняшки, и они всю ночь дуэтом рыдали.

– Больше не проси меня с бабушкой сидеть.

Пышка рыгнула, потом крикнула мне вслед:

– Слушай, ну я же извинилась. Чего ты хочешь‐то, крови моей?

В ответ я хлопнула дверью, а потом мне сразу стало стыдно – вдруг я бабушку разбудила?

Тост, который я сделала себе в дорогу, уже остыл, масло затвердело. Я сунула его в рот, бегом спустилась на два лестничных пролета и выскочила на 28‐ю улицу. Ночью прошел дождь, так что в воздухе до сих пор ощущалась влага, а в выбоинах скопились мокрые листья, которые я старалась обходить.

Я уже три недели подряд получала замечания за опоздания, и миссис Томас сказала, что, если я еще раз опоздаю на факультатив, она на меня рапорт подаст. Может, Пышка нарочно пытается мне жизнь сломать? Попасть в программу «Взлет» фонда Армстронга было для меня большой честью, и это знали все, даже Пышка. Со всей Филадельфии отобрали ровно двенадцать негритянских школьников, которые претендовали на полную стипендию на четырехлетнее обучение в университете Чейни, старейшем негритянском колледже в стране. Чтобы стипендия досталась мне, нужно быть безупречной – в том числе не опаздывать. Если я проиграю, колледж и обучение на оптометриста мне не светит. У нас в семье никто еще в колледже не учился, и на мое обучение средств тоже не было. Так что лентяйке Пышке с ее наплевательским отношением ко времени я не собиралась позволить испортить свое будущее. Тем более сама‐то Пышка даже школу не окончила.

По Коламбия-авеню я промчалась мимо Храма Господа. Там у парадного входа стояли женщины с ног до головы в белом и приветствовали прихожан. Из всех окрестных церквей с утра в субботу собиралась только эта, и я постаралась ни с кем не встречаться взглядом, а то вдруг какая‐нибудь из этих женщин решит, что меня интересует их Господь и предлагаемое спасение, и начнет заманивать на собрание.

Все так же торопливо я свернула за угол на Тридцать третью. Впереди, возле цирюльни Процесса Уилли, устроились на складных стульях четверо каких‐то типов. У двоих была доска с шашками, а бумажные стаканчики держали все четверо – наверное, потягивали что‐то горячительное, чтобы не мерзнуть с утра пораньше. Одежда у них была мятая, а взгляды мутные – они явно тут всю ночь просидели. От таких жди проблем.

Я застегнула доверху свою толстую кофту, надеясь, что так они не обратят на меня внимания, но не успела. Стоило мне шагнуть на мостовую, как один из этих типов подал голос.

– Детка, ты такая шикарная, аж плакать хочется.

Его сосед ухмыльнулся так широко, что я заметила отсутствующий у него зуб.

– О да, боже, да. Вся такая как бутылочка кока-колы, аж пить захотелось.

– Наверняка и на вкус сладенькая.

Тот, что был ко мне ближе всего, потянулся схватить меня за руку, но я увернулась.

– Эй, куда торопишься? У папочки есть все, что тебе надо!

Я глянула на него как можно более злобно и поспешила прочь. Мужчины продолжали свистеть мне вслед, и я чувствовала спиной их взгляды. В такие моменты мне хотелось, чтобы существовала кнопка, которой меня можно было бы удалить. Не умереть, ничего такого – просто чтобы меня не было. Ну или как минимум взять булавку и проткнуть мои огромные сиськи, словно шарики с водой. Чтоб я стала плоская как блин и скучная – смотреть не на что. Может, тогда мама бы меня разглядела и перестала на меня шипеть.

Мы снимали квартиру в краснокирпичном здании на углу Тридцать третьей и Оксфорд – уже третью за последние два года. Напротив был огромный парк, но мы не смели туда заходить. Тамошней пышной растительностью я любовалась разве что с нашего крыльца – сидела на проржавевшем складном стуле и смотрела, как краснолицые мужчины играют в гольф, рядом разложены одеяла, корзинки с едой и отдыхают с детьми светловолосые жены гольфистов, а отовсюду громыхают последние хиты Тони Беннета и Перси Фейта.

Взбежав по цементным ступеням к входной двери, я нашарила висевшие у меня на шее ключи. Дверные звонки здесь никогда не работали, а ключ в замке повернулся не с первого раза, пришлось еще потыкать. В дождь дверь заедало, и, чтобы ее открыть, приходилось со всей силы толкать плечом. Поднимаясь по скрипучей лестнице, я чувствовала, как блузка липнет к спине. Когда я нервничала, у меня вечно лицо и спина потели – ужас просто. До автобуса двадцать минут – еще успею надеть какую‐нибудь другую блузку, которую не надо гладить, и попрыскаться духами Инес.

Из передней дверь вела в канареечно-желтую кухню. Я вбежала туда и почуяла запах сигареты. Нервно сглотнув, я утерла лоб рукавом кардигана.

Деньги мне Инес всегда оставляла в одном и том же месте – в бумажной салфетке между двумя ножами для мяса в кухонном ящике. Отодвинув нужный ящик, я увидела салфетку и вздохнула с облегчением, но когда я ее схватила, то почувствовала, что она слишком легкая. Я встряхнула салфетку, потом передвинула другие ножи, надеясь, что деньги просто выскользнули в ящик. Но их не было.

Меня опять прошиб пот, и я попыталась сообразить, что делать дальше. Никаких денег в квартире точно не было: я выбрала всю мелочь еще на прошлой неделе, тогда Инес тоже не оставила мне на дорогу. Я не представляла, сколько времени добираться до Южной Филадельфии пешком, но от одной мысли, что надо будет идти через весь город, у меня голова начала болеть.

Я нервно вцепилась в спинку кухонного стула, у которой плохо прилегала обивка, и попыталась что‐то придумать, но тут в кухню вошел Лип, очередной мамин бойфренд, зажав сигарету в желтых от никотина зубах.

– Ты чего тут делаешь? – воскликнула я.

Он склонил голову набок.

– Теперь и ты моя женщина, что ли?

– Ты ж обычно по субботам утром в цирюльне.

Лип подошел к раковине и повернул кран. Несколько секунд вода текла просто так, потом он взял с сушилки стакан и налил себе попить. Пока Лип пил, он всю меня ощупал глазами. Мне всегда было не по себе от его похотливых взглядов, и я старалась держаться от него подальше, но в этот раз не отвела глаз.

У Липа была гладкая кожа цвета вишневого дерева и выпрямленные волосы. Он повязал голову голубым атласным шарфом с узлом на лбу, на шее цепочка, футболка навыпуск. Лип думал, что похож на Нэта Кинга Коула, но на самом деле он был далеко не такой милый.

Когда на кухне мы были вдвоем, она сразу ощущалась тесной и душной. Лип наклонился и стряхнул пепел с сигареты в стеклянную пепельницу, стоявшую среди разбросанных на столе счетов. Я слышала, как тикают настенные часы и как течет вода в туалете дальше по коридору: Лип опять забыл пошевелить ручкой после того, как спустил за собой воду.

– Чего ты тут копаешься?

– Мать сказала, что оставит мне двадцать центов на дорогу до Ломбард-стрит. Ты их не видел?

– Не-а.

– А можешь одолжить мне денег до ее возвращения?

Он ухмыльнулся.

– А что мне за это будет?

До автобуса оставалось десять минут, и я слышала, как кухонные часы отсчитывают драгоценные секунды.

– А чего тебе надо? – Я прикусила ноготь и выплюнула кусочки розового лака.

Лип потушил сигарету.

– Поцелуй.

– Чего? – У меня так заныло в животе от тревоги, что дышать стало трудно.

– Просто поцелуйчик, ничего страшного, а я тебе четвертак дам. – Лип ухмыльнулся, сверкая золотой коронкой на верхней челюсти справа.

Это по десять центов туда и обратно, и еще пять останется на крендель и сок в перемену. Инес на еду мне никогда денег не давала, я сидела на уроках голодная. Сумка вдруг показалась мне очень тяжелой. Я только сейчас поняла, что так и держу ее в руках.

У меня уже сил никаких не было. Отчаянно хотелось попасть на занятия, хотелось заработать стипендию и перестать рассчитывать на то, что стремные бойфренды Инес будут обеспечивать нам крышу над головой.

– Просто чмокнуть, что ли? – Голос у меня срывался; меня злило, что я попала в такую ситуацию, а все из-за матери.

– Угу.

– В щеку?

Он залез в карман, подбросил двумя пальцами четвертак, поймал и шлепнул его на стол.

– В губы.

Меня пробрала дрожь.

Лип сложил руки за спиной и прищурился – точно таким же взглядом он смотрел на Инес, когда хотел, чтоб она «дала ему сладенького», как он это называл. Меня накрыло стыдом. Сглотнув, я заставила себя подойти к нему, обойдя хромированный кухонный стол.

От того, чтобы попасть на занятия вовремя, меня отделял поцелуй. Один жалкий поцелуй. Это мне по силам. Я закрыла глаза и запрокинула голову, чувствуя, как от него несет вчерашним виски и сегодняшними сигаретами. Меня чуть не стошнило.

Лип прижался своими толстыми губами к моим губам; коленки у меня стукнулись друг о друга. Я почувствовала, как его толстый язык раздвигает мне губы. Я попыталась отодвинуться, но Лип положил одну руку мне на левую грудь, а второй схватил меня за попу, подтянув к себе поплотнее. Я заерзала, но он прижимал меня все крепче, тыча своей штукой мне в бедро поверх юбки.

– Да хватит! – я уперлась локтями ему в талию и попыталась высвободиться. Но он держал меня крепко.

И тут дверь в квартиру распахнулась. Лип отшатнулся и отпихнул было меня, но не успел. Большие глаза Инес ошеломленно уставились сначала на него, потом на меня.

– Какого черта? – воскликнула она, роняя коричневый бумажный пакет с покупками. Я услышала, как что‐то разбилось, когда он упал на линолеум.

Лип попятился еще дальше от меня, вскинув руки в воздух, будто перед полицейским.

– Это все она! Сказала, ей деньги на автобус нужны. Повисла на мне, я и поделать ничего не успел.

– Врешь! – прошипела я. – Это ты виноват!

– А ну вали отсюда. – Мама вскинула руку, будто собиралась сделать предупредительный выстрел. Из хвоста у нее выбились пряди, а кожа – обычно такого же орехового оттенка, как у меня, – побагровела.

Я повернулась к Липу, чтобы увидеть, как он отреагирует. Наконец‐то мама приняла мою сторону! И тут я поняла: она смотрит на меня. Она это мне говорит. Меня винит. Ее взгляд резал меня как ножом.

– Давай, иди отсюда, из молодых да ранних!

Я подхватила четвертак, а когда подошла к двери, мама меня еще и в затылок пихнула.

– Нечего лезть к моему мужику! Веди себя как ребенок!

Она с такой силой захлопнула за мной дверь, что дверные петли аж затряслись. Я двинулась вниз по крутым ступеням, хватаясь за перила, чтобы не упасть. На улице я попыталась прогнать из головы всю эту сцену, но пока бежала три квартала до автобусной остановки, все так и чувствовала впившиеся в меня пальцы Липа и обжигающую ярость Инес.

Автобус подъехал к тротуару, когда мне оставалось полквартала. Я пустилась бежать быстрее – колени под юбкой ходили туда-сюда, сумка колотилась о бедро. Я закричала и замахала руками, пытаясь привлечь внимание водителя. Оставалось всего несколько метров, и тут дверь закрылась. Я успела постучать кулаком по металлической обшивке автобуса.

– Подождите, пожалуйста! – заорала я.

Но водитель отъехал от тротуара, будто не слышал меня. Будто я не имела никакого значения. Будто меня не существовало. Я швырнула школьную сумку на землю, потом наклонилась и сплюнула, чтобы избавиться от невыносимого вкуса Липа во рту.

Глава 2

Вашингтон, округ Колумбия, октябрь 1948 года

В строю

Элинор

Элинор деловито шагала по территории университета Говард, сжимая в правой руке письмо. На штемпеле была эмблема Альфа Бета Хи, так что она знала – внутри то, чего она ждала: ответ на ее просьбу о вступлении в сестричество.

Весь прошлый год она наблюдала за девушками из Альфа Бета Хи, за тем, насколько важную роль они играли в университете. Шикарно выглядели – всегда в одинаковых сиреневых шарфах, облегающих трикотажных свитерах, в туфельках на каблуке и с блестящими кудряшками. Занимались важными вещами – организовывали передвижные библиотеки для детей сельского Юга, рисовали плакаты в помощь Мэри Чёрч Террелл, которая неустанно боролась с запретом для чернокожих посещать общественные места, и собирали еду для бедных. А еще – и это самое важное – они круче всех в университете танцевали степ. Когда они встряхивали хорошенькими головками, что‐то выкрикивали, притопывали и прихлопывали, все вокруг останавливались и смотрели. В университете были и другие сестричества, но девушки в серебряном и сиреневом явно были круче всех – а теперь Элинор перешла на второй курс, наконец получила право претендовать на вступление в сестричество, и ей очень хотелось в АБХ, как их часто называли.

Она пересекла газон, стараясь не наступить на студентов, которые занимались или отдыхали между лекциями на траве, и взбежала по лестнице к своей комнате в общежитии, по пути нечаянно отдавив какому‐то молодому человеку ногу – уж больно она была большая.

– Ох, извините! – крикнула Элинор через плечо и поспешила к своей комнате, которая располагалась по левой стороне коридора.

Сердце у Элинор взволнованно стучало. Она попыталась успокоиться, прижав письмо к груди. Наверняка там приглашение в сестричество! Оно изменит ее жизнь. Сделает ее яркой, а не скучной. Популярной, а не незаметной. Сделает частью веселой компании, а не одинокой простушкой.

Элинор не представляла, где взять деньги на вступительный взнос, – после трех семестров родители уже с трудом наскребали плату за учебники и все необходимое. Но это мелочи, она что‐нибудь придумает. Элинор просунула палец под клапан конверта из дорогой плотной бумаги и принялась его отклеивать. Руки у нее дрожали. Из конверта выпал листок такой же дорогой бумаги.

1 октября 1948 года

Дорогая мисс Куорлс,

большое спасибо за заявку на вступление и интерес, проявленный к сестричеству Альфа Бета Хи. Мы ценим Ваш энтузиазм и уважение к членам АБХ и к нашим задачам. У Вас правильный настрой, но в этом году у нас было много интересных заявок и мы не сможем предложить Вам место. Старайтесь участвовать в жизни студенчества, хорошо учитесь и попробуйте еще раз в следующем году.

Ваша сестра по духу

Грета Хепберн,

президент «Альфа Бета Хи, Инкорпорейтед»

Перед глазами у Элинор все расплывалось; она несколько раз моргнула, потом перечитала письмо еще раз, теперь помедленнее. Она вчитывалась в каждое слово, пытаясь выжать из него значение, противоположное тому, что прочитала в первый раз. Но к третьему прочтению глаза у нее уже жгло от слез. Она все правильно прочла, ей действительно отказали. Элинор скомкала письмо, и тут в комнату вбежала ее соседка Надин Шервуд.

– Почему у тебя такой вид, будто кто‐то умер?

Элинор сунула смятое письмо подруге. Надин расправила его одетой в перчатку рукой, просмотрела, а потом бросила в мусорную корзину возле комода.

– Знала бы, что ты хочешь в АБХ, – сразу бы тебя предупредила, что этим все кончится. Чего ты мне не сказала‐то? – Надин сняла жакет, одновременно скинув туфли с открытым носком.

– Хотела тебя удивить.

– Милая моя, все знают, что они берут только девушек, у которых волосы прямые как линейка, а кожа светлее бумажного пакета. Как ты‐то этого умудрилась не заметить? – Надин уселась на свою кровать, постукивая пальцем по золотому портсигару. – Иногда ты ведешь себя так, будто Огайо на другой планете.

Элинор уже слышала такое про АБХ, но решила, что это просто сплетни. Во-первых, потому что глупо же судить о девушке по цвету кожи, а во‐вторых, она знала как минимум двух студенток, которые попали в АБХ и не соответствовали этим требованиям.

– Миллисент в АБХ, а у нее кожа темнее моей.

– Папа Миллисент судья, и семья у них богатая. – Надин закурила «Честерфилд». – Ее мать была в АБХ, и ее родители оба окончили Говард. Это называется «места по наследству».

Этого Элинор не знала. Для нее все это было в новинку. Она развернулась и уставилась на себя в зеркало, висевшее справа от двери. Глаза до сих пор заплаканные, а еще кожа теплого бронзового оттенка, широкий нос, высокие скулы и неплохая копна на голове. Так о ее волосах всегда говорила мать, водя по ним расческой-выпрямителем каждое воскресенье перед церковью. Элинор говорили, что она симпатичная, но она никогда не считала свой цвет кожи достоинством или недостатком. Он просто такой, какой он есть.

Честно говоря, Элинор даже не знала, что неграм есть дело до цвета кожи друг друга, пока год назад не приехала учиться в негритянский университет. В Огайо ближайшими соседями семьи Элинор были итальянцы и немцы, а чуть подальше в их квартале поселилась еще и польская семья. В ее городе негры были слишком заняты тем, чтобы уживаться с соседями, и на то, чтобы соревноваться между собой, их уже не хватало.

– И что мне теперь делать?

– Забыть про этих выпендрежниц и сходить со мной сегодня на танцы.

Элинор выдохнула. У Надин на все был один ответ – сходить на вечеринку. Удивительно, когда она вообще успевала учиться.

– Мне надо работать.

– Ты вечно работаешь. Считается, что колледж – это лучшие годы нашей жизни, а ты никогда не расслабляешься. По-моему, ты в этом году еще ни разу не была на хорошей вечеринке.

– Я должна получать хорошие оценки, Надин. Мои родители столько убивались на работе, чтобы я могла учиться, и я не могу все это профукать, отплясывая линди-хоп.

Элинор хотелось добавить: «В отличие от тебя, я не в рубашке родилась», но Надин таких слов не заслуживала. Она всегда вела себя с Элинор по-дружески, никогда не подчеркивала различия между ними.

Надин встала и распахнула шкаф – он считался общим, но на самом деле почти все вещи там принадлежали ей. Подвигав туда-сюда несколько шикарных платьев, юбок и шелковых блузок, Надин бросила на кровать Элинор платье с круглым декольте.

– Я в него больше не влезаю. По-моему, как раз твой размер.

Элинор чуть не расплылась в улыбке, но сдержала себя. Платье было чудесное. С пояском на талии, идеального розового цвета, материал атласный и мягкий на ощупь.

– Хватит меня искушать, – сказала она, отворачиваясь.

– Танцы вмиг прогонят тоску-печаль, – с усмешкой произнесла Надин и снова уселась на свою кровать. – И кстати, линди-хоп давно никто не танцует.

Элинор покачала головой и полезла под кровать за своими единственными приличными туфлями на танкетке. Новыми они были ей маловаты, но за полгода Элинор их разносила, и туфли наконец стали более или менее удобными. Смена у нее начиналась через полчаса, библиотека на другом конце студенческого городка – пора было идти.

Надин потушила сигарету и строго посмотрела на Элинор.

– Отказы не принимаются.

Элинор невольно вгляделась в тонкое лицо Надин. Если это правда насчет АБХ, Надин как раз вполне им подходила – правда, ее такие вещи, похоже, совсем не интересовали. Надин всю жизнь прожила в Вашингтоне, округ Колумбия, и ей не приходилось так стараться, как Элинор, чтобы вписаться в общество. Фамилия открывала для Надин все двери, ей и пальцем шевелить не требовалось, чтобы завязывать связи.

– Ладно, я пойду.

– До вечера. Имей в виду, Огайо, – промурлыкала она, называя Элинор прозвищем, которое сама ей дала, – я тебя дождусь, а потом буду пилить, пока ты не наденешь это платье.

– Я даже не заказывала пропуск на выход на сегодня.

– С начальницей общежития я разберусь, – отозвалась Надин.

Элинор раздраженно кивнула и закрыла за собой дверь. Полученное письмо так подорвало ее уверенность в себе, что ей сложно было думать о вечеринках. Элинор и не помнила, когда последний раз чего‐то хотела так, как попасть в АБХ. Она вложила массу сил в заявку, целую неделю с ней возилась. Средний балл у нее был выше требуемого, а в качестве общественно-полезной деятельности она несколько раз сходила волонтером в начальную школу Харрисон. Хуже того, она впервые попыталась чего‐то добиться после тех проблем в выпускном классе – и вот так все закончилось. На бумаге она выглядела как идеальный кандидат.

А в зеркале нет.

Элинор пошла быстрее. Сомнения в себе впервые возникли у нее в душе, когда она поступила в этот университет, но она старалась с ними бороться. Элинор шла по площади Основателя и сейчас, думая о своих проблемах, она нечаянно наступила на известняковую плиту с печатью университета. Говорят, если пройти по ней и не остановиться прочитать надпись, то тебя ждет целый семестр невезения. Элинор остановилась. Ей и так уже с лихвой хватало невезения.

До университетской библиотеки оставалось совсем чуть-чуть. Элинор зашла внутрь и поднялась по мраморным ступеням на второй этаж. Ее начальница Дороти Портер стояла по ту сторону стеклянной стены, в архивном зале, поднеся к глазам увеличительное стекло. На ней было платье в горошек, ниже колена, тугие кудряшки убраны со лба.

– Что, новый документ? – спросила Элинор, ставя сумку.

В архивном зале всегда было прохладно и сухо – все ради лучшей сохранности редких рукописей, брошюр и книг, которыми миссис Портер занималась как архивист.

– Это письмо Джеймса Фортена из Филадельфии Уильяму Ллойду Гаррисону [2] от 31 декабря 1830 года, – сказала она приглушенным голосом, будто боялась повредить хрупкий листок бумаги, который держала в руках.

Элинор прочитала письмо, глядя через плечо миссис Портер. За год работы она хорошо запомнила, что ни в коем случае нельзя трогать незащищенную бумагу, не вымыв сначала руки.

– Фортен был богатый негритянский парусный мастер. Потрясающее дополнение к нашей мозаике рукописей. – У миссис Портер блестели глаза. – Попрошу тебя это кодифицировать.

– Свободный негр, биография, Филадельфия? – уточнила Элинор.

– Да, а потом десятилетие и пол.

Миссис Портер убрала листок в прозрачную обложку и передала Элинор.

– В следующем месяце мы устраиваем закрытый показ биографий и портретов для спонсора из Бостона. Хочу узнать твое мнение, какие экспонаты стоит продемонстрировать.

Элинор изумленно повернулась к миссис Портер. О таком ее просили в первый раз, и это слегка утешило Элинор после отказа во вступлении в сестричество. Миссис Портер очень трепетно относилась к «своей коллекции», которую собирала двадцать лет, и занималась ею с невероятным энтузиазмом.

Когда Элинор приехала в Говард, она собиралась изучать английский и стать учительницей, но ее планы изменились всего через несколько недель, после того как она познакомилась с миссис Портер.

Элинор занималась в библиотеке и вдруг услышала у себя за спиной голос:

– Ты мне не поможешь, дорогая?

Обернувшись, она увидела женщину – тогда она не знала, что это миссис Портер, – в клетчатом костюме, державшую в обеих руках тяжелые сумки для покупок. Элинор взяла сумку потяжелее и пошла за женщиной к залу Мурленд.

– Осторожнее, – с упреком сказала миссис Портер, когда Элинор шумно плюхнула сумку на стол. – Никогда не знаешь, какие сокровища найдутся на полу у кого‐нибудь в подвале.

Содержимое сумки плохо пахло, но миссис Портер, не обращая на это внимания, принялась тщательно и осторожно разбирать все, что там было – письма, дневник, фотографии, пыльные книжки, ржавые безделушки и вырезки из газет. Элинор любила старину, так что она спросила миссис Портер, зачем это все.

– Я стремлюсь собрать коллекцию, в которой будет отражена вся наша история. Полная история негров, – улыбнулась миссис Портер.

Ее энтузиазм был очень заразителен. Еще через несколько минут миссис Портер спросила:

– А ты читала «Случаи из жизни девушки-рабыни»?

– Хэрриет Джейкобс? Это одна из моих любимых книг! – заулыбалась Элинор. Она увлеклась историей, когда в восьмом классе учительница дала ей почитать книги Клода Маккея, Элис Данбар-Нельсон и ее мужа Пола Лоуренса Данбара.

Миссис Портер велела Элинор надеть белые перчатки, а потом вручила потрепанную газетную вырезку. Прочитав ее, Элинор уставилась на миссис Портер с открытым от изумления ртом.

– Все верно, – подтвердила та. – Это самое настоящее объявление о розыске Джейкобс. Опубликовано в газете «Американ бикон» 4 июля 1835 года в Норфолке, штат Вирджиния.

Чувствуя, как по коже бегут мурашки, Элинор рассматривала объявление, обещавшее вознаграждение в сто долларов за поимку и доставку Хэрриет Джейкобс. Она вспомнила, как Джейкобс семь долгих лет пряталась на чердаке дома своей бабушки, прежде чем наконец сбежать на Север, и неожиданно прослезилась. Посмотрев на миссис Портер, Элинор почувствовала, что они друг друга понимают. С того дня все пошло по-другому. Еще до конца первого семестра Элинор сменила специализацию на историю, чтобы стать архивистом в библиотеке, как миссис Портер.

Отбор экспонатов был первым шагом на этом профессиональном пути, так что она бодро ответила:

– У меня есть кое‐какие мысли на этот счет.

– Чудесно. Я оставила тебе пачку карточек на абонементном столе, нужно их внести в каталог. Я к себе в офис, буду очаровывать потенциальных спонсоров.

Миссис Портер подняла очередные несколько сумок с книгами и пошла наверх, на третий этаж. На абонементном столе Элинор ждал список читателей, которые не вернули в срок взятое в библиотеке. Надо было им позвонить. Звонки и задания миссис Портер не оставили ей времени на размышления о чем‐либо еще.

Библиотека в университете была самым тихим и спокойным местом – особенно для тех, кто, как Элинор, предпочитал книги общению с людьми. Правда, в глубине души Элинор осознавала, что общаться тоже хочет, – потому‐то и пыталась вступить в АБХ. Ее снова накрыло волной обиды за отказ, и она невольно скривила губы. Может, стоит сходить на вечеринку с Надин? Давно не было повода принарядиться, и танцевать она всегда любила. Но нет, еще нужно прочитать несколько глав к семинару по философии. На заявку в АБХ ушло столько времени, что Элинор порядком отстала в учебе. И все напрасно. Она заставила себя забыть об обиде и вернулась к работе.

Просидев час за сортировкой и регистрацией карточек, Элинор наконец обратила внимание на звуки мнущейся бумаги и отвлеклась от работы. За столом напротив успела вырасти кучка скомканных листов. Элинор покраснела и оперлась локтями о стол, чтобы сохранить спокойствие и устойчивость. Опять Спина!

Спина принадлежала парню, который всегда садился на один и тот же стул с мягкой обивкой за один и тот же деревянный стол. У парня были широкие плечи и темные волосы, упруго курчавившиеся над длинной шеей. Элинор часто фантазировала, каково было бы подергать его за эти блестящие кудри. Она уже много месяцев любовалась этим парнем со своего поста, но не помнила, чтобы он хоть раз повернулся к ней лицом. Когда Элинор видела его спину на привычном месте, у нее сразу слегка поднималось настроение.

Где‐то через час, когда Элинор составляла список канцелярских принадлежностей, которые требовалось заказать, она услышала шаги – кто‐то шел к абонементному столу. Она подняла голову и увидела широкие плечи и тугие кудряшки. Это он! Мистер Спина!

– Извините за беспокойство, мэм, нельзя ли у вас поточить карандаш?

Элинор потеряла дар речи. Пару раз она видела его сбоку, но к встрече с ним лицом к лицу и на таком близком расстоянии оказалась не готова. О господи, да мистер Спина красавчик!

– Точилка ведь работает? – спросил он. Во взгляде его чуть скошенных черных глаз читалось легкое удивление. Кожа у него была гладкая, а губы мягкие.

– Да, конечно, рада помочь, – сказала Элинор, приходя в себя. Она взяла его карандаш, сунула в точилку и стала крутить металлическую ручку. Жаль, что нельзя разглядеть свое отражение в точилке, вдруг подумала она. Вдруг у нее глаза опухли? Или волосы растрепались? Элинор повернулась к парню, держа в руке карандаш.

– Уильям, – сказал он.

– Простите?

– Меня так зовут. Уильям. Уильям Прайд.

– О, а я Элинор Куорлс.

– Вы давно в Говарде?

– Я на втором курсе. А вы?

– Третий курс медицинского. Степень бакалавра я тоже тут получал.

Элинор сохранила невозмутимость, хотя внутри у нее все затрепетало. Он собирался стать врачом. Негритянским врачом.

– Ну, если вам понадобится еще поточить карандаш, я тут целый день. – Голос у Элинор сорвался, и она попыталась замаскировать нервозность бодрым смехом.

– Я запомню. – Он подмигнул ей и вернулся к своему столу. Элинор снова занялась работой, изо всех сил стараясь сосредоточиться на лежащих перед ней бумагах, а не глазеть на красивую спину Уильяма Прайда.

Глава 3

Самое сладкое

Руби

В государственную школу имени Томаса Дарэма я прибыла с сорокапятиминутным опозданием, до сих пор чувствуя мерзкий вкус от языка Липа во рту и его отвратительный запах. Миссис Томас, моя преподавательница по факультативам, когда я попыталась войти в класс, закрыла дверь у меня перед носом, так что я села на твердую скамью в коридоре и постаралась хоть что‐то расслышать из урока о том, как писать письменные работы в колледже. Через непрозрачное стекло мне не видно было доску, и ответов остальных учащихся я тоже не слышала, но у миссис Томас был звучный голос, так что я записывала, что могла.

Блузка моя промокла под мышками, а в животе ныло, как я его ни поглаживала. Я сидела под дверью два часа, испытывая отвращение к самой себе. Я перетерпела, пока меня обсасывал мамин бойфренд, и что толку? Все равно все были в классе, а я нет. Наконец дверь открылась и вышли мои соученики. Кое-кто украдкой поглядывал в мою сторону, и мне казалось, что они знают, чем я занималась с Липом. Я съежилась от стыда и постаралась не встречаться с ними взглядом.

Два года назад, в восьмом классе, нас отобрали в программу «Взлет». Там нас готовили к колледжу – предоставляли наставничество и субботние дополнительные занятия, а еще на протяжении всей старшей школы прогоняли нас через сложные тесты. Все это служило подготовкой к колледжу. Двенадцать лучших и самых умных учеников состязались за две полные стипендии в колледж. Десятерым, которые останутся без высшей награды, полагалась только скромная стипендия на учебу в профессиональном училище и помощь при поиске работы. Я не могла себе позволить оказаться в десятке проигравших, жить и дальше в нищете вместе с Инес, выпрашивать деньги у Пышки, служить добычей Липу. Это был мой единственный шанс. Не могло быть и речи о том, чтобы не получить стипендию.

Наконец мимо прошествовали последние участники программы, не замечая меня, будто я невидимка. Но я, слушая их шаги, удалявшиеся по коридору, прекрасно представляла себе, что они думают: «Почему она вечно опаздывает? Нечего бояться, что стипендия достанется ей. Безалаберная. Глупая. Она мне не угроза».

– Мисс Пирсолл, – строго позвала учительница. Она увидела меня через стеклянную дверь.

Я перекинула сумку через плечо и зашла в класс. Миссис Томас тем временем принялась стирать надписи с доски. Жалюзи она не опускала из-за разнообразных гардений, папоротников и сансевьерий, которыми заставила подоконники. На улице бибикнула машина, в ответ ей залаяла сначала одна собака, потом другая. В классе пахло чаем с медом и ванильной свечой – она горела там всегда.

Миссис Томас закрыла за мной дверь, потом села за свой длинный деревянный стол. Ее темные волосы были убраны со лба и подняты наверх с шеи. На миссис Томас была нитка жемчуга с золотой застежкой, а в ушах такие же изящные жемчужные сережки. Миссис Томас была самая приличная и чинная негритянка, какую я только встречала, и разочарование, которое она излучала, делало мне больно, словно дырка в зубе.

– Мисс Пирсолл, вы понимаете, что на Восточном побережье множество негритянских школьников мечтали бы оказаться на вашем месте? – спросила она, жестом велев мне сесть.

– Да, мэм.

– Так в чем дело? Я вас предупреждала на прошлой неделе.

– Я помню, но…

– Никаких «но». – Она наклонилась ко мне, и ее голос словно вбивал в меня гвозди. – У нас не бывает вторых шансов. Если ты хочешь вырваться из тех обстоятельств, в которых живешь, нужно работать на полную.

Правое колено у меня задрожало, я прикусила нижнюю губу.

– Без сосредоточенности и полной самоотдачи никакой потенциал не принесет плодов.

– Да, мэм.

Она откинулась на спинку стула и переложила с места на место лежавшие перед ней бумаги.

– На следующей неделе вместо поездки в больницу Ханеман ты останешься здесь и отработаешь то, что пропустила.

– Нет, пожалуйста, не надо! Я все дома сделаю!

– Извини, Руби, но я не могу тебя допустить к поездке. Это будет выглядеть так, будто я оказываю тебе предпочтение перед теми учащимися, которые каждую неделю приходят вовремя. А теперь иди домой и подумай, действительно ли ты хочешь в колледж.

– Хочу, мэм. Больше всего на свете.

– Тогда приходи на занятия и работай так, будто от этого зависит твоя жизнь. Все, свободна. – Она встала, скрежеща ножками стула по полу, и указала мне на дверь.

Я вышла из класса с камнем на сердце. Эта поездка планировалась уже много недель. Наш класс должен был ходить с медиками на обходы. У меня был шанс познакомиться с настоящими врачами, а я все испортила.

Я захлопнула за собой дверь школы, но все еще ощущала, как шершавые пальцы Липа сжимают мою грудь. Я зашагала по Ломбард-стрит быстрее, словно пыталась сбежать от призрака. Сколько я ни сглатывала после того поцелуя, все равно его вкус оставался у меня во рту. Дойдя до светофора на углу Броуд-стрит, я откашлялась и сплюнула на тротуар, не тревожась о том, что веду себя неженственно и меня кто‐то может увидеть. Такую гадость вытерпела, и все зазря.

Я шагала на север по Броуд-стрит, пока в голове у меня не прояснилось. Идти обратно к Инес не было смысла – она наверняка все еще в бешенстве, плюс там наверняка будет Лип. Ни его, ни ее мне видеть не хотелось, а еще меньше хотелось слышать скрип кровати и стоны, когда Инес будет давать ему сладенького. Я села на трамвай, потом пересела на автобус и доехала до 29‐й улицы. Пока я шла к Даймонд-стрит, волосы мне слегка встрепал ветер, и я пригладила челку, чтобы она не топорщилась.

Дом моей тети Мари был третий от угла, рядом с магазином красок. У передней двери я оглянулась через плечо, как она меня учила, потом вытащила ключ, висевший на нитке бус у меня на шее. Я поднялась на три длинных пролета до ее квартиры, дважды постучала, чтобы предупредить о своем приходе, и только потом повернула ключ в замке.

От старой печки, горевшей посреди комнаты, пахло сыростью, и ароматическая смесь с корицей, гревшаяся на медленном огне на плите, не до конца скрывала этот запах. Тетя посмотрела на меня и жестом велела входить. Она сидела на провалившейся тахте, одетая в цветастый халат, и прижимала плечом к уху телефонную трубку. В руках у нее были ручка и блокнот.

– 644, 828 и 757. И никаких штучек на этой неделе, Джо, иначе ты об этом пожалеешь.

Тетя положила трубку и улыбнулась, продемонстрировав щербину между передними зубами. Инес она приходилась старшей сестрой, хотя между ними не было ничего общего.

– Твоя мать привезла твои шмотки.

– И что сказала? – поинтересовалась я, грызя ноготь. У стены я заметила три пакета, доверху набитых свитерами и шортами. Там были вещи, которые я много лет не носила. Похоже, Инес просто стряхнула в пакеты все, что у меня было, неважно, какого размера и на какой сезон.

– Что ты возомнила себя взрослой штучкой.

Тетя Мари провела рукой по коротким седеющим волосам и спросила меня, что случилось. Я расшнуровала туфли и рассказала, как мне нужны были деньги на дорогу для занятий и как Лип их мне предложил.

– За поцелуй? – Она присвистнула. – Он взрослый мужик – больше он ничего не сделал?

Я быстро кивнула, не упомянув про то, как он терся об меня своей штукой. Тете Мари случалось решать проблемы с помощью двадцать второго калибра, который она держала под кушеткой, и я не хотела ее лишний раз тревожить.

– Ну и хрень. А Инес еще что‐то там рассуждает, что нашла наконец хорошего мужчину. Чего хорошего в мужчине, который заглядывается на девчонку неполных пятнадцати лет? – Она рывком встала и раскрыла мне свои объятия.

Тетя Мари была полная, высокая и мощная, как дерево, и я утонула в ее колышущихся объятиях.

– Живи у меня сколько понадобится, ладно?

– Спасибо. – От облегчения я еще глубже зарылась в ее объятия.

– Все будет в порядке. – Она взяла меня за подбородок. – Ты ела?

– Немножко. Тост на завтрак.

Тетя Мари направилась в спальню, которая находилась в глубине квартиры.

– В холодильнике тунец есть. Ешь сколько хочешь.

Чтобы попасть из гостиной в то, что у тети считалось кухней, мне потребовалось два шага – на самом деле все это была одна большая комната. Я достала из холодильника тарелку, на которой лежала смесь из тунца с луком и крутыми яйцами, нарезанными кубиками, и сделала себе два бутерброда с белым хлебом. Откусив большой кусок, я унесла остальное к тете в спальню. Тетя опустила иголку проигрывателя на пластинку, и запела Дайна Уошингтон. Тетя уселась за туалетный столик, а я на край ее кровати. Она заговорила, глядя на меня в зеркало:

– Сегодня выступаю в «У Кики». Обещала прийти пораньше и помочь все подготовить. Ты не против побыть одна?

– Я справлюсь.

– Твои рисовальные принадлежности все еще в углу под подоконником. Только полы мне не перепачкай.

Стены в спальне тети Мари были фиолетовые, а обстановка мне всегда напоминала закулисье театра: кругом парики и усы, макияж и ресницы, перья и боа, цилиндры, галстуки и сюртуки. Я жевала бутерброд, а тетя румянила свои коричневые щеки и красила ярко-красной помадой широкий рот. Когда я рассказала, что Пышка опоздала и что на следующей неделе меня не возьмут в поездку, она вопросительно склонила голову набок.

– Мне съездить туда поговорить с ними?

– Нет, у меня все схвачено, – нервно отозвалась я.

Тетя хотела как лучше, но миссис Томас не понравится, если она приедет разбираться. И потом, миссис Томас не понять таких людей, как моя могучая тетя Мари с пистолетом и букмекерскими ставками, она бы при одном виде тети, наверное, в обморок упала. Такие люди, как тетя Мари и миссис Томас, обычно не пересекаются в жизни. Если тетя приедет заступаться за меня, миссис Томас только еще больше разозлится, а она и так уже обо мне низкого мнения. Надо просто принять наказание и жить дальше.

Подпевая Дайне Уошингтон, тетя Мари надела крахмальную белую мужскую рубашку, висевшую на двери шкафа, потом протянула мне золотые запонки, чтобы я их ей вдела. За рубашкой последовали мужские брюки и клетчатый пиджак, а дополнили образ висячие клипсы.

– Как я выгляжу?

– Суперкруто.

Она усмехнулась.

– Хочешь меня догнать – учись что есть силы. С Пышкой я разберусь. Ты просто делай, что эти люди тебе говорят, и получи стипендию. – Я вытерла майонез с уголка губ. – А, и Шимми придет посмотреть под раковиной.

– Кто это – Шимми?

Я пошла за ней по коридору, вдыхая пряный запах одеколона, которым она попрыскала себе шею и запястья.

– Сын моего домохозяина. Нанять настоящего водопроводчика ему жадность не позволяет. Вечно посылает своего парня тут все чинить, и ничего толком не делается.

Когда тетя ушла, я закрыла дверь на цепочку, а пластинку с Дайной Уошингтон не стала выключать, чтобы не было одиноко. Инес не разрешала мне держать краски в доме. Говорила, мол, когда мое барахло везде валяется, это ее нервирует, но ее вообще все на свете нервировало, что меня касалось. Свои художественные припасы я держала у тети Мари в металлическом ведре. Я надела свой бежевый фартук с пятнами засохшей краски, потом заколола челку невидимками, чтобы не мешала.

Солнце теперь освещало другую сторону улицы, и в комнате стало сумрачно. Я дернула за проржавевший шнурок медного торшера, потом постелила себе под ноги старую простыню, чтобы не испортить пол. Мольбертом мне служили несколько деревяшек, которые нашла и сколотила тетя Мари. Краски стоили дорого, так что у меня было всего три основные – желтая, синяя и красная, но я научилась их смешивать так, чтобы получить почти любой нужный мне цвет.

Глядя на чистый холст и пытаясь решить, с чего начать, я чувствовала, как у меня расслабляются плечи. Так было всегда – рисовать для меня значило дышать свободно. Когда я брала в руки кисточку, все мои проблемы волшебным образом исчезали. Рисовать я начала примерно два года назад, после того как наставница из программы «Взлет» свозила нас в Филадельфийский колледж искусств на урок масляной живописи. Урок вела Луиза Клемент, молодая студентка-художница. Я никогда до тех пор не встречала негритянскую художницу, и меня привлекло то, как светится ее лицо, когда она говорит о своей работе. Когда Луиза принялась объяснять про теорию цвета и техники работы кистью, у большинства моих одноклассников взгляд остекленел от скуки, но я слушала очень внимательно. Через три часа занятия я нарисовала свою первую картину – пастельное изображение гибких ветвей дерева, которые тянутся к свету луны. Луиза так долго смотрела на мою картину, что меня прошиб пот – я решила, что, наверное, что‐то сделала не так.

Потом она коснулась моего плеча и сказала:

– Искусство – это друг, к которому ты всегда сможешь вернуться. Оно всегда будет рядом, всегда подтвердит тебе, что ты действительно жива. Продолжай.

Когда мы стали собираться уходить, Луиза подарила мне холщовую сумку, в которой лежало несколько тюбиков краски, четыре кисти и три небольших холста.

Как правило, мой подход к живописи состоял в том, чтобы позволить кисти выплеснуть наружу то, что таилось в моем сердце, так что я опустила плоскую кисть в черную краску и провела ею по белому листу, создавая в небе комок тьмы. Скоро меня увлек размашистый серый простор, потом сверху добавились брызги синего – я полностью погрузилась в то, что называла Рубиновым миром. Там я полностью контролировала все происходящее.

Дайна Уошингтон пела «Я хочу, чтобы меня любили», и тут резкий стук в дверь привел меня в чувство.

– Кто там? – хрипло поинтересовалась я.

– Миз Мари, это Шимми.

Я вытерла руки о фартук и открыла дверь. За ней в свете флуоресцентных ламп в коридоре я увидела бледного парнишку с курчавыми темными волосами. Наши глаза встретились, и мне вдруг стало душно и жарко.

– Вы кто? – Он густо покраснел и не отрывал от меня своих изумрудно-зеленых глаз на две секунды дольше, чем того требовала вежливость.

– Руби. Мари моя тетя.

– А я Шимми Шапиро.

Я отошла в сторону, чтобы дать ему войти.

Пахло от него кедром и немножко картошкой – наверное, он ел ее на обед. Я почувствовала себя в испачканном фартуке настоящей неряхой и пожалела, что не оставила челку, чтоб прикрыть широкий лоб.

Он посмотрел на мой холст и краски, потом перевел взгляд на кухню.

– Вот эта раковина?

Я кивнула, он закатал рукава до локтей и поддернул повыше штанины комбинезона. Поставив на стол сумку с инструментами, он сел на пол, отодвинул самодельную шторку, прикрывавшую трубы, и достал из-за нее ведро. Я почувствовала запах отбеливателя и увидела бутылку с уксусом и небольшую фляжку, в которой наверняка был кукурузный ликер.

– Дайте мне тот фонарик, пожалуйста, – окликнул меня Шимми, не вынимая голову из-под раковины.

Я заметила фонарь, свисавший с его сумки, и отстегнула его. Когда Шимми взял фонарь, наши пальцы соприкоснулись.

– Вы художница?

Я нервно хихикнула.

– Да нет, вовсе нет.

Он еще повозился под раковиной, потом вылез и сел.

– Починили?

– Нет, у меня нет нужных инструментов. – Он снял перчатки и вытер пот со лба. – Можно мне воды?

Какую бы чашку я ни брала, все они были либо выцветшие, либо со щербинками, а я не хотела позориться перед этим белым парнем. Я выбрала свою жестяную кружку со вмятиной возле ручки.

Он прислонился к раковине и неспешно принялся пить, разглядывая мою доморощенную студию в углу.

– А по-моему, художница. Что вы рисуете?

Я опустила взгляд на собственные босые ноги. На большом пальце розовый лак облупился, и я прикрыла его другой ногой.

– Да ничего особенного, просто время убиваю.

– Можно посмотреть?

Обычно я не показывала свои картины никому, кроме тети Мари, но что‐то было такое в том, как Шимми спросил, – какая‐то теплота, которая прогнала часть горечи от всего ужасного, что сегодня со мной случилось. Я смущенно повернула мольберт в его сторону. Он подошел поближе, потом подпер рукой подбородок и принялся изучать картину, будто в музее.

– Красиво, но мрачно. Что вас так опечалило? – Шимми уставился на меня своими глубокими зелеными глазами. Вид у него был задумчивый, и его явно интересовал мой ответ.

– Кто сказал, что меня что‐то опечалило?

– Контраст цветов вот тут и тут.

– Вы что, художественный критик? – Я развернула мольберт прочь от него.

– Нет, но я занимался немного в художественном музее. И я знаю, что мне ваша картина нравится.

Я не привыкла к комплиментам. Он с таким вниманием отнесся к моей работе, а я отвернула от него мольберт, как‐то глупо вышло. Я опустила руки и позволила Шимми смотреть на картину. Он снова ее оглядел.

Посередине листа была расположена большая голова с огромными налитыми кровью глазами. Волосы ей я нарисовала преувеличенно буйные и такие пышные, что они заслоняли и накрывали тенью солнце. Внизу, в правом углу, рос дуб с дуплом в центре. Из дупла выглядывала маленькая синяя птичка, которая искала свет. Шимми подошел поближе и провел по птичке пальцами. Через несколько секунд он произнес:

– Прекрасно.

Вдруг остро ощутив свою уязвимость, я обхватила себя руками.

– Птица передает все чувства.

На всем листе одна только эта птичка была яркой и полноцветной.

– Спасибо, – пробормотала я наконец и только после этого поняла, что затаила дыхание.

– Можно? – Он потянулся к моей кисти.

Я кивнула. Он окунул кисть в желтый на палитре и нанес мазок на волосы большой головы. Получился идеальный контраст с синим цветом птицы.

– Если не нравится, можете закрасить черным.

– Нет, хорошо получилось. – Сердце у меня колотилось так, будто я только что взбежала по лестнице, прыгая через ступеньку. Шимми стоял совсем рядом, мы почти касались друг друга. Он так уставился на мою картину, что мне казалось, будто он заглядывает мне в душу.

Он допил воду и поставил кружку в раковину. Потом, повернувшись к двери, сказал:

– Мне пора. Скажите своей тете, что мама кого‐нибудь пришлет. Увидимся, Руби.

– Когда? – Вопрос вырвался у меня раньше, чем я успела притормозить. Очень хотелось поймать вылетевшее слово и проглотить его. У меня не было никакой причины еще хоть раз встретиться с этим белым парнем. Пусть даже ему понравилась моя картина.

– Я работаю в кондитерской Гринуолда, – сказал он с мальчишеской улыбкой. – Приходи завтра выпить содовой.

– Посмотрим.

В коридоре Шимми помедлил.

– Если придешь, угощение с меня.

– Я в состоянии сама за себя заплатить.

– Да, конечно, я не имел в виду…

– Спасибо, что посмотрел раковину, – поспешно сказала я, закрывая дверь.

Дайна Уошингтон замолкла, и я сменила пластинку на Билли Холидей. Когда я подошла к раковине, зазвучала песня «Любимый». В раковине не было ничего, кроме кружки Шимми. Я взяла ее и машинально прижала край к нижней губе.

Глава 4

Черная Мекка

Элинор

Элинор провела по губам коралловой помадой, потом прыснула на запястья и шею туалетной водой с ароматом сирени. Волосы она сверху уложила двумя валиками, а сзади оставила падать на спину локонами. Отойдя на несколько шагов от зеркала в спальне, Элинор едва поверила, что это действительно она. Платье, которое выбрала для нее Надин, облегало фигуру, словно вторая кожа. Глубокий вырез подчеркивал изящные плечи, а розовая атласная ткань заставляла ее лицо светиться. Элинор с изумлением уставилась на свое отражение – она давно не чувствовала себя такой красивой.

– Ну что я тебе говорила, Огайо? Ведь правда у тебя уже поднимается настроение? – Надин подошла застегнуть крошечную застежку на шее Элинор.

– Поехали, пока я не передумала, – усмехнулась Элинор, оглядев комнату. – Почему ты вечно такой бардак устраиваешь, подруга? Ты же знаешь, что беспорядок действует мне на нервы.

Надин успела перебрать несколько платьев, несколько пар колготок, туфель, перчаток, и все они валялись у нее на кровати, некоторые даже на полу.

– Просто мне сложно выбирать. – Надин взяла сумочку.

– Лучше я останусь и приберусь. Твой беспорядок – идеальный повод никуда не ходить.

– Нет, пожалуйста, не дай пропасть моим трудам. – Надин уперлась пальцем в спину Элинор и шутливо вытолкнула ее за дверь.

В коридоре толпились студентки, пахло фруктовыми духами, пудрой и помадой для волос. Некоторые девушки, накрасив губы красной помадой, в лучших пальто и шелковых чулках шли по коридору к выходу и пританцовывали на ходу. Некоторые сидели в гостиной у огня, дожидаясь своих молодых людей. А некоторые попросту устроились у себя в комнате с книжкой, притащенными из кафетерия вкусностями и негромко игравшим радио. Если бы не Надин, которая вечно старалась ее расшевелить, Элинор была бы среди этих последних.

Когда подруги расписывались у передней стойки, заведующая общежитием, толстая женщина с проседью в волосах, сдвинула очки и процедила:

– Не забывайте всегда вести себя как леди. Где угодно можно встретить будущего мужа, и мне бы не хотелось, чтобы вы испортили себе репутацию дурным поведением.

– Да, мэм, – хором ответили они, вписывая свои имена в журнал вечерних выходов.

В «Студентикете», кодексе правил для студентов Говарда, все было четко прописано: пропуска на выход с территории университета выдавались только дважды в месяц, и письменный запрос на них нужно было подавать как минимум за неделю. Когда Элинор спросила у Надин, как это она так быстро достала ей пропуск, подруга ответила с лукавой усмешкой:

– Если я тебе расскажу, потом придется тебя убить.

До границы университетской территории девушки дошли держась за руки. Надин настояла на том, чтобы заплатить за такси, – сказала, что родители рассердятся, если она поздно вечером будет ездить на автобусе. Потрескавшаяся кожа на сиденье такси пахла кокосом. Когда водитель свернул на Ю-стрит, Элинор принялась разглядывать в окно нарядных людей в шляпах и пальто, которые прогуливались по ярко освещенной улице. Они проехали казино Мюррея, «Форд», кинотеатр Дабни и наконец остановились перед клубом «Бали» на 14‐й улице.

– Приятного вечера, леди. – Водитель вышел и открыл перед ними дверь машины.

Увидев, как вспыхивает красно-желтая вывеска над клубом, и услышав доносящуюся изнутри песню «Караван» Дюка Эллингтона, Элинор внезапно ощутила прилив волнения. Она редко выбиралась за пределы университета.

По узкой лестнице Элинор спустилась вслед за Надин в танцевальный зал, тускло освещенный настенными светильниками в готическом духе. Вокруг танцплощадки выстроились буквой «П» квадратные столы. Оркестр играл «Это ничего не значит», и танцующие пары в такт покачивали бедрами, щелкали пальцами и притопывали. То там, то сям группками стояли девушки, держась вместе для безопасности и стреляя глазами, надеясь, что какой‐нибудь парень пригласит их потанцевать.

Почти все места были заняты, но Надин заметила бывшего одноклассника за столиком ближе к центру.

– Вперед! – сказала она, улыбнувшись Элинор, и прошествовала через зал. – Как дела-а-а, Кларенс? – Надин положила длинные пальцы себе на бедра и наклонилась, демонстрируя декольте.

– Надин Шеррвуд, – произнес этот мощный парень, запнувшись. Он смотрел на Надин так, будто она была ниспослана ему Богом.

– Что, так и будешь на меня пялиться или предложишь нам сесть? – мурлыкнула она.

– П-прости. Пожалуйста. – Он вскочил и предложил им обеим усесться. Элинор втиснулась рядом с Надин, которая представила их друг другу.

– К-как у тебя дела?

– Отлично. – Надин наклонилась, позволяя Кларенсу зажечь ей сигарету. Они продолжили беседовать, а Элинор принялась обмахиваться.

– Что‐то жарко тут, – сказала она в никуда. У нее вдруг пересохло в горле, и трудно было пошевелиться, не врезавшись при этом в друга Кларенса, у которого пахло изо рта гнилым сыром. Он почти ничего не говорил, но не сводил глаз с ее губ. Все‐таки это неудачная затея, решила Элинор. Надо было поступить, как она хотела, и остаться дома. Элинор оглядела зал в поисках официантки, и тут‐то она его и увидела.

Мистер Спина из библиотеки. Уильям. Он повернулся к Элинор прежде, чем она успела отвести взгляд, улыбнулся, и она помахала ему рукой в ответ. Он тоже помахал и шагнул в толпу. Элинор опустила голову, надеясь, что он не к их столику идет, но в то же время только этого и желая. Она попыталась переключиться на разговор Надин и Кларенса и заняла руки тем, что открывала и закрывала застежку на портсигаре Надин.

– Что, созрела наконец закурить? – поддразнила ее Надин, а заика Кларенс воспринял это как знак пододвинуться поближе, отпугивая круживших вокруг парней.

На Элинор упала чья‐то тень, и она залилась краской.

– Элинор?

Он сменил свитер на твидовый пиджак и рубашку с остроугольным воротничком. Синий цвет ему очень шел.

Элинор запрокинула голову и улыбнулась.

– Уильям, верно?

– Надо же, второй раз за день сталкиваемся.

– Да, удивительно.

Тромбонист издал долгий, постепенно затухающий звук, а солист пропел последние высокие ноты песни.

– Потанцуем? – Он подал ей руку.

Элинор покраснела и протянула ему руку, чувствуя, что у нее дрожат пальцы.

– С удовольствием.

Пока она выбиралась со своего места, Надин в приливе энтузиазма ущипнула ее под столом за бедро. Уильям не отпустил ее, даже когда она встала, и Элинор пошла через толпу, держась за его теплую руку. Пальцы у него были гладкие, будто ему в жизни не приходилось заниматься тяжелой работой, а не жесткие и грубые, как у ее отца – да и как у большинства парней, которых Элинор знала на родине. Квартет играл громко, и Элинор радовалась, что музыка заглушает стук ее сердца.

Как только она шагнула на паркет танцпола, ансамбль замедлил темп музыки. Пары прильнули друг к другу. Уильям шагнул ближе и обнял ее за талию так, будто сто раз уже это делал. Пахло от него чудесно – древесной корой, а может, бергамотом. Что бы это ни было, запах был очень мужской.

– Не ожидал тебя здесь сегодня встретить. Раньше я тебя только в библиотеке видел, – низким голосом сказал Уильям ей на ухо.

Элинор сглотнула. Он что, и раньше обращал на нее внимание?

– Меня соседка по общежитию притащила.

– А ты, конечно, лучше бы сидела дома и занималась.

– Откуда ты знаешь?

– Ты в библиотеке работаешь.

– И что это должно означать?

– Наверняка ты больше времени проводишь с книгами, чем с людьми, – поддразнил он ее, демонстрируя в улыбке идеально ровные зубы.

– Иногда с ними приятнее.

– Ну что ж, мисс Элинор, я рад, что сегодня вы здесь. Всем нужна передышка. – Он крутанул ее, потом запрокинул. – Это полезно для души.

– Откуда такая мудрость? – Она подняла голову, чтобы ее глаза блестели на свету.

– Из жизненного опыта.

Они танцевали легко и непринужденно, кружась и подпрыгивая, три песни подряд так, будто звучала одна песня. К тому моменту, когда ансамбль сделал перерыв, лоб у Элинор вспотел, да и локоны наверняка обвисли. Они поаплодировали музыкантам, и тут раздались громкие голоса, которые заставили всех обернуться ко входу.

– Что-что? Кто-кто? Что-что? Кто-кто?

Через толпу маршировала шеренга девушек в сиреневых платьях-рубашках с серебряными поясами. Люди расступались перед ними, и наконец они выбрались на танцпол, синхронно двигая руками и ногами. Барабанщик уже собирался уходить со сцены, но все‐таки немного постучал для них. Девушки хлопали в такт, а потом хором выкрикнули:

– Альфа Бета Хи, вот кто!

Под всеобщие аплодисменты девушки из АБХ победно вскинули руки. Некоторые из них стали рассылать воздушные поцелуи, потом покинули строй, чтобы поздороваться с друзьями и поклонниками, которые собрались в зале. Элинор заскрежетала зубами. Танцуя с Уильямом, она сумела забыть отказ от АБХ, а теперь все это к ней вернулось.

Уильям тронул ее за локоть.

– Принести тебе что‐нибудь выпить?

Пока Уильям заказывал напитки, Элинор покосилась на строй кандидаток в АБХ, одетых в белое, а не в традиционный сиреневый, с серебряными лентами в волосах. Они стояли возле стены, сложив перед собой руки и с каменными лицами ожидая инструкций. Кандидаток в строю должно быть видно, но не слышно, пока они доказывают свою верность Альфа Бета Хи. Серебряные пояса и право одеваться в сиреневое они заработают только через шесть недель, после испытаний. Эх, а ведь Элинор могла бы оказаться среди них! Оглядывая кандидаток, она невольно им завидовала. Но Надин была права – все эти девушки были сплошь светлокожие.

Уильям принес для Элинор коктейль «Оранж краш».

– Твое здоровье! – Он приподнял свой бокал с пивом. Элинор сделала глоток; она только рада была отвлечься на Уильяма.

Возникший было контакт между ними вдруг нарушил пронзительный голос, громко звавший Уильяма по имени.

Они оба обернулись и увидели, что к ним плывет Грета Хепберн, президент АБХ и королева двух последних университетских балов. Она чмокнула Уильяма в щеку, чуть не упав ему в объятия.

Уильяма это явно удивило.

– Привет, Грета, давно не виделись, – сказал он и сделал шаг назад, высвобождаясь из ее рук.

Грета перекинула мягкие волнистые волосы через плечо и повернулась к Элинор:

– Я так понимаю, ты получила письмо? – Похоже, она попыталась продемонстрировать сочувствие, но до ее светло-карих глаз оно не добралось.

Элинор кивнула, отчаянно мечтая, чтобы Грета при Уильяме помолчала.

– Удачи в следующем году. Не сдавайся! – проворковала она, потом развернулась к Уильяму: – Так пить хочется. Будь лапочкой, принеси мне пунша.

– Хорошо, – ответил Уильям. – Элинор, еще что‐нибудь будешь?

– Нет, спасибо.

Уильям ушел, а Грета пододвинулась так близко, что Элинор чувствовала запах ее дорогих духов.

– Откуда ты знаешь Уильяма?

– Мы только что познакомились.

– А мы с ним знакомы миллион лет. В детстве нас практически вместе купали, – со смехом сказала Грета. – Наши семьи очень близки.

Элинор не знала, что сказать, так что кивнула и продолжила пить свой коктейль. Уильям уже шел обратно к ним и улыбался. На кого он так тепло смотрел, на нее или на Грету? Они стояли так близко друг к другу, что поди пойми, но, наверное, на Грету. Элинор не могла не признать, что посмотреть там было на что. Все в университете так считали. У Греты всегда была безупречная прическа, по ней видно было, как она богата, одевалась она всегда модно и броско, а держалась как настоящая королева Говарда. Кожа у Греты была такая светлая, что ее негритянское происхождение выдавала только учеба в негритянском университете.

– Вот, держи. – Уильям протянул Грете бокал, она потянулась за ним, двинула локтем назад, задела бокал Элинор, и яркий «Оранж краш» вылился прямо на одолженное у Надин платье.

– Ой, прости! – воскликнула Грета, но даже не попыталась ей помочь. Уильям шагнул к Элинор и протянул ей свой вышитый платок.

– Как ты?

– Нормально.

Просто унижена, а так все нормально, подумала Элинор. Ансамбль снова заиграл.

– Уильям, давай потанцуем! – Грета схватила его за руку. Уильям посмотрел на Элинор.

– Я схожу в женскую комнату приведу себя в порядок, а вы развлекайтесь, – сказала она и ушла прежде, чем они успели ей что‐то ответить.

Посмотрев на себя в высокое зеркало, Элинор увидела, что намок весь перед платья Надин. Придется оплатить химчистку. Грета не просто так въехала локтем в ее бокал, а специально. Неужели мало было не принять ее в АБХ?

Элинор попыталась замыть горловину влажным бумажным полотенцем – хорошо еще, она не чай и не кока-колу пролила. Но вечер испорчен – лучше всего вернуться в общежитие. Если уехать прямо сейчас, она успеет еще прочитать несколько глав по философии.

По пути к выходу Элинор оглянулась на танцплощадку, на то, как Грета покачивалась, обняв Уильяма за шею. Красивая пара, как на фото из журнала.

В детстве нас практически вместе купали.

Ну и хорошо. Уильяма Прайда, будущего врача, никак не могла интересовать девушка вроде Элинор. Пока они танцевали, он, можно сказать, прямо заявил ей, что она скучный книжный червь. Элинор порадовалась, что ее не слишком увлекла легкость, с которой Уильям обнял ее за талию, и его добрый голос. Уильям проявил вежливость, подойдя к ней, но это ничего не значило.

Она последний раз оглянулась на танцпол. На одном его конце отплясывала Надин, а на другом Грета наклонилась к Уильяму и сказала что‐то, что заставило его усмехнуться. Элинор направилась к двери. Только оказавшись на улице и ощутив прикосновение прохладного ночного воздуха, она поняла, что так и держит в руке платок Уильяма.

Глава 5

Гадкое поведение

Руби

Квартиру заливало солнце и мешало мне спать. Я перекатилась на вытертом раскладном диванчике и увидела, что тетя Мари сидит за столом и прижимает к лицу замороженный кусок мяса.

– Что случилось? – Я приподнялась, и с меня сползло шерстяное одеяло.

– Перед закрытием пришлось врезать одному придурку, который набрался и начал нести чепуху.

– С тобой все в порядке?

– Выглядит хуже, чем есть на самом деле. Просто сама на себя злюсь, что не увернулась. – Тетя поморщилась. – Не знаю, кто его впустил, но ясно было, что это плохо кончится, уже по тому, как он всю программу сидел и кривил рожу. Менеджеру надо бы лучше фильтровать гостей. «У Кики» – это наш безопасный угол.

«Наш» – это она не столько про негров говорила, сколько про таких людей, как она. Которые одевались как хотели и целовали кого хотели. Тетя отняла от лица мясо, и я увидела черные и синие разводы вокруг ее левого глаза.

– Чем‐нибудь помочь?

– Сбегай на Тридцать первую улицу и купи кое-что.

Я опустила босые ноги на холодный деревянный пол, и меня сразу пробрала дрожь. Печка погасла, но запах углей еще чувствовался. Я чихнула от холода, потом еще и еще, пока глаза у меня не заслезились.

– Прими-ка ложечку рыбьего жира, он в том шкафчике над раковиной, – скомандовала тетя Мари.

– Да со мной все в порядке, – ответила я, стараясь отвертеться от необходимости пить гадкую жидкость с рыбным запахом. Из-за нее у меня изо рта пахло и живот болел.

– Милая, я тебя не спрашиваю. Ты у меня болеть не будешь, не под моим присмотром.

Я в своей жизни достаточно часто гостила у тети Мари, чтобы знать, что спорить с ней бесполезно, поэтому взяла бутылку и ложку и проглотила дозу гадкого рыбьего жира. В животе у меня забурлило, а вкус остался на языке даже после нескольких глотков воды.

– Молодец. – Тетя Мари снова приложила отбивную к глазу. – Оденься как следует.

Я кивнула и постаралась сдержать очередной чих – вдруг она заставит меня еще что‐нибудь принять. Копаясь в бумажных пакетах, где лежали мои вещи, я будто слышала эхом из каждого пакета слова Инес – «из молодых да ранних». Она и правда упаковала все до единой мои вещи.

Семь лет. Вот сколько времени Инес продержалась как моя мать. С рождения и до третьего класса она была для меня просто дочь Нини. Красивая дама, от которой пахло жимолостью; она носила босоножки на каблуке и приходила по выходным пить пиво с кузиной Пышкой. А потом глаукома Нини стала хуже, она упала и повредила бедро. Через два дня ее официально признали слепой.

Через неделю после диагноза я почувствовала – что‐то не так, уж слишком у Нини дрожала нижняя губа, когда она прижимала меня к груди.

– Если б я могла тебя оставить, милая, я бы оставила. Но Нини совсем состарилась, а Инес единственная мать, которая у тебя есть. Будь с ней терпелива.

Вот так я и выяснила, что эта Инес моя настоящая мать и что мне надо переехать в ее квартиру в нескольких кварталах от Нини, где она жила со своим тогдашним дружком.

Но Инес явно меня никогда не хотела. Я сильно скучала по Нини и нашей с ней привычной жизни. А Инес бесило все, что я делала на новом месте. Если я выливала на блинчики слишком много сиропа, получала пощечину. Если задавала вопрос в присутствии ее мужчины, она на меня набрасывалась. И боже упаси, если кто‐то из ее ухажеров отвлечется от нее и заинтересуется мной, – тогда меня ждала встреча с толстым кожаным ремнем, который висел у нее на двери спальни изнутри. Большая часть ее приступов бешенства завершалась тем, что она отвозила меня к тете Мари, пока не «придет в себя».

Но Инес еще никогда не выселяла меня со всеми вещами. До этой истории с Липом – ни разу. Меня вывернуло от отвратительного вкуса рыбьего жира так, что горло заболело.

– В горшке кукурузная каша на завтрак. – Голос тети Мари привел меня в чувство.

Я кивнула. Черные брюки гладить не требовалось, так что я надела их, клетчатую блузку, свободный кардиган и туфли без каблука. Когда я только переехала к Инес, она принялась шутить, что лоб у меня большой, как сковородка, и на нем можно яичницу пожарить. Она не уставала над этим смеяться, и с тех пор я не выходила из дому без челки до самых бровей. Челку я разглаживала так, чтобы она лежала прямо на лбу, а остальные волосы убирала в пучок.

К тому времени, как я собралась идти, переодевшаяся в цветастый халат тетя Мари стояла в коридоре у зеркала и наносила на синяк зубную пасту.

– В гастрономе Сандлера не иди к злобной продавщице с родинкой. Она любит нашим давать жесткие куски мяса. Иди к продавщице в светлом парике; даже если у нее клиент, подожди.

Тетя Мари протянула мне вязаную авоську, список покупок и три доллара, завернутые в платочек. Деньги она заставила меня приколоть изнутри к блузке, возле сердца – там вор до них доберется, только если повалит меня и будет удерживать.

– Считай там мои денежки, ладно?

Я отперла все три замка на ее передней двери. Был октябрь, но погода стояла приятная, и я удивилась, что на улице теплее, чем дома у тети. По ту сторону улицы была заправочная станция, и когда я проходила мимо нее, бородатый мужчина высунулся из окна своей машины и уставился на меня.

– Детка, ты слишком шикарная, чтобы гулять в одиночку. Давай я тебя подвезу. – Он мне в отцы годился, а во рту у него была такая же золотая коронка, как у Липа.

Я перешла на другую сторону, напряглась, услышав, как он что‐то кричит мне вслед, и повернулась проверить, не идет ли он за мной. Убедившись, что не идет, я прошла два квартала до 31‐й улицы – там по обеим сторонам на четыре квартала выстроились еврейские магазины и компании. Здесь можно было купить все что угодно – от свежего хлеба до овощей и фруктов, сладкого и ювелирных украшений. По субботам вся улица закрывалась. Местные жители в основном делали покупки в воскресенье, до или после церкви. Тетя Мари церковью не интересовалась, да и Инес тоже не особенно. Мы туда ходили, только когда кто‐то умирал или женился.

Я шла вдоль улицы из магазина в магазин, покупая все по списку, и у меня даже осталось в конце концов пять центов. Выйдя на 31‐ю улицу, я все время косилась на кондитерскую Гринуолда и размышляла, не стоит ли зайти. Кондитерская находилась посреди квартала, по сторонам двери стояли красно-белые столбики, похожие на карамельные трости. Внутри я никогда не была. Насчет некоторых белых магазинов на Тридцать первой у меня всегда было ощущение, что туда лучше не соваться, – кондитерская относилась к их числу. До того, как Нини ослепла, она сама делала нам мороженое, или мы покупали три конфетки за пенни в магазинчике на углу.

Когда я вошла, звякнул колокольчик. Вздрогнув от неожиданности, я почувствовала себя очень глупо – пожалела, что пришла, – и повернулась, намереваясь уйти, но тут услышала свое имя и замерла, словно приросла к полу с шахматным черно-белым узором.

– Руби?

Ну да, звал меня Шимми. Он стоял за ламинированным прилавком в полосатом, как карамель, фартуке и бумажной шляпе и махал мне, чтоб я подошла.

– Ты пришла, – сказал он срывающимся голосом.

– Тетя Мари послала меня за покупками. – Я подняла авоську как бы в доказательство своих слов, потом огляделась.

Внутри магазин выглядел меньше, чем казалось с улицы, и пахло тут тортами. Вдоль стены тянулись аккуратные полки, уставленные стеклянными банками с тянучками в обертке, желейными конфетами, жевательной резинкой, лакричными палочками, леденцами, солодовыми шариками в шоколаде, сливочной помадкой, разноцветным зефиром, арахисовым маслом, ирисками, карамелью и шоколадом. Я будто оказалась в сладком сне – мне хотелось потрогать и попробовать абсолютно все.

Шимми взял белое полотенце и протер прилавок, который и без того сиял.

– Что будешь?

Я указала на развесное мороженое в прозрачной витрине.

– Какие у вас вкусы? – Глупый вопрос, на каждом контейнере была четкая этикетка.

– С шоколадом, с орехом пекан, с ванилью, с вишней и ванилью и с земляникой. Я больше всего люблю вишню с ванилью.

Я кивнула на вишню с ванилью, и он вонзил металлическую ложку в сливочное лакомство.

– Я только один шарик беру! – попыталась я остановить его жестом, но Шимми не обратил внимания и добавил мне второй шарик.

В магазине мы были одни. У прилавка стояли три высоких серебристых табурета, но я к ним не пошла. У окна я увидела музыкальный автомат с блестящей металлической отделкой, пластиковыми трубами и яркими лампочками. За всю свою жизнь я очень редко общалась с белыми, особенно с белыми ровесниками. Были две сестры, с которыми я играла по субботам, пока Инес убирала у них в доме, но это и все. Тетя Мари страшно разозлится, если узнает, как глупо я себя веду. Я уже думала, что надо взять мороженое навынос, но тут Шимми прервал мои мысли.

– Ну как? – нетерпеливо поинтересовался он.

Я поднесла ложку к губам и дала мороженому растаять у меня на языке.

– Вкусно.

– Просто вкусно? – Он полез в витрину и положил мороженого и себе.

– А платить тебе за это нужно?

– Нет, это один из плюсов работы в этом магазине. – Он зачерпнул ложкой мороженое и поднес к губам. Часть осталась у него на верхней губе.

– Тебе салфетка нужна, – сказала я.

Он ухмыльнулся.

– Можешь сесть.

– Мне и так хорошо.

– Руби, расслабься, это практически мой собственный магазин. – Он махнул рукой на табурет.

– Ты уверен? – Я осмотрелась; мне очень непривычно было в местах, принадлежащих белым.

– Мистер Гринуолд хороший человек.

Я поколебалась, но все же залезла на табурет. Шимми наклонился ко мне через прилавок, и мы соприкоснулись серебристыми креманками.

– Твое здоровье! – сказал он, отправляя себе в рот большой кусок мороженого, так что на верхней губе осталось что‐то вроде усов.

Колокольчик на двери снова звякнул, и в магазин вошла бледная дама в красной фетровой шляпе. Ее темные глаза натолкнулись на меня, и она вздернула тонкий нос, будто учуяла внезапно скисшее молоко.

Шимми выпрямился.

– Добрый день, миссис Леви, чего изволите?

Они долго молчали; я не знала, уйти мне или достаточно просто встать, так что уставилась в креманку с мороженым. Мне так не хотелось привлекать к себе внимания, что я даже ложку в руку не брала.

– Полдюжины шоколадных черепах и горсть лакричных палочек, – сказала она, медленно и тщательно выговаривая слова.

– Сию секунду. – Он пошел набирать заказанное.

– Как поживает твоя мама, Шимми? – Я чувствовала гневные взгляды, которые эта женщина на меня бросает, и вся взмокла.

– Хорошо. – Шимми завернул ее шоколадки в вощеную бумагу, потом сверху в белую и заклеил сверток красной этикеткой кондитерской.

Держа покупки под мышкой, женщина прошла мимо меня, остановилась у двери и неприкрыто уставилась на мою пышную грудь. Я втянула шею и опять уткнулась в свою креманку.

– Не води дружбу с кем попало, Шимми. Подобные особы опасны для хороших еврейских мальчиков вроде тебя. – Женщина фыркнула и громко хлопнула дверью.

Шимми убрал деньги в кассу.

– Извини, – произнес он, но я уже слезла с табурета. От отвращения, которое излучала эта женщина, у меня пропал аппетит. Да и что вообще я тут делаю? Ну, кроме как строю из себя дуру? Я отодвинула недоеденное мороженое.

– Не уходи! – Шимми схватил меня за локоть. Руки у него были теплые и влажные.

– Это не мой мир. – Я высвободилась.

– Слушай, миссис Леви просто злится, потому что муж изменяет ей с продавщицей из гастронома.

Я остановилась.

– Я как раз туда ходила сегодня. С которой?

– С Альмой, с той, у которой родинка на подбородке.

– У нее всегда такой злой вид, я никогда к ней не подхожу.

– Это потому, что она хочет, чтобы он развелся, а он отказывается: у них с женой два сына.

– Ужас.

– Все соседи знают, и ее старший сын начал хулиганить в школе.

Я замялась, чувствуя некоторую жалость к грубой посетительнице.

– Ну же, давай я тебе что‐нибудь включу на музыкальном автомате. В воскресенье народу мало, и если ты меня бросишь, придется мне в одиночку съесть целый контейнер мороженого, – сказал Шимми, умоляюще глядя на меня зелеными глазами. Никогда еще я не видела таких ясных глаз, настолько светящихся надеждой.

Я вздохнула и подчеркнуто медленно села обратно. Он поаплодировал, потом пошел к музыкальному автомату.

– Ты тут каждый день работаешь?

– Только по воскресеньям, средам и четвергам после школы.

– Здорово, наверное, есть бесплатно столько сладкого, сколько хочешь.

– Да, это плюс. Но надо следить, чтобы все эти сласти не испортили мне фигуру. – Он поднял руку и напряг мышцу. Шимми был тощий и жилистый, сласти ему явно не вредили, а от вида его старательно напряженных мускулов я начала хихикать.

– Что, не согласна? – Он поднял другую руку и сделал то же движение. Я захихикала громче. – Что мне поставить, чтобы ты продолжила улыбаться?

Я покраснела.

– А Нэт Кинг Коул есть?

Он бросил в щель монетку, нажал кнопку, и заиграла мелодия «Упал цветок».

– Это одна из моих любимых. Как ты узнал?

– Угадал, – ухмыльнулся он.

От знакомой музыки я расслабилась, и мы доели мороженое. Мы болтали обо всем на свете – о словах любимых песен, о том, что больше всего ненавидим в школе, потом сосредоточились на еженедельных радиопередачах. И Шимми, и я считали, что «Шоу Фреда Аллена» лучше всего. Он начал передразнивать персонажей и рассказывать мне анекдот за анекдотом, а я смеялась от души. Посетителей в магазине было мало. Пришел мужчина с пятью маленькими детьми, но он так старался порадовать каждого из них любимым угощением, что на меня особо внимания не обратил. Время летело незаметно; Шимми прокрутил на музыкальном автомате все знакомые мне песни, потом поставил несколько своих любимых. Когда я сказала, что мне пора, он попросил меня посидеть еще немножко.

Тетя Мари наверняка уже меня заждалась, но я сказала ему, что еще одну песню можно.

– Это будет твой финал.

– Лучшее я приберег напоследок. – Он нажал на кнопку музыкального автомата, и зазвучал «Рок-н-ролл» Уайлд Билла Мура.

Я узнала песню только потому, что в прошлые выходные Пышка принесла пластинку и крутила ее без остановки, пытаясь научить меня танцевать джиттербаг. Я принялась пощелкивать пальцами в такт песне и пританцовывать, не слезая с табурета.

– Ты откуда знаешь эту песню? – спросила я. Уж слишком много в ней было негритянского духа, соула. – Пытаешься произвести на меня впечатление?

– А получается? – Он наклонил голову.

– Немножко. – Я стала двигать плечами, мурлыча слова песни.

Забирай мои деньги, забирай меня всю,

Но оставь мне рок-н-ролл.

Шимми наклонился вперед, постукивая длинными пальцами по прилавку. Он был так близко, что мы соприкоснулись локтями, и от его запаха у меня кружилась голова.

– Что‐то в звуке рожка и мощном фоновом ритме приводит меня в полный восторг. – Он повернулся ко мне. Под нижней губой у него было пятно мороженого.

– Согласна. – Я машинально облизнула кончик пальца и вытерла это пятно. Мы уставились друг на друга.

Тут дверь магазина открылась и вошел седеющий пузатый мужчина в такой же бумажной шляпе, как у Шимми.

– Я тебе что говорил насчет этих непристойных пластинок в магазине? – возмущенно воскликнул он, а потом увидел меня, и глаза у него потемнели, как грозовое небо. – Сидеть не разрешается! – взревел он.

Я вскочила так быстро, что чуть не грохнулась.

– Мистер Гринуолд… – пробормотал Шимми, попятившись.

– Шимми, нужно же соображать, что к чему.

Мистер Гринуолд был высокий и мощный, как медведь. Он навис надо мной, сжав зубы. Но не успел он сказать хоть слово, как я метнулась мимо него и вылетела из магазина. Я знала, на что такие мужчины способны. Я читала газету и смотрела новости. Но, пробежав полквартала, я поняла, что забыла сумку с покупками. Если я приду домой без продуктов, мне влетит. Придется вернуться, ничего не поделаешь.

Мне аж жарко стало от нервов, и у двери в магазин я остановилась. Пока я собиралась с духом, чтобы зайти, до меня донесся крик мистера Гринуолда:

– Можешь их быстро обслуживать, но нечего им тут болтаться, и уж точно не у прилавка сидеть. Ты это знаешь, мальчик. Мой старик, небось, сейчас в могиле вертится. – Он цокнул языком. – Мне уже несколько человек пожаловались.

– Она… она мой друг, – проговорил Шимми, запинаясь.

– Ты не можешь с такими дружить. Я думал, у тебя есть здравый смысл, мальчик. Не становись таким, как твой отец.

Мистер Гринуолд замолчал, услышав звонок на двери, и с улыбкой повернулся в мою сторону.

– Добро пожаловать в… – Тут он понял, что это я, запнулся и нахмурился. – Опять ты?

– Я забыла сумку, сэр. – Я бочком просочилась в магазин, не встречаясь с Шимми взглядом, схватила сумку тети Мари и поспешила прочь. Мистер Гринуолд запер за мной дверь, а потом шлепнул на дверь табличку «Закрыто».

В церкви закончилась служба, и темнокожие семьи в лучших воскресных костюмах брели по улице, чтобы пообедать дома, а потом вернуться на вторую службу. Я шагала по 31‐й улице с покупками тети Мари, стараясь прогнать из памяти слова мистера Гринуолда и его злое лицо. Я деньги платила за покупки, с какой стати он со мной обращался так, будто я грязная жвачка, прилипшая к подошве его ботинка? Я и так знала, конечно, что белые нас ненавидят – такова уж жизнь. Все мои знакомые жили в тесных крошечных квартирах, где вечно был сквозняк, а белые, получавшие за эти квартиры арендную плату, почти не пытались привести их в порядок. Окружавшие меня взрослые работали на низкоквалифицированных работах, а белые работодатели слишком мало им платили за слишком тяжелую работу. Пышка убирала офисы, моя мать прибиралась в семьях, которые не могли себе позволить служанку на полный день, а Нини раньше брала на дом стирку и готовила еду на заказ, чтобы свести концы с концами.

Глядя на них, я понимала, что меня ждет та же жизнь, и с детства приняла решение – я не буду уборщицей у белых. Я стану оптометристом, найду способ вылечить глаукому Нини и верну ей зрение. Я первая в нашей семье поступлю в колледж, а когда вернусь с учебы, заработав кучу дипломов, все увидят, что семья моего отца ошибалась на мой счет. И Инес тоже ошибалась.

Тетя Мари сказала мне, что, когда Инес в пятнадцать лет призналась, что беременна, Нини заплакала, а потом дала ей пощечину и сказала: «Хорошо, что твой отец уже отправился к Господу, а то бы ты его сама до райских врат довела».

Потом Нини успокоилась, смирилась с реальностью, и у нее остался только один выход: добиться, чтобы отец ребенка выполнил свой долг. Джуниор Бэнкс был симпатичный парень, а его родители владели похоронным бюро. Они жили на углу Шестнадцатой и Йорк-стрит в таунхаусе с широким передним крыльцом.

– Ну ты хоть не с простецким негром опозорилась, – сказала Нини. Тетя Мари рассказала мне всю эту историю прошлым летом за игрой в карты, слегка перебрав самогона.

Когда мать моего отца, миссис Бэнкс, открыла дверь, она даже не пригласила Нини и Инес на чай. Просто встала перед закрытой стеклянной дверью, будто не хотела, чтобы они разглядели убранство дома. Словно боялась, как бы они что‐нибудь не стащили.

По словам тети Мари, когда Нини откашлялась и сообщила новости, миссис Бэнкс посмотрела на Инес в поношенном пальто и широкополой шляпе, в которых она больше напоминала издольщицу, чем приличную молодую девушку, и рассмеялась.

– Как будто Джуниор бы на такое польстился! Иди ищи другого дурака в отцы своему ублюдку! – Даже запирая дверь, миссис Бэнкс продолжала хихикать.

Инес целыми днями не выходила из квартиры, а Нини пыталась придумать, что делать дальше. Тетя Мари сказала, что через несколько дней сама пошла к Бэнксам, собиралась набить морду тому, кто выйдет. В дверях появился мистер Бэнкс и сообщил ей, что Джуниор теперь живет в Балтиморе и никак не может быть отцом. Он протянул тете Мари конверт – «за беспокойство» – и закрыл дверь.

В конверте были деньги – где‐то два месяца платы за жилье, – и на этом дело закончилось. Через полгода после моего рождения все услышали, что Джуниор Бэнкс предложил руку и сердце некой приличной девушке.

Я знала, где жили Бэнксы, и иногда проходила мимо их дома специально, чтобы посмотреть на их ухоженное крыльцо и горшки с растениями в подвесных кашпо. Когда я заработаю диплом и стану доктором, думала я, они на коленях будут просить прощения за то, что отказались от меня. Они увидят, что я достаточно хороша. Достаточно умна. Достойна фамилии Бэнкс, которую они не дали Инес вписать в мое свидетельство о рождении.

Я твердо была намерена доказать, что чего‐то стою. Я вылечу Нини глаза – и никогда не буду нуждаться в мужчине, чтобы обеспечить себе крышу над головой, как приходилось делать Инес. Вот почему я так много сил тратила на «Взлет» и так стремилась получить стипендию. Я просто не могла себе позволить проиграть, а внезапная дружба с Шимми явно стала бы неуместной помехой на пути к моей цели. Надо забыть о нем и о его волшебных зеленых глазах. Никакому мистеру Гринуолду или той грубиянке не требовалось объяснять, что у нас с Шимми не может быть ничего общего. Я это с рождения знала.

На следующие несколько дней я погрузилась в учебу и прогнала из головы Шимми и то, как он добавил мазок желтого на мою картину и крутил Уайлд Билла на музыкальном автомате. Но в следующую пятницу, когда я сидела на крыльце тети Мари, я подняла голову и увидела, как Шимми выходит из магазина красок на углу. Один глаз у него был прикрыт падавшими на лоб волосами, а другим он уставился на меня.

Я машинально потянулась потрогать челку, проверить, что ее не сдвинуло ветром. На коленях у меня лежала «Двенадцатая ночь» в бумажной обложке – задание по классу английского языка продвинутого уровня. Краем глаза я следила, как Шимми приближается. Он шел рядом с мужчиной постарше, у которого явно были проблемы с левым коленом.

– Пап, я тебя тут подожду.

– Я быстро, – сказал мужчина, уставившись вперед, на входную дверь. Лицо у него блестело, за перила он ухватился неловко, и до меня долетел исходивший от него запах алкоголя. Я его уже видела, просто не знала, что он отец Шимми. Это был домохозяин тети Мари, он приходил брать деньги за квартиру. Все говорили, что он алкоголик, и пить он ходил к мистеру Лерою на верхнем этаже, иногда напивался там до потери сознания. При этом деньги он не забывал считать даже пьяный. Он не доверял жильцам, так что собирал с них арендную плату раз в неделю, а не в конце месяца, как обычно принято.

Шимми остановился в паре метров от железных перил.

– Привет.

Я не отрывала глаз от книги, хоть и перестала понимать, что в ней написано.

– Что читаешь?

Я повернула книжку обложкой к нему, мысленно приказывая ему уйти.

– Я это в прошлом году читал. Для Шекспира неплохо.

Тут я не удержалась.

– А какая пьеса тебе больше всего нравится?

– Наверное, «Ромео и Джульетта».

– Почему?

– Обожаю истории о запретной любви. – Он смахнул волосы со лба и улыбнулся.

Несмотря на всю свою решимость, я не смогла не расплыться в ответной улыбке.

– Не ожидала, что ты безнадежный романтик.

– Можно я сяду?

Я оглянулась посмотреть, кто на улице за нами наблюдает. Два мальчика пинали жестянку, черный пес обнюхивал помойку в поисках еды. У миссис Эдны на втором этаже было открыто окно, и хотя я ее не видела, это не значило, что она не притаилась где‐то в комнате. В этом квартале кто‐то всегда за тобой наблюдал.

– Неудачная мысль.

Он присел двумя ступенями ниже и посмотрел на меня сквозь длинные и густые ресницы – жаль, что такие достались парню, у которого и других достоинств много.

– Я не хочу, чтобы у тебя были еще какие‐то проблемы. – Я запрокинула голову, глядя в небо.

– Извини насчет мистера Гринуолда. Я не знал, что он так отреагирует.

– Мне не следовало ждать ничего иного.

Он начал багроветь – сначала шеей, потом румянец залил щеки.

– Конечно, следовало. Я хочу как‐то исправить тебе настроение после этого.

Я сжала губы, пытаясь почувствовать следы гигиенической помады, которой сегодня намазалась, но она уже высохла.

– Просто забудь об этом, пожалуйста.

Шимми достал из кармана тюбик сиреневой краски и протянул мне.

– Теперь ты сможешь добавить цветы на дерево на твоей картине.

Еще ни один парень не приносил мне подарков. Зато они вечно пытались от меня что‐то получить. Трогали меня за попу в школьном коридоре, заглядывали под юбку на лестнице, старались полапать в школьном дворе, пока взрослые не смотрят. А если вспомнить еще Липа и мужчин на улице… Шимми от них сильно отличался.

– Спасибо. Для меня это очень много значит.

– Пойдем завтра вечером послушать музыку в «Делл» [3], – хрипло сказал он.

– Ты с ума сошел? Ты что, глухой и слепой? – рассмеялась я, вертя в руках тюбик краски. Краска была хорошая, быстросохнущая.

– Я серьезно.

– И как это у нас получится? Я даже в твою кондитерскую не могу зайти, чтоб меня не выкинули за дверь, словно мусор.

Он умоляюще сложил руки.

– Я тебе покажу как. Заеду за тобой в восемь.

Он так долго смотрел мне в глаза, что пришлось отвернуться. Надо было сказать: «Ни в коем случае», но зачем‐то я прошептала:

– А если нас кто‐то увидит?

– Я возьму папину машину. – Он шагнул ближе. От него так пахло кедром, что мне трудно было соображать.

– Шимми, ты мне ничего не должен. Мороженое было вкусное, но…

– Ну же, Руби, не заставляй меня упрашивать.

Я вздохнула. Как бы мне ни хотелось это отрицать, общество Шимми мне нравилось. Он был умный, забавный, и с ним было легко. И нам правда нравилась одна и та же музыка. В «Делл» я никогда не была. Что плохого в том, что парочка друзей послушает музыку?

Я подняла голову и снова посмотрела в окно миссис Эдны проверить, не шпионит ли она. В окне по-прежнему никого не было. Если тетя Мари узнает, мне конец.

Я выдохнула.

– Ну ладно, но не посреди улицы, где все видят. Подъезжай в боковой переулок.

– Хорошо, подъеду.

Глава 6

Источник

Элинор

Следующим утром Элинор убрала в переднее отделение сумки экземпляр «Наш Ниг: очерки из жизни свободного чернокожего» Хэрриет Э. Уилсон. Миссис Портер одолжила ей первое издание, вышедшее в 1859 году, и велела беречь книгу как новорожденного младенца. Надин все еще спала, натянув на глаза атласную маску для сна, и Элинор постаралась не споткнуться о кучу ее одежды на полу и как можно тише закрыть за собой дверь. Когда она проходила мимо стойки у входа в общежитие, ее окликнула дежурившая там первокурсница.

– Куорлс, тебе письмо.

Письмо Элинор развернула на ходу. Его прислали из офиса казначея – ей велели зайти сегодня до двенадцати дня, потом офис закроется. Значит, она опоздает на смену в библиотеке, но выбора не было.

Офис казначея находился на первом этаже административного здания на северной стороне кампуса. Когда Элинор туда явилась, мужчина с угольно-черными усами и широкими плечами повторил ей то, что она и так знала: она просрочила оставшуюся часть выплаты за обучение.

– Сможете сегодня заплатить? – сказал он, постукивая перьевой ручкой.

– Нет, сэр. Какие у меня есть варианты?

– Мне сообщить вашим родителям?

– Нет, пожалуйста, не надо. – Элинор не хотела, чтобы родители из-за нее еще больше работали. Она быстро прикинула, сколько у нее на банковском счету и сколько под матрасом в комнате. Меньше четверти нужного.

– А я могу отработать?

Он поправил бифокальные очки, сползавшие с тонкого носа, и заглянул в ее дело.

– Вижу, у вас уже есть работа в библиотеке. Мы не можем давать студентам разрешение на работу больше чем на двадцать пять часов. У вас и так максимум.

– Так что же мне делать?

Он откинулся на спинку стула и внимательно оглядел Элинор, потом вздохнул, порылся в одной из своих папок и достал визитку.

– Вы готовы поработать вне кампуса?

– Да. Где угодно. Я согласна на любую работу. – Она вцепилась в край стола.

– Вы знаете «Уэр»?

«Уэр» был первый в городе универсальный магазин, где и владельцами, и сотрудниками были негры. Надин ходила туда за покупками. Элинор как‐то раз пошла с ней, когда искала платье на осенний бал. Шикарнее магазинов ей в Вашингтоне не попадалось – Элинор очень впечатлили ряды вешалок с модными платьями и самый лучший выбор аксессуаров, который ей только доводилось видеть.

– Да, конечно.

Мужчина протянул ей визитку.

– Спросите Глорию и скажите ей, что я вас послал. Она ищет новую продавщицу. Как только получите работу, возвращайтесь, составим вам план выплат, чтобы рассчитаться за семестр. Надо будет все оплатить до того, как вы запишетесь на зимний семестр, никаких исключений.

– Спасибо, сэр.

– Идите и не посрамите чести Говарда.

Элинор не представляла, как она успеет работать на этой второй работе, при этом одновременно помогать миссис Портер архивировать коллекцию и получать хорошие оценки, но придется что‐то придумать. В детстве она засыпала под стук деревянных ложек о металлические миски и запах масла, сахара и ванили, который плыл по дому, – мать всю ночь пекла пироги. Потом она ложилась чуть-чуть поспать, а когда вставала, отправлялась в поездки по шоссе номер десять, развозила заказчикам свои пироги, сытные и сладкие, чтобы накопить Элинор на колледж. Хотя бы с текущей проблемой Элинор надо как‐нибудь справиться самой.

Из-за визита в офис она опоздала на смену на десять минут. Элинор извинилась перед девушкой, смена которой закончилась, сунула сумку под абонементный стол и решила для начала расставить книги по полкам. По субботам народу всегда мало, а у миссис Портер выходной, так что Элинор хватит времени заняться эссе о том, что роман «Наш Ниг» – это ответ на «Хижину дяди Тома» Гарриет Бичер-Стоу. На заявку для Альфа Бета Хи ушла куча времени, но если она на работе хоть какие‐то идеи набросает, это поможет ей нагнать отставание.

Элинор расставила книги на тележке по темам, а внутри них по разделам. Держать учебники в руках, чувствовать сладковатый терпкий запах книжных страниц, пока катишь тележку по ковру, – все это очень успокаивало. Элинор нравилась работа в библиотеке еще и потому, что у всего было свое место – это так приятно, когда письма, рукописи, записные книжки, различные издания и прочие вещи аккуратно расставлены и разложены по категориям.

На абонементном столе зазвонил телефон, прервав ее размышления, и Элинор поспешила снять трубку. Отвечая позвонившей клиентке, она подняла глаза и увидела Уильяма Прайда и его великолепную спину за его обычным столом, на его обычном стуле.

Наверное, он почувствовал присутствие Элинор, потому что слегка повернул голову, а увидев ее, уронил карандаш, отодвинул стул и встал. Элинор зажала трубку плечом, наблюдая за тем, как он идет к ней – в свободном джемпере, идеально накрахмаленных брюках и отполированных туфлях с фигурными носками.

Она приподняла палец, давая ему знак, что сейчас подойдет, потом записала запрос клиентки.

– Хорошо, мэм, я проверю полки и перезвоню вам. До свидания.

Элинор повесила трубку и повернулась к Уильяму:

– Тебе нужна какая‐то помощь?

– С тобой все в порядке? – спросил он, опершись локтями о стойку.

– В каком смысле?

– Ты вчера так быстро ушла, я даже не поблагодарил тебя за танец.

– Мне пришлось. Платье промокло от коктейля Греты, – сказала Элинор и тут же пожалела, что вообще упомянула ее имя. Она понадеялась, что в ее словах не прозвучало горечи или ревности.

Взгляд его пронзительно черных глаз стал мягче.

– Я тебя искал.

– Я же тебе платок не отдала! – вспомнила Элинор. – Я его постираю вручную.

Уильям отмахнулся.

– В пятницу отдашь. У меня лишний билет в театр «Линкольн». Не хочешь сходить со мной?

– Я? – она удивленно похлопала глазами.

– И не говори мне, что тебе надо заниматься. – Он опустил гладкий подбородок, и Элинор представила, как прижимается к нему губами.

– Кажется, в пятницу я свободна, – сказала она с улыбкой.

Уильям пододвинул к ней листок бумаги и велел написать, в каком она общежитии.

– Я зайду за тобой в семь.

Несколько дней спустя Надин, сидевшая на краю кровати в атласной комбинации, сняла бигуди с челки и изумленно уставилась на Элинор.

– Уильям Прайд пригласил тебя на свидание?

– И чего в этом такого удивительного?

– А когда это случилось?

– В субботу. И я сама сумела получить пропуск на выход. – Элинор разглядывала платья на своей стороне шкафа.

– Я училась в Данбар-Хай с его младшим братом Теодором, Тедди. Он был в моем классе по биологии, такой симпатичный. – Надин усмехнулась. – Удивительно, что ты согласилась. Ты обычно только на дополнительные смены в библиотеке соглашаешься.

– Ха-ха-ха. Это всего лишь одно маленькое свидание.

– Театр «Линкольн» – это большое свидание, Огайо. Билеты туда не так‐то легко достать. – Надин потушила сигарету и подошла к Элинор, которая так и стояла у шкафа. – Что наденешь? Ты же знаешь, Уильям Прайд учится на врача.

Элинор вытащила темно-зеленое платье с круглым отложным воротником. Это было самое нарядное ее платье, его сшила лучшая подруга ее матери. Элинор редко его надевала, берегла для особых случаев. Последний раз она его надела на встречу желающих вступить в АБХ. Элинор вспомнила, как ей отказали, и нахмурилась. Надин отвлекла ее, забрав платье и повесив обратно в шкаф.

– Платье очень миленькое, Огайо, но ты сказала «Уильям Прайд» и «Линкольн».

– И что?

– Девушке, которая отправляется провести вечер в городе с красивым будущим доктором, нужно что‐то поизысканнее. – Надин порылась в шкафу и выудила темно-фиолетовое платье с облегающим корсажем, пышной юбкой и рукавами-крылышками. Оно было еще красивее, чем предыдущее, которое Надин ей одалживала.

Элинор покраснела.

– Не надо меня наряжать. Ты же видела, что стало с прошлым платьем, которое ты мне дала. – Испорченное платье висело в глубине шкафа Элинор. Поскольку у нее была просрочена оплата за обучение, она не представляла, когда найдет лишние деньги на то, чтобы отнести его в химчистку. Надин только отмахнулась.

– Ты же знаешь, я разбираюсь в моде. И потом, Уильям Прайд крупная рыба. Чтобы его подцепить, нужно как следует постараться.

– А с чего ты решила, что я собираюсь его цеплять? Он просто проявил вежливость. Искупает то, что его дорогая подруга Грета Хепберн облила меня лимонадом. «Мы практически вместе купались». – Элинор передразнила пронзительный голос Греты, и Надин расхохоталась.

– Сомневаюсь, что он о ней думал, Огайо. Я же говорю, билеты в «Линкольн» не так‐то просто достать. Если они такие близкие друзья, почему он ее не пригласил? – Она обеими руками протянула подруге поблескивающее платье.

Элинор знала, что не взять его будет очень глупо. Она со вздохом натянула платье, потом позволила Надин подрумянить ей щеки. Но когда Элинор глянула на себя в зеркало, у нее прямо голова кругом пошла, тут было не поспорить.

– Ну вот. Ты красотка, прямо как Лина Хорн в «Дождливой погоде», – сказала Надин с улыбкой.

Представителей противоположного пола в женское общежитие пускали не дальше передней гостиной, так что, когда Уильям зашел за Элинор, третьекурсница, жившая ближе ко входу по коридору, пришла ее позвать.

– Последняя проверка. – Элинор повернулась к Надин, поддергивая нижнюю юбку под платьем, чтобы все лежало как следует. – А у тебя какие планы на вечер?

– За мной попозже зайдет знакомый джентльмен, мы собираемся на танцы в «Пещеру». – Она потанцевала на месте, двигая плечами.

– Это же после комендантского часа, нет?

– За меня не переживай, главное, сама получай удовольствие, Огайо. Я к утру вернусь. – Она лукаво усмехнулась Элинор.

Они с Надин прожили в одной комнате весь прошлый курс, но Элинор так и не поняла, как Надин удается безнаказанно нарушать все правила. Войдя в гостиную, она заметила двух девушек, которые сидели на диване и делали вид, что читают, но то и дело косились на Уильяма.

Он стоял у камина в хорошо сшитом темно-синем костюме, мягкая шляпа с узкими полями чуть сдвинута вперед, что придавало ему загадочный вид. Когда Уильям подошел поздороваться, Элинор вдохнула все тот же незнакомый аромат. Она решила, что бергамота в нем больше, чем древесной коры.

– Чудесно выглядишь. – Он схватил ее руку в перчатке и поцеловал. У Элинор побежали по запястью мурашки. – Идем?

Элинор взяла его под надежную руку, радуясь, что послушала совета Надин насчет платья. Солнце уже садилось, осенний день становился прохладнее, но, шагая рядом с Уильямом, она почувствовала, что слегка вспотела. Элинор расстегнула верхнюю пуговицу пальто. Проходившие мимо мужчины здоровались с Уильямом, нескольким он пожал руки, пока они шли по двору.

– У тебя много знакомых, – сказала она.

– Я жил вон в том общежитии. – Уильям махнул рукой в сторону, потом полез в карман за ключами от машины.

Элинор мало что знала о машинах, но его автомобиль, стоявший под кленом, листья которого уже покраснели, был явно куда лучше, чем проржавевший «шеви» ее отца. Внутри машины было до сих пор тепло – нагрелось, пока Уильям ехал сюда. Усевшись, Элинор поняла, что тут можно вытянуть ноги и они не провалятся в проржавевшие дыры в металле, как в старом «шеви». В машине Уильяма даже коврики под ногами были плюшевые. Элинор сложила руки вместе, чтобы не дергаться. На свидании с мистером Спиной, так близко к нему, она нервничала больше, чем кошка с длинным хвостом в комнате с кучей кресел-качалок.

– Так откуда ты родом? – Уильям переключил передачу и выехал на улицу. Двигатель негромко гудел, и ей казалось, что колеса едва касаются мостовой.

– Огайо. Недалеко от Кливленда. – Так проще всего было объяснить про Элирию – большинство людей никогда о ней не слышали. – А ты? – спросила Элинор. Она не хотела выдавать, что уже знает, что он местный.

– Прямо тут родился и вырос. В столице нашей родины.

Элинор наблюдала за городом, проплывавшим мимо за окнами машины. Ей нравился Вашингтон, очень яркий и живой в сравнении с унылой промышленной Элирией.

– Приятно, наверное, жить в таком преуспевающем городе, где есть все на свете.

– Даже не знаю – я ведь ничего другого не пробовал. А твой город, наверное, маленький?

– Скорее, даже крошечный.

– Ну, симпатичные люди обычно бывают родом из крепких и дружных сообществ. – Уильям подмигнул ей, и от его внимания у Элинор стало тепло на душе.

Он несколько раз объехал квартал, потом нашел место для парковки на углу Двенадцатой и Т-стрит. Над входом в кирпичное здание театра ярко светилось название «Линкольн». На белой афише перечислялось, кто будет выступать в театре в ближайшее время. На стенах по обе стороны от входа висели в огромных рамках фотографии тех, кто выступал здесь раньше, включая Перл Бейли, Эллу Фицджеральд, Кэба Кэллоуэя и Дюка Эллингтона. Пока они стояли в очереди, Элинор наблюдала за толпой ухоженных мужчин и нарядных женщин, которые возбужденно болтали, дожидаясь, когда можно будет войти внутрь. Уильям достал из внутреннего кармана пиджака два билета и протянул их капельдинеру. Они прошли через вторые двери, и каблуки Элинор погрузились в толстый бордовый ковер. Капельдинер довел их до третьего ряда.

– Ну как? – Уильям повернулся к ней.

Элинор посмотрела на широкую сцену, до которой почти могла дотянуться. Она никогда еще не сидела так близко. Честно говоря, она вообще почти никогда не ходила на представления, если не считать рождественских спектаклей дома, в подвале церкви.

– Просто идеально, – сказала она с улыбкой. И это была правда.

Когда они удобно устроились с напитками, тяжелый бархатный занавес раздвинулся и на сцену вышел мужчина в черном костюме и с цилиндром. Он принялся развлекать аудиторию, пародируя кинозвезд и политиков. Как следует разогрев зрителей, он закончил очередную пародию и представил основную звезду вечера:

– Наша гостья прямо из Ньюарка, штат Нью-Джерси. Ее называли Божественной, называли и Дерзкой. Один из лучших голосов на нашей эстраде… Встречайте мисс Сару Вон!

Зрители бурно зааплодировали. Элинор глазам своим не верила – на сцену вылетела Сара Вон в расшитом бисером облегающем золотом платье, которое блестело в огнях сцены. Сара склонилась к микрофону и слабым голосом сказала:

– Заранее прошу прощения. Я сегодня простыла, так что не знаю, что получится.

Она пожала плечами и улыбнулась, а потом из нее полился такой чувственный голос, что он словно окутывал Элинор каждым своим переливом и извивом. Сара Вон спела все песни, которые Элинор слышала по радио, и несколько новых. Только когда она поклонилась на прощание и скрылась за занавесом, Элинор снова почувствовала, что может вздохнуть.

– Это было великолепно, – сказала она Уильяму, поднося руку к груди. – Ничего лучше не видела. Спасибо.

У него блестели глаза.

– Не за что. Ты, похоже, любишь музыку не меньше, чем я.

Уильям протянул Элинор руку, помогая ей встать, и ей стало теплее от его прикосновения. Они направились к выходу из театра. Кто‐то из посетителей сразу вышел на улицу, но Уильям повел Элинор налево, а потом вниз еще на один пролет, в танцевальный зал. На сцене квинтет играл знакомую мелодию.

– Потанцуем, малышка?

Элинор кивнула. Ей нравилось, как он произносил слово «малышка». Они вышли в центр зала и остановились под мерцающим серебряным шаром. Когда он протянул ей руку, их тела соприкоснулись, и это получилось невероятно естественно. Элинор одновременно удивилась своим ощущениям и обрадовалась. Уильям двигался как человек, которому комфортно в собственном теле, и Элинор принялась покачивать бедрами, чтобы не отставать. Потом музыка замедлилась до негромкого журчания, и Уильям шагнул еще ближе. Он притянул ее к себе, держа за правую руку. Элинор чувствовала, как стучит его сердце там, где она прильнула к нему грудью, а когда уткнулась лбом ему в щеку, то почувствовала, что так должно быть всегда.

Так они и двигались, рука в руке, соприкасаясь бедрами, пока весь мир вокруг них не замер. Элинор даже не слышала музыку, только неровное дыхание Уильяма над ухом. Когда она наконец открыла глаза и увидела часы у него за плечом, безмолвные чары развеялись.

– Мне надо возвращаться. Комендантский час.

Уильям промчался по Ю-стрит, потом они пробежали по двору.

– Сейчас выйду. – Элинор улыбнулась ему как можно теплее, надеясь, что он не против ее подождать.

В вестибюле заведующая общежитием подняла голову от кроссворда.

– Ты в последний момент. – Она постучала по часам.

– Можно мне еще пару минут, поблагодарить моего кавалера?

– Не задерживайся слишком долго, не демонстрируй, что сильно нуждаешься в его внимании, – сурово сказала заведующая.

Уильям прислонился к металлическим перилам, держа шляпу в руке. Он был так великолепен в костюме и пальто, что Элинор едва-едва была в состоянии глядеть на него в упор.

– У нашей заведующей общежитием все строго, как в армии. Она слишком серьезно ко всему этому относится, – сказала Элинор, спустившись. – А ведь ей наверняка и платят‐то мало.

Уильям рассмеялся ее шутке.

– Ну тогда хорошо, что я вернул принцессу в замок вовремя.

– Эх, если б заведующая была такой же милой, как настоящая королева, – отозвалась Элинор, хлопая ресницами, а потом вспомнила: – Нужно же отдать тебе платок. Я могу сейчас сбегать и…

– В следующий раз заберу. – Уильям посмотрел на нее в упор, и у нее прилила кровь к вискам. Он хотел встретиться с ней еще раз. – Ты не против?

– Только если ты обещаешь следить за часами. Иначе меня выгонят из королевства, а это никуда не годится, – хихикнула она, любуясь его теплой улыбкой.

– Тогда завтра?

Элинор прикусила нижнюю губу. Очень хотелось согласиться, но следующий день ей предстояло провести за прилавком универмага.

– У меня завтра полная смена в «Уэр», – объяснила она.

– Тогда можно я заберу тебя с работы?

– Ты серьезно?

– Ну ты же весь день будешь стоять на ногах, я не могу допустить, чтобы ты еще и ехала на автобусе, малышка, – с улыбкой сказал Уильям, и она заметила ямочку у него на левой щеке.

– Ну ладно, – Элинор посмотрела на него снизу вверх. – Тогда до встречи.

Уильям наклонился к ней и поцеловал в щеку. Ей казалось, что на коже от его губ остался след. Эх, вот бы хватило смелости ухватить его за подбородок и поцеловать как следует!

– Спокойной ночи.

Поднимаясь по лестнице, Элинор чувствовала, что он смотрит на изгиб ее спины, и после того, как она месяцами любовалась в библиотеке его спиной, у нее шла кругом голова от мысли о том, что теперь его очередь. Вернувшись к себе, Элинор достала из верхнего ящика его платок. От него до сих пор слегка пахло бергамотом, и она постелила его себе на подушку.

Глава 7

Держась на плаву

Руби

Тети Мари дома не было, так что я спокойно готовилась к вечерней встрече с Шимми. Днем в субботу мы убирались в квартире, и когда я принялась причесываться, то почувствовала, как затекли пальцы. Тетя поставила меня оттирать водой с уксусом забрызганную жиром стену за плитой, пока шелушащаяся краска не начала шелушиться еще сильнее. Потом я подмела пол, покрытый потрескавшимся линолеумом. Там было столько щелей и выпуклостей, что полностью полы чистыми не бывали никогда, но я сделала, что смогла. Тетя Мари вымыла то, что у нас называлось ванной, а потом мы вместе вычистили из печи сажу и высыпали ее в старую шину на заднем дворе, рядом с другими кучами мусора.

Перед тетиным уходом на работу мы поужинали горячим – окра, кукуруза и помидоры, и хотя мы были вместе почти весь день, я так и не спросила у тети разрешения вечером пойти погулять. Отчасти потому, что она бы мне не разрешила, а отчасти потому, что гулять я собиралась с Шимми, белым еврейским парнем, с которым мне ни в какой день недели нельзя было общаться. Но мы же не собирались никакой роман заводить, это просто дружеская встреча – так что я не хотела зря нервировать тетю Мари. И все же следовало что‐то сказать, наверное, – надевая через голову просторный свитер, я чувствовала, как меня мучает чувство вины.

Я натянула белые гольфы и надела двухцветные туфли. Мне достался вполне приличный гардероб поношенных вещей от белых нанимателей Инес, и шить я умела, так что подгоняла все по своей фигуре. Потом я надела жемчужные сережки тети Мари и подкрасила губы ее розовой помадой.

Тетя Мари пользовалась только одеколоном, и у нее на ночном столике не было ни одного хоть капельку женственного запаха, так что придется обойтись смесью мыла «Айвори» и лосьона «Джергенс». Еще одна разница между тетей и моей матерью. У Инес были сладко пахнущие лосьоны, тальковая пудра и туалетная вода на каждый день недели. Она даже убирать чужие дома ходила надушившись. Говорила, так она себя чувствует человеком, а не просто какой‐то черномазой прислугой.

Когда я спустилась вниз, было почти восемь и уже стемнело. Я теребила челку, то взбивая ее, то приглаживая, и наблюдала за улицей. Ветер носил листы газет, фантики от конфет и жестяные банки из-под лимонада, так что они сталкивались друг с другом и шуршали о бетон. Я слышала трансляцию бейсбольного матча откуда‐то с первого этажа, а от запаха готовящейся томленой свинины меня подташнивало. Я знала, что это все нервы.

Я никогда не делала ничего настолько сумасшедшего. Не уходила тайком из дома. Очень глупо и безрассудно было бог знает куда отправляться с этим парнем. Ничем хорошим это закончиться не могло, и я просто зря тратила драгоценное время, в которое могла бы заниматься тригонометрией и изучать шесть функций углов. И тут вдруг показались фары, а потом и сам голубой «форд-крестлайн». Машина замедлила ход, потом свернула в переулок. Шимми приехал.

У меня еще была возможность вернуться и забыть обо всем. А я сосчитала до десяти, потом выдохнула и открыла дверь. Сбегая по ступеням и сворачивая за угол, я оглядывалась, надеясь, что никто из тетиных знакомых не видит, что я в такое время выхожу одна из дома.

Узкий переулок представлял собой всего лишь щель между домами. Там пахло кошачьей мочой, маслом, на котором жарили рыбу, и пивом. Шимми потянулся открыть для меня пассажирскую дверь, а мне тем временем пришлось обойти битую бутылку.

– Я сяду на заднее.

– Почему?

– Если ты хочешь со мной гулять, надо вести себя умно. – Я задвинула переднее сиденье и проскользнула на заднее. Шимми закрыл за мной дверь и медленно выехал из переулка.

Я присела, чтобы меня не было видно из окна. Если кто‐то заметит Шимми, то решит, что он едет один.

– Так здорово, что ты пришла. Я не знал, выйдешь ли ты, – сказал он через плечо срывающимся голосом. Знал бы он, сколько раз я собиралась отказаться.

– И как мы попадем в «Делл»?

– Увидишь.

Я не знала, доверять ему или потребовать объяснений. Было удобнее всего сидеть незаметно, если вытянуть ноги налево, а голову и туловище направо. От плюшевых сидений шел дымный запах, напоминавший новую кожу с капелькой хвойного аромата. Я невольно принялась поглаживать пальцами мягкую подушку – никогда еще в такой хорошей машине не ездила, мне это сразу стало ясно.

– Как провела день? – спросил Шимми.

Я вся была на нервах, потому что ушла из дому украдкой, и как начала болтать, так и остановиться не могла. Я рассказала Шимми про программу «Взлет» и про то, как сегодня утром мне пришлось пропустить поездку в больницу с одноклассниками.

– Вместо того чтобы учиться у настоящих докторов, я просто сидела в пустом классе и работала над заданиями, которые в состоянии сделать одной левой. Напрасная трата денег на проезд, а они мне нелегко достались, – пожаловалась я.

Шимми остановил машину и выключил двигатель. Я услышала впереди громкую музыку и подняла голову к окну посмотреть, где мы. Боковая улица возле парка.

Шимми развернулся, чтобы мы могли смотреть друг другу в лицо.

– Ты хочешь быть доктором?

– Оптометристом.

– Почему?

– Моя бабушка несколько лет назад ослепла, и я хочу выучиться, чтобы ее вылечить. Или таких людей, как она, – вернуть зрение ей, наверное, уже не получится, но я не теряю надежды.

– Никогда раньше не слышал про цветных докторов.

– Во-первых, я негритянка, а не цветная, – резко сказала я, выпрямившись. – Миссис Томас говорит, что «цветные» – это обидное слово, которое используют сегрегационисты, чтобы подавлять нашу расу.

– Прости, я не хотел…

– И ты разве никогда не слышал про доктора Чарльза Дрю?

Шимми настолько удивился, что я невольно присвистнула. Мне приходилось учить его историю, а он о моей ничего не знал.

– Он негритянский хирург и основатель банка крови. – Я вздернула подбородок.

– Ты умнее, чем мои знакомые девочки. Большинство из них интересуются в основном поисками мужа. Прости меня, – ласково сказал он, и его смущение заставило меня смягчиться. – Иди посиди спереди. – Он вытянул руку, чтобы я могла на нее опереться.

Я поколебалась, но потом перелезла вперед, стараясь прикрывать юбкой колени. Устроившись спереди, я почувствовала, что от него пахнет пряным кремом после бритья. Переднее сиденье было настолько широкое, что между нами еще один человек мог поместиться, так что мы сидели на приличном расстоянии друг от друга. За окном виднелась шеренга высоких деревьев, окружавших нас с трех сторон.

– Мы возле «Робин Гуд Делл»?

– Да, с дальней стороны Фэйрмонт-парка.

– Как ты нашел это место?

– Когда я был маленький, дедушка привозил сюда нас с кузенами послушать музыку. Он не мог себе позволить купить билеты на всех нас, так что приходилось обходиться этим местом. Бабушка делала нам с собой хот-доги, мы вылезали из машины и танцевали вон под тем фонарем, – Шимми показал на него жестом, – воображали, будто мы на сцене.

Шимми наполовину опустил окна. Музыка доносилась до нас громко и в основном четко.

– Бесплатный концерт. Я здесь не был с дедушкиной смерти.

– Когда это было?

– Примерно два года назад. – Он хмыкнул, явно стараясь скрыть грусть, которая стала заметна в его голосе. – От этого места приятные воспоминания.

Его рассказ заставил меня почувствовать, насколько я соскучилась по Нини и близости с ней в моем детстве, по тому, как каждую ночь залезала к ней в постель. Мы молча сидели, слушая, как зовут и плачут инструменты.

– Хорошая машина, – заметила я.

– Это моего старика. Мама не любит, когда он водит в субботу вечером, так что либо разрешает мне взять машину, либо прячет ключи.

– А зачем она прячет ключи?

– Потому что он вечно пьяный. – Шимми прикусил губу. – А что насчет твоего папаши?

Я сжала пальцами собственное бедро.

– Он в Балтиморе живет. Так и не женился на маме. Она меня родила в одиночку, и я разрушила ее жизнь.

– Не надо так говорить.

– Но это правда. – Я обхватила себя руками.

– Не могу себе представить, чтобы ты что‐то разрушила или испортила. – Он повернулся ко мне, и глаза у него были такие теплые, что я почувствовала, как краснею.

– Ты у тети живешь?

– Пока да. До тех пор, пока мама не успокоится. – Я не могла и представить, чтобы рассказать Шимми про Липа и поцелуй, так что сказала, что мы поругались из-за денег. Это даже была отчасти правда. Потом мы тихо сидели, слушая ритмичную музыку. С улицы виднелись проблески фонарей, тени деревьев были огромные и тоже светились. Ни одной другой машины я не видела. Я знала, что девушки делают с парнями на придорожных парковках, и на секунду вспомнила про Инес и ее фразочку «из молодых да ранних».

Шимми перегнулся через меня и открыл ящик для перчаток.

– Я тебе кое-что принес. – Он передал мне маленькую белую коробочку. Я поддела пальцем печать кондитерской Гринуолда. Внутри оказались две шоколадные конфеты.

– Я еще в тот раз заметил, что ты сластена.

– Спасибо. – Я протянула одну конфету ему, и когда он ее взял, наши пальцы соприкоснулись. Мне показалось, что между нами возник электрический разряд, и меня пробрала дрожь.

– Ты замерзла.

– Да все нормально.

Он снял свой плотный вельветовый пиджак и накинул мне на плечи. Тепло его тела пропитало материал, и я сразу почувствовала себя в безопасности.

– Ты чего сегодня делал? – Я поднесла конфету к губам и откусила. На черном шоколаде отпечаталось колечко розовой помады.

– Ходил с родными утром в синагогу. Но маме не понравилось, о чем рабби сегодня говорил, так что по пути домой она ругалась на идише.

Я распахнула глаза.

– Ой, а скажи мне ругательство на идише!

– Какое? – Он пожевал свою конфету.

– Да любое.

– Что‐то ничего в голову не приходит. – Шимми усмехнулся.

– А что твоя мама говорит?

Он на секунду задумался.

– Du farkirtst mir yorn!

– Что это значит?

– «Ты меня в могилу сведешь», – прошептал он. Воздух между нами казался сладким и липким. Он так долго на меня смотрел, что мне пришлось отвести взгляд.

Он точно меня в могилу сведет, если тетя Мари узнает.

– А как обругать кого‐нибудь?

– Назвать dummkopf, это значит, что он глупый.

Мы оба рассмеялись, потом доели конфеты.

– А еще что ты делал? – Я смяла обертку в комочек.

– Пришел домой, поел и весь день отдыхал.

– Отдыхал? Везет. А меня, как только вернулась с занятий, тетя Мари запрягла помогать по дому.

– Да, мы в субботу ничего не делаем трудоемкого, но мама следит, чтобы я помогал по дому в воскресенье, перед работой у Гринуолда.

– Но стены ты, конечно, не моешь, – весело заметила я. Руки у меня до сих пор побаливали.

– Нет, но мне надо убирать свою комнату и стричь газон.

У него была своя комната и газон, который надо стричь. А я спала на продавленной выдвижной тахте у тети Мари, дожидаясь, пока мама не разрешит мне вернуться в квартиру, где она жила с очередным бойфрендом.

– Хорошо, что ты пришла, Руби. Мне нравится с тобой разговаривать. Ты особенная.

– Что, никогда раньше не дружил с неграми? – выпалила я, не удержавшись.

Шимми взглянул на потолок, будто ища там подходящие слова.

– Нет, дело не в этом. В тебе просто чувствуется такая уверенность. С тобой мне легко, будто я могу быть самим собой.

От этих слов у меня стало тепло в груди.

– Плюс ты знаешь музыку почти что лучше меня.

Я повернулась к нему.

– Когда ты поставил в кондитерской «Рок-н-ролл», я чуть с ума не сошла. Как ты вообще добавил эту пластинку в музыкальный автомат?

– Похоже, она там случайно оказалась. Не удивлюсь, если мистер Гринуолд ее уберет. Он говорит, эта музыка аморальная и ядовитая. – Он спародировал голос своего хозяина, и мы оба рассмеялись.

– Он не хочет, чтобы я ее ставил, но я ставлю, когда его нет.

– Ты часто делаешь то, что не положено?

Шимми покачал головой, и я заметила, что он напрягся.

– У меня есть младшие брат и сестра, так что маме я нужен как мужчина в доме, когда папы нету.

– А я единственный ребенок.

– Тебе, наверное, одиноко.

Я пожала плечами.

– Я привыкла. Ну и потом, я выросла со старшей кузиной, Пышкой. Она меня вечно во что‐нибудь втягивала.

– Так в тебе все‐таки есть авантюрный дух.

– Ну, я бы не сказала.

Мы оба захихикали.

Музыка вздымалась и падала, а мы так много говорили, что не заметили, когда она наконец утихла.

Шимми первым обратил на это внимание.

– Наверное, антракт.

Мы с минуту помолчали, но это была хорошая тишина. Наконец я спросила Шимми, кем он хочет стать, когда вырастет.

– Бухгалтером, как папин брат. Он меня готовит, показывает всякое. Но я буду не так богат, как ты, когда ты станешь врачом, – улыбнулся он.

– Сначала надо получить стипендию. Все остальное будет потом.

– Получишь. Не могу себе представить, чтобы в твоей программе нашелся кто‐то умнее тебя.

– Ты милый.

Мы одновременно посмотрели друг на друга. Наши взгляды встретились, и это было так интимно, будто мы поцеловались. Он задел пальцами мои пальцы на сиденье между нами, а потом положил ладонь так, чтобы мы касались друг друга мизинцами.

Казалось, прошло очень много времени, прежде чем Шимми глянул на часы на приборной панели, прервав наше зачарованное молчание.

– Черт, мне пора домой. Если я вернусь после десяти, мама закричит «Фе!», – сказал он, взмахнув кулаком.

– Вот это явно значит, что она очень злится.

Шимми кивнул.

– Я на всякий случай перелезу на заднее сиденье.

– Ты слишком беспокоишься.

– Фе! – сказала я с улыбкой. – А ты недостаточно. – Я потянулась к дверной ручке.

– Молодец, акцент отлично получился. В следующий раз еще кулаком потряси, – сказал он. – Так, посиди еще минутку. – Шимми вышел из машины, обошел ее и открыл мне дверь. Я вышла в ночь. Все ощущения у меня обострились, как никогда раньше.

– Спасибо, что пришла. – Он шагнул поближе ко мне. Между нами подул свежий холодный ветерок. Шимми взял мою руку, нежно поднес к губам и поцеловал. В животе у меня будто электричеством кольнуло, а потом это ощущение пошло вверх, до кончиков ушей.

– Мне понравилось, – сказала я хрипловато. Мы все еще держались за руки. Я держалась за руки с мальчиком. С Шимми.

– И мне тоже, – прошептал он, потом поднял сиденье и помог мне сесть.

Обратно мы ехали молча. Я все еще чувствовала на коже влажный след его губ.

После того, как Шимми высадил меня в переулке, я принялась прокручивать в памяти все то время, которое мы провели вместе. Но, распахнув дверь квартиры, я с ужасом обнаружила, что тетя Мари не на работе в «У Кики». Она сидела на тахте, одетая в домашнее муумуу, и изучала свой блокнот со ставками.

– Ты где была? – резко поинтересовалась она.

Рядом с ней стояла стопка с выпивкой – что‐то золотистое, за ухо она заткнула карандаш. По радио передавали бейсбольный матч – «Мемфис ред сокс» вышел на подачу в матче против «Детройт старс».

Я ошарашенно застыла на месте. Тетя сделала радио потише.

– И что это ты тут крадешься в дом с улыбочкой, как у Чеширского кота?

– Я просто…

– С мальчиком гуляла, похоже. Если ты у меня живешь, это не значит, что можешь гулять как вздумается. С кем ходила?

– А почему ты не на работе?

– Девочка, за квартиру эту плачу я. Не меняй тему.

Я опустила голову и пробормотала:

– В магазин ходила.

– Ты еще попробуй мне голову морочить, доморочишься. С кем? – Она уставилась на меня в упор.

Я сглотнула.

– С Шимми.

– С каким Шимми? Погоди, ты хочешь сказать, что гуляла с Шимми – сыном хозяина? Девочка, ты что, головой стукнулась? – громыхнула она.

– Мы просто друзья.

Она отпила из стопки и впилась в меня взглядом.

– Я вот что тебе скажу. Ты ввязалась в игру, которую выиграть не можешь. Кончай с этим немедленно.

– Да, тетя.

– И не смей больше уходить без моего разрешения, поняла? Для созревающей девушки вроде тебя эти улицы опасны.

– Да, мэм.

– Никакая я не мэм, девочка. – Зазвонил телефон, но она продолжила: – Но я серьезно.

Я пошла в глубь квартиры, в крошечную ванную. Мне туда не требовалось. Мне просто нужно было побыть одной, вспомнить ощущение губ Шимми на моей коже, вспомнить, как горячо у меня было внутри. Я не знала, когда еще мне будет так хорошо.

Глава 8

Приглашение

Элинор

Уильям, как и обещал, ждал Элинор у «Уэр» в конце ее первого рабочего дня. Он принес охапку розовых и белых лилий и приглашение на обед. Тем вечером он впервые поцеловал ее на скамье в парке под лучами растущей луны. После этого у них установился свой ритм. Закончив смену в университетской библиотеке, Элинор занималась рядом с Уильямом за тем же столом, за которым много месяцев наблюдала его спину. В промежутках между занятиями и ее двумя работами Уильям показывал ей свой Вашингтон, при этом часто захаживая на Ю-стрит. Они смотрели кино в кинотеатре «Репаблик», ели во всех лучших ресторанах и танцевали так, будто их тела были созданы друг для друга. Так прошли два месяца, словно слившись в один чудесный миг, полный покоя.

Потом наступили рождественские каникулы. У Элинор не было семнадцати долларов на автобусный билет до Элирии и обратно, так что Надин пригласила ее провести праздники с ее семьей в Петворте, квартале Вашингтона к северо-западу от Говарда. Когда Элинор вернулась в общежитие, Уильям опять ждал ее, на этот раз с книгой стихов Филлис Уитли в кожаном переплете. Элинор еще никогда не получала подарка, выбранного с таким вниманием.

Остаток дня они провели у него, и между поцелуями в знак благодарности за подарок Уильям, нежно поглаживая Элинор по спине, пригласил ее на бранч в дом своих родителей. Он прошептал это так небрежно, что Элинор не была уверена, правильно ли расслышала.

– Ты хочешь познакомить меня с родителями? – спросила она, отодвинувшись, чтобы лучше видеть выражение его лица.

– А что такого? – лениво улыбнулся он.

– Ну, вдруг я им не понравлюсь?

– Ерунда. – Он провел пальцем по краю ее воротника. – Им нравятся те, кто нравится мне.

И вот теперь, неделю спустя, они ехали в дом Прайдов на бранч, и Элинор в очередной раз сомневалась, достаточно ли хорошо она одета, чтобы произвести должное первое впечатление. Одним из преимуществ ее второй работы в магазине была скидка для сотрудников, по которой Элинор удалось купить несколько платьев и кожаные туфли. С помощью Надин, умевшей найти модную вещь, Элинор купила с рук шерстяное пальто с запа́хом длиной чуть ниже колена. Губы она накрасила желтовато-розовой помадой, а волосы уложила сверху с начесом, оставив сзади локоны, свободно падающие на шею. Элинор надеялась, что выглядит стильно, не хуже городских девушек на Ю-стрит.

Уильям поехал на север по Джорджия-авеню, потом на запад по Апшур-стрит, направляясь на «Золотой берег», как он его называл. Элинор никогда еще не заезжала так далеко на север и заметила, что чем дальше они ехали, тем больше становились дома, тем длиннее подъездные дорожки, тем идеальнее широкие газоны перед фасадом. Возле Бладжен-авеню Уильям притормозил и съехал на кольцевую подъездную дорожку дома, выглядевшего как шикарный английский замок.

– Добро пожаловать. – Он выключил двигатель, и Элинор заморгала, не веря своим глазам. Дом был просто огромный, на широкой дорожке стояло несколько машин поновее той, что у Уильяма.

– Ты что, здесь вырос? – Она сглотнула, потрясенно глядя на дом.

– Угу. Моя семья одна из первых сломала расовый барьер в этом квартале. А теперь многие из этих домов принадлежат негритянским семьям.

Вблизи дом выглядел еще более впечатляющим. Справа над крышей возвышалась башенка, и Элинор представила себе, как юный Уильям с братом играют тут во взятие крепости. Передний двор был достаточно большой для хороших догонялок.

От входной двери в обе стороны расходились слюдяные ступени. Когда Уильям с Элинор поднялись в вестибюль, их приветствовал искренней улыбкой немолодой мужчина в сером жилете и белоснежных перчатках.

– Мастер Уильям, рад вас видеть.

Коротко представив их с Элинор друг другу, Уильям спросил, как дела у его сына.

– Бьет по бейсбольному мячу, как следующий Сэтчел Пейдж.

– Вот это, я понимаю, новости! – Уильям хлопнул его по плечу, потом протянул ему пальто Элинор.

– Очаровательно выглядишь, – прошептал он, оглядев ее темно-бордовое платье с пышными плечами и высокой талией. Элинор сжала его руку, надеясь, что у нее перестанет сосать под ложечкой. Она давно так не нервничала. Элинор знала, что семья Уильяма гораздо богаче ее собственной, но не представляла, что они богаты как белые.

А оказалось, что в доме полы из сосновой древесины, стеклом блестевшие у нее под ногами; потолок над головой взмывал ввысь, хрустальная люстра ловила лучи дневного солнца. Они зашли в гостиную, где над камином висела картина Джейкоба Лоуренса – из серии про Великую миграцию [4]. Элинор ее опознала только потому, что миссис Портер, показывая ей статью о творчестве Лоуренса, недавно опубликованную в популярном журнале, говорила, что хочет добыть что‐то из его работ для «своей коллекции». Элинор склонила голову набок, гадая, оригинал ли это.

Ее отвлек Уильям, подошедший с двумя бокалами.

– Тебе апельсиновый сок или что покрепче?

– Сок, пожалуйста. – Она взяла бокал, гадая, не стоило ли взять «что покрепче», чтобы успокоиться.

Ее отцу никогда не требовался повод для выпивки, а мать отвергала алкоголь лишь в воскресенье, Господний день. Самой же Элинор редко доводилось выпивать. Она боялась выглядеть несдержанной в присутствии всех этих светских гостей. Элинор пила свой сок и разглядывала четырех белых женщин, которые сидели в пушистых вельветовых креслах с бокалами шампанского и хихикали. Уильям их познакомил, и женщины оказались довольно милые, но их присутствие Элинор озадачило. Может, из-за того, что она столько времени провела в Говарде среди исключительно темнокожих людей, ей даже в голову не пришло, что на бранче соберется смешанная компания.

Уильям повел Элинор дальше по дому. В каждой комнате, в которую они заходили, на потолке была красивая лепнина, а на стенах резная обшивка. Повсюду висели тяжелые зеркала, стояли вазы с распустившимися экзотическими цветами желтых, сиреневых и мятно-зеленых оттенков. Элинор разглядывала элегантный декор, от стеклянных столиков до персидских ковров, невольно ощущая, что попала туда, где ей не место.

Уильяма такие мысли не тревожили. Он ожил, с каждым разговором держась все более прямо и гордо. Уильям представил Элинор еще нескольким белым, а она все продолжала высматривать людей, похожих на нее. Почему у его семьи нет друзей-негров? Для города, в котором такую важную роль играли законы Джима Кроу, это было странно. Кто вообще его родители?

В следующей комнате фонограф играл струнную музыку, а на ее фоне смеялись и громко спорили гости. Двое немолодых джентльменов, оба белые, напряженно дискутировали, сжимая полупустые бокалы.

– Эти сельские негры вечно нас тянут вниз своей ерундой насчет поколений рабства, – сказал один.

– По-моему, важно помнить, где наши корни.

– А по-моему, важно забыть и идти дальше.

У Элинор буквально чуть челюсть не отвисла. Белые вот так разговаривают о неграх прямо у них дома? Потрясенная, она обернулась к Уильяму.

– Не обращай внимания, – сказал он, махнув в сторону мужчин, которые уже раскраснелись от спора. – Это очень старые друзья отца. Они вместе в Говарде в общежитии жили, и каждый бранч спорят об одном и том же.

– В Говарде?.. – Элинор невольно обернулась и снова взглянула на мужчин. Вот эти двое одной с ней крови? Она напрягла зрение и мозг, но так и не разглядела в их лицах ничего, что выдавало бы негритянское происхождение. Возможно, насчет женщин в гостиной она тоже ошибалась. Но не успела Элинор задать Уильяму уточняющий вопрос, как он приветственно раскинул руки.

– Папа! – Уильям обнял мужчину с таким же бежеватым цветом кожи, как у него. Они были очень похожи, только у старшего уже появился небольшой животик, а в волосах и усах проглядывала седина.

– Элинор, это мой отец, доктор Уильям Прайд-старший.

– Очень приятно.

– Это мне приятно. – Отец Уильяма тепло пожал ей руку, и Элинор сразу вздохнула свободнее.

– Уильям, а ты мне не говорил, что ты второй в семье с таким именем!

– Мне казалось, что говорил.

– Я бы такого не забыла. – Она игриво хлопнула его по руке. К ним подошла плотная светлокожая женщина в снежно-белом платье, расшитом стразами, и удивленно приподняла брови, переводя взгляд с Элинор на Уильяма.

– Мама.

– Уильям, я тебя не видела уже… не скажу точно, сколько времени.

– Неделю, мама. – Он наклонился и чмокнул ее в щеку. Она вытерла воображаемую пушинку с его лацкана, но глядела при этом на Элинор.

– А кажется, что дольше. По тебе можно подумать, что Ледройт-Парк на другой стороне планеты.

– Я занимался.

– Только вот чем занимался, интересно. – Она посмотрела на Элинор в упор.

– Приятно познакомиться, миссис Прайд. У вас чудесный дом.

Элинор представилась, улыбнувшись и протянув матери Уильяма руку, но та по-прежнему плотно сжимала накрашенные красной помадой губы.

– Куорлс? – Она оглядела Элинор с ног до головы. – Вы из тех Куорлсов, что в Маклине?

– Прошу прощения? – Элинор оглянулась на Уильяма.

– Мама, Элинор из Огайо.

– А-а. – Роуз Прайд еще раз ее оглядела, потом переключила внимание на темнокожую женщину в форме служанки, которая подошла и что‐то прошептала ей на ухо. Роуз кивнула и подняла два пальца.

– А из какой вы части Огайо? – спросила она, склонив голову набок, будто хотела расслышать получше.

– Из маленького города к юго-западу от Кливленда.

Выражение лица у Роуз сделалось такое, будто она съела что‐то горькое.

В этот момент служанка зазвонила в серебряный колокольчик.

– Бранч подан!

Элинор и Уильям двинулись за его родителями в столовую, которая находилась по соседству. Стол был накрыт пышно, с золотистыми подставками под тарелки и столовым бельем цвета слоновой кости. По центру стола на шелковой дорожке стояли зажженные свечи и рассыпаны были лепестки магнолии. Тарелки были из красивого костяного фарфора с рисунком. За столом свободно расселись шестнадцать человек. Уильям отодвинул Элинор стул с высокой спинкой, потом сел рядом. Она посмотрела на двух женщин, которых она раньше приняла за белых, – те как раз усаживались рядом с краснолицыми мужчинами. Приглядевшись, она заметила, что у одной из них был широковат нос, у другой полноваты губы.

И тут Элинор поняла, что вокруг нее сплошь светлокожие негры. Поглядев на свои руки, она пришла к выводу, что за этим столом у нее самая темная кожа. Темнее были только две служанки, подававшие на стол, и человек, открывший им дверь. Она стала слушать, как гости разговаривают – произношение у них было не чисто белое, но и не вполне такое, как говорили люди вроде нее. По мере того, как Элинор наблюдала, она начала замечать негритянское в их внешности – выражение лиц, форму губ, ширину носов и громкость смеха. Ее первое впечатление оказалось неверным.

Мистер Прайд начал молитву.

Как раз когда они склонили головы, в коридоре зацокали каблуки. Когда Элинор подняла голову, то увидела, как в комнату входит в сопровождении немолодого джентльмена не кто иная, как Грета Хепберн. Грета прошагала прямо к Роуз Прайд и расцеловала ее в обе щеки.

– Мама очень извиняется. У нее сегодня с утра ужасно болит голова. Она обещает позвонить вам, чтобы договориться пообедать на этой неделе.

Элинор удержала на лице нейтральное выражение, но подмышки у нее взмокли. Грета прошествовала вдоль стола, здороваясь со всеми. Ее чудесное сапфирово-синее платье с широким бантом на поясе выглядело дороже, чем весь гардероб Элинор. Когда Грета наконец села за стол, то выбрала место прямо напротив Элинор и Уильяма. Она коротко кивнула им, потом отец Уильяма благословил еду. Когда начали подавать первую перемену, весенний салат и томатный суп, Грета с интересом взглянула на Элинор.

– Элинор, правильно? Не ожидала тебя тут увидеть.

– Я тоже рада увидеться, – ответила Элинор, прекрасно зная, что Грета помнит ее имя.

Грета переключилась на Уильяма.

– Уильям Прайд, ты мне задолжал теннисный матч. Я тебя сто лет не видела в Херитедж-клаб, – заявила она, перекрывая шум ложек и вилок.

– Да, давненько.

– Давай уже сыграем. Как насчет завтра? – жизнерадостно предложила она.

Уильям положил руку на спинку стула Элинор.

– Сейчас я немного занят, давай попозже уточним.

Грета поглядела на Уильяма, потом на Элинор и сказала:

– Я тебе напомню.

Бранч закончился фруктовым салатом и мятным мороженым, потом все стали расходиться из-за стола. Несмотря на то что был январь, кое-кто из мужчин вышел на задний дворик выкурить сигару у костровища; женщины же курили сигареты в гостиной. Элинор не знала, куда себя приткнуть, и пошла в дамскую комнату на первом этаже, обдумывая все, что увидела в этом доме. Когда она вышла, за дверью ждала Грета.

– Что у тебя с Уильямом? – спросила она сквозь зубы.

Элинор вспомнила пролитый лимонад.

– А тебе‐то что?

– Просто любопытно – наши семьи давно дружат. – Грета глянула на нее, потом открыла пудреницу и стала пудрить нос.

– Да, ты говорила.

Грета обратила взгляд на Элинор.

– Хочу тебе кое-что посоветовать, так, между нами, девушками. Лучше тебе с ним расстаться. Не тратить время зря. – Элинор изумила ее наглость, но не успела она ответить, как Грета продолжила: – Я помню твою заявку в АБХ с описанием того, как ты активно работаешь в библиотеке, а тут еще увидела тебя за витриной «Уэр», ты свитера складывала. Не представляю, откуда у тебя время на кавалеров со всеми своими работами. – Слово «работа» она произнесла так, будто это ругательство.

– Ты что хочешь сказать? – процедила охваченная яростью Элинор.

Грета закрыла пудреницу и убрала ее в сумочку.

– Я о тебе же забочусь. Он не твоего поля ягода, милочка.

– Ты меня не знаешь.

– Слушай, – Грета шагнула к ней, – ты хочешь в следующем семестре в Альфа Бета Хи? Тогда лучше следуй моим советам.

Элинор тоже пододвинулась ближе, так что они оказались нос к носу.

– Это угроза?

– В университете полно мужчин, с которыми ты можешь гулять, сколько хочешь. Уильям принадлежит нам, – сказала Грета раздраженно, и Элинор показалось, что она разглядела искорку отчаяния в ее светло-карих глазах.

– Это пусть он сам решает.

Элинор развернулась на каблуках и пошла искать Уильяма.

По пути обратно в университет Элинор молчала, снова и снова прокручивая в голове свой разговор с Гретой. Да кем она себя возомнила? И что она имела в виду под «он принадлежит нам»? Светлокожим неграм? Или неграм с несчетным количеством денег?

– Я пойду немножко позанимаюсь в библиотеке. Не хочешь со мной, малышка? – Уильям погладил ее по колену и только потом взялся за рычаг переключения передач.

Она отказалась, сказала, что голова болит.

Когда Элинор влетела в комнату, Надин красила ногти.

– Ну как?

И тогда она рассказала Надин все. Про дом, похожий на замок, про слуг, про то, что она сначала приняла всех за белых и только потом поняла, что они светлокожие негры, про вопросы его матери и, наконец, про угрозы Греты.

– Типичная старая вашингтонская гвардия. Семья Уильяма занимает центральное положение в обществе, а Роуз Прайд, по сути, всем этим вертит. Заседает в каждом комитете и хозяйничает на всех важных мероприятиях.

Элинор молчала. Она знала, что Уильям из важной семьи, но не представляла, насколько его семья отличается от ее окружения.

– Не бери в голову, Огайо. Если Уильяму ты нравишься, остальное не имеет значения. – Она махнула щеткой и занялась пальцами на ногах.

Элинор надела старую толстовку и вытащила шпильки из волос. Она вовсе не испытывала такой уверенности, как Надин. Раскрыв учебник, она попыталась начать готовиться к завтрашнему утреннему занятию, но головная боль, которую она изобразила для Уильяма, вдруг стала реальной.

Глава 9

Попалась

Руби

Первая половина десятого класса подходила к концу, и к середине января мама так меня и не забрала обратно. Я видела ее у Нини на нашем традиционном рождественском обеде, но она со мной особо не разговаривала – просто пила наш маисовый ликер для особых случаев, который тетя Мари держала под раковиной, и они с Липом играли в карты с Пышкой и ее очередным дружком. Она даже подарка мне не принесла. Я для себя ничего особенного не ожидала, но на деньги, которые мне давала тетя Мари, купила ей три треугольных пластиковых браслета. Лучше б я их себе подарила – она‐то их даже не примерила.

Я ожидала, что к этому моменту она уже перестанет злиться. Обычно она приходила к тете Мари через несколько дней после того, как выселит меня, приносила в качестве утешительного подарка новую щетку для волос, клипсы или свитер, доставшиеся ей от одного из работодателей. Потом они с тетей выпивали по паре баночек «Шлица» и посылали меня к Процессу Уилли за сэндвичами с жареной рыбой и соусом тартар. Сыграв пару партий джин рамми, она говорила: «Ну, иди за вещами», я обнимала тетю на прощание и прятала ключ подальше до следующего раза, когда меня выгонят.

Но этого не случилось. Дни сменялись месяцами, у нас с тетей Мари выработался свой распорядок жизни. Она поменяла свой график в «У Кики», чтобы сидеть с Нини по пятницам и чтобы я вовремя успевала на занятия в субботу. С тех пор мне ни разу не ставили опоздания и я, как велела миссис Томас в нашу последнюю встречу, работала на полную.

Для «Взлета» нас полагалось тестировать в конце каждой четверти, чтобы убедиться, что мы и правда хорошо успеваем и можем продолжать. До экзамена за вторую четверть оставалось меньше недели. Один экзамен был по английскому, а второй по математическим уравнениям. Язык мне легко давался, а вот с математикой были проблемы. Часто, когда цифры в заданиях по математике начинали сливаться у меня перед глазами в единое целое, я жалела, что мне хорошо даются искусство и английский, – уж лучше естествознание и математика, если я собираюсь быть оптометристом.

Но вне зависимости от моих сильных сторон, чтобы не вылететь из программы, надо было получить на экзаменах B+ или выше, так что я весь день сидела за тетиным кухонным столом, решала тренировочные задачи по тригонометрии и слушала, как дождь размеренно стучит по оконному стеклу. Из-за дыма из печи я все время чихала, а нос у меня был красный от постоянного сморкания.

В дверь легонько постучали, но я не пошевелилась. Тетя Мари принимала ставки в «У Кики», и кое-кто из клиентов, живших по соседству, заглядывал со своей ставкой к ней домой. Если ее не было дома, они заворачивали пятаки или десятицентовики в тонкую бумагу и пропихивали под дверь. Я сидела тихо, ожидая, пока посетитель уйдет, но под дверь ничего не просунули, а стук так и продолжался.

– Кто там? – спросила я намеренно низким голосом.

– Руби?

Услышав свое имя, я встала, отперла все три замка, сняла цепочку и открыла дверь. В коридоре стоял Шимми, мокрые темные волосы у него налипли на лоб. Поколебавшись, я впустила его, достала полотенце из кухонного ящика и протянула ему.

– Что ты тут делаешь?

– Я тебя уже несколько недель ищу. Тебя нигде не видно, я уж думал, ты к своей маме переехала.

Я подошла к окну-фонарю и закрыла его, чтобы дождь не намочил мои холсты. Меня не просто так нигде не было видно. Я не ходила никуда, где могла бы столкнуться с Шимми. Я перестала ходить за покупками на 31‐ю улицу в те дни, когда он работал, не задерживалась на крыльце и специально ходила из школы и в школу долгим путем на случай, если он станет меня искать. Тетя Мари была права – влюбляться в белого мальчика к добру не приведет, особенно в еврейского белого мальчика. Чтобы попасть в колледж, мне нельзя было отвлекаться от учебы, а Шимми никак не вписывался в уравнение моего будущего.

Но теперь он стоял передо мной весь мокрый и дрожал, глядя на меня в упор этими своими глазами, и моя сила воли куда‐то делась.

– Снимай пальто, оно же все мокрое, – скомандовала я, а потом вытерла ему волосы полотенцем. Мы встретились взглядами, и как я ни старалась, мне сложно было отвернуться, до того зеленые у него были глаза.

– Извини, что я так вломился, мне просто нужно было знать, что с тобой все в порядке.

– Да ничего. Тетя Мари ушла на работу.

Он посмотрел на мои тетради, рассыпанные по пластиковому кухонному столу.

– Чем занимаешься?

– Готовлюсь к экзаменам по программе «Взлет», я тебе про нее рассказывала. С английским‐то все в порядке, а вот математика сводит меня с ума.

Он сел на тахту.

– Дай посмотрю.

Я взяла тетрадь с заданиями и карандаш, отнесла к тахте и протянула ему. Шимми внимательно прочитал задания.

– Я уже полчаса бьюсь над одной задачей, просто сил уже нету. Так сложно, – сказала я, плюхнувшись рядом.

– Вообще‐то не очень. Как у тебя с вычислением синуса, косинуса и тангенса?

– Еле-еле.

– Ну смотри, проще всего это запомнить, если разбить на блоки. Синус – это отношение противолежащего катета к гипотенузе, С-Про-Г; косинус – отношение прилежащего катета к гипотенузе, К-При-Г; а тангенс – отношение противолежащего катета к прилежащему, Т-Про-При. Мне легче, если придумать мнемоническую схему.

– Это что такое?

– Ну знаешь, когда придумываешь слова на какие‐то буквы или сочиняешь стишок, чтобы запомнить порядок чего‐нибудь.

– А, ну да. Я таких затейливых слов никогда не употребляла, но знаю, о чем ты, – усмехнулась я, задев его коленом, а потом так и оставив наши колени рядом.

Шимми продолжил:

– Для этих тригонометрических формул у меня придумано, допустим, «Старушка прогуливалась в галерее, котенка придется гладить, теперь прочти пристально». Понимаешь?

Я на мгновение задумалась.

– С-Про-Г, К-При-Г и Т-Про-При.

– Вот так и запомни. – Он взял у меня из руки карандаш. – Можно здесь писать?

– Да, конечно.

Шимми прошел со мной три следующие задачи, спокойно объясняя соотношение между углами, и затор у меня в мозгу начал потихоньку расчищаться.

– Кажется, поняла.

– Чем больше практикуешься, тем проще. Математика – это как мышечная память. – Он положил тетрадь мне на колени, а потом легонько коснулся рукой моего колена. От тепла его пальцев все в комнате словно поплыло.

– Понимаю, почему ты хочешь быть бухгалтером. У тебя хорошо получается, – сказала я негромко.

– Числа просто логичные. – А потом он наклонился ко мне, и время остановилось. Когда он задел носом мой нос, а потом прижался к моим губам, я потеряла способность думать. Это была чудеснейшая секунда в моей жизни, но потом у меня перед глазами возник Лип, и это Лип прижимал меня к себе – Лип, Лип, Лип, и я рывком отодвинулась от Шимми.

– Извини, – озадаченно произнес он.

– Нет, это ты извини, просто… – Я не договорила.

– Просто ты такая красивая.

Еще ни один мальчик не называл меня красивой.

– Не могу ни о чем думать, кроме тебя, – прошептал он, и эти слова лишили меня всякого желания сопротивляться. Я прогнала образ Липа, забыла, что он первый меня поцеловал, и вдохнула запах Шимми, притворяясь, что считается только поцелуй с ним.

Он взял меня за правую руку.

– Не исчезай так больше. Я чуть с ума не сошел.

– Не буду.

Потом он взял меня за подбородок, и я прижалась к нему. Язык у него был на вкус как двойная мятная жвачка «Риглис», и глаза я закрывать не стала, чтобы видеть, что это Шимми прижимается ко мне губами, а не Лип.

Я целовалась с мальчиком. С мальчиком, которому я нравлюсь.

Снаружи послышался треск, потом грохот, и свет отключился. Мы отдернулись друг от друга, и Шимми вскочил на ноги.

– Просто электричество отключилось. В шторм такое случается. – Я встала, пошарила в кухонном ящике тети Мари, нашла спички и зажгла стоявшую над раковиной свечу. Шимми подошел ко мне сзади, развернул и прижал к себе. Мы смотрели друг на друга в мягком неверном свете. Он наклонился меня поцеловать, и тут на лестнице снаружи послышались громкие неуклюжие шаги.

– Черт, это папа, наверное. Он наверху пил с мистером Лероем. Мама меня убьет, если мы опять опоздаем. – Шимми отодвинулся и шагнул к двери. – Можно я завтра вечером за тобой заеду?

– Не знаю, смогу ли вырваться.

– Ну, я буду в переулке в восемь и подожду пятнадцать минут. – Он поцеловал меня в щеку, а потом, стоя в двери, я услышала, как он кричит: – Пап, ты как там?

Выглянув на лестницу, я увидела, что его отец сидит на лестничной площадке, привалившись к стене и широко раскинув ноги. Весь коридор пропах виски, а может, джином. Шимми густо покраснел и покачал головой. Я наблюдала, как он берет отца под мышки и поднимает на ноги.

– Ну, пап, пошли, мама ждет. Ты ушибся?

– Все нор-рм, – ответил отец заплетающимся языком и потрепал Шимми по щеке. – Хороший парень.

Шимми приобнял отца за талию и осторожно повел вниз по последнему лестничному пролету. Я закрыла дверь квартиры и подошла к окну. Дождь превратился в мелкую изморось; я вытерла рукавом запотевшее окно.

На улице Шимми открыл отцу пассажирскую дверь автомобиля, прикрыл ему голову ладонью, чтобы тот не стукнулся, и осторожно помог сесть. Делал он это так ласково, будто укладывал в постель младенца. Судя по всему, Шимми часто этим приходилось заниматься. Хороший он парень. Хороший парень, которому я нравлюсь, несмотря на то что мы такие разные. Шимми остановился у водительской двери дорогой машины своего отца и поднял голову. Он помахал мне, а я прижала ладонь к стеклу.

И в этот момент я почувствовала, что больше всего на свете хочу дать шанс чувству, которое расцветало между нами. Несмотря на все препятствия и на предупреждение тети Мари.

Глава 10

Дурной вкус

Элинор

Элинор и еще одна продавщица, стройная девушка по имени Арлин, дежурили в секции женской одежды в «Уэр», когда колокольчик на стеклянной двери звякнул. В отдел вплыла Роуз Прайд в ярко-зеленой накидке с широкими рукавами, а с ней так же хорошо одетая женщина ее возраста. Когда Элинор увидела миссис Прайд на расстоянии нескольких метров, у нее засосало под ложечкой. Мать Уильяма она не видела с того неудачного знакомства на бранче несколько недель назад, но часто о ней думала.

– Возьми их, пожалуйста, – прошептала она Арлин. Та поправила бедж с именем и незамедлительно поприветствовала клиенток.

– Добро пожаловать в «Уэр», меня зовут Арлин, – пропела она.

Пока посетительницы изучали новинки возле входа, Элинор спряталась за вешалкой с пальто, чтобы они не могли ее видеть, а она их могла. До нее донесся разговор Роуз с подругой.

– Мы столько работаем ради этих детей, что, казалось бы, им лучше просто делать, как велено. – Роуз взяла в руки атласную матросскую шапочку.

– Да, у меня часто ощущение, что я превратилась в заевшую пластинку, – поддержала ее подруга.

– Представляешь, в прошлом месяце Уильям привел на бранч оборванку со Среднего Запада. Когда я ее спросила, чем занимаются ее родители, она сказала, что отец работает на заводе, а мать печет пироги.

Элинор похолодела и застыла. Это они о ней разговаривали. Из своего укрытия она видела, как подруга Роуз повернулась к ней и поморщилась.

– У Уильяма с ней примерно столько же общего, сколько с садовником.

– Никакого воспитания. Господи, да она, наверное, до сих пор ест свиные желудки и требуху, – насмешливо сказала Роуз.

– Грета что‐то такое упоминала, – отозвалась ее подруга. – Похоже, это тот бранч, который я пропустила.

– Знаешь, Дини, мы в этом возрасте делали, что велели родители. Особенно в том, что касалось выбора супругов.

– Верно. Но нынешней молодежи объяснять бесполезно. Они думают, до их рождения и не было ничего. Все традиции для них старомодные.

– А что Грета насчет Уильяма говорит? Она что‐нибудь знает про эту Элинор со Среднего Запада?

– Ну, она не думает, что это серьезно, Уильям просто приятно проводит время.

Дини – как поняла Элинор, это была мать Греты Хепберн – перешла от юбок к блузкам.

– Ума не приложу, почему Уильям и Грета не встречаются. Мы сделали все, что могли, только что дом им не построили.

Дини пожала плечами.

– Все вопросы к Уильяму, дорогая. Грета‐то давно готова. Весной она заканчивает Говард, и у нее уже есть кавалеры, хотя ни один ей не подходит так, как Уильям.

Элинор напряглась.

Роуз протянула Арлин несколько блузок, и та отнесла их в примерочную.

– Нехорошо, что милой Грете приходится ждать. Попробую привести в чувство моего глупого сына.

Роуз и Дини двинулись за Арлин в салон мерить выбранные наряды. Элинор не выходила, пока они не ушли.

Как только двери за ними закрылись, она нашла своего начальника в отделе мужской обуви, где пахло кремом для обуви и кожей.

– Можно я схожу пообедаю? – спросила она.

– Вообще‐то рановато, – отозвался он, постучав по циферблату часов.

– У меня голова кружится, я сегодня не завтракала, – умоляюще сказала Элинор.

Наконец он кивнул, и она отправилась в комнату отдыха, правда, влезло в нее всего несколько морковных палочек. Роуз Прайд назвала ее оборванкой и оскорбила ее родителей. Элинор в жизни не чувствовала себя настолько униженной, а то, что все это говорила негритянка возраста ее матери, делало обиду еще сильнее. Это неправильно. Их послушать, так Уильям принц, связавшийся с жалкой служанкой.

Ну да, папа всегда просил на новогодний обед требуху, а еще вигну и листовую капусту, и что с того? И почему они так нервничают из-за Греты? Она же красавица, ей достаточно пальцами щелкнуть, чтобы заполучить любого мужчину в Говарде. Чем дольше Элинор сидела и обдумывала услышанное, тем больше злилась.

К тому времени, как перерыв закончился, она собралась и заставила себя улыбаться. В переднее окно ей видны были Роуз и Дини, которые неторопливо шествовали с пакетами по 14‐й улице. Шел небольшой снег, и Элинор пожалела, что не захватила галоши. На ней были приличные туфли, не хотелось их испортить.

Остаток смены тянулся вечно. Когда рабочий день наконец закончился, Элинор схватила сумочку и торопливо выскочила на зимний холодок. Морозная свежесть воздуха ни капельки не остудила накопившееся в ней нервное возбуждение.

– Элинор! – позвал ее Уильям, высунув голову в окно машины.

Она не ожидала, что он за ней заедет, и не хотела быть пятном на его репутации. Раз его мать не хочет, чтобы они были вместе, Элинор облегчит ей задачу. Она зашагала по тротуару, не отвечая Уильяму.

Но к тому времени, как она дошла до угла, он припарковал машину, вышел и догнал ее, потом схватил за локоть.

– Элли, что случилось?

От ласкового прозвища и тревоги в его взгляде Элинор почувствовала, что ведет себя глупо, и ее решимость расстаться с ним испарилась.

– Ничего. – Она опустила голову.

– Что‐то явно не так. Давай я отвезу тебя домой. – Он взял ее под руку и повел к машине.

Не спрашивая у нее разрешения, Уильям отвез ее к себе. По выходным они обычно именно там проводили время между сменами Элинор и комендантским часом в общежитии. У Уильяма был сосед, но она только раз его встретила. Он открыл дверь квартиры, потом стал снимать с нее пальто.

– Иди сядь, малышка, я сделаю тебе чаю.

На журнальном столике у Уильяма был целый ворох журналов «Эбони» и «Лайф», и она принялась листать один из номеров «Эбони», толком не глядя на страницы. Через несколько минут вернулся Уильям и принес на бамбуковом подносе кружку теплого мятного чая со сливками и сахаром. Он определенно умел себя вести.

– Ну как, ты готова мне рассказать, почему ты сейчас меня игнорировала? – Уильям осторожно поднял ее ступню себе на колени. Пока Элинор дула на кружку с чаем, он начал массировать сквозь колготки подъем ее стопы, нажимая на все чувствительные точки. Она чуть не застонала.

– Детка? – Уильям посмотрел на нее снизу вверх. – В чем дело? – Он явно встревожился, а взгляд у него был такой ласковый, что она чуть не бросила эту тему. Но ей все‐таки хотелось все выяснить. Она оглядела просторную квартиру, где обстановка вполне подходила для съемок в журнале, который Элинор сейчас держала в руках.

– Тебе мать квартиру обставила?

– Как ты догадалась?

– Чувствуется тот же вкус, что и в доме твоих родителей. Совсем не так, как в моем. – Последнюю фразу она проговорила очень тихо.

– Ну, маме только дай волю, – Уильям кивнул в сторону картины на стене.

Элинор посмотрела в кружку, пытаясь набраться мужества.

– Слушай, мне с тобой было очень хорошо все прошедшие месяцы, просто сказать не могу, как хорошо. Но людям твоего круга не нравится, что мы вместе.

– Людям моего круга?

Она кивнула.

– Состоятельным. Важным шишкам, как сказала бы моя мать. Я совсем не из такой семьи. – Элинор сжала кружку крепче. – Я выросла в «прострельном» доме. Ты хоть знаешь, что это?

Он покачал головой.

– Это значит, что когда ты открываешь входную дверь, то видишь весь дом насквозь до самой кухни. Одним выстрелом можно прострелить. Мой папа всю мою жизнь работал в «Ридж тул компани». Это самая крупная фабрика в округе. Когда он дослужился до оператора третьей категории, то сказал маме, чтоб уходила с работы в школьной столовой. Но долго мама без дела не сидела.

Пальцы Уильяма перестали двигаться.

– Мама решила, что я должна поступить в колледж. Печь она всегда любила, но тогда решила сделать из этого бизнес. Ночью она замешивала тесто и пекла, а днем развозила заказы. Вот так я и попала сюда, в Говард. У меня нет красивой фамилии, которая открывала бы передо мной двери. В эту дверь меня протолкнули мамины пироги и папина работа на заводе. И мои собственные занятия и старание.

– Я рад, что ты поделилась со мной частью себя настоящей. Это много для меня значит.

– Я тебе все это рассказала потому, что считаю, что Грета тебе лучше подходит.

Он фыркнул.

– Грета? С чего вдруг?

– В прошлом месяце, когда мы были у твоих родителей, она меня отвела поговорить и сказала оставить тебя в покое. Сказала, ты не моего уровня.

Он нахмурился.

– Наши с Гретой родители нас со второго класса пытаются свести.

– И?

– И ничего. Между нами нет искры. – Он отпустил ее левую ступню и взял правую. – Я ее воспринимаю скорее как кузину.

– Из тех, с которыми нежничаешь по-семейному?

– С чего ты вообще вдруг об этом заговорила?

Осторожность не позволила Элинор рассказать Уильяму, что в магазине она подслушала разговор его и Гретиной матерей.

– Ну просто если тебе полагалось встречаться с кем‐то другим, понимаешь, с кем‐то из девушек, с которыми ты вырос… – Она не договорила. У нее не было сил сказать «с кем‐то богатым, светлокожим и со связями».

Уильям помолчал.

– Малышка, меня не волнует вся эта чепуха с классами и оттенками кожи. Мне не важно, откуда ты родом. Я просто хочу быть с тобой.

Элинор прикусила губу. Когда она услышала его слова, ее накрыло волной облегчения. И все же Элинор постаралась не поддаться этому чувству – не была уверена, насколько в это можно верить.

– Элли, посмотри на меня.

Она наконец подняла голову от кружки и встретилась с ним взглядом.

– У моей семьи свои идеи и убеждения, но я никогда не жил по их команде. Я тебя люблю и хочу, чтобы мы с тобой были вместе. – Уильям опять погладил ее ногу, передвигая пальцы от пятки к лодыжке. Он впервые произнес эти слова, и от облегчения Элинор пробрала дрожь.

– Ну, это если ты чувствуешь ко мне то же самое, конечно.

– Да, то же самое, я просто не хочу, чтобы мне разбили сердце, – хрипловато сказала она.

– Никогда. – Уильям размял ей икру, добрался до колена, и вот он уже целовал ей шею, щеки, подбородок. Наконец он добрался до ее рта и впился в ее губы таким голодным поцелуем, что этот его голод докатился у Элинор до кончиков пальцев ног.

Тут надо было бы его оттолкнуть, но после попыток Роуз Прайд и Греты их развести Элинор хотелось только стать к нему ближе. Прилив гнева, который она ощутила чуть раньше, превратился в томление внизу живота.

Руки Уильяма двинулись дальше, поглаживая нежную кожу там, где сходились ее бедра, и она ахнула.

Он отодвинулся, тяжело дыша.

– Прости. Ты такая неотразимая, что я потерял контроль над собой.

Они еще никогда так далеко не заходили, но Элинор устала сдерживаться. Особенно после сегодняшнего дня. Она впилась в его губы и положила его руку обратно себе между бедрами. От нажатия его пальцев она вся дрожала, а после очередных жадных поцелуев чувствовала, что ей трудно дышать. Она так сильно хотела сделать его своим, будто была расплавленной лавой в вулкане, который вот-вот извергнется.

– По-моему, твоя спальня нам лучше подойдет, – выдохнула она.

В его угольно-черных глазах вспыхнула искра удивления, но ее быстро сменило желание.

– Ты уверена?

Она взяла его за руку, заткнула голос хорошей девочки, звучавший у нее в голове, и ответила очень просто:

– Да.

Подхватив Элинор на руки, Уильям пронес ее по коридору мимо ванной в свою спальню и положил на большую кровать. Элинор здесь еще никогда не была; в спальне везде чувствовался его бергамотовый запах.

– Мне нужно тебя видеть, малышка, – проговорил он, тяжело дыша.

Фонарь за окном лил в комнату слабый свет. Элинор села и медленно расстегнула хлопчатобумажную блузку, потом спустила ее с плеч. Уильям стоял перед кроватью и смотрел, как она нащупала застежку сзади юбки, потом спустила юбку и отбросила в темноту. Оставшись в комбинации ниже колен, отделанной кружевом, она слегка застеснялась.

– Ты невероятная. – Уильям расстегнул брюки, и те упали на пол, стукнув пряжкой ремня. Потом он лег рядом с ней и спустил лямки с ее плеч. Груди Элинор свободно скользнули ему в ладони, и он зарылся лицом между ними, вдыхая запах талька. Они прижались друг к другу, перекатываясь по кровати. Элинор казалось, что каждая пора ее тела широко раскрылась, отчаянно желая принять его, и наконец Уильям достал из прикроватного столика жестянку с надписью «Мимоза» и открыл. Внутри был презерватив.

Накрыв ее тело своим, Уильям стал двигаться очень медленно. От его нежности Элинор чувствовала себя драгоценным тюльпаном, который он боялся раздавить.

– Ты когда‐нибудь это уже делала?

Элинор закрыла глаза, притянула его голову к себе и поцеловала его.

– Я всегда буду тебя защищать, – проговорил Уильям, входя в нее глубже. – Ты моя девочка.

После нескольких толчков и рывков их тела слились в единое целое. Уильям, волнуясь о ней, временами замедлял движение. Но она чувствовала себя прекрасно – в тот момент для нее существовало только желание, и когда Уильям начал судорожно вздрагивать, Элинор еще сильнее прижала его к себе.

Пока пот, склеивший их тела, остывал, Уильям запустил пальцы в ее спутанные волосы. Она была вся мокрая.

– Я это последние несколько месяцев каждую ночь себе представлял.

– И как? – Элинор думала, что от близости засмущается, но нет. Она подперла голову рукой и повернулась к нему лицом.

– Было даже лучше, чем я воображал.

Она поцеловала его в губы, теперь пересохшие и потрескавшиеся, а потом вдруг осознала, сколько времени прошло. Элинор хотелось остаться с Уильямом навечно, но она сказала, что ей пора в общежитие – комендантский час.

– Выходной же – ты не можешь что‐нибудь придумать и остаться на всю ночь?

– И испортить себе репутацию? Хватит того, что я оказалась с тобой в постели. – Она постучала его по носу, потом откинула простыни, но он схватил ее за талию и прижал к себе.

– Ну скажи, что ночуешь у подружки на другом конце города.

– Я боюсь, – сказала она, но потом вспомнила, что Надин все время так делала и у нее получалось.

Элинор взяла халат Уильяма, висевший с обратной стороны двери, и прошлепала по коридору до телефона.

Надин от восторга аж взвизгнула ей в ухо.

– Я все устрою!

Когда она вернулась в постель, Уильям снял с нее халат и толкнулся бедрами о ее бедра – это движение уже казалось ей знакомым. Она раскрылась ему навстречу, чувствуя, что доказала свою правоту.

Глава 11

Весенняя лихорадка

Руби

Я получала в школе сплошь отличные оценки, а во «Взлете» успешно сдала и зимние, и весенние экзамены. Заняла второе место после Джонатана Дрейпера, всезнайки из Южной Филадельфии, который был бы ничего, если бы избавился от круглых очков и прыщей на лбу. Наградная церемония «Взлета» была назначена через три недели, на первую субботу мая. Там предполагалось чествовать тех десятерых из исходной группы в двенадцать человек, кто продолжит участвовать в программе. Теперь для получения стипендии мне требовалось обойти только восьмерых. Я подбралась так близко, что уже чувствовала в руке письмо о приеме в колледж.

На церемонии должны были присутствовать члены совета директоров фонда Армстронга, который спонсировал «Взлет», а также канцлер университета Чейни, и мне полагалось выглядеть достойно. Я уже не первую неделю выпрашивала у тети Мари чулки – первые в моей жизни, до сих пор я носила только гольфы. Мы сели ужинать – печенка, лук, рис, горох и горячие галеты, – и я снова взялась за свое.

– Ты слишком юна для чулок. – На краешке губ у тети была капля соуса.

– Ну пожалуйста, тетя, уже сорок девятый год, а не тридцать девятый. Все старшеклассницы носят чулки.

– Чулки провоцируют. Не хочу, чтобы ты ходила по улице и демонстрировала себя всем напоказ, чтобы мужчины считали, что ты созрела и доступна.

Я перевернула вилку и задумалась, почему именно я вечно отвечаю за то, что считают взрослые мужчины. Мне это всю жизнь говорили. Даже когда я жила с Нини, было мне лет восемь и грудь у меня еще не выросла, мне все время напоминали о скромности. Не выходить из ванной без халата, если в доме сидит дядя, кузен или друг семьи, курит и пьет пиво. Когда Нини еще не потеряла зрение, она садилась так, чтобы смотреть мне прямо в глаза, и говорила: если тебя кто будет лапать, скажи мне. Я всегда тебе поверю.

Но я не рассказывала Нини про то, что Лип меня трогал, – стыдно было, что я позволила ему так далеко зайти. И Инес, похоже, тоже не рассказывала, поскольку поверила Липу, а не мне. Если бы моей матери было не наплевать на мое будущее и она каждую неделю давала мне деньги на автобус, ничего не случилось бы. Но двое ребят уже вылетели из программы, а у меня до сих пор оставался шанс, и мне нужно натянуть чулки, чтобы показать руководству программы, что я серьезно отношусь к делу и буду хорошо их представлять.

Когда тетя Мари говорила «нет», это обычно значило «нет». Но я не успокаивалась и обещала ей все на свете, лишь бы она согласилась. Перед сном я оставляла у нее на ночном столике фотографии чулок, которые вырезала из журнала «Джет».

На следующий день была суббота, и тетя Мари разбудила меня, принеся стакан томатного сока.

– Иди надень что‐нибудь приличное, отвезу тебя в даунтаун.

Она наконец согласилась! Я вскочила и поцеловала ее в щеку.

– Все ради тебя, милая. Бог знает, как я ненавижу иметь дело с этими пижонами в даунтауне.

Я нарядилась – выбрала лучшую свою юбку в складку и светло-зеленую блузку, которую завязала на поясе. Интересно, заметит ли Шимми, когда я надену новенькие нейлоновые чулки. Проведенное с ним время было для меня лучшими моментами недели, а когда я не пряталась с ним на темных парковках, слушая музыку и поедая шоколад, то вспоминала, как мы сидели рядом, как я чувствовала щетину у него на подбородке. Как он дышал мне в ухо, как его руки поглаживали меня под блузкой.

Мы непрерывно разговаривали, и я не уставала слушать его рассказы про семью. По сравнению со мной у Шимми была сказочная жизнь, даже несмотря на пьющего отца: родители жили вместе, у него были младшие брат и сестра, которые его, похоже, обожали. Мы сидели на переднем сиденье их прекрасной машины, и он развлекал меня рассказами о том, как ездил к дядям и теткам в Бруклин, веселил, изображая их выговор – высоким голосом растягивал слоги, потом понижал интонацию к концу фразы.

Меня пленяли его описания небоскребов, проезда через туннель Холланд, дороги через Чайна-таун, переезда через мост Уильямсбург со стальными башнями в Бруклин, лоскутное одеяло культур, где бок о бок жили ирландцы, итальянцы и евреи. Я-то никогда дальше Атлантик-Сити не ездила.

– Готова? – в гостиную, прервав мои размышления, вошла тетя Мари.

Я посмотрела на нее и ахнула.

– Ты выглядишь…

– Как женщина? Это мой костюм для выходов к белым пижонам. – Она встала в позу, а я так и таращилась на ее летящую юбку и светло-розовую блузку с оборками. Тетя закрыла тюбик помады и уронила его в темно-коричневую сумочку.

– Ты особо не привыкай, это просто спектакль. Пойдем, пока мои псы не начали лаять, – сказала она, указав на свои туфли на каблуках.

Меня так разволновала поездка в универмаг, что я безостановочно болтала, хотя по напряженному лицу тети Мари я понимала, что она меня не слушает.

– В чем дело? – спросила я ее, пока автобус объезжал здание городского совета, за которым начинался ряд модных магазинов и универмагов. Слева был «Джимбелс», справа «Уанамейкер», а «Вулворт» на углу выходил на обе стороны.

– Ни в чем, – ответила она и дернула за шнурок, чтобы остановить автобус.

На улице сновали туда-сюда толпы людей. Большинство мужчин были одеты в темные костюмы и шляпы-пирожки. У женщин были блестящие светлые или каштановые волосы, они носили жакеты разных оттенков зеленого, синего, коричневого и красного с подбитыми плечами и шуршащие юбки в складку чуть ниже колена. В руках они сжимали украшенные фестончиками сумки, которые подходили по цвету к их ярким перчаткам. Я прошла за тетей Мари два квартала, предполагая, что мы идем в «Уанамейкер», но она двинулась дальше, пока наконец мы не добрались до магазина «Все по пять и десять центов».

– А как же универмаг?

– Может, на твой день рождения.

Я уныло опустила руки.

– Тут продается все то же самое, только дешевле. И потом, эти зазнайки-продавщицы не умеют себя с нами вести. Мне сегодня ни к чему попадать в полицию за то, что я врезала белой женщине.

И тут я осознала, что тетя делает для меня больше, чем моя собственная мать. Вся эта поездка в даунтаун заставляла ее покинуть обжитое и безопасное пространство, надеть костюм как для представления, и все это в субботу утром, когда она могла бы отдыхать после долгой ночи в «У Кики». Когда светофор переключился и мы шагнули с тротуара, я взяла ее под локоть и сжала ее руку.

– «Пять и десять» отлично подойдет, – сказала я, заставив себя улыбнуться. – Спасибо.

Она похлопала меня по руке.

– Как купим чулки, можем пройтись по «Джимбелс», полюбуешься на их нарядные витрины.

Это подняло мне настроение. Так я хоть посмотрю, из-за чего туда все так рвутся.

Магазин «Пять и десять» находился на углу следующего квартала. Мы зашли внутрь и поднялись на эскалаторе на второй этаж. Женские бюстгальтеры, панталоны, корсеты и пояса для чулок находились в дальнем углу, и там же была стойка с чулками. Стоявшая за прилавком женщина с кожей цвета ирисок продемонстрировала все доступные мне варианты. У меня голова пошла кругом. Я и не ожидала, что все так сложно. Чтобы подобрать нужные чулки, нужно было знать мои пропорции и выбрать количество ден, принять решение насчет цвета и того, нужен ли шов, выбрать или укрепленные пятку или носок, или вариант для босоножек, цельное полотно или сетчатое. Тетя Мари куда‐то отошла, оставив меня делать выбор в одиночестве.

– А вы что посоветуете, мэм?

Она оглядела меня сверху донизу, потом надела перчатки и открыла коробку с чулками. Каждую пару отделяла тонкая оберточная бумага. В конце концов мы остановились на поясе из нейлоновой тафты и трикотажных чулках с укрепленными носком и пяткой. Тетя Мари вернулась, когда продавщица положила чулки в пакет из хрусткой белой бумаги с золотыми буквами.

– Дайте еще вторую пару, вдруг у нее стрелка пойдет.

На улице, преисполнившись благодарности, я обняла тетю. Она не отличалась излишней любвеобильностью, особенно на людях, так что похлопала меня по плечу и отодвинула.

– Чтобы отплатить, когда каникулы начнутся, пару раз поможешь мне прибраться в «У Кики» с утра в понедельник. Для меня это отличный способ слегка подработать, чтобы свести концы с концами.

– Конечно! – сказала я, сияя и сжимая пакет. Я не могла сдержать свой восторг. Какой там «Джимбелс», это уже как Рождество и мой день рождения одновременно. Я болтала про то, какая из моих юбок будет хорошо смотреться с новыми чулками, и вдруг, сойдя с тротуара, задела чье‐то плечо. Я подняла голову и увидела худую белую женщину, которая скривилась, глядя на меня. Рядом с ней стояла девочка в сером шерстяном пальто.

– Смотри, куда прешь, черномазая, – прошипела она, крепко схватив дочь за руку.

Я отшатнулась, будто получила пинок в живот. Меня еще никогда никто так в лицо не называл, и на секунду у меня отшибло дар речи.

– Я… нечаянно, – пробормотала я наконец.

Женщина поправила шляпку-таблетку.

– Теперь придется душ принять!

– Да уж не помешает. Я отсюда чувствую, как от вас пахнет, – сказала тетя Мари спокойно.

Женщина посмотрела на нас обеих и закричала:

– Сидите лучше в своем районе!

– Я плачу налоги точно так же, как и вы. В следующий раз смотрите, куда идете, – отозвалась тетя Мари, потом схватила мня за руку и увела в противоположном направлении. Я пошла за ней к городскому совету, потом в «Джимбелс», но голова у меня была как свинцовая.

В универмаге пахло сладкими духами и нежной косметикой. Повсюду на витринах висели великолепные блестящие украшения. Красивый стеклянный эскалатор, поднимавшийся на три этажа, был как приглашение на небеса. Но я не чувствовала никакого волшебства. Вместо того чтобы ходить по залам в восторге и изумлении, я чувствовала, как на меня оглядывается каждый проходящий мимо белый. Мне трудно было дышать. Впереди справа я увидела двойные двери на выход и протолкнулась сквозь них наружу, на тротуар.

Какой‐то автомобиль сердито загудел на шедшего через улицу прохожего, свет светофора переключился с красного на зеленый, а в ушах у меня все звенел голос той женщины. «Черномазая!» Надо мной нависло гневное лицо мистера Гринуолда. «Ты не можешь с такими дружить!»

Сжатые зубы миссис Томас. «Множество негритянских школьников мечтали бы оказаться на вашем месте».

А потом я снова вспомнила вещи, известные мне с того самого момента, как Шимми постучался в дверь к тете Мари. Чувство между нами не сможет выжить. Мир не даст нам света, который позволил бы ему расти. Мы с Шимми вечно будем шнырять по темным парковкам, прятаться в вонючих аллеях, и я вечно буду пригибаться на заднем сиденье. Наши отношения с самого начала были обречены. Надо расстаться с ним и с выдуманным миром, который мы создали, прежде чем мне станет больно.

Белый пакет с желанными чулками выскользнул у меня из рук и упал на грязное пятно на мостовой. Тетя Мари наклонилась и, подняв его, отряхнула. Но я не потянулась за пакетом.

– Не давай никому украсть у тебя радость, милая, а то проживешь всю жизнь несчастной. Я такое уже видела. Покажи этой невежде что к чему – выучись. Не забывай про свою цель, а про нее забудь.

Я кивнула, делая вид, что поняла, но боль разбилась на тысячу осколков, которые кололи и резали меня. Одно дело знать про расизм, а другое – на себе почувствовать напор подобного гнева. Я машинально пошла за тетей к автобусной остановке, откуда нам предстояло поехать обратно в нашу клетку в Северной Филадельфии. В место, где нам предписано было находиться. Нас загнали как свиней в слишком тесный загон, и там нельзя было мечтать или дышать. Нам каждый день приходилось сражаться за еду, за деньги на проезд. А эта поездка в даунтаун показала мне, что бороться приходится даже за то, что должно быть бесплатным, – за наше достоинство.

Глава 12

Туши свет

Элинор

Элинор научилась придумывать оправдания, чтобы в выходной переночевать у Уильяма, так же хорошо, как подбирать нужный размер одежды клиенткам в магазине. А когда не получалось встретиться, она занимала одну из трех телефонных кабинок на первом этаже общежития, среднюю, и прогоняла других девушек, стоило им даже попытаться к ней подойти. На звонки выделялось не больше сорока пяти минут, и Уильям звонил каждый будний день ровно в девять. Элинор нравилась его точность и обязательность. Надежный мужчина, прямо как ее отец.

Каждый вечер он начинал разговор с вопроса о том, как у Элинор прошел день. И ему, похоже, не надоедало слушать во всех подробностях про ее работу в архиве с миссис Портер или про то, как выглядела комната после отбытия Надин на очередную вечеринку – будто там тайфун прошел.

– Ее матери служанку бы приходящую нанять. Я люблю Надин, но она прямо человек-катастрофа, – шутливо замечает Элинор.

Но сколько бы они ни разговаривали, о деньгах она старалась не упоминать. Она не рассказала Уильяму, как ее вызывали к казначею, потому что плата за обучение запоздала, не пожаловалась, что ее сняли со смен в магазине, потому что наняли новых девушек и их требовалось обучать в ее смену.

Меньше всего она хотела, чтобы Уильям решил, будто она им интересуется из-за денег. Родители учили ее быть независимой и самостоятельно выбираться из любой самой сложной ситуации.

Иногда Уильям рассказывал про свои занятия медициной. Он специализировался в общей практике, и ему нужно было в какой‐то мере освоить все направления. Сейчас он изучал инфекционные заболевания – как распознать их у пациента, какие бывают симптомы и как их лечить.

Еще он рассказывал про своего младшего брата Теодора, который жил в Нью-Йорке и учился на юридическом факультете Колумбийского университета.

– Тедди всегда говорил, что побаивается крови, – шутливо сказал Уильям. – Да и я, честно говоря, тоже.

– Тогда почему ты хочешь быть врачом? – изумленно спросила Элинор.

Уильям ответил без малейшей запинки:

– Традиция семьи Прайдов. Мой отец врач, его отец был хирургом, и мой сын тоже будет врачом.

У Элинор мурашки побежали по коже. Семья Уильяма сильно отличалась от всех известных ей семей, и несмотря на то, что они провели вместе уже несколько месяцев, Элинор до сих пор это периодически потрясало.

За пять минут до того, как пора было вешать трубку, Уильям говорил:

– Ладно, малышка, а теперь моя сказка на ночь.

Эта традиция у них началась, когда он подарил ей на Рождество сборник стихов Филлис Уитли. Каждую ночь перед тем, как попрощаться, она читала ему одно или два стихотворения.

– Тебе бы актрисой быть, как Фреди Вашингтон, – говорил он иногда, когда она заканчивала.

– Что за глупости, – отвечала Элинор, краснея.

– Нет, правда. Я твой голос всю ночь могу слушать.

– Да ты просто влюблен, Уильям Прайд. – Она так крепко прижимала трубку к уху, что слышала шум на улице за окнами его квартиры.

– И это тоже. – Его голос вибрировал у нее в ухе, струйкой стекал вниз, останавливаясь где‐то в груди, и она не хотела с ним расставаться.

На весенние каникулы Элинор сказала старшей по общежитию, что едет домой в Огайо, но на самом деле Уильям отвез ее в Хайленд-Бич. На этом участке побережья Чезапик-Бей к югу от Аннаполиса сын Фредерика Дугласа [5] создал прибрежный курорт для негритянской элиты Балтимора и Вашингтона. Элинор очень заинтересовалась историей этого места. Они с Уильямом долго бродили босиком по берегу и собирали ракушки, которые Элинор забрала с собой на память. Проведя столько времени наедине, без комендантских часов, старших по общежитию и расписаний занятий и работы, они стали проще и спокойнее общаться друг с другом. Они часами разговаривали, а когда вернулись в Вашингтон, Элинор уже и не помнила, как раньше жила без близости с Уильямом.

Из-за учебы, свиданий и двух работ Элинор совершенно перестала следить за месячными. С тех пор, как они с Надин жили вместе, месячные у них тоже наступали одновременно, но вдруг Элинор осознала, что с того момента, как она увидела, что Надин убирает пояс «Котекс» в нижний ящик, а на лице у подруги написано «слава богу, пока с этим покончено», прошло уже довольно много времени.

Элинор посмотрела на календарь, висевший на стене с ее стороны комнаты. На календаре четыре синих дятла сидели на бревне, а внизу красовалась эмблема «Ридж тул компани». Когда же у нее последний раз были месячные? Теперь, когда они с Уильямом стали близки, стоило бы отслеживать, как часто они занимались любовью, но все последние три месяца они были осторожны. В основном осторожны. В последнюю ночь в Хайленд-Бич случился сбой, потому что презервативы закончились, но Уильям вовремя прервался, а она сразу пошла в ванную и хорошенько подмылась.

Пока Элинор пыталась высчитать, когда у нее последний раз были месячные, вошла Надин и закрыла дверь ногой.

– Огайо, ты себе не представляешь, под какой обстрел едой я сейчас попала в столовой. Все началось как мирный протест против слишком дорогих обедов, но потом превратилось в полный бедлам и беспорядок. – Пряди мягких волос Надин падали ей на лицо. – Мне ничего в волосы не попало? – Надин подошла поближе и потрясла волосами перед носом у Элинор.

– Нет, – ответила та без выражения.

– Да ты даже не посмотрела. – Надин повернула голову. – Что случилось?

Элинор едва могла говорить. Если рассказать Надин, все это сразу станет реальным. Она сглотнула комок в горле.

– Когда у тебя последний раз были эти дела?

Надин удивленно распахнула глаза. Она стояла так близко, что Элинор видела осыпавшиеся крошки туши у нее под ресницами.

– Где‐то неделю назад закончились. А что, у тебя задержка?

Элинор кивнула, чувствуя давящую тяжесть тревоги.

– У нас же обычно максимум день разницы.

Надин села рядом с Элинор и открыла золотой портсигар. Затянувшись как следует, она произнесла:

– Не стоит паниковать. Может, это ложная тревога. Ты же в последнее время испытывала сильный стресс, так?

– Ну да. – У Элинор уже лихорадочно крутились в голове все самые ужасные варианты. Месячных нет, выгонят из общежития, исключат из университета, обратно на автобусе в Огайо без диплома, родители будут так разочарованы, что им и смотреть‐то на нее неприятно будет, незаконнорожденный ребенок, порченый товар. И Уильям. Что она скажет Уильяму?

– Так. Что бы ты ни решила, не ходи в университетский медпункт. Слухи пойдут по всему кампусу. Я знаю белого врача на другом конце города, который принимает негритянок.

Надин положила сигарету в пепельницу и начала рыться в сумочке в поисках ручки.

– Вот, так его зовут, если я правильно помню. Поищи номер в телефонной книге. – Она протянула Элинор листок бумаги. – Позвони туда сейчас, пока не стало слишком поздно.

Элинор повезло, ее обещали принять прямо завтра. Пришлось пропустить два занятия и поехать на автобусе на северо-восток города. Казалось, колеса автобуса попадают в каждую выбоину, и ее трясло так, что постепенно начало тошнить. Просто укачивает, решила Элинор. Но одновременно чувство было такое, будто что‐то завладело ее телом.

Прием у врача прошел очень спокойно. Элинор велели сдать мочу и написать на пластиковом стаканчике свое имя и дату рождения. Бледнокожая медсестра в мешковатой белой форме велела Элинор позвонить в приемную шестнадцатого мая.

– Это две недели. Почему так долго? – встревоженно спросила Элинор. Она почему‐то думала, что узнает результаты сразу. Если ждать две недели, она же с ума сойдет от беспокойства.

Медсестра поправила свою белую шапочку.

– Вы слышали про тест Хогбена?

– Нет, мэм.

– Такое стоило бы объяснять в школе. – Она что‐то написала на планшете. – Вашу мочу мы отправим в лабораторию с лягушками в Вирджинии. Там они впрыснут ее лягушке, и если на следующее утро лягушка начнет метать икру, значит, вы беременны.

На надежный тест это было как‐то непохоже.

– Я вас уверяю, за все годы моей работы медсестрой ошибки не было. А я ужасно древняя, – подмигнула она и протянула Элинор желтый листок бумаги.

Следующие две недели Элинор старалась не слишком дергаться насчет результатов, а вместо этого серьезно занялась подготовкой к итоговым экзаменам за курс. Но Уильяму она, по совету Надин, ни слова не сказала.

– Мужчинам не стоит знать больше того, что им нужно знать, – сказала она, а потом в своей типичной манере заявила, что Элинор надо сходить в кабаре, это ее отвлечет от проблем.

Уильям собирался всю ночь готовиться к следующему экзамену по медицине, так что у Элинор не нашлось отговорок. А еще у нее не было сил спорить, когда Надин полезла выбирать для нее летнее платье.

Ровно через две недели после визита к врачу Элинор встала рано утром и проскользнула в деревянную телефонную кабинку в конце коридора, задвинув за собой стеклянную дверь. Руки у нее так тряслись, что она несколько раз сбилась, набирая номер, – не попадала пальцами в отверстия с цифрами. Наконец она дозвонилась, подождала – ждать пришлось, по ощущениям, минут десять, – к телефону подошла медсестра и сообщила ей результат.

– Положительный.

– Что это значит? – спросила Элинор, отчаянно надеясь, что не так поняла.

– Что вы беременны, дорогая.

Элинор стало трудно дышать. Стенки кабинки будто надвигались на нее, не давая крови приливать к мозгу. Слова медсестры превратились в белый шум. Она слышала только «положительный». Результат положительный. То есть она беременна. Как такое могло случиться? Ей же всего девятнадцать, два года до окончания колледжа.

– Спасибо. – Больше нечего было сказать, так что она повесила трубку.

Было рано, и те девушки, которым не нужно было бежать на лекцию в восемь утра, до сих пор спали. Элинор сползла по стенке телефонной кабинки, прижала колени к груди и плакала, пока глаза у нее не опухли, а ноги не затекли. Хорошо было бы принять душ, это помогло бы ей прийти в себя и все обдумать, но Элинор была не в состоянии сдвинуться с места.

Ей нужна была мама. Единственный человек в ее жизни, который всегда знал, что делать. Но новости ее раздавят – она ведь столько работала, чтобы Элинор могла учиться в Говарде. Разъезжала по окрестностям, пекла ночами, спорила с отцом Элинор, когда тот настаивал, что на сэкономленные деньги надо купить новую машину вместо старой, потрепанной. Той самой, которой они оба пользовались, чтобы зарабатывать на жизнь. Но выбора не оставалось: Элинор поднесла трубку к уху и набрала номер, как ни боялась этого, заказав вызов за счет вызываемого абонента.

Мать приняла вызов.

– Что случилось, солнышко?

– Откуда ты знаешь, что что‐то случилось?

– Потому что сейчас утро. Высокие тарифы. Давай, рассказывай, не нагоняй мне сумму счета. – Мама усмехнулась, но даже сквозь потрескивание статики, привычное для их разговоров, Элинор слышала, что она нервничает.

Элинор обычно звонила домой один раз в неделю после десяти вечера, когда тарифы снижались. Она представила, как мама стоит в кухне и вытирает плиту. Она так часто делала, когда нервничала, поэтому поверхность плиты всегда блестела.

– Мама.

– Да?

Элинор ощутила, как внутри у нее слипаются в единый комок волны страха, вины и стыда, как все это встает у нее в горле, мешая говорить.

– Рассказывай давай, солнышко.

– Я… беременна. – Она сказала это тихим, слабым голосом, как ребенок, которому больно разочаровывать маму.

На том конце трубки воцарилась такая мертвая тишина, что Элинор засомневалась – вдруг она слишком тихо говорила и ее слова не долетели на такое расстояние? Но потом, после парочки потрескиваний, мама наконец спросила:

– От того доктора?

Во время еженедельных разговоров Элинор рассказывала маме все-все про Уильяма. От первого свидания в театре «Линкольн» до того, как он забирал ее с работы в магазине, описала во всех подробностях его дом, похожий на замок, и встречу с его добрым отцом и высокомерной матерью. Элинор нарисовала сказочную картинку, а теперь вся эта сказка исчезла.

– Он еще не доктор. Но да, ребенок Уильяма.

– А у него не будет повода в этом усомниться?

– Мама! Это что вообще значит?

– Давай-ка не заводись. Я знаю, как с такими вещами бывает, – громко вздохнула мать. – Ну что ж, ничего не остается, кроме как выйти замуж.

Элинор накручивала вокруг пальца белый телефонный шнур.

– Я не такого брачного предложения хотела.

– А тебе остается только такое. Что ж еще делать? Ты не можешь вернуться сюда с поджатым хвостом. Бог дал тебе второй шанс, девочка, и, судя по всему, неплохой. Лучше пусть этот мальчик сделает из тебя честную женщину и женится.

Элинор рано было замуж. Она планировала окончить сначала колледж, сделать карьеру архивиста, а потом уже свадьба. А тут получалось, будто хвост виляет собакой.

– Я тебе говорила, его мать меня терпеть не может, – мрачно сказала она. – Она ему другую невесту выбрала. Она ни за что не одобрит.

Элинор постаралась больше не появляться в доме Прайдов, на всех многочисленных приемах – она не в состоянии была находиться рядом с Роуз Прайд после того, как услышала, что та о ней на самом деле думает. И каждый раз, когда Уильям приглашал ее домой, у нее находилось оправдание: надо было работать, или заниматься, или она просто плохо себя чувствовала. Но теперь Элинор влипла всерьез. Мимо кабинки прошли две девушки, и Элинор быстро отвернулась, чтобы они не видели ее лицо. Как только они ушли, из глаз у нее полились слезы.

– Ох, мама, прости. – У Элинор сорвался голос.

– Слишком поздно для крокодиловых слез, девочка. Раньше надо было думать, до того, как ты позволила подоить себя за бесплатно.

– Мама, зачем ты так говоришь?

– Ты большая уже. Нет смысла приукрашивать действительность. Осталось только надеяться, что он настоящий мужчина и купит всю корову.

Элинор уже доплакалась до икоты.

– Хотела бы я оказаться с тобой рядом и подкормить тебя хорошим пирогом, – голос матери стал мягче, как теплое масло. – Но я далеко, солнышко, придется тебе верить в то, что Бог тебе поможет. Ты молилась?

На линии опять послышался треск.

– Нет, – честно ответила Элинор.

– Ну, в том‐то и проблема. Нельзя забывать про Господа и не впускать его в себя. Он больше, чем все это. Он твой Создатель и твой Искупитель! Склони голову, девочка, и дай я за тебя помолюсь.

Элинор не пошла на занятия и снова залезла в постель. Тайна словно прожигала дыру у нее в животе. Засыпая, она подумала – а вдруг она своими мыслями выжжет этот секрет.

На следующий день, когда Элинор пришла на работу, Уильям уже сидел за своим обычным столом. Он теперь садился с другой стороны, чтобы во время ее смены смотреть в ее сторону. Элинор подкатила к столу свою тележку с книгами.

– Я вчера по тебе соскучился, – сказал он, сжимая ее руку. – Когда ты заканчиваешь?

– Я сегодня работаю восемь часов, но, может, погуляем в обед? – Она заставила себя улыбнуться, хотя чувствовала, что у нее не хватает сил, чтобы улыбка дошла до глаз. Вдруг он ее не захочет, раз она теперь беременна?

Уильям тронул ее за руку.

– С тобой все в порядке?

– Да, просто устала немножко.

– Тогда прогулка пойдет тебе на пользу. Приходи за мной, когда осободишься.

Всю смену Элинор прокручивала в голове, как сообщить Уильяму новости. Она так погрузилась в свои мысли, что выдала студенту не ту книгу, а когда отошла на секунду от телефона во время разговора с клиентом, забыла к нему вернуться. Когда миссис Портер отругала ее за то, что она неверно внесла в каталог две важные находки, Элинор поняла, что пора на перерыв. Ее так снедала тревога, что сейчас она перевернет всю свою жизнь и весь мир Уильяма, что ей казалось, будто ее сейчас вырвет. Элинор достала из-под стола сумочку и жестом позвала Уильяма. Сейчас или никогда.

Снаружи пахло свежескошенной травой и растущими вдоль тропинки азалиями, которые только начинали цвести. Они прошлись рука об руку до самой дальней точки кампуса и сели на деревянную скамью перед ивой.

– О чем ты так задумалась? – Уильям пододвинулся к ней и обнял за плечи.

– А почему ты спрашиваешь?

– Ты обычно не такая тихая. Поговори со мной.

Элинор теребила край юбки в складку, подыскивая подходящие слова.

– Ты больна? – Он коснулся ее шеи, будто проверяя температуру.

– Я в положении, – выпалила она.

– В каком положении?

Элинор опустила взгляд на собственные пальцы.

– Беременна.

Уильям замер на несколько секунд, явно потрясенный, потом повернулся к ней.

– Ты серьезно?

Элинор кивнула, сгоняя слезы, нависшие на ресницах.

Он резко поднялся на ноги.

– Ого. Этого я не ожидал. Черт возьми, – произнес он сквозь сжатые зубы, и его слова гулко отдались у нее в груди.

– Мне казалось, мы все время были очень осторожны. Я знаю, это все портит. Извини, Уильям.

– Ты не виновата, – пробормотал он, но потом зашагал перед ней взад-вперед, и Элинор видела, как на него давит ее признание.

– Чертов Хайленд-Бич. Когда у нас закончились презервативы, мне надо было думать, что делаю. Я же на врача учусь все‐таки.

Уильям шагал, держась за голову, а Элинор смотрела на это, и на душе у нее было просто ужасно. Надо было не раздвигать ноги. В сексе женщина командует. Это она во всем виновата.

Наконец Уильям несколько раз глубоко вздохнул и сел рядом с ней. Перед ними на траве гонялись друг за другом белки. Элинор смотрела, как одна из них, держа что‐то в зубах, поскакала вверх по дереву. Ей невыносимо было думать, что Уильям теперь будет относиться к ней по-другому. Или, того хуже, бросит ее. Что, если он заявит, будто это не его ребенок? Обвинит ее в том, что она с кем‐то еще спала?

– Ну, в общем, нам тогда надо пожениться, – сказал Уильям, прервав ее размышления.

Она ошеломленно повернулась к нему.

– Потому что я беременна?

– Поэтому, и еще потому, что я тебя люблю. И я практически уверен, что и ты меня любишь.

Элинор не знала, что ответить.

– Эй. – Он наклонил ее подбородок так, чтобы встретиться с ней взглядом. – Моя обязанность – защищать тебя. Лучший способ это сделать – это жениться на тебе.

Уильям сказал именно то, что она хотела услышать, то, благодаря чему все получится и она останется респектабельной женщиной. Предложил для них ту жизнь, которую она часто воображала. Но потом Элинор подумала о дальнейшем развитии сюжета и выпалила:

– Но твоя мать никогда меня не примет!

– Успокойся. Это касается только нас с тобой, малышка. – Он поцеловал ее в щеку, а потом уперся лбом в ее лоб. Когда они соприкоснулись носами, Элинор почувствовала такое облегчение, что расплакалась.

– Я думала, ты рассердишься или…

– Тсс, все будет в порядке, – прошептал он ей в волосы. Когда она успокоилась, Уильям опустился на одно колено.

Элинор прикрыла рот рукой. Она все еще не могла поверить, что это происходит с ней. Элинор огляделась проверить, не смотрит ли на них кто, но рядом не было никого, кроме пары голубей, искавших в траве зернышки.

– Я не получил от тебя ответа. Элинор Куорлс, окажешь ли ты мне честь стать моей женой?

Он говорил так прочувствованно и сердечно, что Элинор словно теплым одеялом укутало. Уильям предлагал ей мечту каждой девушки. У ребенка будет двое образованных родителей. И она точно любила его отца.

– Да, Уильям, конечно, я за тебя выйду.

Он запрокинул голову и поцеловал ее.

– Завтра сходим выберем кольцо. О, и мне надо будет позвонить твоему отцу и спросить разрешения.

Уильям вытер пыль с брюк, а потом поднял ее со скамьи.

– Да, ему это понравится. – Элинор обвила его рукой за талию. – Ты уверен? Брак – это навсегда.

– Я уверен, что мы будем семьей. И уверен, что я самый счастливый человек в мире. – Он поднес ее руку к своему сердцу, а потом поцеловал кончики ее пальцев.

В воскресенье Уильям настоял на том, чтобы они пошли на бранч к его родителям. Элинор идти не хотелось. Но теперь, раз они поженятся, отказываться никак нельзя. Элинор расправила плечи, взяла Уильяма за руку и вошла в его роскошный дом с притворной уверенностью, которой не испытывала. Если она станет его женой, придется учиться вращаться в этом обществе. Четыре женщины, которых она изначально сочла белыми, сидели в бархатных пушистых креслах, и Элинор заставила себя спросить, нравится ли им погода и какие у них планы на лето. Уильям принес ей стакан томатного сока, и она видела, что он доволен, хотя его скоро отвлек разговором один из докторов-друзей его отца.

В конце концов ее собеседницы решили пойти посмотреть новые клумбы в патио, и Элинор осталась одна. Чтобы занять себя, она села в темном углу гостиной и стала листать семейные фотоальбомы Уильяма, которые нашла на полке. Там были фотографии младенца Уильяма в белом, малыша на трехколесном велосипеде, с отцом и братом на рыбалке – он высоко поднимал пойманную рыбу, – под рождественской елью в бархатном жилетике и коротких штанах. На каждой фотографии рядом с ним были брат, мать и отец, и он выглядел счастливым и здоровым. Роуз Прайд была молодая и всегда шикарная, а Уильяма-старшего всегда распирало от гордости. Вот этого Элинор хотела для своего ребенка – чтобы он жил в любящей, здоровой и счастливой семье.

Когда подали бранч, Элинор села рядом с Уильямом, с радостью отметив, что Греты и ее родителей нет. Так еда легче шла ей в горло. Краем уха Элинор слушала болтовню за столом на двенадцать человек; на заднем плане «Виктрола» играла негромкую инструментальную музыку. После кокосового торта, кофе и ликеров гости начали расходиться и группками гулять по дому. Погода была достаточно хорошая, чтобы выйти в сад. Элинор нашла скамью возле кустов и устроилась там.

Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем последние гости ушли, и когда Уильям вышел за ней, Элинор поняла, что теперь пора.

– Ты готов? – прошептала она ему, и ей показалось, что в глазах у него что‐то промелькнуло. Но Уильям тут же улыбнулся, прогоняя с лица все прочие эмоции.

Они вчетвером вышли на задний двор. Одна из служанок в сером вынесла поднос с чаем, песочным печеньем и сливками.

– Давайте сядем, – Уильям показал жестом на садовый стол из кованого железа и четыре таких же стула с пухлыми подушками на сиденьях.

Пока Элинор наливала себе чай, руки у нее дрожали.

– В чем вы специализируетесь в колледже, Элинор? – Роуз Прайд держала чашку так, что мизинчик у нее оттопыривался.

– В истории.

– Хотите стать учительницей?

– Вообще‐то архивистом в библиотеке.

– А, – сказала Роуз, и на этом разговор был закончен. Она повернулась к сыну. – Пока я не забыла – в следующую пятницу у нас благотворительная акция для Городской лиги. Мне надо, чтобы ты пришел.

– Хорошо, – сказал он, потом откашлялся. Уильям глянул на Элинор и кивнул. – Мама, папа, я хочу вам сказать, что у нас хорошие новости.

Роуз Прайд явно была неприятно поражена.

Без дальнейших предисловий Уильям объявил:

– Мы женимся.

Роуз Прайд изумленно раскрыла алые губы и уперлась взглядом в Элинор.

– Ты, наверное, беременна, – яростно выпалила она.

– Роуз хотела сказать: «Поздравляем», – тут же вставил Уильям-старший.

– Так что, беременна? – спросила Роуз.

Элинор не могла выдавить ни слова. Не такого она ожидала.

Уильям взял ее за лежавшую на столе руку.

– Да, она ждет моего ребенка, но даже если б не ждала, мы бы все равно поженились.

– Что за бред! – Роуз всплеснула руками.

– Дорогая! – воскликнул Уильям-старший. – Элинор и Уильям, извините, мы на минутку. – Он схватил Роуз за руку и втащил ее за раздвижные стеклянные двери.

Уильям взял Элинор под руку.

– Она передумает.

– Не передумает. Твоя мать ведет себя так, будто я тебя околдовала и сломала тебе жизнь.

– Ну, в одном она права – ты меня и правда околдовала, – сказал он, наклонился и поцеловал ее в щеку. Именно в этот момент вернулись его родители.

– Вот так ты и влип в неприятности. – Роуз многозначительно посмотрела на Элинор. – Когда родится ребенок?

Элинор полезла в сумку и достала справку от врача.

– Тогда надо действовать быстро. Люди нашего круга любят поболтать, но я обо всем позабочусь. – Роуз Прайд выглядела еще более кисло, чем в день их первой встречи. Элинор не знала, расценивать ее слова как предложение мира или как начало войны.

Глава 13

После потрясения

Руби

Я редко виделась с Шимми воскресными вечерами, потому что тетя Мари обычно в это время была дома. Но вчера, как только мы вернулись из поездки в даунтаун, пришла Пышка и сказала тете, что у нее опять долги по квартплате бабушки Нини, ей не хватало пяти долларов. Я знала, что Мари потратила свою небольшую заначку на чулки, которые я у нее выпросила, но она все равно сказала Пышке, что все уладит.

Тетя весь день прикладывала лед к припухшему левому колену – оно ее частенько беспокоило, – и я видела, что под глазами у нее мешки, но ровно в пять она надела свой мешковатый бордовый костюм и отправилась работать в собственный выходной, чтобы заработать Нини на квартплату.

Я осталась в квартире одна, но сосредоточиться на задании по географии у меня не получалось. Я все никак не могла прийти в себя после столкновения с белой женщиной в даунтауне и обдумывала, что сказать Шимми. В итоге я сгрызла стирательную резинку на карандаше и только тогда набралась храбрости и позвонила ему. Делать это было очень тревожно, хотя мы с ним разработали свою систему: я должна была услышать один гудок и повесить трубку. Так я сейчас и сделала, и через пять минут Шимми мне перезвонил.

– Привет, – ответила я.

– Привет, – прошептал он. – Чем занимаешься?

– Географией.

– Тебе помочь? Я вообще‐то не только в тригонометрии разбираюсь. Я очень крут в географии. – Он негромко усмехнулся. – Я могу что‐нибудь придумать и вырваться.

– Да, заезжай за мной. Когда?

– В восемь? На обычном месте. – Он явно повеселел.

В восемь я быстро обогнула дом, не встречаясь ни с кем взглядами, и свернула в переулок, где с выключенными фарами припарковался Шимми. Отпихнув носком туфли пустую банку, я перешагнула через лужицу то ли пива, то ли чьей‐то мочи.

– Привет. – Я залезла на заднее сиденье, отодвинув розовое вязаное одеяльце и тряпичную куклу. – Что, твоя сестра опять в машине играла в дочки-матери?

– Она всегда что‐нибудь затевает, – сказал Шимми, тяжело дыша, и перегнулся пожать мне руку. Его нежное прикосновение чуть не заставило меня передумать насчет того, что я собиралась сделать.

– Можем поехать к детской площадке Смит и припарковаться там где‐нибудь. Машина у меня до десяти.

Я тонула в мягком кожаном сиденье, а подо мной урчал двигатель. Внезапно я почувствовала, что у меня полон рот слюны, и сглотнула.

– Я… я больше так не могу.

– Как именно не можешь? – нахмурился он.

– Так. С тобой. – Я отдернула руку. – Подставляться под опасность.

– Подожди. – Он жестом остановил меня. – В чем дело?

Я уставилась на собственные руки, сложенные на коленях, и рассказала про свое столкновение с белой женщиной в даунтауне, про то, как на меня все пялились в универмаге.

– Ты газеты‐то читаешь? Еще одного негритянского парня избили до полусмерти в итальянских кварталах Южной Филадельфии. Обвинили его в том, что он смотрел на белую женщину. А с нами они что сделали бы?

– Руби, меня это не волнует. Меня волнуешь только ты. – Он перегнулся через сиденье, наклоняясь ко мне как можно ближе, потом решил, что так недостаточно близко, отключил двигатель, перелез на заднее сиденье и потянулся ко мне, но я его остановила.

– Тебя это не волнует, потому что тебе не приходится об этом волноваться, Шимми. Ты живешь в своем прекрасном маленьком мирке, но все окружающие считают, что мне там не место.

– И что, мы теперь будем делать то, что считают окружающие? А как же наши чувства друг к другу? Нам должно быть неважно, что думают остальные.

– Она меня в лицо черномазой назвала, – напряженно произнесла я.

Шимми поморщился, будто его ранило это слово. Потом он снова потянулся ко мне. От него исходил успокаивающий запах «Олд спайс», и я сдалась, в его крепких объятиях наконец пролив слезы, которые копились во мне весь день. Когда в машине были только мы вдвоем, я чувствовала себя в безопасности. Это был наш мир.

– Понимаешь, я боюсь. Это безумная страна.

– Я о тебе позабочусь.

– Пока сможешь. – Я отодвинулась, вжавшись в сиденье. – Ты что, не знаешь, что нам по закону нельзя быть вместе? А что, если твой отец узнает? Или мистер Гринуолд? Проблемы они устроят мне, а не тебе.

Ему явно было не по себе.

– Они не такие, и потом, ситуация меняется, Руби. Газеты не только ты читаешь. Всего несколько месяцев назад Верховный суд Калифорнии счел, что запрет межрасовых браков нарушает Четырнадцатую поправку, и отменил его.

– Это только один штат, и он на другом конце страны.

– Но это вопрос времени, а если надо, сбежим в Калифорнию. Слушай, не сходи с ума.

Руки у меня дрожали. Шимми был самый славный парень, которого я только встречала, добрый и сердечный, но что бы я ему ни говорила, сколько бы фактов ни приводила, он не поймет. Он не может понять, как я живу, как хожу в школу, где учебники всегда потрепанные, с отсутствующими страницами, а в туалетах из крана редко течет вода. Он не представлял, каково это – ложиться спать голодным, включать свет и видеть, что мыши погрызли твой ужин и оставили какашки, которые тебе придется убирать; каково это, когда приходится целовать бойфренда матери, чтобы получить деньги на проезд на учебу, которая может принести тебе стипендию в колледж, а эта стипендия нужна, чтобы не мыть всю жизнь туалеты, как твоя мать. Туалеты белых людей.

Я знала, что если я не покончу с этим сейчас, то не покончу никогда.

– Мне пора. Береги себя, Шимми. – Я открыла дверь машины, вышла из переулка и взбежала по лестнице, прыгая через ступеньку.

Разбитое сердце напоминало о себе, словно щелкавшая о кожу резинка. Я хотела, чтобы в наших с Шимми отношениях все шло нормально и беспроблемно. А поскольку так невозможно, надо было избавиться от чувств к нему.

Тетя Мари принесла мне кусочек торта с чьего‐то дня рождения в клубе, но когда я открыла холодильник, чтобы его достать, в дверь застучали.

– Шимми, иди домой. – Я захлопнула холодильник ногой.

– Пусти меня.

Не обращая на него внимания, я вилкой подцепила из пластикового контейнера кусочек желтого торта с белой глазурью и поднесла к губам.

– Пожалуйста. Ты же не хочешь, чтобы я прямо тут устроил сцену.

Торт был на вкус как влажная губка, и я выплюнула его в раковину.

– Руби. – Он позвал меня по имени, и как будто магнит подействовал на меня через дверь и притянул к себе. Мои пальцы словно без моего участия отперли три замка и отодвинули цепочку.

Шимми держал шляпу в руках.

– Я не знаю правильных ответов. Я не знаю, как сделать, чтобы у нас все получилось. Я просто знаю, что не могу без тебя жить и готов ради наших отношений сделать все, что понадобится.

Он протолкнулся в квартиру и закрыл за собой дверь.

Мы стояли нос к носу и глядели друг на друга в упор.

– Я люблю тебя, Руби.

И вот мы уже целовались.

– Мне все равно, кто об этом знает. – Он взял меня за щеки своими сильными руками, вцепился мне в волосы. Когда мы соприкоснулись губами, между ними словно пламя занялось, всю мою кожу стало покалывать, но голоса становились все громче: «Черномазая. Сидите в своем районе. Теперь придется душ принять. Ты не можешь с такими дружить».

Я отодвинулась и посмотрела ему в глаза.

– Ты знаешь, чем моя мать зарабатывает себе на жизнь? Убирает за богатыми белыми. А твоя мать чем занимается?

– Она домохозяйка, – сказал он, переминаясь с ноги на ногу.

– То есть не работает. Она сама убирается в доме или кто‐то к вам ходит убирать?

Шимми густо покраснел.

– И наверняка женщина с цветом кожи как у меня.

Он отвел глаза.

– А что скажет твоя мать, когда поймет, что ее сын, ее гордость и радость, влюблен в дочку прислуги?

– Руби, давай решать проблемы по мере их поступления. Зачем ты хочешь уничтожить наши отношения?

– По мере поступления? Шимми, эта проблема уже существует, и лучше нам прекратить, пока она кого‐то не раздавит, а именно меня.

У Шимми были такие ясные глаза, такие искренние и полные надежды. Он отчаянно хотел, чтобы мы были вместе. Но мир показал мне, что наши желания не имеют значения.

– Так будет лучше, Шимми. Просто уходи.

Он стоял и смотрел на меня, но я больше не встречалась с ним глазами. Потом он залез в карман, достал что‐то, положил на кухонный стол и молча открыл дверь.

Я слушала его шаги, наблюдала через окно, как он направился в переулок, потом услышала, как уехала его машина. Улица опустела. Я подошла к столу и взяла коричневый бумажный пакет, который он оставил. Внутри был антикварный гребень для волос, украшенный похожими на рубины гранатами.

Я прямо услышала, как он говорит: «Рубины для моей Руби». Гребень был и правда красивый. Я вставила его в волосы и посмотрела на себя в зеркало, висевшее в ванной, над фаянсовой раковиной с потеками. Из зеркала на меня уставилось багровое лицо той белой женщины. Черномазая.

Я вынула гребень, побежала в кухню и бросила его в мусорное ведро. А потом с треском захлопнула крышку. И еще раз, и еще раз.

Глава 14

Кому многое дано

Элинор

С того момента, как Элинор рассказала Уильяму о беременности, события помчались вскачь. Роуз Прайд взяла управление в свои руки и все дальнейшие меры предпринимала на максимальной скорости. Именно Роуз решила, что Элинор и Уильям поженятся в последнюю субботу июня в епископальной церкви Святого Луки, церкви, в которую ходила семья Прайдов, – тогда Элинор будет еще достаточно стройной, чтобы скрыть их секрет под свадебным платьем из шелкового тюля. Роуз даже предложила купить родителям Элинор билеты на самолет до Вашингтона.

Но мать Элинор уже и так была очень недовольна, что свадьба будет в Вашингтоне, а не в Элирии, в маленькой церквушке, где Элинор крестили и куда она ходила всю жизнь. Так что, когда Элинор позвонила от имени Роуз предложить билеты, мать вспылила.

– Мы в состоянии купить билеты, – фыркнула она таким голосом, что Элинор сразу поняла – родители лучше приедут на автобусе и остановятся в съемной комнате на верхнем этаже YMCA, как последние бедняки, чем примут подачку от будущих сватов. По тому, как мать цокала языком, Элинор поняла, что в голове у нее крутится что‐то вроде: «До чего же выпендрежные эти вашингтонские негры».

Хотя второй курс закончился, а на летние лекции Элинор не записывалась, она договорилась, что месяц до свадьбы сможет пожить в общежитии. Летом в кампусе мало кто оставался, и Надин вернулась к родителям в Петворт, так что Элинор досталась вся комната целиком.

Когда Элинор сказала Надин, что выходит за Уильяма, та схватила ее за руки, и они прыгали до тех пор, пока вконец не запыхались. Потом Надин поцеловала ее в щеку и воскликнула:

– О тебе весь город будет говорить. Погоди, я тобой займусь.

– Ты же понимаешь, что тебе придется быть подружкой невесты.

– Непременно, Огайо, непременно буду, – засияла Надин. Но потом, пока тащила к двери последний чемодан, она призналась Элинор: – Когда девушки выходят замуж, им становится не до своих незамужних подруг.

– Я ни за что тебя не брошу, – уверила ее Элинор.

– Не могу поверить, что мне придется терпеть новую соседку. Наверняка она мне не понравится.

– И наверняка она не позволит тебе разводить беспорядок, как позволяла я. Так что начинай убирать за собой, – поддразнила ее Элинор.

– Обещай, что мы летом встретимся пообедать.

Элинор обещала, и она твердо намерена была исполнить это обещание.

Каждый вечер она возвращалась в тихую, чистую и спокойную комнату, и в этой тишине у нее оставалось слишком много места для тяжелых мыслей, которые никуда не уходили. Наедине с собой она размышляла о том, не слишком ли быстро все происходит у них с Уильямом. Они встречались меньше года и уже собирались жениться, и как Элинор ни старалась, один вопрос зудел у нее глубоко внутри и никуда не уходил. Задать его прямо она не решалась, но ей отчаянно нужно было знать: женился бы на ней Уильям, если бы она не забеременела?

Он уверял, что женился бы, но вопрос никуда не уходил. Она видела его в своей тарелке с овсянкой, на плитках душевой, когда принимала душ, в книгах, которые читала, он вспыхивал у нее перед глазами, когда она закрывала их перед сном. Элинор потеряла способность чувствовать себя комфортно.

Роуз Прайд настояла на том, чтобы она бросила работу в «Уэр», потому что никому в ее кругу друзей не должно прийти в голову, что ее сын женится на простой продавщице, неважно, образованной или нет, но работу в библиотеке Элинор бросать отказалась. Миссис Портер повысила ее до ассистента-исследователя на полный рабочий день, так что перед свадьбой у нее оказалось больше работы и гораздо больше ответственности. Они как раз сортировали для коллекции материалы, относящиеся к Фредерику Дугласу, и Элинор всю смену бегала взад-вперед из хранилища на втором этаже в кабинет миссис Портер на третьем, таская книги, брошюры и письма, которые им только что пожертвовал богатый даритель из Балтимора. Когда ее смена закончилась, Элинор вышла из библиотеки и пошла по двору, чувствуя легкую боль в животе и пояснице. Она привыкла к тошноте и старалась по мере сил приспособиться к тому, что завтрак не держался у нее в животе, к потере аппетита и общей раздражительности.

Но это ощущение было какое‐то новое. С каждым шагом боль внизу живота становилась все сильнее. Возможно, она переработала. Завтра выходной, завтра она весь день будет отдыхать. Боль послужит оправданием, чтобы не ходить на очередной бранч к Прайдам, – она так и не чувствовала себя там членом семьи. Элинор надеялась, что ребенок поможет им сблизиться.

На прошлый бранч сходить пришлось – Роуз хотела как можно быстрее объявить о помолвке, чтобы не пошли сплетни. Грета и ее родители там тоже были, и когда Уильям Прайд-старший попросил всех поднять бокалы за жениха и невесту, Грета бросила на Элинор настолько холодный взгляд, что у нее мурашки побежали по коже.

Потом, когда Элинор вышла из уборной на первом этаже, Грета снова ее поджидала.

– Ну так что, Элинор? Мне надо знать – как ты умудрилась его захомутать? – поинтересовалась она, уперев руки в стройные бедра, блестя украшениями и раздувая ноздри.

Элинор нервно попятилась.

– Не представляю, о чем ты.

– Ты прекрасно знаешь, о чем я. – Она оглядела Элинор и хмыкнула. – Ты, наверное, беременна.

Элинор заставила себя не отводить взгляд.

– Ревность тебе не идет, Грета.

– И ты никогда не станешь членом Альфа Бета Хи. Ты никогда никуда не впишешься, уж я об этом позабочусь. – Она подошла так близко, что Элинор чувствовала, как у нее изо рта пахнет шампанским. – Ты не одна из нас. Убирайся обратно в крысиную нору, из которой ты вылезла, – выпалила она. – Вместе со своими дешевыми туфлями.

На Элинор вдруг накатил гнев, настолько внезапный и сильный, что она только рассмеялась.

– Занимайся своей жизнью, Грета. Лови другую рыбку, в море ее полно, и АБХ можешь оставить себе, никто из вас мне не нужен, – сказала она и зашагала прочь.

Живот болел все сильнее, и в голове крутились воспоминания о ссоре с Гретой, так что Элинор почувствовала, что ей надо прилечь.

Сосед Уильяма переехал в Филадельфию, чтобы пройти ординатуру в больнице Мерси-Дуглас, и Уильям дал Элинор ключ от своей квартиры. Вечерело; Уильям пошел с отцом покупать костюм к свадьбе. Находясь среди вещей Уильяма, Элинор ощущала себя удобно и спокойно, даже когда его не было рядом. Она прошла пешком несколько кварталов до его квартиры в Ледройт-Парк, надеясь, что от свежего воздуха и солнца ей станет лучше. Открыв дверь, она сразу направилась к холодильнику.

Роуз Прайд дважды в неделю присылала Уильяму еду в контейнерах «Таппервэр» с одинаковыми крышками, и, как Элинор и ожидала, сейчас в холодильнике нашелся контейнер с куриным салатом, сдобренным паприкой. Она положила себе на тарелку несколько больших ложек, потом отломила кусок багета из хлебницы. В животе и по спине продолжала разливаться боль. Неужели она и правда сегодня переработала? Съев пару кусочков, Элинор поняла, что аппетит пропал. Она сняла юбку и блузку и легла в комбинации поперек кровати Уильяма. Подсунув под голову обе подушки, Элинор свернулась в клубок и задремала.

Разбудили ее колики сильнее, чем в первый день месячных, сильнее, чем она когда‐либо в жизни испытывала. Она потянулась за стаканом с водой, который оставила на прикроватном столике, потом встала, но сразу согнулась от боли.

Держась за стену, она дошла до ванной, села на холодный стульчак и пописала. На туалетной бумаге, которой она провела между ногами, внезапно оказалось колечко крови. Элинор закрыла глаза, и ее охватило знакомое ощущение. Она стала мурлыкать про себя первый гимн, который пришел ей в голову, – «Огонек внутри меня», снова и снова. Элинор не знала, сколько прошло времени, прежде чем она услышала, как в двери поворачивается ключ Уильяма.

– Элли?

– Я здесь, – мрачно ответила она.

Уильям встал по другую сторону двери ванной.

– Я нашел костюм. Думаю, тебе понравится. – Он продолжал болтать про то, как провел время с отцом, какие они выбрали туфли и кого встретили в отеле «Уайтлоу», куда зашли на ланч. Через некоторое время он спросил: – С тобой там все в порядке? Почему ты молчишь?

Ее пронзила такая боль, что ответить не было сил. Через несколько секунд Уильям приоткрыл дверь.

– Малышка?

Элинор сидела на унитазе, согнувшись пополам, но подняла голову, чтобы посмотреть на него.

Уильям встревоженно нахмурился.

– В чем дело? Ты плохо выглядишь.

В глазах у нее помутилось. Уильям что‐то говорил, но его голос шел до ее ушей очень долго, казалось, что он ужасно далеко. Он наклонился к ней, глядя прямо в глаза.

– Скажи, чем тебе помочь. Это ребенок?

Уильям попытался помочь ей встать, но она не дала.

– У меня кровь.

Он закатал рукава и прошептал, что скоро вернется. Элинор слышала, как он возится на кухне, потом что‐то упало на пол. Он вернулся с пачкой бумажных полотенец.

– Вот, возьми. – Он сложил их, и получилась прокладка, которую Элинор засунула между ног.

Уильям устроил ее на тахте и накрыл стеганым одеялом.

– Я позвоню папе, он знает, что делать.

– Нет! – вскрикнула Элинор, не желая сейчас иметь дело с его семьей. – Позвони моему врачу, телефон у меня в бумажнике.

Уильям набрал номер на циферблате. Ему три раза пришлось объяснить, что происходит, и у него на переносице уже выступили капли пота, но наконец он протянул ей трубку.

– Здравствуйте, это Элинор, – сказала она вежливо, стараясь скрыть, насколько ей нехорошо.

Медсестра попросила ее описать симптомы, и Элинор рассказала обо всем, что с ней происходило в последние несколько часов, вплоть до того момента, как у нее между ног появилась кровь.

Она выслушала то, что сказала ей медсестра, потом дождалась доктора, который задал еще несколько вопросов. Ответив и на них тоже, Элинор поблагодарила доктора и повесила трубку.

– Что он сказал? – Уильям сидел рядом с ней, его колени прислонялись к ее коленям.

Тыльной стороной ладони Элинор вытерла нос – ее очень смущало, что из него течет. Обхватив себя руками, она принялась покачиваться из стороны в сторону. Когда Элинор узнала, что беременна, она даже не хотела этого ребенка. Ощущение безнадежности и потери, вскипевшее сейчас внутри, ее очень удивило. Ей бы радоваться, что вся ее жизнь не перевернется вверх дном. А вместо этого она почувствовала себя опустошенной, и из этого опустошения вызрел гнев.

– Что сказал врач?

– Что твое и твоей мамы желание сбылось.

– Что?

– Ребенка больше нет, – с трудом выговорила она.

– Нет! Не может быть!

– У меня был выкидыш, так что ты можешь с достоинством отступить. Не нужно играть свадьбу, ты можешь вернуться к своей запланированной идеальной жизни, – выпалила Элинор.

Уильям изумленно прикрыл рот рукой.

– Что же случилось?

– О, такое случается чаще, чем ты думаешь, – холодно произнесла она. – Ты вообще хотел ребенка, Уильям? И всей этой свадьбы? – Она скинула его руку со своего колена.

– Что? – Он посмотрел на нее с изумлением.

– Ты меня слышал. Ты его вообще хотел?!

– Малышка, успокойся. – Он взял ее руку и крепко сжал. – Конечно, сначала я удивился, но потом начал предвкушать нашу с тобой совместную жизнь. А что, разве ты нет?

Конечно, она тоже это предвкушала. Свадьба с Уильямом стала бы самым важным событием ее жизни. Удачный брак и будущее с доктором, который ее любит и сумеет обеспечить им хорошую жизнь, – о таком можно только мечтать. И не с каким попало доктором, а с Уильямом, которого она глубоко и искренне любила. Разве не этого хотела каждая девушка в Говарде? Разве не затем родители посылали их в престижный негритянский колледж, чтобы получить хорошее образование и встретить человека, которого можно полюбить и построить с ним хорошую жизнь? Тут у Элинор начался новый приступ колик, и она охнула.

Уильям потянулся к ней.

– Чем тебе помочь? – Он посмотрел на нее с нежностью, потом притянул к себе и обнял. Элинор сдалась; она позволила ему обнимать ее, пока у нее наконец не прорвались давно зревшие где‐то в груди рыдания. Она потеряла ребенка. Ребенка, которого они создали вдвоем. Она вся дрожала.

– Прости. Мне кажется, что я тебя подвела, – слабым голосом произнесла Элинор. – Я даже не знаю, как теперь быть…

Уильям вытер большим пальцем слезы у нее под глазами.

– Я тебя так просто не отпущу, Элинор. Я тебя люблю и по-прежнему хочу на тебе жениться.

Глаза у нее заблестели. Разве она заслужила такого хорошего и доброго человека?

– Можем еще раз попробовать. Все будет хорошо, вот увидишь. Я обещаю.

Это прозвучало очень утешительно, но Элинор не вполне была уверена в его правоте. В чем она действительно была уверена, так это в том, что он ее не знает. Недостаточно хорошо знает, чтобы давать такие обещания.

Часть вторая

Июнь 1950 года, годом позже

Иногда нет слов, которые поддержат в тебе мужество. Иногда просто нужно прыгнуть.

Доктор Кларисса Пинкола Эстес

Глава 1

Разобраться с проблемой

Руби

Летняя подработка перед последним классом школы у меня состояла в том, что три утра в неделю я помогала тете Мари делать большую уборку в «У Кики». Тетя от души ненавидела хозяйственные дела, но местный делец, для которого она принимала ставки, месяц назад попался полиции во время рейда, и ей надо было чем‐то заменить этот доход.

– На улицах напряженно, – сказала мне тетя, – и я не знаю, кто может начать болтать, так что лучше пока не высовываться. Заняться чем‐то еще.

Чтобы нам продержаться, она согласилась на предложение хозяина «У Кики» убирать заведение, а мне платила пятьдесят центов за смену в качестве ее помощницы. Я надевала испачканную краской футболку и спортивные шорты и протирала столы и стулья, а тетя отмывала пространство за барной стойкой. Пока мы работали, она подпевала песне Фэтса Уоллера «Веду себя прилично», звучавшей из музыкального автомата.

– Будешь подметать, углы как следует вымети, – крикнула она из-за барной стойки. Тетя сняла с полок все бутылки с выпивкой и теперь протирала зеркало высотой во всю стену смесью жидкого мыла, белого уксуса и воды. Полки красного дерева она полировала маслом «Мерфиз ойл». Я окунула метлу в мыльную воду, в которую капнула пару крышечек нашатырного спирта. Когда я наклонилась, чтобы выжать метлу руками в резиновых перчатках, у меня закружилась голова и появился позыв к рвоте. Я оперлась рукой на ближайший деревянный стол и несколько раз отрыгнула, чувствуя во рту кислый вкус.

Промасленная тряпка тети Мари скользила по поверхности барной стойки, но при этом она не сводила с меня глаз.

– Я ведь говорила тебе насчет игры с огнем, а? Вот ты и доигралась.

Ее прямота раздражала не меньше, чем покрасневшая и натертая кожа у меня под хлопчатобумажными трусами. Я сама была виновата – слишком часто и сильно там терла, пытаясь обнаружить следы месячных.

– Дай-ка сюда эту чертову швабру. – Она вышла из-за барной стойки и выхватила у меня метлу так быстро, что в пальце у меня осталась заноза. – Иди присядь куда‐нибудь, из молодых да ранних.

Инес назвала меня «из молодых да ранних» после той истории с Липом больше года назад, когда выгнала меня из дома. Из уст тети Мари эти слова жгли, как спирт, который льют в открытую рану. В тот раз я не была виновата, но в этот‐то была. Я села в уголок под портрет Нэта Кинга Коула, вся сжавшись, пытаясь не позволить, чтобы стыд и ненависть к себе меня затопили.

Началось все с записки.

Февраль в Филадельфии выдался снежный, так что, когда в марте случился теплый денек, я решила посидеть на ступенях с небольшим холстом и красками. Мальчишки шумно играли в стикбол рукояткой от метлы и куском теннисного мяча. Я сосредоточенно рисовала заправочную станцию напротив, и тут по улице прошел Шимми. У меня екнуло в животе, когда я его увидела, но я быстро отвернулась, надеясь, что он меня не заметил. Когда я снова повернулась, он уже скрылся в магазине красок на углу, который принадлежал его дяде.

Я так давно его не видела, не слышала его голос, не чувствовала его пальцы у себя в волосах. Была бы я умная, ушла бы наверх, в квартиру, где безопасно, но от одного его вида меня придавило к подушке, на которой я сидела, будто я чугунная.

Я старалась не думать о нем, сосредоточиться на кисти, которую окунула в зеленую краску с желтоватым оттенком, и теперь наносила ею мазки вверх и вниз по холсту, но каждый раз, когда я слышала, как шуршит дверь и звякает звонок, глаза мои невольно устремлялись к магазину. Через несколько минут вышел Шимми с галлоном краски и несколькими прорезиненными тряпками под мышкой. Он не посмотрел на меня, когда проходил мимо, но на колени мне упал листок бумаги.

Прошло десять месяцев и четыре дня с тех пор, как я с ним рассталась в гостиной тети Мари, и белый листок бумаги жег мне руку огнем. Я не хотела его разворачивать, но не представляла, как удержаться.

Мистера Гринуолда нет в городе. Приходи в семь к задней двери кондитерской. Обязательно приходи, мне надо тебе кое-что сказать. Постучи три раза, чтобы я знал, что это ты.

Шимми

Все еврейские магазины на Тридцать первой в субботу закрывались, так что переулок позади них был пуст; там стояли только брошенная машина с двумя продырявленными шинами и большой синий мусорный контейнер, от которого пахло протухшими сардинами. Было темно. Солнечный день превратился в холодную мартовскую ночь, температура упала как минимум градусов на пятнадцать. Замерзшими пальцами я робко постучала в дверь три раза.

Дверь открылась, и на пороге появился Шимми в комбинезоне и белой рубашке с воротником. Он ухмылялся во весь рот. За время нашей разлуки он вырос почти на пять сантиметров, плечи у него стали шире, грудь мускулистее. Тощий как жердь парень, с которым я познакомилась, превратился в мужчину, больше похожего на ствол дерева. Он взял меня за руку и втащил внутрь.

Свет был выключен, а от аромата шоколада, карамели, тянучек и других сластей из передней части магазина мне захотелось есть. Я прошла за ним по узкому коридору в маленькую кладовку. Посреди нее стоял самодельный стол, покрытый скатертью в красную клетку. На нем горела свеча, стояли белые контейнеры «Таппервэр» и пластиковые ложки. По сторонам от стола лежали подушки.

– Садись, пожалуйста. – Он наконец отпустил мою руку, но я все еще чувствовала тепло его прикосновения.

– Что это? – Я осторожно скрестила руки на груди.

– Ужин. Я принес тебе суп с клецками из мацы и халу.

Я оглядела кладовку, полки с коробками, мисками и стопками запасов, спрашивая себя, зачем я вопреки логике и рассудку ответила на его приглашение. Чем хорошим могла закончиться встреча украдкой в задних помещениях кондитерской с парнем, которого мне давно стоило бы позабыть?

– Садись, – он показал на подушку напротив себя. – Пока еда еще не остыла.

Инстинкт требовал попрощаться, но почему‐то я сказала вместо этого: «Поверить не могу, что ты все это устроил» – и пошла к подушке, которую он приготовил.

– Какие новости? – Он откусил кусочек, но я заметила, что руки у него слегка дрожат.

– Да никаких.

По дороге сюда я решила держаться настороже. Я пришла только затем, чтобы услышать, что он хочет сказать. Не возобновлять дружбу, а тем более роман. Но когда он оказался так близко, моя защитная оболочка начала трескаться. Я задала вопрос, который меня мучил.

– Где ты был?

Голос у меня прозвучал куда напряженнее, чем я рассчитывала, и он положил ложку.

– В Нью-Йорке, учился в Бруклин-колледже. А что, ты по мне скучала? – Он покраснел.

Я хихикнула в ответ, надеясь, что мой взгляд не выдаст ответа на этот вопрос.

– Изучаешь бухгалтерский учет?

– Ох да, это сложнее, чем я ожидал. Но я справляюсь. А ты? Все еще гонишься за той стипендией?

Я выпрямилась.

– У меня нет других вариантов.

– Я не то имел в виду. – Шимми накрыл мою руку своей. Зеленый цвет его глаз был мягче, чем мне помнилось. – Все у тебя получится. Когда объявят результаты?

– У меня все еще есть шанс, вот и все, что я могу сказать. Нас пока восемь человек на две стипендии. – Я потеребила плетеный хлеб. – А колледж, он какой?

Я не могла думать ни о чем, кроме как о том, чтобы поступить самой. Шимми единственный из моих знакомых учился в университете, и я ужасно хотела узнать, как оно там.

– Суматошный. У всех свои мнения. Кто‐нибудь обязательно протестует против чего‐нибудь. Гораздо больше похоже на плавильный котел, чем тут.

– Что ты имеешь в виду?

– Я учусь с самыми разными людьми. И мне это пошло на пользу. Помогло сформировать собственный взгляд на вещи. Раскрыло мне глаза.

– Да? На что?

– Ну, по-моему, я теперь лучше понимаю тебя.

Я рассмеялась.

– Ты уехал на десять месяцев и теперь понимаешь меня лучше?

Он откусил кусок хлеба.

– Именно. Когда я тут жил, я словно застрял в своем маленьком мирке. Я знал только то, что показывали мне родители. Еврейская жизнь, наш маленький ящичек. Но в Бруклине я завел друзей – немцев, итальянцев, негров и даже пуэрториканцев.

– А я‐то тут при чем?

– Я вижу тебя, Руби. – Он провел пальцами по моей руке до локтя. – Ты сказала, что я не вижу разницы между нами и живу в безопасном пузыре, и теперь я это понимаю.

Меня тронуло, что он вообще об этом думал. У него был такой заботливый голос, что это заставляло меня раскрыться, и пока мы ели суп, я чувствовала, как лопается моя защитная оболочка. Вскоре мы опять поймали прежний ритм и стали выяснять, что с кем из нас было за прошедшие месяцы.

– А как дела с мамой?

При мысли об Инес у меня комок встал в горле.

– В праздники ее видела, но это и все. Похоже, жить мне у тети Мари, пока не уеду в колледж.

Я тренировалась говорить это вслух. «Когда я поеду в колледж». Я решила, что если буду так думать и говорить, то это сбудется.

Шимми развернул крендель в шоколаде и протянул мне.

– Я знаю, ты любишь шоколад.

Я откусила маленький кусочек и улыбкой поблагодарила его.

– Такой вкусный. В магазинчике на углу такого нет.

– Я принес радиоприемник, – сказал он и начал крутить ручки стоявшего на полке приемника, пока не заиграла незнакомая мне песня. Шимми убрал самодельный стол, и тут вместо этой мелодии заиграл «Рок-н-ролл» Уайлд Билла Мура, та самая песня, которую он включил на музыкальном автомате в первый мой приход в «Гринуолдс».

– Хочешь потанцевать?

– Прямо тут? – Я оглядела кладовку.

– Давай! – Он взял меня за руку и поднял на ноги.

Мама, о мама,

Я хочу раскачиваться и вертеться…

Шимми положил руки мне на талию, и мы оба принялись крутить бедрами и покачивать головами, подпевая словам песни. В этот момент я поняла, насколько во мне все закупорилось с момента его отъезда. Я все время занималась, с головой ушла во «Взлет», помогала ухаживать за Нини, но у меня не получалось быть собой. Я давно так не веселилась и наконец‐то почувствовала себя свободной. Мы так долго танцевали, что моя выпрямленная челка от пота снова приподнялась, но мне в кои‐то веки было наплевать.

– Так что ты собирался мне сказать‐то? – выпалила я, тяжело дыша, когда вспомнила, зачем пришла.

– А, что я теперь каждые выходные буду дома, чтоб маме помогать.

– А учеба?

– Я договорился, и теперь у меня каждую неделю занятия только до утра четверга. – Глаза у него загорелись, и по его ухмылке я поняла, что он явно включил меня в свои планы на выходные. А мне, конечно, было с ним очень весело, но я до сих пор считала, что не стоит нам возвращаться к прошлому. Но не успела я высказать это вслух, как Шимми положил руки мне на бедра, притянул к себе и наклонился, чтобы заправить мне волосы за ухо. Его дыхание оставляло горячий след на моей шее.

Меня пробрала дрожь.

– Руби. – Шимми умел так произнести мое имя, что я чувствовала себя любимой и ценимой. – Я по тебе скучал.

– Правда? У тебя же там полно искушенных студенток.

– Среди них нет таких умных и красивых, как ты.

– Наверняка хорошенькие еврейские девочки от тебя без ума и стремятся привлечь твое внимание.

– Но я хочу тебя. – Он глубоко заглянул мне в глаза.

– А у нас тут ничего не изменилось, кроме погоды. Ты там в Бруклине расширял свои горизонты, а Северная Филадельфия осталась как прежде.

– Давай попробуем.

Шимми еще ближе притянул меня к себе, и его запах был единственным, что я чувствовала.

– Когда я сегодня увидел, как ты сидишь на ступенях, как будто ничего не изменилось. Ты до сих пор у меня вот тут. – Он указал себе на грудь.

Я не готова была в этом признаться, но чувствовала то же самое. Пока мы были с Шимми в разлуке, я пробовала гулять с парочкой парней из школы, но не нашла ни одного, кто был бы мне хоть вполовину настолько же интересен, насколько Шимми.

Наши взгляды встретились, и я поняла по его глазам и нахмуренным бровям, как сильно он меня хочет. Десять долгих месяцев в разлуке, а я так и не перестала любить Шимми.

– Ты у меня под кожей, – прошептал он мне на ухо, и у меня подогнулись колени.

Мне было так одиноко до его записки. И вот мы уже целуемся. Это был самый сладкий, самый потрясающий наш поцелуй, но тут у меня перед глазами вспыхнул образ отвратительного Липа. Я почувствовала, как его грубые руки тискают мне грудь, как он прижимается членом мне к бедру. Я вырвалась.

– Прости, – сказал Шимми. – Я не хотел…

Но я не дала ему договорить, прижавшись губами к его губам. На этот раз я запустила руки в его мягкие шелковистые волосы, чтобы напомнить себе – это Шимми, не Лип.

Шимми, Шимми, Шимми…

С того вечера мы проводили время так: в пятницу днем, когда тетя Мари уходила к Нини готовить ей еду на выходные, я украдкой приводила Шимми к нам в квартиру. Его отец так и выпивал наверху с мистером Лероем, так что у Шимми был предлог приходить в наш дом – он отца ждал. Обычно ему приходилось чуть не силой уводить отца домой, чтобы не опоздать к началу празднования субботы.

В субботу вечером, когда тетя работала в «У Кики», мы надолго уезжали в машине его отца куда‐нибудь, где нас никто не мог увидеть, и часами разговаривали обо всем на свете.

Отец Шимми стал пить больше, мать пригрозила выгнать его из дома, но дети упросили ее позволить ему остаться. Мы так долго трогали друг друга, что каждую клеточку моего тела переполняло томление, а еще слушали музыку и соревновались, кто из нас лучше знает наизусть слова песен. В те ночи, когда Шимми считал, что это безопасно, мы пробирались в кондитерскую и проводили время в кладовке.

Я не планировала потерять девственность с Шимми на полу в кондитерской Гринуолда, на красной скатерти в клеточку. Но когда он задрал мне юбку, я больше не в силах была сдерживать напряжение, которое нарастало во мне с того самого момента, как он зашел в квартиру тети Мари, чтобы разобраться с раковиной. Не думая о том, что может пойти не так и чем я рискую, я дала себе волю и отдалась ему полностью.

После первого нашего раза Шимми погладил меня по лицу. Мне понравилось, как мы пахли. Аромат нашего секрета состоял из оттенков нашего сближения.

– Я так в тебя влюблен, Руби, что у меня перед глазами туман.

Я прекрасно понимала, о чем он, потому что я тоже, как сказала бы тетя Мари, ни хрена не видела.

Тетя сама закончила уборку клуба. На меня она даже не смотрела. Всю дорогу до дома на автобусе мы не разговаривали. Когда мы добрались до квартиры, она вскипятила воду и сделала две чашки чая.

– Садись, – сказала она, наконец расколов воцарившееся между нами ледяное молчание.

Я села за стол и взяла чашку. Тетя Мари села напротив и вытерла лоб кухонной тряпкой, которая обычно висела на плите.

– Эдна из дома напротив сказала, что Шимми тут крутится. Это его ребенок?

Я пристыженно опустила взгляд в чашку чая.

– Черт возьми, Руби.

Я надеялась, что месячные у меня задержались из-за стресса – я ведь одновременно тайком гуляла с Шимми, усердно занималась по программе «Взлет» и работала на тетю Мари. Но груди у меня стали очень чувствительными, и меня регулярно тошнило, так что, наверное, все‐таки не из-за этого. А тетя Мари вечно все знала заранее, до того, как кто‐то что‐то скажет, так что ее слова только подтвердили мои тайные подозрения.

– Что, белые парни слишком хороши, чтобы надевать презервативы?

Я не поднимала головы, потому что знала, какое разочарование увижу в ее взгляде, и не могла этого вынести. Ну да, на самом деле презерватив порвался, но какая разница? Я была надеждой всей семьи, девочкой, которая достаточно умна для колледжа, мне суждено было стать гордостью трех поколений уставших бедных негритянок.

Я так и не ответила, и тетя Мари цокнула языком.

– Ну ладно. Я знаю человека, который может с этим помочь. Я все выясню, если хочешь.

Я достаточно знала о том, что случается с девушками, попадающими в беду, чтобы понять ее слова.

– А это разве не запрещено?

– На свете есть много вещей, которые запрещены, но из этого не следует, что они неправильные. Уж ты‐то должна это понимать, черт побери, раз встречаешься тайком с еврейским парнем.

Я кивнула, стараясь не показывать, что ее слова для меня как удар по голове.

– Мне нужно услышать твой ответ, девочка. Это все не детские игрушки.

– Да.

– Да, ты хочешь, чтобы я выяснила, как с этим разобраться?

– Пожалуйста. – Я поджала пальцы ног. Если б Инес со мной разобралась, может, у нее бы лучше сложилась жизнь. Мне вдруг стало ужасно тяжело от всего этого, но не успела я утереть то, что потекло у меня из глаз, как тетя Мари обошла стол, и я утонула в ее объятиях.

– Тетя все устроит. Все будет хорошо, милая.

На следующий вечер тетя Мари пришла с работы пораньше и объявила:

– Я договорилась.

– Когда?

Она сняла висячие серьги.

– Сегодня. Иди в мою комнату и отдохни часок, выходим в десять.

– Я боюсь.

Ее карамельного цвета лицо сегодня казалось серым, будто она устала до глубины души, и мне было так жаль, что я втянула ее во все это. Тетя сжала мое плечо, а потом я пошла к ней в спальню и растянулась на кровати, гадая, как будет выглядеть процедура. Я знала, что будет больно, и представляла себе много крови. Я не хотела умирать, пытаясь избавиться от ребенка, которого я не хотела. Как Инес не хотела меня.

Я прекрасно понимала, что мы с ней забеременели почти в одном возрасте – Инес в пятнадцать, а я протянула только чуть-чуть дольше, со мной это случилось через год с небольшим. Тетя Мари всегда говорила, что яблочко от яблони недалеко падает. Может, Нини тоже надеялась, что Инес поступит в колледж? Может, у нее было большое будущее, которое я испортила? Я старалась не думать о том, что во мне росло, как о живом существе. Я решила представлять это себе как препятствие, мешавшее мне попасть в колледж. А я собиралась туда попасть несмотря ни на что.

Мы сели на трамвай, потом пересели на семнадцатый автобус и так добрались до Южной Филадельфии. Тетя Мари дернула шнурок, чтобы автобус остановился, и мы прошли три квартала до Таскер, потом свернули за угол на Герритт-стрит, крошечную улочку с односторонним движением и разбитым фонарем на углу. Нужный нам дом с черно-белым навесом и серебристой металлической дверью находился в центре квартала. Тетя Мари стукнула в дверь два раза, потом один такт пропустила и стукнула еще два раза. Дверь открыла девочка с косичками.

– Мы к Лиатрис.

Девочка впустила нас внутрь. В кресле дремал мужчина с седыми бакенбардами, храпя в такт радио. На журнальном столике перед ним стояла пустая бутылка виски «Инвер хаус». На дальнем конце гостиной слева была дверь, которая вела в подвал. Я пошла за тетей Мари по узкой лестнице, ступеньки которой скрипели и двигались у нас под ногами. В подвальном помещении стояла застеленная односпальная кровать, рядом высокий стол. Пахло сырой печенкой, засохшей кровью и мочой. Хрупкая женщина в тонком белом платье и тюрбане из шарфа поднялась на ноги и замахала на нас руками.

– Вам сюда нельзя, – высоким голосом воскликнула она.

– Нас Джуни прислала. Нам назначено, – объяснила тетя Мари.

– Джуни не слышала, наверное. Вчера на столе умерла белая девушка. Истекла кровью. Люди задают вопросы. Бизнес заморожен.

Я напряглась, на спине выступил холодный пот. Не хотелось рисковать жизнью, просто чтобы избавиться от этой штуки. В чем смысл? Я уже готова была сбежать, но тетя Мари схватила меня за плечо и подтолкнула вперед.

– У нее не такой большой срок. С ней наверняка все будет нормально.

Женщина по имени Лиатрис покачала головой.

– Ни ради кого не хочу в тюрьму.

– Я не выдам, и у меня наличные. Пожалуйста, – умоляюще сказала тетя Мари. – Я могу накинуть, – добавила она. Меня это обеспокоило – я знала, что после того, как накрылся бизнес со ставками, у нее проблемы с деньгами. Откуда возьмется дополнительная плата?

Лиатрис поглядела в потолок, будто всерьез обдумывая предложение, потом обвела меня взглядом.

– Нет, сейчас не могу. Пожалуйста, уходите. – Она сделала шаг вперед.

Тетя Мари расправила плечи и выпятила грудь, будто хотела устроить скандал, но потом заметила, что Лиатрис пододвинулась к столу. Под лежавшей там газетой виднелся ствол пистолета, направленный в нашу сторону. Тетя и сама не чуралась оружия, так что она опустила плечи и сделала, как велела хозяйка.

– Идем, детка, – сказала она и повела меня обратно наверх и через дом. – Что‐нибудь придумаем, – добавила тетя, когда мы вернулись на остановку.

Когда мы сели в автобус, я испытала облегчение, что не придется через это проходить, но одновременно я сходила с ума, не представляя, что делать дальше.

Глава 2

Бумага и часы

Элинор

Лицо у Элинор округлилось, а на подбородке красовались два сочных прыща. Она открыла пудреницу и нанесла на них пудру «Макс Фактор». Потом кисточкой растушевала пудру по щекам и лбу, пока кожа не стала выглядеть ровной и гладкой. По очереди вынимая из волос розовые бигуди, она придерживала кудри пальцами, не давая им раскручиваться. На спинке шкафа висела темно-синяя юбка в цветочек длиной до лодыжек. Элинор надеялась, что юбка на нее налезет. За последнюю неделю живот у нее начал выступать, и она не могла удержаться, чтобы не накрывать его ладонью, давая ребенку знать, что она здесь.

Сегодня Элинор и Уильям собирались отмечать первую годовщину свадьбы – за этот год с ними много всего произошло впервые. С помощью его родителей они купили свой первый дом – с тремя спальнями, в модном квартале Голд-Кост в Северо-западном Вашингтоне. Дом находился напротив парка Рок-Крик, в пятнадцати минутах пешком до дома, в котором Уильям вырос. Элинор была против – она считала, что Ледройт-Парк в пятнадцати минутах на машине к югу от Прайдов лучше им подходит, поскольку он ближе к университету. Но Прайды настаивали, чтобы они поселились поближе к ним, а Уильям был с ними согласен, так что ей пришлось с улыбкой уступить.

Молодожены пережили первую ссору, провели первый День благодарения в Элирии у ее родителей и триста шестьдесят пять ночей проспали, прильнув друг к другу в большой постели, хотя Роуз и рекомендовала им купить две односпальные. Они пятьдесят два раза читали воскресным утром газету «Вашингтонский афроамериканец», пока остывал кофе, после чего так энергично наслаждались близостью в постели, что потом требовалось вздремнуть.

Это был лучший год в жизни Элинор. Ей страшно нравилось просыпаться первой и следить, как движутся веки Уильяма, когда он спит, нравилось после секса чувствовать свой собственный запах в дыхании Уильяма, нравилось облизывать его пальцы. Элинор любила, когда за завтраком он под столом накрывал ее ступни своими ступнями в носках, любила ощущать тепло его рук, когда он обнимал ее при поцелуе, любила благодарную улыбку у него на лице каждый раз, когда она давала ему с собой домашний обед, и звук его шагов, когда он вечером спешил вернуться к ней. Брак ей очень нравился. Но сегодня они праздновали не то, как им замечательно живется в браке.

Все, что они заслужили за свой первый год супружеского счастья, – это очередной вечер за главным столом в большом нарядном зале на очередном обязательном к посещению мероприятии Роуз Прайд. Подводя и расчесывая ресницы, Элинор пыталась вспомнить, в пользу кого вообще мероприятие – АБХ, Буле или Линкс. Их приглашали так часто, что все это слилось у нее в голове воедино. Элинор только помнила, что Роуз должны были вручить какую‐то награду за что‐то там – именно поэтому Уильям настоял, что им надо пойти, несмотря на то что у них годовщина.

– Ради мамы. – Утром он погладил ее по ключице, а потом напомнил заказать доставку букета из цветочного магазина Ли.

Элинор нелегко было совмещать светские мероприятия, на посещении которых настаивала Роуз, и учебу в Говарде. Она прошла несколько курсов летом, и до выпуска оставалось совсем немного, но совмещать беременность, новый дом и учебу было непросто. В результате с Надин она виделась всего несколько раз и чувствовала себя виноватой, что нарушила свое обещание не терять с подругой контакт после свадьбы.

Элинор пыталась застегнуть золотой теннисный браслет, который Уильям подарил ей на день рождения, и тут услышала, как подъезжает его машина. Уильям вошел, посвистывая, через боковую дверь и поднялся в спальню.

– Элли, ты выглядишь великолепно! – сказал он и подошел ее поцеловать. – С годовщиной, малышка. – Он достал из-за спины темно-синий мешочек.

– Ох, Уильям, мне ничего больше не надо, – отозвалась она.

– Открой.

Элинор полезла в мешочек, раздвинула упаковочную бумагу и достала коробочку. Внутри оказались золотые часы Bulova. На обратной стороне циферблата была надпись: «Наше время – вечность. С любовью, УП».

Элинор заулыбалась и погладила мужа по подбородку.

– Можем остаться здесь, – сказала она. – Отметить старым добрым способом.

– Хм-м-м, лучше не начинать то, что некогда будет закончить. Я сберегу сладкое на потом. – Он сжал ее плечо, потом пошел в душ.

Уильям начал резидентуру в больнице и не смог сегодня сходить с ней к врачу на проверку в связи с тринадцатинедельным сроком беременности. Брошюра, которую ей вручил гинеколог и велел показать мужу тоже, лежала на столе. Элинор взяла ее и перечитала в очередной раз, хотя почти уже выучила ее наизусть.

Плод внутри нее уже мог писать, а если это девочка (Элинор считала, что девочка), то ее яичники уже наполнились крошечными яйцеклетками. Элинор не представляла себе, каково это, когда тело готовится рожать еще до того, как родится само. Ее младенец весил примерно две унции, имел уникальные отпечатки пальцев и был покрыт тонкими волосками, которые назывались лануго. Элинор нашла в своем оксфордском словаре, что это такое, прежде чем перешла к самому важному предложению на странице. Это была последняя строчка в брошюре: «В тринадцать недель у матери начинается второй триместр беременности и риск выкидыша снижается».

Она подчеркнула эти слова синей чернильной ручкой и теперь, увидев их, улыбнулась. Опасность прошла. В январе 1951 года у них с Уильямом появится милый малыш. Она обхватила себя руками, думая о том, как станет матерью. Матерью ребенка Уильяма, ребенка, который навеки их свяжет и заставит Роуз Прайд забыть любые мысли о том, что ее любимый сын женился на неподходящей женщине.

В кухню вернулся Уильям; он словно сошел со страниц модного раздела журнала «Эбони». Волосы он расчесал, двухцветные туфли блестели. Даже сейчас, когда они столько времени провели вместе, Элинор иногда сложно было поверить, что Уильям принадлежит ей. Она столько месяцев любовалась его спиной, а теперь он ее муж. Глядя на то, как он идет к ней, Элинор чувствовала, что выиграла главный приз.

– Почему ты улыбаешься?

– На тебя смотрю.

В машине Уильям погладил Элинор по бедру.

– Спасибо, что поехала со мной. Я знаю, что у нас с тобой годовщина, но для мамы очень важно, чтобы мы приехали. Ты же понимаешь, правда?

Элинор кивнула и принялась крутить ручку радио, пока не нашла что‐то, что успокаивало больше, чем нижняя часть третьего иннинга, в которой «Балтимор элит джайантс» вышла на подачу против «Индианаполис клаунс» [6].

Уильям всегда предварял подобные приглашения пояснением, что это ради мамы, но Элинор знала, что он получал почти такое же удовольствие от пафосных мероприятий, как и Роуз. Он на родительских вечеринках был в своей тарелке, а Элинор нет. Она надеялась, что ее ребенок раз и навсегда поможет преодолеть этот разрыв между ними. Два года назад Элинор даже не знала, что негритянская элита существует, но теперь она стала членом одной из самых состоятельных семей в Вашингтоне. Платья на ней часто стоили больше, чем ее отец зарабатывал за неделю, и Элинор приходилось заставлять себя притворяться, что в этом нет ничего удивительного. Идя по банкетному залу, она старалась не слишком очевидно глазеть на экстравагантную роскошь.

По комнате расхаживали официанты в белых перчатках, держа серебряные подносы с шампанским, сухим вином и сочными закусками из морепродуктов, наколотыми на зубочистки. Роуз и Уильям-старший стояли между двумя супружескими парами. На Роуз, как обычно, было дизайнерское шелковое платье, крупные бриллианты и жемчуга дополняли образ.

– Уильям, дорогой, ты помнишь судью Моузли и его очаровательную жену? Их дочь Беатрис была дебютанткой на балу выпускников, на который ты ходил в одиннадцатом классе, – сказала Роуз, жестом подозвав сына.

– Рад снова повидаться, – сказал Уильям. – Познакомьтесь с моей женой Элинор.

Уильям-старший добавил:

– Сегодня у них первая годовщина свадьбы. Поздравляем.

Он поднял бокал, супруги Моузли сделали то же самое.

– Они ждут своего первого ребенка, – объявила Роуз; Элинор запомнила, что свой бокал свекровь еле приподняла.

– Вы, наверное, так переживаете, – заворковала миссис Моузли, встряхивая седыми локонами. – Вы на мальчика надеетесь или на девочку?

– Просто на здорового малыша, – ответила, как всегда, Элинор.

– Ну что ж, благослови вас Бог, – сказала женщина, потрепав ее по локтю.

– Уильям, дорогой, пойдем со мной, хочу тебя кое с кем познакомить, – настойчиво сказала Роуз, уводя Уильяма и оставляя Элинор одну.

Элинор прошла к своему столу, села и принялась наблюдать за тем, как вокруг толпится и роится весь цвет вашингтонского общества. Гости смеялись и хвастались друг перед другом новенькими костюмами, платьями, дорогими украшениями и шляпами. Она слышала болтовню о новых автомобилях, стоявших снаружи, о летних домах на Мартас-Вайнъярд и в Сэг-Харбор, куда в июле и августе можно будет сбежать от городской жары. Элинор хотелось увидеть хоть одно знакомое лицо, кого‐то, с кем можно пообщаться, но таких людей здесь не было, и она вспомнила давнюю угрозу Греты: «Ты не из наших. Ты никогда не впишешься. Я об этом позабочусь».

За первый год брака с Уильямом Элинор ни с кем не подружилась на этих эксклюзивных мероприятиях. Кое с кем здоровалась и прощалась, но ничего серьезного. Никто не приглашал ее на чай, на вечеринки для будущих матерей или на обеды. Но теперь, когда в ней рос ребенок, Элинор надеялась, что все изменится. Держа руки под столом, она, чтобы себя успокоить, рисовала пальцами круги и напоминала себе, что она никогда по-настоящему не одна.

На этот раз все должно получиться.

Элинор и Уильям только после свадьбы и медового месяца сказали его родителям, что первого ребенка она потеряла на сроке в десять недель. Роуз выразила свои глубочайшие соболезнования, но как только она решила, что Элинор отошла, то высказала Уильяму то, что чувствовала на самом деле.

– Возможно, надо аннулировать брак и исправить все это безобразие, – посоветовала она сыну.

– Мама, тут нечего исправлять.

– Если она не беременна твоим ребенком, в чем смысл?

– Смысл в том, что я ее люблю и мне надо, чтобы ты это приняла.

– Она не подходит нашему обществу.

– Мне она подходит прекрасно. Я дал обет перед лицом Бога и собираюсь его исполнить. И хватит об этом.

Элинор не хотела, чтобы кто‐то увидел, как она подслушивает возле кабинета Роуз Прайд, но, когда повернулась уходить, заметила, что служанка, подметавшая неподалеку пол, тоже все слышала. Плотно сжав губы, женщина отвела взгляд и уставилась на свою метлу.

Роуз никогда не проявляла открытой грубости в адрес Элинор. В конце концов, умение все контролировать было ее сильной стороной. Когда Элинор забеременела второй раз, Роуз наняла экономку, которая раз в неделю у них убиралась. Потом настояла, чтобы Элинор отказалась от любимой работы в библиотеке, и даже хотела, чтобы она приостановила учебу, но тут Элинор не уступила. Ее мать слишком много работала, продавая свои пироги, чтобы отправить ее в Говард. Элинор задолжала ей диплом. Чтобы справиться со своими обязанностями, она перенесла все занятия на понедельник, среду и пятницу. Так ей не требовалось ездить в университет каждый день, но учиться Элинор продолжала. Пусть даже она закончит семестр после рождения ребенка, но все‐таки закончит.

Звук бьющегося стекла заставил Элинор очнуться. Темнокожий большеглазый мужчина, усердно извиняясь, наклонился поднять бокал, который упал с его подноса на пол. Элинор стала искать глазами Уильяма и заметила его в центре комнаты – он стоял с Гретой Хепберн, ее родителями и своими родителями. Грета хихикала, потом ухватилась рукой без колец за его плечо, будто пошатнулась и хотела восстановить равновесие. Даже со своего места Элинор видела, как Роуз заулыбалась при виде Греты. Именно Грету Роуз хотела видеть своей невесткой, и Элинор казалось, что Грета наготове, ждет, когда она наконец допустит ошибку.

Она ущипнула себя за бедро, чтобы не воображать, как бы жили вместе Грета и Уильям, если бы они с Уильямом не познакомились, если бы она не забеременела, если бы он не повел себя как должно, и все‐таки заставила себя прогнать непрерывно свербевшую в голове мысль. Перевернув свои новые часы, Элинор перечитала надпись: «Наше время – вечность. С любовью, УП».

Когда она снова подняла голову, Уильям посмотрел на нее через весь зал и подмигнул. На сцену вышел квинтет, заиграла бодрая музыка, и он пошел к ней.

– Не хотите ли потанцевать, миссис Прайд?

Элинор невольно хихикнула и позволила мужу закружить ее по танцполу. Уткнувшись ему в шею, она прошептала:

– Я тебя люблю.

Едва они вошли в дом, как Уильям нащупал замок молнии у нее на шее и сорвал с нее платье. Подниматься в спальню было слишком долго, поэтому они направились в гостиную. Уильям прижал жену к кушетке, раздвинул ей бедра и вошел в нее. Они изгибались, вжимались друг в друга и цеплялись друг за друга с жаром первой влюбленности, который так и не угасал.

– Поздравляю с годовщиной, – выдохнул Уильям, потом упал ей на грудь. – Ребенка я не задел? – спросил он с гордым видом.

Элинор насмешливо закатила глаза.

– Вечно напрашиваешься на комплименты.

– Ты же знаешь, все ради того, чтоб тебя порадовать. – Он поцеловал ее в щеку.

– У тебя получилось. – Она подобрала с пола трусики. – Но наша малышка проголодалась.

Уильям стоял обнаженный в темной гостиной. Его глаза блестели, отражая лунный свет.

– Сэндвич с арахисовым маслом и джемом будет через минуту.

Такие сэндвичи стали для Элинор любимым полуночным перекусом. Пока Уильям возился в кухне, она облизнула губы и в очередной раз подумала, как ей повезло.

Глава 3

Господи спаси

Руби

Тетя Мари посоветовалась с подругами в «У Кики» и получила сразу несколько рецептов, как мне помочь. Дженис, крутившая пластинки на проигрывателе, прислала термос с настоем сильнодействующих трав, которые полагалось выпить залпом. Этот настой должен был вызвать выкидыш, но вместо этого у меня начался понос. Барменша Поли посоветовала обжигающе горячую ванну, но я только обожгла кожу и волосы сильнее закрутились. По совету Свити-Пай, которая жарила закуски на кухне, я глотала хинин в пилюлях, который прописывали от паразитов, и меня как раз в очередной раз рвало, когда в дверь постучал Шимми. Я поплелась открывать.

Он глянул на мое побледневшее лицо и опухшие глаза и спросил:

– Что случилось?

Я не могла на него смотреть. Я собиралась сама со всем разобраться, не тревожа его. У Шимми и без того хватало дел – он учился в колледже и ездил домой на выходные, чтобы помочь семье.

– Я могу тебе чем‐то помочь? – Он тронул меня за руку. – Принести что‐нибудь из аптеки?

Меня опять накрыло волной тошноты, и я согнулась вдвое. Если б несколько капель меркурохрома из аптеки «М.Д.» на Коламбия-авеню могли все исправить. Если б все было так просто!

– Я… беременна, – прошептала я, чувствуя, как жжет в глазах. Такое ощущение, что я теперь все время плачу и мне все время плохо.

– Что? – Голос у Шимми сорвался. – Ты… что?

– Ты слышал. – Я подняла голову и увидела, что он весь побелел.

Он запустил руки в волосы – я уже знала, что он так делает, когда нервничает, но у меня не было сил его утешать. Вся скрючившись, я вернулась к кушетке.

– Я пыталась с этим разобраться, но ничего не получается.

– Как ты могла это допустить? – гневно выпалил он.

– Я? – крикнула я. – Не веди себя так, будто тебя при этом не было!

Шимми плюхнулся на кушетку рядом со мной и подпер голову руками.

– Мама меня убьет.

– Ну а мне теперь уже не стать никем, кроме служанки. Придется распрощаться с поступлением в Чейни. – Голос у меня дрожал от расстройства. Меня все‐таки ждет та же судьба, что и Инес.

Шимми сидел рядом со мной неподвижно, как статуя. Мне хотелось его встряхнуть. Теперь он знал, что со мной, и я не представляла, как он отреагирует. Сердцем я хотела верить, что это наша общая проблема, но из-за истории с Инес отлично понимала, как легко мужчине просто развернуться и уйти. Мой отец от нее сбежал, а он был черный. От белого парня еще меньше можно ждать.

– Но ты не беспокойся, это моя проблема, и я с ней разберусь, – сказала я. – Ты лучше иди.

Шимми развернулся ко мне.

– Руби, я тебя не брошу одну со всеми этими проблемами разбираться. Что ж я за человек, по-твоему?

Он обнял меня за плечи и прижал к себе, и я ощутила прилив облегчения. Сморгнув слезы, я хрипло сказала:

– Тетя Мари ищет еще один вариант, в Делавэре. Она мне сегодня сообщит. Извини, Шимми.

– Как ты и сказала, я при этом тоже был. – Он прижался лбом к моему лбу. – Мы справимся. – Потом он резко поднялся на ноги. – Извини, что так вот тебя бросаю, но мне пора бежать.

– Так скоро?

Теперь, когда я все рассказала Шимми, мне не хотелось быть одной. В голосе моем читалось отчаяние, и мне это не нравилось. Я боялась, что если он уйдет, то больше уже не вернется.

– Папа в больнице. У него сильно распухли ноги, и врач говорит, с его печенью что‐то не так.

– Долго ты тут будешь?

– Не знаю. Мама в полном раздрае, и я нужен мелким.

И мне он был нужен.

– Позвоню, как смогу. – Он наклонился и чмокнул меня в щеку.

Через несколько минут я наконец поднялась на ноги и заперла за ним дверь. Пытаясь найти способ успокоиться, я надела фартук и стала рисовать. Мне нужно было уйти в Рубиновый мир, мое убежище, место, где мне было подвластно все, и остаться там. Навсегда.

У нас с тетей Мари и Пышкой был график, кто когда ухаживает за бабушкой Нини. Поскольку летом у меня не было факультативов «Взлета», по субботам я была свободна и могла спокойно помогать родным.

– Я тебя уже заждалась, – сказала Пышка, встретив меня у двери, и поправила свой парик-каре.

– Ты о чем вообще? Ты ж сегодня не работаешь.

– А дела все равно есть. Сбегаю на авеню за покупками, а потом встречаюсь с подругой за выпивкой. Вернусь вечером. – Пышка схватила сумочку, бросила в нее помаду и вылетела из квартиры.

Кухонная раковина была завалена грязными тарелками и воняла, а из помойного ведра пахло заплесневелыми овощами. Меня бесило, когда Пышка оставляла после себя бардак, а мне приходилось за ней убирать, но при этом приятно было снова оказаться в квартире, где я провела первые восемь лет своей жизни. Спален тут было только две, мы с Пышкой жили вдвоем в той, что поменьше.

Я раздавила туфлей таракана и пошла к Нини. Она сидела в кресле-качалке с тремя подушками под спиной, чтоб легче было встать. Шторы были раздвинуты, и я видела в окно облупившиеся стены домов напротив и их ржавые водосточные трубы.

– Это ты, милая? – позвала Нини.

– Угу. Как ты себя чувствуешь сегодня?

– Просто отлично.

Было жарко, но она прикрывала колени лоскутным одеялом, давно служившим нашей семье. Бабушкина ночная рубашка совсем протерлась, но бабушка настаивала на том, чтобы кто‐то из нас каждый день ее стирал и она могла ее все время носить. Днем бабушка надевала темные очки. Я не понимала зачем – она же ничего не видит. Из старенького радиоприемника доносились потрескивающие звуки трансляции бейсбольного матча. Я пошевелила рукояткой переключения частот.

– Ты меня причешешь?

– Давай. Сейчас возьму расческу и смазку. – Я выдвинула правый ящик, где у нее хранились заколки, расчески, масла и прочие принадлежности. Нини с легкой улыбкой слушала бейсбольный матч. Я встала у нее за спиной, и пока я расчесывала ее хрупкие седые волосы, она прислонила голову к моему животу.

– Ух ты! – Нини захлопала в ладоши. Эрни Бэнкс из «Канзас-Сити монаркс» вышел на победный хоум-ран, при этом у команды атакующие игроки стояли на каждой базе.

Окно было открыто – его подперли старым деревянным бруском, чтобы оно не закрывалось, так что кожу мою ласкал ветерок. Я окунула палец в масло и задумалась о Шимми.

Прошла целая неделя, а у меня не было от него вестей. Да, он был занят отцом, но я‐то была занята яйцом, и чем дальше, тем сложнее мне было поверить, что все будет в порядке. Тетины знакомые в Делавэре так и не вышли на связь, и домашних средств, которые мне надо было пробовать, она, слава богу, больше не приносила.

– Как дела со стипендиальной программой? – скрипучий голос Нини вернул меня к реальности.

– Неплохо. Через несколько месяцев должны сообщить результаты.

– Молодец, девочка. Поступишь первая из нашей семьи в колледж. Горжусь тобой.

От чувства вины я напряглась.

– Я еще не заработала стипендию.

– Но ты на пути к ней. – Она повертела двумя пальцами уголок одеяла. – Прошлой ночью мне снилось, что я снова могу видеть и вся боль у меня из тела ушла. Аллилуйя! Я стояла у плиты и жарила нам жирный кусок шэда. Он так и трещал на сковородке.

– Нини, только ты и любишь эту костлявую рыбу.

– Может быть, – сказала она, и по тому, как голова ее потяжелела у меня в руках, я почувствовала, что ей нравится, как я перебираю ей волосы. Какое‐то время мы молчали. Мы с Нини всегда умели молчать вместе.

Потом она выпрямилась.

– Ты же знаешь, к чему снится рыба, да?

Мне пришлось изо всех сил сосредоточиться, чтобы пальцы мои не запнулись.

Нини не стала продолжать. Я смотрела в окно, на голубей, клевавших мусор на улице.

– Ты мне обо всем можешь рассказать, – негромко сказала она.

Я чуть не задохнулась от волнения, но не смогла себя заставить сказать Нини то, что ее наверняка раздавит. Она уже ходила по этой дороге с Инес. Я не могла еще раз разбить ее сердце.

– Не, я ничего такого не знаю, Нини. Кроме того, что волосы у тебя растут вовсю. – А потом я принялась плести косички у нее на затылке.

Я открыла дверь в квартиру тети Мари. На полу лежали три десятицентовые монетки, завернутые в исписанную цифрами бумагу. Значит, делец, на которого она работала, вышел на свободу и она снова принимает ставки. Может, теперь ей не придется столько смен брать в «У Кики». Я подобрала монетки и положила в банку рядом с телефоном, и тут он зазвонил.

Это был Шимми.

– Встретимся в переулке через десять минут.

– Где ты был?

– Длинная история, но у меня есть решение. Скоро увидимся. – Он повесил трубку.

Я не представляла себе, что он мог придумать, но мне хотелось его повидать. Я надела чистую блузку, подошла к зеркалу в ванной и заколола волосы рубиновым гребнем, который он подарил мне в день нашего разрыва. Тетя Мари выудила его тогда из мусора, и теперь я его часто носила.

Шимми действительно ждал меня в переулке. Он отвез меня к заднему входу в кондитерскую. Поцеловав мне руку, он повел меня внутрь. На нашем самодельном столе в кладовке горела свеча.

– Что это? – спросила я.

Шимми сунул руку в карман и внезапно опустился на одно колено.

– Что ты делаешь? – ахнула я, а он протянул мне золотое кольцо с бантом.

– Выходи за меня замуж, Руби.

Я рассмеялась, потом закрыла лицо руками.

– Перестань валять дурака.

– Я не шучу. Это серьезно, я все обдумал. – Он протянул мне кольцо, а я дернула его за руку, заставляя встать с пола.

– Ты совсем с ума сошел? Я в школе учусь, а тебя твоя семья проклянет.

– Ну и пусть, – сказал он упрямо.

– Шимми.

– Ты любишь меня. Я люблю тебя. У нас будет ребенок. Люди обычно в таких случаях женятся.

Он был прав, но это не относилось к людям вроде нас. С разных концов вселенной.

Ноги у меня внезапно подкосились, и я села на пол.

Шимми плюхнулся рядом, положив голову мне на колени, и прижал ухо к моему животу.

О, как же мне хотелось ему поверить, но я росла не на историях о прекрасных принцессах, которых спасали красавцы принцы. Я не знала никого, кто добился бы счастливого будущего.

– Ты же моя девушка, – сказал Шимми, улыбаясь мне снизу вверх.

Чтобы разрядить ситуацию и снять напряжение последних двух недель, я притянула Шимми к себе. Мы могли быть просто Руби и Шимми только тут, в кладовке, ну и еще на заднем сиденье машины его отца. В тот момент мне хотелось испытать что‐то приятное, и только Шимми мог мне это дать. Я дернула его на себя, жадно поцеловала и потянулась к пряжке его ремня.

После того как ритм нашего дыхания выровнялся, Шимми укрыл нас скатертью.

– У тебя такие большие планы, что мне страшно, – призналась я.

– Не бойся, я все продумал.

Я прижалась затылком к его груди, а он обхватил меня руками за талию. Лежа в его объятиях, я слушала его планы на наше будущее. Шимми говорил так страстно и убедительно, что я позволила себе роскошь все это себе представить.

– Ему понадобится хорошее еврейское имя, Самуэль, например. Не хочу Симона Шапиро Второго.

– Симон? Это тебя так на самом деле зовут?

– А я тебе не говорил?

– Нет. Как ты мог такое от меня скрыть? – Я сжала его руку. – А если это девочка? – поинтересовалась я со смехом.

– Тогда Руфь или Сара.

– Не, Руфь – это слишком старомодно. Может быть, Сара, это мило звучит.

Я глубже зарылась в его объятия. Мое воображение вырвалось на волю, и я представила себе, как мы с Шимми в том парке, напротив дома Инес, качаем наше яйцо на качелях, а на красивом одеяле у нас ланч в плетеной корзинке. Я уже почти чувствовала вкус картофельного салата с капелькой горчицы и тут вдруг услышала, как хлопнула передняя дверь и по кондитерской в нашу сторону направились тяжелые шаги.

– Черт, – Шимми торопливо потянулся за штанами.

Мы переглянулись, и я как‐то сразу поняла, что никогда нам с Шимми не сидеть в том парке.

Глава 4

Ритуал

Элинор

Каждое утро, перед тем как опустить ноги на белый пушистый коврик у кровати, Элинор целовала кончики пальцев на руках, а потом касалась ими живота.

– Доброе утро, малыш Прайд, – шептала она и брала с прикроватного столика свой ежедневник. Резкими штрихами фиолетового фломастера она вычеркивала предыдущий день – еще одни сутки, которые ребенок продержался в ее теле. Элинор вылезала из постели раньше, чем Уильям открывал глаза, чистила зубы и босиком брела в кухню, чтобы сделать утренний кофе.

Пока Уильям принимал душ, Элинор паковала ему ланч с собой. Сегодня она приготовила запеченную в духовке индейку на багете с майонезом, несколько ломтиков маринованного огурца и два овсяных печенья с изюмом. Иногда они утром вместе пили кофе на кухне перед тем, как Уильям уходил в больницу, но по средам ему нужно было уходить совсем рано, так что Элинор ему и кофе налила с собой, в термосе.

– Спасибо, детка. – Уильям обвел взглядом кухню, и Элинор поняла, что он ищет свои ключи. Она указала на крючок рядом с холодильником, где всегда их вешала. Уильям улыбнулся.

– Как я вообще без тебя справлялся?

– Понятия не имею.

Он застегнул кожаный портфель.

– У тебя ведь сегодня занятия, так?

– Да, где‐то в пять закончу.

– Заберу тебя от библиотеки. Береги малыша. – Он поцеловал ее живот и вышел через заднюю дверь.

Закрывая за ним раздвижную дверь, Элинор слышала, как где‐то вдали летит самолет. Она несколько минут постояла в дверях, глядя на дорогу. Вдруг Уильям что‐то забудет и вернется? Когда стало ясно, что он точно уехал, Элинор закрыла дверь и поднялась наверх. У нее вырвался глубокий вздох облегчения.

В запасной спальне было хорошее естественное освещение; она отлично подойдет ее родителям, когда они приедут погостить после рождения ребенка. Еще немного расслабившись, Элинор прошла в глубь комнаты и открыла дверь в кладовку, служившую ей комнатой для молитв, потом дернула за шнурок, включая свет.

В кладовке не было ничего, кроме ее сундука и мантии с атласными манжетами и воротом, в которой она в старших классах пела в хоре. Элинор вдела руки в рукава мантии и застегнула ее. В молитвенной кладовке едва хватало места опуститься на колени, но она каждый день втискивалась туда, складывала руки поверх живота и молилась.

Молилась она не так, как это делали в епископальной церкви Святого Луки, как полагалось молиться правильной жене будущего доктора. У Святого Луки молились шепотом, сидя прямо, сложив руки на коленях. В кладовке Элинор молилась от души, так, как это делали ее мать и члены Второй Баптистской церкви в Элирии. В Вашингтоне она забросила ежедневные молитвы, но теперь, во время беременности, Элинор молилась каждый день, не пропуская ни дня.

Бога она призывала громко, гортанно, то и дело вставляя в свои мольбы «смилуйся» и «я недостойна, Господи», пока хватало сил. Закончив хвалу Господу, она залезла в сундук, который мать вручила ей после свадьбы. Сундук сделал из кедровых досок ее отец, а мать наполнила содержимым – два стеганных вручную лоскутных одеяла, детские одеяльца, пинетки, серебряные ложки, салфетки. В углу сундука стоял маленький флакон со святой водой, и Элинор нарисовала ею крест у себя на животе. На этом ее ритуал заканчивался.

Уильям настаивал, чтобы она ездила в университет на такси, но Элинор все равно села в трамвай. Хоть она и вышла за богатого, но тратить деньги просто так все еще не привыкла. Время до занятий еще оставалось, так что она решила зайти в библиотеку. Двери с двойным остеклением едва успели закрыться у нее за спиной, как Элинор услышала, что ее зовут.

– Элинор, ну надо же! Я как раз о тебе вспоминала. – Миссис Портер, спускавшаяся по главной лестнице, помахала ей рукой. Волосы у нее были расчесаны на пробор по центру и туго завиты, черное платье в белый горошек сидело свободно.

– Здравствуйте, миссис Портер. – Элинор держала сумку обеими руками, стараясь не приплясывать от возбуждения при встрече с бывшей начальницей.

– Брак тебе к лицу, дорогая. Щечки округлились. – Она потрепала Элинор по руке.

– Спасибо, – ответила Элинор, хотя и не была уверена, комплимент ли это. Миссис Портер не знала, что Элинор ждет ребенка, но сейчас был неподходящий момент ей об этом рассказывать.

– Я как раз говорила своей новой практикантке – абсолютно бесполезной, – что мне понадобится от тебя кое‐какая помощь. Мы только что получили замечательно интересную коллекцию музыкальных сочинений Джастина Эли с Гаити и Амадео Ролдана с Кубы. – Она бурно жестикулировала, глаза у нее сияли, как медные монеты.

– Это чудесно! – Элинор раньше не слышала ни об одном из этих музыкантов, но энтузиазм миссис Портер был заразителен.

– Множество листов их музыки, личные записи и дневник жены Амадео. И не только; пойдем, я хочу тебе это показать. – Не дожидаясь ответа, миссис Портер поспешила наверх с такой скоростью, что Элинор, старавшаяся идти осторожно, еле за ней поспевала. Они поднялись на третий этаж, потом прошли мимо уборных в комнату рядом с кабинетом миссис Портер. Там на кипах бумаг и стопках коробок скопилось столько пыли, что Элинор тут же три раза подряд чихнула.

– Хелен Ченнинг Поллок, дочь великого драматурга Ченнинга Поллока, подарила нам всю библиотеку своего отца. Там рукописи его пьес, журнальные статьи, заметки к лекциям, театральные сувениры. Вообще все.

– Поллок? Откуда он?

– Мать у него была англичанка, а отец еврей, так что эту коллекцию мы поместим в зале для просмотра. Выдавать на руки не будем, только использовать для справок и исследований.

– Что‐то это не тянет на африканскую диаспору.

– Ну да, но если богатым белым очень хочется поспособствовать обучению негров в качестве частичного искупления за страдания, которые причинила атлантическая работорговля, кто я такая, чтобы им мешать? – Она подмигнула. – К дару также прилагалось существенное денежное пожертвование, которое мы используем для продолжения работы над нашей коллекцией.

Коллекции Мурленд-Спрингерн всегда требовались деньги. Миссис Портер частенько звонила издателям и просила пожертвований. У нее было множество друзей по всему миру, которые постоянно покупали для нее материалы и отправляли на архивирование.

– Когда ты на втором курсе начала здесь работать, то сказала, что хочешь стать архивистом. Я предлагаю тебе шанс.

– Но я же теперь замужем, – выпалила Элинор. В ушах у нее звучал голос Роуз.

– Замужем, но не поглупела же. Понимаешь, дорогая, в этой библиотеке когда‐то была всего одна комната для исследований, а я создала тут крупный научный фонд, и мне нужны твои молодые глаза и острый ум, чтобы продолжать работу.

Элинор посмотрела на экспонаты и почувствовала, как сердце у нее забилось быстрее. Она скучала по запаху старых книг, по тому ощущению, когда держишь в руках редкие документы и слушаешь давно забытую музыку. Возвращение в библиотеку сделает ее жизнь более осмысленной, пока Уильям будет проходить ординатуру.

– Я буду тебе платить как подрядчику. Можешь взять двадцать часов.

– Миссис Портер, я жду ребенка.

– Правда? – Она сжала руки Элинор.

– Да. Пока мало кто знает.

– Поздравляю, это просто чудесно. Ну тогда давай на совсем маленькое время, может пятнадцать часов? Я прослежу, чтобы у тебя был удобный стул.

Элинор очень хотелось согласиться, но Роуз настаивала, чтобы она сидела дома в ожидании родов. Было очень сложно убедить ее даже в том, что Элинор следует доучиться. С другой стороны, мать Элинор всегда ей говорила, что женщинам полезно иметь собственную заначку на черный день. Ведь именно так она и попала в Говард – на деньги, которые откладывала ее мать.

Миссис Портер наклонилась к ней поближе.

– Хочу тебе кое-что посоветовать. Чтобы брак был счастливым, нужно держаться за то, что делает тебя тобой. Я знаю, как ты любишь библиотеку. Используй эту страсть.

– С радостью! – выпалила Элинор прежде, чем успела убедить себя в обратном.

– Чудесно. Давай зайдем ко мне и составим тебе расписание. С возвращением! – Миссис Портер хлопнула ее по спине. – Я добавила к нашей системе кое‐какие новые категории, хочу скорее их тебе показать, и к черту Дьюи.

Позже тем вечером в постели Элинор рассказала Уильяму о работе в библиотеке. Сначала он был против, говорил, что будет достаточно зарабатывать, так что ей работать необязательно, но после поцелуев и уговоров все‐таки начал к ней прислушиваться. Элинор прямо сказала ему, что ей это очень надо. Потом она почувствовала, как ребенок внутри нее зашевелился, и Уильям прижал ладонь к ее животу, чтобы тоже это ощутить. Он был в таком восторге, что со спорами было покончено. Элинор добилась своего.

Глава 5

Каюк

Руби

Я успела натянуть через голову трикотажную кофточку, но еще не застегнула лифчик, когда в кладовку ворвалась худая женщина в синем платье и белом берете. Она изумленно оглядела наше самодельное любовное гнездышко. Шимми встал передо мной, будто мог скрыть меня от ее глаз.

– Симон Шапиро! – Женщину трясло. – Ты что, вконец рехнулся?

– Ма!

– Тут «ма» не отделаешься! – Из ее накрашенных губ летели брызги слюны. – Как ты мог так предать наше доверие и развлекаться с этой… этой шлюхой? – Ее слова были наполнены таким гневом, что причиняли мне физическую боль. Я попыталась спрятаться от нее, прикрывшись руками, но она нажала на кнопку переключателя, и комнату залил свет, высветив нашу тайну. Мне всегда нравился наш запах, но тут меня вдруг затошнило от него.

– Мне позвонила Эстер Хоффман и сказала, что ты водишь в кладовку цветную девушку. Я ни секунды в это не верила! Я думала, она с кем‐то спутала моего Шимми, но теперь вижу, как ошибалась.

– Мам, я могу все объяснить, – умоляюще произнес Шимми, но он весь съежился от стыда.

Мне больше всего хотелось, чтобы пол разверзся и проглотил меня.

– Наденьте на себя что‐нибудь! – крикнула она, потом повернулась и вышла в переднюю часть магазина.

Мы с Шимми быстро и молча оделись. Я поднялась на ноги, разгладила юбку и попыталась расчесать волосы пальцами, зная, что особенно это ничего не изменит. Шимми вышел из кладовки, а я за ним.

Миссис Шапиро была маленького роста, с тонкими губами и темными волосами до плеч. Глаза у нее так потемнели от ярости, что, казалось, она бы убила меня на месте, если б знала, что это сойдет ей с рук.

– Мам, это не то, что ты думаешь, – сказал Шимми, шагнув к ней.

– Откуда ты вообще можешь знать, что я думаю?

– Я ее люблю, – с силой сказал он.

Меня удивило, что Шимми сказал это матери. Он не стал выбирать легкий путь. Он не врал, когда говорил, что хочет быть со мной. Но я видела, что для его матери эти слова ничего не значат. Она смотрела на меня так, будто я комок грязи, налипший на подметку ее модной туфли.

– Глупый мальчишка. Ты пока не знаешь, что такое любовь.

– Я знаю, что я к ней чувствую.

– Да уж я примерно представляю, что ты чувствуешь, – сказала она, жестом обрисовывая мою пышную грудь и широкие бедра. Будто я просто какая‐то вещь, просто негритянская штучка, сбивавшая хороших мальчиков вроде Шимми с пути истинного.

– Бери свои вещи и пойдем, – сказала она, схватив Шимми за ухо.

– Ма. – Шимми сделал шаг назад и посмотрел на меня, а потом на свою мать. – Она ждет от меня ребенка.

У меня в груди что‐то оборвалось. Когда Шимми признался матери, все это стало более реальным. Теперь моя мечта попасть в Чейни отодвинулась еще на шаг. А потом лицо миссис Шапиро затопил ужас. Я еще никогда не видела человека, которому настолько больно, и, глядя на нее, на секунду пожалела, что вообще стала встречаться с ее сыном. Она прикрыла лицо руками в перчатках.

– Мам, не расстраивайся, – Шимми шагнул к ней, пытаясь поддержать. – Я все исправлю. Я на ней женюсь.

Она отшатнулась от него, словно от змеи, и прошипела:

– Женишься на ней? Она цветная, слепой ты идиот.

– Надо говорить «негритянка», мама, и для нас это неважно. – Он попытался взять меня за руку, но мне хватило ума отодвинуться. Я не хотела еще больше расстраивать его мать.

– Да какая разница? Ты наследник нашей семьи. Как ты мог так опозорить наше имя? Будто твой отец и без того не натворил достаточно дел. – Она забормотала на идише что‐то, чего я не понимала.

– Хватит, мама.

Она взяла себя в руки и уставилась на меня.

– Иди домой, девочка, и никому не рассказывай о своем положении. Я с тобой еще поговорю. – Она шагнула ко мне, и я подумала, что она меня ударит, но она потянулась к моим волосам и выхватила старинный гребень с гранатами, который подарил мне Шимми.

– Еще и воровка? По-моему, это мое.

До того момента я не предполагала, что существует большее унижение, но теперь я его испытала. Я выбежала из кондитерской через заднюю дверь. Мусор из контейнера на задах ужасно вонял, у меня встал в горле ком, а потом меня вырвало.

Я потрясенно брела по улицам, жалея, что не могу сделать так, чтобы ничего этого не было. Я отвратительная шлюха. О чем я вообще думала? С самого начала было ясно, что это плохо кончится. Тетя Мари меня предупреждала, но я ее не послушала и обожглась, как она и говорила.

Была душная июльская ночь, но меня пробил холодный пот. Я блуждала по улицам, полным народа, – люди сидели на ступенях и курили, прислонялись к машинам, держа бутылки в коричневых бумажных пакетах, пели, ругались и пытались перекричать громкую музыку.

Из открытых окон пивной на углу доносился блюз. Снаружи трое мужчин передавали друг другу самокрутку из травки и бросали кости на кусок картона, лежавший у кирпичной стены. После каждого броска они резко щелкали пальцами.

– Эй, красотка, иди сюда, куплю тебе выпить, – крикнул один, в низко надвинутой на глаза шляпе и с золотым кольцом на левом мизинце.

– С таким‐то телом я тебе две порции куплю, – вставил его приятель в темных очках, и они все захохотали и заухали.

Я зашагала быстрее.

– Ты что, слишком хороша, чтобы остановиться? – крикнул человек в шляпе.

Человек в темных очках фыркнул:

– Для тебя – слишком, да.

Наверное, это задело его товарища, потому что дальше Шляпа пошел за мной.

– Эй! Эй, детка! Ты что, не слышишь, как я с тобой разговариваю?

– Да отвали, – ответила я, вложив в эти слова всю злость, которая во мне накопилась за эту ночь.

Мой преследователь от изумления остановился, и я бросилась бежать. Я мчалась со всех ног, то и дело сворачивая в переулки, чтобы убедиться, что оторвалась от него. Когда я наконец остановилась перевести дух, то поняла, что нахожусь в полуквартале от квартиры Инес. Как меня вообще занесло сюда, в место, которое никогда не было моим домом?

По инерции двинувшись дальше, я осознала, что последний раз встречалась с матерью у Нини, на дне рождения Пышки. Весь‐то праздник был – вареные крабы со сливочным маслом, виски и пиво, полные пепельницы влажных окурков, ломтики торта «Красный бархат» и горячие споры за игрой в тонк. Я сидела на складном стуле возле проигрывателя и смотрела, как моя мать сообщает всем, что ждет ребенка, и улыбается при этом Липу.

– Он хочет девочку, но я надеюсь на мальчика. С девочками слишком много хлопот, – пробормотала она Пышке, и они хлопнули друг друга по ладони в знак согласия.

Меня от ее слов передернуло, и я постаралась посильнее вжаться в угол.

Поскольку она не забрала у меня ключи, когда выгоняла, я поднялась на покосившееся крыльцо и открыла дверь.

Инес стояла над кастрюлей, из которой пахло чили. Жарковато для такого блюда, но аромат был очень аппетитный. Готовила Инес так себе, но чили было ее фирменное блюдо, и у меня слюнки потекли, так хотелось почувствовать себя дома. Переминаясь с ноги на ногу, я чего‐то ждала. Улыбки, объятий, ласковых слов, что она рада нашей встрече.

– Что ты тут делаешь? – спросила она, подняв деревянную ложку.

– Я… я просто хотела тебя увидеть, – призналась я, осознав в этот момент, насколько это правда.

– Ну вот, увидела.

Живот у нее вырос, и я вдруг подумала, что ее и мой ребенок могли бы расти вместе. Яблочко от яблони недалеко падает, говорила обычно Нини. От этой мысли меня затошнило, и я впилась ногтями в спинку кухонного стула.

Из соседней комнаты донесся запах сигареты Липа, и я попыталась прогнать из памяти, как он втискивал свой язык ко мне в рот.

– Кто это? – крикнул он, прекрасно зная, что это я.

– Никто, милый, – ответила Инес. – Ужин скоро будет.

Она накрыла кастрюлю крышкой и сказала, не оборачиваясь:

– Иди, откуда пришла, девочка. Шляешься посреди ночи, будто на неприятности напрашиваешься. Тебе тут места нету.

– Мама, я…

Инес повернулась ко мне. Мне хотелось услышать от нее хоть что‐то, от чего бы не так ныло в груди, но ее взгляд меня резанул.

– Уходи давай. И ключ оставь.

Он выпал из моей руки на стол, и я вышла из ее квартиры.

Нет, это место никогда не было моим домом. И я ни за что не захочу, чтобы яйцо внутри меня ощущало себя таким одиноким, таким сиротливым.

Глава 6

Неподвижные воды

Элинор

Элинор сделала себе чашку ромашкового чая и унесла ее обратно в кабинет. Ей так приятно было в последнее время работать с миссис Портер, что она попросила Уильяма привезти к ним домой несколько мешков и коробок, чтобы можно было заниматься важными документами даже в те дни, когда она не ездила в университет.

Работа над библиотечной коллекцией помогала Элинор почувствовать близость к матери. Она понимала, почему мать любит печь. Месить тесто и лепить пироги – не просто способ зарабатывать деньги, это приносило в жизнь матери покой и порядок. И именно такое ощущение у Элинор вызывала архивная работа. Когда она читала строки, написанные предками, изучала их фотографии, рисунки и языковые коды, то была преисполнена решимости сохранить историю.

Особенно ей нравилось читать про независимых женщин. Миссис Портер дала ей домой биографические данные Дороти Креол, которые надо было систематизировать и классифицировать. Элинор достала документы из конверта, в котором они хранились, устроилась на кушетке, поджав ноги, и принялась читать.

Дороти Креол была одной из первых чернокожих женщин в голландской колонии Новый Амстердам на острове Манхэттен. Она прибыла около 1627 года вместе с другими рабынями, потому что мужчинам нужны были жены, а голландским женщинам – домашняя прислуга. Дороти вышла замуж за Пауло д’Ангола. Д’Ангола была самая распространенная фамилия среди рабов, это означало, что он родом из африканской Анголы. В 1643 году Дороти как‐то раз пошла в голландскую реформатскую церковь, чтобы стать крестной для чернокожего мальчика по имени Антонио. Через некоторое время родители мальчика умерли, и Дороти с мужем его усыновили и вырастили как собственного ребенка. Это один из первых случаев, известных нам по документам, когда чернокожие помогали друг другу.

Элинор потрогала свой живот. Она не могла себе представить, чтобы о ее малыше заботился кто‐то другой, не она сама. От одной мысли об этом пробирала дрожь.

В 1644 году Пауло подал иск о том, чтобы их освободили, и добился этого. Как черные фермеры, они владели двумя милями земли от нынешней Кэнал-стрит до 34‐й улицы в Манхэттене. Этот участок называли Земля черных. Хотя с освобожденными рабами обходились не так же, как с белыми, они были землевладельцами. Негры, все еще находившиеся в рабстве, смотрели на Дороти и Пауло с надеждой. Путь на свободу существовал.

По десятичной системе Дьюи история Дороти отмечалась бы просто как «326: Рабство и освобождение». Но в истории Дороти Креол, как и во многих историях, которые Элинор оформляла, было много аспектов. Элинор записала: «Рабы, Бывшие рабы, Усыновление, Землевладельцы, Управляющие землевладениями, История Голландии / Нового Амстердама».

Ей оставалось только кратко подытожить информацию, а потом вернуться в постель. Но Элинор умудрилась задремать, потому что внезапно оказалось, что рядом стоит Уильям и дергает ее за руку.

– Иди в кровать, детка, – сказал он, потирая глаза.

Элинор сняла с живота лежавшие на нем документы, аккуратно вложила их обратно в защитный конверт и пошла за ним наверх.

Через несколько часов ее разбудил звонок в дверь. Встрепанная Элинор в халате открыла дверь и увидела Надин, которая стояла у нее на пороге в нарядном костюме с воротником, украшенным воланами.

Наманикюренные пальцы она уперла в бока.

– Огайо, я надеюсь, ты не собираешься в таком виде идти завтракать.

– Надин! – Элинор завела ее в прихожую, чтобы Надин не стояла на утреннем солнце. – Я так рада тебя видеть.

Они обнялись. Поскольку Элинор, выйдя замуж, поселилась вне кампуса, в последние полгода виделись подруги редко. Две недели назад они столкнулись в библиотеке, долго обнимались и радовались встрече, и Надин уговорила Элинор позавтракать вместе.

– Почему у тебя такой вид, будто ты только проснулась? Ты что, забыла про нашу встречу?

– Проспала, – извиняющимся тоном сказала Элинор. – Во всем виновата беременность.

– Ну ладно. Там жутко жарко, давай никуда не пойдем, а я тебе тут что‐нибудь приготовлю. – Надин скинула туфли и отпихнула их в угол.

– Еды у нас полно, я недавно ходила по магазинам, – сказала Элинор, идя за Надин в кухню.

– Отлично. Если я что и умею готовить, так только завтрак.

– Фартуки висят в кладовке, – подсказала Элинор. – Ты умеешь обращаться с кофейником с фильтром?

– Разберусь.

– Ты только не обожгись. Я скоро спущусь.

– Мне нравится, как ты тут все обустроила; с тех пор, как вы въехали, стало гораздо лучше, – крикнула Надин с кухни.

На верхней площадке Элинор заглянула в гостевую спальню, но раз у нее в гостях Надин, времени на утренний ритуал не оставалось. Вместо этого Элинор по пути в душ прочитала молитву, надеясь, что этого хватит.

Когда Элинор на запах бекона и яичницы вышла к столу, Надин как раз положила в тостер ломтики белого хлеба.

– Потрясающе выглядишь, Огайо! – воскликнула она.

На Элинор было платье с запа́хом, застегивавшееся на корсаже жемчужными пуговицами, а волосы она убрала наверх.

– Мне сегодня к врачу. Не могу допустить, чтобы среди коллег мужа пошли слухи, что у него жена затрапезно выглядит, – сказала она Надин, а про себя подумала, что это тем более важно, поскольку Роуз Прайд очень хочет продемонстрировать всем, что Элинор не их круга.

– Отец одолжил мне машину, так что могу тебя подвезти.

– Отлично. – Элинор налила себе кофе, а Надин выключила горелки на плите.

– Надеюсь, ты не против, что я навела беспорядок на твоей красивой кухне.

– Ох, да брось ты. Мне только приятно, когда для разнообразия готовлю не я, а кто‐то другой. А у тебя какие на сегодня планы?

– Отвезу тебя и вернусь к отцу в офис. Он все лето меня терроризирует. Напомни мне, чтоб я больше никогда у него не работала. – Она пододвинула Элинор полную тарелку еды.

– Я думала, у вас хорошие отношения.

– В семье хорошие, а на работе не очень. – Надин положила еды и себе на тарелку, села и взяла чашку с кофе.

За завтраком она рассказала Элинор все последние новости. Кто выходит замуж, кого бросили.

– Я слышала, Грета пошла работать в школу Данбер Хай. Может, подцепит там учителя биологии себе в мужья.

Элинор вытерла жир от бекона на уголке губ.

– Я была бы только рада, чтоб она от меня отстала, но сомневаюсь, что семья Греты позволит ей выйти за простого учителя.

– Ну, она не молодеет. Роуз Прайд все так же от нее без ума?

Элинор пересказала Надин подслушанный разговор. Та разозлилась именно настолько, насколько Элинор ожидала.

– Надеюсь, после рождения ребенка она от меня отстанет. – Элинор откусила кусочек тоста – Надин обильно намазала его маслом, именно так, как Элинор любила. – Кстати, о ребенке – я надеюсь, ты окажешь мне честь стать крестной.

– Правда? – Надин прямо‐таки взвизгнула от восторга.

Элинор кивнула.

– И Уильям не против?

– Нет, конечно.

– Я с радостью! – заявила Надин с широкой улыбкой. – Буду баловать этого ребенка от всей души.

– Ну, в пределах разумного, – отозвалась Элинор.

Надин посмотрела на часы.

– Так, нам все‐таки пора. Не хочу, чтобы ты опаздывала, и очередной лекции от отца тоже не вынесу.

Надин подъехала к кольцевому перекрестку перед университетской больницей Говард. Именно тут работал и Уильям, но Элинор никогда с ним не пересекалась, когда приходила на осмотры, – он был слишком занят как ординатор.

– Ну, пока, не пропадай, – крикнула Надин из окошка машины.

Элинор помахала ей рукой и зашла в больницу. Ее сразу накрыло запахом спирта и дезинфектанта, и она постаралась задержать дыхание, пока не добралась до лифта, на котором в одиночестве поднялась на второй этаж.

В маленькой приемной было ужасно холодно, и Элинор пожалела, что не сунула в сумку шарф. Записавшись у приемной стойки, она села и принялась листать последний номер «Лайф», на обложке которого маленькие девочки держались за руки посреди пляжа.

В вестибюле ждали еще две беременных. У той, что сидела по диагонали от Элинор, огромный живот, казалось, вот-вот вырвется из комбинезона. Несмотря на холодок, она обмахивалась рукой, а у ее опухших ног возился с кубиками еще один малыш. У второй пациентки, одетой в платье с запа́хом почти как у Элинор, срок, похоже, был всего на несколько недель больше. Она встретилась с Элинор взглядом и вежливо улыбнулась. Женщину с большим животом вызвали к врачу первой.

Когда она ушла, женщина с милой улыбкой наклонилась к Элинор и спросила:

– У вас первый?

– Да. – Элинор откашлялась. – А у вас?

– Тоже. Вы когда ждете?

– В начале января.

– А у меня должно быть где‐то в районе Дня благодарения.

– Как раз к праздникам.

– Настоящее благословение. Давайте обменяемся телефонами. Как только малыши родятся, все наши бездетные подруги нас покинут. Приятно будет иметь с кем поговорить.

Такая прямота ошарашила Элинор, но одновременно и успокоила. Она достала из сумки листок бумаги и записала свой номер.

– Я Лоис, – сказала женщина и взяла листок.

– Элинор.

Женщину вызвали в кабинет прежде, чем она успела дать свой телефон Элинор.

– Я вам позвоню, – сказала она, оглянувшись через плечо. – Рада познакомиться.

Вскоре медсестра вызвала Элинор и провела ее в смотровую, сказав, что доктор подойдет через несколько минут.

Элинор рассматривала нейтрального вида плакаты с цветами на стенах, гадая, как будет выглядеть ее ребенок. Будут ли у него симпатичный нос Уильяма и ее высокие скулы? И какого он будет цвета? Она знала, что Роуз надеялась на светлокожесть ребенка, но сама Элинор считала, что немного смуглой кожи этой семье не помешает.

В дверь постучали, и вошел седеющий мужчина в очках с проволочной оправой.

– Миссис Прайд, рад снова вас видеть.

– Доктор Эйвери, – Элинор села прямее.

Он подошел к крошечному умывальнику помыть руки и начал объяснять:

– Сегодня я осмотрю ваш живот, как требуется при осмотре на сроке в восемнадцать недель. Если вам станет больно, скажите, и я буду давить слабее. Еще мы сделаем несколько замеров, а потом я проверю сердцебиение плода.

Левой рукой он мягко прощупал ей живот, потом с силой нажал в районе таза. Элинор не сводила глаз с флуоресцентной лампы под потолком, но при этом чувствовала, как ладонь доктора движется из стороны в сторону, сверху вниз.

– Стетоскоп Пинара. – Доктор Эйвери протянул руку, и сестра вложила в нее металлический полый на вид рог.

– Я прижму стетоскоп к вашему животу, чтобы услышать движения и сердцебиение плода.

Доктор Эйвери нажал на рог посильнее, и это заставило Элинор взглянуть ему в лицо. Она заметила, что он хмурится. Кожа у него была такая светлая, что Элинор видела, как щеки начинают краснеть.

– Сестра, давайте попробуем фетоскоп.

Сестра протянула ему что‐то похожее на стетоскоп, но с закругленным колоколом внизу. Вставив наушники в уши, он снова нажал на ее живот этим устройством.

– Когда вы последний раз чувствовали, что ребенок шевелится?

Элинор задумалась. Она бы вспомнила, если б такое случилось за завтраком, потому что тогда бы рассказала об этом Надин.

– Обычно он вечером активнее. Сегодня я не припомню особенного шевеления. Все в порядке?

– Попрошу вас раздеться ниже пояса. – Он убрал фетоскоп. – Мне нужно провести внутренний осмотр. Не стоит беспокоиться. Иногда они на этой стадии упрямятся.

Сестра протянула ей больничную рубашку.

– Мы вернемся через минуточку, – доброжелательно сказал доктор Эйвери, но Элинор почувствовала прилив паники.

Она дрожащими руками сняла юбку и хлопковые трусы, но чулки оставила – решила, что так будет приличнее. Элинор пыталась прогнать тревожные мысли, но ничего не получалось, они завладевали ею все больше.

Доктор и медсестра вернулись с каменными лицами. Элинор так отчаянно молилась про себя, чтобы с ребенком было все в порядке, что не могла сосредоточиться на том, что они говорят, – их слова волнами обтекали ее. Тем временем Элинор подвели к гинекологическому креслу, раздвинули ей бедра, принялись тыкать ее холодным инструментом и пальцами, теребить и дергать.

– Ой! – Она дернула ногой, но пухлощекая медсестра доброжелательно поправила ее положение в кресле, а потом придержала лодыжку Элинор рукой.

От света под потолком у нее разболелась голова. Когда доктор снял одноразовую перчатку, Элинор увидела кровь на пластиковом пальце.

– Что происходит? – спросила она в тревоге.

Доктор Эйвери что‐то прошептал медсестре.

– С ребенком все в порядке?

– Минуточку, миссис Прайд. Мы скоро вернемся.

Элинор отметила, что он не встречается с ней взглядом. Что‐то не так. В комнате как будто стало еще холоднее. Она принялась водить пальцами по плечам.

Когда они вернулись, первым в комнату вошел Уильям, и в горле у Элинор встал комок. Он никогда к ней на прием не заглядывал. Уильям сильно побледнел; Элинор смотрела на него, пытаясь по его взгляду понять, что происходит.

– Они тебе позвонили? Что с ребенком?

Уильям не мог больше сохранять спокойствие.

– Доктор Эйвери сказал, что сердце не бьется.

Ее мир будто разбился на части.

– Пусть еще раз проверит.

Уильям потянулся взять ее за руку, но она отдернулась.

– Нет!

– Миссис Прайд, зародыш не шевелится. Боюсь, у вас замершая беременность. Мне очень жаль. – Элинор даже не знала, что доктор Эйвери тут, пока не услышала его голос.

Воздух в комнате стал неподвижным, Элинор чувствовала, что давится собственной слюной. Она яростно затрясла головой.

– Нет. Я вне зоны опасности.

– Нам очень жаль, – ответил врач. – Это редкое явление, но так бывает.

– Вы ошиблись. Пожалуйста, перепроверьте, – сказала Элинор, обхватив свой живот.

Уильям попытался ее обнять, но она отдернулась.

– Этого не может быть.

– Мы знаем, что это трудно, миссис Прайд, и очень сочувствуем вашей потере.

Он негромко обратился к медсестре:

– Пожалуйста, подготовьте бумаги для направления ее в родовое отделение.

– Родовое? – дернулась Элинор.

– При замершей беременности нам нужно извлечь плод, заставить вашу матку его вытолкнуть. Мы индуцируем вам роды, и откладывать это нельзя.

Элинор поверить не могла, что все повторяется.

– Мы справимся, – прошептал Уильям. Но Элинор не хотела справляться, она хотела своего малыша. Живого, у нее на руках, в ее жизни, в их доме.

– Мне так жаль, любимая. – Голос у него сорвался, и Элинор ощутила его разочарование. Она вышла замуж удачно, а он женился на неисправности.

Двери лифта открылись на шестом этаже. Медсестра катила Элинор по коридору, и со всех сторон она слышала стоны женщин на разных стадиях родов. Потом, как раз когда ее закатили в палату, Элинор услышала слабый писк новорожденного, который требовал материнского молока. На глазах у нее выступили слезы, она вся сжалась.

Так нечестно.

Уильям остановился подписать бумаги. Сестра каким‐то образом переложила ее в постель. Потом пришел доктор Эйвери и принялся объяснять, что будет дальше.

– Я начну с питоцина. По тридцать капель в минуту, чтобы начались роды. Через несколько часов всё закончится. Благополучно. Я скоро зайду и проверю, как у вас дела.

Новая медсестра поставила ей капельницу, и Элинор оставили одну. Жалюзи были открыты, и она видела, как с дерева за окном летят по ветру розовые лепестки. По щекам у Элинор текли слезы. Открылась дверь, тяжело вошел Уильям. При виде его она зарыдала еще сильнее.

– Ну, ну. Все в порядке.

Элинор позволила ему себя обнять.

– Нет. – Она наклонилась к нему поближе. – Это я во всем виновата.

– Не надо так.

Элинор утерла слезы тыльной стороной ладони.

– У меня был такой ритуал. Каждое утро, когда ты уходил на работу, я шла в молитвенную кладовку и благословляла ребенка. Сегодня я первый раз пропустила. Я проспала, и Надин…

– Элли, это не твоя вина.

– Моя.

– Это необъяснимое природное явление. Не вини себя. Ты не могла этому помешать. Даже молитвой. – Он обнял ее, и она рыдала ему в плечо, пока в ней еще оставалась хоть капля слез.

Глава 7

Ультиматум

Руби

К началу августа мы так и не нашли решения для моей растущей проблемы. Мы с тетей Мари сделали перерыв и перестали об этом разговаривать, будто наше молчание могло заставить проблему исчезнуть. Она еще пару раз приносила домой снадобья, которые, как предполагалось, должны заставить яйцо извергнуться, но меня от них просто тошнило. Если я правильно посчитала, срок у меня был почти пятнадцать недель. Время для того, чтобы все исправить, почти закончилось.

В Филадельфии на три дня воцарилась жара, и как бы я ни пыталась остыть, кожа у меня вечно была влажная. У меня внутри будто все сварилось. Чтобы избавиться от ощущения влажной липкости, мужчины в нашем квартале гаечным ключом отвинтили тугую крышечку с гидранта. Для половины квартала пробежка под струей воды сходила за купание. Большинство бассейнов в Филадельфии предназначались только для белых, и даже в те редкие моменты, когда спасатели пускали нас поплавать, надо было следить, не высыпали ли они гвозди на дно или не добавили ли в воду кислоту или отбеливатель, чтобы нас отвадить. Про это ходили просто ужасные слухи.

Я стояла у окна, надеясь почувствовать ветерок. Внизу визжали дети в обрезанных джинсах, шлепая босыми ногами по черному гудрону. Пот скапливался у меня между тяжелыми грудями, стекал по позвоночнику.

– Давай-ка сыграем в джин рамми прежде, чем я уйду на работу. Разобью тебя в хлам, – заявила тетя Мари. Она сидела на тахте в растянутом лифчике и выцветшем комбинезоне и тасовала колоду карт.

– Ты хочешь сказать, дашь мне тебя разбить.

– Это я тебя научила играть!

– И ученик превзошел учителя.

– Не болтай чепухи, – ухмыльнулась она, раздавая карты.

Я уселась на тощенькую подушку на полу и принялась раскладывать свои пять карт по мастям, как вдруг в дверь постучали. Стук был настойчивый, как у полицейских. Тетя Мари сунула руку под тахту, чтобы проверить, на месте ли ее двадцать второй калибр, потом тяжело поднялась на ноги, подошла к двери и выглянула в глазок.

Обернувшись, я с изумлением увидела, как в дверь спокойно входит мать Шимми. Каждый волосок у нее на голове лежал гладко, ни на юбке-карандаше, ни на трикотажной блузке не было ни морщинки. Хотя все мы плавились от жары, она сложила руки перед собой, не снимая кружевных перчаток.

– Миссис Шапиро. Квартплата только в конце недели. – Тетя Мари выпятила бедро.

– Прошу прощения за вторжение, – отозвалась миссис Шапиро. Я видела, как она обвела глазами комнату. Выцветшие простыни, приколотые кнопками к окну вместо занавесок, облупившаяся краска на стенах, трещины в деревянном полу, в которых грязь начинала застревать через секунду после уборки, наши стираные трусы и лифчики, сушившиеся на спинках разномастных кухонных стульев и больше похожие на тряпки. Я только сейчас заметила, что в комнате до сих пор пахнет вчерашним ужином, жареной рыбой и окрой, а из крана, который мистер Шапиро так и не починил, подтекает вода. Невозможно представить, насколько жалкой выглядела наша жизнь под острым взглядом миссис Шапиро.

– Я быстро.

– Не хотите присесть? – Тетя Мари сняла белье с ближайшего стула и пододвинула его поближе.

Миссис Шапиро вскинула руку к горлу, но к стулу не подошла. Она словно бы специально не встречалась с нами взглядом, предпочитая глядеть на гвоздь в стене над печью.

– Не знаю, говорила ли она вам, что я застала их с моим сыном, – сказала она гвоздю. – Мы обе знаем, что они для такого слишком молоды. Это сломает им жизнь. А она ведь такая способная. Ты одна из кандидатов «Взлета», так ведь?

– Да, мэм. – Я встала с пола и подошла к печке, чтобы лучше ее видеть.

– Стипендию уже совсем скоро будут присуждать, вряд ли ты захочешь потерять такой шанс.

– Что вы предлагаете, миссис Шапиро? – По тому, как тетя Мари провела большим пальцем по указательному, я чувствовала, что ее начинает раздражать эта белая женщина в нашем доме. Пусть даже, строго говоря, миссис Шапиро владелица этого дома. Тетя Мари платила за жилье, так что она тут была главная.

– Я хочу вам помочь избавиться от проблемы. – Миссис Шапиро подняла подбородок и заставила себя наконец улыбнуться именно тете.

– Ну и? – отозвалась тетя, глядя на нее в упор.

– В тех редких случаях, когда в нашем сообществе случается такая неприятность, мы обычно отсылаем девушек.

– У нас на юге никаких родных нет, если вы про это.

– В приют для незамужних девушек с проблемами. – Она впервые посмотрела на меня. – Я потихоньку навела справки и нашла место в Вашингтоне, которое занимается такими вещами. Там дорого, но я готова все оплатить.

– Вы хотите ее туда отправить, и что дальше?

Миссис Шапиро сжала руки.

– Они возьмут ребенка и отдадут на усыновление в любящую семью с чудесными родителями. Так будет лучше для всех.

– Лучше для вас. – Тетя Мари цокнула языком.

– Честно говоря, я даже не уверена, что это моего сына, но я готова помочь.

Я опустила голову и сглотнула, хотя мне хотелось закричать, что я никогда не была ни с кем, кроме Шимми!

– Чушь, – отозвалась тетя Мари. – Если бы вы не были уверены, что ребенок вашего сына, вы бы сюда не пришли. – Она прихлопнула комара, раздавив его в своих широких ладонях, и сдунула его на пол. – Ваш парень без ума от этой девочки, и вы это знаете.

– Я одно хочу сказать, – напряженно ответила миссис Шапиро. – Так она сможет получить стипендию и поступить в колледж. Сделать вид, что всего этого кошмара никогда не было.

– А с чего вы так уверены, что я ее получу? – хрипло выдавила я. – Стипендию в Чейни?

– Я член комитета, дорогая. Я все устрою. Если мы договоримся, – сказала она, кивнув мне.

– Мы это обсудим. – Тетя Мари стояла широко расставив ноги и всем своим видом показывая, что разговор окончен.

Миссис Шапиро отерла лоб тыльной стороной руки в перчатке.

– В этом доме только четыре места для негритянских девушек. И на сегодняшнее утро свободно из них было только одно. Нужно действовать быстро – пока шанс еще есть. Пожалуйста, не тяните с решением. – Она достала из сумки буклет и протянула мне. Глянцевую обложку украшала фотография величественного кирпичного особняка.

– Так правда будет лучше, дорогая. Позаботься о своем будущем.

– Я же сказала, мы об этом подумаем, – заявила тетя Мари и направилась к миссис Шапиро, заставив ту развернуться и выйти в коридор. – Всего хорошего.

Интересно, Шимми знал, что его мать пришла ко мне с такой настоятельной просьбой? Я его не видела с тех пор, как он сделал мне предложение в кладовке за кондитерским магазином. Пару раз он звонил, рассказывал, что мать отправила его в Бруклин под предлогом, что дяде нужна помощь, но мы оба знали, что она старается нас разлучить. Шимми обещал вернуться, как только сможет, и много раз повторил, что он меня не бросит, что это наша общая проблема. А в итоге я тут все равно разбиралась с этой проблемой одна.

Тетя Мари подошла к раковине и включила воду. Она подождала какое‐то время, потом налила себе стакан воды. На верхней губе у нее сразу выступили капельки пота, потом пот стал собираться на лбу. Тетя закрыла глаза и принялась покачиваться; у нее явно был прилив жара. Как‐то раз она сказала, что в таких случаях иногда заглядывает в будущее. Я надеялась, что и сейчас так.

– Что мне делать?

– Если ты достаточно взрослая, чтобы раздвигать ноги перед еврейским парнем, то достаточно взрослая и для того, чтобы принять решение. – Она отхлебнула воды, а я напряглась.

Из-за всей этой ситуации то, что было между нами с Шимми, стало казаться вульгарным и пошлым, а не прекрасным.

Тетя Мари уселась на место и взяла карты.

Я села обратно на подушку на полу и раскрыла буклет. Заголовок сверху гласил: «Ошибки можно исправить, а Бог все простит». Я посмотрела на фотографии улыбающихся белых девушек, сидящих под деревом с книгами на коленях.

Я развернула буклет на столе и попробовала по-другому:

– Как мне решить, что делать, тетя?

– А чего ты хочешь? Остаться с ребенком, которого не сможешь прокормить, потому что ни черта не заработаешь, работая на белых, или поехать в колледж и стать врачом? – Она выложила карту, теперь была моя очередь. – Знаешь, по-моему, выбор простой. Живи в нищете, как все мы, или лезь наверх, изо всех сил цепляйся и выдирай свое, чтобы вырваться отсюда.

Глава 8

Окно во тьму

Элинор

Все тело Элинор было покрыто потом, а содержимое кишечника рвалось на свободу. Ей было страшно неловко, но удержать его она не смогла.

Запах разнесся по всей комнате, и она порадовалась, что мужей на роды не пускают. Медсестра быстро ее обтерла.

– Еще раз, – скомандовал доктор Эйвери. – Когда почувствуете спазм, тужьтесь ему в такт.

Она отказалась от морфина, который должен был облегчить ей боль. Она заслуживала наказания, хотела до капельки прочувствовать все возможные страдания, выталкивая из себя ребенка, которого не сможет забрать домой. Элинор напряглась и заскрежетала зубами, пока наконец не почувствовала, как между ног течет вода. От ошеломляющей боли внутри все свело.

– Еще раз, – велел ей доктор Эйвери.

У нее вырвался утробный рык, а потом она почувствовала, как из нее выскользнуло что‐то крошечное.

Никакого плача. В комнате стояла мертвая тишина.

Покопавшись у нее между ногами, доктор Эйвери протянул сестре безжизненный комочек, и та быстро завернула его в одеяло. Но Элинор все же успела разглядеть крошечную фиолетовую ступню, совсем уже сформированную, с пальчиками и ноготками.

– Подождите! – слабо позвала она, но сестра повернулась к ней спиной и вышла из комнаты.

– Отдохните. Вы хорошо справились, – сказал доктор Эйвери и вышел, закрыв за собой дверь.

Как можно хорошо справиться с родами мертвого ребенка?

Вторая медсестра протерла у нее между ногами влажной тряпкой.

– Мэм, нам нужно извлечь плаценту.

Элинор собрала остатки сил и больше десяти минут тужилась и кряхтела от боли, пока не появилась плацента. Она показалась ей больше только что рожденного ребенка.

Сестра положила у нее между ногами марлевые салфетки, чтобы остановить кровотечение, а потом протянула Элинор две таблетки и бумажный стаканчик с водой.

– Так вы лучше себя почувствуете.

– Где мой муж? И куда забрали моего ребенка?

– Отдыхайте, миссис Прайд. Я его скоро пришлю.

У Элинор больше не было сил. Она проглотила таблетки и порадовалась тому, что они над ней сжалились и подействовали почти сразу.

Когда она пришла в себя, в комнате было темно. Элинор огляделась, потом потрогала живот. Ей очень хотелось пить. Она поводила во рту языком, потом прошептала:

– Где мой ребенок?

Элинор посмотрела на полоску света, шедшего из-под больничной двери, потом уже громче позвала:

– Есть тут кто?

Пододвинувшись к краю кровати, она попыталась встать. Капельница ей мешала, так что она ее выдернула.

– Мой ребенок!

Ноги у нее дрожали, но она сумела добраться до двери и открыть ее.

У сестринского поста стояли две женщины и ели из упаковки крекеры «Риц».

– Миссис Прайд, вы куда? Вам нельзя вставать! – встревоженно сказала одна из них.

Элинор почувствовала, как по внутренней стороне бедра вдруг потекла какая‐то жидкость.

– Принесите мне моего ребенка! – Зубы у нее начали стучать.

– Она в шоке. – Сестра подбежала к ней и положила руку на плечо Элинор. – Все в порядке.

– Где, черт побери, мой ребенок? – крикнула Элинор. Изо рта у нее летели брызги слюны.

Медсестра попыталась отвести ее обратно в палату, но Элинор отпихнула ее руку.

– Принесите мне ребенка! Я хочу видеть моего ребенка! Немедленно! – Даже ей самой ее тон казался слишком воинственным, но зубы у нее продолжали стучать, а гнев рвался наружу.

Медсестры ухватили ее за руки и потащили обратно в палату.

В постели Элинор продолжила биться и метаться.

– Я хочу моего ребенка! Он мой! Где моя детка?

Они прижали ее к постели, и одна из медсестер сделала ей укол. Элинор открыла рот, но голос ее оставил. Она широко раскрыла глаза, а потом потеряла сознание.

Через несколько часов утреннее солнце изо всех сил светило сквозь жалюзи, создавая ауру вокруг букета цветов на подоконнике. Уильям спал на стуле рядом с ней; на нем была та же одежда, что и вчера. Элинор повернула голову на подушке и стала на него смотреть. Каким же разочарованием для него, наверное, стал этот брак. Наверное, ему надо было от нее сбежать при первой удобной возможности.

Уильям зашевелился, а через мгновение открыл глаза.

– Привет. – Даже встрепанным он выглядел замечательно. Господи, как же она его любила и как ненавидела себя за то, что так его подводит. Он подарил ей целый мир, а она не может даже родить ему ребенка.

Уильям провел пальцами по волосам, приходя в себя и готовясь к новому дню.

– Как ты?

У Элинор задрожала нижняя губа; она покачала головой. Уильям мгновенно подошел и сел рядом на край кровати, обняв ее и прижав к себе настолько крепко, насколько возможно. У него вырвался всхлип, но он тут же его подавил. Уильям в основном был очень спокойный, его мало что выводило из себя. Такие эмоции от него заставили ее зарыдать еще громче. Элинор чувствовала ответственность за его горе.

– Мы с этим справимся, детка. – Уильям прислонился лбом к ее лбу и посмотрел ей в глаза. – Ты молодая и очень красивая. – И добавил с невинной улыбкой: – И поскольку меня все время к тебе тянет, скоро мы зачнем еще ребенка.

Он поцеловал ее, и только она к нему прильнула, как в дверь коротко постучали. Уильям встал и поправил воротничок.

В комнату вошел доктор Эйвери.

– Доброе утро, миссис Прайд. Уильям. Извините, что побеспокоил. – Он поднял очки повыше на переносице.

Элинор даже не попыталась привести себя в порядок ради доктора.

– Рад вас видеть, док. – Уильям шагнул к нему и пожал руку.

– Жаль, что при таких обстоятельствах. Как мы и ожидали, зародыш был мертвый. У нее не было шанса выжить.

У нее. Элинор была права. Она ждала дочь. Губы доктора Эйвери продолжали шевелиться, но его соболезнования не могли ее утешить.

– Я знаю, что вы сделали все, что могли, док. Элинор придет в себя и подлечится, а потом мы попробуем снова.

Доктор Эйвери покраснел.

– Поскольку это ваша третья неудачно окончившаяся беременность, миссис Прайд, мы рекомендуем больше не пробовать. Следующий раз может оказаться опасным для жизни.

– Вы хотите сказать «второй», – поправил его Уильям. – Второй выкидыш.

Доктор посмотрел в свои заметки, а потом снова на Элинор, надеясь, что она как‐то прояснит ситуацию. А Элинор сидела в полном ошеломлении. Вина и паника в ее душе сплелись воедино и встали комком в горле, не давая ей ответить. Надо было знать, что этим дело и кончится, что ее тайна выйдет на свет и Уильям ее узнает.

Доктор Эйвери закрыл свои записи и опустил взгляд.

– Еще раз хочу выразить соболезнования в связи с вашей потерей. Если я чем‐то могу вам помочь, только скажите.

– Я ничего не понимаю. – Уильям перевел взгляд с доктора Эйвери на Элинор.

– Я оставлю вас наедине, – сказал доктор и вышел из палаты.

Как только дверь закрылась, Уильям повернулся к ней.

– Элли, что происходит? Почему он сказал про третий выкидыш?

– Потому что.

– Потому что что? – Он придвинулся ближе. Так близко, что она видела двухдневную щетину у него на подбородке.

– Я… – Она задрожала, во рту у нее пересохло. Этот секрет мать велела ей унести с собой в могилу. Ни один мужчина не хочет жениться на запятнанной женщине.

– В старших классах я забеременела после первого же секса, а потом потеряла ребенка.

У Уильяма сделалось такое лицо, будто она его ударила.

– Я думал, ты была девственница.

– Я этого не говорила. – Элинор не могла смотреть ему в глаза. Она действительно такого не говорила, но определенно как бы подразумевала.

Раздувая ноздри, он процедил:

– Как ты могла скрыть это от меня?

Элинор никогда еще не видела, чтобы он так выходил из себя. Она закрыла лицо руками.

– Я просто не хотела, чтобы ты смотрел на меня по-другому. Прости.

Уильям рывком подхватил пиджак и галстук, лежавшие на спинке стула.

– Схожу за кофе.

– Пожалуйста, подожди! – крикнула она, но он громко захлопнул за собой дверь.

Из глаз у Элинор снова потекли слезы; она обхватила себя руками. Она даже не знала, о чем больше всего плачет. О потере этого ребенка. Трех детей. О том, что Уильям узнал, что она до их встречи отдалась другому мужчине. О его взгляде перед тем, как он вылетел из комнаты, – Уильям явно чувствовал, что она его предала. Или о том, что у них никогда не будет общего ребенка, который свяжет их на всю жизнь.

Уильяма не было так долго, что медсестра успела обтереть Элинор губкой, проверить кровотечение и сменить ей постельное белье. Когда он вошел, Элинор в чистой рубашке зачесывала волосы. Уильям молча поставил пустую кофейную чашку на поднос рядом с ней и тяжело опустился на стул у кровати.

– Привет. – Элинор сложила руки на коленях. Она знала, что надо пройти сквозь огонь и все Уильяму рассказать, но ужасно боялась, что их отношения при этом сгорят.

– Ты ела?

– Чуть-чуть.

– Тебе нужно беречь силы.

– Уильям? – Она наконец поймала его взгляд. – Я совсем недолго знала, что беременна. Не успела я решить, что делать, как у меня случился выкидыш. Мама сказала, что Бог дает мне второй шанс. Она сказала, мне нужно новое начало, поэтому я записалась в Говард, а не в какой‐нибудь университет поближе к дому.

Уильям молчал, сжимая зубы.

– Извини. Это единственный мой секрет от тебя. Пожалуйста, прости меня.

Уильям большим пальцем повертел на пальце обручальное кольцо.

– Все это было и прошло. Теперь нам остается только сосредоточиться на нашем будущем.

Элинор выдохнула с облегчением. Уильям ее не бросит. Они справятся с этим вместе.

– Больше никаких секретов, – сказал он, когда медсестра вкатила тележку с ужином. Комковатое пюре с фрикадельками, овощной салат, апельсиновый сок и горячая вода вместо чая.

Когда сестра ушла, Уильям поднялся на ноги.

– Мне пора на работу. Когда смогу, загляну проверить, как у тебя дела. – Он чмокнул ее в лоб, но его губы едва коснулись ее кожи.

Той ночью Элинор спала беспокойно, а когда проснулась, Уильяма в палате не было. На ночном столике стояли кувшин с водой и пластиковый стаканчик, и она как раз тянулась к нему, как вдруг в дверь постучали. Элинор думала, это медсестра с осмотром, но когда она подняла голову, то увидела в дверях пожилую белую женщину.

– Здравствуйте, миссис Прайд, я мать Маргарет, – сказала монахиня, уверенным шагом входя в комнату. На ней было черное одеяние, а кожа под подбородком так отвисла, что Элинор вспомнила про индейку на День благодарения. На груди у монахини висел тяжелый золотой крест.

– Как я понимаю, вы пережили тяжелое испытание. Сочувствую вашей потере. Вы позволите? – спросила она, указав на стул.

– Да, конечно. – Элинор поправила одеяло.

Монахиня пододвинула стул к кровати и положила руку на бедро Элинор.

– Вы, наверное, думаете, это худшее, что могло с вами случиться. Но я пришла рассказать вам, что пути Господни неисповедимы.

– Простите? – Элинор резко повернулась к ней. Бог явно ее оставил. Он не ответил на ее молитвы, хотя она столько месяцев стояла перед Ним на коленях.

Мать Маргарет сложила руки и помолчала, похоже дожидаясь, когда Элинор уделит ей все свое внимание.

– Миссис Прайд. Я заведую домом для незамужних матерей неподалеку отсюда. У нас есть некоторое количество здоровых младенцев, которых родили негритянские девушки, попавшие в сложную ситуацию. Большинство из хороших образованных семей, есть несколько смешанной расы.

Элинор сжимала и разжимала край одеяла.

– Зачем вы мне это говорите?

– Я знаю, вы ошеломлены всем произошедшим. – Монахиня полезла в складки своего черного одеяния, достала визитку и протянула Элинор. – Буду рада повидаться с вами и вашим мужем, когда вы выйдете из больницы. Думаю, такой вариант вам обоим отлично подойдет. Жаль будет, если такая прекрасная пара лишится радостей родительства.

Элинор не хотела чьего‐то ребенка – она хотела родить своего. Она хотела ребенка с улыбкой Уильяма и с ее глазами.

Монахиня встала и протянула Элинор руки.

– Могу я за вас помолиться?

Элинор хотела только одного: чтобы ее оставили в покое. Она кивнула, готовая на что угодно, лишь бы монахиня ушла.

Руки у матери Маргарет были холодные как лед и обветренные, но голос ее звучал твердо.

Радуйся, Мария, благодати полная!

Господь с Тобою;

благословенна Ты между женами,

и благословен плод чрева Твоего Иисус.

Святая Мария, Матерь Божия,

молись о нас, грешных,

ныне и в час смерти нашей.

Аминь.

Мать Маргарет перекрестилась, потом поднесла свой золотой крест к губам.

– Надеюсь, это принесло вам утешение.

Элинор кивнула из вежливости к монахине, но не ощутила ничего, кроме грусти, – ну и еще писать очень хотелось.

– Миссис Прайд, мы работаем так аккуратно, что никому, кроме вашего мужа, необязательно знать об усыновлении. Подумайте об этом. На свете существует младенец, который предназначен именно вам.

Она закрыла за собой дверь.

Элинор повертела визитку в руке, потом сунула под подушку.

Глава 9

Как правильно

Руби

За следующие несколько дней я столько раз перечитала буклет дома для «заблудших девушек», что некоторые его куски выучила наизусть. Тетя Мари высказала свое мнение, но мне надо было поговорить с Шимми. С тех пор, как неделю назад к нам пришла его мать, я пыталась до него дозвониться, но мы все время пропускали звонки друг друга.

В пятницу я понадеялась, что в эти выходные родители позволят ему приехать домой из Бруклина. Несмотря на жару, я надела розовую футболку и шорты, вышла с книжкой наружу, уселась на ступени и стала ждать. Каждый раз, когда я слышала, как открывается дверь в магазин красок, я вздергивала голову, но Шимми не было. По улице прошел продавец фруктового льда в ковбойской шляпе. Я заплатила пять центов за вишневый, и у меня от него покраснели язык и пальцы.

К тому времени, как солнце перешло на мою сторону улицы, футболка на спине промокла от пота. Я взяла книжку и ушла в дом, но в квартире на третьем этаже было немногим прохладнее. От жары и попыток принять решение у меня гудела голова. Я попробовала еще раз позвонить Шимми домой, но после первого звонка трубку сняла его мать.

– Ты обдумала мое предложение, дорогая? – спросила она вместо приветствия.

«Дорогая» из ее уст совсем не похоже было на ласковое обращение.

– Мэм, я хотела бы поговорить с Шимми, пожалуйста.

– Шимми останется в Бруклине на неопределенный срок, но я тебя уверяю, что по этому вопросу у нас одинаковые взгляды. Он признал, что недостаточно взрослый для того, что вы там планировали. Так будет лучше для вас обоих.

Я помолчала.

– Вы не могли бы дать мне номер, по которому я смогу до него дозвониться? По тому номеру, который у меня есть, никто не отвечает.

– Боюсь, что нет. – Помедлив, она добавила: – Хочу дать тебе совет. Когда у девушек возникают проблемы, лучше им принимать решение в своих собственных интересах. Вспомни о своем большом будущем. Ребенок только помешает тебе достичь цели.

Я сглотнула комок, вставший у меня в горле, и произнесла:

– А вы уверены, что сможете мне гарантировать полную стипендию на все четыре года?

– Да, абсолютно. – Голос ее вызывал доверие. Она хотела этого не меньше, чем я.

У меня затряслись колени. Если Шимми отсутствует «на неопределенный срок», как она выразилась, вариантов у меня остается немного.

– Ладно. – В желудке у меня забурлило, словно в знак протеста, но я выдавила из себя слова, о которых думала весь день. – Пожалуйста, устройте все необходимое, – попросила я.

Она удовлетворенно вздохнула.

– Чудесно! Ты не пожалеешь. Я займусь всеми деталями и вскоре с тобой свяжусь.

Когда я рассказала тете Мари о своем решении, она попросила хозяина «У Кики» составить контракт, где будут перечислены все факты и все наши договоренности. Принеся бумаги домой мне на подпись, она объяснила свою логику.

– У белых короткая память. Так мы исключим возможность всяких фокусов. Не хочу попасть в тюрьму за то, что набила морду белой. – Она кинула мне черную перьевую ручку.

Всю эту неделю я старалась не думать о яйце, которое росло внутри меня. Когда меня тошнило, я себе говорила, что это грипп. И про Шимми я тоже старалась не думать. Мог бы за все это время и позвонить. Меня возмущало, как легко парню ускользнуть от ответственности, а девушке приходится разбираться со всем этим в одиночку. Шимми без проблем вернется на второй курс колледжа, а вот я пропущу весь осенний семестр последнего класса старшей школы. Миссис Шапиро сказала, что я смогу в отъезде проходить обычные занятия и что она договорится с миссис Томас, чтобы мне прислали все задания для «Взлета», чтобы я не отстала и могла все еще претендовать на стипендию. Еще она придумала объяснение для моего отсутствия – якобы я на несколько месяцев уехала в Вашингтон, чтобы участвовать в престижной программе стажировки. Так я сказала и Инес на случай, если ей вдруг вздумается меня найти, а меня не будет в городе.

Оставшееся время я провела почти в одиночестве – в основном сидела в квартире с холстами и красками, но даже это не прогоняло мою тоску. Мою вину и постоянный стыд.

В конце августа, когда срок моей беременности составлял девятнадцать недель, позвонила миссис Шапиро и сказала, что на следующий день на рассвете за мной заедет и отвезет в дом для незамужних матерей. Я подозревала, что отвезти меня лично она решила только затем, чтобы убедиться – я действительно там.

На следующее утро тетя Мари встала рано и сделала мне в дорогу сэндвич с двумя кусочками хрустящего скрэппла.

– Ты достаточно чистого белья с собой взяла?

Я показала на две муслиновые сумки у двери и кивнула.

– Обязательно стирай трусы каждый вечер. Не хочу, чтобы ты там бегала в грязных и чтоб эти белые говорили, мол, ты плохо воспитана, – напомнила мне тетя, и тут я внезапно перестала сдерживаться и зарыдала.

– Держись, мелочь, – сказала тетя. – Ты же знаешь, что в любой момент можешь позвонить домой.

– Я боюсь, – прошептала я.

– Будь сильной. Когда вернешься, сосредоточишься на том, чтобы стать круче всех в нашей семье, поняла?

Я вытерла слезы о ее цветастое платье.

– Ну, иди. – Она легонько подтолкнула меня.

Я взяла сумки и поплюхала вниз по лестнице. Синий «форд» стоял в переулке. Когда я открыла заднюю дверь, то увидела, что на переднем пассажирском сиденье рядом с матерью сидит Шимми. Он перегнулся через сиденье и обнял меня.

– Это не развлекательная поездка, – прошипела миссис Шапиро, оттаскивая Шимми от меня обратно на переднее сиденье. – Шимми, я тебе напоминаю, что ты здесь только потому, что приличные женщины в одиночку по шоссе не разъезжают. Веди себя соответствующим образом, пожалуйста.

Она передала мне темные очки и шарф, чтобы повязать волосы. Я поняла, что это моя маскировка.

Пока мы ехали по Броуд-стрит мимо городского совета и бронзовой статуи Уильяма Пенна, Шимми просунул правую руку назад и протянул ее мне. Я вцепилась в его мягкие пальцы так, будто от этого зависела моя жизнь.

Мы ехали в абсолютном молчании. Миссис Шапиро не разрешила включить радио, потому что сказала, что ей нужно сосредоточиться на дороге, а музыка ее отвлекает. Прошло, по моим ощущениям, ужасно много времени, прежде чем миссис Шапиро велела Шимми достать еду из корзинки для пикников, которую они собрали с собой. Мне она ни кусочка не предложила. Шимми передал мне половину своего сэндвича – мясо на ржаном хлебе, – и я увидела в зеркало заднего вида, как она нахмурилась.

День был ясный. Я раньше никогда не бывала в Вашингтоне, но некоторые монументы узнала по фотографиям в учебниках. А потом – не успела я толком понять, что происходит, – миссис Шапиро свернула на длинную подъездную дорожку. В конце ее стоял огромный и мрачный на вид особняк. В таком месте не особенно хотелось провести хотя бы ночь, не говоря уже о нескольких месяцах. То, что я собиралась сделать, в реальности вдруг оказалось совсем непохожим на все наши планы.

Миссис Шапиро выскользнула из машины, отряхнула коричневый костюм с модным подпоясанным жакетом и укороченным рукавом.

– Шимми, пойдем со мной, – сказала она, добавив к своему облику последний штрих – черную шляпку с короткой вуалью.

– Я подожду здесь с Руби.

– Ни в коем случае.

– Мам, просто дай мне эти последние минуты. Ты получила, чего хотела.

Миссис Шапиро фыркнула, потом зашагала по дорожке к передней двери краснокирпичного особняка. Шимми развернулся ко мне.

– Выходи за меня замуж, Руби.

Его зеленые глаза были ясными, полными надежды и невинности. Хотелось бы и мне быть настолько наивной.

– Тебе не нужно через это проходить. Мы можем прямо сейчас выйти из машины и сбежать. Ты, я и ребенок.

– Шимми.

– Я люблю тебя, Руби.

– А я тебя, но я учусь тому, что любви не всегда достаточно.

– Для меня достаточно.

Я сжала его руку. Ну да, для него любви было достаточно – для мальчика, родители которого владели домом, где мы снимали квартиру. За эти несколько недель я поняла вот что: для людей вроде Шапиро достаточно позвонить, и все, чего они хотят, падает им под ноги. А то, чего не хотят, – исчезает. Вроде моего яйца. Любовь не поможет мне исправить свои жизненные обстоятельства. Это мне придется сделать самой.

Шимми потянулся ко мне через спинку сиденья, я обняла его и увидела, что к нам по дорожке идет миссис Шапиро.

Я прошептала ему на ухо:

– Твоя мать раздавит нашу любовь. Мир потушит наш огонь. У меня нет другого выбора, Шимми. Пожалуйста, пойми это – ради меня. – Я схватила его и поцеловала в губы, пусть даже на глазах у его матери. – Береги себя.

– Погоди. – Шимми развернулся, открыл отделение для перчаток и достал книжечку почтовых марок. – Обещай, что напишешь мне.

Я взяла марки и сунула их в рукав. Снова пожав его холодную руку, я последний раз посмотрела ему в глаза, а потом распахнула дверцу машины.

Миссис Шапиро стояла, как часовой, по стойке смирно.

– И последнее. – Она подошла ближе, чтобы слышать ее могла только я. – Мой сын дурак, но я вижу, что ты девушка умная. Откажись от него полностью, или сделке конец.

Она смотрела на меня в упор. Я знала, что надо сделать.

– Спасибо, что подвезли, миссис Шапиро. Желаю спокойно добраться до дома, – сказала я, а потом повернулась к ней спиной и направилась по подъездной дорожке, держась как можно прямее.

Часть третья

Миссия Приютов Магдалины: помогать проституткам, заблудшим и падшим женщинам и девушкам.

Глава 1

Трещины и расщелины

Элинор

Элинор резко проснулась. Все ее хлопчатобумажное постельное белье промокло от пота. Она потянулась за флакончиком таблеток на прикроватном столике. Только маленькие синие таблеточки избавляли ее от картины, застрявшей у нее в голове, – крошечной фиолетовой ножки, торчащей из свертка в руках медсестры. Но когда Элинор перевернула флакончик, оказалось, что там пусто.

Они уже три дня как вернулись домой, и все это время Уильям обращался к ней только по необходимости, а по ночам держался своей стороны кровати. Когда Элинор проснулась, Уильям уже ушел на работу, но сегодня он оставил на прикроватном столике термос, полный куриного супа с лапшой. Элинор решила, что еда – это хороший знак, и понадеялась, что их отношения начали восстанавливаться. Но потом она вспомнила слова доктора Эйвери: «Мы рекомендуем больше не пробовать. Следующий раз может оказаться опасным для жизни». Как же можно со всем этим справиться без ребенка?

Шаркая ногами, она направилась в кухню. Там обнаружились следы от того, как Уильям торопливо готовил завтрак. Кухонный стол был усыпан яичной скорлупой, тут же лежал нож для масла и крошки от тоста. Элинор прибралась, вымыла сковородку и тарелку в раковине, потом сделала себе чашку чая эрл грей с капелькой сливок. Чай она отнесла в кабинет, устроилась с чашкой на кушетке, и тут ее взгляд упал на телефонный аппарат. С тех пор, как Элинор вернулась из больницы, она никому ни слова не сказала о своем несчастье, даже Надин. Элинор знала, что пора позвонить матери и сообщить новости. Но она не могла заставить себя снять трубку. Если сказать вслух, то случившееся станет реальностью, а она к этому не готова. У Элинор не было сил читать или заниматься архивированием, так что она включила телевизор. Там показывали полуденные новости, потом телеигру «Какая у меня профессия?». Несколько скучных передач подряд отвлекли ее, не давая целиком погрузиться в горе.

Солнце село, а Элинор уже посмотрела половину программы «Звездный театр Тексако», как вдруг услышала, что в дом через заднюю дверь входит Уильям. Он с шумом бросил портфель на стул, зашел в кабинет, где она свернулась в клубочек на кушетке.

– О, ты встала. – Уильям подошел к ней и положил руку на лоб, проверяя температуру. После возвращения из больницы он обращался с ней скорее как с пациенткой, чем как с женой.

– Как прошел день? – Элинор ужасно хотелось поговорить с Уильямом, но он не ответил. Он слишком пристально в нее вглядывался.

На Элинор до сих пор была пижама, которую она надела, вернувшись из больницы. За три дня пижама испачкалась, а кожа у нее пересохла и шелушилась.

– Давай я тебе ванну сделаю. Тебе сразу станет лучше.

Элинор не хотела принимать ванну и не верила, что сможет почувствовать себя лучше.

Но у Уильяма явно было другое мнение. Она услышала, как потекла из крана вода. Потом он вернулся и взял ее за руку, а у Элинор не было сил сопротивляться. Где‐то в глубине души она осознавала, как ей повезло, что Уильям до сих пор ее не бросил после всего того, что пережил по ее вине.

Ванную заполнил пар с ароматом цитрусовых. Элинор залезла в ванну на декоративных ножках, чувствуя, как горячая мыльная вода бултыхается и плещет о ее кожу. Она опустилась поглубже, а Уильям бросил ей губку и направился к двери.

– Подожди, – позвала Элинор. – Можешь остаться?

Уильям помялся.

– Мне надо заполнить кое‐какие бумаги.

– Пожалуйста, – выдавила она, подняв голову и встретившись с ним взглядом.

Уильям вздохнул, потом подошел к ванне и уселся на маленькую табуреточку.

Они сидели в неловком молчании. Элинор подтянула колени к груди, собираясь с духом.

– Тот парень из школы…

– Мне не нужны подробности.

– А что тебе нужно? Мне тяжело переносить расстояние, которое между нами возникло. Может, если б ты знал, что случилось, ты бы смог меня простить.

– Просто как‐то слишком много всего сразу. – Он вытянул перед собой ноги; Элинор увидела печаль в его глазах. Уильяму было так же больно, как и ей. Это ведь и его ребенок тоже, а еще она ему соврала. Должен быть способ разбить тот панцирь, которым он себя окружил.

Элинор протянула ему губку.

– Можешь помыть мне спину?

Он так долго не шевелился, что Элинор не была уверена, что он вообще ее слышал, но потом закатал рукава белой рубашки до локтей и осторожно начал ее мыть. Тепло вытягивало горе из ее кожи. Ей так приятны были его прикосновения и его внимание, что она даже ничего не сказала, когда он случайно намочил ей кончики волос.

– Откуда ты знаешь эту мелодию? – спросила она, и Уильям поднял голову. Он явно не заметил, что мурлычет себе под нос в такт радио.

– Моя прабабушка играла на рояле. Я в юности очень много классической музыки слушал.

– А твоя мама заставляла тебя петь в молодежном хоре? Моя‐то да.

Уильям покачал головой.

– Я был слишком застенчивый, – сказал он с усмешкой. – А вот Тедди ходил. Он у нас тщеславный, любит быть в центре внимания. Он еще и на трубе играет.

Мыльная вода с рук Уильяма текла ей по шее и плечам, потом по груди. От жара ее соски напряглись, и она слегка приподняла грудь из воды. По тому, как участилось дыхание Уильяма, Элинор поняла, что он это заметил. Элинор хотела вернуть мужа.

– Я всегда хотела играть на музыкальном инструменте.

– У тебя все еще есть шанс этим заняться. – Он наклонился и выдернул пробку из ванны. Вода, стекая по сливу, издала сосущий звук. – Я накрою стол и буду тебя ждать внизу.

Элинор втерла в кожу масло сладкого миндаля, а потом надела свежую кофточку и свободные брюки. Завязав влажные волосы в хвост, она спустилась в кухню. Там стоял на столе пакет из коричневой бумаги, из которого пахло помидорами, душицей, чесноком и базиликом. Уильям вручил ей бумажный стаканчик.

– Это лучший чай со льдом по эту сторону линии Мейсона – Диксона, – сказал он. – Попробуй.

Элинор сделала глоток. Вкус сахара и лимонов подействовал мгновенно.

– Потрясающе.

– Я же говорил!

Элинор сняла фольгу с тарелки и восхищенно уставилась на спагетти с большими сочными фрикадельками; она почувствовала, что Уильям к ней возвращается. Элинор поднесла вилку ко рту, еда была на вкус как любовь.

– Где ты это купил?

– Напротив больницы несколько недель назад открылась новая забегаловка. Она принадлежит итальянскому семейству, которое только что переехало из Нью-Йорка.

Элинор съела полпорции, прежде чем отодвинуть тарелку.

– Оставляешь место для десерта? – Уильям достал из пакета кусок чизкейка и поставил между ними. Он подцепил кусочек вилкой, попробовал и одобрительно кивнул.

Элинор почти улыбнулась.

– Спасибо. За все.

Когда они доели чизкейк, Уильям убрал остатки ужина в холодильник, потом положил перед ней визитку.

– Это было в сумке, с которой тебя выписали из больницы.

Элинор провела пальцами по карточке и вспомнила, что ту оставила мать Маргарет. В тумане горя и вины она совсем забыла про визит монахини.

– Ах да, это католическая монашка, она приходила со мной помолиться. Сказала, что пути Господни неисповедимы и что есть другой способ.

– Способ чего?

– Ну, завести ребенка.

Уильям выжидающе посмотрел на нее.

– Так, а что конкретно она сказала?

– Что она руководит домом для беременных незамужних женщин. Я так понимаю, она предлагает усыновление.

– И как, об этом стоит подумать? – Он пил чай со льдом, ожидая ее ответа.

Элинор никогда не думала об усыновлении. Она отчаянно хотела родить Уильяму его собственного ребенка. Чтобы выглядел и вел себя как он, чтобы у ребенка были их общие гены и мимика. Чтобы этот ребенок рос в богатстве и благополучии, как Уильям. Чтобы связал их навсегда. Усыновление в ее планы не входило.

– Я хочу родить тебе твоего собственного ребенка, – прошептала она убито.

– Я этого тоже хотел, но после того, что сказал доктор Эйвери, я не могу тебе позволить снова через это пройти. Ничто в мире не стоит риска потерять тебя.

У Элинор екнуло сердце: он все еще ее любит.

– А если он ошибается?

– А если нет? Я не готов рисковать.

Элинор заерзала.

– Ну можно, наверное, подумать. Просто… все должно было быть не так.

– Ты в этом не виновата. Это случайность, игра природы. Не вини себя.

Элинор посмотрела на визитку. Ее мучил стыд оттого, что она не родила, а слова Уильяма ее утешали. Может, стоит изучить другие возможности. Когда они покупали этот дом, то ждали, что наполнят его детьми, игрушками, смехом, воспоминаниями о летних каникулах.

– Я просто думала, ты не захочешь ребенка, который биологически не твой. – Она болтала соломинкой в стакане.

– Послушай меня. – Уильям поймал ее взгляд. – Я хочу избавить тебя от печали, я все для этого сделаю. Давай хотя бы изучим этот вариант?

– Ладно. – Элинор почувствовала, что ей стало чуть легче дышать. – Я позвоню ей утром и договорюсь о встрече. Ничего страшного, если мы соберем побольше информации. А там посмотрим, что дальше.

Уильям встал со стула и, впервые с того момента, как доктор Эйвери объявил новости, обнял ее и поцеловал в губы.

Через два дня Элинор позвонила матери Маргарет, чтобы все выяснить, и монашка настояла на том, чтобы не откладывать встречу, если Элинор и Уильям заинтересованы. Уильям изменил свое рабочее расписание, и они договорились приехать на следующий вечер. Элинор знала, что это неправильно, но она так и не смогла себя заставить рассказать хоть кому‐нибудь про выкидыш. Она никому не врала, но, когда звонил телефон, просто не снимала трубку. Ее мучило чувство стыда. Элинор знала, что не сможет хранить этот секрет вечно, но решила подождать до встречи с матерью Маргарет, прежде чем кому‐то рассказывать.

Встреча была в семь, Уильям забрал ее из дома получасом ранее. Она надела мятно-зеленое платье со складками на завышенной талии и кожаные туфли с открытым носком. По пути туда они почти не разговаривали. Они приехали на бульвар Макартур на северо-западе города, припарковались на боковой улице, и пока они шли к офисному зданию, Элинор крепко сжала руку Уильяма, чтобы избавиться от дрожи. На улице, по обе стороны обсаженной деревьями, было тихо, она слышала, как стучат по бетону ее каблуки. Белостенное здание выглядело совершенно пустым, но когда Уильям толкнул дверь, та открылась. Они поднялись на лифте на пятый этаж и постучались во вторую справа дверь, как им было указано.

Донесся голос, приглашающий их войти.

В кабинете их ждала монахиня, которая молилась с Элинор в больнице, мать Маргарет. От ковра пахло сыростью, ясно было, что лежит он уже много лет.

– Извините, тут жарковато. Кондиционер сломался неделю назад, а у меня так руки и не дошли его починить. Пожалуйста, садитесь, – монахиня сопроводила свои слова приглашающим жестом.

Кабинет был маленький, на стене рядом с деревянным крестом висела в рамке фотография монумента Вашингтону. Элинор перекатывала во рту мятную конфетку, чтобы успокоиться, но все равно чувствовала, как у нее что‐то пульсирует в затылке.

– Рада, что вы позвонили, миссис Прайд. Я не была уверена, что вы со мной свяжетесь.

– Мы еще не приняли решения, но я рассказала мужу о вашем предложении, и мы хотим узнать побольше. – Элинор заложила за ухо выбившуюся прядь.

– Хорошо. – Мать Маргарет наклонилась вперед и повторила то, что рассказала в больнице, а потом добавила: – Наши младенцы рождаются у девушек из хороших семей, с которыми случилась неприятность, и они не в состоянии вырастить ребенка сами. Они только рады отдавать детей любящим родителям в обмен на второй шанс в жизни. Так что все очень просто.

Она полистала папку, лежавшую у нее на столе.

– Когда вы должны были родить, миссис Прайд?

– Третьего января.

Мать Маргарет поправила очки.

– У меня есть негритянская девушка, у которой роды примерно в это время ожидаются. Из прекрасной семьи. Образованная, хорошо выглядит. Вам замечательно подойдет.

Элинор достаточно долго прожила в Вашингтоне, чтобы понимать – под «хорошо выглядит» подразумевалось «светлокожая». Младенец, который будет выглядеть как какая‐нибудь Грета Хепберн.

– Хочу вас уверить, что мы работаем так тщательно и так серьезно относимся к конфиденциальности документов, что никто никогда не узнает, что вы не сами родили этого ребенка. Если таковы ваши предпочтения, конечно.

Элинор встретилась с Уильямом глазами. Сердце у нее отчаянно заколотилось.

Мать Маргарет сказала:

– Только не раздумывайте слишком долго. У нас есть еще несколько заинтересованных семей вроде вашей, которые с удовольствием возьмут ребенка.

– Вы можете дать нам пару дней? – спросил Уильям.

– Я могу сделать все, что вы захотите, мистер Прайд. Но будет лучше, если вы оставите нам небольшое пожертвование. Этот проект обходится очень дорого. – Она постучала по деревянному ящичку, стоящему перед ней, и улыбнулась.

Элинор заметила, что улыбка не затрагивает ее глаз.

– Конечно, – сказал Уильям, доставая чековую книжку.

Мать Маргарет встала, потом проводила их к двери. Элинор была практически уверена, что почувствовала исходящий от монахини запах джина.

Когда они вернулись домой, Уильям запер за ними дверь, а потом Элинор упала ему в объятия. От него пахло целым днем, проведенным на работе, но ей это не мешало.

Потом Элинор отодвинулась и прислонилась к кухонному прилавку.

– Я боюсь. Это выглядит как мошенничество.

– Если учесть все обстоятельства, возможно, это единственный способ.

Элинор провернула на пальце обручальное кольцо. Всю дорогу домой она вспоминал Дороти Креол, бывшую рабыню, которая усыновила мальчика и вырастила его как своего ребенка. Когда Элинор классифицировала информацию о ней для библиотеки, что‐то заставило ее перечитать эту историю несколько раз. Возможно, так жизнь готовила ее к тому, чтобы самой задуматься об усыновлении.

– Слушай, Элли. Неважно, откуда ребенок, важно, чтобы мы его любили и вырастили как своего.

– Я не хочу, чтобы кто‐то про это знал, – выпалила она. Мать Маргарет предложила им конфиденциальное усыновление, и, с точки зрения Элинор, только так это и могло сработать. – В смысле, про усыновление. Давай выдадим ребенка за своего.

Он почесал в затылке.

– Ты уверена?

– Ты не представляешь, каково это, Уильям, – сказала Элинор; голос у нее срывался от эмоций. – Выйти замуж в такую семью, как твоя, где все и вся безупречны.

– Погоди-ка, ты чего это? – изумленно воскликнул он.

– Ты не женщина, у нас все по-другому. Я не смогу жить, зная, что меня осуждают, что на нашего ребенка смотрят по-другому. Как будто он не принадлежит к семье. Я просто хочу вписаться. Я устала быть чужой, – сказала она куда громче, чем хотела.

Возможно, все дело было в гормональном сбое, но она наконец это сказала. Она устала чувствовать себя чужой.

Уильяма ее слова явно ошеломили.

– Малышка, я не знал, что ты испытываешь такие чувства. Я думал, что делаю все…

– Не в тебе дело, а в твоей матери и ее фешенебельных друзьях, – вздохнула она и заметила, что Уильям напрягся.

– Я знаю, что мама тоже старается наладить отношения как умеет.

Элинор поджала губы. Переключать разговор на тему ее отношений с Роуз Прайд не хотелось, но она точно знала, что держать усыновление в тайне – единственный способ для нее сохранить достоинство.

– Так я хочу. Это должно остаться между нами, – прошептала она, когда зародившаяся у нее в голове мысль окончательно оформилась. – Я притворюсь, что сама родила этого ребенка.

– Это будет сложно провернуть.

– Если надо, я все это время просижу дома, никуда не выходя. Только так мы сможем спокойно жить как семья, чтобы никто не изучал под микроскопом все, что мы делаем.

Уильям шагнул ближе и погладил ее по плечам и предплечьям.

– Ладно, как ты хочешь, так и сделаем. Я просто хочу, чтобы мы были счастливы.

Элинор заглянула Уильяму в глаза и увидела, что они опять заблестели.

– Тогда я утром позвоню матери Маргарет и скажу, что мы возьмем январского младенца, да? Ой, так странно звучит, январский младенец. – Она прикрыла рот рукой и захихикала впервые за неделю.

– Мы возьмем малыша Января домой и будем его или ее любить. Все будет замечательно. – Уильям притянул ее лицо к своему.

– Нашего малыша. – Элинор обхватила его за талию.

Теперь им оставалось только придумать, как это все провернуть, чтобы никто не узнал.

Глава 2

Дом Магдалины

Руби

Не успела я дойти до дома, как серебристая защитная дверь со скрежетом открылась. В дверях стояла женщина в монашеском одеянии, с покрытым морщинами суровым лицом.

– Добро пожаловать в Дом Магдалины. Меня зовут мать Маргарет.

Она была настоящая амазонка, как минимум сантиметров на десять выше меня. Посмотрела сверху вниз и сказала:

– Пойдем.

Я двинулась за ней, и по короткому коридору мы вышли на просторную кухню. Там было влажно, жарко и пахло тушащимся мясом. За столом сидели две светловолосые девочки-подростка, обе с тяжелыми животами, будто слишком большими для их худеньких тел, и чистили морковь и белый картофель. Та, которая чистила морковь, оглянулась, а потом быстро отвела взгляд, но веснушчатая девочка со свалявшимися волосами, чистившая картошку, слегка мне улыбнулась.

Идя за матерью Маргарет дальше в дом, я услышала плач, громкий и настойчивый. Чем дальше, тем более не по себе мне становилось. Плотное платье матери Маргарет шуршало вокруг ее ног, звук плача ее словно бы не беспокоил.

– Это столовая, тут тебя будут кормить три раза в день.

В столовой стояли параллельно друг другу два длинных стола, а чуть слева еще один, круглый, накрытый на четверых. Дальше справа находилось классное помещение «для еженедельных занятий этикетом, шитьем, уроков обаяния и изучения Библии».

Мы прошли мимо маленькой гостиной с двумя диванами, где мне раз в неделю предстояло встречаться с соцработником. Пол под ногами у матери Маргарет потрескивал и с каждым шагом становилось все холоднее. Я ощущала этот внезапный мороз всем телом, с головы до пят. Мы дошли до конца коридора. Мать Маргарет обернулась ко мне, и я не в состоянии была расшифровать выражение ее лица.

– Это комната позора. Туда мы отправляем плохих девушек. – Она уставилась на меня так, что я застыла в неподвижности. – Надеюсь, тебе не придется выяснить, что за этой дверью.

– Да, мэм, – прошептала я.

– Да, ваше преосвященство. – Она продолжала выжидательно сверлить меня взглядом. После продолжительного молчания, которое казалось мне бесконечным, я поняла, что мне полагалось повторить титул. Я сделала, что требовалось.

Удовлетворенная мать Маргарет развернулась ко мне спиной и пошла вверх по лестнице. Поднявшись на два пролета, она остановилась перед арочным дверным проемом темного дерева и снова повернулась ко мне, прямая как статуя, сложив руки на животе.

– Девушек мы здесь называем только по имени. Никакие личные дела не обсуждаются. Миссия у нас простая. Спасти ваши души.

Мне хотелось в туалет примерно с самого момента прибытия, но от страха я об этом забыла. Теперь же капелька мочи все‐таки вытекла, и я сжала бедра, чтобы дальше ничего не текло. С тех пор, как внутри меня выросло яйцо, у меня ни разу не было проблем с удержанием мочи – до сих пор.

Мать Маргарет без стука распахнула дверь. Внутри я увидела четыре кровати и два небольших комода, придвинутых к крашенным в синий цвет стенам. На трех из четырех кроватей сидели девушки-подростки с кожей разных оттенков коричневого и на разных стадиях беременности. Увидев мать Маргарет, девушки встали.

– Добрый день, ваше преосвященство! – хором выкрикнули две. Третья встала, но смотрела себе под ноги.

– Девушки, это Руби. Лоретта, пожалуйста, помоги ей устроиться.

Лоретта сунула в передний карман блузы листок бумаги, который держала в руке, и улыбнулась. Ее волосы с золотистыми прядями были собраны в высокий хвост, добрые глаза смотрели на меня легко и спокойно, и я поняла, что мы с ней прекрасно сойдемся.

– Ужин подается в половине шестого. Перед тем, как спуститься вниз, вымойте руки и лицо. – Мать Маргарет указала на маленькую раковину. – Чистоплотность сродни праведности, – гаркнула она и закрыла за собой тяжелую дверь.

– Черт, вечно она без стука вламывается, – сказала девушка со щелью между передними зубами. Волосы у нее были заплетены в две косы, загибавшиеся вбок пониже ушей.

Я подтащила свои сумки к пустой кровати и плюхнулась на подушку. Девушка со щелью между зубами сунула руку под подушку и достала пачку «Лаки страйк». Сунув сигарету в губы, она принялась изображать, что курит.

– Меня это успокаивает, – сказала она, показав на незажженную сигарету. – Меня все зовут Баблс. Лоретту ты уже знаешь, но я ее называю Златовласка – много ты знаешь девушек вроде нас со светлыми прядями в волосах? – хихикнула Баблс.

Лоретта закатила глаза.

– Болтай больше – как раз ребенок выйдет похожим на меня. Так всегда моя бабушка говорила – ребенок выходит похожим на того, на кого ты злишься.

Лоретта вытащила из кармана листок, который убрала, когда я пришла, и снова его развернула.

– А вон там Джорджия Мэй. – Баблс указала на тихую девушку, которая притянула колени к груди и теребила ногти на ногах. – Она не разговаривает.

Девушки были все разных оттенков – Лоретта светлая, как сливочный крем, Джорджия Мэй темная, как ореховое дерево, а Баблс где‐то посередине, карамельного оттенка.

– Тебе когда рожать? – Баблс еще раз изобразила, что затягивается.

– В конце января.

– А мне в начале, – сказала Лоретта.

– Джорджии Мэй в ноябре, мне в декабре. Значит, ты здесь младшая. Тебе больше будет поручений по хозяйству. – Баблс снова затянулась.

Возле кровати стоял небольшой комод, на нем лампа и Библия. Лоретта показала, какие два ящика мои. Пока я распаковывала то немногое, что привезла с собой, рыдания начались снова.

– Что это за звуки? – спросила я, поглядев на соседок.

– Просто девушка, которая отдала ребенка. Сожаления – ужасная вещь. – Баблс выдула воображаемое кольцо дыма.

– Привыкнешь, – сказала Лоретта, убирая письмо обратно в карман. Края у него были обтрепанные.

– Вот почему ребенка я оставлю, что бы эти белые там ни говорили.

Баблс убрала сигарету обратно в пачку и засунула ее под подушку.

Лоретта бросила печальный взгляд на Баблс.

– Ты же знаешь, почему ты тут. Будет проще, если ты это примешь.

– Хм, приму, почему нет. Пну кого‐нибудь из них под зад, так и приму, – гордо заявила Баблс.

– Лучше не думай об этом, – сказала мне Лоретта. – У тебя еще полно времени до перехода. Постарайся просто радоваться жизни, как я.

– Перехода? – переспросила я.

– Ну, когда ты рожаешь, ты как бы переходишь на другую сторону, – объяснила Лоретта.

– Перечитывать одно и то же письмо – что‐то это непохоже на радость жизни, – резко заметила Баблс.

– Ну, я просто скучаю по Ракеру, что тут скажешь? – Лоретта прикоснулась к нагрудному карману.

– Лучше б читала те скучные книжки в углу. – Баблс показала на книжную полку, которую я раньше не заметила. – Они тебя уж точно отвлекут.

В одну из сумок я запихнула несколько небольших холстов, кисти и несколько тюбиков краски и теперь сунула все это под кровать. Внезапно меня накрыло такой усталостью, будто я пришла сюда пешком из Северной Филадельфии. Жалобный плач продолжался, но я уткнулась одним ухом в подушку, а другое прикрыла рукой.

По системе оповещения, которая была подключена и к нашей спальне на чердаке, раздался звонок. Мы все встали, по очереди вымыли руки и лицо в крошечном умывальнике у окна, а потом вереницей вышли из комнаты. В столовой Баблс направилась к маленькому круглому столу, накрытому на четверых. Там стояли корзинка с хлебом и блюдо с тушеным мясом, запах которого я учуяла, когда приехала. За длинным столом сидели блондинки, брюнетки и одна рыжая – восемь девушек, и все белые.

Мать Маргарет встала перед незажженным камином, молитвенно сложив руки.

– Давайте склоним головы. Благослови Боже нас и эти дары, которые мы получаем от щедрот Твоих через Господа нашего Иисуса Христа. Аминь.

Ложки застучали о миски.

– Ох уж эта еда белых. – Баблс потянулась за солонкой и перечницей прежде, чем попробовала еду.

Ели мы в основном молча. Баблс была права; тушеное мясо оставалось довольно безвкусным, сколько бы я его ни солила, но я слишком проголодалась, чтобы обращать на это внимание. Когда мы поели, я взяла пример с остальных и помогла убирать. Кто‐то из девушек пошел в кухню мыть и вытирать тарелки, другие протирали стулья и подметали пол. В кухне Баблс почистила кастрюли, а Лоретта вымыла плиту. Мы с Джорджией Мэй собрали весь мусор, завязали мешки и вынесли их к помойным ведрам за домом.

Когда мы всё прибрали, Баблс прошептала мне:

– Готовься. Дальше ежевечерняя молитва.

Мы все вошли в гостиную с большими окнами и балками красного дерева на потолке. Там стояли два мягких дивана, и я направилась к одному из них, но Лоретта схватила меня за руку.

– Наше место тут, – сказала она, указав на металлические складные стулья у широкого окна.

– Диван для фарфоровых, – Баблс постучала себя по ладони.

Я удивленно посмотрела на нее.

– Я так этих белых зову.

Белые девушки втиснулись на диваны, и я поняла, что Баблс имела в виду.

Вошла мать Маргарет, прижимая к груди Библию. Две девушки с животами среднего размера раздали присутствующим Библии из стопки, лежащей на столе. Нам выдали только две, так что я наклонилась к Джорджии Мэй, чтобы нам с ней хватило одной.

Мать Маргарет опустила иглу проигрывателя, и заиграла музыка. Джорджия Мэй открыла сборник гимнов, лежавший у нее под сиденьем, и показала мне нужное место. Я шевелила губами, пока другие девушки пели: «Не бойся, Я всегда с тобой, иди за мной, познаешь ты покой».

Через два куплета мать Маргарет выключила музыку и уставилась на нас.

– Простит ли меня Бог за блуд до брака? Как я могу раскаяться в своих грехах? Вот о чем вы должны себя спрашивать каждое утро, девушки.

Комната затихла. Я огляделась, чтобы понять, как будут себя вести остальные девушки, но лица у них были как каменные.

Мать Маргарет открыла свою Библию.

– Откройте Первое послание к Коринфянам, глава шесть, стих восемнадцать. Виола, прочти, пожалуйста.

Виола, девушка с голубыми глазами и темными волосами, откашлялась. «Бегайте блуда; всякий грех, какой делает человек, есть вне тела, а блудник грешит против собственного тела».

– Это про вас, девушки. Вы совершили главный грех, поддавшись искушению блуда. – Она посмотрела на нас, и я опустила глаза. Я редко ходила в церковь, так что не готова была к религиозной лекции, которая, казалось, тянулась вечность. Когда мать Маргарет пришла к выводу, что мы усвоили то, что она хотела нам сказать, нам выдали по два сахарных печенья и стакан теплого молока и отправили в кровать.

Когда свет выключили, я подтянула колени к груди и обхватила себя руками. Я была пристыжена и напугана. Во что я влипла? Это не тот приют для девушек, о котором я читала в буклете. Но это все равно лучше, чем разрушить свою жизнь. Надо просто не высовываться и пережить это все.

Глава 3

Мать-тигрица

Элинор

Элинор стояла у раковины, вытирая последнюю тарелку, оставшуюся после завтрака, и думала про свою мать. Они не разговаривали уже три недели, дольше откладывать было нельзя. Элинор твердо решила держать усыновление в секрете, но соврать матери про ребенка будет нелегко. Она напомнила себе, что это мать учила ее, как важно все держать в секрете, чтобы начать жизнь сначала. Ну и потом, тут хотя бы это их общий с Уильямом секрет.

Она поставила последнюю тарелку в шкафчик, внутренне готовясь набрать номер матери, и тут услышала, как захлопывается дверь машины. Выглянув из окна, Элинор увидела, как по подъездной дорожке идет Роуз Прайд. Не успела она взять себя в руки, как Роуз уже постучалась в окошко их задней двери.

– Доброе утро, я вас сегодня не ждала, – сказала Элинор в качестве приветствия, но Роуз, проигнорировав условности, прошла мимо нее в кухню.

В одной наманикюренной руке у Роуз была сумка-шопер, а в другой папка с бумагами. Судя по жакету-пеплуму и юбке в тон, у нее сегодня были какие‐то дела, и Элинор почувствовала, что выглядит неказисто в невнятном халате и без лифчика. Да и волосы у нее до сих пор были накручены на бигуди и убраны под тюрбан.

– Уильям уже ушел в больницу, – сказала она, надеясь, что Роуз не задержится надолго. Чайник вскипел, и она планировала поболтать с матерью за лавандовым чаем, а потом прочесть несколько глав о древних цивилизациях для курса истории.

Если Роуз и поняла, что Элинор пытается от нее избавиться, то никак не отреагировала, а поставила сумку на кухонный стол и раскрыла папку, разложив листы бумаги с диаграммами и датами.

– Так, чтобы у нас все получилось, с этого момента каждое твое движение нужно делать с умом.

– Что, простите? – изумилась Элинор. О чем это Роуз? Не могла же она иметь в виду…

– Раз ребенок должен появиться в январе, давай отсчитывать назад от этой даты.

– Уильям вам сказал?

– Конечно. Без меня вы бы не справились. – Она многозначительно посмотрела на Элинор. – Я немедленно взялась за дело. Слава богу, тебя смотрел доктор Эйвери, а наши с ним семьи дружат уже три поколения.

Она достала из сумки очки для чтения.

– Да, и очень сочувствую вашей потере. Мой Уильям был вне себя от горя. Потому‐то я и взялась за дело.

Элинор лишилась дара речи.

– Но, как обычно говорила моя мать, когда жизнь дает тебе лимоны, лучше учиться жонглировать. Именно так и поступают Прайды. Сейчас я тебе все объясню. – Она жестом пригласила Элинор сесть за кухонный стол.

Она прямо сказала Уильяму, что хочет, чтобы про усыновление никто не знал, а он все рассказал матери. А Элинор‐то думала, что они вдвоем против целого мира.

– Доктор Эйвери уверил меня, что никто из его сотрудников никому ни слова не скажет о твоем печальном пребывании в больнице. Так что у нас появляются все возможности для осуществления плана.

– Плана? – Элинор поджала пальцы ног в тапочках.

Роуз через стол пододвинула к Элинор листы бумаги, та взяла их и прочитала. Роуз составила для нее календарь выходов в свет.

– Если ребенок родится в январе, думаю, после первого октября лучше тебе нигде не показываться.

Элинор сглотнула. Прошло меньше двух суток с момента, когда они приняли решение, а Роуз уже взяла командование на себя.

– Хорошо, что я умею шить. – Роуз достала из сумки подушку телесного цвета с тонкими завязками. Прокладку, которую Элинор придется носить на талии.

– Еще я принесла тебе каталог «Лейн брайант». Это чуть ли не единственное место, где продается стильная одежда для беременных, скрывающая твое состояние. Я пометила несколько моделей, которые тебе могут подойти. – Она протянула брошюру с красными закладками и, не дожидаясь ответа, продолжила излагать свой план.

Через две недели Элинор появится на благотворительном ланче в Ассоциации христианских молодых женщин, но вскоре уйдет, объяснив, что ее подташнивает. Последний же раз она выйдет в свет на ужине в ознаменование шести месяцев с момента безвременной кончины доктора Чарльза Дрю.

– Это будет мероприятие для сбора средств, чтобы его исследования по переливанию крови не прекращались, – объяснила Роуз.

Элинор придет туда достаточно надолго, чтобы все увидели, как она расцвела, но недостаточно для серьезного разговора. Эти два мероприятия дадут Роуз достаточно материала, чтобы всем рассказать, мол, Элинор тяжело переносит беременность и ей прописали постельный режим.

– Уильям сходит на пару ужинов без тебя и поддержит эту тему. Тебе неплохо бы поехать в Огайо и провести несколько месяцев у матери. С глаз долой, так сказать. А потом вернешься к родам.

– Я не собираюсь покидать свой дом, – сказала Элинор с большим напором, чем рассчитывала. И своего мужа, добавила она про себя.

Роуз закрыла каталог.

– Ну что ж, как только сезон праздников начнется всерьез, люди будут интересоваться прежде всего своими собственными делами. Придется тебе пропустить поездку в Нью-Йорк на День благодарения, на вечеринку в честь помолвки Теодора. Мы не можем рисковать.

Теодор собирался жениться на дочери крупного нью-йоркского адвоката. Ее мать, известная танцовщица, преподавала в Школе искусства и исследований К. Д., которую создала в Нью-Йорке Кэтрин Данэм [7]. У Роуз всегда слегка розовели щеки, когда она говорила об этом браке.

– Мне пора бежать. – Она поднялась. – У нас ланч в отеле «Уайтлоу», будем обсуждать кампанию АБХ по сбору средств для нуждающихся девушек-издольщиц на сельском Юге. А ты начинай обдумывать цветовую гамму для комнаты ребенка. На следующей неделе пришлю плотника переделать одну из гостевых спален в настоящую детскую. Это будет подарок от нас, – подмигнула она.

Роуз достала контейнер этуфе с креветками и поставила на кухонный стол.

– Любимое блюдо Уильяма. Надеюсь, тебе тоже нравится.

– Спасибо. – Элинор выдавила из себя что‐то, что, как она надеялась, напоминает улыбку.

Когда машина Роуз отъехала от тротуара, Элинор накрыло волной гнева. Как он мог? За все время их брака она ни разу не звонила Уильяму в больницу, но сейчас направилась прямиком к телефону.

– Элли, все в порядке? – сказал он вместо приветствия.

– Ты рассказал матери?

– Что рассказал?

– Уильям, не строй из себя дурачка. Мы договорились держать это в секрете.

– Детка, ну она же нам поможет.

– Ты должен был сначала спросить у меня.

– Пожалуйста, успокойся. Я не знал, что тебя это так заденет.

– Правда? То есть ты не в курсе, что такое секрет?

Он какое‐то время помолчал.

– Давай поговорим, когда я вернусь домой.

Элинор с такой силой грохнула трубкой, что телефон упал на пол. Дрожа от гнева, она принялась выдирать из волос бигуди, царапая ногтями кожу головы. Как можно доверять Роуз? Она не была уверена, что Роуз можно доверять. Она ведь хотела аннулировать их брак! Кому еще скажет Роуз – матери Греты? Если Уильям рассказал ей об усыновлении, то, может, и о первом выкидыше в Огайо тоже?

Элинор слишком разозлилась, чтобы звонить матери или работать над заданиями по курсу древних цивилизаций, как планировала. Ей хотелось свежего воздуха и солнца на коже, но она уже боялась на кого‐нибудь наткнуться. Жирок беременности на ее лице и животе таял, как жир на горячей сковородке. Дело того не стоило. Вместо этого она открыла стоявшую на другом конце кабинета коробку с пластинками, которые миссис Портер прислала на прошлой неделе. Музыка всегда успокаивала Элинор, так что она села на пол, скрестив ноги, и стала по очереди ставить пластинки, записывая происхождение мелодий и используемые инструменты, пока ее гнев немного не отступил.

Стоило ей погрузиться в транс, день прошел быстро. Только глянув на часы, Элинор поняла, что уже почти обед. Через несколько минут задняя дверь заскрипела. Уильям вернулся пораньше и принес коробку с логотипом ее любимой кондитерской на Т-стрит.

– Пришел на переговоры с белым флагом, – заявил он, держа коробку перед собой, с улыбкой, которую Элинор обычно считала неотразимой, но не сегодня.

– Уильям, я думала, что все ясно сказала. Что я не хочу, чтобы кто‐нибудь об этом знал.

– Детка, я не думал, что ты имеешь в виду мою мать.

– Именно твою мать я и имела в виду. Я же тебе говорила, какие ощущения у меня вызывают она и ее подруги. Надо было сначала спросить меня. – Она уперла руки в бока.

– Слушай, Элли, я этого хочу не меньше тебя, и моя мать тоже. Обещаю, она не только сохранит наш секрет, но и поможет нам все провернуть. Она нам нужна.

– Это касается нас, Уильям. А не меня, тебя и твоей матери.

Элинор протянула ему расписание, которое составила для нее Роуз, включая диаграммы того, насколько большим ее живот должен быть для каждого выхода на публику.

Уильям усмехнулся.

– Да уж, она все учитывает. – Он положил листок и обнял Элинор за талию. – Мама хочет как лучше, и она сделает так, чтобы все прошло безупречно. Это я тебе обещаю. Я ведь ее всю жизнь знаю.

Элинор вздохнула.

– Мы возьмем в дом малыша и будем его любить. Остальное неважно. – Он поцеловал ее в губы, а потом подергал за нижнюю губу, пока она не сдалась.

– Что ты мне принес?

– Открой.

Элинор выпуталась из объятий Уильяма и развязала веревочку на коробке. Там оказался большой кусок морковного торта.

– Чтобы все выглядело убедительно, надо будет тебе набрать немного веса. Особенно тут. – Он шлепнул ее по попе.

Элинор закатила глаза и отщипнула кусочек торта.

– М-м-м, если ты вот так собираешься меня кормить, я на все согласна.

Глава 4

Прости нас, грешных

Руби

Из системы оповещения раздался громкий гудок, и я проснулась. Было еще темно. Я успела опустить замерзшие ноги на пол и только тогда вспомнила, где я. За несколько мгновений передо мной пронесся весь вчерашний день.

– Что такое?

Лоретта стояла у раковины и чистила зубы.

– Надень что‐нибудь мягкое на колени.

– Зачем?

– Чтобы драить чертов пол. – Баблс была в комбинезоне, но колени поверх него повязала грязными рваными футболками.

Я принялась рыться в ящике, ища что‐нибудь подходящее.

– Давай быстрее, кто опоздает, тому достается лестница, а это каторжный труд, – сказала Лоретта, открывая дверь.

На первом этаже несколько девушек тащили ведра воды. Джорджия Мэй пошла в кладовку и принялась раздавать скребковые щетки. Лоретта держала целую охапку тряпок. Каждая девушка брала по две. Из кухни в гостиную тяжелыми шагами вышла мать Маргарет, а мы все встали по стойке смирно. У большинства девушек волосы были убраны с лица, и, как и Баблс, на колени они привязали что‐то мягкое.

Мать Маргарет подняла к губам мегафон и велела нам разойтись.

– Вы четверо тут, а дальше по две девушки на каждую комнату.

Я метнулась за Баблс в салон, а Лоретта и Джорджия Мэй взялись за длинный коридор.

Голос матери Маргарет продолжал громыхать.

– Люди за пределами этого дома зовут вас шлюхами. Порченым товаром. Но здесь вы можете раскаяться и искупить ваши грехи. На счет три начинайте читать «Отче наш» от всей души. Раз, два…

Наши голоса слились в молитве. Мне казалось, что я попала в фильм про сирот или плохих детей.

– Громче. Бог не слышит вас, когда вы бормочете.

Скребковые щетки двигались по полу с хлюпающими или скребущими звуками, и на их фоне в унисон раздавалась молитва.

– Поменьше воды, – Баблс выжала тряпку в полное мутной воды ведро. – И побольше усилий.

Я стала все делать как она. Мы ползали на четвереньках, отмывая, вытирая и полируя, повторяя при этом «Отче наш». Я только эту молитву и знала – Нини учила меня читать ее по вечерам, стоя на коленях. С тех пор, как я от нее уехала, ни разу ее не читала.

Мы намывали полы так долго, что я натерла колени, спина у меня болела, и я давно не была настолько голодна. Тяжкий труд в рекламном буклете не упоминался.

– Попросите Бога простить вас за вашу похоть, девушки. За вашу нечестивую жизнь. Обещайте ему, что поступите как должно с невинным ребенком. Спасете его от вечного проклятия, отдав состоящим в браке родителям, которые вырастят его под взглядом Господа. – Она помедлила, потом продолжила: – Вы недостойны. Скажите это.

– Мы недостойны.

– Прости нам наши грехи, – крикнула она.

– Прости нам наши грехи, – откликнулись мы сбивчивыми и несчастными голосами. Мне казалось, что это тянется часами, губы у меня пересохли от жажды.

Наконец мать Маргарет в последний раз поднесла к губам мегафон и отпустила нас.

Я устало потянулась к ведру, и тут оно опрокинулось в мою сторону. Грязная вода потекла по полу, и я принялась поспешно вытирать ее тряпками.

– Ой-ой, – насмешливо протянула крупная девушка с красными прыщами на белой коже.

– Ты чего вообще? – жалобно воскликнула я.

– Лучше заткнись, а то я тебе и не такое устрою. – Она погрозила мне кулаком, потом пошла прочь, вступив предварительно в лужу, чтобы навести еще больший беспорядок.

– Стерва, – пробормотала Баблс, но даже она слишком устала и просто вяло подтирала то, что натворила эта девушка. – Это Гертруда, она бессрочница.

– Это что такое?

– Ну, у нее уже был переход, она отдала ребенка и теперь отрабатывает свой долг в прачечной. Нам всем положено отрабатывать. Некоторые задерживаются дольше прочих.

– Я этого не знала.

– Тебе многого не говорят прежде, чем запереть тебя в Пряничном домике.

Я озадаченно поглядела на нее.

– Так мы это место называем. Звучит приятнее, чем Дом Магдалины для незамужних шлюх, правда?

Воскресным утром мы собрались в гостиной, и нам провели церковную службу. После целого часа проповеди у нас было свободное время. Я потратила его на то, чтобы нарисовать тянущиеся ко мне руки Шимми. Я соскучилась по нему и по тете Мари тоже. Мне отчаянно хотелось оказаться дома, рядом с ней.

Во время утренней молитвы в понедельник пришла молодая монашка с наплечной сумкой. На ней было черное платье-сарафан поверх белой блузки и легкое монашеское покрывало, колыхавшееся за спиной. Здороваясь с ней, некоторые девушки называли ее сестричкой Бетани. Она не жила в Пряничном домике, но с понедельника по пятницу вела у нас уроки, как рассказала мне Баблс. Позавтракав комковатой овсянкой, мы пошли в классную комнату и выстроились у доски.

– Добро пожаловать, Руби. – Сестричка Бетани представилась и пожала мою руку. – У нас циклическое расписание, сегодня урок шитья. У тебя есть какой‐то опыт?

– Совсем небольшой, – призналась я. До того, как Нини ослепла, она брала домой шитье и научила меня вдевать нитку в иголку и штопать носки.

Нам раздали маленькие швейные наборы и корзинки с кусками разных тканей. Сестричка Бетани показала простой подрубочный шов, мы пытались его воспроизвести, а она ходила по классу и проверяла, как у нас получается. Когда занятия закончились, нам подали на обед водянистый куриный суп с лапшой. После обеда выделялось два часа на домашние задания. Сестричка Бетани ходила по дому и смотрела, не нужна ли кому‐то помощь. Девушки, не учившиеся в школе, в это время читали, вязали или шили. Закончив, мы занялись работой по дому, какая кому была выделена. Мне мать Маргарет поручила сортировать и распределять почту. Я озадаченно встряхнула головой, пытаясь разобраться, но тут ко мне подошла фарфоровая девушка.

– Я покажу тебе, как это делается. Я этим занималась, пока меня не перевели на учет специй и приправ в кухне.

– Под специями ты, наверное, имеешь в виду картонки и контейнеры: я никогда еще такой пресной еды не ела, – усмехнулась я.

Девушку эту звали Клара. Я ее узнала – та самая, с веснушками, которая чистила картошку и улыбнулась мне, когда я приехала в пятницу.

Клара была худая как палка, с жидкими каштановыми волосами. Ее живот на крошечном теле казался ужасно несоразмерным, будто она засунула под блузу пляжный мяч.

– Письма мы собираем по понедельникам. Потом складываем их в коробку и отправляем на адрес в Рэли, Северная Каролина. Там письма перекладывают в новые конверты и наклеивают марки.

– Почему так сложно?

Она прошептала:

– Тут все делается в секрете. Они очень стараются скрыть наши личности, чтобы никто не знал о совершенных нами грехах. – Губы ее дрожали, но она заставила себя улыбнуться. – Поняла?

– Да.

Она протянула мне маленькую коричневую коробочку.

– Вот письма, которые только что пришли, их надо раздать. Когда раздашь, положишь новые письма, которые соберешь у девушек, в ту же коробку.

Писем было десять. На всех конвертах одним и тем же почерком было указано имя и первая буква фамилии получательницы. Я стояла в гостиной, зачитывая имена, и каждая девушка, получившая письмо, улыбалась и радовалась, будто выиграла в лотерею. После того, как я прочла последнее имя и закрыла коробочку, Лоретта подбежала ко мне и схватила за руку.

– А мне ничего?

Я на всякий случай перевернула коробочку, но больше там ничего не было. У нее на глазах выступили слезы, и она убежала.

Разобравшись с почтой, я пошла посмотреть, как дела у Лоретты. Она лежала на кровати и читала тот же самый мятый листок, который перечитывала со дня моего прибытия.

– В чем дело?

– Мой бойфренд. Он обещал писать и уже много недель ничего не пишет.

– Может, занят.

– Занят с Сисси Фонтейн.

Кровать подо мной затрещала, я сняла туфли и поджала ноги под себя.

– Она хотела Ракера с тех самых пор, как мы с ним начали встречаться. Теперь я здесь, а ей ничто не мешает до него добраться. – Лоретта убрала пряди, выбившиеся из пучка волос. – Смешно – мы с ним только один раз до конца все сделали. Один раз, и теперь мне с этим разбираться. – Она указала на выпятившийся живот. – Он сказал, мы поженимся.

– И почему не поженились?

– Мама сказала, что мы не знаем его семью и что они не нашего круга.

Я кивнула, приглашая ее рассказывать дальше. Лоретта вздохнула и сказала, что ее отец дантист, а мать учитель обществознания. Она выросла в хорошем доме среднего класса, ходила в школу и участвовала в клубах с другими хорошими девочками, которые не делали ничего плохого.

– Ну или не попадались. – Она выдохнула. – Ракер не живет в нашем школьном округе, но его приняли, потому что он очень хорошо играет в баскетбол. В прошлом году он довел нашу команду до чемпионата штата. Он всем девочкам нравился, но выбрал меня, капитана команды чирлидеров.

Я вполне могла себе представить Лоретту на вершине пирамиды, румяную, в короткой юбке.

– Мама и так жутко злилась, что я стала встречаться с самым темнокожим парнем в школе. Так злилась, что не пускала меня с ним на школьный бал. Ракер прислал за мной своего желтокожего приятеля Хэролда, а то мама меня бы из дома не выпустила. – Лоретта поморщилась, вспоминая об этом. – Через несколько месяцев, когда она выяснила, что я спала с Ракером и что вот это от него, – она показала себе на живот, – она заплакала и заперлась в комнате. А на следующий день сказала отвести ее к нему. Мама только глянула на одноэтажный «прострельный» дом на окраине, где Ракер живет, и развернула машину – даже в дверь не постучалась. Через два дня она сказала папе, что я получила стажировку в Вашингтоне, и привезла меня сюда. Сказала делать, как велено, а когда я вернусь домой, все будет как раньше.

Забавно, что мы обе попали в Вашингтон под прикрытием престижных стажировок и обе встречались с парнями, сильно отличавшимися от нас по социальному положению.

– Может, его письмо потерялось в пересылке? – сказала я, но она встряхнула головой.

– Пока мы сюда ехали, мама велела мне забыть про Ракера. Разобраться с этим, чтобы сосредоточиться на поступлении в колледж Спелман, где она сама училась. В колледже даже рассматривать мою заявку не станут, если узнают про всю эту историю. – Лоретта погрызла ноготь. Какое‐то время мы обе молчали, потом она спросила: – А твой парень тебя ждет?

– Может быть, но у нас все кончено.

– Ты его любишь?

Я кивнула.

– Но все сложно. Мой парень скорее вроде тебя, а я вроде Ракера.

Лоретта почесала лодыжку носком другой ноги.

– В смысле?

Я рассказала Лоретте про Шимми, про то, как мы встретились, как полюбили друг друга и что это его еврейская мама привезла меня в Пряничный домик и взяла обещание больше с ним не видеться.

– Белый еврейский парень? – Она изумленно распахнула блестящие глаза. – Ну ты даешь! А что твоя мама сказала?

Я напряглась.

– Мы с ней не близки. – Я отвела взгляд, надеясь, что она не станет расспрашивать. – Мы с мамой Шимми договорились. Я поеду сюда, а она обеспечит мне полную стипендию в Чейни. Иначе у меня не получится поступить: моя семья не может себе это позволить, – сказала я таким тоном, чтобы создать впечатление, что у меня двое родителей и вообще обычная семья, как у нее.

– Ну, ты хоть что‐то с этого получишь. – Лоретта прижала подушку к груди. Я не была уверена, за меня она грустит или за себя. Потом я вспомнила про марки, которые дал мне Шимми. Я ему писать не собиралась – миссис Шапиро ясно дала понять, что будет, если я напишу. Достав из сумки лист трехцентовых марок, я протянула его Лоретте.

– Попробуй еще разок ему написать. Я к обеду собираю следующую порцию писем. Если и на это письмо не ответит, забудь про него.

Лоретта взяла марки, вытащила из-под кровати блокнот и вытерла глаза.

– Спасибо, Руби. Дам ему еще один шанс.

– Молодец, и на этом все. – Я похлопала ее по бедру.

Глава 5

Будущая мать

Элинор

Элинор осторожно провела кончиками пальцев по календарю, который держала в верхнем ящике. Сегодня у нее было бы шесть месяцев беременности. Потеря до сих пор ощущалась острой, болезненной и мучительной. Она перестала вычеркивать дни, но продолжала отслеживать стадии беременности, читая книгу «Будущая мать».

Убрав календарь обратно в ящик, она пошла в ванную приготовиться к новому дню. Под глазами у нее были мешки, и, глядя на них в зеркало, Элинор жалела, что ее телу не хватает совести дать ей выспаться. Каждую ночь она просыпалась часа в три, чтобы сходить в туалет, хотя у нее на мочевом пузыре больше не лежал зародыш. Может, тело до сих пор привыкает, или это фантомные симптомы.

Поплескав в лицо теплой водой, она поплелась по коридору к молитвенной кладовке, на утренний ритуал. Теперь, надевая свое одеяние, она молилась за младенца, которого родит кто‐то другой. Опустившись на пол, Элинор проделала все положенное, но в последнее время у нее не получалось молиться от души. Поднявшись с колен, она продолжала тревожиться насчет того, смогут ли они все провернуть, и думать о женщине, носящей ребенка, которого не смогла выносить она.

Мать Маргарет сказала об этой девушке только то, что она из хорошей семьи, образованная, симпатичная и незамужняя. Спускаясь в кухню, Элинор думала – если б она доносила того первого ребенка еще в школе, то оказалась бы с другой стороны системы, отдала бы ребенка женатой паре, которая не могла иметь детей. Она испытывала благодарность за то, что этого ей делать не пришлось.

Элинор поставила кипятиться кастрюлю воды, чтобы сварить на завтрак яйца. Глядя, как вода начинает закипать, а потом идет пузырьками, она снова задумалась о том, сможет ли Уильям любить генетически чужого ребенка. Она знала Прайдов почти два года, и все это время они шумно гордились своим происхождением, всеми поколениями образованных, богатых светлокожих негров со связями. Поэтому Элинор сложно было поверить, что Уильям и Роуз действительно смогут принять, что из-за нее их род закончится. Ну у них хотя бы оставались Теодор и его идеальная невеста. Они наверняка без проблем родят ребенка.

Звонок в дверь отвлек ее от размышлений. Элинор остановилась у зеркала в прихожей, чтобы проверить, на месте ли накладка на живот, которую сделала для нее Роуз Прайд. Убедившись, что всё в порядке, она открыла дверь и на мгновение заморгала от ослепившего ее яркого солнца.

– Доброе утро, миссис Прайд. Миссис Портер попросила это вам доставить. – Подросток в шерстяной кепке держал две стоящие друг на друге коробки.

Элинор жестом предложила ему зайти.

– Отнеси это в кабинет, пожалуйста.

Порывшись в кармане, она дала ему десять центов.

– Спасибо.

Когда она сказала миссис Портер, что врач велел ей никуда не ездить до родов, та настояла, чтобы Элинор продолжила работать над мелкими проектами.

– Тебе нужно, чтобы мозг продолжал работать, – сказала она по телефону.

Чтобы Элинор могла продолжать помогать миссис Портер и учиться в Говарде, Уильям договорился, чтобы курьер доставлял ее письменные работы в университет и забирал для нее еженедельные задания от профессоров. Элинор не представляла, что бы делала, если бы ей пришлось полностью отказаться от архивной работы, особенно если учесть, что Уильям теперь проводил в больнице по двенадцать – четырнадцать часов в день.

Хотя Элинор пряталась всего несколько недель, изоляция уже действовала ей на нервы, так что, когда через час после доставки коробок позвонила Надин и спросила, нельзя ли заскочить к ней и принести ланч, Элинор так хотелось с кем‐то повидаться, что она согласилась, не задумываясь.

За пятнадцать минут до прибытия Надин Элинор старательно выровняла и закрепила на животе прокладки, убедившись, что они сидят точно так, как надо. Потом она сменила простой домашний халат на одно из новых платьев с запа́хом, которые Роуз заказала из каталога «Лейн брайант», а сверху кардиган в резинку. Когда пришла Надин, Элинор специально открыла дверь, держа в руках стопку книг, чтобы не обниматься, а обойтись поцелуем в щеку.

– Огайо, ну ты хороша, – засияла Надин.

– Здорово, что ты зашла.

Элинор повела ее в столовую слева от прихожей. Они редко ею пользовались, но деревянный стол там был большой и массивный, идеальное место, чтобы сидеть спокойно, не беспокоясь, что тебя будут трогать. Между ними стояла хрустальная ваза с герберами. Стол был заранее накрыт, с зелеными льняными салфетками и тарелками из фарфорового сервиза Элинор.

Надин поставила на стол еду.

– Не стоило так беспокоиться ради меня. Очень уж парадно.

– Никакого беспокойства. Зачем иметь красивые тарелки, если никогда ими не пользоваться? – усмехнулась Элинор.

– Ну ладно, как у тебя дела? – Надин распаковала ланч – салат с морепродуктами, припущенный шпинат, коктейльные креветки, кусок хорошо пахнущего сыра и крекеры «Риц».

– Да ничего. Периодически ужасный геморрой, трудно долго сидеть, – сказала Элинор, пересказывая прочитанное о симптомах первых шести месяцев беременности.

– Ну, у тебя хотя бы осталось красивое личико. В моей семье у женщин во время беременности нос становился ужасно широким. А ты выглядишь совсем как раньше, не считая круглого животика, – улыбнулась Надин.

Элинор заставила себя улыбнуться в ответ, легонько положив руку на живот с накладками.

– Изжога просто ужас, – вставила она еще один факт, – но дело того стоит.

– Точно, стоит. – Надин сунула в рот кусок сыра и крекер. Выглядела она, как обычно, великолепно. – А имя вы уже придумали?

– Если мальчик, то Уильям хочет Уильяма Третьего. Что тут можно возразить? – Элинор специально опустила голос пониже и усмехнулась.

– А если девочка?

Элинор вздрогнула. Она вспомнила о мертворожденной дочери и прогнала из памяти образ ее крошечной ножки.

– Еще думаем.

– Может, Эмма или Эмили? Дочку нужно назвать в честь тебя. Я Надин, а моя мать Нэнси.

– Очень мило. Я добавлю в список. – Элинор потеребила вилкой салат.

– Не забывай по утрам и вечерам втирать в живот масло какао, чтобы не жить всю оставшуюся жизнь с этими ужасными растяжками.

– О, я очень за этим слежу.

– У матери они есть, и поэтому я никогда ее не видела в трусах и лифчике. Говорит, я ей на всю жизнь шрамы оставила.

– Зато смотри, что она получила взамен, – промурлыкала Элинор, заставив Надин улыбнуться.

Они принялись за еду, а Надин стала рассказывать университетские новости, которые Элинор еще не слышала. Она цеплялась за каждую деталь каждой вечеринки, которую описывала Надин, даже не ожидая, что так соскучилась.

– В пятницу я наткнулась в «Клубе Бали» на Грету Хепберн. – Надин помахала в воздухе вилкой.

– И как, она нашла себе мужчину?

– Насколько я знаю, нет, но много болтала про вечеринку в честь помолвки Теодора Прайда в Нью-Йорке. Хвасталась, как проведет День благодарения с лучшими друзьями семьи, сколько будет гулять по магазинам.

У Элинор застучало в висках. Грета едет в Нью-Йорк, а ей придется сидеть дома и делать вид, что она слишком плохо себя чувствует для поездки.

– Если она начнет тебя бесить в Нью-Йорке, просто поставь ей подножку. Может, это ее заткнет.

– Хороший совет, – сказала Элинор с притворным смехом.

Они поболтали про девочек из их общежития, кого взяли в какое сестринство, кто, по мнению Надин, станет королем и королевой осеннего бала. Элинор кольнуло печалью: она пропускала все праздники последнего курса, но дело того стоило. Ребенок того стоил. Когда они наелись досыта, Надин встала.

– Ладно, я пойду. У меня дважды в неделю вечерние занятия по статистике, чтобы пересдать экзамен, который я завалила в прошлом семестре.

– Это потому, что ты слишком много веселилась на вечеринках.

– Ну, в этот раз придется сдать, а то я не закончу вовремя, и родители мне это еще долго припоминать будут.

Элинор не хотела вставать и рисковать, что Надин ее обнимет.

– Я так наелась, что мне не встать. Ты не против, если я не буду тебя провожать? Посижу тут и почитаю.

– Конечно, нет. – Надин чмокнула ее в лоб и сказала: – Заботься как следует о моем крестном ребенке.

Потом она ушла.

Когда за Надин закрылась дверь, Элинор подумала про эту чертову Грету.

Даже теперь она оставалась занозой для Элинор, и от этой занозы никак не удавалось избавиться.

Глава 6

Шлюха

Руби

Я сидела у дверей салона и ждала своей очереди поговорить с социальным работником мисс Джин. Мы с ней встречались каждый вторник – уже три раза с момента моего прибытия в Пряничный домик. Окна были открыты, потому что, по словам матери Маргарет, воздух в середине сентября очень освежает. Кофта моя больше не застегивалась на животе, но на груди я ее стянула поплотнее. Передо мной вызвали Клару. Переход она совершила на прошлой неделе, а два дня назад, когда вернулась из больницы, выглядела так, будто состарилась на три года. Дверь в кабинет была слегка приоткрыта, и я со своего места слышала каждое слово.

– Ты не в состоянии вырастить ребенка, Клара. У тебя нет работы, нет мужа, и ты не можешь содержать этого малыша.

Клара вздохнула.

– Я не отдам ребенка. Он мой…

– Тебя мать за этим сюда и послала. Чтобы ты могла дать этому ребенку настоящее будущее. Сама ты этого ему обеспечить не можешь. Тебе всего шестнадцать.

– Мой парень сказал…

– Если бы твой парень собирался на тебе жениться, ты бы здесь не оказалась. У него своя жизнь.

– Но мы любим друг друга.

– Любовь не сменит ребенку пеленки посреди ночи и не обеспечит ему крышу над головой. Твой ребенок заслуживает не быть ублюдком. Он заслуживает двух родителей, с которыми у него будет хороший дом.

Клара захныкала.

– Клара, пожалуйста, не усложняй себе жизнь. Подпиши бумаги.

– Я не могу, так неправильно.

– Неправильно было вести себя как шлюха и раздвигать ноги перед парнем на заднем сиденье его машины.

Слово «шлюха» словно рикошетом отскочило от стен коридора, эхом отдаваясь у меня в ушах. Через минуту Клара выскочила из комнаты, глаза у нее опухли.

Я вошла и села напротив мисс Джин. На ней были толстые очки в черной оправе, серый блейзер и белая блузка, на шее нитка жемчуга.

– Как дела, Руби?

– Все в порядке. – Крошечная комната пахла нафталином. Она напоминала мне сундук бабушки Нини, где та держала свое свадебное платье и важные документы. Я так соскучилась по бабушке.

Мисс Джин прочитала мои данные из дела таким тоном, будто это была наша первая встреча.

– Тебе шестнадцать лет? В ноябре будет семнадцать?

Я кивнула.

– Из Филадельфии, беременна ребенком смешанной расы, роды ожидаются в конце января. На нашей встрече на прошлой неделе ты сказала, что понимаешь, почему ты тут.

Ребенок начал пинаться. Теперь я каждый день ощущала, как он движется, но на этот раз было по-другому, будто послание изнутри.

– Да. Понимаю.

Ребенок вытянулся у меня по низу живота, и я невольно потянулась туда ладонью, принялась поглаживать, дескать, мама тут.

Мисс Джин продолжала говорить. Речь у нее каждую неделю была одинакова. Ешь хорошо, отдыхай, молись, не забывай, зачем ты тут, ребенок заслуживает лучшего, чем ты. Я слабо улыбнулась, изображая покорность и признательность.

– Хорошо, я рада, что мы друг друга поняли. Увидимся на следующей неделе. – Она протянула мне ириску из хрустальной тарелки на столе, а потом отослала.

По вторникам у нас перед ужином был час тихих размышлений. Предполагалось, что мы найдем себе уголок для молитвы, но я обычно в это время смотрела в окно на деревья и скачущих по ним белок. Я пошла в туалет внизу и тут столкнулась с Баблс – она вышла из двери, ведущей в подвал.

– Что ты там делала?

У нее был удивленный вид, будто я застала ее за воровством еды из запертой кухни.

– Просто проверяла в прачечной свежие скатерти перед ужином.

Это звучало довольно бессмысленно, но не успела я задать еще вопрос, как мы услышали громкий крик.

– Не-е-ет! Не-е-ет!

Две бессрочницы тащили Клару по коридору, за ними шла мать Маргарет с золотым крестом в руках.

– Мы договорились.

– Я передумала.

– Стыд и позор! – взревела мать Маргарет. – Это недопустимо!

– У меня есть права! – закричала Клара во все горло.

– Единственное право, которое у тебя есть, – это сутки в комнате позора. – Мать Маргарет поднесла крест к лицу Клары. – Отец наш Божественный и вечный, молю Тебя через Непорочное Сердце Марии, вместе с Сыном Божьим и Святым Духом сокруши власть Твоего величайшего врага Сатаны и его злых духов. Вырви из его власти разум этого дитяти.

Платье Клары задралось до пояса, и я увидела, что трусы у нее в крови.

Мать Маргарет развернулась к собравшимся и взревела:

– Идите и найдите себе место для молитвы, немедленно!

Остальные девушки разбежались, но я застыла как вкопанная. Клара испустила душераздирающий крик, и ее швырнули в комнату позора. Когда дверь захлопнули и заперли, Клара стала так биться в нее и кричать, будто от этого зависела ее жизнь.

– К следующей нашей встрече лучше бы тебе созреть подписать документы, – рявкнула мать Маргарет, а потом заметила меня. – К ней хочешь, Руби?

Я попятилась прочь и на подгибающихся ногах завернула в классную комнату. Когда я спросила у Лоретты, что там в комнате позора, она сказала, что никто точно не знает. Но, послушав леденящие душу крики Клары, я решила, что не хочу это выяснять на собственном опыте.

Еще до рассвета меня разбудил вой сирен. Внизу царила суматоха. Лоретта подошла к окну, отодвинула штору, и мы увидели мигающие огни.

Я сказала остальным девушкам, что попробую выяснить, что происходит, – я умела ходить неслышно, потому что, когда жила с Инес, ей не нравилось, когда я расхаживаю после десяти. Она говорила, ей это на нервы действует. Я прокралась на второй этаж, где спали фарфоровые. Две из них выглядывали из двери. На площадке первого этажа двое мужчин в белых куртках держали оранжевые носилки.

– Она дышит, но без сознания, – сказал один из них, коренастый, своему напарнику.

Сердце у меня замерло. Клара. Мне видны были ее веснушчатое лицо и жидкие каштановые волосы. Я почувствовала, что меня вот-вот вырвет – в горле ком встал, – и зажала рот, а потом поспешила обратно, не так тихо, как пришла.

– Что там такое? – прошептали девушки на втором этаже.

– Это Клара, – тихо ответила я и бегом взбежала на чердак. Баблс закрыла за мной дверь. Плюхнувшись на кровать, я почувствовала себя как Джорджия Мэй – слова просто не выходили наружу.

– Приди в себя. – Баблс встряхнула меня за плечи. – Рассказывай.

– Ее выносили на носилках. Сказали, что она дышит, но, на мой взгляд, она выглядела мертвой.

Джорджия Мэй села с одной стороны от меня, Лоретта с другой, и мы все обнялись, образовав единый тесный круг.

Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем нас разбудил утренний звонок и мы спустились вниз. Завтракали мы молча, понимая, что это очередной секрет, который нам придется хранить. За последние сутки стали ясны две вещи: мы, девушки, приехали в Пряничный домик, чтобы отдать детей, неважно, хотим мы этого или нет, а мать Маргарет и ее бессердечные помощницы ни перед чем не остановятся, добиваясь, чтобы мы их отдали. В ушах у меня звенели крики Клары. Мне хотелось, чтобы Шимми примчался и забрал меня отсюда. Почему ему можно было жить как прежде, а я попала сюда и должна была разбираться с последствиями? Я почувствовала, как меня наполняет обида, и положила вилку – еда уже не лезла в горло.

Глава 7

Что-то не так

Элинор

Элинор выключила телевизор и собралась в постель, как вдруг зазвонил телефон. Она посмотрела на часы, вздохнула и сняла трубку.

– Алло.

– У тебя вообще мать есть?

– Мама!

– Ты мне не мамкай. Ты когда последний раз домой звонила? Как минимум месяц назад, – сказала ее мать, неодобрительно цокая языком.

Элинор плюхнулась на кушетку, осознавая, что действительно виновата.

– Извини. Тут все так быстро происходит, я не успеваю реагировать. – Я потеряла ребенка, организую усыновление и пытаюсь придумать, как достоверно изобразить, будто все еще беременна, подумала Элинор, но не произнесла этого вслух.

– Это не оправдание. Ты хоть на пару минут звони, чтоб я знала, что ты жива и здорова. В этом твоем большом городе что угодно может случиться.

– Ох, мам, у меня все в порядке.

– А как моя внучка? Она, наверное, уже танцует у тебя в животе, – пропела мать, и Элинор прямо представила ее круглые щеки и глубокие складки, появлявшиеся у матери на лбу, когда она улыбалась.

– Дождаться не могу, когда возьму на руки свою первую внучку. – В телефоне потрескивало – разговор был междугородний, и такое случалось часто. – Наверняка родится… – опять потрескивание – …чно как ты.

– Почему?

– Ой, в нашей семье все малыши на нас похожи. У нас сильные гены, а в моей семье еще у всех волосы толстые как веревка. У тебя‐то помягче, это все гены твоего папы, – фыркнула она сквозь треск. – Знаешь, он надеется на мальчика. Но я уверена, что будет девочка. Она мне снилась, с маленьким носиком-пуговкой.

Элинор натянула на колени вязаное покрывало и сглотнула. Может, маме снился тот самый ребенок, которого она потеряла? Она вздрогнула.

Слава богу, маме для продолжения беседы не требовалось никаких особых реплик, кроме «угу» и «ну надо же». В телефоне продолжало потрескивать, но Лоррейн болтала дальше. О том, что именно купила для ребенка в магазине «Все по пять и десять центов» и как у них в церкви каждое воскресенье и среду все молились за то, чтобы Элинор спокойно родила.

– Я знаю, что у тебя было два фальстарта, милая, но не позволяй этому тебя пугать. На третий раз непременно получится, слышишь?

Голос Лоррейн был полон такой надежды, что Элинор еще раз подумала – правильно она не стала рассказывать маме правду. Так ей только лучше будет.

– Надеюсь, Бог тебя услышит, мама. Я знаю, у тебя с ним прямая связь, и канал надежный.

– И не сомневайся!

Они попрощались, Элинор сложила покрывало, повесила на спинку стула и устало поднялась наверх. Было уже поздно, одиннадцатый час. Она и не помнила, когда последний раз ложилась спать вместе с Уильямом.

Он работал внеурочно, а иногда даже ночевал в больнице, чтоб быстрее окончить ординатуру – хотел развязаться с этим до рождения ребенка. Во всяком случае, так он ей сказал.

Ну хватит, велела себе Элинор, взбивая подушки и забираясь в постель. Она ненавидела тот полный сомнения внутренний голос, который зазвучал у нее в голове с тех самых пор, как Уильям стал работать больше. Как она могла в нем сомневаться? Он женился на Элинор несмотря на ее недостатки, простил ее, когда узнал о ее нечестности, и работал по многу часов, чтобы стать доктором и обеспечить им хорошую жизнь. Ей нравилась работа в архиве, но за нее платили едва ли четверть того, что будет приносить в семью Уильям. И все‐таки она не могла не гадать – сколько ж у него работы, если он настолько задерживается? Элинор знала, что отчасти в такой паранойе виновата ее изоляция. Она скучала по жизни в университете. Элинор было одиноко, но в глубине души она знала, что так искупает свою вину. За бесплодие надо платить.

Роуз предупредила, что утром приведет плотника переделывать детскую.

– Это Берни, – сказала она вместо приветствия.

Берни, высокий мужчина с кожей темной, как швейцарский шоколад, был одет в синий комбинезон и белую футболку с длинными рукавами, закатанными до локтя.

– Здравствуйте, – сказала Элинор, положив руку на живот с накладками. Она приучилась надевать их каждое утро, когда одевалась, чтобы привыкнуть к идее ребенка, который скоро должен появиться.

– Доброе утро, мэм, – сказал он, но не стал встречаться с ней взглядом. В руке Берни держал металлический ящик с инструментами, а на поясе у него был тяжелый ремень.

– Пойдемте наверх, – сказала Роуз, и Элинор пошла показывать, где они планируют сделать детскую.

Элинор смотрела, как Роуз ходит по комнате и показывает, что нужно переделать. От финансовых подробностей, которые Роуз обсуждала с Берни, ей было не по себе – столько денег та готова была потратить на красоту. Мать Элинор рассказывала, что, когда она родилась, у них не было денег на колыбельку, так что малышку укладывали спать в ящик комода.

Роуз протянула Берни чек.

– Ну все, до свидания.

Элинор поблагодарила ее и изобразила что‐то, что, как она надеялась, напоминает улыбку.

– Моему внуку или внучке нужно все самое лучшее, – сказала Роуз и удалилась, оставив за собой шлейф своих любимых духов «Шанель № 5».

Элинор стояла, уставившись на кухонные шкафчики, и слушала звуки, доносившиеся из детской. Она не привыкла к тому, что в доме кто‐то есть. Один раз Надин в гости пришла, да Роуз иногда заглядывала, а так она целыми днями сидела одна. Может, пойти предложить Берни попить? Элинор слышала, как он ходит наверху взад-вперед, а потом включилась дрель. В конце концов она решила оставить Берни в покое. Миссис Портер прислала книгу стихов Филлис Уитли и рукописное предисловие к ней за подписью Джона Хэнкока [8], и Элинор не терпелось заняться этими материалами. Это издание было даже более ранним, чем сборник стихов Уитли, который Уильям ей подарил, когда ухаживал за ней. Он давно уже не требовал от нее сказку на ночь, и Элинор скучала по времени, когда их отношения были такими легкими. Удобно устроившись в кабинете, она успела прочитать половину книги, как вдруг на лестнице послышались шаги Берни. Она встала, проверила прокладки на животе и вышла к нему в кухню.

– На сегодня все. Вернусь утром.

– Хорошо, спасибо.

Элинор смотрела, как он уходит через заднюю дверь, держа свой ящик для инструментов. Плечи развернуты, голова высоко поднята. Она узнала гордость негритянского мужчины – ее отец держался так же. Элинор думала, что у Берни снаружи машина, но потом увидела в окно, что он ушел пешком. Интересно, где он живет, что за жизнь у него.

С того дня Берни приходил работать каждое утро в восемь, и это заставляло Элинор рано вставать и проделывать свой утренний ритуал, так что ей некогда было жалеть себя. Берни делал детскую для их будущего малыша, напоминая Элинор о том, что впереди ждет что‐то хорошее.

На третий день, пока Берни работал наверху, Элинор в кабинете выполняла проверочную работу, взятую на дом, и тут услышала, как он поет. Она положила карандаш и прислушалась. Мелодия была непохожа ни на что из того, что ей доводилось слушать, но все равно в ней было что‐то знакомое. Потом она поняла: что‐то такое попадалось ей в архивной работе. Элинор взбежала наверх, не успев даже задуматься.

– Извините, что отвлекаю, – сказала она, остановившись в дверях. Берни стоял на лестнице и снимал люстру. – Это ведь вы музыку «большого барабана» поете?

Берни с удивлением посмотрел на нее сверху вниз. Лицо его блестело от пота.

– Откуда вы про это знаете?

– Я архивист в библиотеке университета Говарда. Помогаю своей начальнице собирать коллекцию музыки, книг и артефактов всей африканской диаспоры, – гордо сказала Элинор. Пусть знает, что она не просто богатенькая домохозяйка!

Берни медленно слез с лестницы.

– А вы откуда ее знаете?

Она прислонилась спиной к дверному косяку. Пыль была повсюду, в комнате пахло опилками.

– Я из Гренады.

– Я должна была догадаться, – сказала она, хотя в Говарде очень редко встречала студентов из Вест-Индии. – И давно вы в Штатах?

– Почти восемь лет. Приехал в семнадцать.

– И вам тут нравится?

– Когда как. – Он залез обратно, держа прозрачный абажур в форме белого облачка.

– Ну ладно, я внизу, в кабинете. Если вам что‐то нужно, говорите.

Она вышла из комнаты.

Постепенно Элинор с удивлением обнаружила, что ей очень легко общаться с Берни. При каждом удобном случае они обсуждали культуру и музыку его родины, а на вторую неделю его работы в доме она осмелилась принести в детскую пластинку с музыкой «большого барабана».

– Хотите послушать кое-что, что я нашла? – спросила она, прижимая пластинку к груди.

– Если это вам не составит труда.

Элинор вошла в комнату. Берни, прибивавший полки к стене, сделал паузу в работе. Всего за несколько дней его работы детская уже начала обретать форму.

Элинор поставила пластинку на проигрыватель, а потом вспомнила, что лучше бы ей сесть на единственный в комнате стул.

– Что скажете?

– Похоже на похоронную музыку Карриаку. Мы такое играем в память о мертвых, – сказал Берни с более отчетливым акцентом, чем раньше. Он принялся объяснять про инструменты, на которых это играли, какую часть мелодии какой инструмент исполняет. Они так погрузились в обсуждение музыки, что Элинор вздрогнула, когда услышала, как снизу ее зовет Уильям.

– Извините, – она резко поднялась на ноги. – Муж пришел. – Забрав пластинку, она унесла ее в спальню, а потом вышла навстречу Уильяму в коридор второго этажа.

– Здравствуй, дорогая женушка, – сказал Уильям, притянул ее к себе и обнял.

– Я соскучилась, – Элинор прижалась к нему. В последнее время они редко виделись. Уильям появлялся дома всего на несколько часов, а часто приходил поздно, чтобы принять душ, переодеться и вздремнуть, так что, когда она утром просыпалась, его уже не было. Элинор не осознавала, насколько ей его не хватало, пока не уткнулась носом ему в шею и не почувствовала его запах.

– А чего ты меня не предупредил, что придешь пораньше? Я бы ужин приготовила.

– Детка, сегодня сбор средств в память о докторе Дрю.

Это было одно из мероприятий, которые Роуз вписала в ее светский календарь.

– Боже, я, наверное, дни перепутала, – сказала Элинор, а из детской тем временем донесся стук молотка.

– Ах да, детская. У меня пока не было шанса туда заглянуть. Зайду представлюсь.

Элинор пошла за Уильямом по коридору в спальню. Уильям пожал своей мягкой рукой обветренную руку Берни.

– Рад познакомиться, – сказал Уильям с улыбкой. – Похоже, вам тут есть над чем поработать.

– У вас хороший дом, сэр. Никаких проблем.

Элинор всегда считала Уильяма высоким, но тут она невольно заметила, насколько Берни выше.

Идя через театр к бальному залу, Элинор взяла Уильяма под руку. Она безумно обрадовалась возможности выйти из дома, пусть даже ради одного из мероприятий Роуз Прайд. Так она хотя бы дышала свежим воздухом и, что не менее важно, держала мужа под руку. Все в ее жизни становилось ярче, когда Уильям был рядом. Она по нему соскучилась.

– Чудесно выглядишь, – выдохнул он ей на ухо. – Жду не дождусь, когда привезу тебя обратно домой.

Она хихикнула.

– Не начинай.

– Считай, что это аванс, а вечером продолжим, – сказал Уильям. Его рука скользнула ей пониже пояса, Элинор прильнула к нему, и они двинулись вперед по паркетным полам.

Роуз велела им прийти через пять минут после начала программы, чтобы их никто не остановил по пути через зал. За круглыми столами уже сидел весь цвет Вашингтона. Уильям помахал некоторым своим коллегам; Элинор заметила нескольких своих соучениц по Говарду, но просто улыбнулась им, держа руку Уильяма, пока они не дошли до стола. Накладка на животе была крепко привязана, свободное платье помогало скрыть фигуру, но ее беспокоило лицо. Элинор знала, что у нее нет той припухлости, какая бывает при беременности, так что она нанесла на щеки побольше румян, чтобы сиять, как сияют беременные. Уильям подвел ее к столу, где им предстояло сидеть напротив его родителей и еще двух супружеских пар, лица которых Элинор были знакомы – это были друзья Прайдов. Ведущий разволновался, говоря о докторе Дрю, и несколько секунд откашливался, потом промокнул глаза белым платочком и только после этого продолжил:

– «Мы тратим так много сил на то, чтобы преодолевать сковывающую среду, в которой живем, что на создание новых идей или объектов у нас остается очень мало сил. Однако каждый раз, когда кто‐то из нас вносит важный вклад в общество и тем самым прорывается сквозь высокие стены тюрьмы, которую представляет собой “негритянская проблема”, не только он сам зарабатывает больше свободы, но и часть стен обваливается. Поэтому каждый студент, изучающий науку, должен стремиться выбить из этой стены хотя бы пару-тройку кирпичей благодаря своим достижениям». Эти мудрые слова произнес наш брат доктор Чарльз Дрю всего за три года до своей безвременной кончины.

Закончил он перечислением всех достижений доктора Дрю, а потом зал взорвался аплодисментами. Отец Уильяма и его друзья принялись перешептываться.

– По поводу смерти Дрю до сих пор много слухов. Кажется, уже подтвердили, что авария случилась в закатном городе [9].

Один из собеседников присвистнул.

– Водить машину на сельском Юге вредно для любого негра.

– Вы же знаете, что собой представляют эти сегрегированные больницы. Я слышал, его просто положили в палату и оставили лежать.

Отец Уильяма наклонился к ним поближе.

– Мой коллега рассказывал, что это было в Дьюке. Когда Дрю привезли в больницу, им сказали, что негров они не принимают, надо ехать через весь город в больницу для цветных.

– Ему не дали плазмы, которую он помог разрабатывать? Как глупо.

– Они, наверное, считают, что все негры – люди второго класса.

– Его жизнь оборвалась, потому что он был негром… В больнице была плазма, но с пометкой «только для белых», – добавил Уильям, когда Дон Ширли закончил петь и поклонился публике.

По залу фланировали официанты с корзинками для сбора пожертвований. На сцену вышел Дюк Эллингтон, а за ним его оркестр из двенадцати человек. Они играли, пока подавали обед. Именно к моменту обеда Элинор и Уильяму полагалось уйти. Роуз, сидевшая на другой стороне стола, посмотрела на Элинор и кивнула.

– Думаю, мне придется отпроситься. Ребенок что‐то плохо на мне сказывается.

– Ох, Элинор, мы понимаем. Мы все были в таком положении, – сказала подруга Роуз, имя которой Элинор забыла.

– Ладно, тогда пойдем, – сказал Уильям и положил салфетку.

– Ой, сынок, так жаль будет, если ты не поздороваешься с Минни Дрю и не пообщаешься с родными. Льюис с нашей машиной ждет снаружи, он может отвезти Элинор домой. Я уверена, она не будет возражать, – сказала Роуз легкомысленным тоном.

Об этом они не договаривались. Все гости за столом посмотрели на Элинор. Ей хотелось, чтобы Уильям поехал с ней домой – они уже давно не были вместе вдвоем. Но как она могла публично возражать Роуз? Элинор попала в ловушку.

– Дорогой, твоя мать права. Я приеду домой и сразу лягу. А ты оставайся, отдохни и пообщайся с друзьями. Увидимся позже.

– Ты уверена? – спросил он, и Элинор показалось, что она разглядела облегчение, мелькнувшее у него на лице.

– Конечно. – Элинор взяла его за руку и позволила помочь ей подняться. Когда они выходили, Элинор подняла голову и увидела, что навстречу им плывет не кто иной, как Грета Хепберн в облегающем платье.

Домой Уильям пришел поздно, и Элинор почувствовала запах бренди – наверняка он после обеда пил его у барной стойки с остальными мужчинами. Уильям потянулся к ней, но она отодвинулась и глубже зарылась в подушку, делая вид, что спит. Элинор уже и не помнила, когда они последний раз занимались любовью, но слишком разозлилась, чтобы чувствовать возбуждение. Уильям не стал настаивать и перекатился на свою сторону кровати. Когда Элинор услышала, как он храпит, то открыла глаза и уставилась в потолок, думая о том, почему он не постарался поактивнее добиться от нее ласки. Потом она перевела взгляд на мужа и стала наблюдать, как вздымается и опадает его грудь.

Глава 8

Молчание агнцев

Руби

Свой семнадцатый день рождения я встретила с натертыми коленями, отмывая полы и раскаиваясь в своих грехах. После ужина мы смотрели фильм, который назывался «Приходи в конюшню» – комедийную драму про то, как две французские монашки приехали в маленький городок в Новой Англии и убедили жителей помочь им построить детскую больницу. Это было лучше, чем ничего. У Гертруды, прыщавой бессрочницы, которой поручено было делать попкорн, он очень удачно закончился, как раз когда дошло до нас, девушек с чердака.

Перед тем, как нас отправили спать, на круглый обеденный стол поставили шоколадный торт со свечками, а потом – это меня совсем потрясло – кухонная сестра Кэтлин предложила всем спеть мне «С днем рожденья тебя». Это было самое приятное, что со мной случилось с момента прибытия в Пряничный домик, и самое вкусное, чем меня угощали. Когда мы поднялись наверх, я надела ночную рубашку, чувствуя себя довольной.

Я лежала в кровати, держа поздравительную открытку от тети Мари, и тут ребенок толкнулся ножкой. Интересно, думает ли обо мне сейчас Шимми? Он хоть помнит, что у меня день рождения семнадцатого ноября? С момента моего приезда сюда он прислал мне три письма, но они лежали запечатанные на дне моего ящика в комоде. Я знала только один способ справиться с ситуацией – полностью забыть о нем, и до сегодняшнего дня у меня неплохо получалось. А сегодня мне весь день хотелось, чтобы он кормил меня с руки кренделем в шоколаде, хотелось почувствовать сладкий запах нашего укромного места в кладовке за кондитерской, услышать его голос, почувствовать, как он перебирает мне волосы.

Я лежала и мечтала, но тут Баблс резко вскочила на ноги. Свет она включила ровно в тот момент, когда между ног у нее хлынула на пол жидкость.

– Ты что, писаешься? – Лоретта в ужасе отшатнулась.

– По-моему, у меня воды отошли! – Баблс согнулась практически вдвое.

– Что это значит? – озадаченно спросила я.

Я прожила в Пряничном домике три месяца, и за это время никто ни слова не сказал о том, что случается во время перехода. Из клиники девушки возвращались молчаливые и не хотели делиться подробностями.

– Значит, что ребенок скоро выйдет. – Баблс кусала губы.

– Я сбегаю за помощью. – Я шагнула к двери.

– Нет! – тихо сказала она. – Я рожу этого ребенка прямо тут. А потом мы вместе выпрыгнем из окна и отправимся домой.

Лоретта осуждающе цокнула языком. Она явно считала, что Баблс сошла с ума.

– Я же говорила, что не отдам ребенка этим чокнутым монашкам, и я не шутила. – Лицо у нее было серьезное, взгляд ясный. – Моя бабушка была повитухой в своем приходе. Я уже украла чистых лоскутов, салфеток и ножницы – посмотрите у меня под матрасом.

Джорджия Мэй подняла левую сторону матраса, открывая запасы Баблс.

– Баблс, это сумасшествие. Ты не можешь сама родить. – Я скрестила руки на животе.

– На родине женщины уходили в буш, рожали в одиночку и возвращались с младенцем. Я тоже могу. Я так и сделаю, – сказала она, скривившись от боли.

Чего она не сказала, так это того, что в тех далеких африканских деревнях женщины часто умирали при родах. Я читала о бедных странах в учебниках по мировой истории и понимала, как это опасно. Не говоря уже о том, что будет, если мать Маргарет узнает, что мы помогли Баблс. Она могла позвонить миссис Шапиро, и я потеряла бы стипендию.

Мы с Лореттой переглянулись, не имея ни малейшего понятия, что делать. Но тут Джорджия Мэй подошла к Баблс и начала поглаживать ее по спине. Боль накатывала примерно каждые десять минут, и каждый раз Джорджия Мэй делала глубокий вдох и медленно выпускала воздух, знаком показывая Баблс делать то же самое, пока они не нащупали ритм. Я тоже наконец пришла в себя и, сложив одеяла, подоткнула ими дверь, чтобы снаружи ничего не было слышно. А еще это должно было помочь, если мать Маргарет вдруг заглянет на наш этаж.

– Выключите свет, – скомандовала Баблс. – Пусть лучше думают, что мы спим.

В темноте мы трое устроились вокруг Баблс.

– Ты уверена? – прошептала Лоретта.

– Златовласка, я вообще не хотела сюда приезжать. Я здесь только потому, что мой папа – пастор нашей церкви, – Баблс прикусила губу, словно сказала больше, чем собиралась.

Мать Маргарет строго-настрого велела нам не сообщать друг другу личную информацию. Обычно мы соблюдали этот местный код молчания, но тут Баблс закатила глаза и сказала:

– К черту! Вы здесь мне почти как семья, я хочу, чтобы вы знали, кто я. – Она обвела нас взглядом и опустилась на подушку.

И все время, пока ее мучили схватки, Баблс разговаривала. Ее голос отвлекал меня от происходящего, да и ей самой наверняка тоже так меньше было страшно. Она рассказала нам, что ее мать идеальная первая леди, вся такая чопорная и правильная, и каждое воскресенье она подает пример всем прихожанам, являясь в церковь в нарядной шляпке и хорошем платье. Баблс послали в этот дом, чтобы ее ошибка не позорила родителей перед их драгоценными прихожанами.

– После того, как у меня два месяца не было месячных, Рей пошел к моим родителям и попросил моей руки, но они ему отказали.

Баблс поправила подушки и рассказала нам, что Рей старше ее, ему двадцать пять лет, а ей семнадцать. Рей уже был раньше женат, и его жена отравилась таблетками. Все считали, что он виноват в ее самоубийстве, но он сказал Баблс, что его жена просто все время была грустная, что бы он ни делал. После нее осталась двухлетняя дочь, и мать Рея помогала сыну ее растить.

Баблс крепко сжала мне руку; даже в темноте я чувствовала, что ей очень больно. Сделав глубокий вдох, она рассказала нам, что Рей работал уборщиком в ее школе.

– Началось все чисто дружески. Привет-пока и тому подобное. А потом я наткнулась на него на ярмарке. Я гуляла с друзьями, а он пытался выиграть для своей дочери игрушечную панду. Когда я его увидела, то отошла от подруг и дальше гуляла с ним. Мне нравилось, как он мило себя со мной вел, – сказала она с усмешкой. – Поначалу он не хотел иметь со мной дела. Сказал, что я слишком молодая, но потом он быстро об этом забыл.

Всю ночь мы трое по очереди успокаивали Баблс. Джорджия Мэй взяла мокрое полотенце и положила его Баблс на шею, чтоб ей было попрохладнее, а то с нее непрерывно тек пот. Баблс стонала с закрытым ртом, но я чувствовала, что ей становится хуже. Она уже с трудом сдерживала крики. Лоретта велела мне прокрасться в кухню и найти ей что‐нибудь поесть.

С каждым часом Баблс вскрикивала все более низким голосом; тело ее извивалось от боли. Я сунула ей в зубы подушку, чтобы заглушить звуки, но потом она меня оттолкнула, и ее вырвало на пол.

– Я больше не могу, – слабо сказала Баблс.

– Ты уже почти справилась, – отозвалась Лоретта, продолжая гладить ее по спине и плечам.

– Правда? – Я посмотрела на Лоретту, но та только пожала плечами – она явно просто пыталась утешить Баблс. Я уже начинала всерьез беспокоиться – вдруг Баблс и ребенок умрут у нас на глазах? Мы сами не знали, что делаем. Как раз когда я решила, что лучше позвать на помощь, Баблс произнесла:

– Я чувствую, как он выскальзывает. Дайте мне ту чертову подушку и помогите вытащить ребенка наружу.

Мы быстро взялись за дело. Когда она вскрикнула, я сунула подушку обратно ей в рот и позволила сжать мне руку. Лоретта стояла наготове с охапкой полотенец, а Джорджия Мэй присела у нее между ног. Они стали делать что‐то вроде упражнения «тяни‐толкай», а потом Баблс взревела так, будто ее раздирали на части. Кровать затряслась, и Лоретта подошла придержать ее, чтобы она не стучала об пол. Я опустила взгляд и увидела, что Джорджия Мэй держит маленькое коричневое существо, покрытое кровью. Раздался тоненький писк, будто птичий.

У меня на глазах выступили слезы. Каким‐то образом мы справились. Мы вчетвером, без всякой подготовки, сумели привести ребенка Баблс в этот мир.

У Баблс был такой вид, будто она вот-вот потеряет сознание, но Джорджия Мэй положила ей ребенка на грудь. Когда Баблс подняла дочку к лицу, я снова прослезилась. Меня охватил восторг. Я увидела, как появляется на свет человек. Испытаю ли я такие же ощущения, когда рожу? Я пыталась думать о том, что росло внутри меня, как о яйце, но при виде ребенка Баблс это стало сложнее. Я подумала о том, зачем попала в Пряничный домик, и мне вдруг стало нехорошо.

Малышка заорала, и Баблс попыталась сунуть ей в рот свою распухшую грудь. После нескольких попыток ребенок с помощью Джорджии Мэй все‐таки взял грудь и принялся сосать.

– Радость приходит к утру, – проговорила Баблс хриплым от усталости голосом. – Я назову ее Радость – Джой.

Когда мать и ребенок уснули, за окном все еще было темно. Повсюду была кровь. Как нам убрать все это так, чтобы никто не заметил? Но пока я от страха впала в ступор, Джорджия Мэй уже занялась делом – собирала окровавленные простыни. Я набрала в раковине воды и вымыла пол. Испачканные кровью одеяла мы спрятали за одним из комодов, а потом Джорджия Мэй обтерла Баблс губкой и положила ей две толстые прокладки «Котекс» из украденных припасов.

К тому времени, как прозвучал сигнал на завтрак, я очень устала. Мы с Лореттой и Джорджией Мэй пошли вниз вместе. Я отрепетировала в уме несколько оправданий, почему Баблс с нами нет, но когда мы спустились, то увидели, как мать Маргарет идет к двери с девушкой, которую скрючило от боли. Она обернулась через плечо и велела сестричке Бетани проследить за порядком в доме.

– Мне надо кое-что сделать после того, как отвезу ее в клинику. Вернусь после ужина.

Целый день без матери Маргарет – это нам повезло. Я испустила вздох облегчения и села есть комковатую овсянку, надеясь, что еда поможет от серьезного недосыпа. Было воскресенье, так что пришел старый священник, которого мы прозвали Седое Время. Мы трое устроились в уголке и продремали всю его проповедь, но он, скорее всего, от старости уже этого не замечал.

Немота Джорджии Мэй работала нам на пользу. Она была практически как невидимка, так что весь день она бегала наверх с прокладками и едой для Баблс, и никто этого не замечал. Только после ужина кухонная сестра Кэтлин спросила про Баблс.

– Это ведь она обычно чистит кастрюли? – Сестра поджала свои тонкие губы.

– У нее спина болит, так что я обещала сегодня ее подменить, – сказала Лоретта и пошла к кухонной раковине.

Кухонная сестра Кэтлин кивнула и продолжила паковать оставшиеся индюшачьи ножки и пюре в прозрачные контейнеры. Когда мы навели порядок в кухне и в столовой, сестричка Бетани велела нам сесть на свои места и начала вечерние молитвы. Мы пели все те же гимны, но вместо обычных стихов из Библии она прочла нам историю Вавилонской башни из Книги Бытия. Это была приятная неожиданность. Когда нас наконец отпустили, мы поднялись наверх и увидели, что Баблс сидит, держа малышку у груди.

– Как у нее дела? – спросила я, наклоняясь, чтобы заглянуть девочке в лицо.

– Она просто идеальна. Хочешь подержать?

Я кивнула, и Баблс протянула мне дочку. От нее так сладко пахло. Я почувствовала, как в груди екнуло, и это меня удивило.

– Дай мне подержать, – попросила Лоретта, и я передала ребенка ей. Так мы трое и провели вечер, возились с малышкой, передавая ее с рук на руки.

Когда она плакала, мы старались как могли ее успокоить. Баблс как раз утихомирила ее после очередного приступа плача, как вдруг ручка двери начала поворачиваться. Было уже гораздо позже того времени, когда к нам кто‐то мог зайти проверить, как дела. Может, мы шумели? Или кто‐то знал про ребенка? Из-за подложенных одеял дверь не торопилась открываться, но человек в коридоре продолжал нажимать, пока они не сдвинулись.

Пока дверь открывалась, я вспомнила все то, чем рискнула, помогая Баблс. Но вошла не мать Маргарет, а Гертруда, прыщавая бессрочница, которая перевернула мое ведро и не дала нам попкорна, когда мы смотрели кино. Все, наша тайна раскрыта. Она все расскажет матери Маргарет, и у Баблс заберут ребенка. Мы зря старались.

Гертруда оглядела комнату, потом посмотрела на Баблс, которая укачивала ребенка.

– Ты готова?

Баблс кивнула и поднялась с кровати.

– Тогда давай быстрее, путь свободен.

– Что происходит? – Я посмотрела на Баблс, которая кутала малышку.

– Гертруда помогает мне сбежать. Рей встретит нас снаружи в полночь.

– Что? – изумилась я и попыталась ее остановить: – Почему ты решила, что можешь ей доверять? И что, если он не приедет?

– Гертруда хорошая, не бойся. Это все было специально, чтобы замести следы. Мы уже несколько недель планировали побег. Рей ее подбросит по дороге, она тоже уходит.

Баблс обняла Джорджию Мэй, потом Лоретту, которая начала плакать.

– Спасибо, что помогли мне. Без вас троих я бы не справилась.

Потом она крепко обняла меня, и я шепотом велела ей быть осторожнее.

– Мы с Реем будем вместе растить его дочек. Так будет правильно, я знаю.

Я поцеловала малышку в лобик, последний раз вдохнув ее сладкий запах. Гертруда открыла дверь, и они исчезли.

Глава 9

Рассказывая байки

Элинор

Элинор не была на девятом месяце беременности, но если бы была, ребенок у нее сейчас был бы размером с дыню, килограмма два – два с половиной. На этой стадии она иногда видела бы тычущиеся изнутри ее живота ручки и ножки младенца. Она бы периодически пускала газы, так что ей приходилось бы сильно смущаться, особенно перед Уильямом. В Вашингтоне в ноябре было холодно и уже появился лед, так что на прогулке приходилось бы быть поосторожнее – у нее бы изменился центр тяжести. Еще два пункта в длинном списке симптомов беременности из книги «Будущая мать» Элинор специально изображать не требовалось, они у нее и так были – бессонница и тревога.

Иногда, когда ей было особенно одиноко, Элинор гадала, стоило ли действительно принимать такие чрезвычайные меры, чтобы в их жизни появился ребенок, и действительно ли нужно скрывать усыновление. Может, в кругу Прайдов она выглядела бы героиней, которая спасла ребенка от незамужней матери? Законодательница новой моды, а не бесплодная женщина, растящая незаконного ребенка.

На самом деле Элинор просто не знала никого, у кого были бы усыновленные дети. Сама эта идея до встречи с матерью Маргарет не приходила ей в голову. В ее детстве дети просто приезжали с Юга пожить с тетей или бабушкой и так и не уезжали. Или бездетная замужняя женщина исчезала на сезон, а потом появлялась в церкви с младенцем. Вопросов никто не задавал, но за закрытыми дверями люди перешептывались. Элинор не могла вынести, чтобы о ней перешептывались еще и по этому поводу. Хватит с нее и разговоров о бедной девушке из рабочего городка Элирии, которую спас галантный Уильям Прайд, или что там о ней говорили Прайды и их друзья.

Дом матери Маргарет был в основном для белых женщин. Те немногие негритянки, которых туда принимали, должно быть, имели на это средства. Элинор много думала об этих незамужних девушках. Откуда они родом? Был ли у них выбор, отдавать детей или нет? Было ли их сердце разбито, или они охотно отдали малышей? Если честно, ей хотелось туда съездить, поглядеть на дом, в котором зреет ее ребенок. Но Элинор боялась, что жизнь этих девушек окажется не такой приятной, как изображала мать Маргарет, и как ей тогда с этим жить? Тем не менее, пока она сидела взаперти, у нее было много времени для фантазий об этом доме.

Про себя Элинор называла приют матери Маргарет домом Евы. Той Евы, что с Адамом, праматери всех живых. Она пыталась представить, как выглядит ее Ева. Высокая или маленькая, с длинными волосами или стриженая? Высоко у нее ребенок лежит или низко? И еще вопрос, который беспокоил Элинор больше всего, – хочет ли Ева отдать ребенка Уильяму и Элинор, чтобы они его любили и заботились о нем, мечтает ли получить второй шанс, как говорила мать Маргарет, или это все пустая болтовня?

Был понедельник перед Днем благодарения, а на вечеринку в честь помолвки Теодора Уильям собирался уехать во вторник после обеда. Все выходные он обещал ей, что придет пораньше, что перед отъездом проведет с ней побольше времени, но каждый день звонил, что задержится. Сегодня у него была смена в отделении скорой помощи, и туда привезли двух детей, серьезно пострадавших от собачьих укусов, так что он не знал, когда будет дома.

В Огайо Элинор росла без братьев и сестер и привыкла сидеть дома одна. Родители все время работали, и ей пришлось научиться самостоятельности. Но сейчас все было по-другому. Элинор чувствовала себя не самостоятельной, а изолированной. Говард закрылся на каникулы, так что у нее не было курсовых или дел для библиотеки, которые бы ее отвлекли.

Чтобы убить время, она отмыла до блеска каждый сантиметр всех комнат в доме. Когда она закончила, на мебели и на полу не осталось ни следа пыли. Кухня и обе ванные пахли чистящим средством, а все чистое белье она сложила и убрала на место. И все равно день был слишком долгий.

Зазвонил телефон, и Элинор выдохнула с облегчением. Она бросилась в кабинет и сняла трубку.

– Здравствуй, милая. – Треск, помехи.

– Мама! – радостно воскликнула Элинор, услышав голос матери.

– Как дела?

– Да ничего. – Она устроилась на кушетке, поджав под себя ноги.

– Ребенок шевелится? Фрукты-овощи ешь?

– Да, куролесит вовсю, – ответила она, потом описала несколько симптомов этой стадии беременности, которые вычитала в книге. В телефоне опять затрещало, и большую часть сказанного пришлось повторить. Пока Элинор болтала о состоянии своего здоровья, у нее ныло в животе от чувства вины. Она ненавидела врать матери и уговаривала себя, что это все для блага самой же Лоррейн.

– Не люблю приносить плохие новости, но пару дней назад умерла от сердечного приступа сестра Прайор. В церкви все вне себя от горя. Ты же знаешь, она всем нам была как мать.

Элинор схватилась за грудь. Из нее словно дух вышибло.

– Ох, мама, мне так жаль.

Сестра Прайор сидела с Элинор, когда та была слишком мала для школы. Элинор любила вспоминать, как они с ней ели персиковый коблер и слушали по радио мыльные оперы.

– Вот бы ты приехала на похороны. Я по тебе соскучилась, и очень хочется погладить малыша у тебя в животе.

– Мне тоже хочется, мама, но врач говорит, что в моем состоянии нельзя путешествовать. Я даже из дома уже не выхожу, просто сижу и жду, – сказала она сквозь треск помех.

– Ну, так, наверное, будет лучше. Осторожность прежде всего, особенно с твоим прошлым.

Элинор передернуло.

– Ты права.

– Ну, может, тогда я приеду тебя повидать.

Элинор слышала по голосу матери, как ей этого хочется. Ей и самой не терпелось повидать мать, хотелось, чтобы та расчесала ей волосы и испекла бисквитный торт, чтобы можно было положить голову ей на колени.

– Мама, мы же договорились, что тебе лучше приехать после того, как ребенок в январе родится. Тогда ты мне по-настоящему понадобишься. И сможешь остаться на подольше. Мы сейчас живем на стройке – ребенку делают детскую.

– И притом младенец ничего этого помнить не будет.

– Ну, Роуз настаивала, а я хочу поддерживать с ней хорошие отношения.

Мать поцокала языком.

– Она все еще тебя донимает?

Элинор не хотела напряжения между своими родителями и родителями мужа, поэтому снова соврала:

– Нет, она изрядно успокоилась.

– Ну ладно, я тебе позвонила так поздно, потому что тарифы ниже, но звонок все равно не бесплатный. Пойду-ка проверю, как там яблочные пироги в печи.

Элинор ужасно хотелось рассказать матери всю правду. Вместо этого они попрощались, но Элинор еще долго держала трубку в руках, хотя телефон и сигналил, напоминая, что ее нужно положить на место.

На следующее утро, когда Элинор проснулась, Уильям лежал в постели рядом с ней. Она прижалась к нему и положила голову ему на грудь. Ей нравилось слушать звук его сердцебиения. Он погладил ее по голове, потом притянул к себе и поцеловал.

– Доброе утро.

– Я соскучилась. Так давно не просыпалась рядом с тобой.

– И я тоже. – Он провел пальцами по ее шее.

– Не уезжай. – Элинор залезла на мужа сверху и скользнула языком по краю его уха.

– Детка, – выдохнул он и провел ладонями вдоль ее тела. Взяв Элинор за бедра, он направил их к своим бедрам. Все потные, они прижались друг к другу, и Элинор обхватила Уильяма ногами. Несколько движений слившихся в одно целое тел, несколько судорожных толчков, и вот Уильям уже со стоном упал на подушку.

– Жду не дождусь, когда ординатура закончится и я смогу больше времени проводить с тобой, – произнес Уильям, глядя ей в глаза.

Волосы у Элинор прилипли ко лбу, все тело словно покалывало.

– Не езди на помолвку.

– Я должен. Ты же это знаешь.

– Тогда я поеду с тобой. – Элинор отбросила с ног одеяло и голышом пошла к своему шкафу.

– Элли, тебе нельзя, – ошарашенно пробормотал Уильям, – это слишком опасно.

– Я буду осторожна. Останусь в гостинице, когда ты пойдешь на прием. Ты можешь сказать, что я отдыхаю.

Уильям подошел к ней.

– Детка, я был бы только рад, если б ты приехала. Просто счастлив. Но у нас уже почти все получилось, осталось всего несколько недель.

Элинор знала, что Уильям прав. Но ей невыносима была мысль опять на несколько дней остаться одной. Только не в праздники. Не тогда, когда Грета Хепберн рядом и готова вонзить свои когти в Уильяма. Она хотела, чтобы Уильям остался с ней, чтобы выбрал ее, но они вместе приняли душ, потом Элинор смотрела, как он одевается, и так и не произнесла вслух ничего из этих своих мыслей.

Уильям подхватил ее на руки, поцеловал в губы, потом прижался лбом к ее лбу.

– Не грусти. Я вернусь в субботу, и у нас с тобой будет наш собственный обед в честь Дня благодарения. А пока нагревай для меня супружескую постель. – Он сжал ее руку, а потом Элинор осталась смотреть, как спина любимого, которая ей так нравилась, удаляется от нее в мир, где сама она по-прежнему была чужой.

Глава 10

Девичьи секреты

Руби

Клару отвезли в больницу, и в Пряничный домик она не вернулась. На этот счет ходили самые разные слухи, но большинство считало, что в комнате позора она пыталась убить себя. Лоретте рассказали знающие люди, что Клара завязала свою рубашку на шее и пыталась повеситься, но только потеряла сознание. Мать Маргарет про Клару не сказала ни слова, но много кричала и читала нотации по поводу Баблс и Гертруды, которым удалось успешно сбежать через окно подвала. Вид у нее при этом был злющий, злее кота, которому наступили на хвост.

Стены вокруг нашей маленькой тюрьмы поднялись еще выше. Нас все время пересчитывали, как дошкольников, наши передвижения ограничивали. Был нанят охранник, который патрулировал территорию снаружи, а нам больше не разрешали днем возвращаться к себе в комнаты. Даже на то, чтобы сходить в туалет, теперь требовалось разрешение. Всех девушек из Пряничного домика несколько раз допросили, но мы с Лореттой твердили одно и то же.

– Наверное, она выбралась ночью, пока мы спали. Нет, я не думаю, что она родила.

От Джорджии Мэй, которая в день выноса мусора избавилась от окровавленных простыней и последа, никто и не ожидал добиться никаких ответов. Она навела в нашей чердачной комнате порядок, так что не осталось и следа того, что здесь что‐то произошло.

С новыми строгими порядками наши дни тянулись еще дольше прежнего. И без Баблс, которая нас смешила, стало совсем грустно. Я часто о ней думала. Она так храбро решила оставить ребенка, несмотря на все препятствия, – я никогда не буду такой храброй. Правильно ли я поступаю, что отдаю ребенка? Может, надо было выскочить из машины миссис Шапиро вместе с Шимми и убежать с ним? Я так сосредоточилась на том, чтобы попасть в колледж и чего‐то добиться, а ведь можно было поступить как Баблс и бороться за то, чтобы получить все сразу. Но почти сразу же, как только у меня возникла такая мысль, я загнала ее поглубже и заперла за ней дверь. Только так я буду в состоянии все это пережить.

Во вторник перед Днем благодарения схватки начались сразу у двух девушек, и одной из них была Джорджия Мэй. Белую девушку вывели через заднюю дверь в фургон. Джорджия Мэй собралась было за ней последовать, но мать Маргарет ее остановила.

– Эта клиника только для белых. Пойдем со мной. – Потом мать Маргарет встретилась со мной взглядом. – Руби, иди помоги ее устроить.

Мы спустились вслед за ней на три ступеньки в ее кабинет. Это была уютная комната с двумя большими книжными шкафами, дубовым столом и вращающимся стулом. На стене кривовато висела картина в рамке с изображением Иисуса, слегка пахло джином. Колыхая подолом одеяния, мать Маргарет открыла узкую дверцу между книжными шкафами. Комната за этой дверью была темная и без окон, она едва походила на комнату – скорее увеличенная кладовка, в которой стояли только узкая кровать вдоль стены и складной стул.

Мать Маргарет сунула мне в руки Библию.

– Читай Первое послание к Коринфянам, Послание к Ефесянам и Евангелие от Марка. Когда настанет время, придет медсестра. – Она развернулась и закрыла за собой дверь. Я сжала руку Джорджии Мэй и сунула Библию под стул.

Поскольку Джорджия Мэй не разговаривала, я принялась болтать, пересказывать истории из прочитанных книг. Я поглаживала ей спину, как она делала это для Баблс, и утирала пот. Через два часа боль у нее усилилась настолько, что она кричала, будто ее изнутри на части рвут. Я и не знала, что она в состоянии издавать такие звуки. Наконец пришла медсестра и отослала меня прочь. Я даже обрадовалась – мне вовсе не хотелось видеть еще одни роды.

Маленький сын Джорджии Мэй родился таким светлокожим, что трудно было поверить, что его родила девушка с темной, почти черной кожей. К моей радости, мать Маргарет поручила мне проверять, как у нее дела, и помогать с ребенком. Пока Джорджия Мэй восстанавливалась в этой крошечной комнатенке, я носила ей теплые тряпки и чистые прокладки, горячий черный чай и овощное рагу, потом держала ребенка, давая ей возможность проверить кровотечение и сходить в туалет. Лекарств Джорджии Мэй не давали, и я видела по ее глазам, что ей больно.

На пятый день после родов Джорджии Мэй я как раз шла в кабинет матери Маргарет, как вдруг услышала ее разговор с нашей соцработницей мисс Джин.

– У Джорджии Мэй Роу нет родителей. Ее привезла работодательница, белая леди из Роанока. Согласно ее делу, ребенка хотела усыновить дальняя родственница из Ричмонда, – сказала мисс Джин.

– Хм-м, этот ребенок слишком светлокожий, чтобы жить среди бедных негров. У нас есть клиенты, которым этот мальчик гораздо лучше подойдет, – и эти клиенты наверняка сделают нам серьезное пожертвование.

Я услышала шелест бумаги.

– Для семьи доктора из Вашингтона рановато, им достанется ребенок Лоретты. У нас есть пара в Нью-Йорке, которая давно уже ждет. Муж там юрист, и я уверена, что за такого удачного мальчика мы получим…

И тут с края подноса, который я держала, упала ложка.

– Кто там? – рявкнула мать Маргарет.

Я вошла в комнату.

– Девочка, надо предупреждать, что ты тут ходишь. Отнеси еду и возвращайся на урок, – хмуро заметила мать Маргарет.

Я пошла в потайную комнату, неся томатный суп на подносе. Мисс Джин выпрямилась, наблюдая за мной. Получалось, я никак не смогу рассказать о том, что подслушала, и не попасться. Мне хотелось предупредить Джорджию Мэй, что ее сына не отдадут тетке, где она сможет иногда с ним видеться, что его передадут совсем другой семье, но это было невозможно. И потом, когда я вошла в комнату, Джорджия Мэй и малыш спали. Я оставила еду на складном стуле, вышла, и мисс Джин негромко закрыла за мной дверь. Пока я шла через кабинет матери Маргарет, она меня окликнула.

– Да, ваше преосвященство?

– Сегодня утром звонила миссис Шапиро. Она попросила тебе напомнить, зачем ты здесь и чем рискуешь. Я знаю, что ты дружила с Баблс.

– Я помню, ваше преосвященство.

Она оглядела меня с ног до головы с мрачным выражением на морщинистом лице.

– Теперь мы позаботимся о Джорджии Мэй. Ты освобождаешься от этой работы. Беги на урок обаяния.

Тем вечером, когда мы с Лореттой остались одни, я рассказала ей то, что услышала.

– Мы все знаем, зачем мы здесь, – сонно пробормотала она. Нос у Лоретты расплющился, и ей, похоже, трудно было дышать. – Я просто хочу, чтобы все это закончилось, хочу вернуться домой. Я больше не могу.

Я беспокоилась за Джорджию Мэй, слушала храп Лоретты и почти не спала, только плакала по всем нам, пока подушка у меня не промокла насквозь. Сколько еще этого безумия я вынесу? Ноги у меня беспокойно подергивались, я всю ночь то высвобождала их из одеял, то прятала обратно. Когда пора было идти на завтрак, я попросила Лоретту сказать, что я заболела и лежу в постели. Через несколько минут пришла сестричка Бетани и померила мне температуру.

– Что случилось?

– Я просто очень устала, – сказала я.

Она заглянула мне в глаза.

– Отдыхай, дитя. Но кроме отдыха ничем лучше не занимайся. Мы больше не можем себе позволить никаких неприятностей.

Я кивнула, повернулась к стене и крепко уснула. Мне снилось, как я купаюсь в океане на пляже Чикен-Боун в Атлантик-Сити с тетей Мари и ее друзьями из «У Кики», и тут дверь в комнату распахнулась.

Вошла Джорджия Мэй. Плечи у нее были опущены, майка промокла от молока.

– Что случилось? – хрипло поинтересовалась я.

Она повалилась на свою койку. Крик, который вырвался из ее уст, звучал так, будто ее смертельно ранили.

– Не-е-ет, – простонала она, и я удивилась – оказывается, у Джорджии Мэй есть голос. А я‐то думала, что она родилась немой.

– Джорджия Мэй? Что случилось?

– Они. Его. Забрали. Они забрали моего малыша. Моего Дэвида.

Я легла рядом с ней и прижала ее к себе. Скоро верх моей ночной рубашки промок от ее слез. Наконец ее стоны утихли, и некоторое время мы лежали молча. Через несколько минут Джорджия Мэй повернула лицо к потолку. Глаза у нее были как мертвые, а губы начали шевелиться.

– Это мой второй ребенок от этого мужчины. – Слово «мужчина» в ее устах было наполнено ядом. – Я работаю в их приличном доме, полном хороших вещей. Убираю и бегаю за их гадкими детьми.

Голос у нее был хриплый и низкий. На какое‐то время она опять затихла. Настолько затихла, что я решила, что она снова погрузилась в себя. Джорджия Мэй поднесла руки к животу. Он осел, будто пирог, не успевший подняться.

– Первого ребенка я от него родила в тринадцать. Только дважды месячные были, прежде чем он поймал меня в сарае. Эта его жена делала вид, что ничего не знает. Даже когда живот у меня начал расти. Когда я родила, в дом пришел кто‐то от властей и забрал мою девочку. – Голос у нее задрожал. – Я ее назвала Шарлоттой.

Джорджия Мэй уставилась в стену, не глядя на меня. Ее боль оплетала меня и душила, будто моя собственная.

– Когда он снова меня поймал и живот у меня опять выпер, эта его жена стала надо мной издеваться. Говорить, что я шлюха, называть проституткой. Вечно кричала мне всякие гадости. Потом велела садиться в машину и привезла сюда.

– У тебя есть какая‐то родственница, которая, как ты надеялась, возьмет Дэвида? – спросила я, вспомнив подслушанный разговор.

Она утвердительно кивнула головой.

– Когда я сюда попала, написала тете письмо, и она согласилась. Они все согласились, но наврали. Все наврали. – Она снова заплакала.

– А что случилось внизу? – спросила я.

Она вытерла лицо подолом рубашки.

– Я кормила Дэвида. Было уже поздно, за полночь, когда я услышала шаги. И потом они трое ворвались ко мне. Две бессрочницы меня держали, а медсестра оторвала Дэвида прямо от моей сиськи. Молоко потекло прямо по мне, а он так кричал. Я пыталась встать и пойти за ними, но они заперли дверь и закрыли меня. Я билась и билась в нее, но они унесли моего малыша. – У нее опять потекли слезы, и я прижала ее к себе.

– Неправильно это – родить двоих и не иметь ни одного.

Рассказав мне все, Джорджия Мэй снова потеряла голос. На следующее утро ее переселили из нашей комнаты в прачечную, к остальным бессрочницам. Мы с Лореттой редко ее видели, а когда видели, она едва встречалась с нами взглядом. Голос ее я больше никогда не слышала.

Глава 11

Странный плод

Элинор

Когда трансляция парада в честь Дня благодарения закончилась, Элинор оставила телевизор в качестве фонового шума, а сама стала собирать пазл от «Уитмэн» на 275 кусочков, который ей прислал отец. Пазл назывался «На охоте» и изображал англичанина в красном рединготе верхом на лошади, который ехал на охоту в окружении собак. Они с отцом всегда по праздникам собирали пазлы, пока Элинор не уехала в Говард, так что сейчас, перебирая детальки и ставя их на место, она ощущала покой.

Уже стемнело, когда Элинор приготовила себе горячую ванну с лавандой. Она погрузилась в мыльную воду, и тут мозги у нее заработали. Окруживший ее пар словно растворил стену, которую Элинор выстроила у себя в сознании, заставив себя забыть о вечеринке в честь помолвки Теодора.

Зная Роуз, Элинор была уверена, что вечеринка пройдет в самом пафосном месте, в какое только пускают негров. Стол будет украшен цветочными композициями и освещен белыми свечами. Все гости будут в своих лучших нарядах, в модных шляпах, с золотыми часами и блестящими драгоценностями.

Теодор Прайд, которого Элинор встречала всего несколько раз, потому что он жил в Нью-Йорке, будет сидеть во главе стола, а его чудесная невеста будет ему улыбаться, к радости Роуз Прайд.

На ее милом Уильяме будет идеально сшитая темно-синяя визитка. Грета будет сидеть напротив. Элинор очень отчетливо все представляла: прямые волосы Греты падают ей на плечи, вырез сердечком подчеркивает грудь. Каждый раз, когда Уильям шутит, она наклоняется вперед и хихикает, демонстрируя ему свои достоинства. А взгляд ее все это время говорит: я куда лучше в постели, чем твоя жена. Давай я тебе покажу.

У всех семей на вечеринке была схожая история. Они учились в одних и тех же университетах – Спелман, Мурхаус, Хэмптон и Говард, – вращались в одних и тех же кругах, и за много поколений все переженились.

Поливая лицо водой, Элинор пыталась заставить себя не воображать самое худшее. Уильям ее любит, только это и имеет значение. У нее прекрасный дом, и они ждут ребенка. Неважно, откуда этот ребенок появится, это будет их ребенок, и они будут его любить. Ничто на вечеринке не сможет этого изменить, даже Грета.

В пятницу Элинор проигнорировала индейку, которая еще оставалась в холодильнике, и нажарила себе оладий. Когда она уже поливала оладьи на тарелке теплым сиропом, в заднюю дверь внезапно постучали. В окно заглядывал Берни. Элинор не надевала накладку на живот, так что она повернулась к окну спиной и побыстрее вышла из кухни, надеясь, что через просвечивающие занавески он не разглядит ее плоский живот. Возвращаясь, чтобы впустить его, она напомнила себе, что надо переваливаться с ноги на ногу.

– Берни! Я тебя сегодня не ждала, – сказала Элинор слишком радостно и увидела, что он покраснел от такого внимания.

– Извините, если помешал. Только что привезли доски для полок, и я хотел проверить, подходят ли они, пока грузовик моего друга все еще у меня.

– Заходи, на улице холодно. – Она закрыла за ним дверь. – Я как раз завтракала. Хочешь оладий?

Он посмотрел на нее с изумлением. За последние несколько недель они подружились и часто разговаривали о музыке, его детстве на Гренаде, ее работе в библиотеке, но есть вместе – это было слишком фамильярно.

Элинор прикусила нижнюю губу, понимая, что от одиночества сказала лишнее.

– Нет, мэм, я только что поел. Если вы не против, я просто отнесу доски из грузовика наверх.

Элинор ушла, чтобы ему не мешать, и вернулась в кухню к своему завтраку. Берни что‐то мурлыкал себе под нос, ходя вверх-вниз по лестнице, и ее это успокаивало. Доев оладьи и вымыв посуду, она не удержалась и поднялась наверх.

– Ничего, если я тут посижу? – Она показала на кресло-качалку, которое привезли несколько дней назад.

Берни закатал рукава, открывая мускулистые коричневые руки, и Элинор в очередной раз задумалась о его семье. Где он живет? Есть ли у него жена и дети, или он одинок?

– Если ваш муж не против, – сказал он, потом добавил через плечо: – Тут же испарения и все такое от краски.

– Она уже высохла.

– Да, но запах остался.

– Со мной все будет в порядке. Мой муж уехал в Нью-Йорк на вечеринку по случаю помолвки его брата, а я по состоянию здоровья не смогла поехать.

– Вы в одиночку провели День благодарения? – Берни подошел к окну и открыл его, впуская свежий воздух.

– Все мои родные в Огайо. Но я не так уж плохо провела время, – добавила она. – А ты как?

– Мы этот праздник не отмечаем. Я просто встретился с друзьями, и мы играли в крикет.

– А индейку с овощами вы ели? – произнесла Элинор с улыбкой.

– Не. Курицу, рис и горох. И немного авокадо.

– Авокадо?

– Вы его раньше не ели?

– Нет.

– Надо это исправить, – сказал Берни, рассмеявшись своим мелодичным смехом.

Время шло незаметно, и у них установился собственный ритм. Берни пел свои песни, а Элинор подавала ему винты, гвозди и молоток, когда он просил. К раннему вечеру он установил все полки и почти собрал кроватку.

Берни стал собираться, по очереди унося свое снаряжение в грузовик, и Элинор тоже пошла вниз. Она как раз думала, как провести вечер, но тут Берни вернулся в дом, держа что‐то в руке.

– Вот это авокадо, мэм. – Он протянул ей темно-зеленый овальный плод. – Его нужно просто разрезать пополам, вынуть середину и размять с капелькой соли.

– Это овощ или фрукт?

– Фрукт. Моя мама всегда говорила: «В день по авокадо съедать – век болезней не видать».

– Моя бы сказала то же самое про яблоко. – Элинор поднесла странный плод к носу. – Ну, раз ты его принес, настаиваю, чтобы перед уходом ты поел его вместе со мной.

Она пошла к ящику и достала нож, ложку и доску.

– Как его едят, с крекерами?

– Можно, да. Или с овощами, например морковкой или перцем. – Берни был высокий и заполнял собой все пространство.

Элинор достала из холодильника свеженарезанную морковку.

– Мама как раз сказала, что мне надо есть больше овощей.

Берни взял ложку и выложил немного авокадо им на тарелки. Они встали у кухонного стола и принялись макать в авокадо морковные палочки. Оно оказалось мягким и гораздо более вкусным, чем Элинор предполагала.

– А хорошо.

– Я же говорил, – отозвался Берни, жуя.

– Так у тебя здесь есть родня? – невинно спросила она.

– Что‐то в таком духе, – уклончиво ответил он, и Элинор оставалось только гадать. Сестра, брат, жена?

Тут задняя дверь скрипнула и вошел Уильям, неся дорожную сумку. Берни отошел от кухонного стола, а Уильям перевел взгляд с Элинор на него.

– Милый, ты рано, – сказала Элинор. – Я думала, ты собирался приехать в субботу.

– Добрый вечер, мистер Прайд, – Берни кивнул Уильяму и отнес свою тарелку к раковине. – Ладно, мне пора.

– Спасибо за авокадо, – крикнула Элинор ему вслед. В открытую дверь ворвался порыв ветра.

Уильям поставил на пол сумку и закрыл дверь. Потом он повернулся к Элинор.

– Что это было?

– Ты про что? – Элинор откусила еще морковки с авокадо.

– Ты тут ела с этим…

– Берни. Его зовут Берни, и он просто угостил меня авокадо.

– И больше вы ничем не занимались?

– Ты серьезно? – Элинор подняла на мужа взгляд, и когда поняла, что он не шутит, ее накрыло волной гнева. – Ты явился меня обвинять, когда сам ездил в Нью-Йорк заниматься бог знает чем?

– Я был на вечеринке в честь помолвки брата.

– С Гретой! – воскликнула она, не удержавшись.

– При чем тут Грета?

– Да ладно тебе! Я знаю, что она от тебя без ума, твоя мать не дает мне об этом забыть. Наверняка она весь выходной от тебя не отходила, радовалась, что ты оставил беременную женушку дома.

– Мне, в отличие от тебя, нечего скрывать, – сказал он холодно, и Элинор прекрасно поняла, что он имеет в виду.

– Я просто проявляла вежливость, – процедила она сквозь сжатые зубы.

– Есть с ним вместе в кухне, будто вы старые друзья, – это не просто вежливость, особенно когда я в отъезде. Ему не следовало здесь находиться.

– Ревность тебе не к лицу.

– А тебе – нечестность, – сказал он, подхватил сумку и пошел наверх. – Тебе следовало бы думать о таких вещах.

Элинор было абсолютно ясно, что они разговаривают не просто об авокадо. Она отодвинула тарелку и догнала его в коридоре наверху.

– Ты когда‐нибудь проводил в одиночестве большой праздник, Уильям?

– Ты знала, во что мы ввязываемся, когда мы на это пошли.

– Мы? Скорее уж я, Уильям. Это я торчу здесь одна круглые сутки, а ты ходишь куда хочешь и прекрасно проводишь время.

Он принялся расстегивать пуговицы на манжетах, багровея от гнева.

– Я пашу в больнице днем и ночью, чтобы стать врачом и тебя содержать. И давай не будем забывать, что это твоя идея – прятаться.

– Чтобы не ставить тебя в неудобное положение!

Уильям остановился у двери. Элинор с утра не прибрала постель; он посмотрел на нее и покачал головой.

– Я устал, день был длинный. Может, пойдешь доешь свое авокадо?

Элинор хотелось его придушить, но вместо этого она крикнула:

– Может, пойдешь ко всем чертям? – и вылетела из спальни.

Глава 12

Праздничная грусть

Руби

Рождество пришлось на понедельник. За день до него сестричка Бетани притащила тощую елку высотой меньше полутора метров, и мы все ее наряжали бумажными украшениями и гирляндами из хлопьев и попкорна. Шимми Рождество не отмечал, но я все равно представила себе, как провожу праздник с ним – яйцо между нами, мы зажигаем гирлянду на собственной елке и целуемся под омелой. Потом я сразу же прогнала эту картину из головы. Где бы мы праздновали – в подворотне?

Я гадала, что делает Нини; мне ужасно хотелось выпить хоть глоток эггнога, который она делала каждый год, и съесть хоть кусочек ветчины с ананасами, фирменного блюда тети Мари. Я даже по Инес скучала, по звуку ее смеха и по тому, какой мягкий у нее голос, когда она в хорошем настроении. Не падать духом было сложно – депрессия охватила весь дом. Лоретта двигалась как автомат, и ее тяжкая печаль наполняла нашу комнату.

На вечерней молитве мать Маргарет рассказала нам историю рождения Иисуса, мы спели не в лад несколько рождественских гимнов, и нам выдали перед сном по два печенья. Лоретта отдала свое печенье мне. На следующее утро, когда мы проснулись, мать Маргарет вручила каждой из нас по маленькой коробочке, завернутой в оберточную бумагу. Внутри была цепочка из фальшивого золота с крестиком. Лоретта уронила свою цепочку на пол и тяжело побрела к стулу, стоявшему в углу.

Кухонная сестра Кэтлин приготовила на ужин сухую индейку с традиционным гарниром, а на сладкое у нас было мороженое. Из-за мороженого я вспомнила про Шимми и про то, как мы слушали «Рок-н-ролл» на музыкальном автомате. Если б не тот день, я бы, наверное, сюда не попала. Была бы дома со своей настоящей семьей. Теперь на чердаке не осталось ни Баблс, ни Джорджии Мэй, только мы с Лореттой, но она так погрузилась в тоску, что мне казалось, что я одна.

В следующую субботу мы были на кухне, шелушили стручковую фасоль, и тут у Лоретты начались схватки. Дело шло быстро, и к тому времени, как мать Маргарет позвала все ту же высокую медсестру, ребенок, кажется, почти вылез. Через несколько часов мне разрешили навестить Лоретту и принести ей ужин. Она была в той же задней комнате, где рожала Джорджия Мэй, и когда я вперевалку зашла туда, я не могла не вспоминать, как держали Джорджию Мэй, чтобы отобрать у нее ребенка.

– Он похож на Ракера, – сказала Лоретта и подняла малыша, чтобы мне было видно.

– Он красивый, – отозвалась я, и это была правда. Он спал, укутанный в голубое одеяльце, и похож был на маленького херувима.

– Вот бы мама была тут, – произнесла Лоретта со слезами. – Почему мы должны проходить через это в одиночку? Так нечестно.

– Все будет хорошо, – прошептала я, наклонившись к ней.

– Не будет. Я понимаю, почему Баблс убежала. Хотела бы я сделать то же самое. – Она прижала ребенка к груди, и все ее тело затряслось от слез. – Ракеру не хватило совести хотя бы на письма мои ответить.

Я ничего не могла поделать, кроме как поглаживать ее по бедру и снова и снова повторять, что все будет хорошо, но не уверена, что она меня услышала. Потом я вспомнила подслушанный разговор.

– Когда я тут помогала Джорджии Мэй, я слышала, как мать Маргарет сказала, что твой малыш попадет в семью доктора. О нем хорошо позаботятся, Лоретта. У него будет хорошая жизнь.

Она чуть-чуть развеселилась, но потом посмотрела на своего крошечного сына и взвыла.

Глава 13

О чем попросите

Элинор

Их первая по-настоящему серьезная семейная ссора продлилась куда дольше, чем следовало. Элинор унаследовала упрямство от своего отца, а Уильяму, похоже, некогда было исправлять ситуацию, даже если бы он захотел. Ординатура стала отнимать у него еще больше времени, и каждую неделю он отрабатывал в больнице несколько суточных смен. Элинор тем временем продолжала уклоняться от визитов Надин и еще нескольких доброжелательных приятельниц из общежития в Говарде.

Миссис Портер на две недели уехала в отпуск к родным в Монклер в штате Нью-Джерси, так что без работы с архивами Элинор стало почти нечего делать. Она читала, заново собирала пазлы и убирала уже и так безупречно чистый дом.

Уильям пришел домой рано утром в Рождество. Элинор встала рано, приготовила печенье, крабовые котлетки и яичницу и встретила его готовым завтраком. Это была ее искупительная жертва, и Уильям ее радостно принял. Они сидели в пижамах в кабинете, ели завтрак с подносов, слушали «Белое Рождество» Бинга Кросби и пили коктейли «Мимоза». Элинор пила редко, так что шампанское ударило ей в голову, временно заставив умолкнуть ворчливый внутренний голос. Звонила Роуз, настаивала, чтобы Уильям пришел на рождественский ужин, но он отказался и провел весь день с ней. Элинор поняла, что это было предложение мира с его стороны, и оценила его поступок по достоинству.

На пятый день нового года Элинор проснулась и обнаружила, что Уильям лежит с ней рядом в постели. Наверное, он пришел домой ночью. Было еще темно, и она не понимала, что ее разбудило так рано. Потом Элинор услышала пронзительный звон телефона. Она откинула одеяло и со всех ног поспешила вниз.

– Алло? – произнесла Элинор дрожащим голосом. Она отчаянно надеялась, что звонили не с плохими новостями про родителей.

– Миссис Прайд? Это мать Маргарет. Извините, что разбудила, но у меня для вас новости. У вас мальчик, – весело сообщила она.

– О господи, – выдохнула Элинор, прикрыв рот рукой. Она знала, что этот момент скоро наступит, но слышать такие слова в телефонной трубке – это было совсем другое дело.

– Поздравляем. Мы сейчас проводим все положенные тесты для новорожденных, и я вам позвоню, когда мы будем готовы к тому, чтобы вы его забрали. Он очень милый, – добавила монахиня.

– Не знаю, как вас благодарить. Вы этими новостями навсегда изменили нашу жизнь.

– В этом и есть наша миссия. Мы подбираем семьи для этих драгоценных комочков радости, семьи, которые их достойны. Никому не сообщайте новости, пока я не позвоню еще раз. Я скажу вам, когда объявить, что вы рожаете.

– Хорошо, спасибо.

Элинор опустила трубку и взбежала наверх, прыгая через ступеньки.

– Милый! – Она потрясла Уильяма за плечо.

Он что‐то простонал.

– Ребенок родился! – Элинор вся дрожала.

Уильям вдруг резко проснулся, глаза у него были широко раскрыты.

– Это мальчик. У нас сын! – Элинор чувствовала волнение в собственном голосе. – Уильям Прайд Третий с нами! – Она обняла мужа, и они прижались друг к другу.

– Невероятно.

– Мать Маргарет сказала, что они проводят тесты и скоро еще позвонят.

Уильям сжал ее в объятиях так, что она едва могла дышать.

– У нас сын! – прошептал он ей на ухо. – Спасибо.

Она переполнилась гордостью оттого, что ей все удалось. Ожидание наконец закончилось.

– Я люблю тебя, детка. Ты будешь чудесной матерью. – Он коснулся ее щеки, потом притянул к себе и пылко поцеловал.

Позже, когда все кончилось, Элинор положила голову ему на грудь, слушая, как стучит его сердце. Господи, как же она его любит, а теперь они наконец станут полной семьей. Неразлучной, связанной на всю жизнь появлением ребенка и секретом того, как он у них появился. Секретом, который они унесут с собой в могилу. Этот ребенок сделает их настоящей семьей, и Элинор будет защищать эту семью всеми возможными средствами. В этом она сама себе поклялась.

Глава 14

Тьма

Руби

У сына Лоретты диагностировали птоз – опущение левого века, которое слегка искажало его лицо. Когда я принесла ей обед, она сидела, прижав его к груди, и рыдала.

Я поставила перед ней поднос с супом и предложила подержать ребенка, но она покачала головой.

– Я сегодня утром слышала, как мать Маргарет разговаривала по телефону, – выдавила Лоретта.

– И что она сказала?

– Она звонила в приют. Сказала, что с «ленивым глазом» он не годится для усыновления. Она отправляет его гнить в приюте.

Мое яйцо начало пинаться, и я положила руку на его ножку. Живот у меня стал такой тяжелый, что мне трудно было стоять долго, так что я придвинула стул и села.

– Я приехала сюда, чтобы обеспечить ему жизнь получше. Отправить его в приют – это как к тюрьме приговорить. Ты знаешь, сколько черных детей всю свою жизнь проводят в таких местах? – Нижняя губа у нее дрожала.

– А может, твоя мама передумает и разрешит тебе забрать его домой?

– Ни за что! Она скорее покончит с собой, чем допустит такое пятно на нашей репутации.

Я притянула ее к себе и стала обнимать и укачивать, пока она не успокоилась.

Уйдя от нее, я попыталась придумать, что хорошего можно для нее сделать. Я решила нарисовать ей картину с самым красивым закатом, который только смогу себе представить. Добавлю золотые прожилки, в тон ее волосам. Я вынесла холст и краски на огороженное крыльцо. Вскоре пальцы у меня затекли от холода, но я продолжала рисовать, и кисти мои летали по холсту, нанося на него желтый и оранжевый. Я давно не погружалась в свой Рубиновый мир, и воображение так меня увлекло, что я не чувствовала холода и не слышала, как открывается дверь. Это пришла мать Маргарет, и она сказала мне, что нам надо в клинику.

Я зашла за ней в дом.

– А зачем? Я только вчера проходила осмотр к тридцать восьмой неделе, и медсестра сказала, что у меня все в порядке.

– Ситуация изменилась. Поди помойся, пожалуйста, и жди меня у задней двери через десять минут.

Что‐то тут не так; мысли мои кружили, словно краска, которая капала у меня с пальцев и текла по раковине, пока я мыла руки. Я очень давно не покидала Пряничный домик, так что, как только мы сели в белый фургон, я уставилась в окно и принялась наблюдать за городом, который проносился мимо меня.

Я всегда представляла себе клинику для белых девушек как здоровенное многоэтажное здание на целый квартал. На самом деле оказалось, что это простое одноэтажное кирпичное строение размером примерно как три филадельфийских террасных дома, составленных вместе. Мы свернули в переулок, и я прошла за матерью Маргарет мимо воняющего мусорного контейнера. Под подошвой туфли у меня хрустнул осколок стекла. Мать Маргарет огляделась по сторонам, потом постучала кулаком в заднюю дверь. Прошло несколько секунд, женщина в шапочке медсестры открыла дверь, и мы вошли внутрь.

Коридор был абсолютно белый, а от ламп дневного света на потолке все казалось стерильным. Я шла и чувствовала, как сводит живот от запаха хлорки. Медсестра завела нас в помещение в конце коридора и велела мне надеть больничную рубаху. Вблизи я заметила, что на щеках у нее слишком много румян, так что она выглядела как клоун.

– Руби?

– Да.

– Ложись, дорогая. Все в порядке. Не надо бояться.

Но я боялась.

– Я о тебе позабочусь. Не беспокойся. – У нее был такой успокаивающий голос, что я не заметила шприц у нее в руке, пока она не вонзила его мне в руку.

Потом наступила тьма.

Часть четвертая

Не бывает хороших девушек, которые испортились, – бывают только плохие девушки, которые попались.

Мэй Уэст

Глава 1

Ожидание

Элинор

Три дня телефон не звонил. Элинор знала это точно, потому что все время нервно кружила вокруг него. С того самого момента, как позвонила мать Маргарет, она проводила почти все время либо в кабинете, либо рядом с ним. Уильям каждое утро, уходя в больницу, строго-настрого велел ей сообщить ему сразу же, как появятся новости. Элинор даже позвонила Надин и попросила ей перезвонить, чтобы убедиться, что телефон работает.

– По-моему, все нормально, – весело сообщила Надин, когда Элинор сняла трубку. – Ты от кого-то ждешь звонка?

– Да нет, просто он почти не звонит, – соврала Элинор.

Прежде чем повесить трубку, она все же смягчилась и сказала Надин, чтобы заходила на завтрак в ближайшем будущем. За день до этого Берни пришел доделать детскую, но прежняя легкость в их общении исчезла. Когда Элинор поднялась наверх, чтобы проверить, как у него дела, отвечал он коротко и сдержанно. Тем не менее он прекрасно поработал. Детская была полностью обставлена и убрана.

Больше никаких дел у нее не оставалось. Все бутылочки для детского питания были простерилизованы, пеленки выстираны мылом «Айвори сноу» и сложены стопочкой. Булавок для крепления пеленок у нее была целая банка, а «Меннен бэби мэджик», средства для предотвращения опрелостей, – два больших флакона. Оставалось только ждать звонка.

День тянулся и тянулся, и как раз когда она решила занять себя приготовлением ужина, в заднюю дверь вошел Уильям, держа бумажный пакет с фруктами, которые она попросила купить. Когда муж ее обнял, Элинор почувствовала холод, исходивший от его кожи.

– Там холодно?

– Очень, – сказал он. – Новости есть?

Элинор покачала головой и достала из пакета бананы, виноград и красные яблоки.

– Надеюсь, ничего плохого не случилось.

– Я уверен, все в порядке. Если я чему и научился на ротации в педиатрическом отделении, так это тому, что там вечно бедлам.

– А вдруг мать Маргарет украла наши деньги и это просто мошенничество?

– Все будет хорошо. Постарайся расслабиться, милая. Поди поставь какую‐нибудь музыку, а я пока приготовлю нам ужин.

Элинор так и сделала, с удовольствием прислушиваясь к тому, как Уильям возится на кухне. Ей хотелось пойти ему помочь, но он редко готовил, так что она оставила его в покое.

Когда ужин был готов, они поели в кухне. Уильям налил себе бокал вина, а Элинор пить не стала. Она хотела полностью контролировать себя, когда им наконец позвонят и придет время спешить к ребенку.

Уильям рассказывал ей про свою смену в отделении скорой помощи, и она старалась уделять ему все свое внимание, но все равно перебирала в уме все, что могло пойти не так за дни, прошедшие с разговора с матерью Маргарет. И когда она уже убирала остатки еды в контейнер «Таппервэр», наконец послышался благословенный звук телефона.

Они обменялись взглядами, и Элинор метнулась из кухни в кабинет. Бежать было всего несколько шагов, но все равно она задыхалась, когда сняла трубку.

– Алло.

– Миссис Прайд?

– Да, мать Маргарет, – сказала она достаточно громко, чтобы Уильям в кухне ее услышал.

– Извините, что звоню во время ужина, но я хотела вас предупредить, что у нас небольшая задержка.

– С ребенком все в порядке?

– Да, все отлично. У нас просто затор с оформлением бумаг. Я знаю, что вам не терпится начать новую жизнь, и скоро вы сможете забрать ребенка. Я позвоню вам еще раз в ближайшее время.

Повесив трубку, Элинор сообщила новости Уильяму.

– Ну, значит, у нас есть еще немного времени наедине.

– Ну да. – Элинор прикусила ноготь. – Но почему задержка? Мать Маргарет так невнятно все объяснила. Сколько нужно времени на оформление бумаг? Может, с ребенком что‐то не так?

– Тсс, – Уильям принялся массировать тыльную сторону ее шеи. – Поверь мне, с ребенком все в порядке.

От его прикосновений Элинор расслабилась.

– Знаешь, – прошептал он ей на ухо, – может, это последняя ночь, когда никто нас не будет прерывать. Давай этим воспользуемся.

Он мягко повернул Элинор к себе, обхватил ее ягодицы обеими ладонями и прижался к ней.

– Я тебя хочу. – И Элинор чувствовала, насколько он ее хочет.

В его объятиях она растаяла и, откинув тревогу, позволила Уильяму увести ее наверх. Он приготовил ей прекрасный ужин. Их отношения наконец наладились, и она хотела ответить ему взаимностью. Ребенок скоро прибудет, сказала она себе. Все в порядке, они на финишной прямой. Пока они шли к спальне, она старалась успокоиться.

Лежа на прохладных простынях и чувствуя, как Уильям запускает пальцы ей в волосы, Элинор посмотрела ему в глаза. Ей хотелось испытать ту жажду, которая ее обычно охватывала, когда Уильям раздвигал ей бедра, но она не могла думать ни о чем, кроме их ребенка.

Глава 2

Забудь

Руби

Я то приходила в себя, то теряла сознание. Казалось, это продолжается часами. В голове у меня был туман, вся нижняя половина тела пульсировала. Каждый раз, когда я приходила в сознание, я чувствовала, что к моей руке подключена капельница. В комнате было трое белых, и никто из них не объяснял мне, что случилось.

– Щипцы, – потребовал мужской голос.

Я чувствовала, что между ногами у меня все время кто‐то копается, и невольно ерзала по жестким простыням, но не могла никуда отодвинуться. Ступни мои были в стременах, медсестры держали меня за ноги.

– Постойте, подождите, – выговорила я, но никто не отреагировал. Я тут явно никакого значения не имела.

– Тужься, – скомандовал мужской голос.

Я его не видела из-за ткани, накинутой мне на колени, и не понимала, чего от меня хотят.

– Ножницы, – ровным тоном сказал он.

Живот у меня свело спазмом, подобного которому я в жизни не испытывала. Но это ощущение вскоре перекрыла жгучая боль – кожа моя порвалась от ягодиц до основания вагины. Это был какой‐то ад. Я вскрикнула, почувствовав, как в меня засунули холодный металл и принялись тащить и дергать.

Я лежала, сжав кулаки, и кричала.

– Да помолчи ты, – прошипела медсестра справа от меня.

Некому было меня защитить. Ее слова ранили почти так же, как непонятная боль, пульсировавшая у меня внутри. Я осталась одна. Я ненавидела Шимми. Я ненавидела миссис Шапиро. Я ненавидела каждого белого, который когда бы то ни было ко мне прикасался.

– Есть! – крикнул мужской голос, а потом меня пронзила самая мучительная боль в моей жизни. Комната перед глазами у меня помутнела, и я почувствовала, как теряю сознание. Но тут крик младенца снова привел меня в чувство. Голова у меня тряслась, но я открыла глаза и посмотрела на то, как медсестра держит красного младенца обеими руками, а потом кутает его в зеленое одеяло. Ребенок настойчиво плакал, и я знала, что он зовет меня.

Я совершила переход. Я стала матерью.

– Мальчик или девочка? – прошептала я, но мне никто не ответил.

Доктор все еще возился у меня между ногами; я чувствовала, как игла протыкает мне кожу, и боль от ее уколов ничем не смягчили. Внутрь и наружу, поверх и вниз, как учила нас сестричка Бетани на уроке шитья.

Потом доктор поднялся на ноги. Он впервые посмотрел на меня, но тепла в его глазах не было.

– Постарайся отдохнуть, – сказал он, потом повернулся и вышел. Медсестры с ребенком ушли вслед за ним.

Я немедленно разрыдалась жгучими слезами. К собственному удивлению, я тосковала по объятиям матери. Тети Мари мне тоже не хватало, но Инес хотелось увидеть больше. А со мной не было никого. Я была одна и чувствовала во рту вкус обиды. Положив голову на подушку, я продолжила плакать, пока не уснула в слезах.

Проснувшись, я ощущала себя так, будто побывала в бою. Нижняя половина тела у меня вся горела, поверхность, на которой я лежала, намокла. Дверь открылась, и вошла та же нарумяненная медсестра. Она несла маленький сверток.

– Нам нужно, чтобы ты ее накормила молозивом.

Я застыла, увидев у нее на руках моего ребенка. Когда я разгляжу младенца – моего ребенка! – ситуация станет реальной. Но медсестра нетерпеливо распахнула мою рубашку прежде, чем я успела хоть что‐то сказать. Она положила ребенка мне на грудь, и я почувствовала в этом месте тепло. Я держала своего ребенка.

– Девочка? – Я посмотрела на сестру, но ее взгляд оставался холодным.

– Да, девочка.

Она схватила своими грубыми руками мою левую грудь и принялась совать ее в рот ребенку.

– Не привыкай. У тебя пять дней. Я скоро вернусь и заберу ее в ясли.

Глядя в лицо моей девочки, я думала только о том, что она моя. Она казалась такой легкой, а когда она отпустила мою грудь, я развернула одеяльце и изучила ее лягушачьи ножки, костлявые коленки, крошечные ступни и остренькие пальчики. У нее был тонкий нос Шимми, но я видела в ней и себя, и немного Инес. Но в основном Шимми.

Я поднесла к губам ее сонное тельце и обцеловала ее всю. В каком‐то смысле я жалела, что увидела ее, потому что в глубине души знала – отдать ее будет почти невыносимо. Но раз уж мне ее принесли, я не могла оторвать от нее глаз.

– Моя малышка Грейс, – прошептала я в ее крошечное ушко. Имя только что пришло мне в голову, но как только я его произнесла, поняла, что оно ей подходит.

Когда медсестра пришла за Грейс, мне не хотелось ее отпускать.

– А можно она еще немножко у меня побудет?

– Я же сказала, не привыкай. Я принесу ее на следующее кормление. Это просто работа. За эти пять дней ты обеспечишь ее питательными веществами, которые ей потребуются, чтобы стать сильной и здоровой, вот и все.

Она забрала ребенка и оставила меня одну.

Во время родов я потеряла много крови, так что все мои пять дней с Грейс меня продержали в клинике. Каждые несколько часов ее приносили ко мне покормить. Каждый раз я ее распеленывала и старалась запомнить каждую ее черту. Иногда она встречалась со мной взглядом, когда сосала мою грудь, и я гадала, что происходит в этой крошечной головке. Знала ли она, что мы вместе ненадолго?

Пока Грейс спала в яслях, я размышляла, правильно ли поступаю. Я помнила свое обещание, но это было до того, как я подержала Грейс в руках. Она перестала быть яйцом, проблемой, которую надо решить. Она стала моей плотью и кровью, и мне нравилось видеть ее лицо, чувствовать аромат ее дыхания, ощущать ее мягкую кожу.

Но нельзя было забывать про миссис Шапиро и стипендию. Я все вспоминала слова тети Мари. «Ты хочешь быть бедной, как все мы. Остаться с ребенком, которого тебе не на что кормить».

Потом я подумала про Инес и про то, как она меня ненавидела. Винила меня в том, что я разрушаю ее жизнь и соблазняю ее мужчин. Я не могла себе представить, что когда‐нибудь испытаю подобные чувства к Грейс, но, может, Инес тоже так себе говорила, когда я родилась. Я хотела оставить дочку. Я хотела о ней заботиться, любить ее, правильно воспитывать. Но куда я ее дену? Тетя Мари согласилась принять в свой дом меня, но я не могла повесить на нее еще и ребенка. Мы и так каждый месяц еле сводили концы с концами.

В Пряничном домике я видела, что ждет девушек, которые передумывали и оказывались в комнате позора. Неважно, сколько бы я ни представляла себе будущее с Грейс, выбор был только один, и я это знала.

Когда Грейс принесли мне в последний раз, я плакала все кормление. Может быть, она чувствовала, как мне грустно, по тому, как дрожит моя грудь, потому что тоже плакала – я раньше не видела, чтобы она столько плакала. На несколько мгновений она успокаивалась и сосала, а потом опять откидывала голову и плакала. Так у нас и шли дела, пока я не сглотнула слезы и не стала ей петь.

«Ты мое солнышко, мое единственное солнышко». Эту песню пела мне Инес в те первые месяцы жизни в новой квартире с ней и ее бойфрендом, когда я плакала и звала Нини. Я вспомнила, как она пела и гладила меня по спине кругообразными движениями. Инес умела быть милой, когда хотела.

Песня успокоила Грейс, и она наконец уснула.

Я как раз целовала ее кудрявую макушку, когда вошла медсестра.

Она потянулась к Грейс.

Я крепко держала дочку.

– Я тебе говорила, не привыкай, – сказала она, увидев слезы у меня на лице. – Она поедет в место получше.

Я невольно начала читать молитву «Отче наш», которую твердила, намывая на коленях полы, всю свою беременность. Грейс я прижала к себе так крепко, что та зашевелилась. Медсестра потянулась за ней, но я не в силах была ее отпустить. Тогда медсестра меня сильно ущипнула и выхватила ее у меня из рук.

Глава 3

Так медленно

Элинор

Через пять дней, полных тревоги и беспокойства, наконец позвонила мать Маргарет.

– Миссис Прайд, это мать Маргарет.

– Добрый вечер. – Пальцы Элинор сжались на трубке.

– У меня хорошие новости. Ребенка можно будет забрать сегодня.

– Сегодня? – взвизгнула Элинор.

– Да. Я жду вас по тому же адресу в девять вечера. Не забудьте принести последний взнос для вспомоществования нашей работе.

– Да, конечно, мы приедем.

Уильям стоял в дверях, и Элинор бросилась ему в объятия.

– Сегодня в девять!

– Я же говорил тебе, что надо немножко потерпеть. – Он коснулся ее щеки.

– Говорил. Это невероятно. Я в восторге.

– Давай-ка я приму душ, смою с себя больницу, чтобы встретить ребенка чистым и свежим. – Он сжал ее руки. – Ты молодец, детка. Ты все правильно сделала.

Хорошо, что к матери Маргарет они поедут под покровом темноты. Элинор не хотела, чтобы кто‐то из соседей успел разглядеть, как она выходит из дома, потому что тяжелую накладку на живот она надевать не собиралась. Когда она впервые возьмет сына на руки, между ними не должно быть ничего.

К тому времени, как Уильям принял душ и переоделся, было всего восемь, но им обоим не терпелось выйти из дома. Элинор предложила поехать долгим путем, чтобы убить время. Она давно никуда не выходила, так что приятно было ощутить прикосновение ночного воздуха. Элинор села на переднее сиденье. В машине пахло новенькой кожей, будто Уильям ее только что вычистил.

Элинор смотрела на пейзажи за окном и покачивала головой в такт блюзу по радио. Она соскучилась по прогулкам и поездкам, так что сейчас ее охватило чувство покоя. Они объехали весь город, проехали Капитолий, памятники Вашингтону и Линкольну и только потом въехали на парковку на той же боковой улочке возле бульвара Макартур на северо-западе, где парковались перед первой встречей. Потом они перешли улицу, направляясь к зданию с белыми стенами; Элинор шла медленно, держа Уильяма за руку.

– Ты готова? – Он придержал для нее дверь.

Элинор кивнула. У нее было такое чувство, что она шла знакомиться с президентом Трумэном и не могла придумать ничего умного, что можно было бы ему сказать. Они поднялись на лифте на пятый этаж, Уильям легонько постучал в дверь, потом открыл ее.

Внутри все так же пахло сыростью от ковра, все так же кривовато висел на стене деревянный крест. На столе стояла колыбель-корзина, и при виде ее Элинор переполнил восторг. Перед ними был их сын, он ждал, что Элинор и Уильям заберут его домой.

– Мистер и миссис Прайд, добро пожаловать, – заулыбалась мать Маргарет, придерживая корзину.

Уильям снял шляпу.

– Познакомьтесь с вашей девочкой.

– С девочкой? – Элинор резко остановилась. – По телефону вы сказали, что это мальчик.

Мать Маргарет запнулась.

– Правда? Старею, наверное. Боже мой, простите меня. Надо было перезвонить и уточнить. У вас девочка. – Она улыбнулась, не разжимая губ, и коснулась креста, висевшего у нее на шее.

Элинор потерла лицо рукой, не зная, что думать.

– Это серьезная ошибка, – сказала она многозначительно.

– Девочка – это идеально, – перебил ее Уильям, шагнув к корзине. – Папина дочка.

Они оба заглянули в корзину, и Элинор ахнула. Все ее разочарование исчезло при виде крошечного существа, свернувшегося внутри. Малышка была прекрасна. Когда Элинор взяла ее, она вытянулась всем тельцем, а потом уютно устроилась на руках у Элинор. От нее чудесно пахло, и Элинор так к ней тянуло, что у нее закружилась голова. Уильям взял ее за локоть и повел к креслу.

– Она очаровательна. – Уильям пододвинул к ней свой стул и сдвинул одеяло пониже, до груди малышки. На макушке у нее были идеальные кудряшки, и она сложила губки трубочкой во сне.

Девочка прижалась к Элинор так, будто ничего естественнее на свете не было.

– Где туалет? – спросил Уильям, стараясь скрыть волнение.

– Дальше по коридору, – махнула рукой мать Маргарет.

Когда они остались одни, Элинор прошептала:

– Я не ожидала, что она будет такая крошечная.

– При рождении она весила три килограмма, а рост у нее был сорок восемь сантиметров.

Ее милое личико было таким бледным, что Элинор завернула ей ушки проверить, какого цвета кожа там. За ушами она была чуть-чуть темнее, но не сильно. Мама удивится, почему их дочка такая светлокожая, и Элинор надеялась, что в будущем девочка потемнеет. Но в любом случае это чудо. Элинор закрыла глаза и прошептала благодарность Еве, без которой у нее не было бы такого замечательного ребенка.

Мать Маргарет пододвинула через стол к Элинор пачку документов.

– Я так рада, что Роуз Прайд связалась со мной насчет вас двоих.

Элинор открыла глаза, сомневаясь, что она действительно услышала то, что услышала.

– Простите?

– Когда я впервые встретила Роуз и Уильяма, я поняла, что вы идеальная семья для усыновления ребенка. И я была права. Вы прекрасная пара и станете чудесными родителями. Благослови вас Бог.

Элинор постаралась не показывать, насколько она потрясена. Роуз и Уильям встречались с матерью Маргарет? Без нее?

– Да, и мне понадобится указать ее имя. Вы уже решили?

Как раз в этот момент вернулся Уильям, вытирая руки бумажным полотенцем.

– Может, Уилхелмина? – Он улыбнулся Элинор, но она до сих пор была в таком шоке, что смогла только кивнуть.

– Хорошее, сильное имя. – Мать Маргарет принялась что‐то строчить.

Уильям стал просматривать свидетельство о рождении и другие документы, а Элинор укачивала Уилхелмину, пытаясь понять, что происходит. Потом они подписали все бумаги, но Элинор со спящим ребенком на руках могла разве что нацарапать свое имя.

– Как я уже говорила, мы закрываем данные о рождении, так что биологические родственники не смогут найти ребенка. Информацию не выдадут никому. Она ваша целиком и полностью. – Мать Маргарет встала и протянула им руку. – Храни Господь вас и вашу дочь. Идите с миром.

Когда Элинор входила в это здание, ей надо было думать только о себе и об Уильяме, а теперь она стала матерью. У нее появилась дочь, которая станет на нее рассчитывать всю свою жизнь. Этому моменту следовало быть идеальным, но Элинор грызла одна мысль: зачем Уильям и Роуз встречались с матерью Маргарет? Почему они ей ничего не сказали? Что‐то тут не так, но она решила не портить момент своими вопросами. Скоро она все выяснит. Пока что нужно сосредоточиться на том, чтобы спокойно довезти Уилхелмину до дома.

Элинор казалось, что расстояние от здания до машины выросло. С Уилхелминой на руках она шла медленно, чтобы не споткнуться и не уронить ее. Когда они дошли до машины, Уильям открыл для нее переднюю пассажирскую дверь, но она решила сесть на заднее сиденье с ребенком. Только она – и ее дитя…

Глава 4

Искупление

Руби

Я плелась по длинной подъездной дорожке Пряничного домика за матерью Маргарет и тяжело дышала. Ощущение было такое, будто без моего разрешения удалили мой самый важный для жизни орган. Грейс была со мной каждую секунду, проведенную в этом месте; войти в адское местечко без нее казалось мне предательством.

Мать Маргарет нетерпеливо топнула ногой, и ее одеяние зашелестело. Я так и не двинулась с места, поэтому она положила руку мне пониже пояса и втолкнула в дверь. В кухне воняло тем же варевом, которое кипело здесь в мой первый день. У меня ком встал в горле, я почувствовала позывы к рвоте и прикрыла рот рукой.

Пока я шла через помещения на первом этаже, фарфоровые девушки следили за мной взглядами, молчаливо умоляя рассказать, что со мной произошло. Но я не хотела ничего рассказывать – точно так же, как не хотели те девушки, что совершали переход до меня. Хотела я трижды щелкнуть каблуками и погрузиться в черный водоворот печали.

Я прекрасно знала эту черноту. Я видела, как она проглатывает Инес. Когда ее очередной бойфренд переставал приходить, она на несколько дней запиралась в спальне – сидела там в розовой ночнушке, непрерывно курила и крутила на повторе пластинку Билли Холидей. В такие моменты ей было наплевать, ела ли я что‐нибудь, ходила ли в школу, лишь бы я ее не трогала.

Я поднялась на чердак, и на этом‐то силы у меня и закончились. Ввалившись в нашу спальню, я налетела на Лоретту.

– Руби, с тобой все в порядке?

Наверное, взгляд мой высказал то, что я не могла сказать словами, потому что она притянула меня к себе и крепко обняла.

– Я знаю, что ты чувствуешь, – негромко сказала Лоретта.

Отпустив ее, я заметила на ее кровати открытый чемодан.

– Уезжаешь?

Лоретта опустила взгляд. Выглядела она чудесно, распущенные волосы падали на плечи, отечность исчезла. Синий свитер хорошо сочетался с ее золотистой кожей.

– Мама за мной приезжает. – Лоретта оглядела комнату, проверяя, не забыла ли чего.

Кровати Джорджии Мэй и Баблс были застелены чистым бельем, ящики их опустели.

– Мы остановимся поужинать на Ю-стрит, а потом переночуем в отеле «Уайтлоу». Поверить не могу, что я в этом городе провела четыре долгих месяца и ничего тут не посмотрела. – Она весело болтала, но я видела, что она пытается сделать вид, будто мы тут по другой причине.

– Звучит здорово, – подыграла я.

Захлопнув чемодан, она застегнула его на большую золотую пряжку.

– Кто у тебя?

– Девочка. Назвала ее Грейс.

– Красиво. Ужасно было?

– Даже хуже, чем ужасно.

Прекрасные глаза Лоретты наполнились слезами.

– Нам придется унести это с собой в могилу, Руби.

Не успела я ответить, как в дверь постучали и послышался голос матери Маргарет.

– Лоретта, за тобой приехала мать.

– Иду, ваше преосвященство.

Как только мы услышали, что шаги удаляются от двери, Лоретта подошла и сунула мне в руку марки и бумагу.

– Слушай, я знаю, что это не положено, но лучше бы нам не терять друг друга. Обещай, что напишешь?

Я забрала обратно марки, которые я же Лоретте и дала. А мне их дал Шимми. Мне нравилась Лоретта, но я знала, что нам будет слишком мучительно общаться. Единственный способ пережить эту боль состоял в том, чтобы сделать вид, будто ничего не случилось. Закопать все поглубже, как я сделала с Липом.

– Ладно. Береги себя. – Я сжала ее руку, а потом проводила ее взглядом. Девушка, которая была со мной вместе до конца, вышла из комнаты. Вернулась к своей жизни, к родителям, которые ее любили, к будущему, которое обещало, что ее жертва – отданный ею сын – будет не напрасной.

Я осталась последней.

На следующее утро мать Маргарет привела в чердачную комнату новую девушку.

– Это Мэри, – сказала она.

У Мэри была кожа цвета корицы и четко очерченный нос. Одета она была в простой халатик – похоже, приехала из сельской местности. Пуговицы халатика уже едва удерживали живот.

– Помоги ей устроиться, – продолжила мать Маргарет. – Завтра явишься в прачечную, чтобы отплатить дому за свое пребывание здесь. Это небольшая цена с учетом всего, что мы для тебя сделали.

– Да, ваше преосвященство.

Мэри оглядывала комнату, будто испуганный котенок, которого бросили в логово волков.

– Все будет нормально, – сказала я. – Просто делай, что тебе говорят, и все будет хорошо.

Отчасти мне хотелось рассказать Мэри правду. Рассказать об унижении, о боли, о разбитом сердце. Но она скоро сама все узнает. Она заслужила немного слепоты перед бурей.

Миссис Шапиро, судя по всему, заплатила приличную сумму за мое пребывание в Пряничном домике, потому что в прачечную я попала всего на неделю. Пэтти, главная бессрочница, пробыла тут почти год, так что я знала, как мне повезло.

Нас заставляли носить колючие бежевые мешковатые платья чуть ниже колена. Пэтти будила нас каждое утро на рассвете и выводила наружу, на холод, делать зарядку. По свистку Пэтти нам полагалось пятнадцать минут бегать на месте, а потом делать прыжки «ноги вместе – ноги врозь» так долго, что мне начинало казаться, будто все мои внутренности сейчас выпадут. Цель зарядки состояла в том, чтобы потерять жир, набранный во время беременности, но так скоро после родов это было мучительно. Закончив утреннюю зарядку, мы кипятили и вручную отстирывали простыни, полотенца, больничные рубахи и даже нижнее белье, и все это еще до завтрака. Еда казалась безвкусной. А еще бессрочницы были в доме вместо техников, так что нас посылали прочищать туалеты и засорившиеся раковины, затыкать утечки и чистить трубы. Я вся была в синяках внутри и снаружи и ненавидела себя за то, что отдала Грейс. Меня так мучил стыд, что даже есть было сложно.

В субботу нас погрузили в белый фургон и отвезли в католическую церковь по соседству. Там мы натерли полы, отполировали скамьи и прибрались в туалетах, приготовив все к воскресной мессе. Закончив, мы должны были опуститься на натертые колени и помолиться о наших грехах. Я молилась за Грейс.

В подвале я была единственная негритянка, так что спала я отдельно от других девушек, на койке в сыром коридоре, где всю ночь шипели трубы. Наверное, здесь спала Джорджия Мэй, когда отбывала свой срок. Я надеялась, что человек, на которого она работала, больше ее не тронет, но еще я знала, что надежда таким, как мы, редко помогает.

Глава 5

Зеленый – цвет ревности

Элинор

Как только они вошли в кухню, Уилхелмина от хныканья перешла к крику.

– Проголодалась, наверное. – Элинор передала малышку Уильяму. – Я пойду сделаю смесь.

Уилхелмина вытянулась на руках у Уильяма. По тому, как он посмотрел на Элинор, она поняла, что муж не представляет, что нужно делать.

– Просто ходи и покачивай ее, – крикнула она через плечо.

От укачивания девочка на несколько минут успокоилась, но потом снова закричала. Элинор инстинктивно хотелось скорее успокоить этот голодный плач, так что она взялась за дело споро. Тринадцать унций сухого молока смешать с девятнадцатью унциями воды, потом добавить ложку кукурузного сиропа. Все перемешав, Элинор разлила смесь по нескольким бутылочкам и все, кроме одной, убрала в холодильник. Оставшуюся бутылку она поставила в систему обогрева «Эвенфло», которую заказала по почте через каталог за один доллар и восемьдесят девять центов. Во всех отзывах ее хвалили как невероятно полезную вещь.

Элинор попробовала температуру молока на тыльной стороне руки, потом взяла на руки малышку, которая успела покраснеть от крика, и дала ей бутылочку. Через несколько секунд Уилхелмина успокоилась. Элинор тоже отпустило напряжение. Она пошла с ребенком в кабинет и устроилась среди подушек на диванчике.

– Пойду посплю, мне через несколько часов в больницу. Вы справитесь без меня?

Элинор даже не подняла голову, просто пробормотала, что справятся.

С появлением ребенка Уильям, похоже, стал работать еще больше. Он сказал, что просил отпуск, но ему не дали, потому что он всего лишь ординатор. Элинор просто сделала пометку в памяти, что он ее обманул. Забота о маленькой дочке отнимала у нее все душевные силы.

Уилла – так она стала называть малышку – плакала непрерывно, что бы Элинор ни делала. Уже через двое суток Элинор стало казаться, что с материнством у нее не вышло. Когда Уилла ревела, ей отчаянно хотелось сесть на пол и тоже зареветь. Элинор боялась, что Уилла знает, что она ей не мать, что ребенок зовет «Еву», свою настоящую мать.

Как только стало известно о рождении Уиллы, начали приходить подарки. Миссис Портер прислала одеяльце ручной вязки и такие же пинетки. От Надин доставили нарядное платьице для Уиллы и флакон духов для Элинор с запиской: «Не позволяй себе пахнуть детской отрыжкой, Огайо. Помни про своего мужчину!»

Мать Элинор была в восторге от новостей, но приезд родителей в Вашингтон откладывался на несколько недель. В воскресенье мать позвонила и сказала, что на фабрике отца не хватало рабочих и взять отпуск он сможет не раньше февраля.

Забота о доме и ребенке отнимала куда больше сил, чем ожидала Элинор. На третий день даже кофе уже не помогал ей взбодриться. Элинор держалась из последних сил. Зазвонил телефон, и она сняла трубку, прижимая дочку к груди.

– Как мои любимые девочки? – спросил Уильям.

– Она только начала успокаиваться после очередного приступа рыданий. Может, у нее колики?

– Я ее посмотрю, когда вернусь домой.

– И когда это будет? – спросила Элинор. Ей нужно было принять душ.

– Скоро. Мои родители только что вернулись с медицинской конференции в Балтиморе. Они зайдут поужинать с нами.

– В доме бардак, – напряженно сказала Элинор.

– Их это не волнует. Никто не ждет безупречного порядка, когда в доме новорожденный.

Роуз ждала.

– Им просто не терпится повидать Уилхелмину, а то она все с нами да с нами.

– Прошло всего три дня.

– Элли, они тоже хотят с ней пообщаться.

– И внезапно оказалось, что ты таки можешь успеть домой к ужину? – подколола его она.

Уильям помолчал.

– Не надо так, детка. Я уйду с работы в пять и тогда помогу тебе.

Элинор хотелось возмутиться, но у нее уже не было сил. Она даже причесаться не успевала с тех пор, как появилась Уилхелмина. Меньше всего ей хотелось принимать родителей Уильяма, но выбора у нее не было. Они должны были прийти в пять тридцать, а когда Уилла днем наконец заснула, было уже четыре пятнадцать.

Элинор решила, что душ важнее уборки, оттащила корзинку с ребенком в ванную и включила горячую воду. После душа она вышла из ванной, закутавшись в полотенце и держа в руках корзинку с Уиллой. Оделась она в простые черные брюки и бежевую блузку.

Когда в дверь ровно в пять тридцать постучали Роуз и Уильям-старший, Уильям еще не вернулся из больницы, а Уилхелмина только начала просыпаться.

– Вот она где! – Роуз принесла с собой мягкую игрушку – кролика и заставила его похлопать лапами над корзиной.

За Роуз вошел Уильям-старший, неся два бумажных пакета, из которых пахло острой говядиной.

– Ну-ну, – Роуз потянулась к младенцу и заворковала. – Что ты так нахмурилась? Что случилось?

– Она только что проснулась. Пойду согрею смесь.

– Жаль, что кормилицы вышли из моды и мы не можем дать ей грудного молока, – произнесла Роуз, и Элинор почувствовала себя так, будто ее ударили.

Уильям-старший поставил еду на кухонный стол и сказал, что пойдет посидит в кабинете. Элинор слышала, как он развернул газету.

Как только бутылочка согрелась, Элинор попробовала температуру и наклонилась к дочке.

– Дай-ка я. – Роуз взяла у нее из рук бутылочку. Устроившись за обеденным столом, она сунула соску в рот Уилхелмины. Элинор посмотрела на довольную улыбку свекрови, и ее кольнуло раздражение. Роуз Прайд всегда получала то, чего хотела, любой ценой. В голове у Элинор зазвучал голос матери Маргарет: «Я так рада, что Роуз и Уильям со мной связались».

В тот момент Элинор преисполнилась уверенности, что это Роуз организовала усыновление, а Уильям ей помог. Глядя на то, как сияет Роуз, держа Уиллу на руках, она почувствовала, как камешек гнева у нее внутри растет и тяжелеет.

И тут в дом как раз вошел Уильям, принеся с собой порыв морозного воздуха.

– Извините, что задержался. – Он сначала поцеловал в щеку мать, потом полюбовался на дочку и наконец подошел к Элинор. Она напряженно улыбнулась ему.

– Как она сегодня? – спросил он, снимая шерстяное пальто. Несмотря на то что Уильям вернулся после долгой смены, выглядел он безупречно. На нем был кашемировый свитер и брюки с идеально отглаженными стрелками.

– Беспокойно. Почти не спала.

– От этого помогает кукурузная патока, – вставила Роуз.

– Я добавляла столовую ложку.

– Надо две, это защитит ее желудок и поможет спать спокойно, – заявила Роуз.

– Но я читала…

– Я замужем за врачом и вырастила двух здоровых мальчиков. Я знаю, о чем говорю.

Элинор прикусила язык и посмотрела на кухонные часы. Когда они уже наконец уйдут, подумала она, направляясь к буфету за тарелками. Уильям налил аперитив себе и родителям и провел их в столовую. Элинор накрывала на стол, раскладывая льняные салфетки и столовое серебро, и слушала, как они болтают о медицинской конференции. Все трое перекидывались медицинскими терминами и именами людей, которых Элинор никогда не встречала. Нервничая и борясь со сном, она взяла Уиллу – малышка уснула у Роуз на руках куда быстрее, чем когда бы то ни было засыпала у Элинор.

– Я пойду ее уложу, чтобы мы могли спокойно поесть.

Чем быстрее они поедят, тем быстрее Элинор сможет от них избавиться и наконец напрямую спросить у Уильяма, зачем он ее обманул. Не было сил больше терпеть. Элинор устроила Уилхелмину в столовой, поставив колыбель-корзинку на стул и накрыв ее хлопчатобумажным одеяльцем.

За говяжьей корейкой с луком и соусом отец принялся расспрашивать Уильяма о дежурствах в больнице.

– Сейчас у меня неврология. Пока что не очень нравится.

– Смотри не принеси домой заразу.

– Я столько мою руки, что они уже трескаются. – Уильям поднял руки и продемонстрировал их отцу.

– Недолго осталось, сын. Будешь третьим поколением врачей в семье, – сказал Уильям-старший с улыбкой.

– Горжусь тобой. – Роуз сжала его руку. Элинор закатила глаза и уставилась в свою тарелку. Ну они и притворщики. Но не успела она съесть и трех кусочков, как Уилла начала ворочаться. Элинор встала, чтобы взять ее.

– Дай-ка ее мне, – заявила Роуз. – Тебе нужно есть, чтобы набираться сил.

Элинор сжала зубы, но сделала, как ей сказали.

– Утютю, маленькая, – заворковала Роуз. – Ой, она глазки открыла на меня посмотреть.

Она наклонилась к Уилхелмине нос к носу.

– Похоже, у нее будут красивые зеленые глазки.

– Там видно будет, – отозвалась Элинор, копаясь в своей тарелке, но она тоже заметила светлые глаза.

– Знаете, а зеленые глаза – это с моей стороны семьи, – сказала Роуз будто бы в никуда.

О чем она, черт возьми?

– У моего прадеда были зеленые глаза. Они обычно появляются каждые несколько поколений, – продолжила Роуз с улыбкой.

Камень, который весь день словно лежал у Элинор в животе, теперь показался ей огромным валуном. В ушах у нее продолжал звенеть голос матери Маргарет. Почему они устроили удочерение тайком от нее? Почему не рассказали ей о том, что такое возможно, и не спросили, интересует ли ее это? Наверное, им было что скрывать. Роуз Прайд ничего не делала просто так. К ситуации с Уиллой это тоже относилось.

И тут Элинор все поняла. Бесконечные смены в больнице до позднего вечера, когда Уильяму нельзя было позвонить… Элинор не знала, от недосыпа это или оттого, что комнату слишком сильно нагрели, но перед глазами у нее все поплыло. Она оперлась руками о стол, чтобы не упасть, огляделась и словно увидела их всех впервые. Они все лжецы. Эти люди, вроде бы ее семья, обвели ее вокруг пальца.

Зеленые глаза – это с моей стороны семьи.

Уильям был ей неверен, и от этого романа родилась Уилхелмина. Роуз, мать, которая влезала во все дела своей семьи, справилась с ситуацией, устроив удочерение. Она всегда была словно волшебница – взмахнет палочкой, и все проблемы окружающих исчезают. Уилхелмина ребенок Уильяма, но не Элинор.

– Как ты мог? – прорычала Элинор. Все обернулись к ней.

– Дорогая, с тобой все в порядке? – Уильям потянулся к ней, но она отдернула руку, будто он ее обжег.

– Ты мне солгал, Уильям.

Элинор поверить не могла, что ему хватало наглости делать удивленное лицо. Как долго он собирался продолжать этот спектакль? Может, она и не врач, но не дура же.

– Ты и твоя мать.

Роуз прищурилась.

– О чем ты вообще, девочка?

– Мать Маргарет. Она мне сказала, что вы с ней встречались. Что вы послали ее в больницу, чтобы подсказать мне идею удочерения. Это не совпадение. Вы меня обманули.

Уильям с матерью переглянулись; на лице у него промелькнула паника.

Роуз заговорила умиротворяющим тоном, какой Элинор не раз у нее слышала, когда она старалась добиться своего.

– Потому что мы знали, что ты не сумеешь выносить ребенка, дорогая. Мы просто хотели облегчить тебе жизнь.

– Так почему вы просто не сказали мне, чего хотите?

– Потому что мы не думали, что ты к этому готова, – отозвалась Роуз, пожав плечами.

– Элли, – начал Уильям, но Элинор его оборвала.

– Мы. Всегда «мы». Вы все вместе против меня одной.

– Ты не так поняла, детка. Я просто…

– …Делаешь, что мама сказала. Что ты скрываешь?

– Ничего, – ошеломленно отозвался он.

– Тогда как цвет глаз может быть с вашей стороны семьи, Роуз? Уильям, это что, твой ребенок от другой женщины? – Элинор озвучила свой самый глубокий страх.

– Что? Нет! Как ты могла такое подумать, милая?

– Ты думаешь, достаточно просто сказать «милая»? – Элинор вся дрожала от гнева. – Сначала звонят и говорят, что будет мальчик, потом говорят, что произошла какая‐то ошибка, и дают нам девочку. Девочку с зелеными глазами, как у родственников твоей матери. Ты знаешь, какова вероятность зеленых глаз у негритянского ребенка? Даже если он мулат.

Роуз фыркнула.

– Да ты бредишь.

– А вы слишком властны и заносчивы, – огрызнулась Элинор. Она впервые проявила невежливость в отношении Роуз, но извиняться не стала. Повернувшись к Уильяму, она воскликнула: – Как я могу верить хоть одному твоему слову?

– Элли!

– Хватит. В этой семье слишком любят притворяться. Я этого больше не вынесу. – Она посмотрела на ребенка на руках у Роуз и невольно увидела между ними сходство. Элинор вылетела из столовой, а в кухне сорвала с крючка ключи от машины. Тут ее догнал Уильям.

– Элинор!

– Пожалуйста, оставь меня в покое. – Она распахнула дверь и выбежала на улицу. Как раз перед тем, как ее захлопнуть, Элинор услышала голос Роуз:

– Помни о соседях, дорогой! – А потом она добавила уже тише: – Видишь, вот что бывает, когда женишься на девушке не своего круга.

Элинор села за руль их машины впервые за много месяцев и тут увидела, как через заднюю дверь выбегает Уильям.

– Детка, подожди!

Как только двигатель заработал, Элинор выехала на улицу и не стала оглядываться назад.

Глава 6

Последствия

Руби

К тому времени, как я отработала свой недельный долг в прачечной, руки у меня огрубели, кожа на них начала шелушиться от постоянного контакта с горячей водой и отбеливателем. Я очень соскучилась по тете Мари. В день моего освобождения миссис Шапиро за мной в Вашингтон не приехала. Она получила, что хотела, и раз теперь бумаги были подписаны, мне предстояло позаботиться о себе самой. Слава богу, тетя Мари прислала мне деньги на автобус. Одна из бессрочниц много месяцев ничего не слышала от своей семьи, и хотя ее срок давно закончился, она осталась и продолжала работать в прачечной, потому что ей некуда было идти.

За час до отправления моего автобуса кухонная сестра Кэтлин сунула мне в дорогу пакет с едой, я поблагодарила ее и в последний раз вышла из этого дома через боковую дверь. Днем раньше сестричка Бетани обещала, что отвезет меня на автобусную станцию, но когда я подошла к задней двери дома, то увидела, что ключи от фургона держит мать Маргарет.

Ехали мы молча. Когда мы подъехали к станции автобусов Грейхаунд на Нью-Йорк-авеню, я поблагодарила ее за то, что она меня отвезла, и вылезла из фургона, держа все те же две муслиновые сумки, с которыми приехала в августе. И содержимое сумок было такое же. Изменилась я.

Я услышала, как опускается окно фургона, а потом мать Маргарет произнесла:

– Господь дал, Господь и забрал. Благословенно будь имя Господне. Хорошей дороги, Руби.

Я даже не повернулась к ней, но губы мои беззвучно выговорили: «Отвалите, ваше преосвященство».

Она со скрежетом шин отъехала от тротуара. Я была свободна, но свобода ощущалась совсем не так, как я надеялась.

Я вернулась в Северную Филадельфию, на угол Двадцать девятой и Даймонд-стрит, и оказаться снова дома было очень странно. Пальцы у меня замерзли и затекли, потому что я крепко сжимала свои сумки на холодном вечернем ветру, который раздувал газетные страницы и гонял банки и обертки туда-сюда по улице. Поднимаясь на второй этаж, я почувствовала вонь из квартиры мистера Лероя. Интересно, сидит ли там сейчас отец Шимми, пьянствуя под предлогом сбора квартплаты? Разумеется, после этого я сразу вспомнила про Шимми, но, открывая дверь квартиры, загнала это воспоминание поглубже.

Старые полы тети Мари заскрипели у меня под ногами, и я увидела у двери десятицентовые монетки, завернутые в листки бумаги. Я подняла их с пола, положила на журнальный столик, чтобы тетя потом с ними разобралась, и рухнула на кушетку. Приятно было оказаться дома, среди тетиной разномастной мебели, и слушать, как капает вода из ее крана. Меня не беспокоил даже легкий запах газа от старой плиты, только слегка замаскированный ароматической смесью из вареной корицы. Такие привычные вещи меня скорее успокаивали.

Потом я наконец заставила себя подняться с кушетки и побрела в крошечную ванную комнату. Я переключила воду с крана на душ, и он выплюнул несколько капель, потом трубы задребезжали, вода полилась чуть активнее. Когда она нагрелась, я сняла лифчик и трусы и залезла в узкую ванну. Пар размыл стену, которую я построила внутри себя, и пока я мылась, пережитая мною боль скапливалась у моих ног, не желая утекать в канализацию.

Я плакала. Я плакала о Грейс, моей дочке, которая никогда не узнает моего имени, не вспомнит моего прикосновения. Она будет расти, не слыша моего голоса, не узнает, что я ее любила. Меня трясло от слез по моему навсегда изменившемуся телу, по всем девушкам, которых вынудили отказаться от своих детей.

Я плакала обо всех девушках – о тех, которые любили парней, сделавших им детей, о тех, кого затащили на заднее сиденье машины парни, которых они не сумели отпихнуть. Одна девушка даже рассказала шепотом, что ее изнасиловал старший брат. О ней я тоже плакала.

Я плакала о Кларе, о Лоретте, о Джорджии Мэй. И о Баблс – я надеялась, что у нее все в порядке, и плакала, потому что знала, что надежды недостаточно.

Когда у меня закончились силы, я обернула полотенцем свое отекшее тело, доплелась до гостиной и легла спать. Спала я неспокойно, сложив руки перед собой. Обнимая воспоминание о Грейс.

Утром, когда я проснулась, тетя Мари уже была дома. Я открыла опухшие глаза и увидела, как она сидит рядом, одетая в мешковатую футболку и комбинезон.

– Добро пожаловать домой, милая. – Перед ней на кухонном столе стояла чашка кофе и лежал открытый блокнот для ставок.

– Доброе утро.

– Как спалось?

– Нормально. – Было холодно. Плита, наверное, опять отключилась.

– Твоя мать интересовалась, как у тебя дела. И Нини тоже. Я сказала, что ты уехала в Вашингтон на стажировку. Так что лучше придумай, что будешь рассказывать: хоть Нини и слепая, но ее старые мозги работают как надо. – Тетя Мари усмехнулась, но не так жизнерадостно, как обычно. Она явно пыталась меня отвлечь от всего, что со мной случилось.

Тетя всегда хорошо умела считывать мое настроение, и сейчас она в несколько шагов пересекла комнату и прижала меня к себе. Я рухнула в ее мягкие объятия, и это было очень приятно.

– Все будет хорошо, милая. Ты правильно сделала.

Мы некоторое время так посидели – тетя поглаживала меня по спине, давая мне выплакаться.

– Я в норме, – сказала я.

Она чуть отодвинулась от меня.

– Ты уверена?

Потом тетя встала и налила себе еще кофе из кофейника на плите. Стоя ко мне спиной, она отодвинула самодельную шторку и полезла под раковину. Я видела, как дрожат тетины руки, пока она наливает ликер себе в кофе и несет чашку к губам.

Тетя Мари устроилась выступать еще и в новом клубе на Саут-стрит, и из-за работы в двух ночных заведениях сразу она вообще по ночам дома не бывала. Я дрейфовала по коридорам своей школы, чувствуя себя чужой здесь – во мне будто все онемело, все, что творилось вокруг, казалось очень далеким. Фотографии класса, памятные кольца, соперничество на баскетбольных матчах и планы на бал меня не волновали, и я в основном держалась сама по себе. В субботу я вернулась во «Взлет». Там народу стало меньше – количество участников сократили до шестерых самых способных, и когда я вошла в класс впервые за несколько месяцев, все повернулись и уставились на меня. Я застыла с книгами в руках – они прикрывали небольшой животик, который у меня до сих пор оставался.

Миссис Томас улыбнулась.

– Добро пожаловать обратно, мисс Пирсолл. Надеюсь, ваша престижная стажировка в Вашингтоне прошла удачно?

Я сглотнула.

– Да, это был потрясающий опыт. Я много узнала о… правительстве.

– Чудесно. В ближайшие недели я предоставлю вам шанс поделиться с нами вашим опытом. Сейчас мы работаем над написанием повествовательных эссе. Пожалуйста, садитесь и включайтесь в работу.

Я села на свободное место у окна, гадая, знала ли миссис Томас о том, где я была на самом деле. Если знала, то она ничем этого не выдала. После занятий я задержалась и сдала ей папку со всеми пропущенными заданиями.

Вечером я сидела за кухонным столом, ела тост, намазанный арахисовым маслом, и чередовала выполнение задания по физике с чтением «Их глаза смотрели на Бога» Зоры Нил Херстон. Литература и сложные математические уравнения хорошо отвлекали, как минимум на несколько часов.

Я склонилась над кухонным столом, читая, как Джейни жалуется своей бабушке, что хотела бы испытывать желание к своему мужу Логану, и тут в дверь постучали. Я подумала, что это к тете Мари, кто‐то из ее клиентов со ставками, и не стала отрываться от книги, но стук продолжался. Я встала и открыла дверь.

А там был Шимми.

Когда я увидела, как он стоит в коридоре и волосы у него назад зачесаны, дыхание мое участилось.

– Руби. – Он произнес мое имя так, будто его мечта наконец‐то сбылась. – Как ты?

Не успела я прийти в себя, как он притянул меня поближе и поцеловал, глубоко и с чувством. Мне ужасно не хватало его внимания – я понимала, что нужно его прогнать, но все же утонула в его объятиях. От него пахло кондитерской, и с ним было невероятно хорошо.

– Господи, я так по тебе скучал, – сказал он, касаясь губами моих щек и век, а потом снова встречаясь с моими губами. Язык его был на вкус как мята, и я позволила ему глотать меня и мою печаль.

Но тут я ощутила, что томление ведет меня туда, откуда нет возврата, и высвободилась. Как глупо! Я оглядела коридор. Кто‐нибудь мог за мной наблюдать, и моей сделке с миссис Шапиро пришел бы конец. Я отошла от него, и между нами воцарилось неловкое молчание. Я чувствовала сквозняк. Если тетя узнает, что я выпускаю из квартиры тепло, она мне задаст. Но дверь перед ним я не закрыла.

– Как ты?

– Все в порядке. – Я обхватила себя руками, чтобы не потянуться к нему снова.

– Я зашел спросить, не хочешь ли ты поехать покататься, чтобы мы могли как следует все обсудить и обменяться новостями.

– Я не могу, Шимми. – Я опустила взгляд на свои босые ноги.

Я помнила уговор. Отказаться от него полностью, или стипендии мне не видать. Я так далеко зашла, принесла главную жертву, и теперь сдаваться было нельзя. Надо идти до конца.

– Лучше уходи.

– Расскажи мне, что случилось.

– Твоя мать сказала…

– Забудь о ней хоть на секунду. Пожалуйста. Мне надо знать.

У меня вдруг зазвенели в ушах крики и плач девушек, которым приходилось отдавать детей. Я снова увидела, как Грейс вырывают у меня из рук.

– Иди домой, Шимми.

– Кто у тебя родился? – умоляюще воскликнул он. – Хоть это мне скажи!

– Девочка, – прошептала я.

– Можно я зайду? Нам надо бы об этом поговорить.

– Шимми, прости. Все кончено. – Последнее, что я увидела перед тем, как закрыла дверь, – это боль в его ярких зеленых глазах.

Я прислонилась спиной к двери, и меня неудержимо затрясло. Я знала, что все сделала правильно. Надо двигаться дальше. Пусть даже при этом у меня осталась только половина сердца. Я потеряла двух людей, которых больше всего любила, – Грейс и Шимми. Мне не обязательно быть счастливой, но быть бедной я не могла. Оставалось только верить, что будущее, к которому я иду, стоит того.

Глава 7

Открытая дорога

Элинор

Как только Элинор села за руль «шевроле-бель-эйр» и вырулила на улицу, она поняла, куда ехать. Добравшись до автомагистрали номер семьдесят, она помчалась через Мэриленд до самой Пенсильвании. Элинор устала, очень устала, но приливы гнева помогали ей сохранять бодрость. Она то кипела от бешенства, то плакала так, что едва видела черный асфальт перед собой на дороге.

Каким‐то образом она продолжала наматывать километры и только раз остановилась где‐то посреди Пенсильвании, чтобы выпить кофе и сходить в туалет. Почти в два часа утра Элинор съехала с шоссе и свернула в Элирию, двигаясь вдоль Блэк-Ривер, пока не добралась до улицы своего детства. Домик ее семьи окружала ухоженная лужайка, над красной передней дверью до сих пор был белый козырек, и Элинор вздохнула с облегчением, когда его увидела. Она так давно не возвращалась домой. Последний раз она видела родителей после свадьбы, на День благодарения, в первый их с Уильямом совместный визит как супружеской пары.

Элинор выключила двигатель и подумала, не посидеть ли в машине до рассвета, чтобы не напугать мать – та наверняка была дома одна. Отец Элинор работал по ночам, и она не хотела, чтобы мать приняла ее за грабителя.

Тут чуть впереди на улицу вышел какой‐то тип, нетвердо стоявший на ногах, так что Элинор сползла пониже на сиденье. Как только он наконец убрался, она решила рискнуть и постучалась в дверь. Через несколько секунд на крыльце загорелся свет, и Элинор увидела в дверном глазке глаз матери.

– Мама, это я.

– Элинор? Господи боже мой, что ты тут делаешь в такое время?

Передняя дверь заскребла по полу – этот звук всегда означал для Элинор возвращение домой. На матери был выцветший халат, волосы убраны в розовые бигуди. Элинор утонула в мощных материнских объятиях, ее охватил знакомый запах мыла «Айвори» и персиков, и она почувствовала, что не зря приехала. Все, что скопилось внутри нее, наконец вырвалось на свободу.

– Ох боже мой, девочка моя, заходи, а то застудишь себе все. Ты ж только что родила. Где моя внучка? И Уильям? – Мать глянула через плечо Элинор на пустую улицу, никого там не увидела и, цокнув языком, потащила дочь в теплую гостиную, где пахло маслом.

– Мама, мне нужно кое-что тебе сказать.

Лоррейн обвела дочь взглядом сверху донизу.

– Боже милостивый, что ты еще натворила? – сказала она и повела ее в глубь дома.

На диван в гостиной они не пошли – это для гостей. Пусть даже в столовой свет был выключен, Элинор знала, как пройти не наткнувшись на мебель. В кухне мать зажгла плиту на две горелки и поставила чайник. Элинор устроилась за восьмиугольным столом, заваленным каталогами, церковными брошюрами, старыми журналами и рекламой. Стены в кухне до сих пор были покрашены в ярко-желтый, а на окне, выходящем в небольшой дворик, все еще висели старые занавески в цветочек. Лоррейн поставила перед дочерью кружку с мятным чаем, потом сняла стеклянную крышку с блюда для тортов. Не спрашивая, голодна ли Элинор, она сняла влажное бумажное полотенце, которым накрывала бисквитный торт, чтобы он не пересыхал, и отрезала ей приличный кусок.

Домашний бисквитный торт всегда оказывал на Элинор утешительное воздействие, и сейчас стоило ей только откусить кусочек, как история последних месяцев нахлынула на нее и повисла на кончике языка. Элинор заглянула в глубь себя и рассказала матери то, что поклялась унести с собой в могилу. Она не упустила ни одной подробности, а когда наконец закончила, мать потянулась через стол и убрала ей волосы с лица.

– Поди ляг поспи.

– И ты мне ничего не скажешь?

– Ты долго ехала, милая. Завтра все обсудим.

Ощущая невероятную усталость, Элинор поплелась по узкому коридору в свою старую спальню. Во тьме она разглядела очертания постера с Сарой Вон на стене и вспомнила свое первое свидание с Уильямом в театре «Линкольн». Какой славной и невинной была их жизнь, пока на них еще не повис груз ожиданий и потерь. Несмотря ни на что, она скучала по Уильяму. Элинор забралась в свою детскую постель, свернулась в клубочек и положила голову на подушку. Уснула она еще до того, как ее ноги под одеялом успели согреться.

Проснулась Элинор уже после обеда. Поднявшись с постели, она нашла старую футболку, еще школьных времен, и натянула спортивные шорты. Запах свиной рульки с фасолью, томящейся в духовке, Элинор почувствовала еще по пути в кухню. Когда она туда вошла, шаркая ногами по линолеуму, мать как раз вешала телефонную трубку. Бедра у нее раздались с момента их последней встречи, волосы уже почти поседели.

– Кофе?

– Да, мэм.

Проигрыватель в столовой играл «Слава Богу, что спасение – это бесплатно» Мехелии Джексон. Сама того не замечая, Элинор начала покачивать плечами.

– Как дела в церкви?

– Да ничего. Дьякон стареет. Повторяет то, что говорил две недели назад. Нам бы пригодился кто‐нибудь свежий.

– Твои пироги по-прежнему популярны?

– Конечно, милая. Ты еще спроси, а небо еще голубое? – усмехнулась мать, разминая пальцы правой руки. – Рука немножко от артрита болит, но это мне почти не мешает. Просто приходится иногда перерыв делать.

Лоррейн поставила перед ней кружку кофе с сухим молоком и сахаром. Элинор отпила глоток, а мать прислонилась к кухонному столу, держа свою чашку с кофе обеими руками.

– А где сейчас ребенок?

– Дома.

– Ты оставила новорожденную с мужчиной?

– Наверняка его мать там.

– Все равно.

– Это не мой ребенок, мама. Она сказала, что зеленые глаза достались ребенку от ее семьи. Как это может быть, если Уильям мне не изменяет?

Лоррейн уселась напротив дочери и потянулась за пачкой «Кэмел». Сунув сигарету в рот, она зажгла ее, а потом загасила спичку, размахивая ею в воздухе. Медленно выдохнув дым, Лоррейн сказала:

– Мне случалось косо поглядывать на твоего отца, но обычно это значило, что с моими собственными глазами что‐то не так. Ничего не хочешь мне рассказать?

Элинор сразу подумала про Берни. Ей приятна была его компания, нравилось с ним общаться, но этим все и ограничивалось.

– Я тебе все сказала, мама.

Они молча отпили еще кофе.

Потушив сигарету, Лоррейн подошла к плите и положила дочери полную тарелку мяса с фасолью. Элинор съела все подчистую. Жаль, кукурузного хлеба не было.

Мать высыпала содержимое пепельницы в помойку.

– Уильям хороший человек. Доктор. И он выбрал тебя.

– Деньги – это еще не все, мама.

– Не все. Но ты заключила хороший брак. Не выбрасывай его в помойку только потому, что у Уильяма бесцеремонная и высокомерная мамаша, которая лезет не в свое дело.

– А если он мне изменял?

– Милая, женщины и не такое переживали. Не стоит так погружаться в свои чувства, чтобы из-за деревьев не видеть леса. – Она скривила губы. – В конце концов, ты все еще его жена.

Элинор отнесла тарелку в раковину и вымыла ее.

– А где папа?

– Он заглянул к тебе утром перед тем, как уйти. На заводе все еще не хватает рабочих, так что он на двойных сменах, круглые сутки на работе. И жаловаться грех – платят‐то хорошо.

Элинор вздохнула. Она так давно его не видела.

– Тебе чем‐нибудь помочь?

– Мне нужно отвезти торты в Лорейн. Съезди со мной, свежий воздух тебе на пользу. Ты тут кое‐какие вещи оставила в шкафу, поди прими ванну и переоденься.

Элинор поднялась на ноги.

– Я так рада, что ты приехала. – Мать притянула ее к себе и обняла с такой силой, что внутренняя боль начала вытекать через поры ее кожи. – Все будет хорошо. Верь маме.

Глава 8

Горечь

Руби

С Инес я повидалась только через неделю после возвращения. В глубине души я надеялась, что она придет меня искать, но с тех пор, как я приехала, она даже не звонила тете Мари. В пятницу, когда уроки закончились, я решила сделать крюк и пройти через ее квартал.

Дойдя до ее дома, я увидела, что она куда‐то ушла. Все занавески и шторы в квартире на третьем этаже были задвинуты. Инес не нравилось много платить за электричество, так что днем она обходилась дневным светом. Если я включала свет до пяти, то получала щеткой по голове, даже если мне нужно было делать домашние задания.

Было солнечно, но холодно. Я встала под старым дубом по ту сторону улицы и принялась ждать. Наверное, ступни у меня во время беременности стали шире – кожаные туфли давили на мизинцы. Когда руки у меня в карманах уже онемели от холода, наконец появилась Инес, катившая по улице коляску. Я видела, как она поднимает младенца и несет его на одной руке, а второй тащит коляску вверх по ступеням. Нажав ногой на тормоз коляски, она отперла дверь. Почему‐то я ее не окликнула, а подождала, пока она поднимется наверх и устроит ребенка, и только потом перешла улицу и позвонила в дверь.

– Кто это? – сказала она в интерком.

– Это я, Инес. Можно подняться?

Пауза.

– Чего ты хочешь? Денег у меня нет.

– Мне ничего не надо. Просто хотела повидаться.

В интеркоме воцарилась тишина. Я ждала так долго, что решила уже, что она меня не впустит, и тут прозвучал гудок. Я поднялась, как всегда, прыгая через ступеньку, и открыла дверь.

В квартире пахло по-другому. Смесью испачканных пеленок, сигарет и дешевого освежителя воздуха.

– Ребенок спит, так что не надо тут шуметь, поняла?

– Хорошо, мэм.

Инес в комбинезоне и полосатой блузе склонилась над раковиной и мыла курицу. Волосы у нее были закручены в узел на макушке.

– Уже обед готовишь?

– Мне удобнее все приготовить, пока она спит. Лип вернется с верфи в полшестого, он любит, чтоб сразу был обед.

– Как у него дела?

– А ты почему спрашиваешь? – прищурилась она.

– Просто из вежливости.

– У нас все в порядке. Скоро пойдем к мировому судье жениться. – Инес подняла руку и показала мне тонкое кольцо. – Это пока помолвочное, скоро будет настоящее, – добавила она, беря нож, а потом сняла куриную кожу и принялась соскребать желтую липкую пленку на мясе.

Я села за кухонный стол и взяла из блюда с конфетами ириску.

– Когда ты вернулась?

– На прошлой неделе.

– А пришла только сейчас? – произнесла Инес. Меня это удивило – мне всегда казалось, что она мне не рада.

Я не знала, как отвечать, так что промолчала.

– Мари сказала, ты была на стажировке.

– Да, на государственной.

Инес повернулась и посмотрела на меня. Мы обе помолчали. Мне показалось, она знает, что это все выдумка, но ей неохота тратить силы на то, чтобы выяснять правду.

– Ладно, тебе пора, Лип скоро придет.

Я не хотела уходить так сразу.

– Можно я на ребенка сначала посмотрю? Тетя Мари сказала, у тебя девочка.

– Назвала ее Леной в честь матери Липа. Она в твоей прежней комнате. Можешь сходить глянуть, только тихо. Если ты ее разбудишь, начнется полный дурдом.

Я как можно тише прокралась в свою прежнюю комнату. Мебель там была все та же, и над узкой кроватью на стене так и висел плакат с единорогом, который я выиграла за летний читательский конкурс. Между стеной и комодом в углу стояла плетеная колыбель-корзина. В ней спала малышка, укрытая тускло-желтым одеялом, и когда я наклонилась глянуть на нее поближе, от ее запаха на меня нахлынули воспоминания о Грейс. У меня внезапно обострились все ощущения, грудь запульсировала. Мне хотелось прижать ее к груди, но я только погладила ее по животу.

Последние несколько лет я думала, что мать меня не любит. Может, она и не любила – не так, как я хотела. Но теперь, когда я родила дочку и отдала ее, чтобы у нее жизнь была лучше, чем у меня, мои взгляды немного изменились. Много лет назад Инес оставила меня у Нини, потому что не могла обо мне заботиться. Точно так же, как я не могла заботиться о Грейс.

Когда я вернулась в кухню, Инес натирала куриную грудку маслом.

– Она похожа на тебя, – робко сказала я. В этом ей повезло – ни одной маленькой девочке не пожелаешь сходства с Липом.

Инес в ответ только сжала губы, потом глаза ее потемнели.

– Слушай, я же сказала, теперь все…

Я ее перебила.

– Можно я спрошу?

Она кивнула, и я торопливо продолжила, не давая себе времени передумать.

– Ты любила моего отца?

Нож выпал у нее из руки и стукнулся о крошечный кухонный стол.

– «Любовь» недостаточно сильное слово для того, что я испытывала к Джуниору Бэнксу. – Она помолчала. – Я на него молиться была готова. Мы вместе учились в старшей школе, и я всегда знала, что он не моего круга, но не могла перестать о нем думать.

Она причмокнула губами.

– У него была светлокожая семья, и отец при деньгах. Может, от этого я его только еще больше хотела. Не знаю, я тогда думала, что если буду хорошо выглядеть и делать, что он скажет, то он в меня влюбится. Мне хорошо давалась математика, и я мечтала, как буду помогать в их похоронном бюро, вести бухгалтерию. Как мы будем одной счастливой семьей… – Глаза у нее остекленели, и она замолчала, будто не была уверена, что хочет продолжать. Я терпеливо ждала.

Потом она пробормотала:

– Тебя зачали на заднем сиденье машины Джуниорова отца. Я думала, если дам ему, то он меня полюбит. А он просто исчез, и его мать надо мной посмеялась, послала меня, будто я пустое место.

Инес будто выплюнула эти слова, и я чувствовала, что это воспоминание до сих пор ее задевает. Она с яростью принялась солить курятину, потом посыпала ее перцем с лимоном.

– Когда Джуниор меня бросил, я осталась с носом. – Она достала курятину из миски и начала раскладывать куски на противне. – Но теперь, с Липом, все по-другому.

– Я рада за тебя, – выпалила я, и как только произнесла эти слова, поняла, что это правда.

– Мари всегда любила тебя как родную. Тебе с ней будет хорошо. Безопасно.

Последнее слово повисло в воздухе. Я представила себе, как бы мы жили, если бы напряжение между нами просто исчезло. Вот бы прийти к какому‐то компромиссу. Инес открыла духовку и сунула туда противень с курицей, потом вытерла руки о полотенце.

– Пока ты не ушла, тебе письмо пришло. – Она открыла ящик, порылась в лежащих там бумагах и бросила на стол конверт.

На конверте было темно-синим вытеснено «Государственный колледж Чейни». Неужели это то самое письмо, которому суждено изменить ход моей жизни? Плод стольких жертв. Я взяла конверт и сунула в сумку.

– Спасибо.

– Иди, пока не слишком стемнело. Ты же знаешь, как местные придурки себя ведут, когда солнце заходит.

Я встала. Мне ужасно хотелось, чтобы Инес подошла и обняла меня, но атмосферу между нами разрушил пронзительный крик ребенка.

– Черт побери, – буркнула Инес себе под нос, но потом невольно улыбнулась. Бросив полотенце, она поспешила по коридору к своему ребенку.

Последнее, что я услышала, закрывая за собой дверь, – это воркование Инес: «Кто хорошая девочка? Кто мамина деточка?»

Глава 9

Откровения

Элинор

На следующее утро на кухонном столе Элинор ждала записка от матери. Лоррейн предупреждала, что ушла навестить сестру Кларис, пожилую женщину из их церкви, и вернется через несколько часов. На плите стоял готовый завтрак – яичница, бекон и булочки. Элинор съела все подчистую. Она не звонила Уильяму с тех самых пор, как приехала, и ей вдруг захотелось с ним поговорить. Элинор сняла трубку, но потом положила ее обратно, не набирая номер. Что она ему скажет?

Сколько Элинор себя помнила, в углу гостиной лежала стопка журналов «Эбони», так что она пошла взяла январский номер. На обложке был истребитель. Полистав журнал, она начала было читать статью «Угроза абортов», но тут в дверь негромко постучали. Элинор очень надеялась, что мать не сообщила всему свету, что она приехала, потому что ей совершенно не хотелось принимать вереницу гостей. Она положила журнал на кофейный столик и выглянула в глазок. Когда она увидела, кто это, у нее перехватило дыхание.

– Я знаю, что ты тут, Элинор. Пожалуйста, открой дверь.

Элинор со вздохом повернула ручку.

Роуз стояла на узком деревянном крыльце в пальто из черной норки длиной до полу и в такой же шляпке с кожаным цветком. Она выглядела как кинозвезда, которая по ошибке попала не в тот дом, не в тот город, не в ту вселенную.

– Ну что, пригласишь меня войти? – Роуз подула себе на руки. Элинор знала, что мать бы ее сейчас отругала за грубость. Она отошла в сторону и впустила Роуз в дом своего детства. Свекровь обвела взглядом потрепанную мебель в гостиной, отмечая каждую царапину и щербину. Вся обстановка служила семье Элинор много лет – ее родители считали, что вещи следует заменять, только если они сломаны и их нельзя починить. А Роуз меняла обстановку каждый сезон.

– Так вот ты откуда. – Элинор положила пальто и перчатки на подлокотник кресла.

– Как вы меня нашли?

– Иногда женщине просто нужно домой. Со мной такое тоже пару раз случалось.

Элинор взмахнула рукой, предлагая Роуз разместиться в кресле, а сама устроилась на оранжевом диване напротив.

– Хотите кофе или чая? – спросила она, вспомнив о вежливости.

– Нет, спасибо.

На столе стояла семейная фотография – Элинор с родителями. Роуз взяла ее в руки и принялась рассматривать. Элинор на снимке было шестнадцать – два года до поступления в Говард. Прежде, чем она выяснила, что, с точки зрения таких негров, как Роуз Прайд, она не того цвета, круга и состояния.

– Я знаю, ты считаешь, что я чудовище, потому что устроила удочерение. Я просто хотела как лучше для моего сына. И для тебя.

– Вам наплевать на меня, Роуз. Мы здесь вдвоем, можете не притворяться.

Роуз откашлялась.

– Не буду врать, не о такой невесте для Уильяма я мечтала. Но я к тебе привыкла. Хочу рассказать тебе историю. У тебя ведь найдется пара минут?

Элинор кивнула.

– Моя бабушка Берди родилась рабыней. Ее белый отец владел печально известной тюрьмой для рабов в Ричмонде, а ее мать, моя прабабушка Фиби, была его любовницей. Берди единственная из трех ее дочерей наотрез отказалась выдавать себя за белую. Ее сестры поехали на Север учиться в колледж, а Берди решила, что останется в Вирджинии и поможет своему народу. Она вышла за врача, моего деда, который тоже был таким светлокожим, что сошел бы за белого, но решил этого не делать. Мои бабушка и дед смогли разбогатеть и сохранить свое богатство потому, что их почти белая кожа открывала для них многие двери.

Элинор не очень понимала, зачем Роуз все это ей рассказывает. Какая разница?

– Мы держались подальше от обычных издольщиков – необразованных, чернокожих и нищих. А почему бы и нет, собственно? У нас с ними не было ничего общего. Мы старались добиться успеха и всегда двигаться вперед. Тебе, наверное, мы кажемся нахальными и высокомерными, но только так мы могли обеспечить будущее нашим детям и внукам.

– А я‐то тут при чем? – резко поинтересовалась Элинор.

– Я одного хочу – сделать как лучше для Уильяма. Я же его мать. Я просто… – Она сглотнула, явно нервничая куда больше, чем когда‐либо доводилось видеть Элинор. – Элинор, я просто хочу защитить своего мальчика.

– И неважно, кого вы заденете в процессе?

Роуз сглотнула.

– Ты же теперь мать, теперь ты поймешь.

– Я не мать.

– Как ты можешь такое говорить? Мой сын тебя любит. Он все это сделал ради тебя.

– Нет, ради вас.

– Элинор. – Роуз подалась вперед. – Я мечтала женить Уильяма на Грете Хепберн с тех пор, как ему исполнилось четыре года.

Элинор сжала лежавшие на коленях руки. Ну вот. Роуз предложит ей деньги, чтобы развести с Уильямом и решить проблему раз и навсегда.

– Но со временем я начала ценить твой пыл, твое упорство и упрямство. Ты не отступаешь, даже передо мной.

– Зачем вы здесь, Роуз? Просто скажите прямо.

– Я действительно помогала устроить удочерение Уилхелмины, но Уильям не ее биологический отец. Ты должна мне поверить. Мало кто знает, но в Доме Магдалины существует небольшой рынок негритянских детей из хороших семей для тех, кто не может зачать естественным образом. Я просто использовала свои связи и ресурсы, чтобы дать вам обоим то, чего вы, как я прекрасно знаю, хотите больше всего на свете. Семью.

– Но почему вы мне не сказали? Зачем тайком?

– Потому что я понимала: если б ты знала, что это моя идея, ты бы отказалась.

Элинор не могла не признать, что Роуз была права.

– Солгала тебе я. Не заставляй платить за это Уильяма, а тем более эту чудесную малышку.

Роуз достала из сумочки жемчужный браслет с золотой застежкой.

– Он принадлежал моей бабушке. Я хотела передать его дочери, но родила только сыновей. Ты моя первая невестка, я хочу отдать его тебе. Это мой способ спросить, не можем ли мы начать все сначала. С чистого листа.

Ошарашенная Элинор взяла браслет и провела по нему пальцами. Он был потрясающий.

Роуз встала и надела пальто.

– Уильям по тебе скучает. Пожалуйста, возвращайся поскорее. И ты нужна Уилхелмине. Ей нужна мать.

Она снова оглядела гостиную и вышла. Аромат духов держался в воздухе еще долго после ее ухода.

Элинор так и сидела на кушетке, обдумывая свой разговор с Роуз. Она сто раз прокрутила его в голове, потом встала, надела пальто и вышла прогуляться по окрестностям. Элинор прошла мимо здания своей школы, мимо беговой дорожки, по которой бегала после школы почти каждый день, мимо сидений на стадионе, где она позволила своему первому бойфренду потрогать ее грудь, мимо лавки мясника и лотка, где продавали фрукты. Вот откуда она. Элинор физически ощущала свои корни, свою связь с этим местом. Свернув на родную улицу, она увидела, что на крыльце дома родителей кто‐то стоит.

Негромкий плач Элинор услышала еще в середине квартала, и он проник ей в самое сердце. Она пошла быстрее и наконец разглядела спину Уильяма, но на этот раз он склонился не над книгами в библиотеке, а над их малышкой.

Ее накрыло волной удивления, любви и радости. Когда Элинор поднялась по ступеням на крыльцо, Уильям выпрямился. Он открыл рот, но не смог вымолвить ни слова. Элинор бросилась ему в объятия. Одной рукой Уильям держал малышку, а другой сжал Элинор в объятиях, и они все трое будто слились в единое целое.

– Прости меня. – Он поцеловал ее в щеки, потом в губы. – Почему‐то я решил, что имею право действовать украдкой, раз ты мне не рассказывала про первый выкидыш. Это глупо – два неправильных поступка не равны одному правильному. Пожалуйста, прости меня. – Он прижался губами к ее губам – теплый и такой родной поцелуй. – Я помчался сюда, когда мама позвонила и сказала, что ты, возможно, готова со мной увидеться.

Элинор обняла его за талию и потянулась взять Уилхелмину.

– Роуз хотела, чтобы ты за мной приехал? – Она слегка улыбнулась. Может быть, Роуз и правда готова начать все сначала как свекровь. Может быть. Там видно будет.

Элинор прижала малышку к груди, потом открыла дверь и впустила свою семью в дом.

Глава 10

С подписью и печатью

Руби

Я вернулась к тете Мари и только тогда открыла конверт. Дрожащими руками я вытащила и развернула письмо.

Дорогая Руби Пирсолл,

поздравляем! Рады сообщить, что Вам присуждена полная четырехлетняя стипендия на обучение от программы «Взлет» фонда Армстронга в Филадельфии. Подробности Вы найдете в контракте. Чтобы подтвердить принятие Вами стипендии, заполните и пришлите нам прилагаемый бланк принятия не позднее первого марта.

Еще раз поздравляем с поступлением и ждем Вас в кампусе осенью 1951 года.

С уважением,

Джеральдин Клэр Дэвис,

начальник отдела приема

У меня встал в горле комок. Миссис Шапиро исполнила обещание. Через несколько месяцев я поеду в колледж. Мне очень хотелось испытать такой восторг, чтобы прыгать и кричать, но когда мечта, ради которой я стольким пожертвовала, наконец сбылась, почувствовала я совсем не то, чего ожидала.

Я плюхнулась на диван и уставилась на письмо, написанное на плотной дорогой бумаге. Я смотрела на него, пока слова не начали сливаться воедино, и отчаянно пыталась почувствовать хоть что‐нибудь.

Когда тетя Мари вернулась и я показала ей письмо, она сплясала от восторга вместо меня.

– У тебя получилось! Ты первая в нашей семье пойдешь в колледж! Милая, я так тобой горжусь! – Она взяла меня за руки и закружила по комнате, вся сияя от гордости.

– Ты же знаешь, что Нини захочет ужин с морепродуктами в твою честь!

– Надеюсь, Пышка уже научилась жарить рыбу, как Нини, – отозвалась я как можно легкомысленнее. Я хотела заразиться тетиной радостью.

– Это изменит твою жизнь. Тебе не придется, как нам, биться изо всех сил, чтобы растянуть пятнадцать центов до доллара. Мы все будем тобой гордиться.

Тетя Мари подошла к проигрывателю, поставила пластинку и принялась покачиваться и пританцовывать под пение Дайны Вашингтон, а я смотрела на нее и думала, что справиться с этим смогу только так, как советовала мать Маргарет.

Единственный способ идти вперед – это забыть.

Эпилог

Тринадцать лет спустя, июль 1964 года

Элинор

Элинор сидела в кабинете, пила остывший кофе и рассматривала новые желтовато-бежевые обои. В их доме они появились недавно. Этот цвет хвалили во всех журналах, но Элинор он не очень‐то нравился. Просто Роуз сказала, что он производит нужное впечатление, и Элинор не стала спорить.

Над камином висели дипломы Уильяма из колледжа и медицинской школы Говарда. Рядом с ними красовались диплом Элинор и грамота лауреата премии за достижения в архивной работе – последняя из множества. Эта картина наполняла Элинор гордостью. Негромко работал телевизор; внизу экрана появилась врезка с последними новостями. Элинор наклонилась поближе.

В Гарлеме пятый день шли беспорядки на расовой почве. Белый полицейский, находясь не на дежурстве, застрелил Джеймса Пауэлла, пятнадцатилетнего невооруженного черного подростка. Город бурлил, беспорядки распространились на соседние с Гарлемом районы. Элинор напомнила себе после ужина позвонить невестке, спросить, как дела у Теодора и их троих детей. Может, стоит поинтересоваться, не хотят ли они ненадолго выбраться из Нью-Йорка и приехать в гости.

– Я выгляжу по-дурацки! – воскликнула Уилла, входя в комнату. Вместе с ней ворвалось облачко ее любимого аромата лаванды.

На ней был желтый сарафан, который Элинор купила в «Вудис», когда ходила с Надин за покупками. На манекене он казался свободным и текучим, а вот Уиллу облегал слишком плотно.

– Ох, я, наверное, не тот размер взяла. – Элинор подошла к Уилле и глянула на ярлычок сзади сарафана. Размер был правильный – во всяком случае, именно такой размер у Уиллы был три недели назад. Ее тело росло и развивалось прямо на глазах: в тринадцать она казалась фигуристее большинства взрослых женщин.

Раскрасневшаяся Уилла повернулась к матери.

– Почему у меня все вот так? – Ее чудесные кудри подпрыгивали на плечах.

– Как – так? – Элинор изобразила непонимание.

Уилла показала на свою пышную грудь и шлепнула себя по широким бедрам.

– У тебя грудь такая маленькая, а у меня прямо мешки с песком. Как такое возможно?

Элинор моргнула.

– Фигура часто наследуется через несколько поколений. Как твои зеленые глаза, милая.

– Я такая странная.

– Ты красавица.

– Я хочу выглядеть как ты. Высокая, стройная, коричневая, а не такая вот, – горестно воскликнула Уилла, и глаза ее наполнились слезами.

– Уилла, успокойся! – Элинор попыталась ее обнять, но девочка вылетела из комнаты и взбежала наверх.

– Я не пойду с тобой и папой обедать! – крикнула она и захлопнула дверь за собой.

Элинор бы побежать за ней и настоять на том, чтобы Уилла ехала с ней, но у нее не хватало сил натягивать на дочку подходящее платье и тащить из дома. Уильям, конечно, расстроится.

Элинор вздохнула и решила хотя бы попробовать. Поднявшись наверх, она поняла, что Уилла убежала в гостевую спальню и опять прячется в молитвенной кладовке.

– Милая, выйди оттуда.

– Нет!

– Давай найдем тебе другое платье. Папа расстроится, если ты не поедешь обедать.

– Скажи ему, что я заболела.

– Уилхелмина Роуз Лоррейн Прайд, ну-ка выходи из кладовки!

Дверь медленно открылась, но на ноги Уилла подниматься не стала.

– Дорогая, ну ты идешь, наконец? Твой отец не любит, когда мы опаздываем.

– Я не поеду.

– И что я ему скажу?

– Я же говорила, я заболела.

– Ну ладно. Веди себя хорошо, я скоро приеду.

Элинор вышла из спальни и спустилась вниз. Взяв льняную сумку, она вышла из дома к машине.

Добравшись до больницы Говард, Элинор поднялась на лифте на верхний этаж. Она зашагала по белым плиткам, постукивая каблуками-«рюмочками» и здороваясь с медсестрами на дежурстве, пока наконец не добралась до кабинета мужа. У Уильяма, как у заместителя главного врача, был хорошо обставленный угловой офис. Элинор еще в коридоре услышала доносившиеся оттуда голоса.

– Здравствуй, дорогая! – с улыбкой поприветствовал ее Уильям и поднялся из-за стола. Напротив него сидела женщина в белом халате, на шее у нее висел стетоскоп.

– Познакомься с нашей самой новой сотрудницей, доктором Пирсолл. Она оптометрист и только что приехала из Филадельфии.

Женщина встала и протянула Элинор руку. Они обменялись рукопожатиями. Прикосновение доктора Пирсолл было мягким и странно знакомым. Почему‐то Элинор сложно было заставить себя отпустить ее руку.

– Как поживаете, доктор Пирсолл? – Элинор посмотрела женщине в лицо. На губах у нее была теплая улыбка, но темные глаза оставались холодными.

– Прекрасно. Очень рада, что приехала. Пожалуйста, называйте меня Руби.

– А где Уилхелмина? – Уильям прервал размышления Элинор.

– Делает вид, что заболела. По-моему, у нее летняя лихорадка, – усмехнулась Элинор. – Она очень сожалеет и просит принести ей что‐нибудь из десерта.

Уильям улыбнулся.

– Доктор Пирсолл, не хотите с нами пообедать? Мы в новое бистро, которое недавно открылась на Ю-стрит.

Приглашение явно застало доктора Пирсолл врасплох. Она покачала головой.

– Спасибо, но мне нужно поехать на квартиру и обустроиться.

Потом она обратила внимание на что‐то над головой Уильяма.

– Красивая у вас картина.

– Наша дочь настоящая художница! – засиял Уильям.

– Да, она умеет видеть, – сказала доктор Пирсолл, не отрывая взгляда от картины. – Ну что ж, мне пора. Рада познакомиться, миссис Прайд.

– И я тоже, – с улыбкой ответила Элинор, а потом посмотрела вслед уходящей женщине.

От автора

Моя покойная бабушка забеременела моей матерью в четырнадцать и родила ее в пятнадцать. Был 1955 год, и не существовало греха страшнее, чем внебрачный ребенок, так что семья скрыла ее беременность от всех – даже от ребенка, которого она родила. Мама узнала, что ее мать – это ее мать, только в третьем классе; растила ее бабушка, и все это никогда не обсуждалось открыто. Бабушка сказала мне, что была в семье заблудшей овцой. И она, и мать испытывали глубоко въевшееся чувство позора, и я, взрослея, видела, что это сказалось на их непростых взаимоотношениях.

Мама думает, что ее родители друг друга не любили, что это была просто случайная интрижка. Дед не женился на бабушке и не сделал ее честной женщиной. Он просто не мог. У него семья была очень светлокожая и из «правильных» кругов, а она – черная, как темное дерево, и из бедного района в Северной Филадельфии. Им, словно маслу и воде, самой природой не предназначено было сочетаться. Дед женился на ком‐то еще и завел детей, а бабушка и мать остались с грузом позора на всю жизнь.

Я начала придумывать «Дом Евы» с вопроса: «А что, если?» Что, если бы у бабушки были деньги и возможности, и когда она, забеременев, столкнулась с проблемами, ее бы отправили в дом для незамужних матерей? Чтобы стереть позор рождения внебрачного ребенка и вернуться к своей жизни в Северной Филадельфии, начать все сначала. Будто этого никогда не было. В поисках ответа на этот вопрос я прочла «Уезжавшие девушки» Энн Фесслер, а потом она любезно рассказала мне по электронной почте обо всем, что я еще хотела узнать про ту эпоху. Я нашла статьи о женщинах, которых заставили отдать детей, и особенно полезными оказались вот эти две: https://www.washingtonpost.com/history/2018/11/19/maternity-homes-where-mind-control-was-used-teen-moms-give-up-their-babies/ и https://washingtoncitypaper.com/article/273834/wayward-past/.

Сложно это представить, но с 1945 по 1973 год полтора миллиона женщин в США потеряли детей в результате насильственного усыновления через дома для незамужних матерей. Я пишу «потеряли» потому, что отдать детей их заставили. До 1973 года аборт был незаконным и наказывался тюрьмой как для матери, так и для врача. Кроме того, незамужних женщин заставляли отдавать детей еще и потому, что процедуры ЭКО тогда не существовало и для бесплодных супружеских пар единственным способом завести ребенка было усыновление.

Но когда я попыталась увязать историю моей бабушки с найденной информацией, сюжет не сложился, потому что среди всех найденных мною историй не было ни одной про чернокожую женщину. Я стала задавать вопросы окружающим, и мне отвечали, что чернокожие уезжали на Юг, чтобы скрыться из виду, а потом оставляли ребенка у родственников. Или рожали, а потом жили с последствиями этого, потому что других вариантов не было. Я не могла поверить, что этим все исчерпывалось. Жизнь чернокожих женщин никогда не укладывалась в единый шаблон. Наверняка были семьи чернокожей элиты, в которых кто‐то не мог зачать, а ребенка хотел. Как складывалась жизнь богатых чернокожих семей, страдавших от бесплодия, в сороковых и пятидесятых?

Чтобы найти свой сюжет, мне надо было понять жизнь этих чернокожих семей. Я прочла «Люди нашего круга» Лоуренса Отиса Грэма. Эта книга сыграла ключевую роль в моем представлении о том, как жили люди вроде Прайдов – семьи, три поколения которой жили в условиях финансовых привилегий и получали хорошее образование.

Элинор впервые предстала передо мной полная гнева и отчаянного желания иметь ребенка. Незадолго до этого я посмотрела документальный фильм Тони Моррисон «Из чего я состою», и она там рассказывает, что не знала, что черные делят друг друга на категории по цвету, пока не приехала в 1949 году из Лорейна, штат Огайо, в университет Говард. Я задумалась: что будет делать женщина вроде Элинор, если она выйдет замуж за сына одной из богатейших местных семей, но не сможет родить ему ребенка? До чего ее доведет отчаянное желание вписаться?

Шимми родился из воспоминаний моей матери. Она рассказывала, что в детстве, когда жила в Северной Филадельфии, за покупками ходила на 31‐ю улицу, где большинство магазинов принадлежало евреям. Я прочла статью Аллена Мейерса, автора книги «Строберри-Мэншн: еврейское сообщество Северной Филадельфии», и там говорилось, что чернокожие и евреи действительно жили рядом и контактировали в повседневной жизни через товары и торговлю.

Когда я только начинаю писать роман, мне часто кажется, будто у меня есть множество красивых рождественских украшений, но нет елки, на которую их повесить. Когда я съездила в Вашингтон, туда, где находился дом фонда Флоренс Криттентон для незамужних девушек и женщин, у меня мурашки пошли по коже – я почувствовала там голоса, которые хотели рассказать свою историю. Голоса бесправных людей, которых заставили замолчать. Я узнала, что такие дома создавались для проституток, падших женщин и заблудших девушек, но когда я изучила подробности, оказалось, что там полно было девушек, которые всего лишь занялись сексом и забеременели. Иногда они были влюблены, иногда подвергались насилию, но в любом случае их ждал позор. Так я и нашла елку, на которую можно было повесить все мои украшения.

Меня тянет писать исторические романы, потому что я чувствую себя обязанной рассказывать правду об американской истории, будь то мрачную или радостную. Несколько персонажей этого романа основаны на реальных людях. Одна из них – Дороти Портер Уэсли, библиотекарь, биограф и куратор, которая за сорок лет превратила исследовательский центр Мурленд-Спрингерн в университете Говард в научную коллекцию мирового уровня. Когда она поняла, что в десятичной системе Дьюи для истории чернокожих только два номера, один для рабства и один для колонизации, то создала в системе пространство для учета творчества афроамериканцев, классифицируя работы по жанрам и авторам. Прототип программы «Взлет», в которой участвовала Руби, – инициатива под названием «Скажите им, что мы взлетаем». Ее создала Рут Райт Хейр, первая афроамериканка, которая преподавала на полную ставку в старшей школе в Филадельфии. Эта программа позволяла 116 учащимся, которых отбирали в шестом классе, бесплатно учиться в колледже, если они окончат школу. Луиза Д. Клементс-Хофф, художница, познакомившая Руби с искусством, творила и преподавала в Филадельфии. Джорджия Мэй, немая соседка Руби в Доме Магдалины, тоже имела свой реальный прототип. В 1959 году четырнадцатилетняя Джорджия Мэй Роу родила своего второго ребенка в родильном доме Сент-Джерардс в Ричмонде, Вирджиния. Она забеременела от двадцатисемилетнего белого мужчины, женатого и с детьми. Джорджия Мэй просила отдать сына своей тетке, но поскольку ее сын был светлокожий, а тетка темнокожая, в просьбе было отказано.

Я написала эту книгу для женщин вроде Джорджии Мэй, моей бабушки Ивонны Клэр, моей прапрабабушки Эдди Мюррей и каждой женщины, которой пришлось отдать ребенка из-за расы, возраста, сексуальных домогательств, позора или давления. Вы не одни. «Дом Евы» для вас.

Благодарности

Хочу поблагодарить Господа за то, что даровал мне явное и отчетливое призвание и сделал меня достаточно храброй, чтобы идти путем веры, даже когда мне страшно. И мою мать Нэнси Мюррей – за то, что позволила мне копаться в своей истории, раскрывая семейные травмы и давая мне сюжеты. Все это мне понадобилось, и я нуждалась в тебе. Моего отца Тайрона Мюррея – за любовь, поддержку и постоянный образец силы и семейной близости. Твоя вера в меня – вот моя тайная суперсила. Мою вторую мать Франсин Кросс Мюррей – за советы, мудрость и за то, что держит меня в тонусе. Ты прекрасно влилась в нашу семью, и я тебя люблю. Моих предков – за то, что всегда меня хранят: Уильяма и Джеральдин Мюррей, Мэри Мидоуз, Ивонну Клэр и Джина Дешезор, Надин Дешезор, Томми и Люси Геттер. Приглядите за нашим ПиДжеем, я очень скучаю. Моих замечательных сестер и брата, главных любимых людей – Тауджу, Надию и Талиба Мюрреев. Квали и Квазенн Эбрам, а также Армани, Аарика, Девина, Дьюса и Даррена Джонсонов – вы заставляете мое сердце петь. Паситу Переру, моего постоянного первого читателя и путеводную звезду. Гленна-старшего, Дэвида и Марису Джонсон и Лакмана Эбрама, лучших родственников со стороны мужа, которых женщина только может пожелать. Весь клан Мюррей, особенно нашего патриарха дядю Эдгара и матриархов тетю Фрэнсис и тетю Салли, и всех моих прекрасных кузенов и кузин, особенно Тину Бембери, – за то, что мы все остаемся единым целым. Кузину Мэри Беверли и тетю Констанс Хендерсон – за то, что служат нам опорой. У меня лучшие в мире друзья – спасибо вам всем за постоянную любовь и поддержку. Клодию Бейтс Физиок и всех прекрасных Белль – за то, что научили меня, как оставаться на плаву.

Моего дорогого агента и подругу Черис Фишер – за то, что так яростно меня защищаешь, за нашу крепкую дружбу. Когда ты рядом, все не только возможно, но и неизбежно. Венди Шерман за мудрость и умение видеть потенциал, что позволяет нам двигаться дальше. Нас ждет все самое замечательное! Самых лучших редакторов в стране, Карину Гитерман и Лашанду Анаква, – для меня так важно, что я могу доверить вам мое сердце. Спасибо вам обеим за то, что помогли этому роману стать как можно лучше. Ханну Бишоп – ты крутая, мне очень повезло; Эмили Варга, спасибо, что показала мне, чего я стою, и всем остальным тоже это рассказала. Стивена Бедфорда и Алиссу Дипьерро – спасибо за лучший в мире маркетинговый план, который вы для меня подготовили. Джонатана Карпа и Тима О’Коннелла – я так вам благодарна за то, что вы всех воодушевляете, и за то, что придумали идеальную замену для заголовка. Все вместе вы заставили меня почувствовать, что я нашла дом. Лучшее впереди.

Всем независимым книжным магазинам, книжным клубам, блогерам, инфлюэнсерам, авторам отзывов и читателям, которые любят приходить на встречи, читать мои романы и разносить о них весть, – спасибо. Я бы не справилась без вашей поддержки. Когда ты не один, работать легче, и я благодарю Мариту Голден за то, что она проверила роман на наличие вещей, которые могут кого‐то задеть, и за то, что учила меня писательскому мастерству в фонде Херстон Райт. Благодарю Бенильду Литл, мою первую учительницу; Викторию Кристофер Мюррей, Кристин Хармел, Кейт Куинн, Роберта Джонса-младшего, Джанет Скеслен Чарльз, Пэтти Каллахан Хенри, Джули Кантрелл, «Встречу рассказов», «Товарищей Кимбилио», «Писателей Джеймс-Ривер» и «Писателей высоких маков» за то, что были со мной.

Спасибо моим прекрасным детям. Майлс, мое сердце переполняет гордость, когда я на тебя смотрю. Зора, ты настоящая звезда, и мир не готов к твоему сиянию. Лена, ты дитя света, хранительница наших историй, ты куда талантливее, чем догадываешься. Вы трое – мое лучшее творение. И Гленну, моему любимому мужу, который никогда не сдается. На том стоим. «Тверд и незыблем, корни в земле». Обещания сбываются. Я до невозможности тебя люблю.

Примечания

1

Обрезки свинины, обжаренные с кукурузной мукой. Это блюдо популярно на завтрак в штате Пенсильвания, где живет Руби.

2

Основатель Американского антирабовладельческого общества.

3

Открытая концертная площадка в Филадельфии, в парке Ист-Фэйрмонт.

4

Массовое переселение афроамериканцев с юга США на север, начавшееся в двадцатом веке.

5

Один из руководителей негритянского освободительного движения в XIX веке, борец за права чернокожих, родившийся и выросший в рабстве на американском Юге.

6

Речь идет о репортаже с бейсбольного матча.

7

Американская танцовщица и хореограф, создательница афроамериканской школы танца.

8

Один из деятелей Американской революции, подписавших Декларацию независимости США.

9

Разновидность сегрегации в США в то время – небелым людям предписывалось до заката покидать такие города.

Content

Садека Джонсон
Дом Евы

Часть первая

Глава 1 Филадельфия, октябрь 1948 года Мамы и драконы Руби

Глава 2 Вашингтон, округ Колумбия, октябрь 1948 года В строю Элинор

Глава 3 Самое сладкое Руби

Глава 4 Черная Мекка Элинор

Глава 5 Гадкое поведение Руби

Глава 6 Источник Элинор

Глава 7 Держась на плаву Руби

Глава 8 Приглашение Элинор

Глава 9 Попалась Руби

Глава 10 Дурной вкус Элинор

Глава 11 Весенняя лихорадка Руби

Глава 12 Туши свет Элинор

Глава 13 После потрясения Руби

Глава 14 Кому многое дано Элинор

Часть вторая Июнь 1950 года, годом позже

Глава 1 Разобраться с проблемой Руби

Глава 2 Бумага и часы Элинор

Глава 3 Господи спаси Руби

Глава 4 Ритуал Элинор

Глава 5 Каюк Руби

Глава 6 Неподвижные воды Элинор

Глава 7 Ультиматум Руби

Глава 8 Окно во тьму Элинор

Глава 9 Как правильно Руби

Часть третья

Глава 1 Трещины и расщелины Элинор

Глава 2 Дом Магдалины Руби

Глава 3 Мать-тигрица Элинор

Глава 4 Прости нас, грешных Руби

Глава 5 Будущая мать Элинор

Глава 6 Шлюха Руби

Глава 7 Что-то не так Элинор

Глава 8 Молчание агнцев Руби

Глава 9 Рассказывая байки Элинор

Глава 10 Девичьи секреты Руби

Глава 11 Странный плод Элинор

Глава 12 Праздничная грусть Руби

Глава 13 О чем попросите Элинор

Глава 14 Тьма Руби

Часть четвертая

Глава 1 Ожидание Элинор

Глава 2 Забудь Руби

Глава 3 Так медленно Элинор

Глава 4 Искупление Руби

Глава 5 Зеленый – цвет ревности Элинор

Глава 6 Последствия Руби

Глава 7 Открытая дорога Элинор

Глава 8 Горечь Руби

Глава 9 Откровения Элинор

Глава 10 С подписью и печатью Руби

Эпилог Тринадцать лет спустя, июль 1964 года Элинор

От автора

Благодарности

Примечания