Элизабет Гаскелл

Рука и сердце

© В. Н. Ахтырская, перевод, 2023

© Л. Ю. Брилова, перевод, 2023

© О. Р. Демидова, перевод, 2023

© И. Ю. Куберский, перевод, 2023

© Н. Ф. Роговская, перевод, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Азбука®

Рука и сердце

– Мама, как бы я хотел иметь много денег, – сказал однажды вечером маленький Том Флетчер, сидя на скамеечке у ног матери. Она сосредоточенно вязала при свете камина, и некоторое время оба были погружены в молчание.

– А что бы ты с ними делал, будь они у тебя?

– Ну, не знаю – много чего. Но разве тебе не хотелось бы иметь много денег, мама? – настойчиво спросил он.

– Возможно, – ответила миссис Флетчер. – Мне, как и тебе, тоже иногда хочется, чтобы их было побольше. Но в отличие от тебя я всегда знаю, на что бы их потратила. Мне никогда не хочется денег ради денег.

– Но, мама, будь у нас деньги, мы могли бы сделать столько нужного и хорошего.

– Что ж, ради нужного и хорошего, чего без денег не сделаешь, я вполне разделяю твое желание. Но, мальчик мой, ты ведь не сказал мне, что бы это могло быть.

– И правда! Наверное, я и не думал ни о чем таком, а просто мечтал иметь деньги, чтобы делать то, что хочется, – чистосердечно признался Том, взглянув на мать снизу вверх.

Она улыбнулась ему и погладила его по голове. Он понял, что порадовал ее, откровенно признав, чтó у него на уме. Через некоторое время он вновь спросил:

– Мама, а как бы ты поступила, если бы хотела сделать что-то нужное и хорошее, но без денег не могла бы?

– Есть два способа: заработать и сэкономить. И тот и другой хороши, потому что в обоих случаях следует ограничивать себя. Видишь ли, Том, если ты хочешь заработать деньги, тебе придется упорно заниматься тем, чем, возможно, не хотелось бы, например работать, когда ты предпочел бы играть, или спать, или просто разговаривать со мной у камина. Ты отказываешь себе в этих маленьких удовольствиях, что само по себе хорошая привычка, не говоря уж о том, скольких сил и упорства потребует работа. Экономия, как нетрудно понять, тоже требует самоограничения. Ты отказываешь себе в каком-то желании, чтобы сохранить деньги, которые пришлось бы на него потратить. И поскольку самоограничение, упорство и труд в равной мере похвальны, зарабатывая или экономя деньги, ты делаешь благое дело. Однако следует помнить и о цели, ради которой они тебе требуются. Вот ты говоришь, на что-то нужное и хорошее. В этом случае оба способа одинаково благочестивы. Однако прежде, чем выбрать один из них, я должна подумать, не помешает ли он мне выполнять другие обязанности.

– Что-то я тебя не понимаю, мамочка.

– Попытаюсь объяснить. Я ведь держу небольшую лавку, и вяжу чулки на заказ, и убираю дом, и чиню нашу с тобой одежду, и много еще чего делаю. Как ты думаешь, я бы не пренебрегла своим долгом, если бы по вечерам, когда ты возвращаешься из школы, уходила обслуживать приемы, которые устраивают наши дамы? Я могла бы неплохо заработать, и эти деньги пошли бы на тех, кто беднее меня (например, на хромого Гарри), но тогда я оставляла бы тебя одного в те немногие часы, которые мы можем провести вместе, и думаю, что было бы неправильно покидать тебя по вечерам ради заработка, пусть и для «нужной и хорошей» цели, как полагаешь?

– Еще как неправильно; ты ведь не сделаешь этого, мамочка?

– Нет, – с улыбкой ответила она, – по крайней мере, пока ты не подрастешь. Как видишь, заработать я сейчас не могу, если захочу помочь больному соседу. В таком случае мне следует попытаться сэкономить. А это почти каждому под силу.

– И нам, мама? Мы ведь живем так скромно. Нед Диксон называет нас скаредами – на чем же мы можем сэкономить?

– О, на всяких мелочах. Мы позволяем себе кое-какую роскошь не по необходимости, а ради удовольствия. Чай и сахар – масло – бекон или мясо для воскресного обеда – серую ленту, которую я купила для шляпки, потому что она показалась тебе красивее, чем черная, которая была дешевле. Все это роскошь. Правда, чаю и сахару мы покупаем совсем немного, но могли бы и совсем без них обойтись.

– Ты без них и обходилась, и очень долго, помнишь, чтобы помочь вдове Блэк, и у тебя голова начала болеть.

– Ну так что ж! Все-таки экономия нам доступна. Пенни или полпенни в день, даже пенни в неделю позволят собрать то, что можно будет, когда понадобится, потратить с «нужной и хорошей» целью. Однако, мальчик мой, что-то мы слишком долго говорим о деньгах, словно без них нельзя делать добрые дела.

– Наверное, можно, но все равно они – самое главное.

– Нет, дорогой, не самое. Я была бы невысокого мнения о бедняке, больше ценящем подачку, брошенную с руганью (мне случалось такое слышать), чем отказ, сопровождаемый добрым и ласковым словом. Грубое слово глубоко ранит сердце, а если нет, значит дурное обращение успело ожесточить его. Деньги сами по себе не способны утешить в скорби – утешение приносит лишь доброта. А проявить ее может каждый, даже двухлетнее дитя, едва научившееся ходить.

– А я могу?

– Несомненно, милый, и ты часто это делаешь, хотя, может быть, не столь часто, как мог бы. Да и я тоже. Почему бы тебе, вместо того чтобы мечтать о деньгах (которых у нас с тобой вряд ли когда-нибудь будет много), не попробовать завтра доставить людям радость, помогая им, чем можешь? Давай последуем словам апостола: «Серебра и золота нет у меня, а что имею, то даю тебе».

– И правда, давай.

Рассказать ли, каким было «завтра» маленького Тома?

Мне неизвестно, снилось ли ему то, о чем они с мамой говорили вечером, знаю только, что, пробудившись утром, он прежде всего вспомнил ее слова о том, что нужно попробовать делать добрые дела без денег; ему так не терпелось начать, что он вскочил с постели и оделся на час раньше обычного. Его не оставляла мысль, что же маленький мальчик вроде него, восьми лет от роду, может сделать для других, и наконец он пришел в полное замешательство и принял мудрое решение прекратить изобретать способы творить добро, а просто как следует выучить уроки – это первое, что нужно сделать, а уж потом он попытается, не строя заранее никаких планов, подготовиться к тому, чтобы протянуть кому-нибудь руку помощи или сказать доброе слово, как только потребуется. И он тихонько уселся в уголке, чтобы не мешать маме убирать комнату, поставил ноги повыше на перекладину стула, повернулся лицом к стене и через час с легким сердцем развернулся назад, зная, что урок твердо выучен и у него еще осталось время до завтрака для других занятий. Он оглядел комнату: мать тщательно ее прибрала и теперь ушла в спальню, но в совке не было угля, а в бидоне воды, и Том выбежал на улицу, чтобы наполнить их, а возвращаясь от колонки, увидел, что Энн Джоунз, известная своей сварливостью, развешивает белье на протянутой через дворик веревке, и услышал, как она громко и сердито ругает свою дочь, заметив, что та собирается напроказить в кухне.

– Вот уж воистину у меня не дети, а наказание Божье! – воскликнула Энн, направляясь в дом с покрасневшим от раздражения лицом. В следующую минуту раздался шлепок, после которого девчушка вскрикнула от боли.

«А что, если я войду и предложу поиграть с малюткой Эстер и приглядеть за ней? – подумал Том. – Энн Джоунз, конечно, страшно разозлилась и наверняка заподозрит недоброе, но, пожалуй, уши мне не надерет и пощечин не надает, потому что моя мама столько дней нянчила ее Джереми, когда он болел. Ну хоть попробую».

И с сильно бьющимся от страха сердцем он обратился к разъяренной миссис Джоунз:

– Пожалуйста, позвольте мне войти и поиграть с Эстер. Может быть, мне удастся занять ее, пока вы развешиваете белье.

– Еще чего! Чтобы ты болтался по дому и учинял беспорядок, как раз когда я все приготовила для мужнего завтрака! Спасибо, но мне хватает проделок собственных детей, и я не потерплю чужих мальчишек у себя дома.

– Я не хотел учинять беспорядок и проказить, – ответил Том, огорченный тем, что его добрые намерения были неверно истолкованы. – Я только хотел помочь.

– Хочешь помочь, так подавай прищепки, чтобы мне не наклоняться, а то спина отваливается.

Том предпочел бы играть с маленькой Эстер и забавлять ее, но ведь и с прищепками он может помочь миссис Джоунз, и тогда, наверное, она не будет так злиться на своих детей, если они чем-нибудь отвлекут ее от дела. Да и Эстер уже перестала плакать и явно нашла себе новое занятие (Том надеялся, что на этот раз безобидное); и он принялся одну за другой подавать Энн прищепки, а она, смягчившись, сделалась разговорчивой.

– И как это твоей матери удалось вырастить такого помощника, Том? Ты не хуже девочки, даже лучше; не думаю, что через три года Эстер станет такой же внимательной. (Тут из дому раздались крики малышей.) Вот вам пожалуйста! Опять они за свое; ну, я им покажу! – воскликнула она, в приступе негодования спрыгнув с табуретки.

– Позвольте мне, – принялся умолять ее Том, с ужасом думая о новых жестоких шлепках. – Я поставлю корзинку с прищепками на табуретку, и вам не нужно будет наклоняться; а пока вы работаете, я займу чем-нибудь малышей, чтобы они не шалили. Пожалуйста, тетя Энн, пустите меня к ним.

Недовольно бурча из-за того, что лишается его помощи, она позволила ему войти в дом. Он обнаружил там Эстер, девочку пяти лет, ее младшего брата и сестренку. Они подрались из-за ножа, и Джонни в схватке порезал палец – не сильно, но он испугался при виде крови, а Эстер, вместо того чтобы помочь ему, хоть ей и было его жаль, стояла, надувшись, в стороне, страшась упреков, которыми осыпала ее мать, когда кому-то из младших, оставленных под ее присмотром, случалось пораниться.

– Эстер, – попросил Том, – принеси мне, пожалуйста, холодной воды, ею лучше всего остановить кровь; и не могла бы ты отыскать для нее миску?

Эстер побежала выполнять просьбу, польщенная доверием Тома. Когда кровь почти остановилась, Том попросил девочку принести какую-нибудь ткань, и она принялась шарить под комодом в поисках тряпки, которую спрятала там накануне. Тем временем Джонни перестал плакать, заинтересовавшись приготовлениями к перевязке ранки и довольный тем, что сделался важной персоной и центром внимания. Самая младшая девочка сидела на полу, глубоко захваченная происходящим, и таким образом все они успокоились и совершенно забыли о проказах до прихода Энн, которая, развесив белье и покончив с этой частью утренних дел, была готова заняться своими детьми в свойственной ей нетерпеливой и грубоватой манере.

– Ну и ну! Право же, Том, ты со всем справился лучше некуда; вот бы кто-то вроде тебя всегда приглядывал за ними; однако тебе пора бежать, паренек, твоя мама звала тебя, когда я входила в дом, и я обещала отправить тебя домой. До свидания и спасибо тебе.

Когда Том выходил, малышка, все с тем же серьезным видом сидевшая на полу, каким-то образом сумев оценить ласковую помощь Тома, подставила ему губки для поцелуя; в ответ он склонился к ней, совершенно счастливый и исполненный любви и доброты.

После завтрака мама сказала ему, что пора в школу, потому что ей не хочется, чтобы он бегом влетал в класс, запыхавшийся и растрепанный, когда учитель уже готов начать урок; она бы предпочла, чтобы он вошел со спокойным достоинством, с мыслями о том, чем ему предстоит заняться. Так что Том взял шапку и сумку и отправился в путь с легким сердцем, отчего, наверное, и шаг его был легким, и он уже прошел полдороги, когда до начала занятий оставалось еще четверть часа. Поэтому он замедлил шаг и повнимательнее огляделся вокруг. По другой стороне улицы шла маленькая девочка; в одной руке она несла большую корзину, а другой вела за собой ребенка, едва начавшего ходить; ребенок, должно быть, устал, потому что жалобно плакал и через каждые два-три шага садился на землю. Том быстро перебежал через дорогу, поскольку, как вы, я думаю, догадались, он очень любил малышей и не выносил их слез.

– Девочка, почему он плачет? На ручки хочет? Я возьму его и понесу, пока нам по дороге.

Сказав это, Том намеревался привести план в исполнение, но ребенок предпочитал, чтобы его несла сестра, и не принял любезности Тома. Тогда Том забрал у девочки тяжелую корзину с картошкой и нес ее, пока пути их совпадали, а перед расставанием девочка поблагодарила его, попрощалась и сказала, что теперь она сама справится, потому что до дому совсем недалеко. И Том, умиротворенный и счастливый, отправился в школу, где заслужил похвалу за хорошо выученный урок, о чем рассказал матери, вернувшись домой.

Случилось так, что это был короткий день, и после школы у Тома оказалось много свободного времени. Разумеется, после обеда он прежде всего выучил уроки на завтра, а потом, убрав книги в сумку, задумался, чем бы ему еще заняться.

Он праздно стоял, прислонившись к двери и предаваясь всяким пустым мечтаниям, к чему был весьма склонен. Он воображал себя то мальчиком, живущим напротив, у которого целых три брата и с ними можно играть в короткие дни; то Сэмом Харрисоном, которого отец однажды покатал по железной дороге; то мальчиком, который всегда ездит на омнибусах, – приятно, должно быть, ехать на ступеньке и видеть столько людей вокруг; а еще он был моряком, отплывающим в страны, где растет дикий виноград и можно ловить обезьянок и попугаев. Как раз в ту минуту, когда Том представил себя принцем Уэльским, едущим в запряженной козами повозке, и размышлял, не будет ли он стесняться покачивающихся у него на шляпе трех больших страусиных перьев, по которым его все сразу узнáют, его мама пришла из кухни, где мыла посуду, и увидела его погруженным в глубокую задумчивость, свойственную мальчикам и девочкам, если они единственные дети в семье.

– Том, дорогой, почему бы тебе не пойти прогуляться в такой прекрасный день? – спросила она.

– Ах, мамочка, – ответил он (вдруг снова сделавшись Томом Флетчером, а не принцем Уэльским и слегка заскучав от этого), – гулять одному совсем неинтересно. И поиграть не с кем. Не пойдешь ли ты со мной в поле хоть разочек?

Бедная миссис Флетчер всем сердцем желала бы откликнуться на столь естественное желание своего мальчика, но ей пора было в магазин, да и других дел хватало, и пришлось отказаться. Однако, если она и сожалела об этом, твердая вера не позволяла ей роптать. Поразмыслив минутку, она бодро сказала:

– Пойди погуляй в поле и поищи для меня полевых цветов; когда вернешься, я достану папин кувшин, и ты их туда поставишь.

– Но, мама, рядом с городом так мало красивых цветов, – с некоторой неохотой ответил Том, еще не смирившийся с утратой положения принца Уэльского.

– Боже правый, да их там очень много, если приглядеться. Думаю, ты найдешь не меньше двадцати разных цветов.

– Маргаритки подойдут?

– Конечно, они ничуть не хуже остальных.

– Ну, если тебе такие по вкусу, думаю, найду и больше.

И он побежал в поле, а мама смотрела ему вслед, пока он не скрылся из вида, а потом вернулась к работе. Том вернулся часа через два; на щеках его, обычно бледных, расцвел румянец, глаза сияли. Загородная прогулка доставила ему удовольствие, принесла пользу и вернула привычное радостное настроение, чего и хотела его мама.

– Мама, посмотри, тут двадцать три разных цветка; ты сказала, что считаются все, и я посчитал даже вот этот, похожий на крапиву с сиреневыми цветами, и этот простой синий цветочек.

– Это подорожник, он очень красивый, если к нему присмотреться. Один, два, три… – Мама пересчитала цветы – их действительно было двадцать три.

– Мамочка, они тебе очень нравятся? – спросил Том.

Она не поняла, почему он спрашивает, но ответила:

– Конечно.

Том помолчал немного и еле слышно вздохнул.

– В чем дело, дорогой?

– Ни в чем, просто я подумал, можно было бы отнести их хромому Гарри, он же не может гулять в поле и не знает, как там красиво летом. Хотя если они тебе так нравятся…

– Очень мило; я рада, что ты о нем вспомнил.

Хромой Гарри сидел совсем один в подвале соседнего дома. Он притерпелся к одиночеству, потому что его дочь, у которой он жил, работала на фабрике.

Цветы и в поле были красивы, а уж в подвале, куда их доставил Том, они казались в десять раз красивее. При виде букета глаза хромого Гарри заблестели от удовольствия, и он принялся рассказывать о давних временах, когда мальчонкой выращивал лечебную полынь и желтофиоль в отведенном ему уголке отцовского сада. Том налил в кувшин воды и поставил цветы на стол рядом с Гарри; там же лежала оставленная для него дочерью старая Библия, страницы которой истончились от многократного, хотя и благоговейного употребления. Книга была открыта, а очки в роговой оправе отмечали то место в тексте, на котором Гарри остановился.

– Сдается мне, очки малость поизносились: стекла не те, что прежде, буквы расплываются перед глазами, и глаза начинают болеть от долгого чтения, – сказал Гарри. – Плохо, когда больше не можешь читать. Раньше-то я не замечал, как время летит, а теперь едва могу дождаться конца дня, хотя ночью тоже плохо: ноги так ноют, что не уснуть. Но на все Божья воля.

– Если хотите… я не слишком хорошо читаю вслух, но буду изо всех сил стараться, если вы позволите мне почитать вам. Я только сбегаю домой, выпью чаю и тут же вернусь. – С этими словами Том умчался.

Ему очень понравилось читать вслух хромому Гарри, потому что старик мог рассказать много интересного и был рад обрести слушателя, так что, мне кажется, в тот вечер разговоры заняли ничуть не меньше времени, чем чтение. Но темы для разговоров задавала Библия: в своей долгой жизни старый Гарри видел и слышал много чего, что он связывал с событиями, предсказаниями и заповедями из Священного Писания, и Том с любопытством следил за тем, как рассказы старика совпадают с текстами, которые они читали, дополняя их примерами из жизни.

Когда Том собрался уходить, хромой Гарри горячо поблагодарил мальчика за то, что тот скрасил старику вечер, и заверил, что сон его в эту ночь будет крепким и безмятежным. Том вернулся домой весьма довольный собой и признал:

– Мама, ты все правильно сказала: добро можно творить и без денег. Я сегодня совершил столько добрых дел, не имея ни фартинга. Сначала, – тут он загнул мизинец, – я помог Энн Джоунз развесить белье, когда…

Слушая его рассказ, мама листала Новый Завет и, найдя нужную страницу, ласково обняла Тома и притянула его к себе. Он прочел то место, которое она отметила: «Когда творишь милостыню, пусть левая рука твоя не знает, что творит правая», – и умолк.

В следующую минуту мама негромко произнесла ласковым голосом:

– Дорогой мой Том, мне не хочется говорить об этом, потому что ты только исполнил свой долг, но я рада, что ты убедился, насколько больше может сделать любящее сердце, чем просто рука, дающая милостыню; а доброе сердце есть у каждого.

Я рассказала об одном дне из жизни Тома, когда ему было восемь лет и он жил с мамой. Теперь перейду к совершенно иной жизни, которую ему пришлось вести по прошествии года. Мама его никогда не отличалась крепким здоровьем; испытав много горестей, она захворала и вскоре почувствовала, что надежды на выздоровление нет. Долгое время мысль о том, что ей придется покинуть своего мальчика, причиняла ей страдание и была испытанием для ее веры. Но Бог укрепил ее и умиротворил ее душу, и перед смертью она приготовилась передать свое любимое дитя в руки Того, кто Отец всех сирот и судия вдов.

Чувствуя, что дни ее сочтены, она послала за братом своего мужа, жившим за много миль в городе, и вручила ему судьбу маленького Тома со словами:

– У меня есть немного денег в банке – не знаю, сколько именно, – и кое-что можно выручить за мебель и товары в магазине; надеюсь, этого хватит, чтобы обучить его столярному делу, чтобы пошел по стопам отца.

Она говорила прерывисто и с трудом. Ее деверь, человек простой и грубоватый, был глубоко тронут и всеми силами стремился облегчить ее последние минуты; в память о своем покойном брате он пообещал исполнить ее волю.

– Я возьму его к себе после…

Он хотел сказать «после похорон», но не произнес этого слова, однако она поняла его и ласково улыбнулась.

– Боюсь, мы не станем с ним особенно нежничать, но обещаю присмотреть за ним и уберечь от греха. Мои-то ребятишки погрубее будут, но ему это только на пользу пойдет – слишком уж он чувствительный для парня, а станут его обижать – я им задам, уж не сомневайся.

Не такие слова хотела бы она услышать, но речь его шла от сердца, и она была благодарна за то, что сын ее обретет такого друга и защитника. И возблагодарив Бога за радости, выпавшие ей на долю, и за печали, научившие ее смирению, и за жизнь, и за смерть, она скончалась.

Брат ее мужа сделал все по ее желанию. После тихих скромных похорон он взял Тома за руку, и они пешком отправились в путь. Им предстояло пройти шесть миль; в дороге Том плакал, пока совсем не выбился из сил, но каждый раз, проходя мимо какого-нибудь знакомого дома, куста боярышника или дерева, вновь разражался рыданиями. Дяде было искренне жаль мальчика, но он не знал, что сказать ему в утешение.

– Послушай, паренек, дай мне знать, если братья тебя обидят. Только скажи – и им мало не покажется.

Том ужаснулся при мысли о том, что же это за братья такие, хотя до слов дяди с радостью предвкушал встречу с ними. Настроение его не улучшилось, когда, пройдя несколько улиц и проулков, они оказались во дворе с неприглядными домишками и дядя открыл дверь одного из них, откуда доносился звук очень громких, хотя и незлобных голосов.

Высокая крупная женщина, резким движением отталкивая от себя одного ребенка, гневно выговаривала другому – мальчику чуть постарше Тома, который слушал ее с угрюмым видом.

– Вот расскажу про тебя отцу, – пригрозила она и, повернувшись к дяде Джону, принялась изливать ему свои жалобы, не обращая ни малейшего внимания на Тома, ухватившегося за дядину руку, словно в поисках защиты от открывшейся перед ним угрожающей картины.

– Да ладно тебе, жена! Ну, выпорю Джека, если еще раз выльет всю воду, а пока дай-ка нам с этим парнишкой чаю – что-то мы притомились в дороге.

Тетя, казалось, была бы рада, если бы Джека выпороли немедленно, и разгневалась на мужа за то, что он тут же не отплатил мальчишке за причиненный ей ущерб, назло выпустив всю воду как раз накануне стирки. С недовольным ворчанием мать семейства перестала собирать воду с пола и направилась к очагу, чтобы заново разжечь его и вскипятить чайник, не сказав ни слова приветствия ни племяннику, ни мужу. Вместо этого она возмущалась, что опять нужно готовить чай, когда огонь почти потух, а в доме нет ни капли воды для чайника. Муж ее потерял терпение, и Том испугался, услышав его резкую отповедь.

– Коль мне в своем доме чаю не дают спокойно выпить, пойду-ка я в «Орел» и Тома с собой прихвачу. Там-то уж огонь всегда горит, чего бы это ни стоило, и никаких сварливых жен. Пошли, Том.

Все это время Джек, стоя за спиной матери, изо всех сил пытался привлечь внимание Тома: кривлялся и корчил рожи, а теперь сделал вид, что пьет из воображаемого стакана. Но Том не отходил от дяди и потихоньку снова усадил его на стул, с которого тот вскочил, намереваясь пойти в паб.

– Простите, мэм, – обратился мальчик к тетушке, огорченный и напуганный ею. – Если позволите, я мог бы сходить за водой.

Она пробормотала нечто вроде согласия, и Том взял чайник и, невзирая на усталость, отправился к колонке. Джек, безобразничавший весь день, застыл от изумления, но в конце концов пришел к заключению, что его двоюродный брат просто «мямля».

Вернувшись, Том попытался раздуть огонь сломанными мехами, и наконец вода в чайнике закипела и чай был заварен.

– Ты на редкость толковый мальчишка, Том, и польза от тебя есть, – заметил дядя. – Не чета нашему Джеку.

Это сравнение не пришлось по вкусу ни Джеку, ни его матери, которая предпочитала самолично направлять недовольство отца в нужную сторону. Том чувствовал, что они к нему не расположены; заняться ему было особенно нечем, разве что поесть и отдохнуть, и он опять загрустил, на глаза ему то и дело наворачивались слезы, которые он смахивал тыльной стороной ладони, чтобы никто не заметил. Однако это не ускользнуло от внимания его дяди.

– Надо было тебе пропустить стаканчик в «Орле», – с сочувствием произнес он.

– Нет, спасибо, я просто устал. Можно, я пойду спать? – ответил Том, которому не терпелось как следует выплакаться наедине с собой под одеялом.

– Где мы его положим? – спросил дядя у жены.

– Твоя родня, ты и думай, – ответила она, все еще обиженная из-за Джека.

– Перестань, жена, ведь он, бедняга, сирота, а сироты всем родня.

Она тут же смягчилась, потому что была доброй женщиной, хотя в тот вечер ее крепко вывели из себя.

– Разве что с Джеком и Диком, другого места нет. С нами малышка спит, а остальным и без него тесно.

Она провела Тома наверх в маленькую заднюю комнату и задержалась на пару минут, чтобы поговорить с ним, потому что слова мужа поразили ее в самое сердце и она сожалела о своем негостеприимстве.

– Джек и Дик не ложатся, пока мы не пойдем спать, да и тогда их не загнать в постель, если вечер теплый, – сказала она, унося свечу.

Том попытался поговорить с Богом, как учила его мама, от всего сердца, которое в тот вечер было исполнено тяжести. Поначалу он думал, что бы она посоветовала ему сказать и сделать, но, припомнив поразившие его в новом доме беспорядок и недобрые чувства, принялся горячо просить Бога направить его на верный путь. С этим он и уснул.

Во сне он вернулся к прежним счастливым дням, будто снова шел с мамой на воскресную прогулку – и тут его сон был безжалостно прерван голосом Джека:

– Эй, парень, чего разлегся поперек кровати? Давай вставай, дай место нам с Диком, а уж потом сам как-нибудь устроишься.

Том, полусонный и сбитый с толку, встал с кровати. Его братья забрались на нее и долго препирались, пытаясь отвоевать побольше места, потом принялись пинать друг друга, а Том все это время стоял рядом, дрожа от холода.

– Тут и так места мало, – сказал наконец Дик, – а они чего-то ради еще и Тома нам подсунули. Ну уж нет, не будет он с нами спать. Пусть на полу ложится, если хочет, ничего ему не сделается.

Он думал, что Том станет спорить, и удивился, услышав, что мальчонка безропотно лег на пол и старается хоть как-то укрыться своей одеждой. Еще немного повозившись, Джек и Дик уснули. Но среди ночи Дик проснулся и по дыханию Тома понял, что тот не спит, а потихоньку плачет.

– Что там еще? В мягкую постельку захотел, неженка?

– О нет – мне все равно – только бы мама была жива, – с громким всхлипом ответил Том.

– Слушай, – после недолгого молчания предложил Дик, – тут у меня за спиной есть место, давай залезай. Да не трусь! Ох, ну и замерз же ты, парень.

Дик сочувствовал Тому в его горе, только не хотел говорить об этом. И все же его заботливый тон тронул сердце Тома, и он опять уснул.

Утром все трое проснулись одновременно, однако не были расположены к разговору. Джек и Дик поскорее натянули одежду и помчались вниз; такое начало дня было непривычно для Тома. Он огляделся в поисках миски или кружки, чтобы умыться, но в комнате не было ничего подобного, даже кувшина с водой. Том оделся, спустился вниз, нашел кувшин и отправился за водой. Братья, игравшие во дворе, подняли его на смех и ни за что не хотели сказать, где взять мыло; Тому пришлось долго его искать. Потом он вернулся в спальню, но, войдя туда, едва не задохнулся. Всю ночь в комнате дышали три человека, по многу раз вдыхая и выдыхая воздух и с каждым выдохом все более отравляя его. Пока они оставались внутри, воздух не казался спертым – просто утром все проснулись с чувством усталости и с тупой головной болью; теперь же, вернувшись с улицы, Том с трудом мог дышать. Он подошел к окну, чтобы открыть его. Окно было «йоркширское» с глухой рамой и половинчатым переплетом, и, чтобы открыть его, нужно было отодвинуть одну половину. Рама оказалась очень тугой, потому что окно давно не открывали. Том толкал ее изо всех сил, и наконец она дрогнула и подалась, но от толчка стекло треснуло, и весь пол засыпало мелкими осколками. Увидев, что натворил, Том страшно испугался. Он бы в любом случае огорчился, причинив ущерб хозяевам, а уж начинать первый день в новом доме с такой промашки было совсем негоже, к тому же, увидев свою тетушку в гневе накануне вечером, он понял, какая у нее нетерпеливая, горячая и опасная натура. Он присел на край кровати и заплакал. Однако повеявший с улицы свежий утренний ветерок освежил его и придал сил. Умывшись чистой холодной водой, Том почувствовал себя значительно лучше.

«Вряд ли она надолго рассердится – к вечеру все уже будет позади, а день я вытерплю», – храбро подумал он.

Тут в комнату за чем-то влетел Дик.

– Вот это да! Ох и всыплют же тебе, Том! – воскликнул он, увидев разбитое окно. С одной стороны, он обрадовался, с другой – ему стало жаль Тома. – На прошлой неделе мама изо всех сил отлупила Джека за то, что он кинул камень в нижнее окно. Он до ночи от нее прятался, но она его подкараулила, схватила и задала ему жару. Да уж, Том, не хотел бы я быть на твоем месте. Ни за какие коврижки.

Том опять расплакался, и Дик еще сильнее его пожалел:

– Погоди, я знаю, что делать: мы пойдем вниз и скажем, что мальчишка из соседнего двора швырялся камнями и один прилетел прямиком в наше окно. У меня как раз завалялся камень в кармане, его и покажем.

Внезапно успокоившись, Том ответил:

– Нет, мне страшно так поступить.

– Куда там! Еще страшнее будет показаться маме на глаза, если ничего не придумаешь.

– Нет. Я боюсь прогневить Бога. Мама учила меня бояться Его гнева и говорила, что нет ничего страшнее. Помолчи, Дик, дай мне помолиться.

Дик наблюдал, как его младший брат опустился на колени у кровати, уткнув лицо в одеяло; он всю жизнь думал, что молиться значит произносить заученные слова, но теперь услышал, что Том не читает молитвы по памяти, а словно шепотом разговаривает с близким другом; поначалу, прося поддержать его и дать ему сил, Том всхлипывал и даже плакал, но в конце поднялся с колен со спокойным, просветленным лицом и негромко сказал Дику:

– Теперь я готов все рассказать тетушке.

Тем временем эта самая тетушка с ног сбилась в поисках кувшина и мыла и была настроена весьма решительно, когда Том пришел к ней со своим признанием. Сначала он взял ее вещи, и из-за этого у нее пропало все утро, а теперь вот является и сообщает, что окно разбито, и нужно его чинить, и придется отдать последние деньги из-за глупого мальчишки.

Как и следовало ожидать, она наградила Тома парочкой крепких тумаков. Джек и Дик с любопытством следили, как он примет наказание; Джек нисколько не сомневался, что этот «слабак» разревется (сам он в последний раз вопил что было мочи), однако Том не проронил ни слезинки, хотя лицо его побагровело от боли, а губы были крепко сжаты. Но больше, чем «геройство» Тома во время наказания, мальчиков поразило его спокойное дружелюбие после него. В отличие от Джека Том не ворчал во всеуслышание и не ходил с угрюмым видом, как Дик; не прошло и минуты, как он был готов исполнить поручение тетушки и, вопреки ее опасениям, ни словом не обмолвился о наказании дяде, когда тот пришел завтракать. Она вздохнула с облегчением, зная, как недоволен был бы муж тем, что она в первый же день подняла руку на его осиротевшего племянника.

В то утро бедный Том чувствовал себя совсем одиноким и покинутым, не подозревая, что братья начали уважать его, а тетушке он уже понравился. Заняться ему было нечем. Джек ушел на фабрику, где работал, а Дик, недовольно бурча, отправился в школу. Том раздумывал, придется ли ему еще ходить в школу, но не хотел об этом спрашивать. Он устроился на табурете, стараясь не попадаться под руку своей грозной тетушке. Вокруг нее по полу ползала самая младшая девочка, лет полутора. Тому очень хотелось поиграть с малышкой, но он опасался, что ее матери это придется не по вкусу. И все же он улыбался ребенку и всеми силами старался привлечь его внимание. В конце концов ему удалось уговорить девчушку забраться к нему на колени. Заметив это, тетушка не промолвила ни слова, но и недовольства не выразила. Том как мог забавлял маленькую Энни, и тетушка была довольна, что ребенок под присмотром. Засыпая, Энни не выпустила руку Тома из своей пухленькой мягкой ручки, и он вновь ощутил счастье любви. Еще вчера вечером, когда братья выгнали его с кровати, он горестно думал о том, что ему суждено дожить до старости, никого не любя, а сейчас его сердце было исполнено теплого чувства к крошке, лежавшей у него на коленях.

– Она тебе всю руку оттянет, Том, давай я перенесу ее в колыбель, – предложила ее мать.

– Нет, пожалуйста, не нужно! Мне так хорошо с нею, – взмолился он и ни разу не шевельнулся, пока Энни спала, чтобы не разбудить ее, хотя рука его совсем занемела от тяжести.

Когда девочка наконец проснулась, тетушка сказала ему:

– Спасибо, Том, благодаря тебе я прекрасно управилась с работой. А теперь беги поиграй во дворе.

Она кое-что поняла благодаря Тому, хотя ни один из них не подозревал об этом. В семье, каждый член которой эгоистично «отстаивает свои права» (как это принято называть), нет места чувству благодарности и никому не приходит в голову любезно сказать «спасибо»; нет и возможности подумать о других, если эти другие прежде всего думают и заботятся о себе самих. Тетушке Тома никогда не приходилось напоминать Джеку или Дику, чтобы они пошли поиграть, – они не забывали о своих удовольствиях и не нуждались в подобных напоминаниях.

И вот подошло время обеда, и вся семья собралась за столом. Каждый рвался быть первым и требовал лучшего куска. Лицо Тома пылало от смущения. Тетушка, проникшаяся к нему приязнью, начала с него, выбрав то, что, по ее мнению, он любил. Однако он не приступил к еде. Мама приучила его перед обедом произносить короткую благодарственную молитву. Он думал, что в доме дяди это тоже принято, и ждал. Потом, еще больше смутившись и покраснев, он подумал, что без молитвы все-таки нельзя, и, преодолев неловкость, негромко, но с глубокой серьезностью произнес знакомые слова. Когда он умолк, Джек громко расхохотался, за что получил от отца резкий выговор и крепкий удар по лбу, после чего до конца обеда не издал ни звука. Думаю, что за исключением обозлившегося Джека остальным членам семьи пошло на пользу благодарственное слово Тома, которое они выслушали почтительно, хотя и не без доли удивления. Они не были дурными людьми – всего лишь неразумными и беспечными, не привыкшими задумываться о своей жизни и своих ближних, а ведь без этой привычки в доме не бывает порядка, основанного на мудром и священном чувстве любви.

В тот день Том навсегда заслужил любовь и уважение. Он помогал тетушке и со смирением сносил ее вспыльчивость, а она, устыдившись, перестала срывать свой гнев на том, кто был с нею так мягок и терпелив. Дядя иногда говорил, что Том больше похож на девочку, чем на мальчика, что вовсе неудивительно после стольких лет женского воспитания, однако более ему не в чем было упрекнуть Тома, и, несмотря на этот недостаток, дядя искренно уважал его за истинно «мужские» качества: за мужество, с которым он поступал так, как считал должным, и за твердость, с которой он выносил любую боль. Что же до малютки Энни, то ее дружба, и любовь, и предпочтение, которое она оказывала Тому, приносили ему подлинную радость. Он не знал, что остальные с каждым днем любят его все сильнее, но Энни проявляла свою любовь на каждом шагу, и он нежно любил ее в ответ. Дик довольно скоро обнаружил, что Том может неплохо помочь ему с уроками, потому что, хоть мастер Дик и был чуть постарше своего брата, он был совершенным остолопом и совсем не хотел учиться, пока в доме не появился Том; Дик даже заявил: «Том – парень что надо, хотя и по-другому, чем Джек» – задолго до того, как его старший брат вынужден был это признать.

Теперь я пропущу еще год и расскажу немного о том, как живет эта семья через двенадцать месяцев после появления в ней Тома. Прежде я уже упомянула, что его тетушка научилась менее резко обращаться с тем, кто после ее упреков был с нею так ласков. Постепенно и с другими она стала менее вспыльчивой, стыдясь в присутствии Тома говорить с ними грубо, – ведь он каждый раз так огорчался из-за этого. Иногда она заговаривала с ним о его маме: поначалу – чтобы сделать ему приятное, но потом ей стало по-настоящему интересно слушать о ней, а поскольку Том, как единственный ребенок, был для своей матери другом и собеседником, он смог поведать тетушке о многих домашних хитростях, которые скрашивают жизнь; если бы она узнала о них от взрослого, то из гордости не воспользовалась бы этим знанием, а бесхитростные рассказы ребенка многому ее научили. Чистота и мир в доме смягчили характер дяди. Он перестал искать в пабе убежища от детского крика, давно не чищенного очага и сварливой жены. Однажды, когда Том пару дней был болен и некому было произнести благодарственную молитву, к которой дядя успел привыкнуть, он решил произнести ее сам. И теперь именно он призывает детей к молчанию и обращается к Богу с просьбой благословить трапезу. И все собираются вместе вокруг стола, тогда как прежде каждый сидел где придется, терпя неудобство и не обращая внимания на остальных. Том и Дик вместе ходят в школу, Дик делает большие успехи и скоро сам сможет помогать младшему брату с уроками, как Том когда-то помогал ему.

Даже Джек недавно признал, что Тому удали не занимать, а поскольку «удаль» для Джека означает все возможные добродетели, в последнее время он проникся к Тому искренней любовью. Том счастлив, хоть и не задумывается об этом; полагаю, можно надеяться, что он и семья, в которую его приняли, будут и впредь идти «от силы в силу».

Видите, насколько счастливее стала эта семья только лишь оттого, что у них появился маленький мальчик? Могли бы деньги доставить им хотя бы десятую часть этого истинного и все прирастающего счастья? Полагаю, все вы ответите отрицательно. А ведь у Тома не было никакой власти; он не был умен; поначалу у него не было друзей; но он был исполнен любви и добродетелен, а за эти качества, которые каждый из нас, приложив усилия, может обрести, Бог вознаграждает сторицей.

Лиззи Ли

Глава первая

Когда Смерть приходит к вам на Рождество, разительный контраст между унынием, в которое погружается ваш дом, и той приподнятой атмосферой, какая обычно царит в нем в эту пору, заставляет вас с особой остротой ощутить внезапную пустоту и боль утраты. Джеймс Ли скончался под негромкий звон колоколов, доносившийся из рочдейлской церкви поутру в светлый праздник Рождества 1836 года. За несколько минут до смерти он открыл стекленеющие глаза и, слабо шевельнув губами, дал знать жене, что желал бы что-то сказать ей напоследок. Низко склонившись над ним, она услыхала прерывистый шепот:

– Я прощаю ее, Анна!.. Да простит меня Бог!

– Родненький ты мой! Только бы ты поправился, а уж я век буду благодарна тебе за эти слова. Благослови тебя Господь за них! Не полегчало тебе, голубчик? Может, еще и… О Боже!..

(Пока она причитала над ним, он испустил дух.)

Они прожили вместе двадцать два года, из них девятнадцать – душа в душу, насколько могут жить в мире и согласии непреклонная праведность и честность – с одной стороны, и полная доверчивость, любовь и кротость – с другой. Знаменитую цитату из Мильтона[1] можно было бы заключить в рамку и повесить на стену их жилища в качестве закона супружеской жизни этой четы, ибо муж и впрямь был для жены истолкователем Божьей воли, посредником между нею и Всевышним, и она сочла бы себя греховодницей, ежели посмела бы допустить мысль, что ее супруг бывает излишне строг, хотя Джеймс Ли, человек несомненно кристально честный, был – столь же несомненно – крайне резок, суров и несговорчив. Однако последние три года она жила с камнем на сердце, ибо все ее существо взбунтовалось против несправедливости мужа-тирана, и этот упорный, угрюмый бунт подрывал незыблемые устои семейного долга и любви, отравляя не иссякавший дотоле чистый источник нежной заботы и добровольного преклонения.

Но предсмертные, столь отрадные для нее слова мужа вновь вознесли его на трон в ее сердце и вызвали горькое раскаяние за то отдаление, которым были омрачены их последние годы. Потому-то она и не вняла уговорам сыновей и не вышла принять соболезнования добрых соседей, завернувших к ним по пути из церкви. Нет! Она останется подле своего покойного супруга, благодарная за то, что на краю могилы он смягчился, хотя без малого три года хранил суровое молчание. Как знать, быть может, если бы она сама была с ним поласковее, а не замкнулась в своей обиде, он сменил бы гнев на милость раньше – еще не дойдя до роковой черты!

Она сидела у его постели, раскачиваясь взад-вперед, а внизу то и дело раздавались шаги, какие-то люди приходили и уходили. Горе так прочно срослось с ней, что на бурные проявления скорби она была уже не способна; щеки ее избороздили глубокие морщины, и по ним тихо, непрерывно катились слезы. Когда над холмами сгустились зимние сумерки и соседи разошлись по домам, она неслышно пробралась к окну и устремила долгий печальный взгляд на серые вересковые пустоши. Она не слыхала, как сын окликнул ее от двери и робко приблизился к ней. И только когда он сзади тронул ее за плечо, она испуганно вздрогнула.

– Мама! Пойдем вниз. В доме только я да Уилл, чужих никого нет… Матушка, голубушка, нам без тебя так горько! – Голос у паренька дрогнул, и он расплакался.

Казалось, миссис Ли стоило больших усилий оторваться от окна, но в конце концов она с тяжким вздохом подчинилась его просьбе.

Ее сыновья (старшему, Уиллу, почти исполнился двадцать один год, но для матери он был еще ребенок) постарались навести уют в доме. Даже ей в прежние счастливые времена, пока беда не постучалась в ворота и любая работа спорилась, едва ли удалось бы разжечь огонь в очаге ярче, а пол вымести чище, чем это удалось ее сыновьям, изо всех сил желавших ей угодить. Стол был накрыт, чайник кипел на плите. Мальчики мужественно скрывали собственную боль под маской деловитости и в лепешку расшибались, чтобы ублажить мать, а та, казалось, ничего не замечала. Она не перечила им, покорно соглашалась, когда ей предлагали то или другое, но как бы по обязанности, словно сыновняя забота не трогала ее сердца.

Когда с ужином – вернее, скромным угощением к чаю – было покончено, Уилл убрал со стола, и мать устало откинулась на спинку кресла.

– Мама, хочешь, Том прочтет тебе главу из Писания? Я-то не больно ученый.

– Хочу, сынок! – ответила она, вмиг очнувшись. – Как ты угадал? Прочтите мне про блудного сына. Это ты молодец, сынок, спасибо тебе.

Том нашел нужную главу и начал читать нараспев высоким звонким голосом, каким читают дети в сельской школе. Мать подалась вперед, рот ее приоткрылся, глаза заволокло туманом – она вся обратилась в слух, жадно впитывая каждое слово. А Уилл сидел с поникшей головой: он хорошо знал, почему ее выбор пал на эту притчу. Для него история блудного сына служила лишним напоминанием о семейном позоре. И когда Том дочитал до конца, его брат не поднял головы, погрузившись в угрюмое молчание. Зато лицо матери просияло, глаза подернулись мечтательной пеленой, словно она была вся во власти чудесного видения. Потом мать придвинула Библию к себе и, водя пальцем, стала читать сама, по слогам, вполголоса – не для слушателей, для себя. Она вновь упивалась рассказом о горькой печали и безмерном унижении, но с особым, трепетным и светлым чувством, смакуя каждое слово, прочла о том, как отец простил и обласкал раскаявшегося блудного сына.

Так прошло Рождество на Ближней ферме.

Накануне похорон на темные вересковые холмы обрушился снегопад. Черное, неподвижное грозовое небо вплотную прижалось к белой земле в день, когда покойника вывезли из дома, где он столько лет был всему голова. За гробом попарно тянулись провожавшие его в последний путь – черная змейка похоронной процессии медленно ползла по нехоженому снегу среди унылых холмов к церкви в Милнроу, то пропадавшей из виду в ложбине, то вновь словно нехотя взбиравшейся на голый склон. После похорон все распрощались довольно скоро, вопреки обыкновению, поскольку многим предстоял неблизкий путь домой, а крупные белые хлопья, бесшумно падавшие с неба, обещали снежную бурю. Лишь один старый добрый друг вызвался проводить вдову с сыновьями.

Ближняя ферма принадлежала семейству Ли из поколения в поколение, но достатка не принесла: по своему положению фермеры Ли стояли немногим выше батраков. У них был дом и при нем разные хозяйственные постройки – все старое, допотопное – да акров семь худой, неродящей земли, а средств, чтобы ее облагородить, вечно не хватало. С такой фермой недолго и по миру пойти, и у Ли издавна повелось учить сыновей полезному ремеслу – колесника, кузнеца и так далее.

Джеймс Ли оставил завещание, назначив душеприказчиком того самого старого друга, который после похорон проводил их до дому и огласил волю покойного: Джеймс завещал ферму своей верной жене Анне – до конца ее дней, а после того – своему сыну Уильяму. Сто с чем-то фунтов, лежавших в сберегательном банке, он распорядился сохранить для Томаса.

Некоторое время Анна сидела молча, потом попросила Сэмюэла Орма уделить ей несколько минут для разговора с глазу на глаз. Сыновья ушли на кухню, а оттуда через задний ход во двор и в поле – прогуляться, покуда взрослые беседуют; снегопад их ничуть не смущал. Братья были очень дружны, хотя и несхожи характерами. Старший, Уилл, пошел в отца – немногословный, строгий и очень «правильный». Том (на десять лет его младше), напротив, был ранимый и ласковый и вообще больше походил на девочку не только нравом, но и обликом. Он вечно льнул к матери и до смерти боялся отца. Братья шагали молча, у них не было обычая говорить о чем-либо, кроме насущных дел, да они и не владели сложным языком, с помощью которого описывают чувства.

Тем временем их мать, схватив Сэмюэла Орма за рукав дрожащими от волнения пальцами, сказала:

– Сэмюэл, я должна сдать ферму в аренду, так надо!

– Сдать ферму!.. Опомнись! Что на тебя нашло?

– Ох, Сэмюэл, – взмолилась она, чуть не плача, – я хочу уехать в Манчестер. Надо сдать ферму!

Сэмюэл в изумлении смотрел на нее, что-то прикидывая в уме, и после долгого молчания ответил:

– Коли ты все решила, нет проку тебя отговаривать, надо так надо. Только как тебе жить в Манчестере? Там ведь все иначе. Хотя это не моя забота… Картошку и ту придется покупать, виданное ли дело! Ты же отродясь картошку не покупала. Ну да ладно, не моя забота. Мне это даже на руку. Наша Дженни выходит за Тома Хиггинботама, так вот Том говорит, ему бы землицы немного для начала, свое хозяйство завести. Отец его, само собой, помрет рано или поздно, и Тому достанется отцова ферма Крофт. Но до той поры…

– Значит, ты сдашь ему мою ферму? – нетерпеливо спросила она.

– Ладно, ладно, Том-то согласится, это уж как пить дать. Но прямо сейчас я не ударю с тобой по рукам, так дела не делаются, погодим маленько.

– Нет! Некогда мне годить, давай сейчас же и порешим.

– Хм, ну что ж, поговорю с Уиллом. Вон он, бродит за окном. Выйду к нему, пожалуй, и потолкую.

Он вышел из дому к братьям и без долгих предисловий начал:

– Уилл, твоя мать хочет переехать в Манчестер, а ферму вашу просит сдать в аренду, вбила себе в голову! Ну так я готов взять ее для Тома Хиггинботама. Только я настроен торговаться всерьез, а с вашей матерью нынче спорить о цене – никакого интереса. Давай лучше схлестнемся с тобой, сынок, посмотрим, кто кого обведет вокруг пальца, глядишь, заодно и согреемся.

– Сдать ферму! – хором воскликнули братья, донельзя изумленные. – Переехать в Манчестер!

Едва Сэмюэл Орм уразумел, что ни Уилл, ни Том слыхом не слыхивали о ее затее, он отказался вести дальнейшие переговоры, пока они не обсудят все с матерью. Она, как видно, не в себе после смерти мужа. Сэмюэл обождет денек-другой и никому ничего не скажет, даже Тому Хиггинботаму, а то парень загорится раньше времени. Пусть братья сперва все выяснят у матери. На том он с ними и простился.

Уилл насупился, но ни слова не проронил, пока они не подошли к дому.

– Том, сходи в хлев, накорми коров, – распорядился он наконец. – Я сам поговорю с мамой.

Дома он застал мать в кресле перед очагом – она неотрывно смотрела на тлеющие угольки и не слышала, как он вошел: в последнее время она утратила способность мгновенно откликаться на все, что происходит вокруг.

– Мама! Что это за новости? Зачем нам в Манчестер?

– Ох, сынок! – виновато вздохнула она, повернувшись к нему всем телом. – Я должна поехать в город и попробовать разыскать нашу Лиззи. Не могу я больше сидеть на месте и гадать, что с нею сталось. Бывало, отец твой уснет, а я проберусь тихонько к окну и все смотрю, смотрю туда, где Манчестер, душу себе рву; кажется, сейчас бы выбежала из дому в чем есть и пошла пешком, напрямки через вереск и мох, пока не дошла бы до города, и там заглядывала бы в лицо каждой встречной – не Лиззи ли это… А то как ветер с юга пойдет гулять по ложбинам, мне все чудится (я знаю, что чудится, ты не думай), будто плачет она, горемычная, и зовет меня, и будто голос ее все ближе, ближе и вот уже прямо под дверью всхлипывает жалостно: «Мама!» Ну и спущусь, бывало, неслышно вниз, подниму щеколду и выгляну за дверь в черную ночь – вдруг и правда она? И так больно, так горько мне сделается, что кругом ни души, только ветер стонет… Ох, сынок, не уговаривай меня остаться, когда она там, в Манчестере этом, может быть, умирает с голоду, как тот несчастный сын из притчи! – Под конец она едва не сорвалась на крик и разрыдалась.

Уилл страшно огорчился. Почти три года назад он был уже достаточно взрослым, чтобы его посвятили в семейную тайну. А случилось вот что: отец написал письмо дочери, работавшей в услужении в Манчестере, и это письмо дочкина хозяйка отослала назад, известив его, что Лиззи больше у нее не служит, и откровенно объяснив почему. Уилл вполне разделял праведный гнев отца, хотя и считал, что тот перегнул палку – напрасно он запретил убитой горем, выплакавшей все глаза матери съездить в город и попытаться найти свое несчастное, оступившееся дитя, да еще и объявил, что отныне у них нет дочери – она для них умерла и никто не смеет упоминать ее имя ни на людях, ни дома, ни в молитве о здравии, ни в родительском благословении. Каменное лицо отца с решительно сжатым ртом и сурово сведенными бровями ни разу не дрогнуло, когда соседи выражали им свое сочувствие и сокрушались, что смерть бедняжки Лиззи разом состарила отца и мать; оно и понятно, говорили они, после такого удара нелегко найти в себе силы жить дальше. Уиллу казалось, что этот случай и его самого словно бы состарил раньше времени; он завидовал Тому, который лил невинные слезы по бедной, милой, чистой, в девичестве умершей Лиззи. Уилл иногда думал о ней – думал до зубовного скрежета, и попадись она ему в такую минуту, влепил бы оплеуху бесстыднице! Раньше мать с ним о сестре не заговаривала.

– Мама! – наконец вымолвил он. – Да она, поди, умерла – даже наверное.

– Нет, Уилл, не умерла, – возразила ему миссис Ли. – Господь не допустит ее смерти, покуда я хотя бы еще разок не увижу ее живой. Ты не знаешь, как я молилась денно и нощно, чтобы снова увидеть ее милое личико и сказать ей, что я прощаю ее, хоть она и разбила мне сердце – разбила, Уилл! – Мать захлебывалась от рыданий и не могла продолжать, пока не совладала с собой. – Но тебе это невдомек, Уилл, иначе не говорил бы, что она умерла. Господь милостив, Уилл, Господь жалостливее людей… С твоим отцом я не осмелилась бы говорить так, как говорю с Ним… Но даже твой отец в конце концов простил ее. Его последние слова были о прощении. Ты ведь не станешь судить строже отца, Уилл? Не пытайся помешать мне отправиться на поиски Лиззи, все равно меня не удержишь.

Уилл долго сидел неподвижно, а потом объявил:

– Я не стану мешать тебе. Я думаю, она умерла, но это не важно.

– Она не умерла, – спокойно, но твердо сказала мать.

– Мы все вместе поедем в Манчестер и пробудем там ровно год, ни месяцем больше, – постановил он, не обращая внимания на ее слова. – Ферму сдадим на год Тому Хиггинботаму. Я устроюсь работать кузнецом, а Том пусть пока набирается ума-разума в хорошей школе, он у нас охоч до учебы. Но после ты, мама, вернешься домой и прекратишь изводить себя думами о Лиззи и смиришься, как и я, с тем, что она умерла… По мне, так-то лучше, чем верить, будто она жива. – Последние слова он произнес едва слышно. Мать покачала головой, но спорить не стала. – Ну так как, мама, согласна ты с моим решением?

– Согласна, отчего нет, – ответила она. – Ежели я за целый год ничего не увижу и не услышу, притом что сама буду в Манчестере и сама отправлюсь на ее поиски, то так тому и быть. Да и года ждать не придется, я еще раньше надорву себе сердце и сойду в могилу – тогда уж навеки избавлюсь от своей материнской любви и кручины… Да, я согласна, Уилл.

– Значит, решено. Я не хочу рассказывать Тому, отчего мы сорвались в Манчестер. Ни к чему мальцу знать лишнее.

– Как скажешь, – ответила она понуро. – Я на все готова, лишь бы поехать.

Еще прежде, чем под сенью рощиц вокруг Ближней фермы расцвели полевые нарциссы, семейство Ли устроилось в новом, манчестерском, доме, хотя, вероятно, они так и не привыкли считать свое городское пристанище домом: ни тебе сада, ни хлева, ни продуваемого свежим ветерком гумна, ни зеленых просторов, ни бессловесной скотины, требующей ежедневной заботы, ни самого, пожалуй, главного, чего им здесь не хватало, – живущих в старом доме воспоминаний, пусть даже печальных, о тех, кого уж нет, о том, чего не вернешь.

Миссис Ли меньше скучала по прежней жизни, чем ее сыновья. Скорее наоборот, впервые за много месяцев она воспрянула духом, ибо у нее появилась надежда, хотя и омраченная известными обстоятельствами, но все-таки надежда. Она прилежно выполняла всю работу по дому, даром что многое в городском укладе было ей странно и непонятно, многие требования городской жизни ставили ее в тупик. Но по вечерам, когда все дела были сделаны и мальчики возвращались домой, она надевала накидку и незаметно, как ей казалось, шла на улицу (Уилл только тяжко вздыхал, слыша, как за ней закрывается наружная дверь). Возвращалась она нередко уже за полночь, бледная, измученная, с каким-то виноватым видом. На ее лице было написано такое разочарование, такое уныние, что Уиллу всякий раз не хватало духа высказать ей все, что он думал о ее глупой, бесполезной беготне. Вечер за вечером все повторялось, и мало-помалу дни складывались в недели, а недели в месяцы. Уилл старался блюсти сыновний долг, хотя совершенно не разделял чаяний матери. Все вечера он проводил дома, чтобы не оставлять Тома одного, и жалел, что, в отличие от Тома, не умеет получать удовольствие от чтения; пока он дожидался прихода матери, время тянулось бесконечно.

Нет нужды подробно описывать здесь, как бедная мать проводила все эти томительные часы. Скажу только, что, выйдя из дому, она поначалу брела словно бы наугад, но потом, собравшись с мыслями, устремлялась к одной-единственной заветной цели и начинала методично обследовать самые глухие закоулки, добираясь порой до недавно застроенных городских предместий и повсюду с немой печальной мольбой вглядываясь в лица людей. Иногда ее взгляд выхватывал из толпы женскую фигуру, чем-то напоминавшую фигуру дочери, и она долго, с обреченным упорством шла за женщиной, пока свет от витрины или фонаря не являл ей чужое, холодное лицо, совсем не похожее на дочкино. Раз-другой участливый прохожий, пораженный ее настойчивым взглядом, в котором таилась бездонная боль, замедлял шаг и спрашивал, нельзя ли ей чем-то помочь. Когда к ней обращались, она всегда задавала один и тот же вопрос: «Вы, случайно, не знаете бедную девушку по имени Лиззи Ли?» – и, услышав «нет», горестно качала головой и шла дальше. Сдается мне, ее принимали за помешанную. Сама она никогда ни с кем не заговаривала. Иногда садилась передохнуть на ступеньке чужого крыльца – или даже всплакнуть, закрыв лицо руками, хотя редко давала волю слезам, не желая тратить отпущенные ей дни на подобную слабость: а вдруг в ту самую минуту, когда глаза ее ослепнут от слез, пропавшая дочь пройдет мимо незамеченной?

Однажды погожим осенним вечером, когда дни становятся короче, Уилл увидал подвыпившего старика, нетвердо стоявшего на ногах: тот никак не мог одолеть узкий проулок, на потеху местным мальчишкам. Воспитанный в почтении к отцу, Уилл всегда заботливо относился к старшим, даже самым жалким и опустившимся, не в пример его собственному отцу, который мог служить образцом несгибаемой праведности. Он вызвался отвести старика домой и по дороге с серьезной миной слушал его заверения, будто бы он ничего, кроме водицы, не пьет. Приближаясь к дому, старик приосанился и попытался выровнять шаг: по всей видимости, дома его ждал кто-то, чьим уважением он, несмотря на подпитие, все-таки дорожил – или чьи чувства боялся ранить. Одного взгляда на его жилище было довольно, чтобы понять: здесь правят чистота и порядок; крыльцо, окно, подоконник – все говорило о том, что в доме обитает дух безупречности. Добрая забота Уилла была вознаграждена признательным взглядом молодой женщины лет двадцати, тотчас залившейся краской стыда. Она не проронила ни слова и не поддержала своего отца, который настойчиво зазывал юношу «посидеть с ними». Ей явно претило, чтобы посторонний лицезрел неуклюжие потуги родителя изобразить степенную трезвость, а Уиллу меньше всего хотелось ее смущать. Но старик не унимался, хватал его за руку трясущейся рукой и не хотел отпустить, пока Уилл не пообещает непременно зайти к ним в другой раз. Девушка стояла, потупив глаза, и Уилл не мог прочитать их выражение, однако рискнул сказать: «Если никто не против, я зайду, премного благодарен за приглашение». Но та, которой были адресованы его несмелые слова, оставила их без ответа, и Уилл вышел за дверь с чувством, что милая девица своим молчанием еще больше расположила его к себе.

На следующий день, и на другой, и на третий Уилл много думал о ней, потом бранил себя за глупые мысли и снова думал – никак она не шла у него из головы. Он пробовал к чему-нибудь в ней придраться – полно, не так уж она хороша! – и тут же сам себе с негодованием отвечал, что для него она милее всех писаных красавиц. Он проклинал свой деревенский вид, румянец в пол-лица и широченные плечи; она-то была другой породы, совсем как леди – гладкая, бледная кожа, шелковистые темные волосы и опрятное, ладное платье. Красавица или нет, она манила его к себе, и он не в силах был устоять перед желанием снова увидеть ее и отыскать-таки какой-нибудь изъян, который освободил бы его сердце, плененное без всякого ее участия и ведома.

И вот она перед ним, все та же, в своей прелестной девичьей чистоте. А он сидит и смотрит во все глаза, невпопад поддакивая ее отцу… Мало-помалу уголок за камином, где она устроилась с рукоделием, все больше погружался в тень, и он видел ее все хуже и хуже. И тогда вселившийся в него бес (не сам же он сподобился на такую дерзость!) толкнул его подняться с места и переставить свечу поближе к ней для того будто бы, чтобы ей удобнее было шить, а на самом деле для собственного удобства. Она не стерпела, вскочила и сказала, что ей пора укладывать спать маленькую племянницу. Уму непостижимо, чтобы двухлетний ребенок доставлял столько беспокойства, другой такой егозы в целом свете было бы не сыскать: Уилл прождал девушку битых полтора часа, а она так и не спустилась к ним. Зато он совершенно покорил ее отца своим умением слушать: встречаются счастливые люди, которым от собеседника нужно совсем немного – лишь бы им самим не мешали говорить, притом никакого внимания к своим словам они не требуют, что весьма похвально и благоразумно.

Впрочем, Уилл кое-что вынес из болтовни старика. По его словам, когда-то у него было вполне «благородное» дело, только потом он разорился в пух и прах – ни один другой зеленщик не сумел наделать таких долгов, во всяком случае ни один из тех, кто занимался «чистой» торговлей, не мешая овощи и фрукты с рыбой и дичью. Столь грандиозное банкротство стало, очевидно, главным событием в его жизни, и он не без гордости рассказывал о своем достижении. Судя по всему, в настоящее время он оставил свои героические усилия (по линии рекордного расточительства) и жил на иждивении дочери, которая держала небольшую школу для маленьких детей. Но все эти подробности Уилл припомнил и осознал только по дороге домой, а пока слушал, все время думал о Сьюзен. Произведя хорошее впечатление на отца, он, разумеется, вскоре нашел благовидный предлог, чтобы наведываться к Палмерам снова и снова. Он терпеливо выслушивал старика, в шутку беседовал с крохой-племянницей, а сам знай себе поглядывал на Сьюзен – слушал ли, беседовал ли… Ее папаша все твердил о своем былом «благородстве», в котором Уилл, пожалуй, усомнился бы, если бы милая, чуткая, скромная Сьюзен не осеняла неизъяснимой утонченностью все, к чему прикасалась. Она говорила мало и никогда не сидела без дела, но если двигалась, то бесшумно, а если говорила, то тихим, нежным голосом, так что ее молчание, речь, движение и неподвижность – все возносило ее на недосягаемую для Уилла высоту, божественно-недоступную, куда он и не мечтал дотянуться, хотя его идеал был здесь же, рядом, из плоти и крови. Но если бы Сьюзен вдруг узнала про его темную тайну, про сестрин позор, о котором он ни на минуту не забывал из-за ежевечерних блужданий матери среди падших и отверженных, разве не отшатнулась бы она с отвращением от него, запятнанного недостойным родством? От этой мысли у Уилла холодела кровь, и в конце концов он понял, что должен, пока не поздно, лишить себя ее милого общества. Борясь с искушением, он засел дома – страдал и вздыхал. Он стал злиться на мать, на ее неиссякаемое терпение и вечные поиски той, которой, как он в душе надеялся, уже нет на свете. Он говорил матери резкости и потом корил себя, слыша в ответ ее печальный, виноватый голос. Он совсем потерял покой. Разъедающая душу борьба рано или поздно должна была отразиться на его здоровье, и Том, его единственный товарищ по долгим вечерам, заметил, что брат день ото дня теряет ко всему интерес, делается без причины раздражителен и взвинчен; и он решился привлечь внимание матери к тому, что с братом творится неладное – уж больно Уилл не похож на себя, весь какой-то осунувшийся, дерганый. Мать выслушала его и словно прозрела, вспомнив, что старший сын тоже нуждается в ее любви. Он и правда терял аппетит и, забывшись, тяжко вздыхал.

– Уилл, сынок! Что с тобой творится? – спросила она, когда он сидел и безучастно смотрел на огонь.

– Со мной ничего, – сказал он с досадой.

– Полно, сынок, я же вижу.

Он промолчал, не стал возражать. Да слышал ли он ее? У него на лице не дрогнул ни один мускул.

– Ты хотел бы вернуться на Ближнюю ферму? – обреченно спросила она.

– Сейчас уже ежевика поспела! – вставил Том.

Уилл помотал головой. Она молча смотрела на него, словно по его лицу пыталась разгадать, какая тоска его гложет.

– Вы с Томом можете уехать, если хотите, – сказала мать. – Я останусь, пока не найду ее, ты же знаешь, – добавила она тихо, чтобы младший сын не услышал.

Уилл быстро повернулся к ней и не терпящим возражений тоном, пользуясь своим непререкаемым правом старшего, велел Тому ложиться спать. И когда Том послушно вышел, он заговорил.

Глава вторая

– Мама, – начал Уилл, – с чего ты взяла, что она жива? Если бы она умерла, нам совсем не нужно было бы упоминать ее имя. От нее не было ни слуху ни духу с тех пор, как отец написал ей письмо, и мы даже не знаем, дошло оно до нее или нет. Наверно, она еще раньше оставила место. Сколько женщин умирает при…

– Ох, сынок, не говори так, не рви мне сердце! – чуть не плача взмолилась мать, но быстро справилась с собой, ведь ей непременно нужно было склонить его на свою сторону. – Ты ни о чем меня не спрашивал, ты точно как твой отец, вот я и помалкиваю, как при нем… Я же нарочно выбрала дом на этой стороне Манчестера, поближе к месту, где служила Лиззи. И на следующий день, как мы сюда переехали, я пошла к ее бывшей хозяйке и попросила дозволения поговорить с ней. Хотела выложить ей напрямик, что я о ней думаю: вышвырнуть мою девочку на улицу! Хотя бы нас сперва предупредила… Только она была в трауре, вся как в воду опущенная, и у меня язык не повернулся попрекнуть ее. Но я кое-что выведала у нее про нашу Лиззи. Хозяин и правда хотел отослать ее, давши день на сборы (теперь-то он сам отправился в иной мир, и я надеюсь, там с ним обойдутся милостивее, чем он обошелся с нашей Лиззи, очень надеюсь!), а хозяйка спросила ее, не стоит ли написать домой родителям. Говорит, Лиззи затрясла головой, нет, мол, не надо! Та давай ее уговаривать, и тогда Лиззи упала перед ней на колени и стала умолять ничего нам не говорить, потому что это разобьет мне сердце (и разбило, Уилл, Господь свидетель)… – Несчастная мать, давясь слезами, пыталась совладать со своим горем. – …А отец проклянет ее… Боже правый, научи меня смирению! – Несколько минут она не в силах была продолжать. – Лиззи пригрозила, что если хозяйка напишет домой, то она утопится, прыгнет в канал… Вот так… Но я напала на след моей девочки – хозяйка сказала, что она, скорее всего, пошла в работный дом, чтобы там разрешиться от бремени. Туда я и отправилась – и точно, она была там… Только чуть она окрепла, ее оттуда выгнали – молодая, сказали ей, иди ищи работу… А какую работу найдешь, сынок, с дитем-то на руках?..

Уилл слушал рассказ матери с сочувствием, хотя и не мог отделаться от стыда за проступок сестры. Однако то, что мать открыла ему свое сердце, сподвигло его открыть ей свое.

– Мама! – сказал он, поразмыслив. – Я думаю, мне лучше вернуться домой. Том пусть останется здесь, с тобой. Я знаю, что нужен тебе, но мне не будет покоя – знать, что она… так близко, и не видеть ее… Сьюзен Палмер то есть.

– Так у старика Палмера – я помню, ты мне о нем рассказывал – есть дочка? – удивилась миссис Ли.

– Есть. И уж так она мне люба! Из-за нее я и хочу уехать. Вот тебе и весь сказ.

Какое-то время миссис Ли пыталась взять в толк, что значат его слова, но не сумела свести концы с концами.

– Отчего ты не скажешь ей, что любишь ее? Ты парень видный и работник, каких поискать. После меня тебе достанется Ближняя ферма. Да если на то пошло, забирай ее хоть сейчас, а я как-нибудь проживу, буду вон уголь древесный выжигать и продавать. Что-то не пойму я тебя: хочешь добиться ее – зачем уезжать из Манчестера?

– Ах, мама, она такая хорошая, чистая, прямо святая. Она ведать не ведает, что такое грех. Как же мне просить ее руки, когда мы знаем, что случилось с Лиззи? Да все ли мы еще знаем! Сомневаюсь я, чтобы такая девушка смогла полюбить меня. А уж если она услышит про мою сестрицу, мы с ней и подавно окажемся на разных берегах, и захочет ли она найти мосток – перебраться ко мне? Скорее, содрогнется от ужаса. Ты просто не знаешь, мама, какая она!

– Уилл, Уилл! Если она такая распрекрасная, как ты говоришь, неужто она не пожалеет мою Лиззи? А если у нее нет жалости к несчастной, значит она жестокосердная и вся ее святость – обман и тебе лучше держаться от нее подальше.

Он лишь покачал головой и вздохнул. На этом тогда и завершился их разговор.

Но в голове у миссис Ли возник новый план. Она задумала пойти к Сьюзен Палмер, замолвить словечко за Уилла и открыть ей всю правду про Лиззи. Если девушка пожалеет бедную грешницу, значит она достойна ее Уилла, а нет – значит нет. На следующий же день, не ставя сыновей в известность, миссис Ли извлекла из сундука свой воскресный наряд, который после приезда в Манчестер ни разу не достала, – не до нарядов ей было, но чего не сделаешь ради сына!.. Она надела старомодный вдовий капор, отделанный настоящим кружевом, и красную суконную накидку, купленную вскоре после свадьбы, и в таком виде, как всегда безупречном в смысле чистоты, тронулась в путь, самовольно взяв на себя роль посла. Она знала, что Палмеры живут на Краун-стрит, но точного адреса не имела. Время от времени она спрашивала у местных жителей, куда ей идти, и без четверти четыре добралась до нужной улицы. Женщина, к которой она обратилась, чтобы выяснить номер дома Палмеров, сказала, что уроки в школе Сьюзен Палмер закончатся в четыре, и предложила зайти посидеть у нее.

– Сьюзен Палмер всем нам добрый друг, – улыбнулась она, – почитай что сестра. Да вы садитесь, голубушка, садитесь. Я только стул протру, чтобы вы не испачкали накидку. Моя матушка тоже, помнится, носила яркие накидки, очень даже красиво, особенно когда вокруг все зелено.

– А давно вы знаете Сьюзен Палмер? – поинтересовалась миссис Ли, довольная, что женщина похвалила ее наряд.

– Да с тех самых пор, как они здесь у нас поселились. Наша Салли ходит в ее школу.

– Какая она из себя? Я никогда ее не видала.

– Даже не знаю… если вы про ее наружность. Я уже не припомню, когда я с ней познакомилась и какой она мне тогда, по первости, показалась. Мой благоверный говорит, что от ее улыбки сердце радуется, такой улыбки, говорит, ни у кого на свете больше нет. Но может быть, вы не о том хотели узнать? А про ее наружность я вам так скажу: незнакомый человек, если ему вдруг понадобится помощь, сразу выберет ее среди всех, кто идет по улице. Детки к ней так и льнут, другой раз сразу трое или четверо за передник цепляются!

– Часом, не вертихвостка?

– Вертихвостка, скажете тоже! Уж кому-кому, а ей такое слово вовсе не пристало. Вот папаша ее тот еще вертопрах. Нет, она не какая-нибудь… Верно, вы совсем ничего не знаете про Сьюзен Палмер, если надумали спросить такое. Она их тех, кто войдет неприметно и сделает то, что нужнее всего, вроде ничего особенного, любой мог бы сделать то же самое, только никому в голову не приходит подумать о других. А она заглянет к вам вечером справиться что да как, достанет наперсток и починит ребячью одежку… А письма старой Бетти Харкер внуку в армию кто пишет? Она… И как-то у нее получается никому не мешать, золотое качество, скажу я вам. А вон и ребятишки побежали! Конец урокам. Теперь ступайте к ней, она вас выслушает, не сомневайтесь. Просто во время уроков мы и близко к ее дому не подходим, для нас это закон.

Сердце бедной миссис Ли так колотилось в груди, что она едва не повернула назад. По своей деревенской привычке она робела перед чужими, а перед этой Сьюзен Палмер и подавно: по всему получалось, что она настоящая леди! Замирая от страха, миссис Ли постучала в указанную дверь и, когда ей открыли, молча сделала книксен. Сьюзен держала на руках маленькую племянницу, которая уютно свернулась у нее на груди, но, услышав, кто к ней пожаловал, тотчас ласково спустила девочку на пол и усадила миссис Ли на лучшее место.

– Вы не подумайте, я к вам пришла не по наущению сына, – принялась оправдываться мать, – я сама хотела потолковать с вами.

Сьюзен покраснела до корней волос и быстро наклонилась к девчушке, чтобы снова взять ее на руки. Через минуту миссис Ли возобновила попытку начать разговор:

– Уилл думает, что вы потеряли бы к нам уважение, если бы знали всю правду о нас, а я уверена, что вы бы посочувствовали нашему горю – Господь послал нам такое несчастье! – поэтому, вот, надела капор и втайне от сыновей отправилась к вам. Все вокруг говорят, какая вы хорошая, добрая, ни в чем не отступаете от истинного пути, верно, Бог вас хранит; но может статься, вам не довелось еще, как некоторым, пройти через испытание, через соблазн. Вы уж простите меня за прямоту, душа изболелась, мочи нет слова выбирать – слова хорошо выбирают те, у кого на душе покойно. В общем, скажу вам все как есть. Уилл до смерти боится, что вы узнаете, а я скажу! Знайте же… – Но тут бедная женщина запнулась, язык отказывался повиноваться ей; она сидела и молча раскачивалась взад-вперед, устремив на Сьюзен страдальческий неподвижный взгляд, словно ее глаза пытались поведать о том, чего не в силах были вымолвить трясущиеся губы. Эти полные муки застывшие глаза такой болью отозвались в сердце Сьюзен, что по ее щекам побежали слезы. Сочувствие девушки как будто вдохнуло в мать новые силы, и она тихим голосом заговорила вновь: – Была у меня дочка, и я в ней души не чаяла. Ее отец считал, что я слишком с ней нянчусь, порчу ее, и распорядился отдать ее в люди – пусть узнает, что почем в этой жизни. Она была молоденькая, ей и самой хотелось на мир посмотреть, а тут ее отец прослышал, что в Манчестере есть место. Да чего там! Не стану вас утомлять. Бедная девочка оступилась, а узнали мы об этом, когда ее хозяйка отослала отцово письмо назад и написала, что наша дочь у нее больше не служит, а если говорить без обиняков, то хозяин вышвырнул ее на улицу, как только услыхал о ее положении… А ей ведь еще и семнадцати годков не было!

Она уже плакала навзрыд, и Сьюзен тоже утирала слезы. Девчушка заглядывала снизу вверх в лица женщин и, заразившись их печалью, скуксилась и заголосила. Сьюзен подняла ее повыше и уткнулась лицом в детскую шейку, чтобы поскорее унять слезы и придумать, чем утешить гостью.

– Где же она теперь? – спросила она наконец.

– Кабы я знала! – простонала миссис Ли, подавив рыдания, чтобы донести до собеседницы еще одно горестное обстоятельство: – Миссис Ломакс сказала мне, что от них она пошла…

– Миссис Ломакс… Которая миссис Ломакс?

– Та, что живет на Брабазон-стрит. Она сказала, что моя бедная девочка пошла от них в работный дом. Не хочу говорить плохо о мертвых, но если бы ее отец отпустил меня… Только его было не свернуть… Нет, не слушайте меня, лучше я промолчу. Он простил ее на смертном одре. Наверно, я сама виновата, не сумела его уломать.

– Вы не подержите ребенка одну минуту? – спросила Сьюзен.

– Давайте, если она ко мне пойдет. Раньше дети меня любили, а теперь боятся. Лицо мое смурное им не нравится, так я думаю.

И верно, девочка цеплялась за Сьюзен, и той пришлось пойти наверх с ребенком на руках. Миссис Ли осталась одна, и сколько она так просидела, она и сама не могла бы сказать.

Сьюзен вернулась к ней с узелком старых детских вещей.

– Вы должны выслушать меня, только наберитесь терпения и не принимайте слишком близко к сердцу то, что я скажу. Нэнни мне не племянница и вообще не родня, насколько я знаю. Некоторое время назад я каждый день ходила на работу. Однажды вечером я возвращалась домой и мне почудилось, что за мной увязалась какая-то женщина. Я остановилась посмотреть, кто это, но она сразу отвернула лицо и протянула мне что-то. Я машинально подставила руки, и она опустила на них какой-то сверток. У нее из груди вырвался такой отчаянный хриплый стон! До сих пор сердце щемит, как вспомню… Смотрю – на руках у меня лежит младенец. Я подняла голову, но женщины уже и след простыл. При младенце был узелок с детскими вещицами – два-три платьица, – и я подумала, что они сшиты из старых материных платьев: на детских вещах из магазина рисунок мельче. Я, знаете, люблю малышей… Впрочем, отец говорит, что я просто безголовая. На улице было очень холодно, и когда я увидела, насколько могла разглядеть в темноте (был уже одиннадцатый час), что вокруг ни души, я отнесла малютку домой и согрела ее. Отец пришел еще позже, он страшно разозлился, пригрозил, что наутро отнесет ребенка в работный дом, и долго меня распекал. Но наутро я уже не могла расстаться с этой крохой – она всю ночь спала, прижавшись ко мне, – к тому же я наслышана, каково детям в работном доме! Я сказала отцу, что оставлю работу и открою здесь школу, только бы он не разлучал меня с малышкой. И после долгих уговоров он согласился, если я обещаю зарабатывать достаточно и он ни в чем не будет испытывать недостатка. Но к девочке он так и не привязался. Полно, полно, не надо так волноваться… Послушайте, что я вам еще скажу… хотя, может быть, и напрасно. Я работала по соседству с домом миссис Ломакс на Брабазон-стрит, их слуги тесно общались с нашими, и я слышала, что какой-то девушке, они называли ее Бесси, отказали от места. Не уверена, что я сама хотя бы раз видела ее, но, судя по возрасту ребенка, все сходится, и у меня иногда закрадывалась мысль, что это ее дочь. Ну вот, а теперь взгляните на вещицы, которые были при девочке, дай Бог ей здоровья!

Но миссис Ли не слышала ее, она лишилась чувств. Нечаянная радость, жгучий стыд и внезапный прилив любви к малышке – всего сразу ей было не вынести. Сьюзен понадобилось время, чтобы вернуть ее к жизни. И бедная женщина, дрожа всем телом, слабея от нетерпения, принялась перебирать детские платьица. Среди тряпья обнаружился клочок бумаги (первоначально приколотый к свертку булавкой), о котором забыла упомянуть Сьюзен; на нем круглым твердым почерком было выведено: «Назовите ее Анна. Она не плаксивая и сообразительная. Благослови вас Господь, простите меня!»

Записка не давала никаких ключей; единственным связующим звеном могло служить лишь имя, Анна, впрочем весьма распространенное. Однако миссис Ли вмиг узнала материю на детском платьице – оно было перешито из платья, которое они с дочкой купили в Рочдейле. Она поднялась с кресла и простерла руки над склоненной головой Сьюзен, благословляя ее:

– Да хранит вас Господь, да смилостивится он над вами в час нужды, как вы смилостивились над бедной крошкой!

Она взяла девочку на руки, сменила страдальческое выражение лица на ласковую улыбку и горячо расцеловала ее, приговаривая: «Нэнни, Нэнни, кровиночка моя!» Малышка успокоилась, заглянула ей в лицо и разулыбалась в ответ.

– У нее дочкины глаза, – сказала миссис Ли.

– Я ведь толком ее и не видела. Но если вы узнали платье, должно быть, ребенок ее. Вот только где она сама?

– Бог весть, – вздохнула миссис Ли. – Не верю я, что она умерла. Не верю, и все тут.

– Нет-нет, она не умерла! Время от времени кто-то подбрасывает нам под дверь бумажный пакетик с деньгами, обычно там пара монет по полкроны, а однажды оказался целый соверен. Всего Нэнниных денег у меня собралось семь фунтов тридцать шиллингов. Я к ним не прикасаюсь и часто думаю, что для несчастной матери нет большего блаженства, чем приносить эти монеты. Отец хотел заявить в полицию, чтобы ее выследили, но я ему запретила, побоялась, что она заметит слежку и больше не придет. Мне казалось, наш священный долг – оставить ей эту возможность. Нет, на такое я пойти не могла!

– Ох, только бы нам ее найти! Прижала бы ее к груди и с нею вместе уснула навеки.

– Полно, не убивайтесь так! – ласково сказала Сьюзен. – В жизни всякое случается, может быть, она еще выйдет на прямую дорогу, вспомните Марию Магдалину.

– И то верно! Однако я оказалась права – Уилл ошибался в вас. Он ведь думал, что вы в его сторону больше не посмотрели бы, кабы узнали про Лиззи. Но у вас доброта не на словах, а в душе.

– Мне жаль, что он считает меня черствой, – покраснев, тихо сказала Сьюзен.

Тут миссис Ли не на шутку встревожилась – не оказала ли она сыну медвежью услугу, не уронила ли его в глазах Сьюзен.

– Поймите, Уилл очень высоко вас ставит… Послушать его – чистое золото и то недостойно лежать под вашими ногами! Сын думает, что он вам не ровня, не говоря уж про то, какая у него сестра. Он вас так любит, что все свое ни в грош не ставит, дескать, куда уж нам в калашный ряд… Но он хороший парень и хороший сын… Если бы выбрали его, не прогадали бы. Так что вы не истолкуйте мои слова превратно, я про него худого слова не скажу.

Сьюзен молчала, низко склонив голову. До этой минуты она не предполагала, что у Уилла столь серьезные чувства и намерения, и теперь опасалась, что миссис Ли нарисовала слишком радужную картину, весьма далекую от правды. В любом случае природная скромность не позволяла ей откровенно высказать свои чувства кому-либо, кроме главного заинтересованного лица. И она сочла за благо перевести разговор на девочку.

– Я верю, что он полюбит Нэнни, непременно полюбит! – сказала Сьюзен. – Она просто прелесть, перед ней невозможно устоять. Особенно когда он узнает, что это его племянница. И если малышка завоюет его сердце, то, вероятно, он и к сестре своей будет снисходительнее. Вам так не кажется?

– Не знаю, не знаю, – покачала головой миссис Ли. – У него в глазах мелькает что-то такое, точь-в-точь как у его отца, отчего мне… Хотя он честный малый и всегда поступает по совести, будьте уверены. Все дело во мне: не умею я настоять на своем, один суровый взгляд – и у меня душа в пятки, вот и брякаю с перепугу не то, что надо. Да будь моя воля, прямо сейчас забрала бы Нэнни с собой, так ведь Том, младший мой, ничего не знает, думает, что сестрица его умерла, а к Уиллу я не умею найти подход. Потому и страшусь сделать то, что должна, говорю вам как на духу. Но вы, пожалуйста, не думайте худо об Уилле. Просто он сам такой правильный, что ему невдомек, отчего другие совершают проступки. А главное, вы уж мне поверьте, он любит вас, крепко любит!

– Я не готова была бы сейчас расстаться с Нэнни, – поспешно заверила ее Сьюзен, дабы не слушать смущавшие ее откровения о сердечной привязанности Уилла к ней самой. – И он скоро смирится с ее существованием, иначе и быть не может. А я тем временем буду начеку и, когда несчастная мать снова придет оставить деньги, постараюсь изловить ее.

– Да, голубка, постарайтесь, изловите мою непутевую Лиззи. Я всем сердцем люблю вас за доброту к ее ребенку, но если вы и ее саму сумеете мне вернуть, то я до гробовой доски буду за вас Бога молить и, покуда жива, с нею вместе стану служить вам верой и правдой. Для меня сейчас она на первом месте, о ней кручинюсь! Благослови вас Господь, голубушка. На душе теперь много легче, чем до нашего разговора. Но мне пора и честь знать, сыновья меня уже обыскались. Прощай, дитятко мое! – Она расцеловала малышку. – Если соберусь с духом, расскажу Уиллу про все, что было сегодня промеж нас. Так можно ему прийти к вам потолковать?

– Да, разумеется, отец будет рад повидаться с ним, – ответила Сьюзен.

Тон, которым были произнесены эти слова, успокоил растревоженное сердце матери, напрасно опасавшейся, будто своими речами она навредила сыну. Напоследок покрыв ребенка поцелуями и снова истово, со слезами на глазах благословив Сьюзен, миссис Ли поспешила домой.

Глава третья

В тот вечер миссис Ли впервые за много месяцев осталась дома. Даже «ученый» Том, оторвав голову от своих книжек, с изумлением воззрился на нее, но потом вспомнил, что Уилл нездоров и матери об этом известно, а раз так, ее желание побыть дома и приглядеть за ним только естественно. И действительно, она не сводила с него заботливого взгляда. Полные любви материнские глаза были прикованы к лицу сына – необычайно хмурому, печальному, удрученному. Когда Том пошел спать, она поднялась и, приблизившись к Уиллу, который невидящим взглядом смотрел на огонь, поцеловала его в лоб со словами:

– Уилл, сынок, сегодня я была у Сьюзен Палмер!

Ее рука лежала у него на плече и почувствовала, как он весь сжался. Однако минуту-другую он сидел молча и только после вымолвил:

– Зачем, мама?

– Ну как зачем, сынок, как же матери не посмотреть, на кого ее сын глаз положил! Но я к ней с уважением, ты не думай. Надела все самое лучшее и вести себя старалась так, чтобы ты был мною доволен. Стараться-то старалась, да потом, веришь ли, про все позабыла!

Она надеялась, что сын захочет узнать, отчего же она про все позабыла, но он только спросил:

– Как она, мама?

– Уилл, ты же знаешь, я ее раньше не видела, а так, что же, хорошая девушка, воспитанная. Очень она мне по сердцу пришлась, и было отчего!

Уилл удивленно взглянул на мать. Она всегда стеснялась чужих, а тут после первой же встречи такое признание! Хотя чему удивляться? Разве есть на свете человек, который, увидев Сьюзен, не полюбил бы ее? Поэтому он опять ни о чем не спросил, и бедной матери пришлось набраться смелости для новой попытки свернуть разговор на желанный предмет – знать бы только, с какого конца зайти!

– Уилл! – сказала она (скорее – выпалила, отчаявшись исподволь подвести к тому, о чем ей так хотелось рассказать). – Я поведала ей все как на духу.

– Мама! Ты меня погубила! – Он вскочил на ноги и застыл перед ней с побелевшим от страха лицом.

– Нет же, нет, сынок ты мой дорогой, не гляди на меня так испуганно, ничего я тебя не погубила! – воскликнула она, положив ладони ему на плечи и ласково заглядывая ему в лицо. – Она не из тех, кто глух к материнскому горю. Нет, сынок, она сама доброта. Такая не осудит и не оттолкнет оступившегося. Она чтит не букву, но дух Святого Евангелия. Не робей, Уилл, ты своего добьешься – я хорошенько следила за ней и знаю, что говорю, хотя женщине не пристало выдавать тайну другой женщины. Сядь, сынок, а то вон побелел как полотно.

Он сел. Мать придвинула табуретку и уселась у его ног.

– Значит, ты рассказала ей о Лиззи? – сипло спросил он.

– Рассказала, все рассказала, и она горько плакала над моей бедой и сокрушалась, что бес попутал мою бедную девочку. А потом лицо ее вдруг просветлело, словно бы солнца луч заиграл на нем, словно бы ее осенило! И что ты думаешь, сынок, какая счастливая мысль ей пришла?.. Боязно вымолвить, но я не должна сомневаться, что в сердце своем, перед Богом и Божьими ангелами, ты возблагодаришь ее, как и я возблагодарила, за ее великую доброту. Малышка Нэнни никакая ей не племянница, это дитя нашей Лиззи – моя внученька! – Мать не могла больше сдерживаться, слезы градом покатились из глаз, но взгляд ее по-прежнему был прикован к лицу сына.

– Так она знала, что это ребенок Лиззи? Ничего не пойму, – пробормотал он, покраснев до ушей.

– Теперь узнала, а сперва, конечно, не знала, просто по доброте душевной приютила несчастного младенчика, а что подкидыш – дитя греха, догадаться нетрудно. И она все делала для этой крохи, кормила-поила, ухаживала чуть ли не с самого рождения и привязалась к ней, как к родной… Уилл, ты ведь тоже полюбишь ее? – умоляюще спросила мать.

Он ответил не сразу.

– Постараюсь, мама. Дай мне время, все это как обухом по голове. Представить только, чтобы Сьюзен связалась с подкидышем!..

– Да, Уилл! А каково представить, чтобы Сьюзен связалась еще и с матерью подкидыша! Скоро и такое может случиться. Сердце у нее доброе, жалостливое, и о моей пропавшей девочке она говорит с надеждой – обещает помочь мне найти ее. Она, наша Лиззи, иногда приходит оставить под дверью денежки на ребенка. Ты только подумай, Уилл! Вот ведь какая она, Сьюзен: светлая и чистая, как ангел небесный; как ангел, исполнена надежды и милосердия; и, как ангел, готова возрадоваться раскаявшейся грешнице! Уилл, сынок, во мне теперь нет страха, и я буду говорить, а ты слушай и не перечь. Я твоя мать, и я требую, ибо знаю, что я права и со мною Бог! Ежели Он направит нашу бедную, заблудшую девочку к порогу Сьюзен и этот чистый ангел приведет ее, умытую слезами раскаяния, под отчий кров, обещай, что ты никогда не попрекнешь ее прежним грехом, но будешь добр и заботлив к той, которая «пропадала и нашлась»[2]. Благослови тебя Господь, и дай тебе Бог ввести Сьюзен в наш дом как свою жену!

Перед ним стояла уже не покладистая, добрая, вечно заискивающая мама, а живое воплощение силы и достоинства, словно в ее уста Господь вложил свою волю. Она держалась так необычно, так величаво, что перед ее новой манерой отступили и гордость Уилла, и его упрямство. Когда она заговорила, он тихо поднялся с места и склонил голову в молчаливом почтении к ее словам и к той высшей воле, которой они продиктованы. И ответил ей с таким смирением, что она сама изумилась, ее ли сын это сказал:

– Обещаю, мама.

– И если я до этого не доживу… все равно… обещай, что вернешь домой заблудшую овечку, исцелишь ее печали и приведешь к престолу Отца Небесного. Сынок, мочи нет говорить! В глазах темно…

Он усадил ее в кресло, сбегал за водой. Она открыла глаза и улыбнулась:

– Благослови тебя Бог, Уилл. Ох, гора с плеч! Я так рада, словно уже нашла ее!

В тот вечер старик Палмер припозднился дольше обычного. Сьюзен опасалась, что он принялся за старое – завернул в кабак и напился, и эта мысль угнетала ее, не давала вполне насладиться счастьем от сознания, что Уилл ее любит. Она долго не ложилась, поджидая отца, но он все не шел. Приготовив к его приходу все, что нужно, она поднялась к себе и в приливе нежности, с молитвой в душе засмотрелась на розовую от сна девочку, спавшую в ее постели. Едва Сьюзен легла, детские ручки обняли ее за шею (Нэнни всегда спала очень чутко) со всей силой любви доверчивого маленького сердца, и она поняла, что всегда будет ей защитой и опорой, хотя в своем дремотном состоянии не сумела бы облечь это чувство в слова.

Не успела Сьюзен уснуть, как услышала, что отец наконец-то явился домой и еле держится на ногах: сперва он подергал снаружи окно, потом долго возился с дверью, громко и бессвязно бранясь. Притулившееся к ней крохотное невинное существо казалось еще милее и дороже, когда она поневоле обратилась мыслями к гуляке-отцу. Теперь вот кричит снизу, чтобы ему зажгли свет… Спички и все прочее, что могло ему понадобиться, она, как всегда, оставила для него на комоде, но он, видно, основательно набрался, а с огнем шутки плохи. Она тихонько встала с постели, завернулась в накидку и пошла вниз помочь ему.

Увы! Как ни осторожно разомкнула она обвивавшие ее шею детские ручки, девочка проснулась и, не обнаружив подле себя своей обожаемой Сьюзи, испугалась, что ее оставили одну в страшной таинственной темноте, которой нет конца и края. Нэнни вылезла из постели и как была, в ночной рубашонке, потопала к двери. Внизу горел свет – там Сьюзи, там безопасно! Сперва две ступеньки наверх, а дальше – крутая лестница вниз. Все еще полусонная, она на секунду замерла на верхней ступеньке, покачнулась – и упала! Скатилась по лестнице и ударилась головой о каменный пол. Сьюзен подлетела к ней, испуганно прижала к себе и принялась бормотать ласковые слова, но веки, закрывшие фиалковые глазки, не открылись, и бледные губы не издали даже самого слабого звука. И падавшие на нее капля за каплей горючие слезы не разбудили ее. Она лежала на коленях у Сьюзен совершенно неподвижно – ее короткая жизнь завершилась. Не помня себя от ужаса, Сьюзен отнесла девочку наверх, в постель. Потом наспех, кое-как оделась, руки ее не слушались… Отец завалился спать на скамье внизу, да если бы и очнулся, от него все равно не было бы никакой пользы, скорее лишняя помеха. Сьюзен выскочила за дверь и побежала по пустынной, притихшей улице, на которой шаги отдавались гулким эхом, к ближайшему доктору. Но вслед за ней, словно подхваченная внезапным страхом, устремилась чья-то тень. Сьюзен принялась судорожно дергать ручку звонка – тень, низко пригнувшись, скрылась за ближайшим выступом. Из окна наверху выглянул доктор.

– Ребенок упал с лестницы! Краун-стрит, дом девять. Кажется, умирает! Пожалуйста, ради Бога, сэр, скорее! Краун-стрит, дом девять.

– Сейчас приду, – сказал он и закрыл окно.

– Ради Бога, которым вы его заклинали, ради Бога, скажите мне – вы Сьюзен Палмер? Неужто мой ребенок умирает? – сказала тень, выскочив из укрытия и схватив бедную Сьюзен за руку.

– Девочка двух лет… Я не знаю, чья она, но люблю ее как дочь. Пойдемте, пойдемте со мной, кто бы вы ни были!

Они быстро двинулись назад по безмолвным улицам – безмолвным, как ночь. Войдя в дом, Сьюзен на ходу взяла лампу и пошла с ней наверх. Незнакомка следовала за ней по пятам.

С безумным, горящим взором женщина замерла у кровати, ни разу не взглянув на Сьюзен, и стала жадно всматриваться в побелевшее детское личико. Она прижала руку к сердцу, словно пытаясь унять его стук, склонилась к ребенку и припала ухом к бледным губам. Потом, ничего не сказав, отдернула одеяло, которым Сьюзен заботливо покрыла девочку, и положила ладонь на тельце с левой стороны.

– Она умерла, умерла! – воздев руки, в отчаянии крикнула женщина.

Вид ее был ужасен. Глядя на изможденное, обезумевшее лицо, Сьюзен затрепетала, но это продолжалось всего мгновение. Бог вложил мужество в ее сердце – ее безвинные руки обняли грешное, отверженное создание, а мокрое от слез лицо опустилось на грудь страдалицы. Ее гневно оттолкнули.

– Ты убила ее!.. Не уберегла… Позволить ребенку упасть с лестницы!.. Ты убила, убила ее!

Смахнув мутную пелену, застилавшую ей взор, и устремив на несчастную мать чистые ангельские глаза, Сьюзен скорбно вымолвила:

– Я жизнь свою положила бы за нее.

– Ох, я сама, сама отдала ее на погибель! – вскричала убитая горем мать с яростным отчаянием, которое иногда прорывается у тех, кого никто не любит и кому некого любить, а значит, незачем и щадить чьи-то чувства.

– Т-ш-ш, – остановила ее Сьюзен, – доктор пришел. Даст Бог, она выживет.

Женщина резко обернулась. Доктор уже поднялся по лестнице. Увы, материнское сердце не ошиблось: девочка умерла.

Едва доктор вынес свой вердикт, мать без чувств рухнула на пол. Как ни глубока была печаль Сьюзен, ей пришлось забыть о себе и своей утрате – о милом ребенке, которого она так долго холила и лелеяла. Она спросила доктора, чем можно помочь доведенной до крайности несчастной, простертой на полу у их ног.

– Это ее мать! – пояснила она.

– Надо было лучше смотреть за ребенком, – ворчливо обронил доктор.

– Девочка спала со мной, это я оставила ее без присмотра, – сказала Сьюзен.

– Я вернусь к себе и приготовлю успокоительные капли, а вы покамест уложите ее в постель.

Сьюзен достала кое-что из своей одежды и осторожно раздела неподвижное, безвольное женское тело. В доме не было свободной кровати – только ее собственная и скамья, где спал отец. Она осторожно подняла с постели свою ненаглядную бездыханную девочку, чтобы отнести ее вниз, но мать вдруг открыла глаза и, увидав, чтó она намеревается сделать, жалобно сказала:

– Я недостойна прикасаться к ней, ведь я грешница. И я не вправе говорить с вами так, как давеча говорила. Но я вижу, вы добрая, очень добрая. Можно мне взять мое дитя на руки и побыть с ней немного?

Ее голос был так разительно не похож на тот, каким она кричала, пока с ней не случился припадок, что Сьюзен едва узнала его – столько в нем было кротости, столько искренней мольбы, перед которой нельзя устоять. Черты ее тоже утратили все следы гнева, словно их разгладил нерушимый покой могилы. Сьюзен потеряла дар речи и молча положила ребенка на руки матери. Но смотреть на них было выше ее сил, она упала на колени и разрыдалась.

– О Боже, Боже, смилостивься над ней, прости ее, пошли ей утешение!

Мать гладила детское личико и что-то тихо, ласково, с улыбкой приговаривала, словно качала живого ребенка. Она сходит с ума, подумала Сьюзен, не прерывая молитвы, а слезы все катились и катились у нее из глаз.

Наконец явился доктор с каплями. Мать покорно приняла лекарство, не ведая, что пьет и зачем. Доктор сидел возле нее, пока она не заснула. Тогда он неслышно встал и, поманив Сьюзен к двери, распорядился:

– Заберите у нее тело ребенка. Она не проснется. С этим успокоительным она проспит много часов. Я загляну к вам до полудня. Сейчас уже светает. До свидания.

Сьюзен закрыла за ним дверь и потом осторожно высвободила мертвое тельце из материнских рук. Она не могла противиться желанию в последний раз прижать к груди свою милую девочку и все смотрела на ее покойное, безмолвное, бледное личико, чтобы навеки запечатлеть его в памяти.

Ни ночью, ни в часы дневного бденья

Не смоют слезы светлого виденья;

Ни туча мыслей, ни краса вселенной

Не затуманят образ незабвенный.

Дитя! Навеки в сердце мне проник

Твой ангельски невинный, чистый лик[3].

Потом она вспомнила об одном важном деле. Приведя дом в порядок – ее отец после учиненного им ночного переполоха спал беспробудным сном, – она отправилась в путь по тихим и пока еще безлюдным улицам, хотя солнце светило уже вовсю, в ту часть города, где поселилось семейство Ли. Когда она достигла цели, миссис Ли, привыкшая вставать с рассветом, как раз открывала ставни на окнах. Сьюзен тронула ее за руку и, не проронив ни слова, прошла в дом. Она опустилась на колени перед изумленной миссис Ли и заплакала так горько, как еще никогда в жизни не плакала. Кошмарная ночь выпила из нее все силы, и теперь, когда от ее воли уже ничего не зависело, она утратила самообладание и не могла выдавить из себя ни слова.

– Ах ты, бедняжка! Какое горе привело тебя в такой час? Скажи скорее. Ну-ну, ничего, поплачь, коли не можешь говорить. Облегчи сердце, после расскажешь.

– Нэнни умерла! – прорыдала Сьюзен. – Я оставила ее, мне надо было спуститься к отцу, а она упала с лестницы и разбилась. Ох, беда, беда!.. Но это не все. Ее мать… она сейчас у нас в доме! Пойдемте, взглянете, точно ли это ваша Лиззи.

Миссис Ли онемела от услышанного, но, хоть руки у нее тряслись, быстро оделась и не чуя под собой ног заспешила вместе со Сьюзен на Краун-стрит.

Глава четвертая

Когда они входили в дом на Краун-стрит, дверь открылась не полностью, словно ее заклинило, и Сьюзен в недоумении окинула взглядом крыльцо. Помеха тотчас обнаружилась в виде маленького газетного свертка – с деньгами, как она догадалась.

– Смотрите! – с горечью сказала Сюзен, подняв сверток. – Вчера вечером мать снова подбросила деньги на ребенка.

Но миссис Ли ее не слушала. Всего несколько шагов отделяли ее, быть может, от пропавшей дочери, и она устремилась вперед на слабеющих ногах и с трепетом в сердце, которое готово было выпрыгнуть из груди. Она поднялась в темную, притихшую спальню и, не глядя на детский трупик, прошла к постели, отдернула занавеску и увидела Лиззи, но не прежнюю – пригожую, веселую, резвую, беззаботную. Нынешняя Лиззи выглядела много старше своих лет, ее красота померкла, глубокие морщины неизбывной заботы и – увы! – нужды (как представлялось матери) пролегли на щеках, таких кругленьких, гладких и румяных, когда ее лицо в последний раз радовало материнский взор. А ныне даже во сне оно хранило печать безысходности, даже во сне дочь разучилась улыбаться. Но эти несомненные приметы греха и горя, всего, что довелось ей испытать, только усиливали любовь матери к своему несчастному чаду. Она жадно вглядывалась в дорогое лицо, смотрела и не могла насмотреться. Потом наклонилась и поцеловала бледную руку, выпроставшуюся из-под простыней. Спящая не шелохнулась. Мать вернула ее руку на покрывало с бесконечной осторожностью, хотя в этом не было нужды – дочь все равно ничего бы не почувствовала. Она не подавала никаких признаков жизни, не считая того, что изредка из груди ее вырывался полувздох-полувсхлип. Миссис Ли долго сидела подле нее и все смотрела, не в силах оторваться и задернуть занавеску.

Сьюзен тоже охотнее осталась бы подле своей ненаглядной девочки, но на ней лежало слишком много обязанностей. Так уж повелось, что все привыкли перекладывать свои заботы на ее плечи. Ее отец, с утра бывший не в духе после вчерашних излишеств, не преминул поставить ей в вину гибель маленькой Нэнни, и какое-то время она покорно сносила его попреки, но потом не выдержала и расплакалась. Тогда он попытался ее утешить, но так неуклюже, что лучше бы промолчал: оно и ладно, рассудил он, что ребенок помер, не их ребенок-то, нечего и горевать. Она в отчаянии заломила руки и, встав перед ним, взмолилась, чтобы он не говорил больше ни слова. Потом ей предстояло выполнить формальности, связанные с коронерским расследованием; предупредить всех, что уроки в школе отменяются; кликнуть соседского мальчика, чтобы сбегал к Уильяму Ли, которого, по ее мнению, необходимо было известить о местонахождении его матери и обо всем, что случилось. Она попросила гонца на словах передать Уиллу, чтобы он пришел к ней для разговора и что его мать уже здесь, в ее доме. К счастью, отец поплелся на ближайшую извозчичью биржу – разузнать последние сплетни и похвалиться своими ночными подвигами, вернее, тем, что сохранилось от них в его памяти; к счастью – поскольку он все еще пребывал в неведении относительно того, что в спальне наверху находятся две незнакомые женщины, обе в забытьи, хотя и по разным причинам.

Уилл пришел в обеденный час – раскрасневшийся, взволнованный, радостно-нетерпеливый. Сьюзен, напротив, очень спокойная, без кровинки в лице, встретила его мягким, любящим взглядом.

– Уилл, – негромко сказала она, глядя ему глаза в глаза, – в спальне наверху твоя сестра.

– Моя сестра! – повторил он упавшим голосом, и взор его помрачнел.

Это не укрылось от Сьюзен, и на сердце ее набежало облако, но она не подала виду и невозмутимо продолжила:

– Оказалось, что она мать крошки Нэнни, о чем ты, вероятно, знаешь. Бедняжка Нэнни убилась прошлой ночью – упала с лестницы.

После этих слов спокойствие покинуло ее, и долго сдерживаемая боль прорвалась наружу. Ноги у нее подломились, она села, спрятала от него свое лицо и горько заплакала. Он забыл про все на свете, кроме пылкого желания успокоить ее и приласкать. Наклонившись над ней, он обнял ее за талию:

– Ах, Сьюзен! Если бы я мог утешить тебя! Не плачь, ради Бога, не надо!

Он повторял одно и то же снова и снова, как заклинание, менялся только тон. Постепенно она справилась с собой, утерла глаза и посмотрела на него своим прежним спокойным, чистым, бесстрашным взглядом:

– Твоя сестра вчера ночью была возле нашего дома и слышала мой разговор с доктором. Сейчас она спит, твоя мать сидит подле нее. Я хотела, чтобы ты все узнал от меня. Ты поднимешься к матери?

– Нет! – ответил он. – Лучше побуду с тобой. Мама сказала мне, что теперь ты все знаешь. – Он потупил взор, вспомнив о семейном позоре.

Но его поистине святая в своей чистоте избранница не опустила и не отвела глаза:

– Да, я все знаю – все, кроме ее мук. Страшно подумать!

– Она их заслужила, все до единой, – глухо ответил он.

– В глазах Божьих, может быть. Ему судить, не нам. Ох, Уилл Ли! – внезапно вспылила она. – Я была о тебе такого хорошего мнения. Не вынуждай меня думать, что ты бессердечен. Праведность не праведность без доброты, без милосердия! Подумай о матери с разбитым сердцем, которая нынче вновь обрела свое дитя, подумай о ней!

– Я думаю о ней, – сказал он. – И помню про обещание, которое дал ей вчера вечером. Только мне нужно время. Дай срок, и я сделаю все как надо. Я еще не успел ничего обдумать. Но я сделаю все как надо, как правильно, не беспокойся. Ты очень хорошо мне все растолковала, Сьюзен, рассеяла мои сомнения. Я так тебя люблю, что мне больно слышать твои упреки. Если я замешкался и не наобещал сгоряча чего угодно, то потому только, что даже из любви к тебе не стану говорить того, в чем сам не уверен. А я не был уверен, что ты примешь меня, все это так неожиданно… Но я не бессердечный. Кабы я был такой, стал бы я горевать и поедом себя есть!

Он двинулся было к выходу, ему и впрямь показалось, что лучше обдумать все одному, в тишине. Но Сьюзен, кляня себя за неосторожные и, пожалуй, обидные слова, приблизилась к нему сзади на пару шагов, в нерешительности остановилась и, зардевшись, почти шепотом сказала:

– Ах, Уилл! Я прошу прощения. Я не должна была… Ты простишь меня?

Всегда до робости сдержанная, она говорила с такой безграничной кротостью, какую только можно себе представить, и глаза ее то умоляюще поднимались на него, то стыдливо опускались долу. Ее очаровательное смущение было красноречивее всяких слов. Уилл вернулся к ней, сам не свой от счастья, что любим ею, схватил ее в объятия и расцеловал:

– Сьюзен, любимая!

Тем временем в комнате наверху мать не сводила глаз со своей крепко спящей дочери.

Лиззи проснулась только вечером, снотворное оказалось сильнодействующим. Открыв глаза, она увидела перед собой мамино лицо и долго смотрела на него не мигая, словно завороженная. Миссис Ли сидела неподвижно, как изваяние. Ей казалось, что малейшее движение разрушит чары и вместе со сковавшим ее оцепенением она утратит и способность владеть собой. Первой не выдержала Лиззи.

– Мама, не смотри на меня! Я гадкая, испорченная! – вскрикнула она, словно ее пронзила нестерпимая боль; она зарылась лицом в простыни и застыла на постели, как мертвая.

Миссис Ли опустилась на колени и принялась ласково успокаивать ее:

– Лиззи, милая, не надо так говорить. Я же твоя мама, доченька, не бойся. Я как любила тебя, так и сейчас люблю. Я думала о тебе непрестанно, Лиззи. Твой отец перед смертью простил тебя. – (При этих словах тело под простынями судорожно дернулось, но никакого возгласа не последовало.) – Лиззи, родная моя, я для тебя что хочешь сделаю, жить буду тобой одной, ты только не бойся меня… Такая ты, не такая, о том мы не будем вспоминать. Забудем прошлое и вернемся на Ближнюю ферму. Я и уехала оттуда, чтобы найти тебя, доченька, и Бог привел меня к тебе! Хвала Господу! Бог милостив, Лиззи. Ты ведь помнишь, что сказано в Писании, Лиззи, знамо дело помнишь, ты ж у меня ученая. Я-то едва читаю, зато кое-что выучила наизусть, и повторяла про себя по многу раз на дню, и находила в том утешение. Лиззи, доченька, не прячь от меня лицо, это же я, твоя мама! Давеча я держала на руках твое дитя… Твой ангелочек заступится за тебя перед Всевышним. Ну не надо, не убивайся ты так, вы еще встретитесь на небесах. Я знаю, ты не чаешь попасть туда, к своей Нэнни. И верь мне, Господь не отринет того, кто раскаялся… Ты только ничего не бойся, ладно?

Миссис Ли молитвенно сложила руки и без конца повторяла ласковые слова утешения и поддержки, все, какие могла припомнить, старясь говорить как можно яснее. По дыханию дочери она понимала, что та ее слушает, но у нее самой голова шла кругом и скоро уже не было сил продолжать. Она с трудом сдерживала рыдания.

Но вот дочь подала голос:

– Куда ее унесли?

– Она в доме, внизу. И личико у нее спокойное, светлое.

– Она умела говорить? Ох, если бы Бог дал… Если бы я хоть раз услышала ее голосок!.. Я так мечтала об этом, мама! Увижу ли я ее… Ах, мама, ведь если я буду очень стараться и Господь смилостивится надо мной и возьмет меня на небо, я не узнаю ее… не узнаю мою доченьку… Она отвернется от меня, как от чужой, и будет цепляться за Сьюзен Палмер, за тебя! Горе, горе мне!.. – Она сотрясалась от душившей ее нестерпимой тоски.

Впервые позволив себе высказать все, что терзало ей душу, она открыла лицо и пристально посмотрела на мать, словно хотела прочитать ее мысли. И когда увидела мокрые от слез старческие глаза и дрожащие губы, кинулась ей на шею и, как в детстве, заплакала на маминой груди. Сколько раз она прибегала к ней со своими детскими горестями, не ведая, что значит настоящее, неутешное горе!

Мать прижала ее к себе и стала баюкать-уговаривать, как маленькую, и мало-помалу Лиззи успокоилась и затихла.

Так они сидели долго-долго, пока Сьюзен Палмер не принесла им чаю и хлеба с маслом. Сев в уголке, Сьюзен смотрела, как мать кормит свое больное дитя, как ласковыми уговорами заставляет дочку проглотить еще кусочек. Ни та ни другая не замечали ее присутствия. Ночью они спали в обнимку, а Сьюзен устроилась на полу.

Детский трупик (крохотную невинную жертву, чья безвременная кончина вернула под отчий кров несчастную грешницу-мать) отвезли на холмы, которых она при жизни так и не увидела. Они не решились похоронить дитя подле сурового деда на погосте в Милнроу, и местом упокоения Нэнни стало всеми позабытое маленькое кладбище, затерянное среди вересковых пустошей: в стародавние времена квакеры хоронили там своих мертвецов. Ее опустили в землю на солнечном склоне, где по весне расцветают первые цветы.

Теперь Уилл и Сьюзен живут на Ближней ферме. Миссис Ли и Лиззи – в укромной хижине, которую нельзя увидеть, пока не спустишься на дно лощины. Том учительствует в Рочдейле и вместе с Уиллом помогает матери сводить концы с концами. Но хотя хижина и скрыта от глаз в зеленой лощине, я твердо знаю, что всякий звук беды на окрестных холмах достигает ее – всякому призыву о помощи чутко внимает добрая женщина с печальным лицом, которое лишь изредка освещает улыбка (и печали в той улыбке больше, чем в иных слезах!); заслышав крик отчаяния, она покидает свое уединенное жилище и идет к тем, чей дом накрыла черная тень болезни или горя. Не счесть всех, чьи благодарные сердца благословляют Лиззи Ли, но сама она… Она непрестанно молит Бога о прощении и о том, чтобы всемилостивый Господь позволил ей снова увидеть свое дитя. Миссис Ли живет в мире и покое. Лиззи для нее бесценное сокровище, однажды утраченное, но счастливо обретенное вновь. А Сьюзен, как ясное солнышко, всех одаряет теплом и светом. У нее подрастают собственные дети, и для них она все равно что святая. Одну из девочек зовут Нэнни. Ее Лиззи часто берет с собой, когда идет проведать могилку на солнечном склоне, и пока девочка собирает ромашки и плетет венки, Лиззи сидит у могильного камня и горько плачет.

Сердце Джона Миддлтона

Я родился в Соули, куда на рассвете падает тень от холма Пендл-Хилл. Думаю, деревушка появилась при монахах, у которых там было аббатство. У одних домиков чуднóй старинный вид, другие построены из камней аббатства и сланцевой глины из соседних карьеров, а на стенах и дверных перемычках много затейливой резьбы. Есть еще сплошной ряд одинаковых домов, выстроенных не так давно, когда некий мистер Пил приехал сюда, чтобы использовать энергию реки, и дал толчок новой жизни, хотя и, сдается мне, совсем не похожей на ту степенную размеренную жизнь, что неторопливо текла здесь во времена монахов.

А в мое время в шесть часов утра звучал колокол и толпа спешила на фабрику; возвращались ровно в двенадцать, но даже ночью, когда работа заканчивалась, мы все равно не замедляли шаг после спешки и суеты целого дня. Сколько себя помню, я всегда ходил на фабрику. Отец по утрам тащил меня туда наматывать для него катушки. Матери своей я не помню. Я не стал бы таким дурным человеком, если бы слышал рядом звук ее голоса или видел ее лицо.

Мы с отцом квартировали у одного человека, который тоже работал на фабрике. Жили мы все в страшной тесноте, так много народу приехало в Соули из разных частей страны за заработком, а дома, о которых я говорил, построили еще не скоро. Пока они строились, отца выгнали с квартиры за пьянство и недостойное поведение, и мы с ним спали в печи для обжига кирпичей, то есть когда вообще спали, потому что частенько отправлялись браконьерствовать, и не одного зайца и фазана, обмазав глиной, запек я в тлеющих углях той самой печи. Как и положено, на следующий день я засыпал на работе, валясь на пол, словно безжизненный ком, но отец, хоть и знал причину моей сонливости, безжалостно пинал и проклинал меня, ругая последними словами, пока я из страха перед ним не поднимался и снова не принимался за свои катушки. Но стоило ему отвернуться, я сполна возвращал ему все ругательства и проклятия, жалея, что я не взрослый и не могу ему отомстить. Исполненных ненависти слов, произнесенных тогда, я не осмелился бы теперь повторить, однако еще сильнее была ненависть в моем сердце. Ненависть поселилась во мне с незапамятных времен. Научившись читать и узнав об Исмаиле, я решил, что происхожу из его прóклятого племени, потому что был между людьми как дикий осел: руки мои были на всех, и руки всех на мне[4]. Однако лет до семнадцати или даже дольше я совсем не интересовался Библией и поэтому не хотел учиться чтению.

Когда дома достроили, отец снял один из них и стал пускать постояльцев. Мебели почти не было, зато всегда хватало соломы и печи хорошо топились, а многие превыше всего ценят тепло. У нас жил самый сброд. Мы ужинали среди ночи; дичи было достаточно, а если ее не оказывалось, можно было украсть домашнюю птицу. Днем мы делали вид, что работаем на фабрике. По ночам объедались и пьянствовали.

Словом, ткань моей жизни была совсем черной и грубой, однако постепенно в нее начала вплетаться тоненькая золотая нить – забрезжил свет милости Божией.

Однажды ветреным октябрьским утром, нехотя идя на работу, я подошел к небольшому деревянному мостику через ручей, впадающий в бурную говорливую речку Бриббл. На мостике спиной ко мне стояла девочка, держа на голове кувшин, с которым пришла за водой. Она была такой легонькой, что, если бы не тяжесть полного кувшина, ветер почти наверняка подхватил бы ее и унес, как он уносит семена одуванчиков; он раздувал ее синее хлопчатобумажное платье, и казалось, она расправляет крылья перед полетом; девочка обернулась ко мне, как будто с просьбой, но, увидев, кто перед ней, заколебалась, потому что у меня в деревне была дурная слава и ее, без сомнения, об этом предупреждали. Но сердце ее было слишком чистым для недоверия, и она робко обратилась ко мне: «Прошу вас, Джон Миддлтон, перенесите, пожалуйста, этот тяжелый кувшин через мост».

Впервые в жизни со мной говорили так вежливо. Отец и его грубияны-приятели помыкали мной, оскорбляли и проклинали меня, если я не исполнял их желаний, а если исполнял, не выражали ни признательности, ни благодарности. Мне сообщали то, что мне требовалось знать. Но ласковые слова просьбы или пожелания были мне до тех пор неведомы, и их мягкий и нежный звук отозвался в моих ушах, как перезвон далеких колокольчиков. Мне хотелось ответить должным образом, но, хотя мы были равны по положению, была между нами огромная разница, из-за которой я не умел говорить на ее языке, выражая скромную просьбу любезными словами. Мне ничего не оставалось, как, смутившись, неловко взять кувшин и, следуя ее просьбе, молча перенести его через мост. Когда я отдал ей кувшин, она поблагодарила меня и вприпрыжку убежала, а я стоял и безмолвно глазел ей вслед, как последний неотесанный невежа, коим я и был. Я прекрасно знал, кто эта девочка. Она была внучкой Элеанор Хэдфилд, пожилой женщины, которую мой отец и его приятели называли ведьмой, насколько я могу судить – лишь из-за достоинства, с которым она держалась, и того бесстрашия, с которым она выражала свое презрение и враждебность к ним. Мы и правда нередко встречали ее в серых рассветных сумерках, возвращаясь после браконьерских вылазок, и отец шепотом проклинал ее как ведьму вроде тех, которых давным-давно сожгли на вершине холма Пендл-Хилл; однако я слышал, что Элеанор – умелая сиделка, всегда готовая оказать услугу тем, кто болен; и кажется, она тогда возвращалась после целой ночи (ночи, которую мы провели под безбожным небом и в безбожных занятиях), проведенной у постели тех, кому суждено было умереть. Нелли была ее осиротевшей внучкой, ее маленькой помощницей, ее самым ценным достоянием, ее единственным сокровищем. Много дней пытался я подкараулить ее у ручья, надеясь, что, на мое счастье, на долину обрушится порывистый ветер и я снова ей пригожусь. Я повторял слова, с которыми она ко мне обратилась, стараясь повторить тон ее речи, но удача мне так и не улыбнулась. Думаю, она и не догадывалась, что я ее поджидал. Я узнал, что она ходит в школу, и решил во что бы то ни стало тоже туда пойти. Отец поднял меня на смех, но мне было все равно. Я понятия не имел о чтении и о том, что надо мной, здоровенным семнадцатилетним парнем, вероятно, станут насмехаться, когда я приду учить алфавит вместе с кучей малышей. Для себя я все твердо решил. Нелли ходит в школу, там я, вернее всего, смогу видеть ее и слышать ее голос. Значит, туда я и пойду. Отец отговаривал меня, ругал, угрожал мне, но я стоял на своем. Он сказал, что школа мне через месяц надоест и я ее брошу. Я с проклятиями, о которых не хочу даже вспоминать, поклялся, что выдержу год и научусь читать и писать. Отцу была противна самая мысль о том, чтобы учиться читать, он сказал, что чтение лишает человека силы; кроме того, он считал, что имеет право на весь мой заработок до последнего пенни, и, хотя в хорошем настроении мог щедро угостить меня пивом, жалел двух пенсов в неделю на школу. Однако в школу я все-таки пошел. Она оказалась совсем не похожей на то, что я себе представлял. Девочки сидели с одной стороны, мальчики – с другой, так что я оказался далеко от Нелли. Она тоже была в первом классе; меня посадили вместе с малолетками, за которыми еще нужен был присмотр. Учитель сидел в середине комнаты и очень строго за нами наблюдал. Зато я видел Нелли и слушал, как она читает вслух свой урок из Книги; и даже когда он был полон трудных имен, которые учитель любил задавать ей, чтобы показать, как хорошо она с ними справляется, ни разу не запнувшись, мне это казалось самой сладкой музыкой. Иногда она читала другие главы. Я не знал, правда в них или ложь, но слушал, потому что она читала, и постепенно стал задумываться. Помню, как в первый раз заговорил с нею, спросив (когда мы выходили из школы), кто такой Отец, о котором она в тот день читала, потому что, когда она произносила «Отче наш», голос ее становился благоговейным шепотом, который поразил меня сильнее, чем самое громкое чтение, настолько он был исполнен любви и нежности. Когда я спросил ее об этом, она возмущенно взглянула на меня своими большими голубыми глазами, но потом возмущение уступило место жалости и сочувствию, и она едва слышно ответила тем же тоном, каким произносила «Отче наш»:

– Разве вы не знаете? Это Бог.

– Бог?

– Да, тот Бог, о котором рассказывает мне бабушка.

– А вы не расскажете мне, что она говорит?

И вот мы уселись на насыпь у изгороди, она чуть повыше, чем я, и я смотрел снизу на ее лицо, пока она пересказывала мне все священные тексты, которым научила ее бабушка, объясняя как могла про Всемогущего. Я молча слушал, потрясенный до глубины души. По молодости своей она знала лишь то, что заучила наизусть, но мы в Ланкашире говорим на суровом языке Библии, и мне все было понятно. Я поднялся на ноги в полном ошеломлении и так же молча направился прочь, но тут вспомнил о хороших манерах, вернулся и впервые, сколько себя помню, сказал: «Спасибо». Для меня это был во многих отношениях великий день.

Я всегда был из тех, кто, раз выбрав цель, не отступает от нее. Мне хотелось узнать Нелли поближе. Больше меня ничто не заботило. Поэтому на все остальное я не обращал внимания. И хотя учитель бранил меня, а малыши надо мной потешались, я все вытерпел, не изменив своего намерения. Я продержался в школе год, выучившись читать и писать; правда, не столько из-за своей клятвы, сколько ради хорошего мнения Нелли обо мне. К этому времени мой отец совершил ужасное преступление, и ему пришлось удариться в бега. Я был этому рад, потому что никогда не любил и не ценил его и хотел отделаться от его компании. Однако это оказалось непросто. Честные люди сторонились меня, и лишь дурные встречали с распростертыми объятиями. И даже у Нелли доброе отношение как будто смешивалось со страхом. Я был сыном Джона Миддлтона, которого, попадись он, повесят в Ланкастерском замке. Иногда мне казалось, что она смотрит на меня с каким-то жалостливым ужасом. А другие и ради приличия не старались скрывать свои чувства. Сын надсмотрщика на фабрике без конца попрекал меня отцовским преступлением; теперь он припомнил и его браконьерство, хотя я прекрасно знал, сколько раз сам он сытно ужинал той дичью, которую мы приносили ему, чтобы он и его отец спускали нам опоздания по утрам. А разве могли такие, как мой папаша, честным путем добыть дичь?

Этот парень, Дик Джексон, отравлял мне жизнь. Он был на год или два старше меня и имел большую власть над рабочими фабрики, потому что докладывал своему отцу, что хотел. Я не всегда мог сдержаться, когда он ставил мне в счет прегрешения моего отца, и в сердцах давал отпор. Это не шло мне на пользу и лишь еще больше отталкивало от меня добропорядочных людей, которых приводили в ужас изрыгаемые мною проклятия – богохульства, знакомые с детства, которые я не мог забыть и теперь, хотя с радостью избавился бы от них; все это время Дик Джексон стоял рядом с понимающей усмешкой на лице, а когда я умолкал, едва дыша от измучившей меня ярости, поворачивался к тем, чье уважение я так хотел заслужить, и спрашивал, не правда ли, я достойный сын своего родителя и пойду по его стопам. Но дело не ограничивалось его насмешливым безразличием к моему бессильному гневу, хотя это и было самое худшее, из-за чего в сердце моем росла мучительная ненависть, затеняя его, как растение пророка Ионы. Но то давало милосердную тень, защищая пророка от палящего солнца[5], моя же ненависть сжигала все вокруг.

Дик Джексон сделал еще кое-что. Отец его знал толк в своем деле и был хорошим человеком; мистер Пил высоко ценил старого Джексона и не уволил, хотя здоровье у него было уже не то, что прежде; а когда у него больше не было сил ходить на фабрику, он доверил своему сыну смотреть за рабочими и докладывать ему обо всем. Слишком большая власть для такого молодого человека – сейчас я говорю это спокойно. Каким бы ни стал Дик Джексон, в ином мире ему зачтется то, что в молодости он подвергся сильному искушению. Но в то время, о котором я веду речь, ненависть моя полыхала огнем. Я был уверен, что именно из-за него меня не считают достойным общества добропорядочных и честных людей. Мне смертельно надоела моя преступная и разгульная жизнь, я хотел изменить ее и сделаться трудолюбивым, трезвым, честным, научиться правильно говорить (тогда это казалось мне высшей добродетелью), но все мои попытки натыкались на презрительные ухмылки и издевательства Дика Джексона. Целыми ночами расхаживал я по старому монастырскому лугу, размышляя, как бы его обхитрить и вопреки его ухищрениям завоевать уважение людей. К молитве я впервые в жизни обратился, опустившись на колени у древних стен аббатства под безмолвными звездами, воздев руки к небесам и прося Бога послать мне силы, чтобы отомстить своему врагу.

Прежде я слышал, что, если молиться по-настоящему, Бог даст просимое, и думал, что молитва поможет мне добиться исполнения желаний. Я молился от всего сердца, надеясь, что Бог услышит мою мольбу, и никогда еще греховные слова не звучали с такой силой. И позже Бог услышал мою просьбу и явил мне свою милость! Нелли все это время я видел нечасто. Бабушка ее все слабела, и у Нелли было много забот дома. Кроме того, мне казалось, что лицо ее выражает отвращение ко мне, и я решил избегать встреч с нею, пока не смогу честно смотреть в глаза людям, не страшась ничьих обвинений. Хорошую репутацию заслужить можно, мне это непременно удастся – и мне это удалось, но ни один человек, выросший среди добропорядочных людей и не знавший искушения, представить себе не может, какую невыразимо тяжкую задачу я себе задал. По вечерам я сторонился людей, потому что привечали меня лишь старые приятели моего родителя, всегда готовые включить сильного молодца в свою компанию, а честные и добропорядочные люди держались настороженно. И я сидел дома и предавался чтению. Казалось бы, куда проще было заслужить доброе имя вдали от Соули, где никто не знал ни меня, ни моего отца. Так оно и есть, но для меня это было бы совсем не то. И, кроме того, в Соули жила Нелли, в которой я видел образец добропорядочности. Под ее взором я выправлю свою жизнь и добьюсь уважения. Так прошло два года. Каждый день я отчаянно боролся, и каждый день Дик Джексон противостоял моим усилиям, и я оставался для всех все тем же достойным лишь презрения сыном преступника – безрассудным, необузданным, обуреваемым страстями, созревшим для преступной жизни. Что толку от умения читать и писать? Оно ничего не стоило в глазах тех людей, к кому меня отбрасывала судьба, вызывая их насмешки. Теперь я мог бы прочесть любую главу из Библии, а Нелли так никогда и не узнает об этом. Я все глубже погружался в те немногие книги, которые имел. Торговцы приносили их в своих мешках, и я покупал, что мог. У меня были «Семь героев» и «Путь паломника»; я считал их одинаково чудесными и правдивыми. Я купил «Рассказы благородного Джона Байрона» и «Потерянный рай» Мильтона, но мне недоставало знаний, чтобы в них разобраться. И все же книги доставляли мне удовольствие, позволяя отвлечься от себя и своих горестей и забыть, по крайней мере на время, о снедавшей меня ненависти к Дику Джексону.

Когда Нелли было около семнадцати, ее бабушка умерла. Я стоял в стороне от всех во дворе церкви, наблюдая за похоронами. Это была первая в моей жизни церковная служба, и она тронула меня до слез, чего я тогда устыдился. Слова были исполнены покоя и святости, и меня потянуло в церковь, но я не осмелился войти, потому что никогда там не был. Приходская церковь была далеко, в Болтоне, что служило оправданием для всех, кто не хотел ее посещать. Когда священник умолкал, я слышал рыдания Нелли, и их звук проникал мне в самое сердце. Выйдя из церкви, она прошла совсем близко, я мог бы к ней прикоснуться, но голова ее была опущена, и я не решился с нею заговорить. Затем я задался вопросом: что ждет ее? Ей нужно зарабатывать на жизнь – станет ли она прислугой на ферме или работницей на фабрике? Я слишком хорошо знал жизнь тех и других и не мог не тревожиться о ней. Я достаточно зарабатывал, чтобы обзавестись семьей, если бы захотел, но ни одну женщину, кроме Нелли, не хотел бы назвать своей женой. Однако в то время я не женился бы на ней, даже если бы мог, потому что не стал еще тем уважаемым человеком, которым должен быть муж Нелли. Вот пойдет обо мне добрая слава, я открою ей свое сердце – и будь что будет, а пока наберусь терпения. Я твердо верил, что рано или поздно мои упорные усилия должны увенчаться успехом и тогда хорошие люди обязательно изменят обо мне свое мнение и примут меня. Однако что тем временем станется с Нелли? Я подсчитал свои доходы и отправился к самой достойной женщине в деревне узнать, во что обойдется содержание девушки, которая будет жить в ее доме как дочь и помогать ей по хозяйству; та посмотрела на меня с подозрением. Я сдержался и сказал ей, что близко не подойду к дому, даже эту часть деревни стану обходить стороной и что девушка, о которой я веду речь, будет думать, что за нее платит приход. Это не помогло – она все равно не доверяла мне; но я знаю, что смог бы сдержать слово, к тому же ни за что на свете я не считал бы Нелли чем-то обязанной мне, потому что это наложило бы тень обязательства на ее любовь – ту любовь, которую я всей душой стремился заслужить не как признательность за мои деньги или мою доброту, а как чувство ко мне самому. Потом я узнал, что Нелли нашла место прислуги в Болланде, и подумал, почему бы не поговорить с нею хотя бы раз до ее отъезда. Я хотел только по-дружески выразить ей соболезнование в ее горе. Я был уверен, что смогу управлять своими чувствами. И вот в воскресенье накануне ее отъезда из Соули я поджидал ее у лесной тропинки, по которой, как мне было известно, она пойдет после дневной службы. Птицы так заливисто щебетали среди листвы, что я не слышал звука приближающихся шагов, пока они не раздались совсем рядом, а вместе с ними и два голоса. Лес был в той части Соули, где Нелли жила у друзей, и тропинка вела только к их дому, и я был уверен – это она, потому что видел, как она в одиночку направлялась в церковь.

Но кто же второй?

Сердце мое остановилось, и кровь ударила в голову, когда я увидел Дика Джексона. Неужели вот так все и закончится? Следуя по стопам своего отца, я был готов ринуться на путь греха, навстречу своей смерти и вечному проклятию. Стоя за деревом, я мечтал об оружии, чтобы убить негодяя. Как он посмел приблизиться к моей Нелли? А она тоже хороша – изменница, думал я, забыв, что она никогда не оказывала мне особого внимания и что я едва перемолвился с нею парой слов, да еще и таких неловких; и я возненавидел ее за предательство. Все эти чувства обуревали меня, пока я стоял там, потеряв голову и ослепнув от ярости. Присмотревшись, я увидел, что Дик Джексон держит ее за руку и быстро говорит что-то хриплым шепотом, как человек, охваченный страстью. Она была бледна и растеряна, но вдруг после какого-то его слова (она так никогда и не сказала мне, что это было за слово) она взглянула на него как на врага рода человеческого и вырвала свою руку. Он вновь схватил ее и продолжил свои страстные нашептывания, звук которых был мне глубоко противен. Я не мог больше этого выносить – и не считал нужным – и вышел из-за дерева. При виде меня она справилась с охватившим ее отчаянием, шагнула мне навстречу и приникла ко мне, и это придало мне такой силы, что я бы горы мог свернуть. Я обнял ее одной рукой, не отводя глаз от него; мои глаза, как пламя, проникали в его душу, сжигая ее дотла. Он не произнес ни слова, делая вид, что я ему не страшен; наконец не выдержал и опустил глаза, а я не смел заговорить, потому что из уст моих рвались прежние страшные проклятия и я боялся выпустить их наружу, чтобы не напугать мою дрожащую бедняжку Нелли.

В конце концов он сделал движение в мою сторону, и я отодвинул Нелли с тропинки, чтобы дать ему пройти. Она инстинктивно поплотнее завернулась в шаль, словно стремясь избежать его случайного прикосновения; думаю – нет, уверен, – это уязвило его и побудило к жалкой и страшной мести. Пока я стоял к нему спиной, пытаясь найти слова, чтобы успокоить Нелли, она в ужасе, словно загипнотизированная, не сводила с него глаз и заметила, как он схватил острый камень и бросил в меня. Бедняжка! Она прикрыла меня своим нежным телом, как щитом. Камень попал в нее, и она, не издав ни звука, ни стона, бездыханной упала к моим ногам. А он трусливо сбежал, увидев, что натворил. Я остался один с Нелли в мрачной глубине леса. В дрожащем зеленоватом свете она казалась мертвой. Я донес ее до дома друзей, не ведая, живое или мертвое тело держу на руках. Ничего не объяснив, я без промедления как безумный помчался за врачом.

Что говорить! До сих пор не могу возвращаться мыслью к тому времени. Пять недель я прожил в муке неведения, находя облегчение лишь в планах жестокой мести. Я и прежде его ненавидел, а уж теперь… Казалось, нам двоим нет места на земле и одному из нас прямая дорога в геенну огненную. Я бы не задумываясь убил его, и сердце мое не дрогнуло бы, но это казалось мне слишком легкой и ненадежной местью. Со временем – о, мука ожидания! о, мое истерзанное сердце! – Нелли стало получше, насколько это было возможно. Яркий румянец не играл больше на ее лице, губы подрагивали и кривились от сдерживаемой боли, глаза застилали слезы, вызванные страданием; я же теперь любил ее в тысячу раз сильнее, чем прежде, когда она была в расцвете своей красоты. И самое главное, я почувствовал, что небезразличен ей. Знаю, бабушкины друзья отговаривали ее, напоминая, что я из дурной семьи; но прошло то время, когда предостережения со стороны имели силу, и Нелли любила меня таким, каков я был, с намешанным во мне дурным и хорошим и совершенно недостойным ее. Теперь мы много говорили друг с другом, как те, чьи жизни неразрывно связаны. Я сказал, что женюсь на ней, как только она выздоровеет. Ее друзья неодобрительно качали головами; однако, видя, что она уже не годится ни для службы на ферме, ни для какой другой тяжелой работы, наверное, решили, как принято, что лучше плохой муж, чем никакого. Словом, мы поженились, и я не уставал благодарить Господа за незаслуженное счастье. Она жила, как настоящая леди. Я был хорошим работником и неплохо зарабатывал и старался удовлетворить любое ее желание. Бедная Нелли! Желаний у нее было совсем немного, и удовлетворить их было нетрудно. Но и пожелай она чего-нибудь особенного, я счел бы это наградой за незнакомое мне прежде священное чувство дома. Я был послушен ей, как ребенок, повинуясь нежному очарованию ее голоса и неизменно ласковым словам. Она всегда просила за тех, кто вызывал мой гнев и неистовую горячность; лишь имя Дика Джексона ни разу не было произнесено за все это время. По вечерам она сидела, откинувшись на спинку, в соломенном кресле и читала мне вслух. Так и вижу ее, слабенькую и бледную, с милым юным личиком, освещенным чудесными серьезными глазами, которые наполняются слезами, когда она рассказывает мне о жизни и гибели Спасителя. И я всем сердцем хотел быть с Ним и отомстить за Него злобным нечестивым иудеям. Больше всех Его учеников я любил Петра. Я и сам брал в руки Библию и читал главы Ветхого Завета о могущественном гневе Божием, зная, что рано или поздно моя вера одержит победу и Он воздаст моему врагу по заслугам.

Примерно через год Нелли родила ребенка – девочку с такими же, как у нее, глазами, которые серьезно и открыто смотрели вам прямо в душу. Нелли поправлялась очень медленно. Дело было перед зимой, хлопок в тот год не уродился, и мастеру пришлось уволить многих рабочих. Я был уверен, что меня оставят, потому что я работал прилежно и был на хорошем счету; но и в этот раз Дику Джексону удалось мне навредить. Он вынудил своего отца уволить меня одним из первых, и я накануне зимы оказался без работы, с женой и младенцем на руках, а на оставшиеся деньги едва можно было прожить, пока я найду следующее место. Перед Рождеством все мои сбережения закончились, и в доме не было денег даже на еду для грядущего праздника. Нелли выглядела истощенной и измученной, ребенок плакал и просил молока, которого у его бедной голодной матери больше не было. Моя правая рука еще не утратила своей сноровки, и я опять отправился браконьерствовать. Я знал, где обычно собирается вся компания, и был уверен, что меня ждет теплый прием – намного более радушный, чем тот, что оказывали мне добрые люди, когда я пытался войти в их круг. По дороге я наткнулся на старика, который был приятелем моего отца в его молодые годы.

– Что, паренек, – спросил он, – решил вернуться к прежнему занятию? Оно-то сейчас вернее будет, когда хлопок подвел.

– Да уж, – ответил я, – из-за него мы все ноги протянем с голоду. Один-то я бы вытерпел, но ради жены и ребенка любой грех на душу возьму.

– Нет, парень, – сказал он, – браконьерство не грех, нет против него Божьего закона, только людской.

У меня не было сил на долгие споры – я два дня крошки во рту не имел. И все же я пробормотал:

– Во всяком случае, я думал, что покончил с этим раз и навсегда. Моего отца оно до добра не довело. Я приложил все силы. Но теперь сдаюсь. Мне все равно, правое это дело или нет. Некоторые обречены с самого начала – и я из таких.

Говоря это, я с мучительной ясностью увидел будущее, которое разведет чистую душой и безгрешную Нелли и меня, безрассудного и отчаявшегося, и мною овладела непреодолимая тоска. В тот же миг над лесом раздался радостный звон колоколов болтонской церкви, торжественно разнесшийся в полуночном воздухе; звук был такой чистый и ликующий, словно все сыны зари радовались своему спасению. Наступило Рождество, а я чувствовал себя изгоем, которому отказано в спасении и радости. И тут старый Иона произнес:

– Вот и рождественские колокола. Знаешь, Джонни, сынок, что-то неохота мне брать такого слабака в дело. Ты все толкуешь про правое и неправое, а мы не забиваем себе голову всеми этими судейскими штучками, зато живность добываем исправно. Так что не возьму я тебя к себе, тебе это не в радость, да ты и замешкаешься, как дойдет до дела. Но сдается мне, что ты решил пойти против себя из-за хворой жены и малютки. А я ведь был другом твоего отца, пока он не пошел по кривой дорожке, и у меня для тебя есть пять шиллингов и баранья нога. Я не приму в компанию голодающего, но если ты придешь на сытый желудок и скажешь: «Ребята, мне по душе ваша жизнь, и я в первую же звездную ночь с радостью пойду с вами», – тут уж мы примем тебя с легкой душой; а на сегодня хватит разговоров – пошли за мясом и монетами.

Я смирил гордыню и горячо поблагодарил его. Взял мясо и сварил для моей страдалицы Нелли бульон. Не знаю уж, спала она или была в беспамятстве, только я разбудил ее, усадил в кровати и, придерживая одной рукой, скормил ей чайную ложку бульона, и в глазах ее вновь появился блеск, а на губах – бледная, как лунный свет, улыбка; она простодушно прочла благодарственную молитву и уснула, прижав ребенка к груди. Я сидел у очага, прислушиваясь к звуку колоколов, доносившемуся до моего жилища вместе с порывами ветра. Я страстно желал второго пришествия Христа, о котором говорила мне Нелли. Мир представлялся мне суровым и жестоким, мне его было не одолеть, и я молился о том, чтобы Он позволил мне ухватиться за край Его одежд и выдержать тяжелые времена, когда я падал и истекал кровью, не встречая ни милосердия, ни помощи ни от кого, кроме старого трактирщика Ионы, несчастного грешника. Подобно всем, к кому жизнь была неласкова, я не переставая думал лишь о себе и о выпавших на мою долю несчастьях. Я перебирал в уме свои горести и страдания, и в сердце моем горела ненависть к Дику Джексону; и вслед за колокольным звоном, звучавшим то громче, то тише, ослабевала моя надежда на то, что наступит то чудесное время, предвестником которого он был, когда моего врага сметет с лица земли. Я взял Библию Нелли, но обратился не к благословенной истории рождения Спасителя, а к повествованию о предшествовавших ему временах, в которые иудеи столь жестоко покарали всех своих недругов. Я воображал себя иудеем, вождем своего народа. Дик Джексон был фараоном, как царь Агаг, дрожащий в надежде, что горечь смерти миновала, – короче говоря, он был поверженным врагом, над которым я торжествовал с Библией в руках, той самой Библией, где записаны слова Спасителя нашего, сказанные на кресте. Однако я не придал тем словам значения, я почти не заметил их, как не замечаешь дорогу в тумане в звездную ночь, а вот истории Ветхого Завета в кровавом свете заката казались мне величественными. Постепенно день пришел на смену ночи и принес с собой безмятежные звуки рождественских песен. Они разбудили Нелли. Услышав, что она пошевелилась, я подошел к ней и сказал:

– Нелли, в доме есть деньги и еда; тебе хватит, чтобы продержаться, а я пойду в Падихам искать работу.

– Пожалуйста, не уходи сегодня, – ответила она и попросила: – Не мог бы ты хоть раз пойти со мной в церковь?

Дело в том, что я был в церкви только в день нашей свадьбы, и потом Нелли не раз просила меня сходить с нею туда; вот и сейчас она умоляюще глядела на меня, и вздох разочарования готов был сорваться с ее губ в ожидании отказа. Но на сей раз я не отказал ей. Прежде меня удерживала мысль о том, что я недостоин войти в церковь; теперь же меня охватило такое отчаяние, что я решился бы на что угодно. Хотя меня и считали христианином, в сердце своем я оставался нечестивым язычником, готовым вновь ступить на греховный путь. Я решил, если не сумею найти работу в Падихаме, пойти по стопам отца и, полагаясь на свою силу и сноровку, добывать то, что мне мешали добыть честным путем. Я намеревался покинуть Соули, где надо мной словно висело проклятие; так отчего бы и не сходить в церковь, даже если происходящее там мне непонятно? Я отправился туда грешником – грех был в моем сердце. Нелли опиралась на мою руку, но даже ей я не сказал ни слова по дороге. Мы вошли; она нашла нужные стихи и указала их мне, обратив на меня свой исполненный радостной веры взор. Я же видел лишь Ричарда Джексона и слышал только его громкий гнусавый голос, когда он повторял священные слова за пастором, оскверняя каждое из них. На нем был костюм из дорогого тонкого сукна – на мне фланелевая куртка. Он был богат и доволен жизнью – я голодал и пребывал в отчаянии. Перехватив мой взгляд, Нелли побледнела при мысли о том, что дьявол искушает меня, и принялась горячо за меня молиться.

Постепенно она забыла обо мне и до конца не произнесла ни слова; с залитым слезами лицом она погрузилась в долгую молитву, раскрывая всю душу перед Господом. Церковь почти опустела, а я стоял рядом с Нелли, не желая ее отвлекать и не в силах к ней присоединиться. Наконец она поднялась с колен – лицо ее выражало неземное спокойствие. Она оперлась на мою руку, и мы направились домой через лес, где все птицы притихли и казались ручными. Нелли заметила, что все твари Господни в честь Рождества пребывают в радости и любви. Я же считал, что они притихли из-за мороза; в моем сердце вопреки всему жила лишь ненависть, я был исполнен злобы и не испытывал ни к кому милосердия – и не хотел быть любящим и милосердным. В тот день я простился с Нелли и нашей малюткой и пешком отправился в Падихам. Сам не знаю, как мне удалось получить работу, потому что искушение вернуться к греховной свободе безбожной жизни становилось все сильнее; меня одолевали дурные мысли, словно все дьяволово войско нашептывало их мне, и только чистый образ Нелли и ее молитвы удерживали меня от окончательного падения. Однако, как я сказал, я нашел работу и вернулся домой, чтобы перевезти семью на новое место. Я ненавидел Соули и все же сгорал от негодования при мысли, что придется покинуть его, не добившись цели. Я так и остался в числе отверженных, от которых держались подальше приличные люди, а мой враг процветал и пользовался их уважением. Правда, Падихам был не так уж и далеко, на восточной стороне большого холма Пендл-Хилл, милях в десяти от Соули; я решил не падать духом и не оставлять надежды. Ненависти подвластны и не такие преграды.

Я снял дом довольно высоко на одной стороне холма. Из окон был виден черный, покрытый вереском склон, а за ним – серые дома Падихама, над которыми висело черное облако, совсем не похожее на синий древесный или торфяной дымок над Соули. Часто с вершины холма дули сильные ветры и свистели вокруг нашего дома, когда внизу все было спокойно. Я же в те времена был счастлив. Ко мне относились с уважением. Работы всегда хватало. Наша дочь росла и расцветала. И все же я помнил нашу деревенскую пословицу: «Держи камень в кармане семь лет; переверни его и держи еще семь, но пусть он всегда будет наготове: брось его во врага своего, когда придет время».

Однажды приятель пригласил меня послушать проповедь на холме. И хоть я никогда не был привержен церковной жизни, мысль о молитве прямо под сотворенными Богом небесами сулила какую-то новую свободу, к тому же меня с детства привлекали открытое пространство и свежий воздух. А еще говорили, что в этих проповедях все совсем по-другому, и я подумал, что интересно было бы посмотреть, как это у них устроено; да и о том проповеднике в наших краях шла громкая слава. И вот в один прекрасный летний вечер после работы мы туда пошли. Придя на место, мы увидели столько народу, сколько я не видел никогда прежде: мужчины, женщины, дети, старые и молодые – все сидели рядышком на земле. Их суровые, измученные лица были отмечены заботой, горестями, болезнями, преступлениями против закона. В самом центре в повозке стоял проповедник. Увидев его, я сказал своему спутнику: «Боже правый! Какой маленький, а столько шуму произвел! Да я бы справился с ним одним пальцем». Потом я сел и огляделся. Все глаза были устремлены на проповедника, и я тоже обратил свой взор на него. Он заговорил; речь его не отличалась изысканностью – он говорил обычными словами, которые мы слышали каждый день, о том, чем мы каждый день занимались. Он не называл наши проступки и недостатки ни гордыней, ни суетностью, ни стремлением к удовольствию – нам бы все это было непонятно; он просто и прямо говорил о том, чтó мы сделали, а потом находил для каждого поступка слово, называл его мерзким, а нас – пропащими, если мы будем продолжать в том же духе.

Лицо его покрылось слезами и потом; он изо всех сил боролся за наши души. Он описал грехи каждого из нас простыми словами, и нас поразило, насколько глубоко он проник в тайны наших сердец. Потом он призвал нас раскаяться и обратился сначала к нам, а затем к Богу с речью, которая многих возмутила бы – только не меня. Мне понравились сила и неприкрытая правда его слов, и в тот час, когда на нас опускался летний сумрак и на небе одна за другой появлялись звезды, словно глаза наблюдавших за нами ангелов, я чувствовал себя ближе к Богу, чем когда бы то ни было прежде. Мы слушали его в слезах и стенаниях; затем он умолк, и наступила тишина, нарушаемая лишь рыданиями и жалобами, и в сгустившейся тьме я различал глубокие голоса мужчин, дрожавшие от муки и умолявшие о прощении, и высокие голоса женщин. И вдруг вновь раздался голос проповедника; ночь уже скрыла его от наших глаз, но голос его звучал нежно, как голос ангела, и рассказывал нам о Христе, умоляя прийти к Нему. Я никогда не слышал столь страстной просьбы. Он говорил так, словно узрел нависшего над нами в плотной тьме ночи Сатану, спастись от которого мы могли, лишь безотлагательно обретя веру; думаю, он и вправду видел Сатану, ведь известно, что тот парит над пустынными старыми холмами, ожидая своего часа, и для многих душ встреча с ним едва не стала роковой. Вдруг наступила тишина, а через некоторое время по возгласам тех, кто был рядом с проповедником, мы поняли, что он упал в обморок. Мы все столпились вокруг него, будто он мог вывести нас на путь спасения; и он потерял сознание от жары и усталости, потому что его обращенная к нам речь была пятой по счету в тот день. Я оставил толпу, провожавшую его вниз, и пошел дальше в одиночестве.

Вот она, истинная вера, которой я жаждал. Для этого слабого, измученного до потери сознания человека религия была подлинной жизнью, он ее выстрадал и всей душой отдался ей. Вспоминая прошлое, я поражаюсь своей слепоте и непониманию того, чтó было причиной долготерпения и смирения моей Нелли, – ведь я тогда думал, что понял наконец, в чем суть религии, а до тех пор не имел об этом ни малейшего представления.

С того дня моя жизнь переменилась. Я сделался рьяным фанатиком, безжалостным ко всем, кроме тех, кто был мне близок. Будь моя воля, я истребил бы всех, кто от меня отличался. Я отказывал себе во всех земных удовольствиях и по какой-то неподвластной рассудку причине считал, что каждый отказ приближает меня к моей недостойной цели и после долгих поста и молитвы Бог пошлет мне силы для мести моему врагу. Стоя на коленях у постели Нелли, я поклялся вести чистую и добродетельную жизнь, если Бог услышит мои молитвы и вознаградит меня за это. Я предоставил все Его воле, уверенный, что Он найдет способ сообщить мне ее. Нелли слушала мои страстные клятвы с сокрушенным сердцем и потом долгими ночами лежала без сна, исполненная скорби; я вставал, готовил для нее чай и поправлял ее подушки, не понимая в своем странном и упорном ослеплении, что причиной ее душевных страданий были мои жестокие слова и богопротивные молитвы. Она ведь так и не оправилась от того удара в лесу. Мне неведомо, куда поразил ее камень, но тот случай имел ужасные последствия: у нее стали неметь руки и ноги, а потом она вовсе обезножела и слегла и до конца своих дней больше не поднялась с постели. Так она и лежала, опираясь на подушки, с ее светлого лица не сходила приветливая улыбка, руки вечно были заняты какой-нибудь работой, а наша малышка Грейс передвигала ее и приносила все необходимое. Как бы безжалостно я ни относился к другим, с Нелли я всегда был сама нежность. Правда, в отличие от меня, она как будто вовсе не заботилась о спасении души, и не раз, уходя из дому, я думал, что должен открыть ей глаза, сказать, какая опасность ей грозит и чтó потребно ее душе; каждый раз я собирался вечером сурово поговорить с ней. Но я возвращался, слышал, как она негромко напевает слова какого-нибудь псалма из тех, что, возможно, утешали святых мучеников, видел ее ангелоподобное лицо, исполненное смирения и радостной веры, и оставлял душеспасительные беседы до следующего раза.

Как-то вечером, давно, когда я был еще достаточно молод и полон сил, хотя уже разменял пятый десяток, я сидел один в кухне. Нелли, как я и сказал, не вставала с постели, а Грейс лежала в своей кровати рядом с ней. Я думал, что обе они уснули, хотя и не понимал, как им это удалось в такую непогоду. С вершины холма долетали гулкие порывы ветра, словно зов небес, а в перерывах между ними земля, казалось, дрожала подо мной. Дождь хлестал в окна и двери и словно горько плакал, умоляя впустить его. Я подумал, что сам Сатана вырвался на волю, и тут до меня вместе с порывом ветра как будто донеслись крики – мне показалось, что кричат души грешников, попавшие в его лапы.

Звуки эти все приближались. Я поднялся и пошел проверить дверь, потому что, не опасаясь живых, устрашился дьявольской силы, которая, как я думал, окружила дом. Дверь тоже сотрясалась, словно от смертельного ужаса, и я подумал, что задвижка не выдержит. Я стоял у порога, собираясь с силами, чтобы дать отпор врагу рода человеческого, коего в любой момент готов был узреть во плоти, и тут дверь распахнулась; кто это был – человек или дьявол? – в промокшем насквозь бедном, поношенном платье и сам весь основательно побитый бурей, потрепанный и жалкий.

– Впустите меня, – попросил он. – Позвольте мне укрыться. Я беден и не могу предложить вознаграждения. И нет у меня ни одного друга.

Он поднял на меня умоляющий взгляд, едва ли на что-то надеясь. И тут я понял, что Бог услышал мои молитвы: несмотря на все перемены, это был все тот же трусливый взгляд врага всей моей жизни. Окажись он незнакомцем, я не впустил бы его, но это был мой недруг, и я оказал ему щедрое гостеприимство. Усевшись напротив него, я спросил:

– Из каких вы краев? Не самая подходящая ночь для прогулок в этих местах.

Он быстро взглянул на меня и вновь опустил голову, как собака или дикий зверь.

– Вы ведь не выдадите меня? Я не долго вас обременю, уйду, как только буря утихнет.

– Друг мой, как я могу вас выдать? – ответил я, в страхе, что он ускользнет от меня. – Вы попросили приюта, и я готов разделить с вами все, что имею. Отчего же вы не доверяете мне?

– Оттого, – произнес он с горечью униженности, – что весь мир против меня. Ни от кого не видел я добра, а теперь за мной охотятся, как за зверем. Вам я скажу: я беглый преступник. Прежде я жил в Соули (кому, как не мне, знать это!) и теперь, как последний дурак, вернулся на старое место. Меня изгнали оттуда, где я хотел честно и спокойно жить, и разыскивают, и, если поймают, отправят назад в ад земной. Я не ожидал непогоды. Позвольте мне отогреться и отдохнуть, и я уйду. Сжальтесь надо мной, добрый человек!

Я с улыбкой рассеял его сомнения, обещал постелить ему на полу и вспомнил об Иаили и Сисаре[6]. Сердце мое рвалось из груди, как старая полковая лошадь при звуке трубы, и твердило: «Вот так-то, Господь услышал мои молитвы и снизошел к моим мольбам – настал час мести!»

Он не узнал меня. Да и я, чья ненависть не позволяла мне забыть его черты, поначалу не узнал его, настолько он изменился. Он же думал не обо мне, а о собственных горестях и страхах. Он уставился на огонь отрешенным взглядом человека, утратившего под ударами судьбы всю силу духа, даже если он ею когда-то и обладал. Он тяжело вздыхал, исполненный жалости к себе, но не мог ни на что решиться. Я спокойно делал свое дело: устроил ему на полу постель, намереваясь, после того как он, убаюканный тишиной и безопасностью, уснет, как можно скорее добраться до Падихама, разбудить констебля и передать ему моего врага, чтобы его доставили назад в его «ад земной». Перед уходом я зашел в комнату Нелли. Она не спала и была встревожена, и я понял, что она слышала наш разговор.

– Кто там? – спросила она. – Скажи мне, Джон; голос показался мне знакомым. Ради всего святого, не молчи.

Я спокойно улыбнулся и поцеловал ее.

– Это заблудший бедняк. Спи, дорогая, – я устрою его на полу, а потом ненадолго отлучусь. Засыпай.

Я понимал, что мне удалось успокоить ее; но ответ ее не удовлетворил, и я поспешил уйти во избежание новых вопросов. Приготовил постель; измученный Ричард Джексон лег на нее и уснул. Мое презрение к нему едва ли не равнялось моей ненависти. Думаете, уснул бы я безмятежным сном в первом попавшемся доме, не убедившись в своей безопасности, если бы хотел избежать возвращения туда, где для меня был «ад земной»? И вот этот человек приходит ко мне и выбалтывает то, что должен больше всего скрывать, а потом укладывается в постель и спокойно спит. Я вновь взглянул на него. Он постарел, претерпел от жизненных невзгод и был жалок. Именно так и надлежит выглядеть моему врагу. И все же я пожалел его, гонимого всеми бедолагу.

Опасаясь проявить слабость и поддаться жалости, я отвел взгляд, взял шляпу и потихоньку открыл дверь. Ветер ворвался в дом, но не потревожил его – он был слишком утомлен. Я вышел в ночь. Буря утихала; на небе, черном и грозившем гибелью, когда я последний раз смотрел на него, появилась едва заметная бледная луна, словно изнуренная борьбой в небесах; ее неяркий свет окрашивал знакомый вид в спокойные призрачные тона. Время от времени на луну наплывала темная тучка, но их становилось все меньше, и наконец сияние ее сделалось ровным и чистым. Внизу перед собой я видел Падихам и слышал, как потоки воды стекают по холму. Я был целиком поглощен одной мыслью, однако чувства мои были обострены до предела, и я видел все до мельчайших подробностей. Достигнув ручья, я обнаружил, что он превратился в бурную реку, смывшую небольшой мост, и мне придется идти в обход. Этот мост с поручнями походил на мостик в Соули, где я впервые встретился с Нелли, и, несмотря на досаду, я вспомнил тот день. Повернувшись в обратную сторону, я увидел невысокую фигурку. Ни один оживший мертвец не вызвал бы у меня такого ужаса: передо мной стояла Грейс, которую я оставил крепко спящей рядом с матерью.

Она подошла ко мне и взяла меня за руку. В темноте ее босые ноги отсвечивали белизной, а когда она ступала в лужу, поднимали искрящиеся брызги.

– Папа, – сказала она, – мама велела передать тебе. – Помолчав немного, словно собираясь с силами и проверяя память, чтобы ничего не упустить, она произнесла, как затверженный урок: – Мама сказала, что есть Бог на небесах и в доме Его много обителей. Если ты надеешься встретить ее там, ты вернешься и поговоришь с ней; а если тебе суждено потерять ее на веки веков, ты пойдешь избранным путем, и да пребудет с нею Его милость и с тобой тоже. Папа, я повторила все точь-в-точь.

Мне нечего было ответить. Наконец я спросил:

– Почему она это сказала? И как случилось, что послала тебя за мной?

– Папа, я спала и проснулась оттого, что она плачет. Наверное, ты только что ушел, и она звала тебя. А потом она молилась, и слезы текли по ее щекам, и она все повторяла: «О, если бы я могла ходить! Если бы хоть на час я вновь смогла бегать!» И я сказала: «Мама, я все это могу. Куда нужно пойти?» Она схватила меня за руку, прося Бога благословить меня, и сказала, чтобы я не боялась, потому что Он поведет меня, и сказала, что тебе передать, и, папочка, ты ведь вернешься и встретишься с мамой в раю и вы навсегда будете вместе?

Она прижалась к моим коленям и еще раз повторила просьбу матери. Я взял ее на руки и направился к дому.

– Тот человек все еще спит на полу в кухне? – спросил я.

– Да, – ответила Грейс.

Ну что ж, пожалуй, мне все-таки удастся отомстить.

Вернувшись домой, я прошел мимо него; он спал как убитый.

Дочь провела меня в нашу комнату к Нелли. Вопреки обыкновению она сидела в кровати, а я-то думал, она не в состоянии сама сесть. Лицо ее было одухотворенным, а ладони сложены, как во время молитвы; увидев меня, она с нежной благодарственной улыбкой откинулась на подушки. Поначалу она не могла произнести ни слова, но, когда я подошел к ней, взяла мою руку и поцеловала ее, потом подозвала Грейс и велела ей снять промокшее платье; дочка переоделась в простенькую ночную сорочку и скользнула в постель рядом с матерью; и все это время Нелли так и не объяснила, зачем позвала меня, словно довольствуясь тем, что держит меня за руку и что я рядом. Я понял, что она знает о моих намерениях, и все же не решался задать ей вопрос. Наконец она подняла на меня глаза и произнесла:

– Супруг мой, сегодня ночью Бог уберег нас с тобой от большого несчастья.

Я не сумел ее понять, и радость в ее глазах сменилась разочарованием.

– Ведь этот несчастный путник в кухне – Ричард Джексон? – спросила она.

Я не ответил. Она побледнела и как будто спала с лица.

– О, пошли мне сил перенести это! Умоляю, скажи, что ты задумал. Джон, дорогой, я не стану тебе перечить, только скажи.

– К чему? Тебе ведь и так все известно.

– Мне известно лишь то, что я всю жизнь помню этот голос; а еще мне известны твои страшные молитвы и то, как я, несчастная калека, ночи напролет лежала без сна, молясь, чтобы они не были услышаны. Я положилась на волю Божью. Ты не причинишь вреда этому человеку. Не знаю, что ты задумал, но уверена, ты этого не сделаешь. Свет меркнет в моих глазах, и что-то подсказывает мне, что ты простишь даже Ричарда Джексона. Дорогой мой супруг, любимый Джон, вокруг так темно, что я не вижу тебя, скажи же мне еще хоть слово.

Я подвинул свечу поближе и, увидев ее лицо, понял, какая тьма застилает свет этим любящим глазам, – и меня охватили неверие и скорбь при мысли, что она умирает. Наша малышка, лежавшая подле матери, взглянула сначала на мое лицо, потом на нее и громко вскрикнула от пронзившего ее сердце горестного чувства утраты.

Нелли в последний раз открыла глаза и увидела изможденного невзгодами человека – причину всех ее несчастий. Крик девочки пробудил его, и теперь он стоял на пороге, заглядывая в комнату. Он узнал Нелли и понял, куда привела его буря в поисках укрытия. Приблизившись к Нелли, он заговорил:

– Это ты! Мысли о тебе не оставляли меня в моих одиноких скитаниях: ты являлась мне во сне, твой дух преследовал меня всю жизнь и был страшнее, чем люди, которые гнались за мной по пятам. И вот ты умираешь – и все из-за того камня, будь он проклят!

С этими словами он в отчаянии рухнул на колени у ее постели, а над ним и над всеми нами сияло ее небесное лицо, озаренное радостью в предчувствии грядущей встречи. Она вновь заговорила:

– То была минута исступления, и я никогда не держала на тебя зла за нее. Я прощаю тебя и уверена, что Джон тоже.

Мог ли я в ту минуту думать о своих планах? Они растаяли, словно дым. Борясь с душившими меня слезами, я постарался произнести ясно и отчетливо, чтобы мои слова дошли до ее слабеющего слуха и порадовали едва бившееся сердце:

– Я прощаю тебя, Ричард, и по-дружески помогу тебе в твоей беде.

Она уже ничего не видела, но тень смерти, покрывшая ее лицо, вдруг сменилась ровным тихим светом, спутником упокоившейся души.

В ту ночь ради ее памяти я выслушал его рассказ и убедился, что лучше пострадать от грехов ближнего, чем грешить самому. В бурную ночь враг мой пришел в мой дом; спокойным ранним утром я с благословением проводил его в путь, пожелав легкой дороги. Сердце мое освободилось от греховного, все сжигающего гнева, и на смену ему явилась светлая скорбь. Теперь я стар, и дочь моя замужем. Я все еще проповедую в наших местах и на свой безыскусный лад простыми словами рассказываю людям о том, как жил и умер Христос, и о том, как верила в Его любовь Нелли.

Рассказ старой няньки

Да будет вам, дорогие мои, известно, что ваша матушка была сиротой, и не было у нее ни братьев, ни сестер; и, думаю, вы слыхали, что ваш дедушка был священником в Уэстморленде, откуда я родом. Я училась в деревенской школе, когда однажды заявилась ваша бабушка – узнать у нашей госпожи, нет ли у нее какой ученицы, чтобы можно было взять в няньки; и гордилась же я, скажу я вам, когда меня позвала госпожа и стала говорить, какая я девица – и добрая, и послушная, и шить-то умею, и родители мои уважаемые люди, пусть даже и бедные. Я подумала, что ничего не желаю сильнее, чем служить этой милой молодой леди, которая густо покраснела, ну прямо как я, когда сказала, что ждет ребенка и что мне надо будет за ним ухаживать. Однако, вижу, вам хотелось бы услышать не ту часть истории, а то, что было потом, так что к этому я сразу же и перейду. Меня взяли в дом приходского священника еще до того, как родилась мисс Розамонд (это была малютка, которую мне предстояло нянчить, – ваша будущая матушка). По правде сказать, мне мало что приходилось делать, когда она появилась на свет, потому как мать не выпускала ее из рук и все ночи была рядом с ней; и как же гордилась я, когда, случалось, миссис доверяла ее мне.

Такой малышки не было ни до, ни после, хотя все вы были по-своему милы, когда был ваш черед являться на свет; но прелестью и обаянием вы все ж таки уступаете вашей матушке. Она во всем походила на свою мать, урожденную леди Фернивалл, внучку лорда Фернивалла Нортумберлендского. Полагаю, у нее не было ни братьев, ни сестер и она воспитывалась в семье милорда, пока не вышла замуж за вашего дедушку, который был всего-навсего священником, сыном владельца магазина в Карлайле, – хотя не было на свете джентльмена умнее и порядочнее его, – и он был истовым тружеником в своем приходе, очень обширном, включавшем не только горную местность Уэстморленда, но и сопредельные с ней территории. Когда вашей матушке, маленькой мисс Розамонд, было не больше четырех-пяти лет, родители ее умерли один за другим за какие-то две недели. Ох, какое это было печальное время! Я как раз с милой молодой госпожой нянчила вторую малышку, когда вернулся домой мой господин после одной из своих долгих поездок, уставший и промокший, и подхватил лихорадку, от которой и скончался; и после этого госпожа уже не подняла головы, а только дожила до смерти своей малютки и, положив ее к груди, сама испустила дух. Моя госпожа попросила меня на смертном ложе никогда не покидать мисс Розамонд; но если б даже она ни слова не сказала, я все равно пошла бы с этой малышкой хоть на край света.

А затем, не успели еще хорошенько просохнуть наши слезы, явились душеприказчики и опекуны, чтобы разрешить все вопросы. Это были сам кузен моей бедной молодой хозяйки, лорд Фернивалл, и мистер Эстуэйт, брат моего хозяина, владелец магазина в Манчестере, тогда еще не такой зажиточный, как потом, и к тому же с большим семейством на попечении. Да! Не знаю, было ли это их собственное решение, или так значилось в письме моей хозяйки, которое она написала на смертном ложе своему кузену, милорду, но в общем порешили, что мисс Розамонд и я должны отправиться в родовое поместье Ферниваллов в Нортумберленде, и милорд говорил, будто таково было желание ее матушки, чтобы она жила в его семье, и у него нет на этот счет никаких возражений, потому как, если там один-два лишних человека, это ничуть не скажется на таком огромном хозяйстве. Так что пусть бы я и желала, чтобы совсем иначе позаботились о моей прелестной крошке, которая была как лучик света для любой семьи, хотя бы и не такой огромной, мне было очень приятно, что все люди в Дэйле вытаращат от удивления глаза, прослышав, что я буду служанкой юной леди у милорда Фернивалла в господском доме.

Но только я ошибалась, когда думала, что мы должны отправиться жить у милорда. Оказалось, что его семья покинула ферниваллское поместье лет пятьдесят тому назад, если не больше. Я никогда не слыхала, чтобы моя бедная молодая хозяйка бывала там, хотя она воспитывалась в этой семье; и это меня огорчало, потому что мне бы хотелось, чтобы мисс Розамонд провела свою юность там же, где и ее матушка.

Камердинер милорда, к которому я осмелилась пристать со своими вопросами, сказал, что господский дом находится у подножия Камберлендских гор и что он огромен; что пожилая мисс Фернивалл, двоюродная бабушка милорда, живет там всего лишь с несколькими слугами, но это очень полезное для здоровья место, и милорд подумал, что оно очень подойдет на несколько лет для мисс Розамонд, а ее пребывание там, возможно, будет в радость престарелой бабушке.

Милорд велел мне приготовить к нужному сроку вещи мисс Розамонд. Человек он был суровый и гордый (такими, говорят, были все лорды Ферниваллы), лишнего слова не проронит, все только по делу. Люди говорили, что он любил мою молодую хозяйку; но так как она знала, что его отец будет против, то якобы не стала его слушать и вышла замуж за мистера Эстуэйта. Так или иначе, но он остался холостым. Правда, он никогда особенно не интересовался мисс Розамонд, а мог бы, я думаю, если бы у него к покойнице были какие-то чувства. Он послал с нами в поместье своего камердинера, велев тому вернуться к нему в Ньюкасл тем же вечером, потому у камердинера было не так уж много времени, чтобы познакомить нас со всеми обитателями до своего возвращения; и так нас оставили, двух маленьких бедняжек (мне еще не было восемнадцати), в большом старом доме.

Кажется, будто только вчера мы туда ехали. Еще на рассвете мы покинули родной нам дом приходского священника и обе плакали так, что сердце было готово разорваться, хотя мы и ехали в карете милорда, о чем я когда-то могла лишь мечтать. И вот уже сентябрьский день пошел на убыль, и мы остановились, чтобы в последний раз поменять лошадей, в маленьком дымном городке, где жили одни углекопы и шахтеры. Мисс Розамонд заснула, но мистер Генри велел мне разбудить ее, чтобы она увидела парк и господский дом, потому как мы уже подъезжали. Мне было жаль ее будить, но я сделала, как он сказал, из страха, что он еще пожалуется на меня милорду. Последние приметы городка или даже деревни исчезли, и затем мы оказались за воротами большого запущенного парка – не такого, как здесь, на севере, а со скалами, с шумом бегущей воды, с кривыми деревьями в колючках и старыми дубами, у которых кора побелела от возраста.

Дорога шла еще около двух миль, а затем мы увидели величественный дом, окруженный множеством деревьев, которые кое-где росли так близко, что их ветки царапали стены, когда дул ветер, и некоторые висели сломанными, потому что, кажется, никто особенно не ухаживал за этим местом – чтобы там отрубить сучья или привести в порядок дорогу, покрытую мхом. Только перед самым домом все было расчищено. На большой подъездной дороге, что шла дугой, не было ни единого сорняка; и ни деревца, ни какого, там, вьюнка перед длинным многооконным фасадом с флигелями по обеим сторонам, в каждый из которых упирались боковые фасады, потому что дом, хотя и пустой, был даже громадней, чем я ожидала. За ним возвышались холмы, ничем вроде не огороженные и довольно голые; а слева от дома, если встать к нему лицом, был, как я позднее обнаружила, маленький старомодный цветник. Дверь в него открывалась со стороны западного фасада; место для цветника было вырублено в темной чаще для какой-нибудь старой леди Фернивалл, но ветви больших лесных деревьев выросли и снова затенили его, и мало какие цветы могли там выжить в то время.

Когда мы подкатили к огромному входу и прошли в залу, я подумала, что мы просто потеряемся – такой она была большой, такой обширной, такой громадной. С середины потолка свисала люстра, вся из бронзы; подобной я раньше не видела и смотрела на нее с изумлением. Далее, в конце залы, был очень большой камин (таких размеров, как стены домов у меня в деревне) с массивными железными подставками для дров, а возле него стояло несколько тяжелых старомодных кресел. В противоположном конце залы, слева от входа, с западной стороны, располагался орган, встроенный в стену, очень большой. Под ним, на той же стороне, была дверь, а напротив, по обе стороны от камина, тоже были двери, которые вели к восточному фасаду; но сколько я ни жила в этом доме, никогда через них не ходила, а потому не могу сказать, что там за ними имелось.

День подходил к концу, и зала, в которой не теплилось ни свечи, выглядела темной и мрачной, но мы там ни на минуту не задержались. Старый слуга, который открыл нам дверь, поклонился мистеру Генри и провел нас через дверь в дальней стороне от большого органа, и вслед за ним мы прошли несколько зал поменьше и несколько коридоров в гостиную на западной стороне, где, как он сказал, сидела мисс Фернивалл. Бедная маленькая мисс Розамонд тесно прижималась ко мне и выглядела напуганной и потерянной, а что до меня, то я чувствовала себя не намного лучше. Западная гостиная выглядела очень приветливо, ее согревало тепло от горевшего камина, а вокруг – много деревянной удобной мебели. Мисс Фернивалл оказалась старой леди лет, я думаю, около восьмидесяти, но точно сказать не могу. Она была худой и высокой, со множеством милых морщинок на лице, проведенных, казалось, кончиком спицы. У нее был настороженный быстрый взгляд, восполнявший, как я полагаю, ее глухоту, из-за которой ей приходилось пользоваться слуховой трубкой.

Рядом с ней сидела и корпела над большим куском гобелена миссис Старк, ее служанка и компаньонка, почти такая же старая. Она жила вместе с мисс Фернивалл еще с тех пор, как они были молоды, и теперь скорее походила на ее подругу, чем на служанку; она была такой черствой, седой и каменной, как будто никогда никого не любила, не заботилась ни о ком; и я не думаю, чтобы она заботилась о ком-нибудь, кроме своей хозяйки, а благодаря сильной глухоте последней миссис Старк относилась к ней как к ребенку. Мистер Генри передал письмо от милорда, а затем откланялся – не обратив внимания на протянутую ему руку ненаглядной малышки мисс Розамонд – и так и оставил нас там стоять под взглядами двух старых леди в очках.

Поэтому я обрадовалась, когда они вызвали колокольчиком пожилого лакея в ливрее, который давеча открыл нам двери, и велели ему отвести нас в наши комнаты. Мы вышли из большой гостиной, миновали малую гостиную, а затем стали подниматься по большому лестничному маршу, прошли по широкой галерее, которая была чем-то вроде библиотеки (на одной ее стороне книги, а на другой – окна и письменные столы), пока не пришли в свои комнаты, которые, как я без огорчения услышала, были прямо над кухней; потому как я уже начала думать, что просто заблужусь в этом огромном доме. Там была старая детская, которая служила всем маленьким лордам и леди много лет назад; за каминной решеткой уютно горел огонь, на подставке кипел чайник, на столе были расставлены чайные принадлежности, а из комнаты вела дверь в спальню с детской кроваткой для мисс Розамонд, рядом с моей. И старый Джеймс позвал Дороти, свою жену, поприветствовать нас; и оба они были так гостеприимны и добры, что мало-помалу мисс Розамонд и я почувствовали себя как дома, и после чая малышка уже сидела на колене у Дороти и тараторила, насколько ей позволял ее маленький язычок. Вскоре я узнала, что Дороти была родом из Уэстморленда, а это нас необычайно, так сказать, сблизило; мне трудно было себе представить кого-нибудь добрее старого Джеймса и его жены. Джеймс прожил чуть ли не всю свою жизнь в семье милорда и считал, что они самые большие люди на свете. Даже на свою жену он посматривал сверху вниз, потому что до замужества она нигде не жила, кроме как на ферме. Но он очень любил ее, да иначе и быть не могло. В их распоряжении была еще одна служанка, выполнявшая всю черную работу по дому. Они звали ее Агнесса; и вместе мы – она, я, Джеймс, Дороти, а также мисс Фернивалл с миссис Старк – составляли одну семью; не забудем и мою сладкую маленькую мисс Розамонд. Я часто спрашивала себя, что же все делали до ее появления – так много теперь они заботились о ней, и на кухне, и в гостиной. Суровая, печальная мисс Фернивалл и черствая миссис Старк – обе они радовались, когда она, как птичка, впархивала к ним, шалила и играла там и сям, не прекращая при этом весело щебетать. Я уверена, что они частенько огорчались, когда она улетала на кухню, хотя были слишком горды, чтобы попросить ее остаться с ними, и отчасти удивлялись ее вкусу, хотя, по правде, миссис Старк говорила, что тут нет вопросов, если вспомнить, каков ее отец.

Огромный старый дом со множеством помещений был превосходным местом для маленькой мисс Розамонд. Она весь его облазила (я при этом следовала за ней по пятам) – весь, кроме восточного крыла: двери здесь были всегда закрыты, и нам даже не приходила мысль туда заглянуть. Но в западной и северной части было много приятных уголков, обставленных вещами, для нас диковинными, хотя, может, они ничего и не значили для людей, которые повидали больше нашего. Окна там были затенены раскидистыми ветвями деревьев и увиты плющом, но в этом зеленом сумраке нам удавалось разглядеть старинные китайские вазы, резные ларцы из слоновой кости, огромные тяжелые книги и над всем этим – старые картины.

Помню, однажды моя дорогая Розамонд позвала Дороти пойти с нами и рассказать, кто на них изображен, потому как все это были портреты членов семьи милорда, но Дороти не могла назвать нам всех поименно. Мы миновали большую часть комнат, пока не пришли к старой, богато убранной гостиной над залой, и там был портрет мисс Фернивалл, или, как ее звали в те дни, мисс Грейс, поскольку она была младшей сестрой. Какой же она была красавицей! Но с таким твердым, гордым взглядом, с таким презрением, струившимся из прекрасных глаз; брови были чуть приподняты, как будто она вопрошала, кто это имел наглость смотреть на нее; верхнюю ее губу кривила усмешка, – мы стояли, и не могли на нее налюбоваться. На ней был наряд, каких я еще не видывала, но такова была мода в дни ее юности: белая шляпка, вроде бы из кастора, немного надвинутая на брови, с прекрасным плюмажем из перьев сбоку, и платье из голубого атласа, открытое спереди до белого пикейного корсажа.

– Да, вот оно как! – сказала я, насмотревшись на портрет. – Недаром говорят, плоть есть прах. Кто бы подумал, поглядев на мисс Фернивалл сейчас, что она была такой необыкновенной красавицей.

– Да, – сказала Дороти. – Люди ужасно меняются. Но если отец моего хозяина говорил правду, то мисс Фернивалл, старшая сестра, была красивее мисс Грейс. Ее портрет где-то здесь, но, если я покажу тебе, ты не должна никому, даже Джеймсу, признаваться, что видела его. Думаешь, маленькая леди не проговорится? – спросила она.

В этом я не была уверена, поскольку она была такой прелестной, смелой и открытой малышкой, – так что я отправила ее прятаться и затем помогла Дороти перевернуть большую картину, прислоненную лицом к стене, в отличие от остальных, которые висели. Честно говоря, красотой она побивала мисс Грейс, как, думаю, и презрительной гордыней, хотя, возможно, утверждать это наверняка было трудно. Я могла бы час смотреть на нее, но у Дороти был чуть ли не испуганный вид из-за того, что она показала мне портрет; она поспешила поставить картину обратно и велела мне сбегать поискать мисс Розамонд, поскольку в доме было несколько очень нехороших мест, куда ребенку лучше не ходить. Я была храброй, веселой девицей и не придала значения словам пожилой женщины, потому что сама любила играть в прятки ничуть не меньше любого ребенка из нашего прихода, так что просто пустилась искать свою малышку.

С приходом зимы, когда дни стали короче, мне иногда чудилось, будто кто-то играет в зале на большом органе. Я слышала орган не каждый вечер, но все же довольно часто, обычно в то время, когда, уложив мисс Розамонд в постель, тихо, не шевелясь, сидела подле нее в спальне. Затем мне слышалось, будто он гремит и рокочет где-то вдалеке. В первый же вечер, спустившись поужинать, я спросила у Дороти, кто это музицировал, и Джеймс сухо сказал, что это я по глупости приняла за музыку вой ветра в ветвях деревьев, но я заметила, что Дороти с испугом глянула на него, а Бесси, прислуга на кухне, прошептала что-то и побледнела. Я видела, что им не понравился мой вопрос, и я замолчала до поры до времени, чтобы потом, наедине с Дороти, выудить все, что нужно.

На следующий день, улучив удобный момент, я подольстилась к ней и спросила, кто это играет на органе, потому как знала, что это орган, а вовсе не какой-то там ветер, хотя давеча и не стала возражать Джеймсу. Но Дороти получила хороший урок, и, клянусь вам, ни словечка не смогла я из нее вытянуть. Затем я пристала к Бесси, хотя и относилась к ней чуть свысока, поскольку была не ниже Джеймса и Дороти, тогда как Бесси считалась чуть ли не их прислугой. И она сказала, что я никогда, никогда не должна говорить об этом, а если скажу, то не должна признаваться, что это она мне сказала: это действительно очень странный звук, и она его слышала не раз и не два, но в основном зимними ночами и перед бурей; и люди говорили, что это сам старый лорд играет в зале на большом органе, так же как играл, бывало, еще при жизни; но кто такой старый лорд и почему он играет или почему он играет именно по вечерам в зимнюю бурю, она не могла либо не хотела мне сказать. Ладно! Я уже говорила вам, что ничего не боялась, и подумала, что это даже приятно, когда по дому разносится эта величественная музыка, не важно, кто там ее исполняет, потому как иногда она перекрывала сильные порывы ветра, стенала и торжествовала, словно живое существо, а затем почти замирала; только это всегда была музыка, так что глупо было называть это ветром.

Сперва я решила, что это, верно, играет мисс Фернивалл, просто Бесси не знает, но когда однажды я сама оказалась в зале и, открыв орган, хорошенько заглянула внутрь, как некогда в церкви Кростуэйта, где тоже был орган, то обнаружила, что внутри он разрушен и сломан, хотя снаружи все было в порядке; и тогда, несмотря на полдень, мурашки побежали у меня по телу, я захлопнула орган и опрометью кинулась в свою ярко освещенную детскую, и какое-то время после этого мне не хотелось слышать музыку, во всяком случае не больше, чем Джеймсу и Дороти.

Тем временем мисс Розамонд становилась всеобщей любимицей. Старым леди нравилось полдничать вместе с ней; Джеймс стоял за креслом мисс Фернивалл, а я, как и положено, за креслом мисс Розамонд; после полдника она обычно играла в углу большой гостиной тихо, как мышка, пока мисс Фернивалл спала, а я ела на кухне. Но потом она с явным удовольствием возвращалась ко мне в детскую, потому что, как она говорила, мисс Фернивалл такая грустная, а миссис Старк такая скучная; мы же с ней были довольно веселыми, и мало-помалу я перестала обращать внимание на те странные звуки музыки, от которых не было вреда, коль скоро мы не знали, откуда они берутся.

Та зима была очень холодной. В середине октября начались морозы и длились много-много недель. Помню, как однажды во время обеда мисс Фернивалл посмотрела тяжелым грустным взглядом на миссис Старк и сказала со странным значением в голосе: «Боюсь, нас ждет ужасная зима». Но миссис Старк сделала вид, что не слышит, и заговорила очень громко о чем-то другом. Что до нас, то нам с маленькой леди мороз был не страшен. Когда было сухо, мы забирались на крутые горки за домом и поднимались на холмы, довольно голые и мрачные, и там бегали наперегонки под колким студеным ветром; а однажды спустились вниз новой тропинкой, которая шла мимо двух старых искривленных остролистов, росших на полпути от восточной стороны дома.

Но дни становились все короче и короче, и старый лорд – если это был он – играл все грозней и печальней на большом органе. В одно из воскресений после полудня – должно быть, это было в конце ноября – я попросила Дороти присмотреть за маленькой мисс, когда та выйдет из большой гостиной, после того как мисс Фернивалл ляжет чуток вздремнуть, поскольку было слишком холодно брать малышку с собой в церковь, а я хотела туда сходить. И Дороти довольно охотно согласилась – она так любила ребенка, что, казалось, все будет хорошо; а я с Бесси бодро отправилась в путь, хотя темное небо тяжело нависло над белой землей, будто ночь не кончалась, и воздух, хоть и недвижный, покусывал морозцем.

– Скоро будет снегопад, – сказала мне Бесси. И точно, пока мы были в церкви, большими тяжелыми хлопьями повалил снег, да такой густой, что почти залепил окна. Он перестал идти еще до того, как мы вышли из церкви, и лежал мягким, толстым, пушистым ковром, когда мы ступали по нему, направляясь к дому. Не успели мы вернуться в залу, как взошла луна, и, думаю, было даже светлее – отчасти из-за луны, отчасти из-за белого слепящего снега, – чем когда мы шли в церковь где-то между двумя и тремя часами. Я не сказала вам, что мисс Фернивалл и миссис Старк никогда не ходили в церковь; они обычно вместе читали молитвы в своей монотонной мрачной манере, – казалось, им не хватало воскресенья для работы над гобеленом.

Отправившись на кухню за мисс Розамонд, чтобы взять ее наверх, я не очень удивилась, когда Дороти сказала мне, что малышка осталась со старыми леди и не пришла, как я ей наказывала, на кухню после того, как устанет от своего хорошего поведения в большой гостиной. Я сняла верхнюю одежду и отправилась искать ее, чтобы накормить ужином в детской. Но когда я вошла в ту самую уютную гостиную, там сидели две старые леди, тихие и спокойные, изредка обмениваясь словом-другим, и вид у них был такой, будто веселой и светлой, словно лучик, мисс Розамонд здесь не было и в помине. Все же я подумала, что она, возможно, прячется от меня (это было одной из ее милых привычек) и что она попросила их сделать вид, будто они ничего о ней не знают, и я тихо пошла, заглядывая то под диван, то под стул, чтобы она подумала, будто я ужасно напугана, поскольку не могу найти ее.

– В чем дело, Эстер? – сухо спросила миссис Старк.

Я не знаю, заметила ли меня мисс Фернивалл, – как я говорила вам, она была глухой и сидела неподвижно, рассеянно глядя на огонь с этим своим выражением безнадежности на лице.

– Я ищу мою маленькую Рози-Рози, – ответила я, все еще думая, что девочка где-то совсем рядом, только я ее не вижу.

– Мисс Розамонд здесь нет, – сказала миссис Старк. – Она ушла больше часа назад к Дороти. – И она отвернулась и снова стала смотреть на огонь.

Тут мое сердце упало, и я пожалела, что оставила без присмотра мою ненаглядную. Я вернулась к Дороти и сказала ей о малышке. Джеймс отлучился на день, так что мы втроем – она, я и Бесси – взяли фонари и отправились сначала в детскую, а потом блуждали по всему дому, зовя и уговаривая мисс Розамонд покинуть свое укромное местечко и больше не пугать нас до смерти такими выходками. Но в ответ не раздалось ни слова, ни звука.

– Ой! – сказала я наконец. – А не могла ли она попасть в восточное крыло и там спрятаться?

Но Дороти сказала, что это невозможно, потому как даже она сама никогда там не бывала; двери в том крыле всегда заперты, а ключи, как она считает, находятся у мажордома милорда; во всяком случае, ни она, ни Джеймс никогда их не видели. Тогда я сказала, что вернусь и проверю, не спряталась ли она все-таки в гостиной, тайком от старых леди; и если я найду ее там, сказала я, то хорошенько отшлепаю за все мои страхи, которые из-за нее пережила; но конечно же, я этого бы не сделала. И вот я вернулась в западную гостиную, сказала миссис Старк, что мы нигде не можем найти девочку, и попросила разрешения осмотреть всю мебель, так как подумала, что она, быть может, заснула где-нибудь в теплом укромном уголке. Но увы! Мы все осмотрели, мисс Фернивалл встала, вся дрожа, и тоже принялась искать, но малышки нигде не было; затем все, кто находился в доме, снова отправились на поиски и заглянули во все места, которые мы раньше проверили, но никого не нашли. Мисс Фернивалл так трясло и колотило, что миссис Старк отвела ее обратно в теплую гостиную, но прежде они взяли с меня обещание показать им малышку, как только она найдется. Ну и денек выпал! Я уже стала думать, что не найду ее вовсе, когда мне пришло в голову выглянуть в большой двор перед фасадом, весь покрытый снегом.

Я была наверху, когда глянула наружу, но луна светила так ярко, что я вполне отчетливо различила следы двух маленьких ножек, которые шли от входной двери и поворачивали за угол восточного крыла. Не помню, как, оказавшись внизу, я рывком открыла эту огромную тяжелую дверь и, набросив на голову подол вместо платка, выбежала наружу. Я обогнула восточный угол, и там черная тень упала на снег, но когда я снова вышла на лунный свет, то снова увидела маленькие следы на снегу, ведущие к холмам. Было очень холодно, так холодно, что мороз чуть ли не сдирал кожу с лица, когда я бежала, но я продолжала бежать, плача от мысли, как, должно быть, моя бедная дорогая малышка замерзла и напугана. Уже показались два остролиста, когда я увидела пастуха, спускавшегося с холма: он нес на руках что-то завернутое в его шотландский плед. Пастух окликнул меня и спросил, не потеряла ли я дитя, а я не могла ни слова сказать от слез; он поднес ее ко мне, и я увидела мое дитя, мою крошку, лежавшую неподвижно на его руках, всю белую и замерзшую, словно мертвую. Он сказал мне, что был в горах, собирал своих овец, пока еще не ударил ночной мороз, и что под остролистами (черными отметинами на склоне холма, где на милю вокруг не было больше ни кусточка) нашел мою маленькую леди – мою овечку, мою королеву, мою ненаглядную, – холодную и недвижную, в ужасном, навеянном морозом сне.

О, радость и слезы: она снова в моих объятиях! Я не позволила пастуху нести девочку дальше, а подхватила ее прямо в пледе на руки и прижала к своей теплой шее и сердцу, чувствуя, как жизнь потихоньку возвращается в ее маленькое нежное тельце. Но когда мы добрались до залы, она еще была без чувств, а я так запыхалась, что потеряла дар речи. Мы вошли через кухонную дверь.

– Принесите грелку с углями, – сказала я, понесла малышку наверх, в детскую, и стала раздевать ее возле огня, который поддерживала Бесси. Я называла мою маленькую овечечку самыми нежными и забавными именами, какие только могла придумать, хотя почти ничего не видела от слез, и наконец – о, наконец-то! – она открыла свои большие голубые глаза. Тогда я положила ее в теплую постель и отослала Дороти вниз сказать мисс Фернивалл, что все хорошо; и я решила сидеть рядом с моей родненькой всю ночь. Она погрузилась в тихий сон, едва прелестная ее головка коснулась подушки, и я дежурила возле нее до самого рассвета, пока она не проснулась, светлая и ясная, – так, по крайней мере, мне поначалу показалось, и, мои дорогие, так мне и сейчас кажется.

По ее словам, она давеча подумала, что ей надо пойти к Дороти, поскольку обе леди спали и в гостиной было очень скучно, пошла через западный коридор и увидела, как за высоким окном тихо, непрерывно падает снег. И ей захотелось посмотреть, как он ложится на землю, такой белый, красивый, – так что она направилась в большую залу и там, подойдя к окну, увидела, как он, светлый и мягкий, лежит на аллее; и когда она там стояла, она увидела маленькую девочку, не такую взрослую, как она сама, «но такую чудесную!» (сказала моя дорогая), «и эта маленькая девочка кивнула мне, чтобы я вышла к ней, и, ой, она была такой милой, такой чудесной, что я не могла не выйти». И затем эта маленькая девочка взяла ее за руку и они, ступая рядышком, обогнули восточный угол.

– Ты маленькая нехорошая девочка и рассказываешь мне всякие небылицы, – сказала я. – Что бы твоя добрая мамочка, которая на небесах и которая никогда в жизни не рассказывала небылиц, что бы она сказала своей маленькой Розамонд, если бы услышала эти небылицы, а я уверена, что она слышит!

– Но я ведь действительно, Эстер, – завздыхал мой ребенок, – действительно говорю правду!

– И слышать подобного не желаю! – сказала я очень сурово. – Я нашла тебя по следам на снегу, и там были только твои следы, а если бы с тобой рука об руку шла на холм какая-то маленькая девочка, то, как ты думаешь, были бы ее следы рядом с твоими или нет?

– Но что же я могу поделать, дорогая Эстер, – сказала она, плача, – если их не было?! Я ни разу не посмотрела на ее ноги, но она крепко взяла меня за руку своей маленькой ручкой, и ее ручка была очень, очень холодной. Она повела меня вверх по тропинке, прямо к остролистам, а там я увидела какую-то леди, которая плакала и рыдала, но когда она увидела меня, то перестала рыдать и улыбнулась очень гордо, как королева, и посадила меня себе на колени и принялась баюкать, и это все, Эстер, но это правда, и моя дорогая мамочка знает это, – плача, сказала она.

Тогда я решила, что у ребенка жар, и сделала вид, что верю ей, когда она стала повторять свой рассказ снова и снова. Наконец Дороти постучала в дверь – она принесла завтрак для мисс Розамонд и сказала мне, что старые леди внизу, в столовой, и что они хотят поговорить со мной. Они обе заходили в детскую спальню минувшим вечером, но мисс Розамонд уже спала, так что они только посмотрели на нее и ни о чем меня не спросили.

«Я разберусь с этим, – мысленно решила я, пока шла по северной галерее. – И все же, – подумала я, набравшись смелости, – это по их вине я чуть ее не потеряла, и это их самих надо винить за то, что они позволили ей ускользнуть тихо и незаметно». Так что я смело явилась в столовую и рассказала всю эту историю. Я обращалась к мисс Фернивалл, крича ей в самое ухо, но, как я только упомянула маленькую девочку на снегу, которая звала и просила нашу малышку выйти и заманила к величественной и прекрасной леди возле остролистов, мисс Фернивалл вскинула руки – свои старые иссохшие руки – и громко воскликнула: «О Боже, прости меня! Смилуйся!»

Миссис Старк схватила ее, и, как мне показалось, довольно грубо, но леди Фернивалл не обратила на нее внимания и заговорила со мной в ужасной тревоге и в то же время требовательно:

– Эстер, не пускайте ее к этому ребенку! Он погубит ее. Это злое дитя! Скажите ей, что это недобрый, скверный ребенок.

Тогда миссис Старк стала поспешно выпроваживать меня из комнаты, да я и сама была рада покинуть ее, но мисс Фернивалл все продолжала вскрикивать: «О, смилуйся! Неужели Ты никогда не простишь меня?! Ведь это было так давно…»

После этого мне было очень не по себе. Я больше не осмеливалась оставлять мисс Розамонд без присмотра ни днем ни ночью из страха, что она снова может ускользнуть, увидев что-нибудь эдакое, а больше из-за того, что мисс Фернивалл, как я решила, сошла с ума, если судить по странному обхождению с нею домашних, и я боялась, как бы с моей маленькой не повторилось что-нибудь подобное (в семье такое, знаете ли, случается). И лютая стужа не отступала все это время, и если ночь была более ветреная, чем обычно, то между порывами ветра мы слышали, как старый лорд играет на большом органе. Но был ли то старый лорд или нет, куда бы ни шла мисс Розамонд, я следовала за ней, потому что моя любовь к ней, милой беззащитной сиротке, была сильнее страха перед теми мощными и ужасными звуками. Кроме того, от меня ведь зависело, чтобы малышка оставалась веселой и жизнерадостной, как и подобало ее возрасту. Так что мы вместе играли и вместе гуляли, и тут, и там, и повсюду, поскольку я больше не смела хотя бы на минутку отвлечься от нее в этом большом и запутанном доме. И так случилось, что однажды днем, незадолго до Рождества, мы вместе играли в бильярд в большой зале (не то чтобы мы знали, как играть, но ей нравилось катать своими прелестными ручками гладкие шары из слоновой кости, а мне нравилось все, что бы она ни делала); потихоньку, незаметно для нас, внутри стемнело, хотя снаружи было еще светло, и я подумала, что надо отвести ее назад в детскую, как вдруг она закричала:

– Смотри, Эстер, смотри! Там в снегу моя бедная маленькая девочка!

Я обернулась к длинным узким окнам и вправду увидела маленькую девочку, меньше моей мисс Розамонд, одетую слишком легко для такого лютого вечернего мороза, – она плакала и стучала в оконные стекла, будто хотела войти. Казалось, она стонет и всхлипывает, и мисс Розамонд не вытерпела и бросилась открывать двери, но тут вдруг загремел орган, да так громко и грозно, что меня аж затрясло; но еще пуще затрясло, когда я сообразила, что, хотя в морозном воздухе стояла гробовая тишина, я не слышала ни малейшего звука, не слышала, как маленькие ручки колотили по стеклу, притом что ребенок-призрак бил изо всех сил, стонал и плакал. Не знаю, в тот ли самый момент я все это сообразила, потому что звук большого органа поверг меня в ужас, но зато точно знаю, что я поймала мисс Розамонд, не дав ей открыть входную дверь, и, крепко держа, потому что она сопротивлялась и визжала, потащила ее прочь на большую и ярко освещенную кухню, где Дороти и Агнесса пекли пирог с мясом.

– Что случилось с моим золотцем? – воскликнула Дороти, когда я внесла мисс Розамонд, которая так всхлипывала, будто у нее сердце готово было разорваться.

– Она не дает мне открыть дверь для маленькой девочки, и девочка умрет, если она будет всю ночь там, в горах. Жестокая, нехорошая Эстер, – выговаривала она, колотя меня кулачками, но, будь даже ее удары сильнее, боли я бы все равно не почувствовала, потому что в этот момент заметила, как на лице Дороти отобразился смертельный ужас, от которого во мне самой застыла кровь.

– Быстро захлопни заднюю дверь на кухню и хорошенько запри, – сказала она Агнессе.

Больше Дороти не произнесла ни слова – дала мне изюму и миндаля, чтобы утешить мисс Розамонд, но малышка даже не притронулась к угощению, а все рыдала по маленькой девочке, которая осталась там, в снегу. Я была счастлива, когда от слез ее сморил сон. Я тихонько вернулась на кухню и сказала Дороти о том, что решила сделать. Я отвезу мою дорогую леди в мой отчий дом в Эпплтуэйте, где мы жили хоть и скромно, но в тиши и спокойствии. Я сказала, что и так сполна напугана игрой старого лорда на органе, а теперь еще этот маленький стенающий ребенок в таких нарядах, каких не может быть ни у одного ребенка в нашей округе. И это дитя бьется и барабанит в стекла, чтобы войти, но при этом не слышно ни голоса, ни стука, а на правом плече его темнеет рана. Теперь, говорила я, когда увидела все собственными глазами и Розамонд узнала призрак, чуть не навлекший на нее смерть (в чем Дороти могла убедиться), я больше этого не вынесу.

Я видела, как Дороти раз или два менялась в лице. Когда я умолкла, она сказала, что я едва ли смогу взять с собой мисс Розамонд, поскольку она находится на попечении у милорда, а у меня нет на нее прав; потом она спросила, брошу ли я столь любимое мною дитя из-за каких-то там звуков и видений, которые не причиняют мне никакого вреда и к которым все здесь давным-давно привыкли? Меня всю колотило, и я заявила сгоряча, что ей-то хорошо рассуждать, коль скоро она знает причину всех этих видений и шумов и даже имела, возможно, какое-то отношение к ребенку-призраку, когда тот был жив. И ее это так задело, что она наконец рассказала мне все, что знала, и после я ой как пожалела, что это услышала, поскольку мне стало еще страшнее, чем раньше.

Она сказала, что слышала эту историю – может, правдивую, а может, и нет – от стариков-соседей, которые были еще живы, когда она первый раз вышла замуж и когда люди еще порой захаживали в господский дом, пока он не приобрел в округе дурную славу.

Старый лорд был отцом мисс Фернивалл, или мисс Грейс, как звала ее Дороти, потому что мисс Мод была старше и по праву звалась мисс Фернивалл. Старого лорда просто распирало от гордыни. Такого гордеца белый свет еще не видывал, и дочери пошли в него. Никто не годился им в женихи, хотя выбор у них был предостаточный, потому как в свое время они были необыкновенными красавицами, в чем я сама убедилась по их портретам, висевшим в парадной гостиной. Но как гласит старая пословица: «Не закидывай головы: споткнешься, – обе эти надменные красавицы влюбились в одного человека, а он был всего-то навсего иностранным музыкантом, которого их отец взял из Лондона, чтобы исполнять вместе с ним музыку в барском доме. Потому как на следующем месте после гордыни у лорда стояла музыка. Он мог играть чуть ли не на каждом инструменте, о котором только слышал, и странно, что музыка не делала его мягче: он оставался свирепым и мрачным стариком и, как говорили, разбил своей жестокостью сердце бедной жены. По музыке он просто сходил с ума и готов был платить за нее любые деньги. Вот он и привез этого чужестранца, который играл так прекрасно, что, говорят, даже птицы на деревьях смолкали, чтобы его послушать. И постепенно этот иностранный джентльмен настолько охмурил старого лорда, что тому ничего не было нужно, только чтобы его музыкант приезжал сюда каждый год; он-то и привез большой орган из Голландии и установил его в зале, где тот и стоит сейчас.

Он научил старого лорда играть на нем, но много, много раз, когда лорд только и думал что о чудесном органе и расчудесной музыке, этот загадочный иностранец разгуливал по лесам с одной из юных леди – сегодня с мисс Мод, завтра с мисс Грейс.

Мисс Мод взяла верх и выиграла приз – уж такой, какой был! Они поженились втайне от всех, и, до того как он нанес свой очередной ежегодный визит, она разрешилась девочкой на ферме в вересковых пустошах; между тем ее отец и мисс Грейс думали, что она уехала в Донкастер на скачки. Но хотя мисс Мод стала женой и матерью, она ни на каплю не смягчилась – осталась такой же надменной и резкой, как и прежде, может, даже более того, потому что она ревновала к мисс Грейс, за которой ее иностранный муж ухаживал, чтобы, как он объяснял жене, запутать след. Но мисс Грейс одержала победу над мисс Мод, и мисс Мод становилась все лютее и лютее с обоими, и с мужем, и с сестрой; и первый, которому было куда как просто избавиться от всего, что ему не по нраву, скрывшись в чужих странах, уехал в то лето на месяц раньше обычного и чуть ли не пригрозил, что больше никогда не вернется.

Тем временем девочка оставалась на ферме, и ее мать обычно седлала лошадь и пускалась бешеным галопом по холмам, чтобы по меньшей мере раз в неделю увидеть свое дитя – потому что когда она любила, так любила, а когда ненавидела, так ненавидела. А старый лорд все играл и играл на своем органе, и слугам казалось, что нежная музыка смягчила его ужасный нрав, о котором, по словам Дороти, рассказывали ужасные истории. К тому же он дряхлел и ходил с костылем, сын же его – отец теперешнего лорда Фернивалла – был с армией в Америке, а другой – в море; так что мисс Мод вела себя, в общем, как ей хотелось, и с каждым днем она и мисс Грейс становились все холодней и нетерпимей друг к другу и под конец чуть ли не перестали разговаривать между собой, разве что лишь когда старый лорд был рядом. Иностранный музыкант снова приехал на следующее лето, но это было в последний раз, поскольку они устроили ему такую жизнь своей ревностью и страстями, что он устал от них и уехал, и больше о нем не было ни слуху ни духу. И мисс Мод, которая все хотела законно оформить свой брак, когда умрет ее отец, осталась теперь как брошенная жена – о замужестве которой никто не знал – с ребенком, которого она не осмеливалась назвать своим, хотя любила его без памяти, да еще вынужденная жить с отцом, которого боялась, и с сестрой, которую ненавидела.

Когда миновало следующее лето, а загадочный иностранец так и не приехал, обе они, мисс Мод и мисс Грейс, скисли и помрачнели, и вид у них был страдальческий, хотя выглядели они еще краше, чем прежде. Но постепенно мисс Мод стала светлеть, поскольку ее отец все дряхлел и дряхлел и уже почти ничего, кроме музыки, у него не осталось; а она и мисс Грейс жили, в общем, раздельно, у каждой своя комната: у мисс Грейс – в западном крыле, у мисс Мод – в восточном; это те самые комнаты, что теперь закрыты. Вот почему она подумала, что может взять к себе малышку и никому не стоит об этом знать, кроме тех, кто не посмеет проболтаться или кто обязан был считать, что этот ребенок, как она сказала, дочка одного крестьянина, к которой она привязалась. Все это, сказала Дороти, было довольно хорошо известно, но о том, что приключилось дальше, никто не знает, кроме мисс Грейс и миссис Старк, которая уже тогда была ее служанкой и гораздо большей подругой, чем родная сестра. Но по случайно оброненным словам слуги поняли, что мисс Мод взяла верх над мисс Грейс, раскрыв ей глаза на то, что все время, пока загадочный иностранец морочил той голову притворной любовью, он был ее мужем; и с того дня навсегда поблекли краски на лице мисс Грейс, и много раз от нее слышали, что рано или поздно она отомстит, и миссис Старк полагалось постоянно шпионить возле комнат в восточном крыле.

В одну ужасную ночь, сразу после наступления Нового года, когда снег лежал толстым покровом, а с неба все падали и падали хлопья, да так обильно, что могли ослепить любого, оказавшегося в пути или окрест, – в одну из таких ночей раздались какие-то дикие крики, и, перекрывая их, страшные слова, и проклятия старого лорда, и плач маленького ребенка, и гордый и непокорный голос разъяренной женщины, и звук удара, а затем мертвая тишина, и вопли и стенания, постепенно затихшие в отдалении, там, где холмы. Затем старый лорд созвал всех своих слуг и сказал им в самых чудовищных выражениях, что его дочь опозорила себя и он вышвырнул ее за дверь – вместе с ребенком, – и если кто-нибудь окажет ей помощь, предоставит кров или пищу, то он клянется, что такой человек никогда не попадет на небеса. И все это время возле него стояла мисс Грейс, белая и недвижная как камень, и, когда он закончил, она вздохнула с глубоким облегчением, как будто говоря, что сделала свое дело и цель ее достигнута. Но старый лорд больше никогда не прикасался к органу, и не прошло года, как он умер; и чему удивляться! Наутро после той дикой и страшной ночи пастухи, спускавшиеся с гор, наткнулись на мисс Мод – совсем безумная, она сидела, улыбаясь, под остролистами и нянчила мертвого ребенка, у которого на правом плече была ужасная отметина. «Но убило малютку не это, – сказала Дороти, – а мороз и стужа. У каждого зверя была нора, у каждой скотины хлев, а мать и дитя без крова блуждали по горам! Теперь ты знаешь все, но интересно, убавился ли твой страх?»

Мне было еще страшней, чем прежде, но я сказала, что не боюсь. Ничего я так не желала, как навеки убежать из этого ужасного дома вместе с мисс Розамонд; только я бы ее не оставила и не осмелилась бы взять ее с собой. Но я ой-ой как следила за ней и охраняла ее. Мы крепко-накрепко запирали двери и ставни за час до наступления темноты и даже раньше, боясь опоздать хоть на пять минут. Но моя маленькая леди все равно слышала, как плачет и стонет неведомая девочка, и что бы мы ни говорили, что бы ни делали – она все равно хотела пойти к ней и пустить в дом, укрыв от жестокого ветра и снега. Все это время я, насколько могла, держалась подальше от мисс Фернивалл и миссис Старк, потому что боялась, – я знала, что от них, с их серыми, застывшими лицами и рассеянным взглядом, обращенным в мрачное прошлое, ничего хорошего ждать не приходится. Но даже и в страхе своем я вроде как испытывала жалость, по крайней мере к мисс Фернивалл. Едва ли глаза тех, кто канул в преисподнюю, выражали большее отчаяние, чем ее глаза. Под конец я стала даже сочувствовать ей, такой молчаливой, что каждое слово надо было вытаскивать из нее силой, – так сочувствовать, что начала молиться за нее, и я научила мисс Розамонд молиться за одну особу, совершившую смертный грех; но часто, дойдя до этих слов, она настораживалась, вставала с колен и говорила: «Я слышу, как плачет и жалуется моя маленькая девочка, ей очень плохо. О, давай пустим ее к нам, иначе она умрет!»

Однажды поздним вечером – уже после первого января, когда в долгой зиме наметился, как я надеялась, перелом, – в западной гостиной три раза прозвонил колокол, а это означало, что меня вызывают. Я не могла оставить мисс Розамонд одну, хотя она и спала, потому что старый лорд играл на сей раз еще неистовей, чем обычно, и я опасалась, как бы моя дорогая не проснулась и не услышала ребенка-призрака; увидеть его она не могла, потому что на такой случай я накрепко закрыла ставни. Поэтому я взяла ее с постели, накинула верхнюю одежду, оказавшуюся под рукой, и отнесла вниз в гостиную, где две леди сидели, как обычно, над своим гобеленом. Когда я вошла, они подняли на меня глаза, и миссис Старк изумленно спросила, зачем это я взяла мисс Розамонд из теплой постели и принесла сюда. Я начала шепотом: «Потому что боялась, что без меня ее будет выманивать из дому тот безумный ребенок в снегу», но она оборвала меня, бросив взгляд на мисс Фернивалл, и сказала, что мисс Фернивалл хочет, чтобы я переделала одну вещь, которую она сделала неправильно, и что сами они не могут распороть, так как плохо видят. Так что я положила мою душечку на диван и присела на табурет, ожесточившись против них и с опаской прислушиваясь к завываниям ветра.

Мисс Розамонд спала под эти звуки, несмотря на то что ветер не стихал, и мисс Фернивалл не обронила ни слова и ни разу не подняла головы, когда от его порывов дребезжали стекла. Вдруг она встала в полный рост и воздела руку, как будто призывая нас слушать.

– Я слышу голоса! – сказала она. – Я слышу ужасные крики. Это голос моего отца!

И в этот момент моя ненаглядная проснулась с внезапным испугом и вскрикнула:

– Моя маленькая девочка плачет, ой как она плачет!

Она попыталась вскочить, чтобы идти к ней, однако ноги ее запутались в одеяле, и я поймала ее; но оттого, что она слышала звуки, которые до нас не долетали, по телу у меня побежали мурашки. Звуки эти возникли через минуту-другую, окрепли и заполнили наши уши – теперь и мы услышали голоса и крики, а вовсе не зимний ветер, бушевавший окрест. Миссис Старк глянула на меня, а я на нее, но мы не осмелились и слова сказать. Внезапно мисс Фернивалл направилась к двери, вышла в прихожую, миновала западный коридор и открыла дверь в большую залу. Миссис Старк последовала за ней, и я не осмелилась остаться, хотя мое сердце прямо замирало от страха. Я покрепче обняла свою дорогую и вышла вместе с ними. В зале крики были еще громче – они раздавались из восточного крыла, все ближе и ближе… вот уже по ту сторону запертых дверей… вот уже прямо за ними. Затем я заметила, что большая бронзовая люстра как будто вся в свечах, хотя в зале был сумрак, и что в большом очаге яркий огонь, хотя он не давал тепла, и я содрогнулась от ужаса и еще тесней прижала к себе мое сокровище. Но как только я это сделала, восточная дверь затряслась и моя крошка вдруг стала вырываться из моих рук и закричала:

– Эстер, я должна идти! Там моя маленькая девочка, я слышу ее, она идет сюда! Пусти меня, Эстер!

Я изо всех сил держала ее, держала одной своей волей. Если бы я умерла, мои руки все равно обнимали бы ее, такая решимость была во мне. Мисс Фернивалл стояла и слушала, не обращая внимания на мою ненаглядную, а той уже удалось вырваться от меня, и я, встав на колени, едва ее удерживала, обняв за шею обеими руками, а она все стремилась куда-то, все кричала, чтобы ее отпустили.

И вдруг восточная дверь с треском распахнулась, как будто от неистового удара, и во всеохватном мистическом свете возникла фигура высокого старика с седыми волосами и мерцающими глазами. С видом омерзения он безжалостно вел перед собой гордую и прекрасную женщину, а за подол ее платья держалась маленькая девочка.

– О, Эстер, Эстер! – воскликнула мисс Розамонд. – Это та самая леди! Леди под остролистами! И моя маленькая девочка с ней. Эстер! Эстер! Пусти меня к ней – они зовут меня с собой. Я слышу их, слышу! Я должна идти!

И снова она судорожно забилась, пытаясь высвободиться, однако я сжимала ее все крепче и крепче, так что уже стала бояться причинить ей боль, но тут же решила, что лучше уж причиню ей боль, чем отпущу к тем ужасным призракам. Они прошли мимо к входной двери большой залы, за которой в нетерпеливом ожидании жертвы завывал ветер; но, не дойдя до нее, женщина обернулась к старику, и я увидела, что она на чем-то яростно настаивает, гордая и непреклонная; затем она дрогнула и в порыве жалости судорожно вскинула руки, чтобы защитить свое дитя, свою малютку, от костыля, которым замахнулся старик.

А в мисс Розамонд бушевали какие-то силы, превышавшие мои, она билась в моих руках и всхлипывала (потому что к этому времени была близка к обмороку):

– Они хотят, чтобы я пошла с ними в горы, – они зовут меня с собой. О, моя маленькая девочка! Я бы пошла, но злая, жестокая Эстер крепко держит меня.

Однако при виде поднятого костыля она лишилась чувств, и я возблагодарила за это Господа. В тот момент, когда высокий старик – волосы его струились, словно от печной тяги, – собирался ударить маленького съежившегося ребенка, мисс Фернивалл, та самая старая женщина подле меня, воскликнула: «О Господи, Господи, спаси малое невинное дитя!» Но тут я увидела – все мы увидели – тень еще одного призрака, выросшего из голубого тумана, который наполнял залу, тень, до сих пор остававшуюся невидимой: это тоже была леди с беспощадным выражением на лице, в коем смешались ненависть и торжествующее презрение. Она была очень красивая, в белой мягкой шляпе над высокими бровями и с надменным изгибом красных губ. На ней было открытое платье из голубого атласа. Я уже видела ее раньше. Она была подобием юной мисс Фернивалл; и эти ужасные призраки не остановились, несмотря на страстную мольбу старой мисс Фернивалл, поднятый костыль опустился на правое плечо маленького ребенка, и младшая сестра смотрела на это, твердая как камень и невозмутимая. Но тут же тусклые огни и холодное пламя сами по себе исчезли, а мисс Фернивалл оказалась лежащей на полу, сраженная параличом.

В ту ночь ее перенесли в постель, и больше она уже не встала. Она лежала лицом к стене и тихо бормотала все одно и то же: «Увы, увы! Содеянного в юности потом не исправить! Содеянного в юности потом не исправить!»

История сквайра

В 1769 году маленький городок Барфорд пришел в невиданное смятение, когда стало известно, что старый дом мистера Клейверинга подумывает арендовать некий джентльмен («джентльмен в полном смысле этого слова», как сказал хозяин трактира «Король Георг»). Дом располагался не в городке и не в сельской местности. Он стоял на окраине Барфорда, у дороги, ведущей в Дерби. Его последним обитателем был мистер Клейверинг, нортумберлендский джентльмен из хорошей семьи, который поселился в Барфорде еще на правах младшего сына; но когда старшие представители его семейства умерли, он вернулся в свое родовое поместье в качестве полновластного владельца. Дом, о котором я говорю, именовался Белым домом, поскольку был покрыт сероватой штукатуркой. Сзади к нему примыкал недурной сад, а кроме того, мистер Клейверинг пристроил к нему отменную конюшню по последнему слову тогдашней моды. Возведя такую конюшню, хозяин дома явно надеялся выгодно сдать его внаем, поскольку графство славилось своими охотничьими угодьями; в остальном же дом был вполне зауряден. В доме было много спален, в том числе проходных, расположенных анфиладой; несколько малых гостиных, довольно убогих и тесных, сплошь обшитых деревянными панелями, покрашенными синевато-серой, густого оттенка аспидной краской; одна недурная столовая, а за ней большая гостиная с эркерными окнами, выходившими в сад.

Вот и все удобства, которые мог предложить Белый дом. В глазах приезжих он едва ли выглядел очень соблазнительно, хотя почтенные обыватели Барфорда гордились им как самым большим домом в городке, где «горожане» и «помещики» частенько встречались в приятной обстановке за обедами у мистера Клейверинга. Чтобы оценить это обстоятельство, до сих пор пробуждающее у жителей Барфорда блаженные воспоминания, надобно прожить несколько лет в маленьком провинциальном городке, окруженном помещичьими усадьбами. Тогда бы вы поняли, что поклон помещика или реверанс его супруги или дочери возвышает обитателя маленького городка в собственных глазах не менее, чем голубые подвязки с серебряной каймой воспитанника сиротского дома. Целый день после этого он пребывает на седьмом небе от счастья. Но теперь, когда мистер Клейверинг уехал, где же будут водить компанию горожане и помещики?

Я упоминаю обо всем этом, чтобы читатель мог представить себе, как страстно барфордцы желали сдать Белый дом внаем и как прочно эта идея завладела их воображением, а если добавить к этому волнение, таинственность и ту важность, какую всякое незначительное событие поневоле обретает в маленьком городке, возбуждая самые ленивые умы, то вся эта смесь явит себя во всей красе. Потому читатель, пожалуй, не удивится, узнав, что до дверей Белого дома означенного джентльмена сопровождали два десятка сорванцов и что, хотя он осматривал сие строение более часа при содействии адвокатского клерка мистера Джонса, еще тридцать уличных мальчишек присоединились к толпе зевак, поджидавшей потенциального владельца на выходе, и с жадностью ловили каждое слово, пока угрозами или кнутом их не прогнали прочь, не дав узнать драгоценные вести. И вот наконец джентльмен вышел, а с ним и адвокатский клерк. Последний что-то рассказывал клиенту, переступая вслед за ним порог. Джентльмен был высок ростом, со вкусом одет и хорош собой, но взгляд его светло-голубых глаз по временам делался столь холодным и злобным, что мог произвести на проницательного наблюдателя тяжелое впечатление. Впрочем, среди уличных мальчишек и невоспитанных девиц, глазеющих на незнакомца, проницательных наблюдателей не нашлось. Однако они слишком тесно обступили крыльцо, и потому джентльмен, воздев правую руку, в которой держал короткий хлыст для верховой езды, обрушил на ближайших к нему зевак несколько ударов, причем на лице его, едва они отпрянули с криками боли, появилось выражение злорадного довольства. Но спустя миг он вновь обрел вполне безмятежный вид.

«Вот, возьмите! – возгласил он, извлекая из кармана горсть серебра и медяков и бросая монеты в толпу. – Держите, хватайте! Приходите сегодня к трем в трактир „Король Георг“ и получите еще». Поэтому, когда он уходил в сопровождении клерка, мальчишки проводили его криками «ура!». Он слегка усмехнулся, словно припомнив что-то приятное. «Вот уж я потешусь с этими наглецами, – пригрозил он. – Научу их шпионить и подглядывать за мной. И знаете, что я с ними сделаю? Накалю монеты в совке для угля, чтобы они обожгли пальцы. Вот увидите их физиономии, когда они завопят. Буду очень рад отобедать с вами в два часа и к тому времени, вероятно, приму решение, брать ли дом внаем».

Адвокатский клерк мистер Джонс согласился прийти к двум в трактир «Король Георг», однако испытывал отвращение к своему щедрому и гостеприимному клиенту. Мистер Джонс не хотел бы признаться самому себе в том, что человек с тугим кошельком, державший полные конюшни, небрежно упоминающий как своих добрых знакомых титулованных аристократов и, самое главное, подумывающий арендовать Белый дом, на самом деле далеко не джентльмен; тревожные сомнения не покидали клерка и спустя немалое время после того, как мистер Хиггинс, слуги мистера Хиггинса и лошади мистера Хиггинса водворились в Белом доме.

Любезный и довольный владелец заново отремонтировал дом и оштукатурил стены, на сей раз выбрав бледно-желтый цвет, а новый арендатор не пожалел денег на пышное внутреннее убранство, ненадолго сделавшееся маленькой сенсацией для мирных обывателей Барфорда. Панели, прежде аспидного цвета, покрасили розовым и отделали золотом; старомодные перила заменили новыми, золочеными; но прежде всего полностью переоборудовали конюшни. Со времен римских императоров никто так не заботился о комфорте и благополучии своих лошадей. Однако все сошлись на том, что в этом нет ничего удивительного, когда этих великолепных коней провели по городу, укутанных попонами, выгибающих грациозные гибкие шеи и выступающих мелкими шажками, высоко поднимая стройные ноги, словно с трудом сдерживали нетерпение и норовили броситься вскачь. С ними прибыл всего один конюх, хотя для ухода за ними потребны были трое. Однако мистер Хиггинс предпочел нанять остальных в Барфорде, и горожане всячески одобряли его решение. Барфордцы полагали, что дать работу праздношатающимся юнцам – деяние доброе и благочестивое и, более того, навыки, приобретенные ими в конюшнях мистера Хиггинса, возможно, помогут им впоследствии найти место не где-нибудь, а в самом Донкастере или Ньюмаркете. Округ графства Дербишир, в котором находился Барфорд, граничил с графством Лестершир, и потому было бы странно, если бы там не водилось псовой охоты. Должность почетного обер-егермейстера занимал некий сэр Гарри Мэнли, «aut охотник aut nullus»[7]. Он оценивал всякого «по высоте в холке», при этом форма головы или выражение лица значения не имели. Однако, как сэр Гарри имел обыкновение замечать, «холка» может быть и слишком высокой, и потому он не выражал своего одобрения до тех пор, пока не увидит охотника верхом: если тот держался в седле уверенно и непринужденно, не слишком натягивал поводья и обнаруживал известную отвагу, то сэр Гарри готов был провозгласить его братом.

Мистер Хиггинс принял участие в первой охоте сезона, но не стал вступать в клуб. Барфордские охотники гордились своей удалой ездой, а местность знали как свои пять пальцев; и вот этот чужак умудрился нисколько не запыхаться к концу охоты, как и его лошадь, словно ей не пришлось одолеть изрядное расстояние, и обратился весьма надменно к старому охотнику, в тот момент отрубавшему лисий хвост[8]. А этот старый охотник, который готов был вспылить, заслышав малейшее замечание сэра Гарри, и набрасывался с бранью на любого, кто осмелится подвергнуть хотя бы тени сомнения его шестидесятилетний опыт младшего конюха, старшего конюха и так далее, – он, старый Исаак Вормли, смиренно внимал высокомерным речам этого незнакомца, лишь время от времени бросая на него снизу вверх быстрый, проницательный взгляд, в чем-то схожий с хитрым, сметливым взором покойного Ренара; между тем вокруг Вормли завывали гончие, забыв о коротком хлысте в кармане его поношенного сюртука. Когда в рощицу, заполоненную мокрым валежником и спутанной травой, явился сэр Гарри, а за ним и остальные участники охоты и неспешным галопом по очереди проскакали мимо, мистер Хиггинс снял головной убор и отвесил поклон, одновременно почтительный и дерзкий, насмешливо косясь на удрученные мины нескольких запоздавших.

– Отменная скачка, – похвалил сэр Гарри. – Вы впервые у нас охотитесь, но, надеюсь, мы будем видеться часто.

– Полагаю, я смогу стать постоянным участником ваших охот, сэр, – заметил мистер Хиггинс.

– Буду рад и, более того, горд принять в наш тесный круг такого смелого наездника. Лихо вы перемахнули через ворота, а вот некоторые наши друзья… – И вместо того чтобы завершить свою мысль, он хмуро воззрился на тех, кто выказал робость. – Позвольте представиться: обер-егермейстер. – Он поискал в жилетном кармане визитную карточку, где его имя значилось со всеми титулами, званиями и регалиями. – Некоторые из наших друзей любезно согласились сегодня со мной отобедать. Вы не окажете мне честь?

– Мое имя Хиггинс, – сказал незнакомец, низко поклонившись. – Я только недавно поселился в Белом доме в Барфорде и пока еще не разослал визитных карточек.

– К дьяволу визитные карточки! – воскликнул сэр Гарри. – Человек с такой посадкой и такой ловкостью будет желанным гостем в любом доме нашего графства (я лестерширец!). Мистер Хиггинс, буду рад поближе познакомиться с вами за обеденным столом!

Мистер Хиггинс прекрасно отдавал себе отчет в том, как важно закрепить первое благоприятное впечатление. Он пел куплеты, рассказывал занимательные истории и не чуждался веселых розыгрышей, а его почти инстинктивная проницательность и умение разбираться в людях безошибочно подсказывали ему, кого выбрать объектом своих шуток, не ожидая взрыва негодования и обеспечив себе одобрение более шумных, буйных и преуспевающих джентльменов. Не прошло и года, как мистер Хиггинс сделался самым популярным членом барфордского охотничьего клуба, или «обошел всех на пару корпусов», как выразился его первый покровитель сэр Гарри однажды вечером у заядлого старого охотника, сквайра, жившего по соседству, с которым они только что отобедали.

– Знаете ли, – сказал сквайр Хёрн, поймав сэра Гарри за пуговицу, – знаете ли, этот молодой повеса недвусмысленно посматривает на Кэтрин; она хорошая девочка, и ей по завещанию покойной матери достанется десять тысяч фунтов в тот день, когда она выйдет замуж. Простите меня, сэр Гарри, но я не хочу, чтобы моя дочь вышла за первого встречного проходимца.

Хотя сэру Гарри предстоял долгий путь домой, верхом, при недолгом и слабом свете месяца, в душе он был так тронут тревогой трепещущего, взволнованного сквайра Хёрна, что остановился, вернулся в столовую и со множеством торжественных клятв, которые мне не хотелось бы здесь приводить, заявил:

– Мой добрый сквайр, полагаю, я теперь уже неплохо знаю этого молодого человека и могу сказать, что лучше его вам не найти. Да будь у меня самого хоть двадцать дочерей, пусть бы выбирал любую!

Сквайр Хёрн не осмелился спросить, на чем зиждется столь высокое мнение его старого друга о мистере Хиггинсе; тот высказал его с такой серьезностью, что у старика не возникло никаких сомнений в том, что оно вполне обоснованно. Мистер Хёрн не был склонен ни к скептицизму, ни к размышлениям, да и подозрительность была не в его натуре; только любовь к Кэтрин, единственной дочери, на сей раз заставила его встревожиться, и, выслушав уверения сэра Гарри, старик, совершенно успокоившись, хотя и нетвердо держась на ногах, проковылял в гостиную, где его пригожая зардевшаяся дочь и мистер Хиггинс стояли на ковре у камина, едва ли не соприкасаясь щеками; он что-то нашептывал ей, а она внимала, потупившись. Она казалась такой счастливой и так походила на свою покойную мать, какой та была в дни юности сквайра, что тот невольно умилился и решил ни в чем ей не отказывать. Его сын и наследник как раз собирался вступить в брак и привести молодую супругу под отцовский кров; Барфорд и Белый дом находились всего-то в каком-нибудь часе езды друг от друга, и, припомнив все это, сквайр пригласил мистера Хиггинса переночевать у него, ведь месяц только зашел, на дороге темным-темно, и Кэтрин подняла на него глаза, в которых читалась забота, но ни капли сомнений в том, какой ответ получит ее отец.

Поскольку старый сквайр всячески поощрял это ухаживание, все были весьма удивлены, когда однажды утром оказалось, что мисс Кэтрин Хёрн исчезла; а когда, как принято в подобных случаях, была обнаружена записка, гласящая, что беглянка отправилась в Гретна-Грин с «избранником своего сердца», никто не мог взять в толк, почему она не согласилась на тихую свадьбу дома и не обвенчалась в приходской церкви. Она всегда была романтичной, сентиментальной девицей, очень хорошенькой, очень нежной, очень избалованной, хотя ей не помешала бы и крупица здравомыслия. Ее снисходительный отец был глубоко уязвлен недоверием, которое она обнаружила, несмотря на его неослабевающую привязанность, но, когда его сын, кипя негодованием, явился от баронета (то есть из дома своего будущего тестя, где его собственную свадьбу готовились отпраздновать с соблюдением всех полагающихся формальностей и церемоний), сквайр Хёрн с горячностью принялся защищать молодую пару, уверяя, что всему причиной – пылкость и своенравие его дочери, коими он восхищается и гордится. Однако в завершение спора мистер Натаниэль Хёрн объявил, что ни он, ни его будущая супруга никогда не переступят порог сестры и зятя. «Подожди, пока его не увидишь, Нэт! – улещивал сына старый сквайр, заранее трепеща в предчувствии семейного раздора. – Такого, как он, полюбит каждая барышня. Спроси хотя бы сэра Гарри, какого он мнения о Хиггинсе!»

– К черту сэра Гарри! Если у наездника хорошая посадка, сэру Гарри плевать на все остальное! Кто этот повеса, этот хлыщ? Откуда он родом? На какие средства живет? Из какой семьи происходит?

– Родом он с юга, из Суррея или из Сомерсетшира, точно не припомню, и тратит деньги щедро, без счету. Всякий торговец в Барфорде скажет, что он никогда не скупится, бросает деньги, как принц, Нэт. Не знаю, из какой семьи он происходит, но на его печати красуется герб, а это уж что-нибудь да значит, и он регулярно ездит на юг за арендной платой с недвижимости, которую сдает внаем. О Нэт, если бы вы с ним только подружились, я был бы доволен выбором Китти, счастливее меня не было бы в графстве отца!

Мистер Натаниэль Хёрн помрачнел и пробормотал сквозь зубы проклятие. Бедный старик-отец пожинал плоды баловства и потворства прихотям собственных детей. Мистер и миссис Натаниэль Хёрн отказались встречаться с Кэтрин и ее мужем, а сквайр Хёрн не решался даже пригласить их в Левисон-Холл, то есть в собственный дом. Более того, в Белый дом он наведывался украдкой, словно преступник, а если ему случалось провести ночь под крышей дочери и зятя, то на следующий день он неизменно тщился скрыть, где побывал, и хмурый, надменный Натаниэль истолковывал его уклончивые ответы с немалым удовлетворением. Однако младший мистер Хёрн и его супруга оказались единственными, кто не переступал порог Белого дома. Мистер и миссис Хиггинс сделались решительно более популярными, чем брат и невестка. Кэтрин совершенно вошла в роль любезной, гостеприимной хозяйки, а вследствие полученного воспитания без всякого смущения и неловкости мирилась с неотесанностью и грубостью многих товарищей мужа, не имевших понятия об утонченности манер. Она мило улыбалась и горожанам, и помещикам и, сама того не сознавая, успешно содействовала мужниному плану добиться всеобщего расположения.

Впрочем, всегда найдется тот, кто будет отпускать недоброжелательные замечания и делать нелицеприятные выводы, не имея на то почти никаких оснований; в Барфорде такую роль взяла на себя некая мисс Пратт. Она не выезжала на охоту, и потому восхитительная манера верховой езды мистера Хиггинса никак не могла привести ее в восторг. Она не пила, и потому изысканные вина, столь щедро подаваемые гостям, не могли ее смягчить. Она не терпела комических песен и буффонных историй, и потому ими тоже нельзя было заслужить ее одобрения. А именно таков был секрет популярности мистера Хиггинса, на этих трех китах зиждилась его слава. Мисс Пратт просто сидела и наблюдала. Когда бы мистер Хиггинс ни завершал свой лучший рассказ, ее лицо не меняло своего мрачного выражения, но она всякий раз устремляла на него проницательный взгляд немигающих маленьких глазок, острый, точно игла, и мистера Хиггинса всякий раз при этом, даже в жаркий день, охватывала дрожь. Мисс Пратт принадлежала к числу диссентеров, и, дабы умиротворить этого Мардохея в женском обличье, мистер Хиггинс пригласил на обед диссентерского священника, службы которого она посещала; за обедом вел себя чинно и достойно и следил, чтобы его сотрапезники не нарушали правил, а под конец пожертвовал изрядную сумму денег на бедных, призреваемых в этом диссентерском храме. Однако все было тщетно: выражение лица мисс Пратт нисколько не смягчилось, взгляд ее не подобрел, и мистер Хиггинс осознал, что, несмотря на все его попытки расположить к себе диссентерского священника, мисс Пратт оказывает на мистера Дэвиса тайное влияние, сея сомнения и подозрения и толкуя невыгодным для него образом все его речи и поступки. Мисс Пратт, маленькая, невзрачная старая дева, которая жила на восемьдесят фунтов в год, сделалась для мистера Хиггинса бельмом на глазу, хотя никогда не сказала ему ни единого резкого слова; напротив, она неизменно обращалась с ним подчеркнуто вежливо.

А у миссис Хиггинс был собственный источник огорчений. Их брак остался бездетным! Ах, с какой жадностью она глядела на резвящихся, беззаботно играющих деток! И когда замечала, что на нее смотрят прохожие, удрученно вздохнув, отправлялась дальше. Но она смирилась со своей участью.

От обитателей Барфорда не укрылось, что мистер Хиггинс чрезвычайно серьезно заботится о собственном здоровье. Он соблюдал некую тайную методу в еде, питии, физических упражнениях и отдыхе; иногда он и в самом деле предавался излишествам, но лишь изредка, например возвратившись с юга, из своих поместий, где взимал арендную плату. Необычайное напряжение всех сил и утомленность – поскольку ближайшие почтовые кареты останавливались за сорок миль от Барфорда, а если бы они и существовали в Барфорде, мистер Хаггинс, как и большинство джентльменов того времени, предпочел бы ездить верхом, – по-видимому, требовали невоздержанности, чтобы как-то восполнить затраченные усилия, и по городку поползли слухи, будто мистер Хиггинс запирается в своем кабинете и беспробудно пьет в течение нескольких дней по возвращении с юга. Однако он никого не приглашал разделить эти вакханалии.

Однажды – впоследствии этот день все вспоминали – охота с гончими состоялась на самой окраине города, а лису вспугнули на дикой вересковой пустоши, общинной земле, которую только начали огораживать несколько богатых горожан, решивших возвести там дома, более напоминающие помещичьи усадьбы, чем те, где они жили до сих пор. Среди них самое высокое положение занимал мистер Даджен, барфордский стряпчий, поверенный в делах всех окрестных помещиков. Адвокатская контора Даджена на протяжении поколений составляла договоры аренды, брачные контракты и завещания местных помещиков. На отца нынешнего мистера Даджена была возложена обязанность собирать арендную плату для землевладельцев, точно так же как мистер Даджен делал это в описываемое мною время, а впоследствии – его сын и внук. Их профессия стала для них чем-то вроде наследственного имущества, а ощущение принадлежности к старому феодальному порядку сочеталось у них в душе со сдержанной гордостью своим положением, ибо они знали множество семейных тайн местных сквайров, а секреты их состояний и усадеб конторе господина Даджена были известны зачастую даже лучше, чем владельцам всех этих благ.

Мистер Джон Даджен выстроил себе дом на пустоши Уайлдбери-Хиз, всего-то скромный коттедж, как он имел обыкновение говорить; и хотя дом был только в два этажа, со всеми своими пристройками он занимал достаточно места; в Дерби даже специально нанимали рабочих для завершения его внутреннего убранства. Рядом с домом были разбиты хотя и не очень обширные, но восхитительно спланированные сады, а цветы на клумбах были только необычные и редкостные. Должно быть, владелец этого прелестного места был несколько огорчен, когда в тот день, о котором я говорю, лиса после долгой погони, описав круг во много миль, укрылась у него в саду. Однако мистер Даджен и виду не подал, когда джентльмен-охотник с небрежной дерзостью, столь свойственной сквайрам в ту пору, проскакал по его бархатной лужайке и, постучав в окно столовой рукоятью хлыста, попросил разрешения – нет, не так! – поставил мистера Даджена в известность о намерениях охотников вторгнуться в его сад, чтобы найти лису. Мистер Даджен заставил себя улыбнуться в знак согласия, словно подражая долготерпеливой Гризельде[9], а потом поспешно приказал приготовить завтрак, подав на стол все, что ни есть в доме, так как резонно рассудил, что шестичасовая скачка сделает даже самую скудную и непритязательную трапезу весьма и весьма желанной. Не моргнув глазом, он перенес вторжение грязных сапог в свои безупречно чистые комнаты и ощутил лишь благодарность за ту осторожность, с которой мистер Хиггинс расхаживал по дому на цыпочках, изо всех сил стараясь двигаться бесшумно, когда с любопытством осматривал комнаты.

– Я и сам намереваюсь построить дом, Даджен, и, клянусь честью, возьму ваш за образец, ведь лучшего и быть не может!

– О, мое скромное жилище, маленькое и убогое, едва ли сможет послужить образцом для вашего будущего дома, вне сомнений просторного и роскошного, мистер Хиггинс, – отвечал мистер Даджен, тем не менее радуясь комплименту и довольно потирая руки.

– Еще как сможет, еще как! Дайте взглянуть. У вас есть столовая, гостиная… – Он запнулся, и мистер Даджен, как и ожидалось, продолжил:

– Четыре малые гостиные и спальни. Но позвольте показать вам весь дом. Признаюсь, я потратил немало сил на его убранство, и, хотя он куда меньше того, что может вам потребоваться, кое-что можно будет повторить и у вас.

И тут они оставили других джентльменов, продолживших свою обильную трапезу и наводнивших столовую столь сильным запахом лисы, что он заглушал аромат поспешно поджаренных ломтиков бекона, и стали тщательно осматривать комнаты на первом этаже. А потом мистер Даджен промолвил:

– Если вы не устали, мистер Хиггинс, – убранство дома для меня что-то вроде хобби, я могу говорить о нем бесконечно, поэтому, если утомитесь, остановите меня, – я покажу вам свой рабочий кабинет, свое убежище.

Рабочий кабинет мистера Даджена находился в центре дома, над крыльцом, оформленным в виде балкона и заполненным множеством заботливо подобранных изысканных цветов в вазах. В самом кабинете были предприняты все усилия, чтобы с изяществом скрыть многочисленные ларцы, ларчики и шкатулки с замками и замочками, наличия которых требовала профессия мистера Даджена, ведь, хотя его контора располагалась в Барфорде, самое ценное, как он сообщил мистеру Хиггинсу, он хранит здесь, поскольку это куда более безопасное место, нежели контора, которую его клерки всякий раз запирают на ночь перед уходом, оставляя без присмотра. Однако, как напомнил ему мистер Хиггинс при следующей встрече, с лукавым видом ткнув пальцем в бок, дом мистера Даджена оказался не столь уж надежным. Спустя неделю после того, как мистер Даджен принял у себя барфордских охотников, его сейф, помещавшийся наверху в кабинете, с особым, придуманным самим мистером Дадженом засовом на окне, секрет которого был известен только изобретателю и нескольким его близким друзьям, которым он его с гордостью продемонстрировал, – сейф этот, заключавший в себе рождественскую арендную плату полудюжины лендлордов (поскольку ближайший банк располагался в Дерби), был взломан и опустошен. И потому богатый, но хранивший свое состояние в тайне мистер Даджен велел своему доверенному лицу отказаться от покупки фламандской живописи, ведь деньги требовались для возмещения недостающей арендной платы.

Тогдашние Кизилы и Булавы[10] решительно не сумели найти никаких улик, способных навести на личность грабителя или грабителей, и хотя несколько бродяг задержали и доставили пред очи мистера Дановера и мистера Хиггинса, мировых судей, обыкновенно председательствующих в судебном зале Барфорда, против них не сыскали никаких свидетельств и, продержав день-два в каталажке, отпустили на все четыре стороны. Однако отныне стоило мистеру Хиггинсу увидеть мистера Даджена, как он адресовал ему дежурную шутку, мол, не порекомендует ли тот ему надежное место для хранения ценностей и не изобрел ли он в последнее время еще каких-нибудь устройств для защиты дома от грабителей.

Спустя примерно два года после этих событий и семь лет после того, как мистер Хиггинс вступил в брак, однажды вечером во вторник мистер Дэвис сидел в кофейне трактира «Король Георг», почитывая новости. Он входил в клуб джентльменов, которые встречались тут время от времени, чтобы сыграть в вист, почитать немногие газеты и журналы, печатавшиеся в те дни, и обсудить рынок в Дерби и цены во всем графстве. Вечер выдался морозный, и посетителей в кофейне было не много. Мистер Дэвис торопился дочитать статью в «Джентльменс мэгэзин» и даже делал выписки из нее, намереваясь опубликовать на нее отзыв, однако, имея скудный доход, не мог позволить себе приобрести номер журнала. Поэтому-то он и задержался; шел уже десятый час, а в десять кофейня закрывалась. Однако, пока он выписывал нужные фрагменты, в комнате появился мистер Хиггинс. Он был бледен, весь продрог и вид имел изможденный. Мистер Дэвис, до сего часа единолично располагавший огнем в камине, вежливо подвинулся и протянул вновь прибывшему единственную лондонскую газету, которую могла предоставить кофейня. Мистер Хиггинс принял ее и заметил, что сегодня необычайно холодно, но мистер Дэвис был так увлечен статьей и своими выписками, что помедлил и не тотчас откликнулся на слова мистера Хиггинса. Тот подтащил стул поближе к огню и, поежившись, поставил ноги на каминную решетку. Потом он положил газету на край стола, что был ближе, и уставился на красные горящие угли, склонившись над ними очень низко, словно промерз до костей. Наконец он промолвил:

– Нет ли в газете сообщения об убийстве в Бате?

Мистер Дэвис, который как раз покончил со своими выписками и собрался было уйти, остановился и спросил:

– А разве в Бате произошло убийство? Нет, я ничего об этом не знаю. А кого убили?

– О, ужасное, чудовищное убийство! – проговорил мистер Хиггинс, не поднимая от огня глаз с расширенными зрачками. – Ужасное, ужасное убийство! Интересно, найдут ли убийцу? Не могу оторваться от пламенеющего центра этих угольев, – поглядите, он кажется бесконечно далеким и на расстоянии превращается в огонь страшный и неугасимый.

– Мой дорогой сэр, да у вас лихорадка! Вас бьет дрожь! – воскликнул мистер Дэвис, решив про себя, что его товарищ обнаруживает признаки горячки и что у него начинается бред.

– О нет! – возразил мистер Хиггинс. – Лихорадки у меня нет. Просто сегодня ночью очень холодно.

И он сосредоточился на статье в «Джентльменс мэгэзин», ибо и сам был изрядным книгочеем и занятия мистера Дэвиса могли заинтересовать его более, нежели остальных обитателей Барфорда. Наконец стрелки часов приблизились к десяти, и мистер Дэвис поднялся, намереваясь отправиться восвояси.

– Нет, подождите, Дэвис! Побудьте со мною! Мы разопьем бутылку портвейна, и это умиротворит Сондерса. Я расскажу вам об убийстве, – продолжал он, понизив голос и переходя на хриплый полушепот. – Жертвой была старухой, и он убил ее, когда она читала Библию у своего камина!

Он устремил на мистера Дэвиса странный, испытующий взор, словно рассчитывая, что эта ужасная история произведет на собеседника такое же глубокое впечатление, как и на него.

– О чем вы, дорогой сэр? О каком убийстве вы непрестанно твердите? Здесь никого не убивали.

– Да нет же, глупец! Говорю вам, это случилось в Бате! – внезапно вспылив, воскликнул мистер Хиггинс, а затем, успокоившись, в своей самой вкрадчивой манере, положив руку на колено мистера Дэвиса и мягко удерживая его возле камина, начал излагать историю убийства, которое занимало все его мысли; однако голос его был странно тих, лицо точно окаменело, а жесты сделались непривычно размеренными, словно механическими; он ни разу не взглянул мистеру Дэвису в глаза, но по временам, как вспоминал мистер Дэвис впоследствии, сжимал его колено, точно тисками.

– Она жила вместе со служанкой на тихой, старинной улице, в маленьком домике. Ее считали доброй старушкой, но, несмотря на это, она копила и копила деньги и никогда не жертвовала на бедных. Мистер Дэвис, разве не жертвовать на бедных – это не грех? Тяжкий, тяжкий грех? Я всегда жертвую на бедных, ведь так выражается любовь к ближнему, а однажды я прочел в Библии, что «любовь покрывает множество грехов»[11]. Старая грешница никогда не давала денег на благотворительность, она их лишь копила, сберегала и сберегала. Кто-то прослышал об этом; думаю, она сама соблазнила этого человека своим богатством, и Господь наказал ее за это. А этот человек – кто знает, мужчина то был или женщина? – узнал также, что в церковь она ходит по утрам, а ее служанка – днем, и потому, пока служанка была в церкви, а на улице и в доме ни души, тем временем сгущались зимние сумерки, надвигалась тьма, и она дремала над Библией, а это же грех, заметьте, мистер Дэвис, и Господь покарал бы ее за это рано или поздно; и потом раздались негромкие шаги, человек, о котором я вам рассказываю, вошел в комнату. Поначалу он – но нет!.. Поначалу, вероятно, – обо всем этом мы можем только гадать – он вежливо попросил ее отдать деньги или указать место, где она их прячет, но старая скряга и не подумала повиноваться, не взмолилась о пощаде, не вручила ему ключи, когда он стал угрожать ей, а лишь с презрением глядела ему в лицо. О боже мой, мистер Дэвис, однажды, когда я был маленьким, невинным ребенком, мне приснилось, будто я совершил такое преступление, и я проснулся в слезах, и моя мать утешала меня, – вот потому-то сейчас меня и охватила такая дрожь, а еще из-за холода, ведь там, снаружи, такая ужасная, невыносимая стужа!

– А он и в самом деле убил пожилую леди? – спросил мистер Дэвис. – Простите, сэр, но мне любопытно, чем кончилась ваша история.

– Да. Он перерезал ей горло, и сейчас она лежит в своей тихой маленькой гостиной, обратив кверху лицо, залитое мертвенной бледностью, в луже крови. Мистер Дэвис, это вино слабое, как вода, я должен заказать бренди!

Мистера Дэвиса ужаснула эта история, в то же время воображение его взыграло, как до этого – воображение его собеседника.

– Есть ли какие-нибудь улики, способные навести на личность убийцы? – спросил он.

Мистер Хиггинс залпом выпил полстакана неразбавленного бренди и лишь потом ответил:

– Нет, никаких улик! Его никогда не поймают, и я не удивлюсь, мистер Дэвис, не удивлюсь, если он в конце концов раскается и искупит свою вину, а если так – найдет ли он милосердие на Страшном суде?

– Это известно одному Богу! – торжественно провозгласил мистер Дэвис. – Какая ужасная история, – продолжал он, стряхивая с себя оцепенение. – Выслушав ее, трудно покинуть эту теплую, светлую комнату и выйти во тьму. Но ничего не поделаешь, – сказал он, застегивая сюртук, – могу лишь искренне надеяться, что убийцу отыщут и повесят. И послушайте меня, мистер Хиггинс, вам следует положить в постель теплую грелку и перед сном выпить горячего поссета с патокой, а я, если позволите, пошлю вам свою статью, прежде чем отправить ее старине Урбану.

На следующее утро мистер Дэвис зашел навестить мисс Пратт, которая что-то занемогла, и, желая показаться любезным и развлечь свою прихожанку, поведал ей все, что слышал накануне вечером об убийстве в Бате, изложив все весьма связно и занимательно и заинтересовав мисс Пратт судьбой старой леди – отчасти из-за сходства их положения, поскольку мисс Пратт тоже втайне копила деньги, и держала всего одну служанку, и оставалась одна в доме по воскресеньям, когда служанка уходила в церковь.

– А когда все это случилось? – спросила она.

– Не помню, назвал ли мистер Хиггинс точный день, но мне кажется, в прошлое воскресенье.

– А сегодня среда. Дурные вести разлетаются быстро.

– Да, мистер Хиггинс полагал, что об этом могли написать в лондонской газете.

– Не может такого быть. Откуда мистер Хиггинс об этом узнал?

– Не знаю, я не спросил. Кажется, он вернулся домой только вчера: говорят, ездил на юг за арендной платой.

Мисс Пратт хмыкнула. Она имела обыкновение выражать хмыканьем свою неприязнь и подозрения по отношению к мистеру Хиггинсу всякий раз, когда в обществе упоминали его имя.

– Что ж, мы несколько дней не увидимся. Годфри Мёртон попросил меня пожить у него и у его сестры; думаю, этот визит пойдет мне на пользу. А потом, – добавила она, – длинными зимними вечерами, зная, что по графству разгуливают убийцы, а я одна в доме и, кроме Пегги, позвать на помощь в случае чего некого…

Мисс Пратт отправилась навестить своего кузена мистера Мёртона. Он занимал должность мирового судьи, исполнял свои обязанности с немалым рвением и пользовался славой на своем поприще. Однажды, как раз получив письма, он вошел к ней в комнату.

– Судя по этому посланию, нравственность в твоем маленьком городке неуклонно падает, Джесси! – провозгласил он, ткнув пальцем в одно из писем. – У вас там объявился не то убийца, не то его пособник. В Бате старой леди, бедняжке, перерезали горло; а мне прислали письмо из Министерства внутренних дел с просьбой «оказать высокопрофессиональную и действенную помощь», как они любезно выразились, в поимке преступника. Видимо, в момент совершения убийства его мучила жажда, да еще он, пожалуй, отличался веселым нравом и изрядной дерзостью, ведь прежде, чем приступить к исполнению своего ужасного замысла, он открыл бочонок имбирного вина, которое старушка оставила перебродить, а потом обмотал втулку обрывком письма, которое, как можно предположить, достал из своего кармана: этот-то обрывок письма впоследствии и нашли, а на нем с наружной стороны осталось только несколько букв: «…нс, эск., арфорд, – егворта», и какой-то умник догадался, что это значит «Барфорд, возле Кегворта». А с внутренней стороны, кажется, осталось упоминание скаковой лошади с очень странным именем: За-короля-и-церковь-и-да-сгинет-охвостье.

Услышав это имя, мисс Пратт немедля оживилась. Оно оскорбило ее религиозные чувства всего несколько месяцев тому назад, и она хорошо его запомнила.

– Лошадь с таким нелепым именем есть или была (поскольку я, так сказать, выступаю в качестве свидетеля, мне надлежит быть точной в выборе глаголов) у мистера Нэта Хёрна.

– У мистера Нэта Хёрна, – повторил мистер Мёртон, тотчас же взяв эти сведения на заметку, а потом вернулся к обсуждению письма из Министерства внутренних дел:

– Еще нашли фрагмент маленького ключика, который преступник сломал, пытаясь открыть ящик письменного стола, – вот и все, более ничего существенного. Нам остается полагаться на письмо как на главную улику.

– Мистер Дэвис говорил, что мистер Хиггинс рассказал ему… – Начала было мисс Пратт.

– Хиггинс?! – воскликнул мистер Мёртон. – Кончается на «нс». Не тот ли это хвастун и задира, что похитил сестру Нэта Хёрна?

– Да! – подтвердила мисс Пратт. – И хотя я его никогда не любила…

– «Нс», – повторил мистер Мёртон. – Подумать страшно: джентльмен-охотник, зять доброго старого сквайра Хёрна! А чьи еще фамилии в Барфорде заканчиваются на «нс»?

– Есть Джексон, и Хиггинсон, и Бленкинсоп, и Дэвис, и Джонс. Кузен! Вот что меня удивило: откуда мистер Хиггинс мог узнать и рассказать мистеру Дэвису во вторник о том, что случилось в воскресенье вечером?..

Нет нужды долго распространяться о дальнейшем. Кому любопытны жизнеописания разбойников, могут убедиться, что имя Хиггинса занимает в анналах такое же в важное место, как и имя Клода Дюваля[12]. Муж Кейт Хёрн взимал «арендную плату» на большой дороге, подобно многим другим «джентльменам» той поры; однако, потерпев неудачу в нескольких своих авантюрах и прельстившись преувеличенными слухами о тайном богатстве старой леди из Бата, перешел от разбоя к убийству, за что и был повешен в Дерби в тысяча семьсот семьдесят пятом году.

Он был весьма нежным супругом, и его бедная Кейт перебралась в Дерби, чтобы быть рядом с ним в его последние минуты, несомненно ужасные. Ее старый отец повсюду сопровождал ее, за исключением камеры Хиггинса, и надрывал ей сердце нескончаемыми сетованиями, что вот-де все его вина, что это он всячески способствовал заключению их брака, не озаботившись побольше узнать о ее воздыхателе. Он отказался от титула сквайра в пользу своего сына Натаниэля. Нэт во всем добился успеха и процветания, и его беспомощный глупый отец ни на что не мог ему пригодиться, однако для своей овдовевшей дочери неразумный, глубоко привязанный к ней старик сделался всем: рыцарем, защитником, наперсником, преданным и любящим спутником. Впрочем, он неизменно отказывался давать ей советы, с грустью качая головой и повторяя: «Ах, Кейт, Кейт! Если бы у меня достало мудрости дать тебе лучшее наставление, тебе не пришлось бы сейчас жить изгнанницей в Брюсселе, боясь встречи с любым англичанином, как если бы тот знал твою историю».

Менее месяца тому назад мне довелось увидеть Белый дом; его сдавали внаем, может быть, уже в двадцатый раз с тех пор, как его занимал мистер Хиггинс; но в Барфорде до сих пор бытует предание, что давным-давно жил здесь разбойник и скопил несметные сокровища и неправедно нажитые эти богатства по сей день хранятся в какой-то потайной комнате, но где именно, в какой именно части дома, никому не известно.

Не хочет ли кто-то из вас снять этот дом и поискать потайную комнату? Могу предоставить точный адрес всякому, кто пожелает.

Клариссинка

Глава первая

12 декабря 1747 года

Моя жизнь связана с чередой невероятных событий, которые начали происходить в то время, когда я еще не был знаком с главными действующими лицами моего рассказа и даже не подозревал об их существовании. Вероятно, старикам свойственно оглядываться назад, и собственное прошлое им куда интереснее, а воспоминания о былом куда милее всего того, что ныне проходит перед их глазами и что представляет несомненный интерес для большинства их сограждан. Если это наблюдение справедливо в общем случае, то в моем оно справедливо тем паче! И если я хочу поведать загадочную историю бедной Люси, мне придется начать издалека. Несмотря на то что я сперва познакомился с нею и только потом узнал историю ее семьи, мне также придется, для большей ясности повествования, расположить события в их истинной последовательности, а не в той, в какой они открывались мне самому.

В северо-восточной части Ланкашира, в местности, именуемой Болендской впадиной, по соседству с областью Крейвен, стоит старинный замок – фамильное гнездо рода Старки. Он представляет собой довольно несуразное строение, в центре которого торчит массивная серая башня-донжон. Я предполагаю, что во время оно, пока шотландцы совершали свои разорительные набеги, продвигаясь на юг до этих самых мест, башня как раз и служила всем Старки единственным домом и что только с воцарением Стюартов, когда над имуществом местных лордов перестала нависать ежечасная опасность, тогдашние хозяева пристроили по периметру нижней части донжона двухэтажное здание. Со стороны южного склона к дому примыкает большой сад, разбитый уже при мне. Но когда я впервые попал сюда, единственным клочком ухоженной земли был огород при ферме. Из окон гостиной нам случалось видеть лесных оленей: не будь животные так пугливы, могли бы ощипывать ветки прямо под окнами. Усадьба Старки стоит на высоком выступе, который наподобие полуострова выдается вперед из линии крутых холмов, обрамляющих Болендскую впадину. Холмы здесь каменистые, с лысыми вершинами; внизу они одеты в густое мелколесье и утопают в зеленых коврах папоротника, над которыми тут и там высятся серые от древности деревья-исполины, воздевающие к небу, словно в немом проклятии, свои жуткие белесые ветви. Деревья эти, как мне сказывали, дошли до нас с эпохи Гептархии[13], когда все склоны были покрыты лесом, и уже в те стародавние времена считались местной достопримечательностью. Стоит ли удивляться тому, что их беззащитные верхушки не обрастают листвой, а мертвая кора от дряхлости высохла и отслоилась.

Неподалеку от господского дома располагались невзрачные хижины, или «коттеджи», построенные, вероятно, в одно время с донжоном для тех, кто искал защиты у лендлорда, вверяя ему свою (а заодно и своей семьи, и своей домашней скотины и птицы) жизнь и судьбу. За минувшие века некоторые из коттеджей почти полностью разрушились. А между тем их диковинная конструкция достойна отдельного упоминания. Ее основой служили пары крепких столбов, изогнутых навстречу друг другу: нижним концом столбы были врыты в землю, а верхним скреплены между собой, образуя ряд арок, так что все сооружение напоминало по форме огромную цыганскую кибитку. Стены складывали из чего попало: глина, камни, прутья, мусор, известь – все шло в дело, лишь бы как-нибудь заслониться от непогоды. В центре примитивного строения помещался открытый очаг, никакой трубы не было в помине – дым выходил через отверстие в крыше. Словом, более убогого жилища не сыскать ни в шотландских горах, ни в ирландском захолустье.

В начале нынешнего века владельцем усадьбы был мистер Патрик Бирн Старки. Его род хранил фанатичную приверженность Римско-католической церкви, и брак с протестантами почитался грехом, даже если жених или невеста согласились бы перейти в папскую веру. Отец мистера Патрика Старки принял участие в ирландской кампании Якова II, в результате которой английский монарх потерпел сокрушительное поражение, а Старки влюбился в красавицу-ирландку – некую Бирн, такую же поборницу истинной веры и Стюартов, как и он сам. Ему пришлось спасаться во Франции, но он вскоре вернулся в Ирландию, женился на ней и увез ее в Сен-Жермен, ко двору изгнанного короля. Однако легкомысленные повесы из окружения Якова стали позволять себе вольности в отношении его прекрасной жены; он не стерпел и уехал с нею в Антверпен, а оттуда еще через несколько лет без лишнего шума возвратился в свое ланкаширское имение – добрые соседи замолвили за него словечко перед новой властью, и его якобитство сошло ему с рук. В душе он остался ревностным католиком, апологетом Стюартов и божественного права королей. Однако если сам он, под влиянием своих религиозных воззрений, вел жизнь полуаскета, то поведение его компатриотов в Сен-Жермене оставляло желать много лучшего, на взгляд строгого моралиста. И храня в душе верность тому, кого более не мог почитать, Старки постепенно проникся уважением к честности и добродетели того, кого всегда считал узурпатором. С таким прошлым и такими взглядами о новой карьере нечего было и думать: правительство короля Вильгельма не нуждалось в нем. Итак, он вернулся – растратив свои иллюзии и свое состояние – в отчий дом, который пришел в страшный упадок за все то время, покуда хозяин примерял на себя роли придворного, солдата и политического эмигранта.

Дорога через Болендскую впадину представляла собою по сути тележную колею; на ближних подступах к замку их путь лежал через пашню и сильно запущенный олений парк. «Мадам», как звали миссис Старки деревенские жители, ехала верхом позади мужа, держась изящной ручкой за его кожаный ремень. Их маленький сын (будущий сквайр Патрик Бирн Старки) сидел на пони под неусыпным приглядом шагавшего рядом слуги. Следом за ними, опираясь на телегу с поклажей, энергичной и твердой походкой шла немолодая женщина; а на вершине горы из сундуков и прочего скарба, бесстрашно балансируя всякий раз, когда телега подпрыгивала и кренилась на разбитой осенней колее, восседала девушка несказанной красоты. Ее голову и плечи покрывала черная кружевная накидка, сделанная, вероятно, в Антверпене, но больше похожая на испанскую мантилью, что придавало ее облику экзотический оттенок; недаром старик-крестьянин, много лет спустя описавший мне прибытие семейства Старки в свои пенаты, говорил, что местный люд принял ее за чужестранку. Завершали процессию господские собаки с мальчиком-псарем. Господа ехали молча, без улыбки оглядывая людей, сбежавшихся поклониться «настоящему сквайру», которого все «заждались», а люди смотрели на вновь прибывших как на невидаль, робея от звука иностранных слов, коими те по необходимости изредка обменивались. Одного молодого ротозея сквайр позвал с собой помочь с разгрузкой, и парень сопроводил их в усадьбу. Дальнейшее нам известно из его рассказа. Едва леди спустилась с лошади, к ней подошла та женщина, о которой я упомянул, – та, что, в отличие от других, проделала весь путь на своих ногах: она подхватила мадам Старки на руки (леди была маленькая и хрупкая) и перенесла через порог в мужнин дом; при этом женщина торжественно – и с большим чувством – произносила какое-то чуднóе благословение. Сквайр не вмешивался, только сдержанно улыбался, но, услышав слова благословения, снял украшенную перьями шляпу и склонил голову. Девушка в черной мантилье тотчас прошла в темный холл и поцеловала госпоже руку. Это все, что парень сумел поведать своим землякам, обступившим его по возвращении: крестьяне жадно ловили каждую подробность и допытывались, сколько ему перепало от сквайра за труды.

По моим сведениям, сквайр застал свой дом в самом плачевном состоянии. И хотя массивные серые стены были все еще крепки, внутренние покои годами использовались для разных хозяйственных нужд. Большая гостиная превратилась в амбар; парадный зал, украшенный дорогими шпалерами, – в склад шерсти и так далее. Но мало-помалу дом привели в порядок. За неимением денег на новую обстановку сквайр и его жена сумели наилучшим образом распорядиться старой, проявив изрядный талант. Сквайр недурно владел плотницким ремеслом, а леди одухотворяла изысканной красотой все, к чему бы ни прикасалась. К тому же они привезли с континента множество редких вещей (редких для той части Англии): резные украшения, изумительные распятия и картины. Немаловажно и то, что в Болендской впадине лéса было предостаточно, и огонь в огромных каминах, которые исстари топили бревнами, весело плясал в полутемных комнатах древнего замка, повсюду создавая атмосферу домашнего уюта.

К чему я рассказываю все это? Ведь мне, в сущности, нет никакого дела до сквайра и мадам Старки; и все же я медлю, отвлекаюсь на них, словно оттягиваю минуту, когда пора будет перейти к тем людям, чья судьба так причудливо связана с моей. Напомню вам, что мадам родилась в Ирландии и та женщина, которая на руках внесла ее в ланкаширский дом ее мужа, когда-то была ее няней. За вычетом короткого периода замужества Бриджет Фицджеральд не покидала свою воспитанницу. Семейная жизнь у нее не сложилась. Муж ее – родовитый, не чета ей самой – умер, не оставив ей даже той малости, какой она располагала до брака. У нее была дочь – та самая юная красавица, что въехала в усадьбу Старки на горе из господских пожитков. Когда Бриджет Фицджеральд овдовела, мадам Старки вновь приняла ее к себе в услужение. С тех пор Бриджет с дочкой повсюду следовала за «госпожой» – и в Сен-Жермен, и в Антверпен, и вот теперь в ее ланкаширский дом. Сразу по прибытии сквайр поселил Бриджет в одном из близлежащих коттеджей и сам принялся обустраивать его едва ли не с большим рвением, чем собственный дом, хотя коттедж служил ей жилищем скорее номинально: она почти все время проводила в доме своей воспитанницы. Впрочем, от одного дома до другого, если идти через лес напрямик, было рукой подать. Ее дочь Мэри сновала туда-сюда, когда ей заблагорассудится. Мадам была привязана к ним обеим, и они имели большое влияние на нее, а через нее и на ее супруга. Бриджет и Мэри ни в чем не знали отказа. Окрестные жители относились к ним скорее хорошо, чем плохо: несмотря на буйный нрав, мать и дочь были отзывчивы и не мелочны. Однако домашние слуги смотрели на них с опаской, понимая, что они негласно распоряжаются всем и вся в усадьбе. Сквайр совершенно утратил интерес к мирским делам; мадам была слишком мягка, уступчива и добросердечна. Супруги нежно любили друг друга и своего маленького сына, но старались не обременять себя решением насущных вопросов, и вследствие этого Бриджет обрела поистине деспотическую власть. Но если все прочие безропотно подчинились ее «искусству власти» и «приказаний волшебству»[14], то ее собственная дочь нередко бунтовала. Они с матерью были слеплены из одного теста – ни та ни другая не желала уступить. Между ними постоянно вспыхивали бурные ссоры, сменявшиеся столь же бурными примирениями. Иной раз обе доходили в своем неистовстве до того, что готовы были схватиться за нож. В другое же время каждая – в особенности Бриджет – не раздумывая отдала бы за другую свою жизнь. Навряд ли Мэри понимала, насколько сильна и глубока любовь матери, иначе не поддалась бы крамольной мысли, что дома ей все постыло, и не стала бы умолять госпожу подыскать ей место горничной на Европейском континенте, столь памятном ее сердцу по счастливейшим отроческим годам. Как это свойственно молодости, она думала, что жизнь будет длиться вечно и ничего страшного нет в том, чтобы побыть года два или три вдали от матери (у которой не было ни единой родной души на свете, кроме нее). Бриджет смотрела на это иначе, но из гордости ничем не выдала своих чувств. Если дочке угодно оставить ее, что ж – пусть едет. Говорят, Бриджет за два месяца состарилась лет на десять. Она вбила себе в голову, будто бы Мэри мечтает уехать подальше от нее. А Мэри просто хотелось на время упорхнуть в другие края, переменить обстановку, и она была бы рада, если бы мать поехала с ней. Более того, когда мадам нашла-таки ей место за границей у одной знатной дамы и подошел день расставания, Мэри бросилась матери на шею и, обливаясь слезами, заявила, что не оставит ее. Бриджет сама разомкнула дочкины руки и с непроницаемым лицом, не проронив ни единой слезы, велела ей не отступать от данного слова и идти своей дорогой в большой мир. И Мэри уехала – горько рыдая и непрестанно оглядываясь назад. Бриджет стояла недвижимая, как изваяние – как сама смерть: казалось, она разучилась дышать и никогда не смежит каменных век. Потом она вернулась в свой коттедж, заперла изнутри дверь и придвинула к ней тяжелую дубовую скамью с высокой спинкой и вместительным сундуком под сиденьем. Она села и застыла в оцепенении. Невидящими глазами смотрела она на серый пепел в потухшем очаге, не внемля ласковым речам своей госпожи, умолявшей впустить ее и позволить ей утешить свою бедную старую няню. Ко всему безучастная, не в силах пошевелиться, Бриджет просидела более двадцати часов кряду, пока мадам не явилась к ней в третий раз по заснеженной тропинке, что вела в коттедж из господского дома, и не принесла с собой щенка спаниеля – Мэриного любимца, который ночь напролет скулил, и плакал, и тыкался во все углы в поисках своей пропавшей хозяйки. Об этом мадам со слезами на глазах поведала через запертую дверь; она не могла не плакать при виде душераздирающей картины материнского горя, столь несокрушимого, неизбывного, неподвластного бегу дней. Несчастный щенок у нее на руках, дрожа от холода, снова завел свою жалобную песню. И в груди у Бриджет что-то дрогнуло, она впервые слабо шевельнулась – и прислушалась. Вот опять: тот же тоненький протяжный вой. Она сразу догадалась, что это плач по ее дочери, и ее сердце, не раскрывшееся навстречу обожаемой воспитаннице и госпоже, отворилось навстречу бессловесному существу, которое успела полюбить ее Мэри. Бриджет отперла дверь и забрала у мадам щенка. Мадам вошла к ней, поцеловала и приласкала свою убитую горем нянюшку, хотя та была по-прежнему безучастна и к ней, и ко всему на свете. Отослав сына – мастера Патрика – назад в усадьбу, где, как она знала, его и без нее согреют и накормят, добрейшая леди осталась со своей старой няней до утра. Наутро сквайр доставил в коттедж великолепную иностранную картину – образ Богоматери Святого Сердца[15], если воспользоваться папистским названием: изображение Божьей Матери с вонзенными в сердце стрелами – каждая стрела символизирует одну из ее великих скорбей. Картина эта висела в коттедже Бриджет, когда я впервые наведался туда. Теперь она у меня.

Шли годы. Мэри все не возвращалась из своей заграницы. Бриджет, прежде такая деятельная, ни в чем не знавшая удержу, присмирела и ушла в себя. Но к маленькому спаниелю – Миньону – она сильно привязалась и постоянно говорила с ним (я сам слышал), хотя в разговор с людьми вступала неохотно. Сквайр и мадам всячески проявляли заботу о ней, оно и понятно: Бриджет всегда служила им верой и правдой. Мэри исправно писала матери и, по всей вероятности, была довольна своей жизнью. Но потом письма приходить перестали – не знаю, случилось это до или после того, как на дом Старки обрушилась беда: сквайр слег с сыпным тифом и, ухаживая за ним, мадам заразилась и умерла. Бриджет неотлучно была подле нее, не допуская к ней других сиделок. На ее руках эта прелестная, еще молодая женщина испустила дух – на тех самых руках, которые когда-то приняли ее, новорожденную. Сквайр поправился – более или менее. Прежней крепости в нем уже не было, и жизнь его больше не радовала. Он и раньше был набожным, а теперь только и делал, что постился да молился. Ходили слухи, будто бы он добивался отмены майоратного ограничения на право распоряжаться своим имуществом, с тем чтобы завещать его иностранному монастырю, в котором, если бы Господь услышал его молитвы, настоятелем стал бы со временем юный Патрик. Но его усилия пропали втуне из-за строгости английского закона о майорате, тем более когда дело касалось ущемленных в правах католиков. Сквайру ничего другого не оставалось, как назначить опекунами своего малолетнего сына джентльменов одного с ним вероисповедания. Он подробно расписал, как им надлежит заботиться о душе Патрика, но почти не уделил внимания родовым землям и тому, как надлежит распорядиться ими, пока его наследник не достигнет совершеннолетия. Разумеется, Бриджет не была забыта в завещании. Лежа на смертном одре, сквайр послал за ней и спросил, что для нее предпочтительнее: некая денежная сумма сразу или скромное ежегодное содержание. Она без колебаний выбрала первое, поскольку думала о своей дочери, которая после ее кончины сможет унаследовать эти деньги, тогда как содержание исчезнет вместе с нею. Сквайр отписал ей крупную сумму денег и коттедж в пожизненное пользование, а сам отправился в лучший мир с такой готовностью и даже охотой, что ему можно только позавидовать. Молодого сквайра забрали опекуны, и Бриджет осталась совсем одна.

Я уже говорил, что некоторое время она не получала вестей от Мэри. В последнем письме дочь писала, что путешествует вместе с госпожой – англичанкой, вышедшей замуж за важного иностранного сановника, – и намекала на собственные радужные брачные перспективы, не называя имени своего жениха, чтобы сделать матушке сюрприз: по своему положению и состоянию молодой человек, как я впоследствии выяснил, стоял намного выше Мэри – о такой партии девушка могла только мечтать. После этого от дочери не было ни слуху ни духу; и вот уже мадам умерла; умер и сквайр; и материнское сердце извелось от тревоги, а навести справки Бриджет было негде. Сама она писать не умела и в прежние годы сносилась с дочерью через сквайра. Наконец Бриджет пешком пошла в Херст, где жил один добрый священник, знакомый ей еще по Антверпену, чтобы тот написал от ее имени дочери. Но письмо осталось без ответа. Писать в никуда – все равно что надеяться докричаться до безмолвной тьмы ночной.

Однажды соседи, привыкшие видеть, как Бриджет идет по тропе от коттеджа и после возвращается назад, заметили ее отсутствие. Она ни с кем не водила дружбы, но ее приметная фигура давно стала частью их повседневности, и когда утро за утром ее дверь не отворялась, а по вечерам в окне не загорался огонек, в их неповоротливом сознании забрезжил вопрос. Кто-то попробовал открыть ее дверь, но дверь была заперта. Потом двое или трое, посовещавшись, рискнули заглянуть внутрь через окно без ставней – и только когда отважились на эту крайнюю меру, до них дошло, что Бриджет исчезла из их мирка не вследствие несчастья или смерти, а по собственному умыслу. Все небольшие предметы обстановки, которые можно укрыть от разрушительного действия времени и влаги, были аккуратно уложены в короба. Картину с Мадонной сняли со стены и, по-видимому, куда-то спрятали. Иными словами, Бриджет втайне от всех покинула свой дом и удалилась в неизвестном направлении. Много позже я узнал, что она взяла своего спаниеля и отправилась на поиски пропавшей дочери. Как многие малограмотные люди, она не доверяла письмам, даже если сумела бы их написать и разослать по разным адресам. Зато она верила в силу своей любви – в то, что горячее материнское чувство приведет ее к дочери. К тому же ей и раньше доводилось ездить по чужим странам, и она немного говорила по-французски – могла объяснить цель своего путешествия; а самое главное, у нее было преимущество ее религии, и она с полным основанием рассчитывала найти приют в монастырских странноприимных домах. Однако крестьяне, жившие вблизи усадьбы Старки, ничего этого не знали. Они не могли взять в толк, куда она подевалась, их робкое и ленивое воображение не давало ответа, а вскоре они и вовсе забыли думать о ней. Прошло несколько лет. Господский дом и коттедж пустовали. Молодой сквайр жил вдали от родового имения под присмотром опекунов. Усадьба вновь стала превращаться в хранилище зерна и шерсти; и деревенские умники иногда негромко спрашивали друг друга, не сломать ли дверь в заброшенном коттедже – не спасти ли старухино добро от моли и ржавчины, покуда все зазря не пропало. Но смелый порыв угасал от одного воспоминания о ее крутом нраве. Они шепотом пересказывали друг другу предания о непреклонном характере и железной воле Бриджет, и мало-помалу сама мысль о том, чтобы посягнуть на какую-либо принадлежащую ей вещь и тем нанести ей обиду, стала внушать им суеверный ужас: они уверовали в то, что, живая или мертвая, она отомстит обидчику.

Однажды Бриджет вернулась – так же неприметно, как и отбыла. Просто кто-то вдруг заметил, что из трубы коттеджа вьется тоненький голубой дымок; потом – что дверь в дом открыта навстречу полуденному солнцу; а немного спустя еще кто-то увидал, как старая, измученная горем и скитаниями женщина достает воду из колодца и глаза у нее темные, строгие, точь-в-точь как у Бриджет Фицджеральд, но если это и вправду она, то ее, должно быть, опалил огонь преисподней, до того она вся почернела – от страха ли, от злобы, поди знай. Со временем и другие ее увидали, и кто хотя бы раз заглянул ей в глаза, в дальнейшем старался поскорее отвести свой взгляд, пока она его не перехватила. У нее вошло в обычай постоянно разговаривать с собой или, скорее, отвечать самой себе на разные лады в зависимости от того, чью сторону она в эту минуту принимала. Неудивительно, что отчаянные головы, отваживавшиеся в темный час подслушивать под дверью ее бормотание, твердо верили, что она ведет беседы с нечистой силой. Короче говоря, она, сама о том не подозревая, заработала себе ужасную репутацию ведьмы.

Ее спаниель, объехавший с нею вместе пол-Европы, был ее единственным другом, немым свидетелем прежних, лучших дней. Как-то раз он занемог, и она больше трех миль несла его на руках, чтобы спросить совета у сведущего человека, который раньше служил у покойного сквайра конюхом и умел выхаживать разных животных. Что уж он там сделал, никому не известно, но песик поправился; и все, кто слышал, как истово она благодарила и благословляла чудесного лекаря (не столько воздавая хвалу Всевышнему, сколько суля своему спасителю удачу и достаток), с подозрением отнеслись к свалившемуся на него вскоре везенью – на следующий же год его стадо овец удвоилось, а пажити уродились как никогда тучными.

Что же дальше? Году примерно в 1711-м один из опекунов молодого сквайра, а именно сэр Филип Темпест, надумал посмотреть, хороша ли охота в угодьях его подопечного, и в компании четырех или пяти своих друзей приехал в усадьбу Старки с намерением пробыть там неделю-другую. По свидетельствам очевидцев, джентльмены не только поохотились, но и покутили на славу. Из имен гостей до меня дошло только одно – сквайр Гисборн. Тогда он был еще сравнительно молод, хотя успел поездить по свету; вероятно, за границей он и свел знакомство с сэром Филипом Темпестом, оказав ему какую-то услугу. О таких, как он, говорят «бузотер»: бесстрашный, бесшабашный и беспутный, он скорее искал ссоры, нежели старался ее предотвратить. К тому же он был подвержен приступам раздражительности и в гневе не щадил ни человека, ни бессловесную тварь. А в остальном, по отзывам хорошо знавших его, он был славный малый – если только не напивался, не злился и не досадовал. Ко времени нашего знакомства он сильно переменился.

В один недобрый день джентльмены всей компанией выехали на охоту, однако, сколько я могу судить, удача от них отвернулась; во всяком случае, мистеру Гисборну определенно не везло, и, соответственно, он был не в духе. Возвращаясь верхом с заряженным ружьем (как и полагается бывалому охотнику), он вывернул из лесу аккурат напротив домика Бриджет, и тут дорогу ему перебежал маленький спаниель. То ли из озорства, то ли из потребности выместить на ком попало свое дурное настроение, мистер Гисборн вскинул ружье и пальнул. Уж лучше бы он вовсе разучился стрелять, чем сделал тот роковой выстрел! Пуля достала Миньона, и на его пронзительный визг Бриджет выбежала из дому и увидела, что произошло. Она схватила Миньона в охапку и, плотно сжав губы, осмотрела рану; несчастный пес поднял на нее большие блестящие глаза, слабо вильнул хвостом и лизнул ей руку, уже красную от крови. Мистер Гисборн насупился, ощутив что-то вроде раскаяния:

– Не нужно было выпускать собаку мне под ноги… Разбегался по чужим угодьям, шельмец!

Не успел он договорить, как Миньон вытянул лапы и затих на руках у Бриджет. Любимец ее пропавшей Мэри, единственный верный друг, который все последние годы делил с ней и странствия, и печали! Она встала на пути у мистера Гисборна, и он нехотя обратил на нее свой угрюмый взор и заглянул в ее почерневшие, ужасные глаза.

– Кто меня обидит, тому счастья не видать, – сказала она. – Пусть я одна в целом свете и некому заступиться за меня, но тем вернее услышат мои молитвы святые угодники на небесах. Услышьте же меня, благословенные! Услышьте, как я призываю беду на голову этого дурного, жестокого человека! Он погубил единственное существо, которое любило меня и которое я любила всем сердцем, – бессловесную божью тварь. Накажите его, святые угодники, пошлите на его голову страшное горе! Он мнит, будто я беззащитна, ибо одинока и бедна, но не за таких ли, как я, вступается небесное воинство?

– Ну полно, полно! – оборвал он ее, немного смущенный, но нимало не оробевший. – Вот тебе крона, купишь себе другую шавку. Бери – и хватит проклятий! Я не боюсь твоих угроз.

– Не боишься? – Она еще на шаг приблизилась к нему и перешла с гневного крика на шепот, от которого сын егеря, сопровождавший мистера Гисборна, вжал голову в плечи. – Ну так знай: ты увидишь, как существо, которое ты любишь больше всех на свете и которое одно в целом свете любит тебя, – человеческое существо, но такое же безгрешное и преданное, как мой бедный, загубленный тобой Миньон, – да, ты увидишь, как это существо, напрасно моля о смерти, ибо смерть была бы для него благом, превратится для всех в неописуемый, богопротивный ужас. Да будет так во искупление пролитой тобой крови. Услышьте же меня, святые угодники, и помогите той, у кого нет иных заступников, кроме вас!

Она вскинула вверх правую руку, и несколько капель с ладони, мокрой от крови Миньона, попало на костюм ее обидчика – зловещий знак, подумал про себя его юный провожатый. Но хозяин его только рассмеялся коротким, натужным, презрительным смехом, пришпорил коня и поскакал в усадьбу. Однако, прежде чем проститься с юношей, мистер Гисборн протянул ему золотой и попросил отдать его старухе. Парень не на шутку «испужался», как он сказал мне много лет спустя, и, воротясь к коттеджу, долго топтался снаружи, не решаясь войти. Потом осторожно заглянул в окно и в неверном свете огня в очаге увидел Бриджет: она стояла на коленях перед образом Богоматери Святого Сердца, между ней и Мадонной лежал мертвый Миньон. Судя по ее позе и простертым к Богоматери рукам, она исступленно молилась. Парень еще больше струхнул и просунул золотой в щель под дверью. На следующий день золотая монета была выброшена на помойную кучу; там она и осталась – никто не посмел притронуться к ней.

Меж тем мистер Гисборн, испытывая отчасти любопытство, отчасти неловкость, решил ради собственного спокойствия спросить у сэра Филипа, кто такая эта Бриджет. Разумеется, имени ее он не знал и мог лишь дать ее словесный портрет. Сэр Филип только пожал плечами. Однако старый лакей, снова нацепивший свою ливрею по случаю приезда господ, – мерзавец, которого Бриджет в свои лучшие времена не однажды спасала от увольнения, – поспешил проявить осведомленность:

– Ваша милость изволят говорить о старой ведьме. Бросить ее в воду – ни за что не потонет, помяните мое слово. Давно пора испытать ее водой. Как есть ведьма, эта Бриджет Фицджеральд!

– Фицджеральд! – разом воскликнули оба джентльмена.

Первым нашелся сэр Филип:

– Никаких испытаний водой, Дикон, чтобы я этого больше не слышал! Помилуйте, это, должно быть, та самая женщина, о которой бедняга Старки просил меня позаботиться. Но когда я был здесь в последний раз, она уехала, и никто не мог сказать куда. Завтра же схожу проведать ее. А ты, милейший, заруби себе на носу: ежели кто обидит ее или еще раз назовет ее ведьмой, даром ему это не сойдет… Я привезу сюда своих гончих и пущу их по следу болтливого плута, уж они ему спуску не дадут, затравят, как лисицу. Так что думай наперед, когда говоришь о верной служанке своего покойного лорда!

– Вы не знаете, была у нее дочь? – после долгого молчания спросил Гисборн.

– Не знаю… Хотя… Да! Кажется, была – служила у мадам Старки личной горничной или камеристкой, назовите как хотите.

– Позвольте сказать, ваша милость, – вмешался пристыженный Дикон. – У миссис Бриджет точно была дочь – мисс Мэри, только она уехала за границу и от нее давно уже нет ни слуху ни духу. С тех пор ее мать в уме-то и повредилась, так все говорят.

Мистер Гисборн прикрыл глаза ладонью:

– Нехорошо, что она прокляла меня, – пробормотал он еле слышно. – Ее проклятие может иметь силу… ее, и больше ничье. – Потом, словно опомнившись, он громко произнес слова, оставшиеся для присутствующих загадкой: – Да нет, не может быть! – И велел принести кларета. После чего все джентльмены, включая его самого, устроили веселую попойку.

Глава вторая

Теперь я приступаю к рассказу о той поре, когда моя участь переплелась с судьбами всех тех, о ком я поведал выше. И чтобы вы скорее поняли, каким образом пересеклись наши пути, я должен в нескольких словах объяснить вам, кто я и откуда. Мой отец – младший сын девонширского джентльмена весьма скромного достатка. Старший из братьев отца, моих дядей, унаследовал имение; средний стал преуспевающим адвокатом в Лондоне; ну а мой батюшка подался в священники. Как повелось, у бедного служителя церкви была большая семья, и надо думать, он немало обрадовался, когда мой лондонский дядя, закоренелый холостяк, предложил взять на себя заботу о моем воспитании, с тем чтобы впоследствии я унаследовал его дело.

Я переехал в Лондон и поселился в дядюшкином доме неподалеку от Грейс-Инн; сам дядюшка, его прислуга и все его окружение обращались со мной так, словно я был его сыном. Я искренне привязался к нему и с юных лет начал работать в его адвокатской конторе. Этот почтенный джентльмен заслужил доверие многих сельских сквайров, чьи интересы он успешно защищал. Своего положения он добился не только благодаря знанию закона, хотя учености ему было не занимать, но и благодаря тонкому знанию человеческой природы. Он говаривал, что юриспруденция приносит доход, но удовольствие он получает от геральдики. Когда мой дядя в часы досуга рассказывал историю очередного герба, глубоко проникая в дебри семейной истории со всеми ее трагическими перипетиями, слушателям казалось, будто перед ними разворачивается сюжет какой-то пьесы или романа. Коллеги часто обращались к нему за помощью, если дело касалось спорного имущества и подразумевало охоту копаться в родословной, ибо по этой части он был известный дока. С молодых людей он денег за совет не брал и довольствовался пространным наставлением о пользе генеалогии для практических нужд всякого уважающего себя юриста; но великовозрастных господ с именем и положением он заставлял раскошелиться, а после наедине со мной нещадно честил их за косное невежество в той области, которая представляет собой важную часть нашей профессии. В дядюшкином доме на красивой новой улице – Ормонд-стрит – была чудесная библиотека, хотя все книги в ней говорили только о прошлом, не пытаясь заглянуть в будущее или предложить его разумное устройство. Я трудился не покладая рук – отчасти на благо моей настоящей семьи, по-прежнему сильно нуждавшейся, отчасти потому, что дядя заразил меня своей увлеченностью. Должно быть, я несколько переусердствовал. Так или иначе, в 1718 году я чувствовал себя далеко не лучшим образом, и, глядя на мой нездоровый вид, заботливый дядюшка сокрушенно качал головой.

Однажды в комнате стряпчих в нашей непрезентабельной конторе на Грейс-Инн-лейн дважды прозвенел звонок. Это означало, что я должен явиться пред дядюшкины очи. В дверях его кабинета я столкнулся с джентльменом, которого уже несколько раз видел у нас и о котором мне было известно, что он ирландский адвокат, пользующийся хорошей – незаслуженно хорошей! – репутацией.

Дядюшка задумчиво потирал руки. Две или три минуты я терпеливо ждал, когда он заговорит. Наконец он решительно объявил, что я должен нынче же уложить свой дорожный саквояж и вечером на почтовых отправиться в Западный Честер, куда я прибуду, если все пойдет как надо, к концу пятого дня пути. Там мне следует дождаться пакетбота, который по морю перевезет меня в Дублин. Оттуда я должен проследовать в городок с названием Килдун и разузнать, нет ли в тамошних краях живых потомков младшей ветви некоего рода, поскольку им по женской линии причитается крупное наследство. Встретившийся мне ирландский адвокат, успев наскучить этим делом, хотел было без лишних проволочек признать законным наследником единственного претендента, заявившего свои права на имущество. Но когда он разложил генеалогические таблицы и древа перед моим дядей, тот указал ему на такое множество других обладающих преимущественными правами претендентов, что ирландец схватился за голову и стал умолять избавить его от этой мороки, – и дело о наследстве перешло к нам. В молодые годы дядюшка сам помчался бы в Ирландию и по крупицам собрал бы все, что могло прояснить запутанные обстоятельства, – до последнего клочка бумаги или пергамента, до обрывков изустных семейных преданий. Однако теперь ему приходилось считаться с возрастом и подагрой, и потому он послал меня.

Так я оказался в Килдуне. Вероятно, мне передался дядюшкин охотничий азарт, и, взяв генеалогический след, я не могу остановиться на полпути. Очень скоро я обнаружил, что мистер Руни, ирландский адвокат, натворил бы бед, ежели объявил бы наследником первого подвернувшегося претендента: в Ирландии проживало целых три более близких родственника последнего владельца родового имения. Мало того, в предыдущем поколении имелся еще более близкий родственник, которого раньше никто в расчет не принимал и о самом существовании которого семейные адвокаты, как видно, не подозревали, покуда я не выудил его на свет из памяти какой-то старухи, доживавшей свой век приживалкой у богатой родни. Что же сталось с моим наследником? Я как заведенный метался в поисках новых сведений, раз даже переплыл Ла-Манш и вернулся из Франции с неким туманным предположением, которое, однако, привело меня к поразительному открытию: оказалось, что обнаруженный мной прямой потомок, человек буйного нрава и беспорядочного поведения, оставил после себя сына – тот по своим моральным качествам был еще хуже отца; что упомянутый сын, Хью Фицджеральд, женился на красавице-горничной, прислуге в доме Бирнов, стоявшей много ниже его по статусу, но неизмеримо выше по достоинству; что вскоре после женитьбы он умер, а его жена с ребенком (мальчиком или девочкой, мне установить не удалось) вернулась под крыло прежних хозяев. Во время моего расследования тогдашний глава семейства Бирн служил в полку герцога Бервика, и мне пришлось больше года дожидаться ответа на свой запрос. Наконец я получил короткое, заносчивое по тону письмо. Я полагаю, что Бирн, как солдат, испытывал презрение к штатскому; как ирландец – ненависть к англичанину; как якобит – ревность ко всякому, кто благоденствовал под властью «узурпатора». Бриджет Фицджеральд, сообщил он, была всецело предана его сестре и разделила ее судьбу, последовав за миссис Старки на континент, а после в Англию. Его сестра и муж сестры умерли; о Бриджет Фицджеральд ему ничего не известно – о ней мне лучше справиться у сэра Филипа Темпеста, опекуна его племянника. Я опускаю здесь язвительные полунамеки, посредством которых честный служака желал донести до меня больше, чем содержалось в словах, поскольку все это не имеет значения для моего рассказа. Сэр Филип сообщил, что регулярно выплачивает содержание одной пожилой женщине по фамилии Фицджеральд, проживающей в деревне Колдхолм близ усадьбы Старки, но есть ли у нее потомство, сэр Филип сказать не мог.

И вот серым мартовским утром я увидел перед собой места, описанные в начале этой истории. Я спросил дорогу к коттеджу Бриджет, но далеко не сразу понял ответ, прозвучавший на непривычном мне грубом диалекте.

Кое-как я уразумел, что мне нужно держать путь на далекие огни в окнах господской усадьбы, где жила семья фермера, исполнявшего обязанности стюарда; в ту пору молодой сквайр для расширения своего кругозора совершал вояж по континентальной Европе. В конце концов я разыскал домик Бриджет – вросшую в землю замшелую лачугу. Забор, некогда окружавший небольшой участок, давно истлел, и молодая лесная поросль придвинулась к самым стенам, так что в доме, должно быть, вечно царил полумрак. Хотя по лондонским понятиям время было не позднее, около семи часов вечера, на мой настойчивый стук никто не откликнулся, из чего я заключил, что хозяйка легла спать. Пришлось мне ни с чем идти назад три мили до ближайшей церкви, которую я приметил по дороге сюда; несомненно, где церковь – там неподалеку и ночлег для странника, рассудил я. На рассвете я вновь отправился в Колдхолм по тропинке через поля, поскольку приютивший меня фермер сказал, что так оно выйдет короче, чем в обход по дороге. Утро выдалось холодное, и мои башмаки оставляли темные следы на заиндевелой земле. Проходя мимо густого мелколесья, я увидел старую женщину – и как почувствовал, что она-то мне и нужна. Я остановился и стал наблюдать за ней. Вероятно, в прежние годы она была высока ростом, определенно выше среднего: когда она распрямилась, в ее статной фигуре и горделивой осанке я угадал былую уверенность и силу. Через минуту-другую она снова низко наклонилась к земле, словно что-то искала, и медленно двинулась прочь от меня, вскоре скрывшись в зарослях. А я, по-видимому, сбился с пути и дал крюк, несмотря на все наставления старожила; во всяком случае, когда я подошел к коттеджу, эта женщина уже была там – без каких-либо признаков усталости или одышки после быстрой ходьбы. Но я немного забегаю вперед. Дверь в дом была приоткрыта. Я постучался, и предо мной возникла ее величавая фигура. Она молча ждала моих объяснений. Из-за полного отсутствия зубов ее рот провалился, отчего нос почти уткнулся в подбородок; над глубоко запавшими глазами нависали прямые седые брови, из-под белых волос проглядывал низкий морщинистый лоб. Я слегка растерялся, не зная, как лучше ответить на ее немой вопрос.

– Если я не ошибаюсь, вы Бриджет Фицджеральд?

Она чуть наклонила голову в знак того, что я не ошибся.

– У меня есть дело до вас. Позволите войти? Мне, право, неловко заставлять вас стоять.

– Обо мне не беспокойтесь, – сказала она.

Сперва я подумал, что она не пустит меня под свой кров, но после короткого колебания – проникнув испытующим взором мне прямо в душу – она пригласила меня в дом и откинула с головы капюшон своей широкой серой накидки, до той минуты частично скрывавший ее лицо. Обстановка в доме была простая и скудная. Но перед образом Богоматери, о котором я говорил выше, стоял букетик свежих примул, и я сразу понял, зачем она спозаранку отправилась в ближний лес и что искала у себя под ногами среди первых зеленых побегов. Она перекрестилась, поклонилась Мадонне, потом повернулась ко мне и предложила сесть. Все это время я внимательно изучал ее лицо и пришел к заключению, что на нем не написано ничего порочного, вопреки ожиданиям, подогретым россказнями моего вчерашнего хозяина. Своенравие, вспыльчивость, непреклонность, даже суровость – все это было в ее лице, изборожденном, вернее, исполосованном мукой горьких одиноких слез, но не было в нем ни зловредности, ни коварства.

– Да, я Бриджет Фицджеральд, – молвила она, прервав молчание.

– И ваш покойный муж – Хью Фицджеральд, бывший владелец имения Нок-Махон близ Килдуна в Ирландии?

В темной глубине ее глаз забрезжил слабый огонек.

– Верно.

– В таком случае позвольте задать следующий вопрос: есть ли у вас дети?

Глаза ее полыхнули огнем. Она хотела ответить, но не смогла, – казалось, в горле у нее стоял ком. Прежде чем говорить с незнакомцем, она должна была успокоиться – или не говорить вовсе. После минутной борьбы с собой она сказала:

– У меня была дочь… Мэри Фицджеральд… – И тут ее сильная воля сломалась, верх взяла страстная натура, и Бриджет дрожащим голосом взмолилась: – Ох, не томите!.. Что с ней? Что с ней?..

Она встала с кресла, схватила меня за руку и заглянула мне в глаза. Прочитав в них полнейшее неведение касательно судьбы ее чада, она, как слепая, вернулась на место. Некоторое время Бриджет сидела, раскачиваясь взад-вперед, и тихо стонала, словно позабыв обо мне, а я не решался снова заговорить с этой одинокой, странной женщиной, внушавшей мне невольный ужас. Потом она упала на колени перед образом Богоматери Святого Сердца и вознесла ей молитву, употребляя цветистые, поэтические имена Пречистой Девы из католической литании:

– О Роза Таинственная! О Башня Давида! О Звезда Утренняя! Отчего не пошлешь утешения моей измученной душе? Ужели мне вечно терзаться надеждой? Даруй же мне хотя бы приговор!..

Так она причитала и убивалась, не обращая на меня ни малейшего внимания. Ее мольбы становились все неистовее и вскоре, на мой взгляд, подошли уже к опасной черте безумия и богохульства. Не в силах больше терпеть, я спросил наугад, лишь бы прервать ее монолог:

– У вас имеются основания полагать, что дочь ваша умерла?

Она поднялась с колен и стала передо мной:

– Мэри Фицджеральд умерла. Живой я ее не увижу. Никто не говорил мне этого, но я знаю, что ее нет в живых. Я так мечтала увидеть ее! А чего жаждет мое сердце, то должно исполниться – такова его страшная сила, и эта сила давно уже привела бы ко мне мою дочь, даже если бы ее занесло на другую сторону света. Я только тому удивляюсь, что желание моего сердца не вызвало ее из могилы, чтобы она предстала предо мной и услышала от меня, как я люблю ее… Ибо мы не по-доброму расстались с ней, сэр.

Я располагал лишь сухими фактами, необходимыми для расследования дела о наследстве, однако горе безутешной женщины тронуло меня, и, должно быть, она это заметила.

– Да, сэр, она не знала, что я люблю ее, и расстались мы не по-доброму, и, боюсь, в душе я желала ей неудачи, когда она покинула меня, но это не значит… О Пресвятая Дева! Моя душа открыта для Тебя, Ты ведаешь, я хотела только одного: чтобы дочь возвратилась домой, в материнские объятия, и поняла – вот счастливейшее место на земле! Но мои желания страшны, их великая сила бежит впереди моих дум… И теперь для меня нет надежды – если мои неосторожные слова накликали беду на Мэри!..

– Погодите, – сказал я, – вы не можете знать наверное, что она мертва. Ведь в начале нашей встречи вы ясно выразили надежду на добрую весть. Выслушайте же меня.

И я изложил ей все то, о чем успел рассказать вам, намеренно сухо, взывая не к чувствам ее, но к способности мыслить логически – коей она, по некоторым признакам, должна была обладать, пока горе и годы не сломили ее, – и направляя ее внимание на фактические детали, чтобы не дать ей сорваться в пучину хаоса, в бездонную пропасть неутешной тоски.

Она слушала меня сосредоточенно, время от времени вставляя вопросы, которые только подтверждали мою догадку о ее природном уме, все еще довольно остром, несмотря на муки одиночества и загадочного самобичевания. Затем она в немногих словах поведала мне о том, как скиталась по дальним странам в напрасных поисках своей пропавшей дочери – по городам и весям, по военным лагерям и полям недавних сражений. Знатная дама, взявшая Мэри к себе камеристкой, умерла вскоре после той даты, которая значилась на последнем письме дочери; муж этой дамы, иностранный офицер, служил тогда в Венгрии, куда Бриджет и направилась, но его там уже не застала. Между тем до нее стали доходить неясные слухи, будто бы Мэри сделала блестящую партию, и это возбудило у матери новые сомнения: быть может, ее дочь, скрывшаяся под новым именем, где-то совсем рядом, быть может, она, Бриджет, ежедневно со всех сторон слышит о ней, сама о том не подозревая… Постепенно ею овладела мысль, что Мэри могла давно вернуться в Колдхолм, в Болендскую впадину, в Ланкашир, в Англию. И Бриджет устремилась домой, обнаружив лишь пустой коттедж и заброшенный очаг, лишь свои обманутые надежды. С тех пор она не трогалась с места, рассудив, что если Мэри жива, то где, как не здесь, она станет искать свою мать?

Я записал кое-какие подробности из услышанного, полагая, что они могут мне пригодиться, ибо уже ощутил странную настоятельную потребность продолжить свои разыскания. Словно в душу мне проник таинственный приказ возобновить поиски Мэри Фицджеральд с того места, где их оборвала ее мать, – причем решение это созрело отнюдь не под действием тех причин, какие обычно мною двигали (как то желание в угоду дядюшке расставить все точки над «i» в запутанном деле или забота о моей собственной адвокатской репутации), а под давлением неведомой силы, завладевшей моей волей и побуждавшей меня идти в указанном направлении.

– Я сам поеду туда, – заявил я, – и сделаю все возможное, чтобы найти ее. Положитесь на меня. Я разведаю все, что только можно разведать. И вы узнаете все, что я сумею открыть с помощью денег, усердия, ума и знаний. Да, нельзя исключить вероятность того, что ваша дочь умерла; но у нее мог быть ребенок.

– Ребенок! – вскричала она, словно такая мысль не приходила ей в голову. – Ты слышишь, Пречистая Дева! Он говорит, у моей дочки родилось дитя… Почему же Ты не надоумила меня раньше, когда я днем и ночью молила Тебя послать мне знак!

– Постойте, это только предположение, – поспешно уточнил я, – которое вытекает из вашего рассказа. Вы говорите, что, по слухам, она вышла замуж…

Но ей не было дела до моих оговорок – и до меня самого, если на то пошло: забыв обо всем на свете, она в каком-то экстатическом возбуждении молилась Богородице.

Из Колдхолма я прямиком направился к сэру Филипу Темпесту. Его отец состоял в дальнем родстве с женой вышеупомянутого иностранного офицера, графа де ла Тур д’Овернь, и я рассчитывал, что сэр Филип поможет мне выйти на след графа. По опыту я хорошо знал, как освежают память вопросы, задаваемые при личной беседе, и намеревался использовать этот шанс, дабы после не упрекать себя в нерадивости. Однако сэр Филип отбыл за границу, и, значит, мне так или иначе предстояло набраться терпения. Поэтому я решил последовать совету моего дяди, который он дал мне, узнав, что я изнурил себя физически и душевно, гоняясь за блуждающим огоньком надежды, а именно ехать в Харрогейт и там спокойно дожидаться ответа сэра Филипа. Место было выбрано не случайно – поблизости от деревни Колдхолм и неподалеку от имения сэра Филипа Темпеста, если бы тот неожиданно вернулся в Англию и я пожелал бы расспросить его лично. Впрочем, дядюшка настоятельно рекомендовал мне на время забыть о делах.

Легко сказать! Однажды я видел, как внезапный порыв ветра погнал вперед маленького ребенка, еще недавно беззаботно гулявшего на общинном лугу, и бедный малыш все бежал и бежал, не в силах противиться напору стихии. Вот так и я в моем тогдашнем душевном состоянии: нечто необоримое, чему я не мог противиться, гнало мои мысли, вынуждая их безостановочно бежать то в одном, то в другом направлении, если впереди маячил призрачный шанс разгадки. Когда я шел прогуляться по окрестным холмам, мои глаза не замечали умиротворяющей красоты вересковых пустошей; когда я раскрывал книгу, смысл прочитанных слов не проникал в мое сознание. И даже ночью, во сне, меня настигали все те же неотвязные мысли, как будто ни о чем другом я уже и думать не мог! Такое душевное напряжение рано или поздно должно было сказаться и на моем физическом состоянии. Я заболел, но мой недуг, несмотря на мучительную боль, оказался благом для меня, ибо заставлял жить сегодняшним страданием, а не бесконечными умопостроениями. Мой добрый дядюшка приехал ухаживать за мной, и едва непосредственная угроза для моей жизни миновала, я на целых два или три месяца погрузился в сладостную праздность. За все это время я ни разу не спросил – страшась снова впасть в умственную горячку, – ответил ли сэр Филип на мое письмо. Дядюшка нянчился со мной почти до середины лета, после чего вернулся в Лондон к делам. К тому времени я полностью выздоровел, но еще недостаточно окреп, и он оставил меня набираться сил. Через пару недель встретимся в Лондоне, постановил он, тогда вместе разберем почту и все обсудим. Я понимал, что кроется за этим обещанием, и содрогался при мысли о возможных новостях, прямо связанных с моим расследованием, а значит, и с первыми симптомами моего недуга. Но впереди у меня было полмесяца целительных прогулок по йоркширским верещатникам.

В те дни в Харрогейте была всего одна гостиница – рядом с целебными источниками. Несмотря на то что она постоянно, хотя и беспорядочно, расширялась, желающих посетить курорт год от года становилось все больше, и те, кому не хватило места в гостинице, селились где-нибудь неподалеку в фермерских домах. Но поскольку сезон по-настоящему еще не начался, я был чуть ли не единственным постояльцем и ощущал себя скорее гостем в частном доме: за время моей продолжительной болезни у меня сложились самые близкие отношения с хозяйской четой. Хозяйка по-матерински пеняла мне за то, что я не вернулся с прогулки засветло или не поел вовремя; хозяин учил меня разбираться в винах и урожаях и делился со мной разными секретами верховой езды – как известно, йоркширцы знают толк в лошадях. Бродя по окрестностям, я изредка встречал кого-нибудь из приезжих. Еще до того как дядюшка оставил меня одного, мое любопытство возбудила (хотя это сильно сказано, учитывая вялость моих болезненных реакций) одна молодая леди необыкновенной наружности, которая всегда появлялась в сопровождении пожилой компаньонки – женщины, по-видимому, простой, но приятной. Завидев незнакомца, молодая леди опускала вуаль, и всего лишь раз или два, нечаянно столкнувшись с нею на повороте, мне довелось мельком увидеть ее лицо. Не стану утверждать, что оно сразило меня красотой, хотя впоследствии я находил его прекрасным. На нем лежала тень глубокой, неизбывной печали, и это страдальческое выражение, омрачавшее бледное, кроткое личико, неотразимо подействовало на меня, заронив во мне не то чтобы любовь, но безмерную жалость к ней, такой молодой и уже такой несчастной. На лице ее компаньонки застыло схожее выражение – тихой меланхолии, безысходности и какой-то глухой обиды. Я спросил хозяина, кто эти дамы. Он сказал, что в здешних краях их знают под фамилией Кларк и что они выдают себя за мать и дочь, но лично он ничему не верит – ни тому, что имя настоящее, ни тому, что они близкие родственницы. Некоторое время назад они поселились на ферме в удалении от города. Владельцы фермы держат рот на замке; знай себе твердят, что женщины им хорошо платят и ничего худого не делают, так с какой стати им, фермерам, рассказывать каждому встречному и поперечному про всякие странности – если бы они и случались? Это значит, как проницательно заметил хозяин гостиницы, что дело нечисто; а еще он слыхал, будто старшая из женщин приходится родней тому фермеру, который предоставил им кров, потому-то никто не хочет выносить сор из избы.

– Как вы думаете, – спросил я, – отчего они ведут такой уединенный образ жизни?

– Не знаю, не знаю. Только люди говорят, будто бы молодая леди иногда чудит, даром что с виду тихоня.

Как ни просил я его поделиться со мной подробностями, он наотрез отказался, хотя любил поговорить и поддержать компанию, и я, признаться, усомнился в его осведомленности.

После дядюшкиного отъезда я от нечего делать стал наблюдать за дамами, повсюду увиваясь за ними, словно маньяк, и даже их неприкрытая досада, вызванная моей назойливостью, не могла отрезвить меня. Однажды мне повезло оказаться поблизости, когда на них чуть было не набросился бык (в те времена пастбища не огораживали, и дамам угрожала нешуточная опасность, не зря они испугались). Это далеко не самый важный эпизод в моем рассказе, и я упоминаю о нем не для того, чтобы порисоваться в роли спасителя, а лишь для того, чтобы объяснить, с чего началось наше знакомство; и если я настойчиво искал его, то дамы согласились на него с большой неохотой, единственно под давлением вышеупомянутого обстоятельства. Боюсь, теперь я не скажу вам наверное, когда мое неуемное любопытство перешло в более нежное чувство, знаю только, что недели через полторы после дядюшкиного отъезда я был уже страстно влюблен в «госпожу Люси», как называла ее компаньонка, тщательно избегая любых фамильярных обращений, подразумевающих равенство статуса. От меня также не укрылось, что пожилая дама, миссис Кларк, сперва явно недовольная моим вниманием, скоро сменила гнев на милость и даже воодушевилась, видя мое искреннее расположение к девушке. Судя по всему, тяжкое бремя единоличной заботы угнетало ее, и она не скрывала своей радости, когда я появлялся у них на ферме. Она, но не Люси. А между тем я никогда еще не встречал девушки милее, хотя во всем ее облике сквозило уныние и она робела и чуралась меня. С первого взгляда на нее я понял: что бы ни было причиной ее несчастья, в том нет ее вины! Мне стоило большого труда вовлечь ее в беседу, но если она, забывшись на миг, отвечала мне, на ее лице отражался тонкий ум, а ее ласковые серые глаза, когда они ненадолго встречались с моими, светились такой серьезностью и доверием!.. Я находил любой предлог, лишь бы увидеться с нею. Чтобы доставить удовольствие Люси, я собирал полевые цветы; придумывал все новые и новые прогулки по живописным местам; вечерами неотрывно смотрел на небо, мечтая о том, что какой-нибудь необычайный красочный эффект даст мне повод выманить миссис Кларк и Люси из дому – мы вместе взойдем на холм и будем любоваться бескрайним пурпурным сводом над головой…

Мне казалось, что Люси знает о моем чувстве, но по неведомой причине склоняется к тому, чтобы отвергнуть меня; потом вдруг я замечал – или только воображал, – что сердце ее говорит в мою пользу, что в душе ее идет борьба, и в такие (отрадные для меня) мгновения я мысленно умолял ее довериться мне и облегчить душу, даже если бы за ее душевный покой мне пришлось принести в жертву счастье всей моей жизни! Мне невыносимо было видеть, как ее бледное лицо делается еще бледнее, печаль – безысходнее, хрупкость – беззащитнее. Должен признаться, что в те достопамятные дни я написал дядюшке и, ничего не объясняя, испросил его разрешения продлить мой отдых в Харрогейте. Судите же, какую нежную заботу питал он ко мне, если уже через несколько дней я получил от него письмо с самым великодушным согласием и всего только с одним условием – соблюдать осторожность и в жаркую погоду не слишком себя утомлять.

Однажды теплым, душным вечером я, по своему обыкновению, явился на ферму. Оба окна их маленькой гостиной на первом этаже были открыты, и когда я огибал угол дома, из первого до меня донеслись голоса, и я отчетливо увидел Люси. Но когда я вошел (наружную дверь в течение дня держали открытой настежь) и постучался к ним, то застал одну миссис Кларк – она суетливо и, по видимости, бесцельно перебирала какое-то рукоделие, разложенное на столе. Я инстинктивно почувствовал, что мне предстоит важный разговор, что настала пора прояснить истинную цель моих визитов. Не скрою, меня обрадовала возможность высказаться начистоту. Мой дядя не раз намекал, что мечтает дожить до того дня, когда я приведу молодую жену, которая оживила бы и украсила собой наш дом на Ормонд-стрит. Дядюшка был богат, и я знал, что со временем унаследую его состояние, но уже и теперь я пользовался в адвокатских кругах неплохой репутацией для человека моих лет. Иными словами, со своей стороны я не видел препятствий. Другое дело, что моя избранница была окутана тайной; ее настоящая фамилия (я не сомневался, что «Кларк» не более чем фикция), ее происхождение, ее прошлая жизнь – все скрывалось под покровом неизвестности. Но ее добродетельность и чистота не нуждались в доказательствах, ибо я твердо верил в ее невинность, хотя и отдавал себе ясный отчет в том, что мне придется узнать какую-то горькую правду о причине ее скорбного уныния; и все же я без колебаний готов был разделить с нею ее невзгоды.

Миссис Кларк начала разговор с таким видом, словно отважилась наконец снять камень с души.

– Мы полагаем, сэр, по крайней мере я полагаю, что вы почти ничего о нас не знаете, как, впрочем, и мы о вас, а это никуда не годится при том близком знакомстве, которое завязалось между нами. Прошу покорно простить меня, сэр, – взволнованно прибавила она, – я женщина простая, вы уж не обижайтесь, но я должна сказать вам без обиняков, что мне… нам… кажется – вам не следует бывать у нас так часто! Бедняжка так беззащитна…

– Но отчего мне нельзя бывать у вас, мадам? – спросил я, радуясь возможности объясниться. – Мои визиты, смею вас заверить, вызваны искренней любовью к госпоже Люси и желанием внушить ей со временем ответную любовь.

Миссис Кларк покачала головой и тяжко вздохнула:

– Не нужно, сэр, – ни любить ее, ни тем паче, ради всего святого, внушать ей ответную любовь! Если теперь уже слишком поздно и вы действительно успели полюбить, забудьте ее – забудьте эти несколько недель! Ох, зачем только я позволила вам бывать у нас!.. Но что же мне делать? Мы всеми покинуты, и нам не на кого надеяться, кроме как на Всевышнего, и даже Он не хочет защитить нас от непонятной злой силы, отравляющей нашу жизнь. Что мне делать? Чем все это закончится? – Она в отчаянии заломила руки; потом резко повернулась ко мне и воскликнула: – Уезжайте, сэр! Бегите отсюда, покуда вы не привязались к ней еще сильнее. Прошу вас ради вашего же блага… умоляю вас! Вы хороший человек, вы были добры к нам, и мы всегда будем с благодарностью вспоминать о вас, но теперь уезжайте и никогда более не возвращайтесь, не ступайте на роковую стезю, с которой нам уже не свернуть!

– Нет, мадам, – сказал я, – ваш совет мне решительно не подходит. Вы заклинаете меня ради моего же блага. Если вы думали напугать меня, то напрасно. Страха нет во мне, и мое единственное желание – узнать как можно больше, узнать все! За две недели частых свиданий с госпожой Люси я не мог не увериться в ее добродетельности, как не мог не заметить – прошу простить мою дерзость, мадам, – что по тем или иным причинам вы обе очень одиноки и жизнь ваша омрачена таинственной печалью и тревогой. Знайте же: пусть сам я не облечен властью, у меня есть друзья, чья мудрость и доброта не имеют границ, и потому их можно по праву назвать всесильными. Расскажите мне, расскажите хоть что-нибудь! Отчего вы в печали? В чем ваша тайна? Зачем вы здесь? Я торжественно заявляю: о чем бы вы мне ни поведали, я не изменю своего намерения жениться на Люси и не отступлю перед трудностями, с коими я, как ее жених, могу столкнуться. Вы сетуете, что никому нет дела до вас, зачем же прогонять верного друга? Я назову вам имена тех, с кем вы при желании можете списаться и выяснить все обо мне и моих видах на будущее. Мне скрывать нечего.

Она опять покачала головой:

– Лучше вам уехать, сэр. Вы ничего о нас не знаете.

– Кроме имен, – уточнил я. – К тому же я слышал, как вы упоминали те края, откуда прибыли в Харрогейт. Мне известно, что места там дикие и пустынные, а жители столь малочисленны, что несложно было бы все о вас разузнать; однако я предпочел бы получить сведения из первых рук.

Как видите, я нарочно подстрекал ее сделать невольное признание.

– Настоящих наших имен вы не знаете, сэр, – поспешно возразила она.

– Что ж, я так и думал. Тогда сами откройте мне правду, заклинаю вас. Объясните наконец, отчего вы не верите моему обещанию хранить преданность госпоже Люси?

– Ох, как мне быть? – снова воскликнула она. – Не прогонять же верного друга, в самом деле?.. Останьтесь! – внезапно решилась она. – Я кое-что скажу вам… Я не могу сказать всего… да вы и не поверите. Но быть может, и этого будет довольно, чтобы вы оставили всякую надежду. Я не мать Люси.

– Так я и думал. Продолжайте.

– Я даже не знаю, законная ли она дочь своего отца. Как бы то ни было, он возненавидел ее, а ее матери давно нет на свете, и, кроме меня, бедняжке не на кого опереться. Это ей-то!.. Давно ли она была всеобщей любимицей в доме отца и сам он – каких-нибудь два года назад – не мог на нее надышаться!.. Видите ли, сэр, с ней связана страшная тайна, и когда эта тайна явит себя, а такое может случиться в любую минуту, вы без оглядки убежите прочь, как все другие до вас; и после, услышав ее имя, содрогнетесь от ужаса и отвращения. Так случилось со всеми, кто любил ее дольше вас. Бедное мое дитя! Никто не сжалится над ней, ни люди, ни Господь Бог, уж лучше бы Он дал ей умереть!

Добрая женщина расплакалась. Откровенно говоря, ее последние слова поразили меня, но я быстро взял себя в руки. Как бы то ни было, рассудил я, покуда я не выясню, в чем состоит постыдная тайна, омрачившая жизнь такой бесхитростной и чистой девушки – если мои глаза не обманывают меня, – я не оставлю ее, о чем я прямо и заявил, немедленно услышав в ответ:

– Коли в душе у вас есть хотя бы тень сомнения, сэр, после того как вы коротко узнали мое дитя, то скверна не в ней, но в вас!.. Ах, я так глупа и раздавлена горем, что цепляюсь за надежду обрести в вас друга. Хотя из-за моего признания ваша любовь к ней может охладеть, я хочу верить, что вы не откажете нам в сострадании и, как человек ученый, сумеете дать совет, у кого нам искать помощи.

– Умоляю, откройте мне ее тайну! – вскричал я, чувствуя, что схожу с ума от этих недомолвок.

– Я не вправе, – торжественно объявила она. – Я поклялась свято хранить молчание. Только она может открыться вам, если пожелает.

Миссис Кларк удалилась, оставив меня одного. Я размышлял о нашем странном разговоре, машинально перебирая какие-то книги на полке и невидящим взглядом скользя по бесчисленным следам каждодневного пребывания в этой сиротливой комнате моей милой Люси.

(Позже, в гостинице, я без конца вспоминал все эти мелочи – как много они говорили мне о чистом, нежном сердце, о безвинной жизни!)

Миссис Кларк вернулась ко мне в слезах.

– Ну вот, – обреченно молвила она, – этого я и боялась: она так любит вас, что готова пойти на отчаянный риск и все вам рассказать… Шанса удержать вас у нее почти нет, она сама понимает. Но ваше участие, если вы до него снизойдете, будет ей отрада. Приходите завтра утром, в десять, и представьте себя на месте страждущего, который в час смертельной муки уповает на милосердие: постарайтесь не выказать ни страха, ни отвращения к несчастной.

Я слабо улыбнулся:

– Не беспокойтесь.

Чтобы я испытал неприязнь к Люси? Какая нелепость!

– Ее отец любил ее, – строго заметила она, – однако отослал с глаз долой, как будто она исчадье ада!

В эту самую минуту из сада донесся заливистый смех. Я узнал голос Люси. Он звучал так, словно она стояла снаружи у раскрытого окна и внезапно увидела или услышала нечто вызвавшее у нее приступ веселья – веселья почти истерического. Не берусь сказать почему, но этот смех ужасно покоробил меня. Она ведь знала, о чем мы говорим, и должна была понимать, в каком волнении пребывает ее наперсница. Да возможно ли, чтобы Люси, всегда такая тихая и благовоспитанная… Я хотел встать и подойти к окну – полюбопытствовать, чем вызван этот несвоевременный взрыв веселья, но миссис Кларк меня опередила: положив ладонь мне на плечо, она всей своей тяжестью и властью хозяйки вернула меня на место.

– Ради бога! – сказала она, побелев и содрогнувшись. – Сидите спокойно, замрите! Пожалуйста, наберитесь терпения. Завтра утром вы все узнаете. Оставьте нас – мы прокаженные! Не пытайтесь сами узнать о нас больше.

Опять этот смех! Как мелодично он звучал – и как надрывал мне сердце! Миссис Кларк крепко держала меня – чтобы встать, мне пришлось бы вступить с ней в борьбу. Я сидел спиной к окну, однако почувствовал, как между мной и теплыми лучами солнца скользнула тень, и у меня мороз пробежал по коже. Через минуту я был свободен.

– Теперь уходите, – распорядилась миссис Кларк. – И помните: я вас предупреждала. Вы ищете правды, с которой вам не справиться. Будь моя воля, запретила бы Люси идти у вас на поводу и обещать признаться вам во всем! Поди знай, как оно обернется…

– Я не откажусь от своего намерения узнать все. Завтра в десять утра я вернусь сюда, и, надеюсь, мисс Люси благоволит встретиться со мной.

И я вышел, в душе, не скрою, уже сомневаясь в здравомыслии миссис Кларк.

У меня самого ум за разум зашел, пока я пытался разгадать смысл ее намеков и найти объяснение странному смеху в саду. Той ночью я почти не спал. Встав ни свет ни заря, я задолго до назначенного часа уже шагал по тропе через общинный луг к старой ферме. Вероятно, Люси в ту ночь не спалось, как и мне. Она шла по лугу медленной ровной поступью, задумчиво опустив глаза долу. Сколько святой чистоты было в ее одинокой фигуре!.. Я тихо приблизился к ней, и она вздрогнула от неожиданности. Я напомнил ей о том, что она сама назначила мне свидание, и начал с негодованием отметать мнимые преграды на пути к нашему счастью, ибо, увидев ее, тотчас позабыл и о давешних ужасных намеках, и о жутком припадке веселья. В моем сердце сами собой рождались пылкие слова. Она слушала мою пламенную речь, то бледнея, то краснея, но, когда я закончил, подняла на меня свои кроткие глаза и промолвила:

– Вы еще не знаете того, что я должна вам открыть. Но хочу вас предуведомить: я не изменю своего мнения о вас – своего доброго мнения, – если вы, подобно многим, отвернетесь от меня, когда все узнаете. Не надо! – сказала она, упреждая новый поток безумных заверений. – Выслушайте меня. Отец мой очень богат. Матери я не знала, должно быть, была слишком мала, когда она умерла. Сколько я себя помню, я жила в огромном доме, вдали от всех и вся, с моей дорогой, навеки преданной мне миссис Кларк. Отец жил отдельно от нас: как офицер – и в прошлом, и в настоящем, – он по долгу службы почти всегда находился за границей. Иногда он наезжал к нам и, казалось, раз от разу привязывался ко мне все сильнее. Он привозил мне подарки, дорогие и редкие вещи из дальних стран, и в этом я вижу доказательство того, что во время наших частых разлук он думал обо мне. Ныне только таким ненадежным мерилом и можно измерить глубину его былой любви. А в ту пору я не задавалась вопросом, любит он меня или нет, – родительская любовь воспринимается как нечто естественное, как воздух, которым ты дышишь. Иногда, даже в те безмятежные дни, отец страшно гневался – правда, не на меня. Надо вам заметить, человек он до крайности безрассудный. Однажды я слышала, как слуги шептались, будто бы над ним висит проклятие и он о том знает, потому и прячет свою тревогу за разными сумасбродствами или – еще того лучше, сэр! – топит ее в вине. Итак, детство мое прошло во дворце, посреди сельской глуши. К моим услугам было все, чего я могла желать, и, смею думать, все любили меня, по крайней мере я всех любила! Так продолжалось, пока примерно два года назад отец не приехал в Англию проведать нас. Я как сейчас это помню… Тогда он гордился мной, с одобрением взирал на меня, что бы я ни сделала! Однажды под воздействием винных паров он пустился в откровения и рассказал много всего, о чем я прежде не знала: как беззаветно он любил мою матушку – и как по собственной вине, из-за своего необузданного характера, навлек на нее смерть; под конец он признался, что теперь я единственная его отрада и для него в целом мире нет никого дороже меня; что он ждет не дождется того дня, когда сможет увезти меня за границу, ибо ему невмочь терпеть разлуку с единственной, горячо любимой дочерью. Внезапно он осекся и странно изменившимся, злым тоном взял свои слова обратно, – дескать, я не должна верить всему, что он наговорил, что на свете полно вещей, которые он любит больше, чем меня: его лошадь… собака… да мало ли что!

И уже на следующее утро, когда я по старой привычке зашла к нему за благословением, он встретил меня гневным упреком: что я себе позволяю, откуда эта странная блажь у юной девицы – устраивать пляски на клумбах и топтать каблуками нежные ростки знаменитых голландских тюльпанов, луковицы которых он самолично доставил в Англию? «Но нынче утром я не выходила из дому, сэр, – ответила я в полном недоумении. – Я не могу представить, о чем вы говорите». Он вспылил, назвал меня лгуньей и заявил, что я недостойна носить его имя – он будто бы наблюдал мои проказы собственными глазами. Что я могла сказать на это? Он не желал меня слушать, а мои слезы только пуще раздражали его. С того дня начались мои беды. Вскоре он обвинил меня в неподобающей фамильярности с его грумами – юные леди так себя не ведут! Как я посмела явиться на конный двор, вести там вольные беседы и громко смеяться?.. Да будет вам известно, сэр, что я от природы робка и очень боюсь лошадей; к тому же отцовы слуги – все те, кого он привозил с собой из-за границы, – были грубы и невоспитанны; я всегда обходила их стороной и почти не говорила с ними, за исключением тех редких случаев, когда молодой леди нет-нет да и приходится из вежливости сказать что-нибудь приближенным отца. Тем не менее мой отец стал обзывать меня бранными словами, и хотя я могла лишь догадываться об их значении, я почувствовала, что они вогнали бы в краску любую добропорядочную женщину. Словом, он бесповоротно ополчился на меня. А всего через несколько недель – вообразите, сэр! – вошел ко мне с хлыстом и, сердито отчитав меня за «гнусные проделки», о которых я знаю не больше, чем вы, сэр, хотел отхлестать меня, и я, терзаясь непониманием и умываясь слезами, готова была принять эту кару как великую милость, только бы не слышать больше его жестоких слов. И вдруг он застыл, словно громом пораженный, хотя рука была уже занесена для удара, судорожно вздохнул, пошатнулся и закричал: «Проклятие! Проклятие!» Я в ужасе подняла глаза. В большом зеркале напротив я увидала себя, а позади – другую себя, исчадье злобы и порока, внешне столь похожее на меня, что душа моя в смятении затрепетала, не ведая, какой из двух телесных оболочек она принадлежит! Отец одновременно со мной увидел моего двойника, уж не знаю, во всей ли его жуткой реальности (какова бы ни была природа этой «реальности») или, как и я, в виде зеркального отражения… Я не могу сказать, что было дальше, – в тот же миг я лишилась чувств и очнулась уже в своей постели; подле меня сидела моя верная Кларк. Я не вставала несколько дней, но покуда сама я лежала без сил, все видели, как мой двойник появлялся то в доме, то в саду и всегда с одной целью – учинить какое-нибудь непотребство. Стоит ли удивляться тому, что окружающие в ужасе отшатнулись от меня – и что мой отец, страдая от позора, в конце концов потерял терпение и изгнал меня из дому. Кларк последовала за мной, и вот мы здесь. Нам остается уповать лишь на то, что праведная жизнь и молитва когда-нибудь избавят меня от проклятия.

Все время, пока она говорила, я мысленно взвешивал различные «за» и «против». Прежде я всегда с пренебрежением относился к знаменитым ведовским процессам, полагая их следствием невежества и суеверий; по этому поводу мы частенько спорили с дядей, который любил ссылаться на авторитетное мнение своего давнего приятеля, сэра Мэтью Хейла[16]. Однако на сей раз история звучала так, словно тут и впрямь не обошлось без черной магии. Хотя, возможно, из-за вынужденного одиночества у чувствительной девушки просто разыгрались нервы? Мой скептицизм склонял меня в пользу последнего предположения, и, дождавшись паузы в ее рассказе, я заметил:

– Мне представляется, что опытный доктор сумел бы излечить вашего отца от навязчивых видений…

В эту самую минуту (прошу заметить: мы с Люси стояли лицом к лицу и все вокруг было залито ярким утренним светом) я увидел у нее за спиной женщину, до жути похожую на нее, можно сказать, ее точную копию: фигура, внешность, платье – все было как у нее, кроме взгляда серых глаз, в которых злая насмешка то и дело сменялась сладострастием и в которых явственно проглядывала черная дьявольская душа. От ужаса у меня захолонуло сердце, волосы встали дыбом, по телу побежали мурашки. Я уже не видел перед собой чистой юной девушки – мой взор был прикован к двойнику за ее спиной. Не знаю, что на меня нашло, но я быстро поднял руку и попытался схватить бесовское отродье, однако схватил лишь пустоту. Кровь у меня заледенела, в глазах помрачилось. Когда зрение вернулось ко мне, я вновь увидел перед собой Люси – одну, смертельно бледную, жалкую: мне даже показалось, что она стала меньше ростом.

– Мой двойник? – спросила она так, словно знала ответ.

Голос ее звучал глухо и надтреснуто, как старый клавесин с изношенными струнами. Я не мог говорить, но, боюсь, на моем лице она прочла подтверждение своей догадки. Ужас отчаяния в ее глазах уступил место кроткому смирению. Наконец она заставила себя оглянуться, потом посмотрела по сторонам: ее взору предстали лиловые верещатники, далекие голубые холмы в зыбком мареве – и больше ничего.

– Вы отведете меня домой? – несмело попросила она.

Я взял ее за руку и молча повел по тропе среди зарослей набиравшего цвет вереска – ни один из нас не решался заговорить. Да и о чем мы могли говорить, зная, что это мерзкое создание слышит нас, незримо присутствуя при нашем разговоре; что ОНО может вновь явиться и встать между нами? Никогда еще я не любил Люси так горячо, как в тот час, когда – на мою беду – самые светлые мысли о ней смешались с ужасом и содроганием. Казалось, она понимает мои чувства. Когда мы достигли садовой калитки, она забрала у меня руку и пошла вперед, навстречу своей компаньонке, которая с тревогой ждала у окна. Я был не в силах переступить порог их дома: я хотел тишины, общества, отдыха, перемены – чего угодно, лишь бы стряхнуть с себя невыносимое ощущение, что ОНО ежесекундно рядом. И все же я медлил, бесцельно бродя по саду, сам не знаю зачем. Возможно, я боялся вновь повстречаться с ее двойником на безлюдном общинном лугу, но помимо страха мною владело невыразимое сострадание к Люси. Через несколько минут миссис Кларк вышла из дому и присоединилась ко мне. После недолгого молчания она со значением произнесла:

– Теперь вы все знаете.

– Я видел! – сказал я еле слышно.

– И уже сторонитесь нас, – обреченно молвила она, всколыхнув во мне все то лучшее, что зовется отвагой и благородством.

– Ничуть, – возразил я. – Но плоть человеческая слаба – страшится встречи с силами тьмы… По какой-то непостижимой причине их жертвой стала чистая, непорочная, святая Люси!

– Грехи отцов падут на головы детей[17], – напомнила мне миссис Кларк.

– А кто ее отец? – не преминул спросить я. – Раз уж я посвящен в вашу тайну, мне хотелось бы знать больше – знать все! Прошу вас, мадам, не скрывайте от меня ничего, что могло бы пролить свет на дьявольские козни против невинной души!

– Хорошо, я все открою вам, но сейчас мне нужно вернуться к Люси. Приходите вечером, и мы поговорим с глазу на глаз. Ох, сэр, на вас теперь вся надежда! Дай-то бог, чтобы вы сумели помочь нашему горю!

Приступ леденящего страха не прошел для меня даром – я едва держался на ногах и в гостиницу вошел шатаясь, словно пьяный. От двери я прямиком проследовал в свою комнату. Только спустя некоторое время я заметил, что в мое отсутствие мне доставили почту за минувшую неделю. Я обнаружил письмо из Лондона от дядюшки, еще одно – из родительского дома в Девоншире и, наконец, письмо, перенаправленное с лондонского адреса мне в Харрогейт, – с пышным гербом на печати. Это последнее было от сэра Филипа Темпеста. Мой запрос относительно судьбы Мэри Фицджеральд застал его в Льеже, где, по счастливому совпадению, в это же самое время квартировал полк графа де ла Тур д’Овернь. Граф хорошо помнил красивую камеристку жены; она шумно повздорила с графиней из-за своей романтической связи с одним английским офицером благородных кровей (тот, как и граф, состоял на службе иностранного государя). Графиня отказывалась верить в его честные намерения и пророчила девице несчастья; Мэри же, будучи строптивой и гордой, стояла на своем: не сегодня завтра офицер женится на ней, и все инсинуации графини для нее оскорбительны. Вследствие этой размолвки Мэри оставила службу у мадам де ла Тур д’Овернь и, как полагал граф, переехала к своему англичанину; женился он на ней или нет – графу о том неизвестно. «Однако, – написал в заключение сэр Филип Темпест, – любые интересующие вас подробности о дальнейшей жизни Мэри Фицджеральд вы можете услышать из уст самого вышеупомянутого англичанина, ибо я подозреваю, что это не кто иной, как мой сосед и в прошлом приятель мистер Гисборн из Скипфорд-Холла, что в Западном райдинге графства Йоркшир. На такой вывод меня наводит совпадение многих мелких фактов, и хотя каждый в отдельности нельзя считать прямым доказательством, их совокупность представляет собой внушительную массу косвенных доводов в пользу моего предположения. Если я правильно расшифровал иностранный прононс графа, пресловутого англичанина звали Гисборн; и поскольку мне известно, что Гисборн из Скипфорда в то время служил в иностранной армии, он вполне годится на роль героя нашего романа. Мало того, в моей памяти всплыли некоторые выражения, употребленные Гисборном по адресу старой Бриджет Фицджеральд, проживающей в Колдхолме, после того как он однажды столкнулся с ней, когда гостил у меня в Старки. Помнится, та случайная встреча сильно взволновала его, как будто он неожиданно открыл для себя некую связь между этой старой женщиной и своим прошлым. Всенепременно дайте мне знать, если я могу быть вам еще чем-нибудь полезен. В свое время ваш дядя оказал мне большую услугу, и я был бы счастлив оказать ответную услугу его племяннику».

Таким образом, я вплотную приблизился к той цели, которой стремился достичь на протяжении многих месяцев. Но вместо радости я ощутил пустоту, все во мне перегорело. Я положил письма на стол и тотчас забыл о них, погрузившись в раздумья об утреннем происшествии. Все утратило свою реальность, кроме той нереальной злой силы, что давеча поразила мой взор и с той минуты неумолимо испепеляла мой разум. Мне принесли обед – и нетронутым унесли прочь. Едва дождавшись вечера, я отправился на ферму. Миссис Кларк я застал в одиночестве, к моему великому облегчению. Судя по ее виду, она исполнилась решимости рассказать мне все, о чем я пожелаю услышать.

– Вы хотели знать настоящую фамилию госпожи Люси, – без околичностей начала она. – Извольте – Гисборн.

– Неужели ее отец Гисборн из Скипфорда? – воскликнул я, ошеломленный внезапной догадкой.

– Он самый, – подтвердила она, не обратив внимания на мою реакцию. – Отец ее знатен, но он католик и не может занимать в своей стране подобающего ему положения, поэтому больше живет за границей. Он там на военной службе, как мне сказывали.

– А мать Люси? – спросил я.

– Ее я не знала, – покачав головой, сказала миссис Кларк. – Люси было три года, когда меня взяли няней к ней. Мать ее тогда уже умерла.

– Но как ее звали, вы знаете? Не Мэри Фицджеральд?

Она в изумлении посмотрела на меня:

– Да, верно. Но откуда вам известно ее имя, сэр? В Скипфорд-Корте оно было тайной для всех. Что же до нее самой… Она была молода и красива, жила у своих покровителей, пока мистер Гисборн не обольстил ее. Он тогда служил за границей. Потом, как я слыхала, он нанес ей смертельную обиду, изменил ей, и когда она узнала, ее взяло такое отчаяние, что она вырвалась из его рук и бросилась с кручи в быструю реку. После он горько раскаивался… Но мне казалось, что память о страшной смерти матери еще сильнее привязала его к их единственному ребенку.

Я вкратце поведал ей о своих поисках законного наследника килдунских Фицджеральдов, под конец прибавив (неистребимый дух законника на миг воспрянул во мне), что мы, без сомнения, сумеем доказать права Люси на ирландское наследство.

Миссис Кларк осталась безучастной к моим словам – ни кровинки в лице, ни проблеска в глазах.

– К чему несчастной девочке все богатства мира? – печально вздохнула она. – Они не избавят ее от злых чар. Деньги… Что деньги! Она выше денег.

– И выше любых происков Сатаны! – пылко возгласил я. – Ее святая чистота неподвластна дьявольским ухищрениям, и пусть все черные силы мира объединятся против нее – им не совратить ее, не запятнать!

– Все так, но подумайте, какой жестокий жребий – знать, что раньше или позже все до единого отшатнутся от тебя как от одержимой… проклятой!

– С чего все началось? – спросил я.

– Ох, не знаю. В Скипфорде, давным-давно, ходили какие-то слухи…

– Расскажите! – потребовал я.

– Среди слуг всегда найдутся охотники порассуждать, отчего вышло так, а не этак. Если верить им, много лет назад мистер Гисборн убил собаку, принадлежавшую старой ведьме в Колдхолме, и будто бы старуха прокляла – ужасным, мудреным проклятием, – да не его самого, а то существо, кем бы оно ни было, которое ему дороже всех на свете; и якобы слова эти так глубоко запали ему в душу, что он долго противился искушению полюбить кого бы то ни было. Но как можно не полюбить Люси?

– Не упоминал ли кто имени этой ведьмы? – спросил я, обмирая.

– Упоминали… Бриджет ее имя. Говорили, из страха перед ней наш господин в те края больше ни ногой. А ведь он не робкого десятка!

– Послушайте, – я взял ее за руку, чтобы полностью завладеть ее вниманием, – если мои подозрения верны, ваш господин погубил единственное дитя старухи Бриджет – ту самую Мэри Фицджеральд, несчастную мать Люси. В таком случае Бриджет прокляла его, не ведая о худшем зле, которое он причинил ей. Она до сей поры тоскует по своей пропавшей дочери и молит святых угодников сказать ей, жива ее Мэри или нет. Выходит, корни проклятия лежат намного глубже, чем она думает: сама того не ведая, она наказала его за грех куда более тяжкий, чем убийство бессловесной твари. Как вы сказали? Грехи отцов падут на головы детей? Воистину!

– Но она же не допустит, чтобы проклятие пало на ее родную внучку? Ах, сэр, если все это правда, для Люси есть еще надежда! Едем – едем сейчас, расскажем этой страшной женщине о ваших подозрениях, будем вместе умолять ее снять злые чары с ее ни в чем не повинной внучки!

Я и сам считал, что примерно так нам и следует поступить. Но сперва необходимо было все проверить – в таких делах нельзя полагаться на одни только слухи и домыслы. Я сразу подумал о дядюшке – вот кто даст мне мудрый совет. Да и пора уже все ему рассказать. Я решил безотлагательно встретиться с ним, однако мне показалось преждевременным посвящать миссис Кларк в свои далекоидущие, но пока еще слишком туманные планы. Я объявил, что в интересах Люси – а ее интересы для меня превыше всего – мне надобно срочно ехать в Лондон и что мое пребывание там целиком будет посвящено заботам о ее благе, в чем миссис Кларк ни минуты не должна сомневаться. Мысли мои теснились и путались, и мне не сразу удавалось находить нужные слова. Я видел, что миссис Кларк не поверила моим сбивчивым речам. Она разочарованно вздохнула и, покачав головой, сказала: «Что ж, воля ваша!» В ее тоне слышался упрек, но мои намерения были честны, и это придавало мне решимости.

Я отбыл в Лондон. Долгие летние дни плавно перетекали в чудесные летние ночи, а я все ехал и ехал, без сна и отдыха. Но вот и Лондон. Я рассказал дяде все как на духу, хотя в шумном, многолюдном городе мой ужас сразу потускнел, и мне трудно было представить, чтобы дядюшка поверил в историю о жутком двойнике Люси, возникшем передо мной посреди вересковой пустоши. Однако дядя мой пожил на свете и чего только не видал и не слыхал! В темных закоулках нашей семейной истории, которые ему кто-то когда-то по секрету приоткрыл, хранились предания о невинных жертвах колдовства, ставших добычей таких кошмарных духов, что по сравнению с ними двойник бедной Люси выглядел не так уж страшно. Судя по тому, что я сообщил, заметил дядя, этот демон не имеет над ней власти – порождение зла и порока преследует ее, но ему не дано осквернить ее чистую, добродетельную душу. Скорее всего, вслух рассуждал дядя, ОНО пыталось внушить ей неблаговидные мысли и толкнуть на неблаговидные поступки, да только Люси, в своей святой девичей невинности, ни помыслом, ни делом не запятнала себя. Итак, ОНО не властно над ее душой, но вместе с тем, увы, ставит ее в положение отверженной, лишая надежды на любовь и дружбу. И мой добрый дядя с энергией двадцатишести-, а не шестидесятилетнего человека принялся разматывать этот запутанный клубок.

Прежде всего он хотел доказать наследственное право Люси, и с этой целью вызвался разыскать мистера Гисборна, чтобы, во-первых, получить документальные свидетельства ее происхождения от килдунских Фицджеральдов, а во-вторых, выяснить как можно больше про само проклятие и те способы, которые были – если были – испробованы, дабы избавиться от призрака. Он привел мне несколько примеров, когда под воздействием молитвы и поста бесовская сила с воем и стенаниями покидала тело одержимого; просветил меня относительно странных случаев, имевших место в Новой Англии, притом сравнительно недавно[18]; вспомнил книжицу мистера Дефо, в которой автор предлагает разные методы борьбы с призраками, вплоть до успешного выдворения их туда, откуда они пожаловали[19]; и наконец, понизив голос, заговорил о жестоких практиках, с помощью которых ведьм принуждают бросить свое ремесло. Но слушать о пытках и кострах мне было невыносимо. Я высказал мнение, что Бриджет не какая-нибудь зловредная ведьма, а простая неграмотная женщина, не умеющая обуздывать свои страсти; что помимо всего прочего они с Люси одной крови и подвергнуть ее испытанию – хоть водой, хоть огнем – значит обречь на муку, а может быть, и на смерть прародительницу той, кого мы хотим избавить от мук!

Поразмыслив, дядя признал справедливость моего последнего довода – по крайней мере, он обещал, что по своему почину не откроет процесс о колдовстве, пока не будут испробованы все прочие средства для снятия злых чар, – и одобрил мое намерение для начала съездить к Бриджет и все ей рассказать.

Так я вновь оказался на постоялом дворе близ Колдхолма. Добрался я туда уже затемно. Хозяин принес мне ужин, я спросил его, что он думает о Бриджет, и услышал следующее. Старуха много лет жила совсем одна, словно отшельница или дикарка. А если изредка и сталкивалась с кем-то на своем пути, бывала резка и неприступна, как будто все обязаны ей подчиняться. Местные жители давно смирились с ее командирскими замашками – боялись ее ослушаться. Все знали: коли угодишь ей, будет тебе удача; коли пропустишь ее слова мимо ушей или пойдешь супротив ее воли, жди неприятностей, больших или малых: не на себя, так на кого-нибудь из своих близких накликаешь беду. Нельзя сказать, что она внушала окружающим ненависть, скорее – неописуемый ужас.

Наутро я отправился к ней. Она стояла и смотрела, как я приближаюсь, и от ее фигуры веяло суровым величием низложенной королевы. По лицу ее я видел, что она узнала меня и не возражает против моего визита, но молча ждет, когда я объясню причину своего появления.

– Я выяснил, что сталось с вашей дочерью, – сказал я, решив для достижения своей цели с первых же слов апеллировать к ее неугасимой любви и чувств ее не щадить. – Она умерла!

Суровая старуха не дрогнула, но рука ее непроизвольно потянулась к дверному косяку, ища опоры.

– Я знала, что ее нет на свете, – промолвила она тихим грудным голосом и, помолчав, прибавила: – Надо бы оплакать ее, да горе выжгло слезы – за столько-то лет! Расскажите мне о ней, сударь.

– Не сейчас, – ответил я, ощутив странный прилив уверенности оттого, что мне хватило духу возразить этой женщине, внушавшей мне тайный трепет. – У вас когда-то была собачка…

Эти слова задели ее, казалось, сильнее, чем известие о смерти дочери. Не дав мне договорить, она разразилась бурной тирадой:

– Была! Любимый щенок моей Мэри… последнее, что осталось у меня от нее… и его застрелили – просто так, из озорства! Он умер у меня на руках. Но помяните мое слово – убийца по сей день клянет тот час! Ибо те, кого он любит больше всех на свете, навеки прокляты за безвинно пролитую им кровь.

Глаза ее выкатились из орбит, словно она впала в транс и воочию увидела устрашающие результаты своего проклятия.

– Несчастная! – воскликнул я. – Та, кого он любил больше всех, та, на кого пало твое проклятие, – единственное дитя твоей покойной дочери!

Вся жизнь, воля, страсть вновь вернулись в ее потухшие глаза: она насквозь пронзила меня взглядом, чтобы узнать, правду ли я говорю. Затем, не задав более ни одного вопроса, не проронив ни слова, она в каком-то диком исступлении кинулась наземь и стала судорожно хватать и мять в руках ни в чем не повинные маргаритки.

– Кость от костей моих и плоть от плоти моей![20] Неужто я прокляла тебя?.. Неужто ты – проклята?

Так она стенала, простертая у моих ног, сраженная горем. Я пришел в ужас от того, что натворил. Она не желала слушать моих жалких утешений, она ничего не желала знать, кроме безмолвного подтверждения – достаточно было взглянуть на мой печальный вид! – того неопровержимого факта, что ее проклятие пало на дочь ее дочери. С каждой минутой во мне нарастал страх: а вдруг Бриджет не вынесет этой муки и отдаст богу душу – и Люси до конца своих дней не избавится от злых чар?

В тот же миг я увидел, как Люси в сопровождении миссис Кларк не спеша приближается к нам по лесной тропе. Вернее, я не столько увидел, сколько почувствовал, что это она, по тому блаженному покою, который разлился во мне, едва я сквозь заросли приметил ее фигуру. Она вышла из лесу, и чуть только наши взгляды встретились, ее ласковые, кроткие глаза озарились радостным удивлением. Потом ее взгляд упал на женщину, застывшую на земле с судорожно сжатыми кулаками, и чудные глаза до краев наполнились жалостью. Люси тотчас устремилась к несчастной. Опустившись на землю, она положила голову Бриджет себе на колени, осторожно поправив выбившиеся из-под чепца спутанные седые пряди.

– Спаси и помилуй ее, Господи! – пробормотала Люси. – Как она страдает!

Она послала нас с миссис Кларк за водой, но когда мы вернулись, Бриджет уже пришла в себя и стояла на коленях, молитвенно сложив руки и неотрывно глядя на милое, печальное девичье лицо, словно каждая секунда созерцания несла мир и покой ее истерзанной душе. Только по слабому румянцу на бледных щеках Люси я догадался, что девушка заметила наше возвращение; казалось, она сознает свое благотворное влияние на склонившуюся пред ней неистовую страдалицу и не хочет отвести любящих глаз от измученного морщинистого лица.

И тут откуда ни возьмись позади Люси возник ненавистный призрак, внешне чудовищно похожий на нее, но в позе Бриджет – коленопреклоненный, с руками, сжатыми в замок у груди, как бы в насмешку над прочувствованным, молитвенным порывом старой женщины. Миссис Кларк испуганно вскрикнула. Бриджет медленно поднялась, не сводя взгляда с призрака за спиной у девушки, и с шипением втянула в себя воздух; ее ужасные черные глаза окаменели, она резко выбросила вперед руку – и схватила, в точности как я давеча, лишь пустоту… Дьявольское отродье исчезло, будто его и не было, но Бриджет по-прежнему смотрела куда-то – со стороны могло показаться, что она провожает взглядом удаляющуюся фигуру. Люси сидела не шелохнувшись, опустив плечи, белая как мел: если бы я вовремя не пришел ей на помощь, она упала бы в обморок. Пока я приводил ее в чувство, Бриджет молча прошла мимо нас в свой коттедж и заперлась изнутри на засов.

Нам нужно было препроводить Люси домой, то есть туда, где они с миссис Кларк заночевали. По дороге миссис Кларк рассказала мне, что, не дождавшись вестей (мое письмо, должно быть, затерялось) и сгорая от нетерпения, уговорила Люси отправиться на поиски ее бабки; при этом она утаила от Люси ужасную репутацию старухи и ни словом не обмолвилась о наших подозрениях, а именно – что по вине Бриджет бедную девушку и постигла столь горькая участь. Миссис Кларк искренне надеялась на чудо: старуха обрадуется внучке и проклятие будет снято. Накануне вечером они прибыли в деревенскую гостиницу неподалеку от Колдхолма. Так мы оказались в Колдхолме в одно и то же время, хотя и добрались туда разными путями. И так состоялось первое свидание бабушки и внучки.

Спасаясь от летнего зноя, я долго бродил по заросшим опушкам старого леса и все думал, кто мог бы знать лекарство от столь тяжкого и таинственного недуга. Повстречав местного жителя, я спросил дорогу к ближайшему священнику. Но я напрасно ждал от него совета и помощи: человек он был грубый, ограниченный, не склонный входить в разные тонкости и привыкший рубить с плеча. Едва лишь я упомянул о Бриджет Фицджеральд, он вскипел:

– Колдхолмская ведьма! Папистка! Ирландское отродье! Я давно бросил бы ее в воду, если бы мне не ставил палки в колеса ее покровитель, тоже папист, сэр Филип Темпест, – вечно пугает честной народ страшными карами! Без него колдунью уже отдали бы под суд за ее проделки. Ведьмы должны гореть на костре! Таков закон страны. Да-да, и Божий закон тоже! Только паписту, коли он богат и знатен, никакой закон не писан. Я первый принесу вязанку хвороста, лишь бы очистить от нее нашу землю!

Вот вам и советчик! Я пожалел, что обратился к нему, и охотно взял бы все свои слова обратно. Чтобы поскорее свернуть пастора с опасной темы, я щедро угостил его пивом в деревенском трактире, куда мы – по его предложению – завернули для беседы. При первой возможности я распрощался с ним и снова отправился в Колдхолм. Путь мой лежал мимо пустующей усадьбы Старки. Я подошел к замку с задней стороны, где еще сохранялись остатки старого крепостного рва с водой, которая в лучах багряного закатного солнца была тиха и неподвижна. Над водой низко склонялись деревья, обрамлявшие ров с двух сторон; темно-зеленая листва чернела в гладком зеркале воды. Возле того угла, где помещался холл, виднелись разбитые солнечные часы. Цапля, стоя на одной ноге у кромки воды, лениво высматривала рыбу… Трудно представить себе более одинокий заброшенный дом. Унылая картина небрежения и упадка едва ли была бы более впечатляющей, если бы к ней прибавились выбитые стекла, поросший травой дверной порог и разбитый ставень, с жалобным скрипом хлопающий на ветру в вечерних сумерках. Мне не хотелось покидать это зачарованное место, но, заметив, что стало темнеть, я встряхнулся и быстро пошел по тропе, проложенной через лес к жилищу Бриджет по приказу последней леди Старки. Мною овладела решимость непременно увидеться с ней, несмотря на все засовы, – настоять, чтобы она приняла меня. Я постучался в запертую дверь: сперва учтиво, потом громко и наконец яростно. Потом принялся трясти ее с такой силой, что старые петли не выдержали и дверь с грохотом упала вовнутрь, а я внезапно оказался лицом к лицу с Бриджет. Я – красный, разгоряченный своими отчаянными усилиями; она – застывшая как изваяние, с выпученными от ужаса глазами и трясущимися серыми губами. В руках она сжимала распятие, словно надеялась, что священный символ остановит мое вторжение. Завидев меня, она сразу обмякла и безвольно рухнула в кресло. Страшное напряжение отпустило Бриджет, и только глаза ее испуганно вглядывались в темноту за порогом, которая казалась непроницаемой из-за лампы, горевшей внутри перед образом Богоматери.

– Она там? – сипло спросила Бриджет.

– Нет! О ком вы? Я один. Вы же помните меня?

– Да, – ответила она, все еще дрожа от страха. – Но эта… тварь… целый день заглядывала ко мне в окно. Я завесила его платком. Так она стала за дверью, и все время, пока не стемнело, я видела в щель ее ноги… и знала, что она все слышит, даже мое дыхание – мои молитвы! Из-за нее я не могла молиться, слова в горле застревали. Скажите мне, кто она?.. Кто эти двойняшки? Я видела утром обеих. Одна точь-в-точь моя Мэри, но другая… от нее у меня кровь стынет в жилах, хотя они похожи как две капли воды!

Она вцепилась мне в руку, словно желая удостовериться, что рядом есть живой человек. Ее била мелкая непроходящая дрожь. Я рассказал ей без утайки все то же, что и вам: как узнал от миссис Кларк, что по вине кошмарного двойника Люси прогнали из дому… Как я не верил, пока своими глазами не увидел за спиной у моей Люси ту, другую, точно такую же лицом и фигурой, но со взором дьявола. Я все рассказал ей, говорю вам, ибо полагал, что только она – чье проклятие исковеркало жизнь ее ни в чем не повинной внучки, – она одна могла исцелить, спасти ее! Когда я закончил, Бриджет надолго погрузилась в молчание.

– Так вы любите Мэрину дочку?

– Да, несмотря на страшное бремя проклятия, да, я люблю ее. И в то же время избегаю после той встречи на вересковой пустоши. Да и кто не отшатнется от нее, когда ее преследует такой двойник! Никакая любовь и никакая дружба не устоят перед тем, что противно природе человека. О Бриджет Фицджеральд! Снимите проклятие! Освободите ее!

– Где она?

Я подумал, что старухе требуется присутствие Люси и тогда она, прибегнув к какой-то особой молитве – экзорцизму, – избавит ее от злых чар.

– Я сей же час приведу ее к вам! – воскликнул я.

Бриджет удержала меня, еще крепче сжав мою руку.

– Не надо, – сказала она тихим, хриплым голосом. – Если я снова увижу то, что видела нынче утром, я умру на месте. А я должна жить, пока не исправлю содеянного. Оставьте меня! – приказала она вдруг и снова взяла распятие. – Я не убоюсь бесовской силы, которую сама вызвала из тьмы. Оставьте меня, я буду бороться с ней!

Бриджет выпрямилась, словно в порыве вдохновения забыла все свои страхи. Я замешкался, и ей пришлось повторить свое требование. Уже ступив на лесную тропу, я оглянулся и увидел, как она устанавливает распятие на пороге своего дома, в пустом дверном проеме.

На следующее утро мы с Люси пошли к ней, чтобы вместе с нею молиться об избавлении. Ее коттедж с распахнутой дверью был открыт всем взорам. Внутри никого не оказалось. Распятие стояло на своем вчерашнем месте, но Бриджет исчезла.

Глава третья

«Что же теперь делать?» – спрашивал я себя. Люси готова была смириться со своей судьбой. Ее кротость и благочестие казались мне чересчур пассивным ответом на уготованную ей пожизненную муку. Сама она никогда не роптала. Зато миссис Кларк роптала за двоих. А я с каждым днем все больше влюблялся в Люси – настоящую Люси! Но чем сильнее я любил ее, тем сильнее ненавидел отвратительную подделку – ее двойника. Внутреннее чувство подсказывало мне, что у миссис Кларк иногда возникает искушение покинуть Люси. Нервы ее были расстроены, а призрачный двойник изобретал все новые ухищрения, чтобы отвадить от Люси ее последнего (и вместе с тем самого давнего!) друга. Такое впечатление я вынес из непрерывных жалоб доброй женщины. Временами я уже с трудом их выносил, хотя раз-другой сам едва не поддался малодушному соблазну предать любовь ради благополучия. И конечно, в душе я обвинял Люси в излишнем долготерпении – в излишней покорности. Надо сказать, что мало-помалу она завоевала сердца всех колдхолмских детей. (Они с миссис Кларк решили поселиться в коттедже, рассудив, что для них, всеми гонимых, это место ничем не хуже других. К тому же наши шаткие надежды были связаны с Бриджет. Пусть она исчезла без следа – мы верили, что рано или поздно она вернется сюда или каким-нибудь образом даст о себе знать.) Да, Люси притягивала к себе детей – своим мягким голосом, ласковой улыбкой, неизменной добротой… Увы! Со временем дети один за другим бежали от нее как от огня. Догадаться о причине такой перемены было несложно. Для меня это стало последней каплей. Я просто не мог больше там оставаться. Уеду в Лондон к дяде, подумал я, и расспрошу столичных богословов: может быть, они научат меня, как снять проклятие.

Мой дядюшка не терял времени даром и добыл все необходимые свидетельства, подтверждающие родословную Люси, – у ирландских юристов и у самого мистера Гисборна. Этот последний прислал из-за границы (он вновь служил в австрийской армии) письмо, которое являло собой смесь беспощадного самоосуждения и стойкой неприязни. Очевидно, всякий раз, когда он думал о Мэри – о ее короткой жизни, о том, как дурно он обошелся с ней, о ее трагическом конце, – самые суровые слова казались ему слишком мягкими для оценки собственного поведения; и с этой точки зрения проклятие, наложенное Бриджет на него и его близких, он считал поистине пророческим, как если бы его внушили ей высшие силы, ибо в проклятии воплотилась кара за грех куда более тяжкий, нежели убийство несчастной собачки. Но когда он обращался мыслями к своей дочери, в его душе поднималось отвращение к безобразным выходкам дьявольского отродья, хотя он и пытался спрятать свои истинные чувства под маской полного безучастия к судьбе Люси. У меня складывалось ощущение, что он не моргнув глазом лишил бы жизни свою одержимую дочь – как без раздумий раздавил бы мерзкую гадину, заползшую к нему в спальню или в постель!

В итоге Люси стала законной наследницей огромного состояния Фицджеральдов. Вот и все – все и ничего.

Хмурым ноябрьским вечером мы с дядюшкой сидели в нашем лондонском доме на Ормонд-стрит. Я был нездоров, мне чудилось, будто меня обвили и душат змеиные кольца несокрушимой беды. (Я обменивался письмами с Люси, но что письма! Видеться друг с другом мы не смели из-за вмешательства ужасного Третьего, который всякий раз норовил занять ее место.) В тот день дядюшка заказал воскресный молебен в нескольких лондонских церквях и молельных домах о спасении некой души, истязаемой злым духом. Он верил в молитву, я – нет; я во всем разуверился. Мы коротали вечер вдвоем – он пытался развлечь меня старинными байками, а я слушал его вполуха и думал о своем, когда наш старый лакей Энтони открыл дверь и без доклада впустил любезного господина приятной наружности, чье необычное платье выдавало служителя Римско-католической церкви. Он посмотрел на моего дядю, потом на меня – и поклонился мне.

– Я не назвал лакею свое имя, сэр, – сказал он, – потому что оно едва ли знакомо вам. Разве только, бывая в северных графствах, вы что-то слышали об отце Бернарде, капеллане из Стоунихерста?

Некоторое время спустя я припомнил, что действительно слышал о нем, но тогда я напрочь забыл об этом и признался в своем неведении. Мой неизменно радушный дядюшка, хоть и ненавидел папистов, как может «ненавидеть» добрейшей души человек, немедленно предложил посетителю сесть и велел Энтони принести бокалы и кларет.

Отец Бернард принял приглашение с непринужденной галантностью человека, хорошо знающего свет. Поблагодарив хозяина дома, он повернулся ко мне и смерил меня проницательным взглядом. После необязательного легкого разговора, который наш гость охотно поддержал – очевидно, желая уяснить для себя, насколько доверительные отношения связывают меня с дядей, – он выдержал небольшую паузу и перешел к делу.

– Я прибыл к вам, сэр, по просьбе одной женщины, которая помнит вашу доброту. Она одна из моих духовных чад в Антверпене. Я говорю о Бриджет Фицджеральд.

– Бриджет Фицджеральд! – изумился я. – В Антверпене?.. Скорее расскажите мне, сэр, все, что вам известно о ней.

– Разговор будет долгий, – предупредил он. – Но прежде позвольте спросить, насколько этот джентльмен… ваш дядя… осведомлен об интересующем нас предмете.

– Он знает все, что знаю я, – быстро ответил я и, взяв дядюшку за локоть, не позволил ему встать и удалиться.

– В таком случае мне предстоит держать речь перед двумя джентльменами, которые, хотя и не разделяют моих религиозных убеждений, несомненно сознают, что зло не дремлет: демоны постоянно стремятся прознать о наших греховных мыслях и по наущению своего властелина, Князя Тьмы, обратить их в богопротивные деяния. Такова вкратце моя теория о природе того греха, который зовется колдовством и который я, вопреки уверениям скептиков, отказываюсь считать досужей выдумкой. Как мы с вами хорошо знаем, Бриджет Фицджеральд повинна в сем смертном грехе. С тех пор как вы с ней виделись в последний раз, не счесть, сколько молебнов и месс было отслужено в наших церквях, сколько епитимий было наложено и исполнено, дабы Господь Бог и святые угодники, если будет на то их благая воля, смилостивились над ней и простили ее. Но этой милости она не удостоилась.

– Объясните наконец, – сказал я, – кто вы и каким образом вы связаны с Бриджет. Как она очутилась в Антверпене? Умоляю вас, сэр, расскажите мне все! Простите мое нетерпение, я болен, от лихорадки у меня мутится разум.

Он внял моей просьбе и начал с самого начала – со своего знакомства с Бриджет. Не знаю почему, но его манера и даже тон его голоса действовали на меня умиротворяюще.

– С мистером и миссис Старки я познакомился еще во время их пребывания за границей, и когда приехал в Стоунихерст исполнять обязанности капеллана в замке Шерберн, наше знакомство возобновилось, более того – я стал духовником всего семейства Старки. Дело в том, что их усадьба удалена от приходов нашей церкви, и Шерберн – ближайшее место, где можно приобщиться истинной веры. Излишне напоминать вам, что тайна исповеди свята и нерушима и духовник должен быть нем как могила. Могу сказать одно – хорошо изучив Бриджет, я пришел к убеждению, что это женщина незаурядная, наделенная необычайной силой творить и добро, и зло. Полагаю, мне удавалось время от времени оказывать ей духовную поддержку и она видела во мне преданного служителя Святой Церкви, которая наделена чудодейственной властью трогать людские сердца и облегчать тяжкое бремя грехов. Случалось, Бриджет одна, страшной ночной порой, в непогоду, шла по холмам за много миль, только чтобы исповедаться и получить отпущение. Очистившись, с миром в душе, она возвращалась к своей госпоже и своим повседневным обязанностям, и никто не догадывался, где она была в те часы, когда другие безмятежно спали в своей постели. После отъезда ее дочери… после таинственного исчезновения Мэри… мне не раз приходилось назначать ей длительную епитимью во искупление греха непокорности, ибо, начав роптать, она очень скоро впадала в более тяжкий грех богохульства. Однажды она отправилась в долгий путь, о чем вы, наверное, слышали, – ударилась в бесплодные поиски Мэри, – а я за время ее отсутствия получил приказ вернуться к моим прежним обязанностям в Антверпене и на многие годы потерял Бриджет из виду.

Несколько месяцев назад я вечером возвращался домой по переулку, ведущему от Синт-Якобскерк[21] к улице Меир[22] и вдруг увидел, что на тротуаре под уличным алтарем Скорбящей Божией Матери сидит женщина, обхватив руками колени. Свет от лампады падал на нее сверху, и лицо ее было скрыто темной тенью от капюшона. Мое призвание не позволяет мне пройти мимо человека, если я вижу, что его постигло горе и он близок к отчаянию. Я остановился и заговорил с ней. Естественно, я обратился к ней по-фламандски, полагая, что она принадлежит к местной городской бедноте. Не поднимая глаз, женщина покачала головой. Тогда я перешел на французский, и она стала отвечать мне заученными фразами, из чего я заключил, что она скорее англичанка или ирландка. Соответственно, я заговорил с ней на своем родном языке. Тут уж она узнала мой голос, вцепилась обеими руками в мою сутану и чуть ли не силой заставила меня стать рядом с ней на колени перед алтарем; я подчинился – не столько физическому понуждению, сколько ее страстному желанию.

«О Пресвятая Богородица! Ты глуха к моим мольбам, так услышь его, ведь Ты давно его знаешь, он верно служит Тебе, всего себя отдает исцелению безутешных сердец! Услышь его! – Бриджет повернулась ко мне. – Она услышит вашу молитву. Меня Она не слышит – ни Она, ни святые угодники на небесах: нечистый дух уносит мои молитвы… с того самого первого дня. Прошу, отец Бернард, помолитесь за меня!»

Я вознес молитву об утешении в скорби, не ведая, какое горе томит душу женщины, но уповая на премудрость Божией Матери. Бриджет крепко держалась за меня и тяжкими вздохами вторила моим словам. Закончив, я поднялся, осенил ее крестным знамением и хотел благословить, как вдруг она вся сжалась, словно испуганный зверек, и сказала:

«Я великая грешница, и я не была на исповеди».

«Встань, дочь моя, – ответил я, – пойдем со мной».

И я отвел ее в одну из исповедален Синт-Якобскерк.

Она преклонила колени, я приготовился слушать. Но Бриджет не сказала ни слова. Злые силы лишили ее дара речи. После она призналась мне, что уже много раз пыталась исповедаться – с тем же плачевным результатом.

У нее не было денег заплатить за надлежащий ритуал экзорцизма, а священники, к которым она обращалась, либо не могли понять ее ломаный французский (или ее ирландский английский), либо принимали ее за помешанную – надо признать, ее странная, экзальтированная манера у кого угодно вызвала бы такое подозрение – и потому не прибегли к единственному верному средству развязать ей язык, дабы она могла исповедаться в своем великом грехе, принести покаяние и в конце концов получить прощение. В отличие от них я давно знал Бриджет и чувствовал, что Господь недаром привел ко мне кающуюся грешницу. Я совершил все обряды, предписанные нашей церковью для исцеления одержимых, почитая это своим святым долгом, особенно когда узнал, что Бриджет отправилась в Антверпен только для того, чтобы найти меня и исповедаться мне. Разглашать содержание ее страшной исповеди я не вправе. Многое вы и сами знаете – если не все.

Но ей еще только предстоит избавиться от смертельной вины – и избавить пострадавших от последствий оной. Ни молитвы, ни мессы тут не помогут, хотя они должны придать ей стойкость, без которой невозможен подвиг чистой, бескорыстной любви и самопожертвования. Ее неистовые заклинания, ее призывы к отмщению – все ее нечестивые мольбы не достигали и не могли достичь слуха небесных заступников! Иные силы перехватили их и сделали так, что проклятия, обращенные к небесам, пали на ее плоть и кровь и, поразив тех, кого она любила, изранили и сокрушили ее сердце. Ей нужно было забыть, похоронить себя прежнюю как можно скорее, чтобы о той, прежней Бриджет больше ни слуху ни духу не было на земле! Она вступила в орден Святой Клары в смиренной надежде через непрестанное покаяние и служение ближним удостоиться в последний час отпущения грехов и отойти с миром в душе. Но до той поры невинная жертва обречена страдать. Прошу вас – не покиньте ее! Прошу не от имени колдуньи Бриджет Фицджеральд, но от имени кающейся и готовой прийти на помощь всем, кто нуждается в ней, сестры Магдалены, монахини-клариссинки.

– Сэр, – ответил я отцу Бернарду, – я уважаю вашу просьбу, однако позвольте вам заметить, что меня не нужно уговаривать сделать все возможное для блага девушки, которую я люблю и без которой не мыслю своей жизни. Если я и разлучился с ней на время, то единственно для того, чтобы найти средство помочь ей. Я принадлежу к Англиканской церкви, мой дядя пуританин – мы оба денно и нощно молимся о ней; в воскресенье в лондонских церквях отслужат молебен об избавлении страдалицы (не называя ее имени) от козней темных сил. Но вы должны знать, сэр, что никаким темным силам не смутить ее чистую душу. Жизнь ее исполнена добродетели и любви, и хотя все отвернулись от нее, ни зло, ни скверна не пристают к ней. Желал бы я иметь такую веру, как у нее!

Дядюшка счел, что пора и ему сказать свое слово.

– Дорогой племянник, – начал он, – мне кажется, что этот джентльмен, исповедуя вредную, по моему разумению, доктрину, тем не менее поступил совершенно правильно, когда наставил Бриджет на путь деятельной любви и милосердия во искупление ее грехов – ненависти и жажды мести. Тем же путем в меру наших способностей следует идти и нам, чтобы молитвы наши были услышаны: подавать милостыню, посещать сирых и обездоленных. И дабы слова не расходились с делами, я сам отправлюсь на север и позабочусь о девушке. Мне по старости лет не страшны уже ни люди, ни демоны. Я привезу ее и введу в свой дом, и пусть проклятый двойник является сколько хочет! Коллегия богословов устроит ему достойную встречу – посмотрим, как он тогда запоет!

Великодушный, отважный старик!.. Но отец Бернард пребывал в задумчивости и не спешил обнадежить нас.

– Ненависть еще тлеет в сердце Бриджет, – промолвил он, – христианское всепрощение не полностью завладело ее душой, иначе бесовская сила уже утратила бы свою власть. Если я правильно вас понял, ее внучка по-прежнему страдает от злой напасти?

– Увы, это так! – печально подтвердил я, вспомнив о последнем письме миссис Кларк.

На сем он откланялся. Впоследствии до нас дошел слух, что в Лондон он приезжал с секретной политической миссией – как агент якобитов. Так или иначе, человек он, несомненно, благородный и мудрый.

Месяц шел за месяцем без каких-либо перемен. Люси упросила моего дядю оставить ее на прежнем месте, опасаясь, как я позже выяснил, что если она – вместе со своим страшным двойником – станет жить в одном доме со мной, то моя любовь не вынесет каждодневных потрясений. На такую мысль ее натолкнуло не сомнение в силе моей любви, но простое сочувствие и нежелание надрывать мне нервы, поскольку она не единожды могла удостовериться в том убийственном впечатлении, какое производил на всех кошмарный призрак.

Я был несчастлив, мной овладело мучительное беспокойство. Почти все свое время я отдавал добрым делам, но не из любви к ближним, а только чтобы заслужить награду, и потому награды не удостоился. В конце концов я испросил у дядюшки разрешения уехать и отправился путешествовать, а вернее, скитаться без всякой цели подобно многим другим, кого гонит в путь единственное желание – бежать от себя. По странной прихоти меня занесло в Антверпен, хотя в те времена Нидерланды беспрерывно сотрясались от войн и восстаний. Вполне возможно, все то же стремление увлечься чем-нибудь посторонним и погнало меня в гущу борьбы фламандцев с австрийцами. Фламандские города бурлили, тут и там вспыхивали бунты, которые подавлялись только благодаря многочисленным австрийским гарнизонам.

Итак, я прибыл в Антверпен, навел справки об отце Бернарде и узнал, что он ненадолго уехал из города. Тогда я спросил, как мне найти обитель клариссинок. Но все, что я увидел, – это глухие серые стены, зажатые узкими улочками в самой низкой части города. Если бы я страдал от увечья или какой-нибудь гнусной болезни, если бы по той или иной причине положение мое было отчаянным, объяснил мне мой хозяин, клариссинки приняли бы меня и окружили заботой. Но я был здоров и ни в чем не нуждался. Со слов хозяина я уяснил, что сестры соблюдают строгий затвор, одеваются в рубище, ходят босые, живут подаяниями горожан и даже этими жалкими крохами делятся с бедными и убогими, которых кругом полным-полно; они не имеют сношений с внешним миром и глухи ко всему, кроме голоса людских страданий. На мой вопрос, нельзя ли мне поговорить с одной из сестер, хозяин только улыбнулся: им запрещается размыкать уста даже для того, чтобы попросить корку хлеба; тем не менее они как-то живут, да еще и других подкармливают из того, что перепадает им в виде милостыни.

– Но если все забудут о них? – разволновался я. – Что же, они станут покорно дожидаться голодной смерти и никого не известят о своей крайней нужде?

– Если того требовал бы монастырский устав, клариссинки не отклонились бы от него ни на йоту, будьте покойны; но на такой крайний случай их основательница предусмотрела спасительное средство. В обители есть колокол – по слухам, совсем маленький, и на памяти здешних жителей он ни разу не звонил; так вот, если сестры остались без еды более чем на двадцать четыре часа, им дозволено позвонить в колокол – и тогда благочестивые антверпенцы кинутся спасать своих клариссинок, которые в трудную минуту всегда приходят нам на помощь.

Мне подумалось, что спасение может ведь и запоздать; но свои мысли я оставил при себе и свернул разговор на интересующий меня предмет, спросив хозяина, не слыхал ли он о некой сестре Магдалене.

– Как не слыхать, – ответил он, понизив голос до шепота, – слухами земля полнится, даже из обители клариссинок кое-что нет-нет да и просочится. Сестра Магдалена либо великая грешница, либо святая. Говорят, она трудится больше, чем все прочие сестры, вместе взятые; в прошлом месяце ее хотели сделать настоятельницей, так она принялась умолять, чтобы ее поставили не выше, а ниже всех и обращались бы с ней как с недостойной служанкой.

– А вам не доводилось видеть ее?

– Нет.

Я истомился в ожидании отца Бернарда, но неведомо почему медлил и не покидал Антверпен. Между тем политическая обстановка здесь осложнилась как никогда прежде из-за нехватки продовольствия, вызванной сильным неурожаем. На каждом углу мне встречались компании озлобленных оборванцев, у которых при виде моей гладкой кожи и дорогой одежды по-волчьи загорались глаза.

Наконец отец Бернард объявился и в ходе состоявшейся у нас долгой беседы рассказал об удивительном стечении обстоятельств: в одном из австрийских полков, расквартированных в Антверпене, служит мистер Гисборн! Я попросил отца Бернарда познакомить нас и получил его согласие. Но уже через день он сообщил мне, что, услышав мое имя, мистер Гисборн наотрез отказался иметь со мной дело – якобы он давно отрекся от своей страны и не желает знаться с соотечественниками. Вероятно, мистер Гисборн припомнил, что я как-то связан с его дочерью Люси. Так или иначе, он не оставил мне шанса свести знакомство с ним.

Отец Бернард подтвердил мои предчувствия – да, атмосфера в Антверпене день ото дня накаляется, в среде рабочего люда началось брожение, того и гляди грянет гроза. Он настоятельно советовал мне уехать, но я заупрямился – близость опасности возбуждала меня.

Однажды мы с ним прогуливались по Грунплац[23], и он поклонился австрийскому офицеру, направлявшемуся в собор[24].

– Ваш мистер Гисборн, – пояснил он, едва офицер проследовал мимо.

Я проводил взглядом высокую подобранную фигуру в военной форме. В глаза мне бросилась безупречная выправка, хотя офицер был уже немолод и никто не упрекнул бы его за чуть менее горделивую осанку. Он обернулся, и я увидел его лицо – изборожденное глубокими морщинами, усталое, желчное, опаленное огнем войны и страстей. Наши глаза на мгновение встретились, но каждый тотчас отвернулся и пошел своей дорогой.

Его внешний вид произвел на меня неизгладимое впечатление. Тщательность в одежде, откровенная забота о своем облике так мало вязались с неприветливым и сумеречным выражением лица! Узнав, как выглядит отец Люси, я с того дня инстинктивно высматривал его в толпе. В конце концов он заметил мой интерес к своей персоне и всякий раз, когда я оказывался поблизости, обжигал меня высокомерно-недовольным взглядом. Впрочем, во время одной из наших встреч мне выпал случай услужить ему. Свернув за угол, он неожиданно столкнулся с компанией воинственно настроенных фламандцев. После короткой перепалки мистер Гисборн выхватил шпагу и легким, но точным движением царапнул одного из смутьянов, прочертив у него на щеке кровавую полосу. Вероятно, Гисборн счел, что ему нанесли оскорбление; я был далеко и слов не расслышал. Если бы фламандцы навалились на него всей гурьбой, ему бы не поздоровилось. Но я кинулся вперед и стал громко звать на помощь австрийских солдат (в Антверпене хорошо знали тогда этот призыв!), постоянно патрулировавших улицы, и те отовсюду сбежались на мой крик. Боюсь, ни гордец мистер Гисборн, ни бунтовщики-простолюдины не испытывали благодарности за мое непрошеное вмешательство. Старый офицер занял наилучшую позицию для обороны – спиной к стене; в руке у него сверкала шпага, и он готов был дать бой всем шестерым или семерым крепким, разъяренным, но безоружным противникам. Увидев австрийских солдат, он убрал шпагу в ножны и скомандовал им разойтись, после чего сам неторопливо пошел по улице прочь. Фламандцы злобно ворчали ему вослед и, кажется, подумывали разделаться со мной за мой крик. Мне было все равно – я влачил свою жизнь как постылое бремя; и, возможно, моя бесшабашная смелость – то, что я не пытался унести ноги, покуда мог, – остудила их горячие головы. Они даже снизошли до беседы со мной и рассказали про свои беды. Поистине, на их долю выпало столько лишений, что после этого немудрено было впасть в отчаяние и злобу.

Человек, которому Гисборн оцарапал шпагой лицо, добивался от меня имени своего обидчика, но я отказался назвать его. Вместо меня ему ответил один из его товарищей:

– Я знаю его. Это Гисборн, адъютант генерал-коменданта. Я хорошо его знаю!..

И он начал рассказывать им про Гисборна, нарочно понизив голос. Я видел, что от его слов в них закипает дурная кровь и что рассказ не предназначен для моих ушей. Я молча оставил их и пошел к себе на квартиру.

Той ночью в Антверпене вспыхнул бунт. Горожане восстали против своих австрийских хозяев. Австрийцы охраняли городские ворота и поначалу спокойно отсиживались за крепостными стенами; только время от времени над городом грозно ухала пушка. Но если они ожидали, что фламандцам нужно просто выпустить пар и через несколько часов волнение уляжется само собой, то они просчитались. За пару дней восставшие захватили все главные муниципальные здания. Тогда австрийцы пошли в наступление. Самоуверенно усмехаясь, демонстрируя образцовый боевой порядок, они маршировали по городу и занимали позиции с таким видом, словно гнев разъяренной черни для них не более чем жужжание мух в летний день. Их хорошо отрепетированные маневры и меткие выстрелы достигали своей ужасной цели, но на месте одного убитого мятежника тотчас возникало трое других, жаждущих отомстить за товарища. Однако фламандцам пришлось столкнуться с еще одним страшным врагом, вступившим в смертельный союз с оккупантами. Еда, дорогая и скудная все последние месяцы, стала практически недоступной – за любую цену. Восставшие прилагали все силы, чтобы доставить в город продовольствие, полагаясь на помощь друзей за пределами Антверпена. Неподалеку от порта, в районе, прилегающем к Шельде, разыгралась жестокая битва. Я был там, сражаясь вместе с фламандцами, которым искренне сочувствовал. Мы яростно схлестнулись с австрияками. Обе стороны несли тяжелые потери. Я видел, как окровавленные люди валились наземь. В следующее мгновение ухал очередной залп, и все заволакивало густым дымом. Когда же дым рассеивался, упавшие были уже мертвы – их затаптывали живые, на них падали новые раненые, скошенные последними залпами, снова и снова… Посреди этого дыма и огня то тут, то там возникала женская фигура в сером облачении, с серым покрывалом на голове. Женщины склонялись над теми, кто истекал кровью, – одному давали напиться из пристегнутой к поясу фляги; над другим, умирающим, поднимали крест и быстро читали молитву, не слышную никому в этом грохочущем аду, но слышную Тому, кто взирает на нас с небес. Все это я видел, словно во сне. Наяву в те ужасные часы царила кровавая бойня. Но я догадался, что фигуры в сером, с мокрыми от крови босыми ногами, с лицами, скрытыми под вуалью, – затворницы-клариссинки, которым приказано было покинуть стены обители и идти на поле брани, в гущу кромешной муки и ежесекундной опасности.

В какой-то миг рядом со мной оказался – вернее, мелькнул, увлекаемый прочь волной рукопашной схватки, – знакомый антверпенец со свежим шрамом на лице; под натиском тел он потерял равновесие и, падая, сшиб с ног австрийского офицера – Гисборна! Прежде чем каждый из них сообразил, что происходит, антверпенец узнал своего обидчика.

– Вот те на! Англичанин Гисборн! – вскричал он и с удвоенной яростью бросился на врага.

От его сокрушительного удара англичанин рухнул, и тут из облака дыма выступила фигура в сером. Она склонилась над поверженным офицером, бесстрашно нырнув под выставленный вперед сверкающий клинок. Фламандец, уже занесший руку для смертельного удара, застыл на месте. Ни австрийцы, ни антверпенцы не причиняли вреда клариссинкам, разве что нечаянно.

– Оставь его мне, – послышался негромкий строгий голос. – Он мой заклятый враг!

Это было последнее, что я слышал. Меня самого сразила пуля, и несколько дней я провел в беспамятстве. А когда очнулся, то ощутил полное бессилие и зверский голод. Подле меня сидел мой антверпенский хозяин; узнав о моем ранении, он разыскал меня. Вид у него был изможденный. Да, битва за город продолжалась, но в нем свирепствовал голод – по слухам, некоторых эта напасть уже скосила. Пока хозяин рассказывал мне о положении дел, в его глазах стояли слезы. Но он преодолел свою слабость, и к нему вернулось природное жизнелюбие. Обо мне справлялся отец Бернард – и больше никто. (Кто еще мог справляться обо мне, в самом деле?) Отец Бернард обещал снова заглянуть после обеда. Но он не пришел, хотя я встал с постели и оделся, предвкушая нашу встречу.

Хозяин принес мне поесть, собственноручно приготовив какое-то блюдо; из чего он его сотворил, я так и не узнал, но на вкус оно было восхитительно, и с каждой ложкой силы возвращались ко мне. Добрый малый смотрел на мой восторг с благодушной, участливой улыбкой, хотя потом я заметил грусть в его глазах, и мне подумалось, что он сам с жадностью съел бы мой обед. Тогда я еще не осознал, насколько все изголодались. Внезапно за окном послышался топот множества бегущих ног. Хозяин открыл одну створку, чтобы узнать, что происходит. Снаружи донеслось слабое, надтреснутое звяканье колокола – звук этот резко выделялся на фоне привычного городского шума.

– Пресвятая Богородица! – всплеснул руками мой хозяин. – Клариссинки!

Он сгреб со стола остатки моего обеда, сунул сверток мне в руки и призвал следовать за ним. Он кинулся вниз по лестнице, хватая на ходу еще какие-то куски съестного, которые из всех дверей протягивали ему сердобольные соседки; в мгновение ока мы выскочили на улицу и присоединились к потоку людей, устремившихся к обители клариссинок. Все время, пока мы шли, в ушах раздавался пронзительный набатный звон. В этом странном людском сборище были трясущиеся, всхлипывающие старики, пожелавшие отдать последние крохи со своего стола; обливавшиеся слезами женщины, которые впопыхах вынесли из дому все свои припасы вместе с ларями, в которых они хранились, так что тяжесть ноши во многих случаях оказывалась куда больше, нежели вес содержимого; дети с красными от волнения лицами, сжимавшие в кулачках надкусанный пирожок или ломоть хлеба – свое угощение для бедных сестер; закаленные мужчины – антверпенцы и австрияки, все вперемешку, – которые размашистым шагом, сцепив зубы, не говоря ни слова, шли вперед, словно в атаку… И над всеми, отдаваясь в каждом сердце, непрерывно бренчал колокол – надрывный крик о помощи в отчаянной, крайней нужде.

Потом навстречу нам потекли ручейки людей с бледными, несчастными лицами – тех, кто уже вышел из обители, уступив место новым жертвователям.

– Скорее, скорее! – подгоняли они нас. – Сестра-клариссинка при смерти! Помирает с голоду! Господи, прости нас, прости наш город!

Мы все прибавили шагу. Толпа сама несла нас – через голые, давно не видевшие даже крошек на столах трапезные к кельям с именами насельниц на дверях. Меня вместе с другими втолкнули в келью сестры Магдалены. На ее узкой койке лежал Гисборн, белый как смерть, но еще живой. На полу стояла чашка с водой и валялась краюшка заплесневелого хлеба, которую он оттолкнул, а после не имел уже силы поднять. На стене напротив постели было начертано на латыни (с переводом на английский): «Итак, если враг твой голоден, накорми его; если жаждет, напои его»[25].

Мы дали ему немного еды, и он набросился на нее, как голодный волк, а мы поспешно вышли из кельи. Резкое, надрывное треньканье прекратилось, и раздался один торжественный гулкий удар, который во всех христианских землях означает, что душа покинула земную юдоль и отлетела в вечность. По толпе пробежал то ли вздох, то ли стон – охваченные благоговейным страхом люди на разные голоса повторяли одно и то же:

– Сестра-клариссинка при смерти!.. Сестра-клариссинка преставилась!

Толпа вновь понесла нас – теперь уже в монастырский храм. На катафалке пред алтарем лежала женщина – сестра Магдалена – Бриджет Фицджеральд. Сбоку от нее стоял отец Бернард в богослужебном облачении. Воздев над головой распятие, он именем Святой Церкви торжественно даровал умирающей полное отпущение, как если бы она только что исповедалась ему в смертном грехе. Я стал энергично проталкиваться вперед, пока не очутился близ умирающей, которая приняла последнее причастие в окружении великого множества затаивших дыхание людей. Глаза ее уже начали стекленеть, конечности деревенели; но когда обряд причащения был завершен, она вдруг приподняла голову и медленно села. От нее остались кожа да кости, но ее затухающий взор озарился непонятной радостью, и она словно в трансе указала пальцем на что-то никому не видимое: казалось, она с ликованием следит за бегством омерзительного чудовища.

– Проклятие снято с нее! – изрекла она и замертво упала навзничь.

Проклятие Гриффитсов

Глава первая

Меня всегда весьма интересовали бытующие по всему Северному Уэльсу предания и легенды об Оуэне Глендауре (или, как именуют его соотечественники, Овейне Глендуре), и я вполне разделяю чувство, которое питают к нему валлийские крестьяне, до сих пор почитающие его как национального героя. Великая радость и ликование охватили жителей валлийской земли, когда в Оксфордском университете темой конкурсного валлийского стихотворения, за которое назначался особый приз, пятнадцать или шестнадцать лет тому назад был объявлен Овейн Глендур. Ни одна тема за много лет не польстила так национальной гордости валлийцев.

Возможно, некоторые не знают, что даже ныне, когда восторжествовало просвещение, этот грозный вождь славится среди своих необразованных соотечественников не только патриотизмом, но и магическими способностями. Он сам говорит о себе – или Шекспир говорит о нем, что, в общем-то, сводится к одному и тому же:

Когда рождался я, чело небес

Пылающие знаки бороздили

И факелы…

…Я духов вызывать могу из бездны[26].

И не много найдется валлийцев низкого звания, которые решились бы, подобно Хотсперу, откликнуться на это утверждение циническим вопросом[27].

Среди различных легенд, сохранивших для нас память о Глендауре-волшебнике, есть и старинное пророчество, касающееся судьбы одного валлийского семейства и давшее название этому рассказу. Когда сэр Дэвид Гэм, «предатель столь коварный, словно родился он в Билте», злоумышлял на самую жизнь Оуэна в Махинллете, к сему изменнику примкнул некто, кого Оуэну и не мнилось увидеть среди своих врагов. Лишить его жизни пытался его «старый, испытанный друг», его родич, который был ему ближе брата, – Рис ап Грифидд. Оуэн мог простить измену сэру Дэвиду Гэму, но не тому, кого любил и кем был предан. Оуэн слишком хорошо ведал тайны человеческого сердца, чтобы обречь Грифидда на смерть. Нет, Оуэн даровал ему жизнь, дабы тот влачил жалкое существование, пробуждая в своих соплеменниках отвращение и гнев и мучаясь горьким раскаянием. Отныне чело Грифидда отмечала каинова печать.

Однако, прежде чем отпустить его, валлийский вождь, пока тот стоял перед ним в оковах, склонив голову под бременем вины и не смея поднять глаз, изрек приговор ему и всем его потомкам:

«Обрекаю тебя на жизнь, ибо знаю, что ты станешь молить о казни. Тебе будет отпущен долгий век, ты будешь жить дольше, чем положено смертному, и до конца дней твоих тебя будут презирать все добрые люди. Даже дети станут показывать на тебя пальцем, язвительно повторяя: „Вот идет тот, кто хотел пролить кровь брата!“ Ведь я любил тебя больше, чем брата, о Рис ап Грифидд! Ты узришь, как весь род твой, кроме беспомощного младенца, погибнет от меча. На всех родичей твоих падет проклятие. Каждому поколению твоих потомков суждено будет увидеть, как все их земли тают, точно снег; более того, самое достояние их рассеется, как бы ни тщились они приумножить его, трудясь не покладая рук днем и ночью! А когда исчезнут с лица земли девять поколений, не останется никого, в чьих жилах текла бы твоя кровь. Тогда последний мужчина в твоем роде отмстит за меня. Сын убьет отца».

Такой приговор, по легенде, произнес Овейн Глендур своему некогда доверенному другу. А затем Уэльс облетела весть, что мрачное пророчество сбылось, что, как ни пытались Гриффитсы достичь богатства и процветания, отказывая себе в малом и живя в скудости, все было напрасно, и все их достояние уменьшалось без видимых причин.

Однако по прошествии многих лет из памяти людской почти изгладилось, что проклятие обладало волшебной силой. Оно всплывало из-под спуда воспоминаний, лишь когда с кем-нибудь из Гриффитсов случалось какое-нибудь несчастье, а в восьмом поколении вера в пророчество и вовсе угасла, когда очередной Гриффитс женился на некоей мисс Оуэн, которая после внезапной смерти брата сделалась наследницей состояния не столь уж великого, но достаточного, чтобы убедить валлийцев, будто проклятие утратило силу. Наследница и ее супруг перебрались из его маленького родового поместья в графстве Мерионетшир в ее имение в Карнарвоншире, и какое-то время проклятие никак о себе не напоминало.

Если вы отправитесь из Тремадога в Криккит, то пройдете мимо Инисинханарнской приходской церкви, расположенной в заболоченной долине, что отходит от гор, отрогов Эр-Эйвел, и ведет прямо к заливу Кардиган. Судя по всему, этот участок земли был отвоеван у моря в не столь отдаленные времена и, опустелый, безлюдный, весь зарос непроходимым лесом, как часто случается в заболоченных местах. Однако долина, которая раскинулась позади этого участка и весьма его напоминала, в ту пору, о которой я пишу, представляла собою еще более мрачное зрелище. В возвышенной своей части она была засажена хвойными деревьями так тесно, что они не могли достичь высоты, назначенной им природой, и оставались малорослыми и невзрачными. Кроме того, многие деревья из тех, что пониже и послабее, захирели и засохли, их кора упала на бурую землю, оставленную без ухода и внимания. В тусклом свете, едва пробивающемся сквозь густые ветви наверху, эти деревья, с их белыми стволами, имели мертвенный, призрачный облик. Ближе к морю чащоба редела, но долина не делалась от этого приветнее; она по-прежнему оставалась темной, большую часть года ее заволакивал морской туман, и даже фермерский дом, обыкновенно придающий пейзажу радостный, веселый вид, никак не развеивал царящего здесь уныния. Эта долина составляла большую часть поместья, права на которое Оуэн Гриффитс получил после женитьбы. В более возвышенной части долины располагался помещичий особняк; впрочем, слово «особняк» мало подходило к грубому, но прочному Бодоуэну. Это было квадратное, массивное и приземистое здание, которое могло похвастаться лишь самыми скудными украшениями, призванными выделять его среди простых фермерских домов.

В этом доме миссис Оуэн Гриффитс родила супругу двоих сыновей – Луэллина, будущего сквайра, и Роберта, которого сызмальства готовили к церковному поприщу. До тех пор пока имя Роберта не было внесено в списки студентов колледжа Иисуса, единственная разница в их положении заключалась в том, что если старшего окружающие баловали непрерывно, то Роберта держали в строгости и баловали лишь от случая к случаю, а также в том, что если Луэллин так и не почерпнул никаких познаний у бедного валлийского приходского священника, формально состоявшего при нем в должности домашнего учителя, то сквайр Гриффитс по временам всеми силами старался принудить Роберта к усердию, говоря, что поскольку тому предстоит самостоятельно заботиться о своем пропитании, то и учиться ему надлежит прилежно. Трудно сказать, в какой мере это весьма бессистемное образование, полученное Робертом, помогло бы ему сдать экзамены в колледже, но, к счастью для него, прежде чем его ученость подверглась испытанию, он услышал о смерти брата, последовавшей после короткой болезни, вызванной запоем. Роберта призвали домой, и, само собою, теперь, когда ему уже не было нужды «заботиться о своем пропитании», отпала и необходимость возвращаться в Оксфорд. Так полуобразованный, но неглупый молодой человек оставался дома до самой смерти родителя, приключившейся вскоре после внезапной перемены его участи.

Характер Роберта принадлежал к числу весьма обыкновенных. В целом он был мягок, склонен к лености и праздности и легко подчинялся чужой воле, однако, по-настоящему вспылив, делался подвержен приступам ярости поистине устрашающим. Впрочем, он словно страшился себя самого и, как правило, не отваживался предаваться даже справедливому гневу – до того боялся он утратить самообладание. Если бы он получил серьезное образование, то мог бы отличиться в тех сферах литературной деятельности, что требуют скорее вкуса и воображения, нежели глубоких размышлений или ясного суждения. Впрочем, его литературный вкус проявился в создании коллекции всевозможных кимрских древностей, в том числе валлийских рукописей, столь впечатляющей, что ей позавидовал бы сам доктор Пью[28], живи он в те годы, о которых я пишу.

Я забыла упомянуть об одной особенности его нрава, весьма выделявшей Роберта среди представителей его класса. Он не предавался неумеренному питию, потому ли, что от винных паров быстро затуманивался его рассудок, потому ли, что вкус его, хотя отчасти утонченный, оскорбляло опьянение и его последствия, – мне не дано знать точно, однако двадцати пяти лет от роду Роберт Гриффитс обыкновенно бывал трезв, что считалось на полуострове Ллин великой редкостью и снискало ему славу угрюмого, необщительного человека, по каковой причине его едва ли не пытались избегать, и он стал проводить много времени в одиночестве.

Примерно в эту пору ему пришлось по какому-то судебному делу отправиться на ассизы в Карнарвон; там он остановился в доме своего поверенного, хитрого, расчетливого валлийского адвоката, единственная дочь которого оказалась достаточно привлекательной, чтобы пленить Роберта Гриффитса. Хотя он пробыл в доме ее отца всего несколько дней, этого хватило, судьба его была решена, и спустя недолгое время он привел в Бодоуэн новую госпожу. Молодая миссис Гриффитс была мягкой и уступчивой и искренне любила супруга, который, однако, внушал ей трепет, порождаемый отчасти разницей в летах, отчасти его склонностью к ученым занятиям, недоступным ее разумению.

Вскоре она подарила ему здоровенькую девочку, которую в честь матери нарекли Аухарад. Затем дни в поместье Бодоуэн потекли, не нарушаемые никакими достопамятными событиями, год за годом, а когда старые знахарки и повитухи единодушно объявили, что колыбель никогда более не закачается, миссис Гриффитс родила сквайру сына и наследника. Его рождение стоило жизни матери: она недужила и грустила все то время, что носила под сердцем дитя, и, по-видимому, совершенно лишилась телесных и душевных сил, потребных для восстановления после мучительных испытаний. Мужа, который любил ее тем сильнее, что мало к кому на этом свете испытывал привязанность, глубоко опечалила ее ранняя кончина, и единственным утешителем в скорби стал для него маленький мальчик, оставленный ему супругой. Почти женственная нежность, свойственная характеру сквайра, пробудилась при взгляде на беспомощное дитя, что протягивало ручки к отцу с тем радостным лепетом, каким более счастливые дети встречают только своих матерей. Об Аухарад почти забыли, а малютка Оуэн сделался полновластным правителем в доме, однако, за исключением отца, никто не обращался с младенцем с такой любовью, как она. Она так привыкла во всем уступать ему, что это уже вовсе ее не тяготило. Оуэн не расставался с отцом ни днем ни ночью, и с годами их взаимная привязанность лишь росла и крепла. Негоже было дитяте вести такую жизнь, не зреть вокруг веселых детских лиц (ведь Аухарад была старше пятью или шестью годами, а лицо бедной девочки, лишившейся матери, редко сияло весельем!), не внимать звонким радостным крикам, но лишь день за днем делить одиночество с отцом либо в его мрачном кабинете, заполненном таинственными, словно колдовскими, древностями, либо в горах, во время долгих прогулок или охоты на дичь, когда малютка изо всех сил старался не отстать от отца, усердно перебирая маленькими ножками. Если отцу и сыну приходилось переправляться через какой-нибудь пенящийся ручей с «мостиком» из далеко отстоящих друг от друга камней, сквайр переносил малыша с нежностью и заботой; если дитя уставало, то они отдыхали и отец укачивал сына на груди или брал на руки и относил домой. Мальчика баловали, позволяя ему трапезничать вместе с отцом и вставать и ложиться в одно время с отцом, поскольку тому льстило желание ребенка не разлучаться с ним. Оттого что Оуэну неизменно потакали, он сделался пусть не угрюмым и неприветливым, но своенравным и печальным. На всем его облике лежала печать задумчивости, не свойственной маленьким детям. Он не знал ни игр, ни веселых забав, а развлекали его только такими историями, что способны пробудить воображение и подвигнуть к размышлениям. Отец рад был увлечь его своими учеными занятиями, нимало не заботясь о том, полезны ли они столь юному уму.

Разумеется, сквайр Гриффитс не забывал о пророчестве, которому надлежало исполниться в его поколении. По временам он упоминал о нем в кругу друзей скептически небрежно, но на деле оно волновало его куда больше, чем он готов был признать. Его богатое воображение делало его весьма восприимчивым ко всему зловещему и загадочному, а поскольку рассудительность не принадлежала к числу его добродетелей и фантазия его не умерялась суровой логикой, то мысленно он невольно возвращался к пророчеству снова и снова. Он часто неотрывно и подолгу глядел на меланхолическое лицо своего мальчика, устремившего на него взор больших темных глаз, нежный, но одновременно испытующий, пока в конце концов старинная легенда не овладевала его умом и сердцем и его не переполняло желание поделиться с кем-нибудь своими страхами и опасениями. Кроме того, его всепоглощающая любовь к сыну, видимо, не ограничивалась ласковыми речами и тщилась выразиться с большей полнотой и глубиной; движимый отцовской любовью, он и хотел бы упрекнуть сына в каких-либо проступках, и ужасался последствиям, которые, согласно пророчеству, могла бы вызвать их размолвка. И все же сквайр Гриффитс полушутливо поведал легенду своему маленькому сыну, когда они бродили по диким вересковым пустошам однажды осенью, «в самые печальные дни года»[29], и потом вновь обратился к ней, когда они сидели в отделанной дубовыми панелями комнате в окружении таинственных редкостей, загадочно поблескивавших в мерцающем свете камина. Легенда запечатлелась в сознании ребенка, и, хотя она и вселяла в него страх, он стал требовать, чтобы ему рассказывали ее снова и снова, а по временам прерывал повествование, заключая отца в объятия и вопрошая, любит ли он его. Случалось, отец заставлял его замолчать и отойти, повторяя словно вскользь, но не без горечи: «Ступай, мальчик мой, ты и сам не ведаешь, чем кончится вся эта любовь».

Когда Аухарад исполнилось семнадцать, а Оуэну – одиннадцать или двенадцать, священник того прихода, в который входило поместье Бодоуэн, попытался уговорить сквайра Гриффитса отправить мальчика в школу. Дело в том, что священник этот во многом разделял вкусы своего прихожанина и был единственным поверенным его тайн и потому, постоянно возвращаясь к своим доводам, сумел убедить сквайра, что образ жизни Оуэна способен лишь нанести ему всяческий вред. С большой неохотой согласился сквайр расстаться с сыном, но в конце концов послал его в грамматическую школу в Бангоре, в ту пору возглавляемую великолепным знатоком латыни и древнегреческого. Здесь Оуэн доказал, что более талантлив, чем полагал приходский священник, объявивший, что мальчик совершенно отупел от того существования, что ведет в поместье. Судя по всему, ему предстояло добиться немалых успехов в той сфере познаний, которыми особенно славилась школа. Впрочем, он не снискал любви однокашников. Он был своенравен, хотя до определенной степени великодушен и самоотвержен, необщителен, но кроток, за исключением тех случаев, когда оказывался во власти вспышек гнева, которым был подвержен, подобно своему отцу.

Проучившись в школе примерно год и возвратившись домой на рождественские вакации, Оуэн был поражен известием, что Аухарад, о которой, казалось, все забыли и которой все пренебрегали, выходит замуж за джентльмена из Южного Уэльса и переезжает в его имение неподалеку от Абериствита. Мальчики редко ценят по достоинству своих сестер, но Оуэн стал вспоминать многочисленные обиды, которыми отвечал прежде на добро долготерпеливой Аухарад, предался горькому раскаянию и, не щадя в своем эгоизме чувств отца, принялся сетовать на предстоящую разлуку с сестрой, изрядно задев и раздосадовав сквайра непрерывными восклицаниями вроде: «Что же мы будем делать, когда Аухарад уедет?», «Как же у нас сделается скучно без Аухарад!». Каникулы Оуэна продлили на несколько недель, дабы он мог присутствовать на венчании, а когда празднества завершились и новобрачные уехали из Бодоуэна, мальчик и его отец воистину ощутили, как не хватает им тихой, ласковой Аухарад. Безмолвно и заботливо хлопотала она по хозяйству, угождая им и изо дня в день окружая их вниманием, а теперь, когда она покинула отца и брата, дом словно лишился своего благого духа-хранителя: слуги бродили потерянные, тщетно ожидая приказов и распоряжений, комнаты обрели облик неряшливый, заброшенный и печальный, утратив прежнее, лишенное всякой претенциозности изящество, даже самые огни в каминах горели тускло, неизменно обращаясь просто в кучу холодной золы. Потому-то Оуэн и не стал сожалеть о возвращении в Бангор, и это не ускользнуло от его глубоко уязвленного родителя. Сквайр Гриффитс был самолюбивым отцом.

Письмами в те дни обменивались редко. Оуэн обыкновенно получал всего одно послание из дому за семестр, да иногда отец навещал его лично. Однако в этом полугодии он не приехал к сыну, даже ни разу не написал ему вплоть до его возвращения из школы, и в канун этого события Оуэн был сражен вестью, что отец его вступил в новый брак.

Тут-то у Оуэна и случился один из приступов неудержимого гнева, тем более губительного по своим последствиям для его личности, что не мог найти выход ни в каких поступках. Новую женитьбу отца Оуэн воспринял не только как оскорбление памяти матери, что в целом свойственно детям, но более того, до сих пор он (справедливо) полагал себя главной привязанностью в жизни отца. Они так много значили друг для друга, а сейчас между ними навсегда встало что-то неуловимое, но вполне осязаемое. Ему казалось, что надлежало спросить и его мнения, заручиться и его разрешением. И уж само собою, его надлежало поставить в известность о предстоящем событии. В глубине души это чувствовал и сквайр и потому послал сыну составленное в принужденных выражениях письмо, лишь усугубившее обиду и горькое разочарование юноши.

Несмотря на весь свой гнев, едва только Оуэн увидел мачеху, как подумал, что никогда не встречал женщины столь прекрасной для ее лет, ведь она была уже не во цвете юности, и к тому времени, как сквайр взял ее в жены, успела овдоветь. В семействах немногих антиквариев, с которыми поддерживал отношения его отец, валлийскому юноше редко доводилось испытывать на себе силу женского очарования, поэтому ее манеры показались Оуэну столь пленительными, что он глядел на нее, не в силах оторвать взор, с восхищением, затаив дыхание. Ее грация, размеренность и неторопливость ее движений, самый звук ее голоса, столь сладостный, что едва ли не пресыщал слуха внимавшего, несколько примирили Оуэна с выбором отца. Однако он более чем когда-либо чувствовал, что между ним и отцом пролегла невидимая черта, что письмо, поспешно отосланное в ответ на отцовское, объявляющее о свадьбе, не забыто, хотя о нем и не упоминали. Он перестал быть наперсником и даже собеседником и товарищем отца, ведь новобрачная сделалась для сквайра всем, а сын утратил в глазах отца всякое значение, тогда как прежде он был его единственным сокровищем. Сама леди обращалась с пасынком неизменно заботливо и предупредительно, едва ли не навязчиво и подобострастно выполняя всякую его прихоть, однако он подозревал, что ее назойливое желание услужить лишено искренности. Раз или два, когда ей казалось, что на нее никто не глядит, Оуэн замечал на лице ее выражение затаенного коварства, и это открытие и множество иных мелких обстоятельств заставили его усомниться в том, что мачеха руководствуется чем-либо, кроме расчета. Выйдя за сквайра, миссис Гриффитс привезла с собою маленького ребенка от первого брака, мальчика примерно трех лет от роду. Это был один из тех проказливых, подмечающих чужие слабости насмешливых детей, что недоступны никаким увещеваниям воспитателей: проворный и озорной, он любил подшучивать над чувствами окружающих, поначалу словно бы не понимая, какую боль причиняет, но затем стал получать злорадное удовольствие от страданий тех, кого уязвлял; и потому суеверные слухи, что стали ходить в народе, будто он – колдовской младенец, подложенный в колыбель злыми фэйри, перестали казаться столь уж нелепыми и безумными.

Шли годы; и с возрастом Оуэн сделался более наблюдательным. Даже во время редких приездов домой (поскольку из школы он перешел в колледж) от Оуэна не укрылось, что в характере отца произошли разительные перемены, проявляющиеся и во внешнем поведении; постепенно Оуэн стал объяснять эти перемены влиянием мачехи, неуловимым, неощутимым для стороннего наблюдателя, но совершенно неодолимым. Сквайр Гриффитс перенимал взгляды и мнения своей жены, высказываемые ею с самым смиренным видом, и, сам того не осознавая, провозглашал их как собственные, не слушая противных доводов и не терпя возражений. Точно так же обстояло дело и с ее желаниями; чрезвычайно ловко и хитроумно, со множеством искусных ухищрений, она заставляла супруга поверить, будто желания эти – его собственные, и потому всегда добивалась их исполнения. Изображая покорную супругу и пожертвовав видимостью власти, она обрела истинную власть. Наконец, наблюдая, как несправедлив и жесток сквайр к своим слугам, домочадцам и арендаторам, какие непомерные и жестокие требования он к ним предъявляет, или замечая, как отец по какой-то необъяснимой причине отказывает ему самому в той или иной просьбе, Оуэн стал догадываться, что виной тому – наущения мачехи, ее тайное влияние, хотя в беседах с Оуэном наедине она порой сожалела о недостойных поступках сквайра. Его отец быстро пристрастился к питию, и частое опьянение не замедлило сказаться на его нраве, выражаясь во вспышках гнева. Однако и здесь его опутывали колдовские чары супруги. При ней он сдерживал свою ярость, однако она полностью отдавала себе отчет в его вспыльчивости и направляла его гнев, куда считала нужным, словно не подозревая, какую власть имеют над ним ее слова.

Между тем положение Оуэна в доме сделалось тем более унизительным, что он помнил о прежней жизни под родительским кровом, столь выгодно отличавшейся от нынешней. Ребенком он был возведен в ранг мужчины, еще не достигнув того возраста, который позволил бы ему умерить собственный эгоизм, неизбежно порождаемый подобным отношением; он помнил времена, когда его воля была законом для слуг и домочадцев, а его привязанность необходима отцу. Ныне он утратил в доме отца всякий вес и значение, а сквайр, который поначалу отдалился от сына, сознавая, какую боль причинял ему, не позаботившись заранее известить его о предстоящем браке, теперь скорее всячески избегал общества Оуэна, нежели искал его, и слишком часто проявлял совершенное безразличие к чувствам и желаниям сына, от природы надменного и независимого, тогда как, по мнению юноши, эти чувства отец должен был уважать.

Возможно, Оуэн не полностью отдавал себе отчет в силе всех этих обстоятельств, ибо участник семейной драмы редко бывает достаточно беспристрастным, чтобы неизменно сохранять наблюдательность. Однако он сделался угрюмым и ожесточенным, он предавался печальным раздумьям о том, что никто его не любит, и, как свойственно всякому смертному, жаждал сочувствия.

Подобное умонастроение всецело завладело им, когда он вернулся из колледжа домой и стал вести жизнь праздную и рассеянную. Ему предстояло унаследовать Бодоуэн, и потому никакой практической необходимости искать применения своим силам для него не существовало: отец его, воплощение настоящего валлийского сквайра, и не помышлял о том, что наследство может нуждаться в моральном оправдании, а сам Оуэн не находил в себе сил раз навсегда оставить место своего рождения и изменить образ жизни, которому сопутствовали ежедневные унижения. Впрочем, он все более и более склонялся к этой мысли, как вдруг случилось событие, задержавшее его в имении.

Теперь, когда он завершил обучение в колледже и приехал в Бодоуэн уже не в качестве гостя, а навсегда, подтвердив свое наследственное право на отцовский дом, нельзя было ожидать, чтобы согласие, хотя бы притворное, надолго воцарилось между несдержанным, ожесточенным молодым человеком и его подозрительной мачехой. Между ними произошла размолвка, и миссис Гриффитс сумела обуздать и скрыть свой гнев настолько, чтобы убедиться, что Оуэн далеко не тот глупец, каким она его полагала. С тех пор между ними не угасала вражда. Она проявлялась не в вульгарных перебранках, но в угрюмой сдержанности со стороны Оуэна и в неприкрытом презрении мачехи, которая не считала нужным считаться с ним, преследуя собственные цели. Бодоуэн перестал быть местом, где молодой человек, пусть нелюбимый и не знающий преданности и заботы близких, мог, по крайней мере, обрести душевный покой и сам позаботиться о себе; на каждом шагу ему перечили, а исполнению его желаний препятствовала воля отца, пока мачеха взирала на происходящее с мнимой безучастностью и торжествующей улыбкой на прекрасных губах.

Потому Оуэн с рассветом уходил из дому – иногда бродить по берегу моря, иногда по горам, охотиться на дичь или удить рыбу, в зависимости от времени года, но чаще «лежал, раскинувшись, в покое томном»[30] на низкой, мягкой траве, предаваясь мрачным меланхолическим фантазиям. Ему представлялось, будто его нынешнее жалкое существование – дурной сон, кошмар, от которого он рано или поздно пробудится и обнаружит, что снова сделался единственной привязанностью и радостью в жизни отца. Затем, встрепенувшись, он пытался стряхнуть с себя морок. Как и в его детские дни, закат изливался на небеса расплавленной лавой; великолепные пурпурные облачные дворцы воздвигались на западе, постепенно тускнея в прохладном тихом свете восходящей луны, и какое-нибудь воздушное облачко, подобно крылу серафима, иногда проплывало по закатному небосводу, поражая огненным сиянием. Земля оставалась такой же, что и в пору его детства, все так же звучали нежные вечерние песни птиц, все так же пленяли сумеречные шелесты и шорохи, – ветерок слегка колыхал вереск и колокольчики у самого лица Оуэна, дерн распространял вечернее благоухание. Но вся жизнь его, и душа, и надежды за прошедшие годы изменились безвозвратно!

Бывало, он устраивался в своей любимой ложбине на каменистом холме Моэль-и-Гест, скрытый от любопытных глаз невысокими кустами рябины, положив ноги, словно на яркую подушку, на густые заросли очитка и опираясь спиной на отвесную каменную стену, уходившую ввысь над его головой. Так Оуэн сидел часами, праздно созерцая раскинувшийся внизу залив, обрамляющие его лиловые холмы, маленькие рыбачьи лодки с отливающими белизной в лучах солнца парусами, плавно скользящие в совершенной гармонии со стеклянной гладью тихого моря. Иногда он доставал старинную, еще школьную, хрестоматию, своего верного спутника на протяжении многих лет, и принимался читать древнегреческие драмы, посвященные страданиям семейств, которые прогневили мстительную Судьбу. В этих трагедиях Оуэн видел полное и зловещее соответствие страшной легенде, запечатленной в темных закоулках его сознания и дожидавшейся своего часа, чтобы отринуть облик смутной мрачной тени и обрести отчетливые очертания. Ветхие страницы сами собою открывались на трагедии «Эдип-тиран», и Оуэн с болезненным наслаждением перечитывал книгу пророчества, столь напоминавшего тот рок, что тяготел над ним самим. Остро ощущая пренебрежение близких, он тешил себя мыслью о том, сколь важное место занимает в легенде. И едва ли не дивился, как смеют они, оскорбляя и унижая его, бросать вызов Мстительнице.

Дни шли за днями. Часто преследовал он на охоте какого-нибудь лесного зверя, пока не утрачивал от полного изнеможения способности мыслить и чувствовать. Иногда проводил вечера в маленьком трактире, стоящем у малолюдной дороги, где пусть и небескорыстный, но сердечный прием так отличался от мрачной обстановки в его родном, безучастном к нему доме.

Однажды Оуэн, которому было тогда лет двадцать пять, утомленный дневной охотой на вересковых пустошах Кленнени, проходил мимо распахнутой двери трактира «Коза», что в Пен-Морфе. Падающий из дверного проема свет и доносящиеся оттуда веселые возгласы соблазнили бедного, изнуренного страдальца, как и многих куда более обездоленных и несчастных, зайти и поужинать в трактире, где его присутствие было хоть сколько-то желанно. На маленьком придорожном постоялом дворе день выдался хлопотливый. Из Пен-Морфы пригнали отару овец числом несколько сотен голов, и овцы эти на пути в Англию заполонили все пространство у входа. Внутри суетилась сметливая, добродушная трактирщица, находившая приветливое слово для каждого усталого гуртовщика, которому предстояло провести ночь под ее кровом, пока овец устраивали на близлежащем поле. По временам она отвлекалась, чтобы услужить другой группе гостей, праздновавших в ее трактире деревенскую свадьбу. Марта Томас сбивалась с ног, но не уставала улыбаться; а когда Оуэн Гриффитс отужинал, она подошла к нему и спросила, пришлась ли ему по вкусу еда и доволен ли он, и поведала, что гости, собравшиеся на свадьбу, будут танцевать в кухне и пригласили даже знаменитого арфиста Эдварда из Корвена.

Отчасти уступая по доброте своей невысказанному желанию трактирщицы, отчасти из любопытства, Оуэн, скрестив руки и подпирая стену, остановился в коридоре, ведущем в кухню; это была не обычная кухня, где варят и пекут (та располагалась в задних комнатах дома), а просторный зал, где хозяйка обыкновенно отдыхала, закончив работу, а сельские жители устраивали празднества вроде нынешнего, сняв зал внаем. Дверной проем создавал своего рода раму для живой картины, каковую Оуэн наблюдал, прислонясь к стене в темном коридоре. Алый свет огня, когда упавший кусок торфа поднимал сноп искр в камине, вспыхивал ярче и хорошо освещал четверых молодых людей, танцевавших что-то вроде шотландского рила, двигаясь быстро, на загляденье в такт, под чудесную мелодию, наигрываемую арфистом. Когда Оуэн только появился, они плясали в шляпах, но, постепенно одушевляясь, сорвали их, а потом сбросили и башмаки, запустив их по углам и нимало не заботясь о них. Зрители встречали одобрительными возгласами всякое замечательное проявление ловкости, в которой тот или иной танцор стремился превзойти своих товарищей. Наконец, утомленные и обессиленные, они расселись по скамьям, а арфист постепенно перешел к одной из тех заунывных, но волнующих мелодий, которыми столь славился. Многолюдная публика внимала ему серьезно и торжественно, затаив дыхание: слышно было, как муха пролетит, лишь время от времени какая-нибудь девица поспешно проходила с озабоченным видом, пронося зажженную свечу в настоящую кухню позади «зала собраний». Завершив свои чудесные вариации на тему «Марша защитников Харлеха»[31], он заиграл другую мелодию, «Tri chant o’bunnan» («Триста фунтов»), и тотчас же крестьянин самого что ни на есть немузыкального облика затянул пенниллион, подобие речитативных куплетов, потом этот распев подхватил другой, и это развлечение длилось столь долго, что изрядно наскучило Оуэну, и он уже подумывал бросить свой пост у двери, как вдруг в противоположном конце зала произошло какое-то движение и на пороге появились человек средних лет и молодая девица, судя по всему его дочь. Вошедший двинулся к скамье, на которой расположились самые старшие и уважаемые гости, те встретили его милым валлийским приветствием: «Pa sut mae dy gallon?» («Как твое сердце?») – и, выпив за его здоровье, передали ему чашу отличного cwrw[32]. Девицу, очевидно деревенскую красавицу, столь же тепло поприветствовали молодые люди, между тем как их подруги искоса бросали на нее взгляды, в которых читались скрытая зависть и ревность, что Оуэн объяснял ее пригожестью. Как и большинство валлиек, роста она была среднего, но соразмерно сложена, при этом члены ее отличала изящная округлость. Маленький чепчик подчеркивал пленительность лица, которое всякий счел бы чрезвычайно миловидным, хотя никто не назвал бы красивым. Оно было тоже округлое, почти овальной формы, румяное, хотя и несколько смуглое, с ямочками на подбородке и щеках, с самыми алыми губами, какие Оуэну только случалось видеть, и губы ее были столь невелики, что едва смыкались над мелкими жемчужными зубками. Носу ее явно недоставало правильности, но глаза были чудесные. Удлиненной формы, блестящие, они порой излучали мягкий свет из-под густой бахромы ресниц! Темно-каштановые, отливающие орехом волосы были тщательно заплетены в косы, уложенные под каймой изящного кружева: сельская красавица явно знала, как показать свою прелесть в самом выгодном свете, и яркие цвета ее шейного платка великолепно сочетались с ее румянцем.

Оуэна и пленило, и позабавило нескрываемое кокетство, которое обнаружила девица, собравшая вокруг себя целую толпу молодых людей и находившая для каждого веселое слово, манящий взгляд или игривый жест. Не прошло и нескольких минут, как молодой Гриффитс из Бодоуэна уже подсел к ней, движимый то ли скукой, то ли любопытством, и, поскольку валлийский наследник безраздельно завладел ее вниманием, поклонники один за другим ее оставили, предпочтя общество менее пригожих, но более приветливых девиц. Чем дольше беседовал Оуэн с хорошенькой крестьянкой, тем сильнее подпадал под ее чары; он нашел в ней больше ума и оригинальности, чем полагал возможным, да к тому же бескорыстное внимание и заботливость, которые показались ему особенно привлекательными. А кроме того, голос ее звучал столь звонко и сладостно, движения были столь грациозны, что Оуэн, сам того не замечая, пленился ею и все глядел и глядел в ее милое, зарумянившееся лицо, пока она не опустила стыдливо свои сияющие глаза под его испытующим взглядом.

Они оба молчали: она от смущения, внезапно осознав всю страстность его восторга, он – от блаженства, позабыв обо всем на свете, кроме ее живого, выразительного лица, на котором радость быстро сменялась задумчивостью, а кокетство серьезностью, – когда к ним подошел человек, которого Оуэн счел ее отцом. Тот что-то сказал дочери, а затем обратился с каким-то малозначащим, но почтительным замечанием к нему самому. В конце концов крестьянин заговорил о деревенских новостях, вовлек его в непринужденный разговор, принялся распространяться об одном местечке на Пентринском полуострове, где в изобилии водятся чирки, и в заключение попросил у Оуэна разрешения показать ему тот самый заповедный клочок земли, обещая, что если только молодой сквайр пожелает и окажет ему честь зайти к нему в дом, как он тотчас же переправит его туда на своей лодке. Оуэн слушал собеседника, тем не менее от его внимания не ускользнуло, что пригожая крестьянка, сидевшая рядом с ним, отказывала то одному, то другому кавалеру, пытавшемуся пригласить ее на танец и увести от барчука. Весьма польщенный, поскольку, как ему казалось, угадал причину ее отказов, он снова сосредоточил все свое внимание на девушке, пока ее не позвал отец, собравшийся покинуть празднество. Уходя, крестьянин напомнил Оуэну о его обещании и добавил:

– Может быть, сэр, вы меня не знаете. Мое имя Эллис Притчард, и я живу в Тай-Гласе, на склоне Моэль-и-Геста; всякий вам укажет.

Когда отец с дочерью ушли, Оуэн стал нехотя седлать коня, медля с отъездом домой; однако, заметив трактирщицу, не устоял и задал ей несколько вопросов об Эллисе Притчарде и его хорошенькой дочке. Та отвечала немногословно, но почтительно, а под конец, замявшись, добавила:

– Мастер Гриффитс, у нас так говорят: «Tri pheht tebyg y naill i’r Ilall, ysgnbwr heb yd, mail deg heb ddiawd, a merch deg heb ei geirda»[33].

Она поспешно оставила Оуэна, и тот отправился восвояси, пустив коня шагом и отнюдь не торопясь вернуться к своим домашним невзгодам.

Эллис Притчард, фермер и по совместительству рыбак, был сметлив, себе на уме и всегда помнил о своей выгоде; при всем том он отличался добродушием и известной щедростью и потому среди людей своего сословия пользовался любовью. Его поразили знаки внимания, которые молодой сквайр расточал его пригожей дочке, и он тотчас смекнул, что может извлечь из этого немалую для себя пользу. Нест стала бы не первой крестьянской девицей, перенесенной в валлийское поместье и сделавшейся его госпожой, и потому ее отец весьма проницательно и ловко дал восхищенному поклоннику повод видеть ее и в будущем.

Сама же Нест в какой-то степени обладала той же расчетливостью, что и ее отец, вполне отдавала себе отчет в том, какое высокое положение занимает ее новый воздыхатель, и была готова отвергнуть ради него всех своих прежних поклонников. Однако к ее расчетливости примешивалось и другое: она тотчас подметила всю искренность и одновременно утонченность тех знаков внимания, которыми осыпал ее Оуэн; от нее не ускользнула и выразительность его лица, по временам казавшегося даже красивым, и, кроме того, ей невольно польстила та решительность, с которою он выделил ее среди товарок. Вопреки намеку Марты Томас можно лишь сказать, что Нест была весьма ветрена и сумасбродна и что она рано лишилась матери. Она, с ее резвостью и веселостью, обожала быть объектом внимания и восторга, иными словами, любила нравиться; ей доставляло удовольствие радовать своей улыбкой и мелодичным голосом всякого, будь то мужчина, женщина или дитя. Нест кокетничала и флиртовала, позволяя себе вещи, почти недопустимые для девушки по валлийским понятиям; односельчане лишь качали головами, предостерегая своих дочерей, чтобы те не водили с нею знакомства. Если она и не запятнала себя никаким грехом, то была в шаге от оного.

Даже на празднике намек Марты Томас не произвел на Оуэна особого впечатления, так как все его чувства были поглощены иным, а уж спустя несколько дней он и думать забыл о предостережении трактирщицы и однажды теплым, погожим летним днем отправился на ферму Эллиса Притчарда с отчаянно бьющимся сердцем, ибо, кроме робкого флирта, на который он раз или два отваживался в бытность свою в Оксфорде, иного опыта в делах сердечных он не имел; и помыслы его, и его мечтания направлялись прежде в иную область.

Тай-Глас был возведен на одном из отрогов Моэль-и-Геста, склон которого и образовал заднюю стену низкого длинного крестьянского дома. Ферму некогда сложили из обрушившихся с вершины холма валунов, кое-как оштукатуренных; стены прорезали глубокие, узкие, наподобие бойниц, продолговатые окна. В целом внешний облик фермерского жилища оказался куда грубее, чем ожидал Оуэн, но внутри оно было обставлено весьма уютно и не без изящества. Дом был поделен на два помещения: одно большое, просторное и темное, в него-то сразу и вошел Оуэн, и, прежде чем зарумянившаяся Нест успела появиться из задней комнаты (куда при появлении сквайра она поспешно удалилась, дабы принарядиться), он окинул досужим взором все убранство в мельчайших деталях. Под окном, откуда открывался великолепный вид, стоял дубовый кухонный шкаф со множеством выдвижных ящиков и полок насыщенного темного цвета, отполированный до блеска. В дальнем конце комнаты Оуэн поначалу сумел разглядеть не много, поскольку зашел с улицы, где светило яркое солнце, но затем различил две дубовые кровати, закрытые, как принято в Уэльсе: это были постели Эллиса Притчарда и его батрака, помогавшего ему в поле и в море, на рыбной ловле. Большая колесная прялка стояла тут же посреди комнаты, словно ее бросили всего несколько минут тому назад, а вокруг широкого дымохода висели куски бекона, сушеная козлятина и рыба, коптившиеся на зиму.

Еще до того как Нест робко и смущенно вошла в комнату, ее отец, чинивший сети под окном и заметивший, как Оуэн повернул к их дому, явился и поприветствовал его сердечно, но не без почтительности, а затем к ним, потупив очи долу и краснея, памятуя о советах и наставлениях отца, решилась присоединиться Нест. Сдержанность ее и застенчивость лишь прибавили ей очарования в глазах Оуэна.

День выдался слишком солнечным, слишком жарким, слишком насыщенным, чтобы охотиться на чирков, и Оуэн с радостью принял нерешительное приглашение отобедать с хозяевами. Скудную трапезу составляли овечий сыр, очень твердый и сухой, ячменные лепешки, кусочки вяленой козлятины, предварительно вымоченные в воде, а потом поджаренные на открытом огне, восхитительное масло и свежая пахта, а запивали крестьянские яства «diod griafol» вином из ягод рябины, залитых водой и перебродивших. Однако при всей скромности трапезы убранство стола и все помещение так сияли чистотой, так радовали глаз, хозяева так пленяли истинным радушием, что Оуэн не мог припомнить другого обеда, которым наслаждался бы так, как этим. Конечно, в ту пору образ жизни валлийских сквайров отличался от фермерского более изобилием, нежели изысканностью, и стол у них был более разнообразный, но особой утонченности, как и у их соседей-фермеров, не водилось.

Это ныне на полуострове Ллин валлийские мелкопоместные дворяне-джентри нисколько не уступают своим англосаксонским собратьям в богатстве и элегантности, а в описываемое время, когда на весь Нортумберленд едва можно было сыскать один оловянный сервиз, ничто в образе жизни Эллиса Притчарда не могло смутить молодого сквайра.

За обедом влюбленные говорили мало, предоставив это отцу, который словно и не замечал, что гость бросает на Нест страстные взоры, а его слушает с рассеянным видом. Чем сильнее разгоралось чувство Оуэна, тем сдержаннее он его выражал, и вечером, когда Оуэн и хозяин дома вернулись с охоты на чирков, он поприветствовал Нест так же робко и застенчиво, как и она его.

Это был первый день из длинной череды тех, что провел он в обществе Нест, хотя поначалу он и не помышлял открывать своих истинных намерений. Прошлое и будущее были забыты в эту пору счастливой любви.

Эллис Притчард и его дочь пустили в ход все житейские уловки и женские хитрости, чтобы визиты в их дом были для барчука как можно приятнее и соблазнительнее. Конечно, уже того, что его ждут, что ему рады, было довольно, чтобы заманить на ферму молодого человека, которому подобное было внове и тем более сладостно. Он уходил из дому, где уверенность в том, что исполнению всякого его желания будут препятствовать, не позволяла ему даже высказать это желание вслух, и если ему доводилось слышать тут ласковые слова, то только обращенные к другим, из дому, где его присутствие или отсутствие всем было совершенно безразлично. Когда же он приходил в Тай-Глас, все, вплоть до маленькой дворовой собачки, которая с оглушительным лаем требовала, чтобы он ее погладил, казалось, непритворно радовались. Эллис с готовностью внимал его рассказам о том, как прошел день, а когда он оставался наедине с Нест, сидевшей за прялкой или маслобойкой, ее застенчивый румянец, ее торжествующий взор и робость, с которой она постепенно уступала его любовным ласкам, имели для него неизъяснимое очарование. Эллис Притчард арендовал ферму у владельца поместья Бодоуэн, и потому у него было множество причин хранить визиты молодого сквайра в тайне, а Оуэн, не желая нарушить мир и покой этих безмятежных дней бурей негодования дома, с готовностью соглашался на все уловки, предложенные Эллисом, лишь бы не разглашать истинную цель своих визитов в Тай-Глас. К тому же он вполне осознавал, чем может завершиться эта череда блаженных дней и, более того, чего ждут от него отец и дочь. Он отдавал себе отчет в том, что отец ничего не жаждал так страстно, как видеть свою дочь за наследником Бодоуэна, и, когда Нест скрыла лицо у него на груди, обвила его шею руками и прошептала ему на ухо, что любит, он ощутил лишь радость оттого, что наконец нашел кого-то, кто будет любить его вечно. И хотя Оуэн не отличался чрезмерной принципиальностью, он никогда не попытался бы заполучить Нест на иных условиях, кроме уз брака; к тому же он и вправду мечтал о верной, прочной любви и тешил себя надеждой, что навеки привяжет к себе ее сердце, как только они произнесут священные брачные обеты.

Устроить тайное венчание в те времена не представляло большой сложности. И однажды ветреным осенним днем Эллис, обогнув полуостров Пентрин, перевез их на островок Лландитрин, где малютка Нест стала будущей госпожой Бодоуэна.

Всем нам нередко случалось видеть, как сумасбродные, кокетливые, неугомонные девицы остепеняются, выйдя замуж. Они достигли главной жизненной цели, к которой неутомимо стремились в мыслях, предаваясь всевозможным причудам, и стали живым подтверждением прекрасной сказки об Ундине. Отныне их душа излучает кротость и покой. Несказанная мягкость и нежность сменяют то утомительное тщеславие, с которым они прежде стремились вызывать всеобщий восторг. Примерно так обстояло дело и с Нест Притчард. Если поначалу она во что бы то ни стало стремилась околдовать молодого сквайра Бодоуэна, то еще задолго до заключения брака это чувство сменилось искренней любовью, которую ей не доводилось испытывать до сих пор; и теперь, когда он всецело принадлежал ей, сделался ее мужем, она всей душой жаждала, насколько это было в ее власти, заставить его забыть о тех страданиях, которые, как она с истинно женским тактом угадывала, ему приходилось выносить дома. Она не жалела для него слов любви, осыпала его нежными именами, неизменно и неутомимо во всем потакала его вкусам, будь то ее наряды, распорядок дня, даже самые ее мысли.

Неудивительно, что он вспоминал о дне свадьбы с благодарностью, какой редко увенчиваются неравные браки. Неудивительно, что сердце его билось учащенно, как и прежде, стоило ему только свернуть на узкую тропинку, ведущую в Тай-Глас, и увидеть, как, несмотря на пронизывающий зимний ветер, Нест стоит на пороге в полутьме, ожидая его прихода, а тем временем свеча в маленьком оконце ярко горит, словно маяк, чтобы он не сбился с пути.

Злоречивые упреки, оскорбления и унижения, которые случалось ему претерпеть дома, изглаживались из его памяти; он думал о своей возлюбленной, в искренности чувств которой не сомневался, о новом залоге их любви, который обещало скорое будущее, и едва заметно улыбался, вспоминая тщетные попытки домашних разрушить мир в его душе.

Прошло еще несколько месяцев, и как-то ранним утром вызванный тайно доставленным в Бодоуэн письмом и поспешно пришедший на ферму Тай-Глас молодой отец был встречен слабым младенческим криком, и бледная улыбающаяся мать, с трудом протянувшая ему ребенка для поцелуя, показалась ему еще более прекрасной, нежели веселая, живая, сияющая Нест, которая когда-то покорила его сердце в маленьком пен-морфском трактире.

Но проклятию суждено было сбыться. Час исполнения пророчества неумолимо приближался.

Глава вторая

Настала первая осень после рождения их мальчика; лето выдалось чудесное – погожее, жаркое и солнечное, и вот уж год постепенно клонился к закату: днем, как и положено осенью, царило приятное, мягкое тепло, по утрам холмы заволакивало серебристыми туманами, а ясными ночами подмораживало. Цветы увяли вместе с летом, но явившиеся им на смену солнечно-желтые листья и лишайники, золотистые соцветия утесника своими еще более яркими оттенками радовали глаз; и если таким было угасание природы, то закат этот поражал горделивой пышностью.

Нест, в стремлении потрафить вкусам мужа, всячески украшала свое жилище, сделалась садовницей и засадила уголки невзрачного дворика перед домом множеством нежных горных цветов, которые перенесла сюда больше из-за их прелести, а не потому, что они были необычными. До сих пор можно увидеть куст шиповника, старый и поблекший, который они с Оуэном некогда тоненьким зеленым саженцем посадили под окном ее светелки. В ту пору Оуэн жил одним только настоящим и забывал обо всем на свете: о тех горестях и бедах, что выпали ему на долю в прошлом, и о тех страданиях и смерти, что, возможно, подстерегали его в будущем. Его сын был мальчик прелестный, истинное благословение для самого любящего родителя: младенец ворковал от радости и бил в ладошки на руках у матери, которая ясным осенним утром, стоя на пороге фермы, повторяла ему «гляди, гляди!» и указывала на отца, поднимающегося в гору по каменистой тропинке, ведущей в Тай-Глас. А когда они входили в дом, трудно сказать, кто из них чувствовал себя более счастливым. Оуэн держал на руках сына, легонько подбрасывал его и играл с ним, пока Нест, взяв какую-нибудь работу и усевшись под окном возле кухонного шкафа, занималась рукоделием, по временам поглядывая на супруга, и тешила его рассказами о всевозможных домашних безделицах: о милых шалостях младенца, о вчерашнем улове, – и рассказывала те пен-морфские новости, что теперь, когда она жила затворницей, лишь изредка достигали ее ушей. Она заметила, что стоило ей хотя бы вскользь упомянуть о самом незначительном происшествии, пусть даже отдаленно связанном с Бодоуэном, как ее супруга охватывали беспокойство и тревога, и потому в конце концов решила никогда более не заводить разговора ни о чем, что напоминало бы ему о доме. И вправду, последнее время он особенно страдал от раздражительности отца, которая хотя и проявлялась в мелочах, но от того не менее ранила и унижала.

Увлеченные беседой и ласками, которыми они попеременно одаривали друг друга и свое дитя, они поначалу не заметили, как комнату затопила черная тень; и не успели они понять, что за предмет отбрасывал ее, как она исчезла, и, подняв засов, на пороге вырос сквайр Гриффитс. Он замер, вперив взор сначала в сына, веселого, довольного и радостного, счастливого, гордого отца с пригожим младенцем на руках, столь непохожего на того подавленного, угрюмого молодого человека, каковым он чаще всего представал в поместье Бодоуэн; потом он перевел взгляд на Нест, бедную, трепещущую, охваченную ужасом: она уронила свою работу, но не смела двинуться с места и лишь умоляюще глядела на мужа, словно ища у него защиты.

Сквайр же хранил молчание, безмолвно переводя взор с одного на другого, побелев от сдерживаемой ярости. Когда он отверз уста, слова его прозвучали тем отчетливее, что он произносил их с принужденным хладнокровием. Он обратился к своему сыну:

– Кто эта женщина?

Оуэн помедлил какой-то миг, а затем ответил твердым, но тихим голосом:

– Батюшка, эта женщина – моя жена.

Он хотел было тотчас же попросить извинения за то, что столь долго скрывал свой брак, молить отца о прощении, но тут на губах сквайра выступила пена, и он обрушился на Нест с обвинениями:

– Так, значит, ты женился на ней! Все как мне и сказали! Женился на Нест Притчард yr buten![34] И ты стоишь и смотришь на меня, как будто не опозорил себя на веки вечные, взяв в жены блудницу! А эта смазливая шлюшка сидит себе, притворяясь скромницей, жеманясь и манерничая, как, по ее мнению, пристало будущей госпоже Бодоуэна! Но я горы сверну, только бы эта обманщица не ступила на порог дома моих предков и не сделалась его хозяйкой!

Все это сквайр произнес столь стремительно, что Оуэн не успел открыть рта и выговорить те слова, что так просились с губ.

– Батюшка, – наконец вырвалось у него, – батюшка, тот, кто сказал вам, будто Нест Притчард – блудница, изрек самую чудовищную ложь, какую только можно измыслить! Да, самую чудовищную ложь! – добавил он громовым голосом, приблизившись к сквайру на шаг-другой.

А потом произнес уже тише:

– Она столь же чиста, сколь и ваша собственная жена, да нет же, Господи помоги, сколь моя драгоценная матушка, что произвела меня на свет и покинула, не оставив мне прибежища в материнском сердце и обрекая страдать и бороться, влача существование в одиночестве. Говорю же вам, Нест так же чиста, как и моя дорогая покойная матушка!

– Дурак, жалкий дурак!

В этот миг ребенок, малютка Оуэн, который беспомощно переводил глаза с одного разгневанного лица на другое и с самым серьезным видом старался понять, почему исказилось яростью лицо, на котором он прежде не зрел ничего, кроме любви, привлек внимание сквайра и привел его в совершенное неистовство.

– Несчастный дурак, – возопил он, – слабодушное ничтожество! Ты обнимаешь чужого ребенка, словно собственное дитя!

Оуэн невольно погладил по головке испуганного младенца и едва заметно улыбнулся при этих словах отца. От сквайра не ускользнула его усмешка, и, возвысив голос до пронзительного вопля, он вскричал:

– Если ты называешь себя моим сыном, приказываю тебя немедля отвергнуть отпрыска этой бесстыдной, запятнанной позором блудницы; сию же минуту откажись от него, сию же минуту!

В неудержимой ярости, видя, что Оуэн не спешит исполнить его повеление, он выхватил младенца из объятий любящего отца, швырнул его матери и устремился прочь из дому, не в силах более произнести ни слова от гнева.

Нест, которая на протяжении всей этой ужасной сцены сидела бледная и неподвижная, словно мраморная статуя, безмолвно взирая на происходящее и, как зачарованная, внимая жестоким словам, что сокрушали ее сердце, простерла руки, надеясь в воздухе поймать своего драгоценного малютку. Однако ему не суждено было спастись и найти пристанище на ее белой груди. Сквайр бросил ребенка в безудержном гневе, почти не примериваясь, и потому младенец, ударившись об острый угол шкафа, упал на каменный пол.

Оуэн кинулся к сыну, но тот лежал столь тихо, столь неподвижно, что отец заподозрил самое ужасное и склонился ниже, желая удостовериться в своей ошибке. Но в это мгновение остекленевшие глаза ребенка конвульсивно закатились, по всему его тельцу прошла судорога, и губы, еще теплые и не забывшие родительские поцелуи, сомкнулись навсегда, возвестив, что он обрел вечный покой.

Одно лишь слово, которое прошептал потрясенный муж, сказало Нест все. Она соскользнула со своего сиденья, упала рядом с маленьким сыном и застыла в мертвенной неподвижности, бесчувственная к душераздирающим мольбам и страстным увещеваниям мужа. Несчастный, обезумевший от горя муж и отец! Каких-нибудь четверть часа тому назад он пребывал в истинном блаженстве, сознавая, что любим, провидя долгую, счастливую жизнь младенца-сына, созерцая на его маленьком личике пробуждение рассудка. А теперь перед ним лежало крохотное безжизненное тельце; никогда больше малыш не обрадуется, увидев отца, никогда больше не протянет ручки навстречу его объятиям; лишь его невнятный, но выразительный лепет будет преследовать отца в сновидениях, но никогда более не раздастся наяву! Рядом с мертвым младенцем, почти столь же бесчувственная, распростерлась в милосердном обмороке его бедная мать, оклеветанная, уязвленная до глубины души Нест. Оуэн с трудом стряхнул с себя охватившее его оцепенение и захлопотал, тщетно пытаясь вернуть ее к жизни.

Время клонилось к полудню, когда в дом вошел Эллис Притчард, не подозревающий, какое зрелище откроется ему, однако, хотя и потрясенный увиденным, он тотчас принялся приводить свою бедную дочь в чувство и преуспел больше, чем Оуэн.

Постепенно она начала подавать признаки жизни, и, когда ее в затемненный комнате уложили в ее маленькую кровать, она, так и не придя полностью в себя, погрузилась в глубокий сон. Тогда-то ее муж, изнемогающий под бременем горестных мыслей, осторожно высвободившись из крепко обхвативших его рук жены и запечатлев долгий нежный поцелуй на белом восковом челе, поспешно выскользнул из комнаты и из дому.

У подножия холма Моэль-и-Гест, то есть примерно в четверти мили от Тай-Гласа, росла маленькая уединенная рощица, заросшая шиповником и побегами белой брионии. Посреди рощицы располагался глубокий прозрачный пруд, в котором, как в зеркале, отражались голубые небеса, а по краям плавали широкие зеленые листья кувшинок. Когда же полуденное солнце достигало зенита, из прохладных глубин поднимались, приветствуя его, и цветы кувшинок. Рощицу оглашало множество разнообразных звуков: трели птиц, наслаждающихся ее тенью, неумолчное жужжание насекомых, кружащих над гладью пруда, монотонный шум далекого водопада, а по временам – блеяние овец, пасущихся на склонах гор. Все это сливалось в восхитительно гармоничную песнь природы.

Именно это место в прошлом выбрал Оуэн своим любимым пристанищем, когда был еще одиноким странником, паломником в поисках любви. И сюда, покинув Тай-Глас, точно по наитию, направился он сейчас, подавляя в душе растущую боль до тех пор, пока не окажется в этом всеми забытом леске.

В это время года погода меняется часто, и вот уже маленький пруд отражал не голубые ясные небеса, а темные, аспидного цвета тучи. По временам стряхивали с ветвей деревьев яркие осенние листья сильные порывы ветра, что заглушали все звуки, прилетев с вересковых пустошей, раскинувшихся в вышине, за горными ущельями. Вскоре стал накрапывать дождь, и затем он перешел в настоящий ливень.

Но Оуэн словно его не чувствовал. Он сидел на влажной земле, скрыв лицо в ладонях и всеми силами старался унять буйство крови в мозгу, неослабевающее, неудержимое, норовящее свести с ума.

Перед его внутренним взором предстал призрак его покойного дитяти и властно потребовал возмездия. А когда несчастный молодой человек попытался угадать, какой жертвы жаждет тот в своем желании мести, то содрогнулся, ибо это был его отец!

Снова и снова старался он прогнать эти мысли, но они всецело подчинили себе его воспаленный ум. Когда Оуэн наконец успокоился, он попытался составить какой-то план действий на ближайшее будущее.

В смятении того рокового мига он не заметил, что отец его бросился прочь из дому, еще не поняв, что ребенок погиб. Оуэн решил, что сквайр все видел, и потому сначала вознамерился отправиться к нему и поведать, какую боль он им причинил, устрашить и усовестить его скорбным достоинством их горя. Но затем передумал, ибо не доверял себе и боялся не сдержаться: старинное пророчество вспомнилось ему во всей ужасной полноте, и он затрепетал, боясь сделаться орудием рока.

В конце концов он принял решение навеки покинуть отца и перебраться вместе с Нест в какую-нибудь далекую страну, где она, возможно, забудет первенца, а он станет снискивать им пропитание трудами рук своих.

Однако когда он принялся обдумывать всевозможные меры, потребные для исполнения этого плана, то вспомнил, что все его деньги (а средствами сквайр Гриффитс снабжал его весьма щедро) хранятся в его запертом бюро в Бодоуэне. Стало понятно, что ему все-таки придется отправиться в поместье, и единственное, на что уповал он всеми силами души и что был полон решимости осуществить, – это избежать встречи с отцом.

Он поднялся и зашагал по уединенной тропинке в Бодоуэн. Под струями проливного дождя дом показался еще более мрачным и безлюдным, чем обычно, но Оуэн глядел на него с чувством, похожим на сожаление, ведь какими бы печальными ни были дни, которые он провел там, он вот-вот должен был покинуть его надолго, а то и навеки. Оуэн вошел в боковую дверь, выходившую в коридор, по которому двинулся в кабинет, где хранились все его книги, ружья, рыболовное снаряжение, писчая бумага, перья и прочее.

В комнате он начал торопливо собирать немногие вещи, которые намеревался взять с собою, поскольку не только опасался, что ему помешают, но и был одержим лихорадочным желанием уехать как можно дальше этой же ночью, если только Нест окажется в силах предпринять утомительное путешествие. Приготовляясь к отъезду, он пытался угадать, что почувствует отец, узнав, что некогда любимый сын навсегда ушел из его дома. Пробудится ли в душе его раскаяние, пожалеет ли он о своем поступке, изгнавшем сына из дому, вспомнит ли с горечью о любящем, преданном мальчике, который когда-то ходил за ним по пятам, не отставая ни на шаг? Или, увы, лишь порадуется тому, что исчезло препятствие к его супружескому счастью, не позволяющее в полной мере наслаждаться обществом жены? Не развеселятся ли они, обнаружив, что наследник Бодоуэна покинул их? Тут он вспомнил о Нест, юной матери, лишившейся ребенка и еще не до конца осознавшей глубину своей потери. Бедняжка Нест, так любящая, так привязанная к своему дитяти, – чем же ее утешить? Он вообразил ее на чужбине, тоскующую по родным горам, плачущую о дитяти своем и не желающую утешиться, ибо его нет[35].

Однако даже опасения, что Нест станет тосковать по дому, не заставили его поколебаться и не уменьшили его решимости; этот замысел столь властно овладел им, что, только удалившись от отца на нескончаемые мили и лиги, смог бы он отвратить проклятие, которое бросило зловещую тень на самое дорогое в его жизни и не рассеется, пока он не разлучится с убийцей своего ребенка.

Он почти закончил мучительные приготовления к отъезду и предавался нежным воспоминаниям о жене, как вдруг дверь отворилась и в кабинет заглянул проказник Роберт, явно вознамерившийся невозбранно завладеть какой-нибудь безделицей своего названого брата. Увидев Оуэна, он замешкался было, но тотчас же смело двинулся к нему и, взяв его за плечо, промолвил: «Нест yr buten! Как дела у Нест yr buten?»

Он злорадно устремил взгляд на Оуэна, желая убедиться, что его слова произвели то воздействие, на которое он рассчитывал, но был потрясен и испуган выражением его лица. Он отпрянул и бросился к двери, а Оуэн тем временем изо всех сил старался сдержаться, повторяя: «Он всего лишь ребенок. Он не понимает, что говорит. Он всего лишь ребенок!» Тем временем Роберт, полагая себя в безопасности, снова стал выкрикивать оскорбления, а Оуэн схватился за ружье, впившись в его приклад, словно тщась умерить тем свой гнев.

Но когда Роберт принялся с вызывающим видом осыпать бранью погибшего ребенка, Оуэн не вытерпел, и не успел злонравный негодник сообразить, что происходит, как Оуэн одной рукой в ярости схватил его, а другой отвесил ему сильный удар.

В следующее мгновение он опомнился и разжал руку. И, к своему ужасу, увидел, как Роберт безвольно скользит на пол; на самом деле, оглушенный и испуганный, тот почел за лучшее сделать вид, будто лишился чувств.

Несчастный Оуэн, увидев распростертое на полу тело Роберта, преисполнился горького раскаяния и хотел было перенести его на высокую скамью с резной спинкой, чтобы привести в чувство, но в этот миг вошел сквайр.

Вероятно, когда обитатели Бодоуэна проснулись в это утро, лишь один из них не подозревал об отношениях, связывающих наследника поместья с Нест Притчард и ее ребенком, ведь, как ни пытался Оуэн хранить в тайне свои отлучки в Тай-Глас, они были слишком часты, чтобы не вызвать подозрения, а изменившееся поведение Нест, которая перестала ходить на танцы и деревенские празднества, только подтвердило в глазах жителей поместья их догадки. Однако миссис Гриффитс властвовала в Бодоуэне безраздельно, и, пока она не дала на то своего согласия, никто не осмеливался сказать об этом сквайру.

Однако теперь, по ее мнению, настало благоприятное время открыть супругу, с кем вступил в связь его сын, и потому, заливаясь слезами, притворяясь, будто роль эта ей невыносима, она сообщила ему ошеломляющую весть, заодно позаботившись представить Нест женщиной легкого поведения. Она не только в красках описала дурную репутацию, которой Нест якобы пользовалась до свадьбы, но и подчеркнула, что та по сию пору имеет славу одной из тех, «кто блуждает по рощам и чащам», как валлийцы издавна клеймят отъявленных распутниц.

Сквайр Гриффитс с легкостью проследил за Оуэном до самого Тай-Гласа и, не имея никакой иной цели, кроме утоления своего безумного гнева, прошел за ним в дом, чтобы осыпать упреками, как мы уже видели. Однако он покинул ферму в еще большей ярости на сына, чем прежде, и вернулся к себе в имение, где его поджидала супруга, которая принялась изливать на Оуэна потоки лживых обвинений. Когда сквайр проходил по коридору, до него донесся шум потасовки, он различил голос Роберта, а минуту спустя увидел, как, судя по всему, безжизненное тело его пасынка влачит куда-то преступный Оуэн, на искаженном лице которого еще читались гнев и негодование. Тихим голосом отец обратился к сыну с горестными и несправедливыми речами, а Оуэн внимал ему горделиво и безмолвно, не удостаивая объяснениями человека, который только что нанес ему куда более тяжкий удар, – и в этот момент в комнату вошла мать Роберта. При виде ее смятения и ужаса сквайр еще более распалился гневом и, ослепленный яростью, совершенно утвердился в своих безумных подозрениях и уверился, что Оуэн намеренно напал на Роберта. Он призвал слуг и домочадцев, наказав им охранять себя и свою супругу, ибо Оуэн якобы злоумышлял на самую жизнь их, а слуги стояли, в нерешительности переводя взгляды с миссис Гриффитс, то рыдающей, то бранящейся, которая тщилась привести в чувство своего мальчика, покрытого синяками и пребывающего в полуобмороке, на мечущего громы и молнии сквайра, а затем на скорбного и безмолвного Оуэна. А тот словно и не осознавал, что они взирают на него с изумлением и страхом, он будто не слышал слов отца, ибо перед его внутренним взором предстал бледный безжизненный младенец, а в безудержных горестных стенаниях мачехи он расслышал куда более скорбный плач другой матери, для которой не осталось уже никаких надежд. Роберт тем временем открыл глаза, и хотя он явно страдал от последствий тех побоев, что нанес ему Оуэн, уже вполне отдавал себе отчет в том, что происходит вокруг.

Если бы Оуэна не подвергли унижениям, то его природа возобладала бы, он проникся бы состраданием и любовью к мальчику, которого ранил; но теперь он был преисполнен упрямства и ожесточения. Он не стал оправдываться и не стал сопротивляться, когда сквайр велел посадить его под замок до тех пор, пока не призовут хирурга и тот не объявит, опасно ли состояние Роберта. Лишь когда дверь в его «темнице» заперли на ключ и закрыли на засов, словно пленив дикого, разъяренного зверя, Оуэн вспомнил о бедняжке Нест, которая теперь отнята у него и которую он даже не может утешить. О, как же она будет томиться, тоскуя по нему, лишенная его сочувствия и поддержки, если она уже достаточно оправилась от потрясения! Что подумает она, заметив, что он исчез? Неужели она решит, что он поверил обвинениям отца и бросил ее в ее горе и отчаянии? Мысль об этом сводила его с ума, и он принялся лихорадочно искать пути к бегству.

Его заперли в маленькой необставленной комнатке на втором этаже, обитой резными панелями, с тяжелой дверью, способной выдержать напор десятка сильных мужчин. Окно, как принято в старых валлийских домах, располагалось над камином с разветвленными дымоходами, которые снаружи образовывали подобие выступов. Через него-то Оуэн с легкостью и выбрался наружу. Там хватаясь за трубу, здесь протискиваясь в узкое отверстие, он смог спуститься вниз, а дальше, никем не замеченный, направился в Тай-Глас, как и намеревался изначально.

Буря улеглась, залив золотили солнечные лучи. А тем временем Оуэн, выбравшись из окна и крадучись, стараясь держаться в предвечерней тени, проскользнул к маленькой полянке, покрытой зеленым дерном, что находилась в саду на вершине утеса, по склону которого он не раз спускался вниз по прочно закрепленной веревке в маленькую парусную лодку (подарок, полученный им от отца в прежние, безмятежные дни!), которая сейчас стояла на якоре на порядочной глубине. Он всегда оставлял там лодку, но чтобы добраться до нее и не пересечь при этом широкого, ярко освещенного солнцем участка, прекрасно различимого из окон дома, выходивших на эту сторону, Оуэну нужно было обогнуть подлесок, который сошел бы за живую изгородь, если бы кто-нибудь взял на себя труд подстричь его и придать ему форму. Шаг за шагом крался он, приближаясь к заветной цели, время от времени различая голоса и фигуры отца и мачехи в ближайшей аллее, подмечая, как сквайр утешает и ласкает супругу, которая, казалось, страстно и безудержно что-то от него требовала; потом снова и снова Оуэн поневоле припадал к земле, чтобы его не заметила кухарка, возвращаясь с незамысловатого огорода с пучком ароматных трав в руках. Так обреченный и проклятый наследник Бодоуэна навеки покидал дом своих предков, а вместе с ним, как ему мнилось, избавлялся и от тяготевшего над ним проклятия. Наконец он добрался до зеленой, покрытой дерном площадки и вздохнул с облегчением. Нагнулся за свернутой кольцом веревкой, которую прятал в сухой яме под большим плоским камнем. Оуэн стоял, опустив голову, и не видел, как к нему приближается отец; он не слышал его шагов, ибо кровь прилила к его голове, когда он наклонился поднять камень. Сквайр схватил его сзади, не дав ему выпрямиться и осознать, чьи руки удерживают его теперь, когда он, казалось бы, наконец вырвался из плена и обрел свободу. Оуэн принялся яростно сопротивляться, какое-то мгновение он боролся с отцом – и с силой оттолкнул его, отбросив на большой неустойчивый камень, едва державшийся на утесе.

Сквайр низвергся вниз, в глубокие воды, а вместе с ним упал и Оуэн, отчасти невольно, потеряв равновесие (когда тело его противника обрушилось в бездну), отчасти намеренно, испытывая страстное желание спасти отца. Однако по наитию он избрал более безопасное место в глубоком морском заливе, чем то, куда, оттолкнув, сбросил отца. Падая в воду, сквайр сильно ударился головой о борт лодки и, весьма вероятно, погиб еще до того, как тело его достигло дна. Однако Оуэн помнил лишь об исполнении ужасного пророчества, свершавшегося на его глазах. Он нырнул, опустившись глубоко под воду в поисках тела, утратившего всякую живую гибкость, которая помогла ему бы удержаться на плаву; Оуэн увидел отца в водной бездне, схватил и вытащил его, перекинув безжизненное тело через борт лодки; обессилев, он сам стал тонуть, но ему все же удалось выплыть на поверхность и забраться в качающуюся на волнах лодку. Там лежал его отец, с глубокой вмятиной на виске; там, где он размозжил голову при падении, лицо его почернело. Оуэн пощупал у него пульс, прильнул к груди: тот не подавал признаков жизни. Оуэн позвал его по имени.

«Отец, отец, – вскричал он, – вернись! Ты и не знаешь, как я любил тебя! Я и сейчас любил бы тебя, если бы… Боже мой!»

И тут он вспомнил о своем младенце. «Да, отец, – возопил он снова, – ты ведь не видел, как он упал, как он умер! О, если бы у меня достало терпения поведать тебе все! Если бы ты проявил ко мне снисхождение и выслушал меня! А теперь все кончено! О отец, отец!»

Услышала ли она его безумные стенания, или искала супруга, чтобы обсудить с ним какие-то домашние дела, или, скорее всего, обнаружила исчезновение Оуэна и пришла сообщить об этом мужу, но на утесе, прямо над его головой, как показалось Оуэну, появилась мачеха и стала звать сквайра.

Оуэн не откликнулся и тихо направил лодку под нависшую скалу, пока ее днище не заскрежетало по камням, а низко склоненные ветви деревьев не скрыли ее и все, что в ней находилось, от взоров, устремленных сверху. Промокший до нитки, он прижался к мертвому телу отца, чтобы затаиться надежнее, и почему-то это движение напомнило ему дни раннего детства, когда сквайр только-только овдовел и Оуэн спал с отцом в одной постели, а по утрам будил его, требуя рассказать какую-нибудь старинную валлийскую легенду. Как долго он пролежал так, постепенно коченея от холода, но неустанно возвращаясь в мыслях к чудовищной реальности, он и сам не ведал, но в конце концов заставил себя подумать о Нест.

Расправив большой парус, он накрыл им тело отца, лежавшее на дне лодки. Потом онемевшими руками взялся за весла, выплыл в открытое море и двинулся в сторону Криккита. Он шел вдоль берега, огибая мысы и бухты, пока не увидел среди темных скал узкое ущелье, куда не проникало солнце; туда-то он и направил лодку, там и поставил ее на якорь возле самого берега. Спотыкаясь, Оуэн побрел наверх, одновременно желая сорваться в мрачные воды и упокоиться на дне морском и вместе с тем помимо собственной воли находя на крутом склоне самые надежные места, чтобы не соскользнуть вниз; наконец он выбрался на вершину и распростерся в безопасности на зеленом дерне. Едва отдышавшись, он бросился в Пен-Морфу, словно его преследовали Эриннии; он бежал стремительно, не разбирая дороги, точно безумный. Внезапно он замер, повернулся и столь же стремительно кинулся назад; на вершине горы он лег ничком, мучительно вглядываясь в покрытое парусиной тело в лодке: вдруг оно шевельнется, вдруг складка ткани сдвинется? Внизу, под скалой, все было тихо, но внезапно в бликах света ему почудилось, будто по парусу прошел какой-то трепет. Оуэн сбежал вниз с утеса, сорвал с себя одежду, прыгнул в воду и подплыл к лодке. В ней царил покой, ужасный покой смерти! Несколько минут он не осмеливался приподнять парусину. Затем, сообразив, что страх оставить отца без помощи, пока в нем еще теплится искра жизни, может овладеть им снова, Оуэн отодвинул парусинный саван. На него устремил невидящий взор мертвец. Оуэн опустил его веки и подвязал челюсть. Снова поглядел на отца и поцеловал хладное чело.

«Я был обречен на это судьбой, отец! Лучше было бы мне и вовсе не родиться на свет!»

Дневной свет угасал, чудесный дневной свет! Оуэн выплыл на берег, оделся и снова направился в Пен-Морфу. Когда он распахнул дверь, Эллис Притчард с упреком взглянул на него со своего места у камина, в темном углу.

– Вот наконец и ты, – промолвил он. – Ни один из нас (то есть ни один из нашего сословия) не бросил бы жену оплакивать дитя в одиночестве и ни один из нас не позволил бы своему отцу убить свое собственное дитя. Будет лучше забрать ее у тебя навсегда.

– Я ничего ему не говорила! – жалобно вскричала Нест, глядя на мужа. – Он заставил меня рассказать немногое, а об остальном догадался сам!

Она покачивала на коленях ребенка, как будто он был еще жив. Оуэн остановился перед Эллисом Притчардом.

– Замолчите, – тихо сказал он. – Случиться может лишь то, что предопределено судьбою. Я исполнил то, что было назначено мне много сотен лет тому назад. Время только дожидалось меня, а вместе с ним – тот, кому суждено было погибнуть. Я совершил деяние, о котором давным-давно возвещало пророчество!

Эллис Притчард знал о пророчестве и слепо верил в его силу, но не предполагал, что оно исполнится при его жизни. Он мгновенно все понял, хотя характер Оуэна представлял себе превратно, полагая, что тот мог умышленно убить отца из мести за погибшее дитя, при этом убийство сквайра виделось ему вполне справедливым наказанием за ту отчаянную, неизбывную скорбь, которая в тот день овладела его единственной дочерью. Однако Эллис Притчард отдавал себе отчет в том, что суд будет придерживаться на сей счет иного мнения. Даже нестрогие валлийские законы того времени потребуют расследовать смерть человека, занимающего столь высокое положение, как сквайр Гриффитс. Поэтому проницательный Эллис задумался, как бы ему на время скрыть преступника.

– Полно, – молвил он, – приободрись! Это не вина твоя, а судьба, – добавил он, положив руку Оуэну на плечо. – Да ты весь вымок, – удивился он. – Где ты пропадал? Нест, твой муж мокрый до нитки. Вот почему вид у него такой озябший и изможденный.

Нест тихо положила младенца в колыбель; все чувства ее и самый ум притупились от горя, и потому она не поняла, на что намекает Оуэн, говоря об исполнении пророчества, а может быть, и вовсе не расслышала его слов.

От ее прикосновения несчастное сердце Оуэна чуть оттаяло.

– О Нест! – воскликнул он, заключая ее в объятия. – Ты еще любишь меня, ты еще в силах любить меня, моя душенька?

– Почему же нет? – возразила она, и глаза ее наполнились слезами. – Я люблю тебя еще сильнее, чем прежде, ведь ты был отцом моего бедного ребенка!

– Но, Нест… О, скажи ей, Эллис, ты же знаешь!

– Нет нужды, нет нужды, – откликнулся Эллис. – Ей и так пришлось много вытерпеть. Поживей, дочка, достань мое воскресное платье.

– Не понимаю, – промолвила Нест, поднося руку к голове. – Что вы хотите от меня утаить? И почему ты весь мокрый? Да поможет мне Господь, я, верно, совсем помешалась, не могу взять в толк, что значат эти ваши странные речи и дикие взгляды! Знаю только, что дитя мое погибло!

И она снова разрыдалась.

– Давай же, Нест, поторапливайся! Принеси ему что-нибудь сухое переодеться, да побыстрее!

А когда она покорно повиновалась, слишком слабая, чтобы перечить или разбираться в том, что от нее скрывают, Эллис быстрым шепотом произнес:

– Ты хочешь сказать, что сквайр мертв? Говори тише, а не то она услышит! Что ж, не будем обсуждать, как именно он умер. Внезапно, насколько я понимаю; что ж, всем нам предстоит умереть, а его надобно похоронить. Хорошо, что ночь близится. Я не удивлюсь, если ты захочешь немного постранствовать в чужих краях, Нест путешествие пошло бы на пользу; а потом… мало ли, сколько раз случалось так, что человек уходит из собственного дома и исчезает бесследно, – я полагаю, сквайр не покоится в собственном доме, – и вот начинается переполох, принимаются его искать, дивятся, куда он пропал, а потом раз! – и является наследник, без лишнего шума. Вот это ты и сделаешь и в конце концов перевезешь в Бодоуэн Нест. Нет, дитя мое, не эти чулки: найди синие, шерстяные, что я купил на ярмарке в Лланрусте. Только не отчаивайся. Сделанного не воротишь. Говорят, совершить это тебе было назначено еще во дни Тюдоров. И он это заслужил. Загляни-ка туда, в колыбель. Так что скажи мне, где он, и я, так и быть, отдам ему последний долг.

Но Оуэн сидел промокший и изможденный, уставившись на горевший в очаге торф, словно созерцая картины прошлого, и он не расслышал ни слова из того, что сказал Эллис. Оуэн не шевельнулся, даже когда вошла Нест со стопкой сухой одежды.

– Ну же, приободрись, приятель! – сказал Эллис, теряя терпение.

Но Оуэн не произнес ни слова и не двинулся с места.

– В чем дело, батюшка? – спросила в растерянности Нест.

Эллис пристально вглядывался в Оуэна минуту или две, а когда Нест повторила свой вопрос, велел ей:

– Спроси у него сама, Нест.

– Скажи мне, что случилось? – повторила она, становясь рядом с ним на колени и приближая свое лицо к его лицу:

– Разве ты не знаешь? – с горечью вымолвил он. – Ты разлюбишь меня, когда узнаешь. Однако вины моей в том нет, такая судьба была мне суждена.

– О чем он, батюшка? – обратилась она к отцу, подняв глаза, но тот жестом приказал ей добиваться ответа у мужа.

– Я никогда не разлюблю тебя, муж мой, что бы ни случилось. Поведай мне, пусть даже самое страшное.

Последовала пауза, Нест и Эллис затаили дыхание.

– Мой отец умер, Нест.

Нест громко ахнула.

– Господи, прости его! – воскликнула она, думая о своем ребенке.

– Господи, прости меня, – сказал Оуэн.

– Ты же не… – начала было Нест и осеклась.

– Да, все так. Теперь ты знаешь. Такая судьба была мне назначена. Что же я мог поделать? Дьявол сыграл со мной злую шутку, он подложил тот самый камень, о который отец размозжил голову. Я прыгнул в воду, надеясь его спасти. Я и правда нырнул за ним, Нест. И чуть было сам не утонул. Но он уже был мертв, мертв, он погиб, ударившись о камень!

– Так, значит, он надежно спрятан на дне моря! – воскликнул Эллис.

– Нет, он лежит у меня в лодке, – ответствовал Оуэн, дрожа не столько от холода, сколько при воспоминании об отце.

– Прошу тебя, переоденься в сухую одежду! – взмолилась Нест, для которой смерть старика была всего-навсего печальным событием, не имевшим к ней прямого отношения, тогда как страдания и тяготы мужа она воспринимала куда более остро.

Пока она помогала Оуэну снять промокшее платье, на что ему недостало бы сил самому, Эллис готовил ужин и смешивал в стакане виски с горячей водой. Он настоял, чтобы несчастный молодой человек поел и выпил, а заодно заставил и Нест проглотить несколько ложек; все это время он обдумывал, как бы понадежнее скрыть последствия этого деяния и самого преступника, при этом мысль о том, что его Нест, вот такая, небрежно одетая, неприбранная в своей скорби и печали, вскоре станет госпожой Бодоуэна, рождала в нем чувство затаенного торжества, поскольку Эллис Притчард не видывал в своей жизни более роскошного дома, хотя и догадывался, что такие бывают.

Пока Оуэн ел и пил, Эллис, задав ему несколько ловких вопросов, узнал все, что хотел. В свою очередь, Оуэн подробно рассказал об ужасном происшествии, надеясь немного смягчить и умерить охвативший его ужас и тем самым облегчить душу. К концу ужина, если так можно именовать эту трапезу, Эллис выведал все, что требовалось.

– А теперь, Нест, надевай плащ и собирай свои пожитки. Вам с мужем до завтрашнего утра надо одолеть полпути в Ливерпуль. Я на своей рыбачьей лодке провезу вас мимо Рил-Сэндс, а вашу лодку возьму на буксир, когда пройдем опасные места, вернусь со своим уловом узнать, большой ли переполох поднялся в Бодоуэне. Вы надежно спрячетесь в Ливерпуле, и никто не догадается, где вы; будете там тихонько жить-поживать, пока не придет время возвращаться.

– Я никогда не вернусь, – возразил Оуэн. – Это место проклято!

– Пустое! Положись на меня, приятель! В конце концов, это был несчастный случай! Мы пристанем к Святому острову, у мыса Ллин, там служит приходским священником один мой старый кузен – Притчарды знавали и лучшие деньки, зять, – и похороним его там. Это был несчастный случай, только и всего. Выше голову! Вы с Нест еще вернетесь, а я доживу до тех времен, когда вы наводните Бодоуэн целым выводком детей!

– Никогда! – промолвил Оуэн. – Я последний мужчина в роде, сын убил своего отца!

Нест вышла в теплом плаще с узлом в руках. Эллис торопил их с отплытием. Они затушили огонь и заперли дверь на замок.

– Нест, душенька моя, давай я понесу твой узел и помогу тебе спуститься по лестнице.

Муж ее лишь склонил голову и не произнес более ни слова. Нест передала отцу узел (в котором были увязаны те вещи, что он распорядился взять), а другой сверток мягко, но решительно прижала к груди.

– А его я никому не отдам, – прошептала она.

Отец не понял ее, но муж догадался и сильной рукой обнял ее за талию и благословил.

– Мы уйдем вместе, Нест, – сказал он. – Но куда?

И посмотрел на терзаемые ветром грозовые тучи, громоздящиеся на мрачном небе.

– Ночь будет ненастная, – предостерег Эллис, обернувшись к спутникам. – Но ничего, шторм мы выдержим!

И направился было к тому месту, где поставил на якорь лодку, но потом замер и призадумался.

– Подождите здесь! – велел он Нест и Оуэну. – Вдруг я кого встречу и мне придется вступить с кем-то в разговор. Посидите здесь тихо, пока я за вами не приду.

И они уселись, прижавшись друг к другу, на повороте тропинки.

– Дай мне взглянуть на него, Нест! – попросил Оуэн.

Она размотала шаль, которой был укутан ее мертвый сын; долго и нежно глядели они на его восковое личико, затем поцеловали младенца и благоговейно снова завернули его в шаль.

– Нест, – наконец заговорил Оуэн, – мне привиделось, будто дух моего отца сейчас пролетел над нами и склонился над нашим бедным малюткой. И будто дух нашего чистого, невинного дитяти благополучно довел дух моего отца путями небесными до райских врат, ускользнув от тех проклятых адских псов, что ринулись с севера, преследуя души умерших.

– Не говори так, Оуэн, – взмолилась Нест, прильнув к нему в темноте рощи. – Кто знает, вдруг сейчас нас слышат призраки?

Они безмолвствовали, охваченные неописуемым ужасом, пока не услышали громкий шепот Эллиса Притчарда:

– Где вы? Идите сюда, но тише, без лишнего шума! Здесь только что были люди, в имении сбились с ног, ищут сквайра, хозяйка напугана.

Они быстро спустились к маленькой гавани и сели в лодку Эллиса. Волны вздымались и опадали даже здесь, под защитой скал, а рваные тучи проносились над головами, взволнованные и беспокойные.

Они вышли в залив, по-прежнему храня молчание; только Эллис время от времени нарушал его, отдавая какой-нибудь приказ, ибо он взял на себя управление лодкой. Они подплыли к скалистому берегу, где Оуэн оставил свой маленький парусник. Но он исчез. Конец развязался, и лодку унесло ветром.

Оуэн сел и закрыл лицо руками. Последнее событие, сколь бы естественным и легко объяснимым оно ни было, произвело на его возбужденный, суеверный ум необычайное впечатление. Он надеялся достичь известного примирения, похоронив отца и своего сына в одной могиле. Однако теперь ему представлялось, что прощение невозможно, что отец его даже в смерти восстал против такого мирного союза. Эллис же смотрел на дело практически. Если тело сквайра обнаружат в плывущей по волнам без руля и без ветрил лодке, которая, как известно, принадлежала его сыну, то на Оуэна падут ужасные подозрения. В какой-то миг Эллису пришла мысль, не убедить ли Оуэна похоронить сквайра в «могиле моряков», иными словами, зашить его тело в парусину и, хорошенько нагрузив этот «саван» камнями, упокоить тело сквайра в пучине. Однако он не решился предложить такие похороны, опасаясь столкнуться с ожесточенным сопротивлением зятя; хотя, если бы тот согласился, они могли бы вернуться в Пен-Морфу и спокойно ожидать, чем кончится дело, будучи уверены, что рано или поздно Оуэн вступит в права наследования; а если бы Оуэна слишком сильно потрясло произошедшее, Эллис посоветовал бы ему ненадолго уехать и вернуться, когда улягутся пересуды и сплетни и вновь воцарится мир.

Но теперь все изменилось. Им необходимо было на время покинуть страну. Этой ночью им придется прокладывать себе путь по бушующим волнам. Эллис не испытывал страха – во всяком случае, перед Оуэном, каким тот был неделю, даже день тому назад, – но как быть с нынешним Оуэном, отчаявшимся, обезумевшим, затравленным судьбой?

То взлетая на гребнях волн, то низвергаясь вниз в своей утлой лодке, они исчезли во тьме, и никто их больше не видел.

Поместье Бодоуэн со временем обратилось в открытые всем ветрам и дождям мрачные руины, а землями Гриффитсов ныне владеют саксы.

Два брата

Моя матушка была замужем дважды. О своем первом муже она ничего не рассказывала, и то немногое, что мне известно о нем, я узнал от других. Она вышла за него совсем юной, едва ей минуло семнадцать; да и он едва достиг двадцати одного года. Он взял в аренду небольшую ферму в Камберленде – в той части, которая лежит ближе к морю, – но, вероятно, был еще слишком молод и неопытен и не умел как следует распорядиться землей и скотом; так или иначе, дела у него не ладились, он занедужил и на третьем году брака умер от чахотки; и матушка в двадцать лет осталась вдовой с маленькой дочкой, которая только училась ходить, и с фермой, за которую еще четыре года нужно было платить аренду, притом что стадо к тому времени сильно уменьшилось: часть коров передохла, а часть пришлось продать одну за другой, чтобы расплатиться с самими неотложными долгами; денег вечно не хватало, и докупить скот было не на что – не на что было купить даже скромное пропитание. Между тем матушка ждала еще одного ребенка – ждала, надо думать, с большой тревогой и печалью. Близилась страшная, одинокая зима, на многие мили окрест ни души; и тогда сестра пожалела ее и приехала к ней пожить, и вместе они как могли растягивали каждый с трудом добытый пенс. Я не знаю, почему судьбе было угодно, чтобы моя малютка-сестра, которую мне не довелось увидеть, внезапно заболела и умерла, только всего за две недели до рождения Грегори кроха слегла со скарлатиной и через несколько дней отдала богу душу. Это несчастье переполнило чашу маминого горя. Тетя Фанни сказывала мне, что мама даже не плакала; тетушка и рада была бы, если бы сестра поплакала, но та все сидела и сидела, словно в оцепенении, не выпуская из рук своих крохотной ручки и не отрывая глаз от милого, бледного мертвого личика, – ни слезинки не проронила. Не заплакала и тогда, когда ее девочку забрали и понесли хоронить. Она молча поцеловала свое дитя и села к окну смотреть, как небольшая вереница людей в черном (соседи, моя тетка да еще какая-то дальняя родственница – вот и все провожатые) удаляется по извилистой тропке на белом снегу, который припорошил минувшей ночью землю.

Вернувшись с похорон, тетя Фанни застала мою матушку на том же месте, и глаза ее по-прежнему были сухи. Так продолжалось, пока не родился Грегори. Его появление на свет словно что-то сдвинуло в ней, и она принялась плакать дни и ночи напролет, так что моя тетка и кто-то из навещавших сестер местных доброхотов растерянно переглядывались, не ведая, как ее унять. А она лишь просила оставить ее и не тревожиться понапрасну, ибо каждая слезинка несет облегчение ее изболевшейся голове, в которой царил кромешный ужас, покуда ей не удалось излить горе в слезах. С тех пор она ни о чем не могла думать, как только о своем новорожденном сыне. Кажется, она вовсе забыла и о муже, и о маленькой дочке, почивших на кладбище в Бритэме, – так говорила тетя Фанни; ну да она была горазда поговорить, моя тетка, тогда как матушка по природе была молчалива; и сдается мне, тетя Фанни, скорее всего, ошибалась, полагая, будто сестра не вспоминает о муже и ребенке, коли не хочет о них говорить. Тетя Фанни была старше мамы и привыкла обращаться с ней как с маленькой. При всем том Господь наделил тетушку добрым сердцем, и она больше пеклась о благе сестры, нежели о своем собственном; и жили они в основном на ее деньги и еще на то, что выручали за работу для торговцев бельем из Глазго. Но мало-помалу зрение у мамы стало сдавать. Не то чтобы она совсем ослепла – могла без труда передвигаться по дому и заниматься хозяйством, но для тонкой работы белошвейки ее глаза уже не годились. Не иначе она их выплакала, когда горевала, ведь она все еще была молода – молода и хороша собой. Я сам слыхал, как в деревне ее называли красавицей. Она очень печалилась оттого, что не может больше зарабатывать на себя и сына. Напрасно тетя Фанни уверяла сестру, что хватит с нее работы по дому и заботы о Грегори: матушка знала, что они едва сводят концы с концами и что тетя Фанни сама не ест вдоволь. Грегори не был крепок телом, но нуждался не столько в пище более обильной – еды ему хватало, если кто и недоедал, то не он, – сколько в более питательной и здоровой, особенно в мясе. И вот однажды (все это много лет спустя после маминой смерти мне рассказывала тетя Фанни) они вместе сидели дома: тетя Фанни шила на заказ, а мама укачивала Грегори; и к ним заглянул Уильям Престон, который впоследствии станет моим отцом. Его считали закоренелым холостяком; думаю, ему было уже хорошо за сорок. Один из самых зажиточных фермеров в округе, он знавал еще моего деда, как и мою тетку, и матушку в те дни, когда они жили в достатке. Гость скромно сидел на стуле и вертел в руках шляпу, стараясь произвести благоприятное впечатление. Тетя Фанни в одиночку поддерживала разговор, а он слушал да поглядывал на мою маму. Сам он почти ни слова не проронил ни в тот первый визит, ни в последующие. И так он все ездил к нам и молчал, пока не решился наконец прямо сказать об истиной цели своих посещений, которую он держал в голове с самого первого раза, как появился в доме. Однажды в воскресенье тетя Фанни не захотела идти в церковь, осталась присматривать за малышом, и мама пошла одна. Воротясь домой, она стремглав кинулась вверх по лестнице, даже не завернула в кухню взглянуть на Грегори и не сказала сестре ни слова, и тетя Фанни услышала, как она плачет навзрыд, словно ее сердце рвется на части. Тетушка пошла наверх и принялась распекать сестру через запертую дверь, так что в конце концов та не выдержала и открыла. Она кинулась на шею моей тетке и призналась, что Уильям Престон сделал ей предложение и обещал радеть о ее сыне, который ни в чем не будет нуждаться и сможет получить образование, – и что она дала согласие. Тетю Фанни это известие неприятно поразило: она, как я уже говорил, мысленно укоряла сестру за то, что та слишком скоро забыла своего первого мужа, и вот теперь ей представили неоспоримое свидетельство ее правоты. Иначе разве стала бы сестра думать о новом браке? А кроме того, тетя Фанни считала, что сама была бы более подходящей партией для мужчины возраста Уильяма Престона, чем Хелен: та хоть и успела овдоветь, ей не исполнилось еще двадцати четырех лет. Впрочем, как говаривала тетушка, ее совета не спросили; и в пользу сестриного решения имелись свои веские доводы. С таким зрением, как у Хелен, много не наработаешь, но жене Уильяма Престона это не помеха – можно хоть день-деньской сидеть сложа руки. А ребенок? Воспитывать сына – тяжкое бремя для вдовой матери, и совсем другое дело, если ребенка берет на попечение порядочный, солидный человек. В общем, принимая во внимание все обстоятельства, тетя Фанни смотрела на предстоящий брак благосклонно, в отличие от моей матушки, которая ходила потупив взор и ни разу не улыбнулась с того самого дня, как дала Уильяму Престону согласие стать его женой. Зато ее любовь к Грегори, и прежде безмерная, целиком ее поглотила. Каждую минуту, что они проводили наедине, она без умолку говорила с ним, хотя он по малолетству не понимал ее горьких сетований и не мог ее утешить иначе как детской лаской.

И вот они с Уильямом Престоном повенчались, и мама вошла хозяйкой в богатый дом, всего в получасе ходьбы от фермы, где жили они с тетей Фанни. Я не сомневаюсь, что матушка изо всех сил старалась угодить моему отцу; другой такой образцовой жены ему было бы вовек не сыскать – это я слышал из его собственных уст. Но она его не любила, как он довольно скоро понял. Она любила Грегори, а его не любила. Возможно, любовь со временем пришла бы к ней, если бы ему хватило терпения ждать; но он ничего не мог с собой поделать и всякий раз испытывал прилив желчи, замечая, как светлеет ее взор и румянятся щеки при виде малыша, тогда как для него, который столько ей дал, у нее было лишь кроткое слово холоднее ледышки. Он все чаще словно бы в шутку начал пенять ей за столь явную разницу в обращении, будто таким образом можно привлечь к себе любовь! И он откровенно не жаловал Грегори – ревниво завидовал неиссякаемому запасу любви, которая ключом била в ней, выплескиваясь на мальчика, стоило тому приблизиться. Моему отцу хотелось, чтобы жена любила его сильнее, и, наверное, в таком желании нет ничего зазорного и противоестественного; однако ему хотелось, чтобы она не так сильно любила свое чадо, а это уже от лукавого. Однажды он не сдержался и начал распекать Грегори за какую-то детскую шалость; мама вступилась за сына; отец сказал, что ему хватает мороки воспитывать чужого ребенка и чем вечно потакать капризам непослушного мальчишки, жене лучше бы знать свое место и не перечить мужу; так, слово за слово, они наговорили друг другу много неприятного; кончилось тем, что мама раньше обычного легла в постель, и в тот же день я появился на свет. Отец был и рад, и горд, и удручен – все сразу: рад и горд оттого, что у него родился сын, и удручен болезненным состоянием своей несчастной жены и тем, что оно вызвано его гневными словами. Но такой уж он был человек – предпочитал гневаться, а не каяться: недолго думая, он заключил, что во всем виноват Грегори, и записал на его счет новую провинность – мое досрочное появление на свет. А вскоре к ней добавилась еще одна. После моего рождения мама начала угасать. Отец послал в Карлайл за лучшими докторами. Он с радостью отдал бы всю кровь своего сердца в обмен на чеканное золото, ежели такой ценой можно было бы купить ей здоровье; но вернуть здоровье было нельзя. Тетя Фанни, помнится, говорила мне, будто сестрица Хелен просто не хотела жить, уступила смерти и не пыталась бороться за жизнь. Однако в ответ на мои расспросы тетка нехотя призналась, что мама послушно выполняла все предписания медиков – с тем покорным терпением, которое уже вошло у нее в привычку. Напоследок она попросила положить маленького Грегори к ней в постель бок о бок со мной. Когда это исполнили, она велела Грегори взять меня за ручку и держать крепко-крепко. Она лежала и смотрела на нас, и тут вошел ее муж. Он ласково склонился над ней справиться о ее самочувствии и задержал свой взгляд на двух маленьких единоутробных братьях с выражением бесконечной печали и доброты. Она подняла глаза и, глядя на его лицо, улыбнулась, подарив его едва ли не первой своей улыбкой – и такой милой, нежной улыбкой! (Тетя Фанни по сей день не в силах ее забыть.) Через час матушки не стало.

Тетя Фанни переехала жить к нам. Это было наилучшее из всех возможных решений. Отец и рад был бы вернуться к своим холостяцким привычкам, но где мужчине управиться с двумя маленькими детьми! В доме нужна была женщина, и кто, как не старшая сестра жены, лучше всех годилась на эту роль? Так я с рождения оказался на попечении тетушки. Конечно, на первых порах я был слаб здоровьем и она не отходила от меня ни на шаг, не оставляла одного ни днем ни ночью. С тем же рвением пекся обо мне мой вдовый отец. Земля, которой он владел больше трехсот лет, переходила от отца к сыну, и он лелеял меня уже потому, что я его плоть и кровь и после него унаследую фамильную землю. Но помимо этого ему нужно было кого-то или что-то любить, хотя многие считали его суровым и бесчувственным; и он привязался ко мне, как, думаю, в жизни своей не привязывался ни к одному живому существу; он мог бы, правда, привязаться к моей матери, если бы не ее прошлое, к которому он ее ревновал. И я тоже любил его всем сердцем. Я всех вокруг любил, мне кажется, потому что все были ко мне добры. Со временем я окреп и рос пригожим и здоровым на вид мальчиком, и всякий встречный одобрительно смотрел на нас, когда отец брал меня с собой в город.

Дома все носились со мной: для тетки я был свет в окошке, для отца – обожаемый сын, для старых слуг – любимец и забава, для батраков – «молодой господин». И уж как я пыжился, строя из себя поместного лорда: представляю, насколько потешно я выглядел, ведь у важного «господина» тогда еще молоко на губах не обсохло!

Грегори был на три года старше. Тетя Фанни всегда относилась к нему по-доброму, не обижала ни словом, ни делом, но он не слишком занимал ее мысли: тетушка была полностью поглощена мной – так повелось с самого первого дня, едва я попал под ее крыло и ей пришлось выхаживать слабенького младенца. Отец же не сумел совладать с ревнивой неприязнью к пасынку, который, сам того не ведая, стал его соперником в борьбе за сердце моей матери. Рискну также предположить, что отец всегда считал его виновником маминой безвременной кончины и моей младенческой немощи; и, как ни странно это прозвучит, отец, по моим наблюдениям, возомнил своим долгом скорее распалять в себе враждебное чувство к моему брату, нежели пытаться с ним совладать. В то же время отец не давал повода для упреков, будто он что-то пожалел для Грегори, если это что-то можно было купить за деньги. Как видно, так он понимал их с мамой брачный уговор.

Грегори был толстый увалень, на редкость нескладный, неповоротливый и неловкий; работники на ферме взяли манеру на него покрикивать, а то и ругать почем зря; при отце они еще сдерживались, но стоило хозяину отвернуться, как на его пасынка обрушивались попреки и брань. Стыдно! У меня на душе кошки скребут, как вспомню, что и я тоже поддался общему правилу и стал относиться к брату-сироте пренебрежительно. Не то чтобы я насмехался над ним или нарочно обходился с ним дурно, но привычка быть всегда в центре внимания и внушенное мне домочадцами чувство собственной исключительности привели к тому, что я зазнался и требовал от брата того, чего он дать не мог, а после досадовал и, случалось, повторял нелестные замечания, которые другие отпускали по его адресу, сам не вполне еще понимая их обидный смысл. Понимал ли Грегори, бог весть. Боюсь, что понимал. Он надолго замыкался в себе – «дулся как мышь на крупу», выражаясь словами отца, или «дурел», пользуясь простодушным определением тетушки. Не только она, все вокруг считали его тупицей и букой, и оттого он становился как будто еще глупее и нелюдимее и мог часами сидеть, уставившись в одну точку, словно язык проглотил. В конце концов отец заставлял его встать и заняться каким-нибудь делом, как правило – на скотном дворе. Обычно он шел только после третьего или четвертого напоминания. И когда нас отдали в школу, там была точно такая же картина. Как с ним ни бились, он не мог выучить урок – не помогали ни выговоры, ни розги; и учителю ничего не оставалось, как посоветовать отцу забрать его из школы и приспособить для какой-нибудь нехитрой работы, доступной его разумению. Мне кажется, с тех пор он окончательно замкнулся и поглупел, но не озлобился. Он вообще был малый незлой и терпеливый, любому старался услужить, даже если всего минуту назад тот же человек наградил его бранью или затрещиной. К несчастью, его благие намерения чаще всего выходили боком для тех, кому он пытался подсобить, уж очень он был неуклюж и нерасторопен. Я же, судя по всему, обладал живым умом, во всяком случае, меня хвалили и считали, как тогда выражались, «украшением» нашей школы. Если верить учителю, я бы мог выучиться всему, чему пожелал бы; но отец, сам не особенно образованный, не видел прока в науках и, поставив точку на моей учебе, держал меня при себе на ферме. Грегори определили в пастухи. В этом деле его наставлял старый Адам, который сам уже едва справлялся. Кажется, старик едва ли не первый одобрительно отзывался о Грегори. Он упрямо твердил, что у Грегори много достоинств, только парень не умеет ими пользоваться; а уж что касается здешних мест, то он, Адам, в жизни своей не встречал никого, кто так хорошо бы знал все склоны и тропы. Отец не раз пытался вызвать Адама на откровенный разговор о недостатках и провинностях Грегори, но в ответ старик, угадав отцовский замысел, принимался с удвоенным жаром нахваливать своего помощника.

Однажды зимой – мне тогда было шестнадцать, а Грегори девятнадцать – отец послал меня с каким-то поручением за семь миль от дома: семь миль, если считать по дороге, а напрямик, через холмы, всего четыре. Отец заклинал меня на обратном пути не сходить с дороги, даже если туда я благополучно пройду по холмам: в эту пору дни короткие, темнеет рано и по вечерам на склоны часто ложится тяжелый, плотный туман. И, кроме того, старый Адам, уже прикованный к постели параличом, предрек снегопад. Я быстро добрался до места и управился с делами на час раньше, чем рассчитывал отец, и потому принял решение не тратить время на кружной путь. На землю ложились первые вечерние тени, вокруг было сумрачно и тоскливо, но вместе с тем очень тихо, безветренно – у меня сомнений не было, что я успею вернуться домой задолго до снегопада. Я быстро двинулся в путь. Однако ночь спускалась быстрее. При свете дня найти дорогу труда не составляло, хотя в нескольких местах тропа разветвлялась и нужно было выбрать одну из двух, а то и трех одинаковых с виду тропинок; ну да когда кругом светло, на помощь приходят разные издалека заметные приметы – тут камень, там овраг, – которые в полумраке сделались неразличимы. Но я приказал себе не трусить и бодро пошел вперед правильной, как мне казалось, дорогой. Однако на поверку мне это только казалось, и я забрел невесть куда, в какую-то глушь, куда, верно, еще не ступала нога человека и где ничто не нарушало гнетущей тишины, и там, в сырой, заросшей вереском болотине, мне сделалось вдруг так одиноко и жутко, хоть плачь! Я попытался было кричать – без всякой надежды, что меня услышат, а только чтобы звук собственного голоса немного меня ободрил; но от испуга голос срывался на сип, и я совсем пал духом. Странно и страшно звучал мой слабый крик посреди бескрайней черной пустыни!.. Внезапно воздух подернулся мутной пеленой, заполнился бесшумными хлопьями, и мое лицо и руки повлажнели от снега. Теперь я совершенно утратил представление о том, куда меня занесло и как отсюда выбраться: я ничего не видел вокруг, не мог даже надеяться найти собственные следы. С каждой минутой вокруг все плотнее смыкалась густая, ватная тьма. Болотная почва начинала проседать и колыхаться подо мной, стоило мне замереть на месте, и все же я не решался далеко отходить. Куда девалась моя молодая бесшабашная заносчивость – ее как ветром сдуло! Я чуть не плакал, и заплакал бы, если бы не стыдился своей слабости. Сдерживая слезы, я стал кричать – надрывно, истошно, как зовет на помощь утопающий. Когда я остановился перевести дух и прислушался, у меня с тоской сжалось сердце: ни звука в ответ, только гулкое равнодушное эхо; только бесшумный безжалостный снег, который валил все сильнее и сильнее – быстрее и быстрее! Я начал коченеть от холода и с трудом стряхивал с себя сонное оцепенение. Я старался двигаться, но, немного пройдя вперед, снова возвращался: не ровён час сорвешься с обрыва – здешние склоны местами очень коварны, тут и там выступают голые скалы. Временами я замирал и снова принимался кричать, но голос мой прерывался, меня душили слезы при мысли о том, какую жалкую, бесславную смерть мне суждено принять и как в эту самую минуту мои домашние, сидя вкруг жаркого, красного, веселого огня в камине, ведать не ведают, что со мной приключилось… И как будет убиваться по мне мой бедный батюшка… ему не пережить такого горя… Бедный, бедный мой отец!.. И тетя Фанни – неужто пришел конец ее неустанным заботам о своем питомце? Словно сон наяву, передо мной прошла моя жизнь, призрачными видениями промелькнули обрывки детских лет. В отчаянном порыве, вызванном воспоминаниями, я собрал всю свою волю и вновь закричал что есть мочи. Какой это был долгий, пронзительный, жалобный крик! Но я не надеялся услышать в ответ ничего, кроме эха, приглушенного снегопадом. К своему удивлению, я услышал крик – такой же протяжный, истошный, как и мой собственный, дикий, словно нездешний вопль, от которого я содрогнулся, невольно припомнив местные поверья о духах-пересмешниках, населяющих наши горы. Сердце мое вдруг часто и громко застучало. Минуту-другую я не в силах был отвечать, у меня даже закралось сомнение: уж не лишился ли я навсегда голоса и дара речи? И тут вдалеке залаяла собака. Неужто Лэсси? Так звали собаку брата – большую неказистую колли с нелепой белой мордой. Отец не упускал случая пнуть ее мимоходом, отчасти за ее неприглядность, отчасти за то, что она принадлежала моему брату; и всякий раз Грегори свистом подзывал Лэсси к себе, и они на пару отсиживались где-нибудь в сарае. На моей памяти отец раз или два все-таки устыдился своего поступка, когда бедная колли взвыла от неожиданного удара, но, чтобы не корить самого себя, он вымещал досаду на брате, который, по его мнению, не умел научить собаку простейшим правилам. Такому олуху доверь лучшую в мире овчарку – он и ее испортит: где это видано, чтобы собака грелась в кухне у очага! Грегори ничего на это не отвечал, будто и не слышал, и лицо его оставалось неподвижным, отсутствующим, сумеречным.

Да! Вот опять! Сомнений нет, это Лэсси! Теперь или никогда! Я снова обрел голос и закричал: «Лэсси! Лэсси! Ко мне, Лэсси, ради бога!..» Один миг – и огромная беломордая псина уже радостно кружила и скакала у моих ног, с опаской заглядывая снизу вверх мне в лицо своими умными, настороженными глазами, словно побаиваясь, не вздумаю ли я приветствовать ее пинком, как случалось прежде. Заливаясь счастливыми слезами, я наклонился и ласково потрепал ее. Мой разум, как и тело, с трудом мне подчинялся, и я не мог рассуждать здраво, но одно я понял: помощь на подходе. Неясная серая фигура все отчетливее проступала на фоне сомкнувшейся вокруг меня темноты. Это был Грегори, закутанный в походный плед.

– Грегори! – только и вымолвил я и повис у него на шее, не в силах больше выдавить ни слова.

Он всегда говорил неохотно и сейчас тоже не сразу мне ответил. Помолчав, он сказал, что нам надо идти, если жизнь дорога, – надо постараться отыскать дорогу к дому, но главное – идти, а не то мы насмерть замерзнем.

– Ты разве не знаешь дорогу домой?

– Да знал вроде, пока шел вперед, но теперь сомневаюсь. Снег слепит глаза, а под конец я много кружил, боюсь, заплутал.

У него был пастуший посох, и, прежде чем сделать шаг, он втыкал его впереди, и мы, крепко прижавшись друг к другу, довольно благополучно одолели небольшое расстояние – во всяком случае, не сорвались вниз со скалы, – но до чего же медленно, нога за ногу, мы с ним шли! Я заметил, что брат больше полагается на Лэсси и, доверяя ее инстинкту, просто следует за ней. В темноте различить что-то можно было лишь в нескольких шагах, и он все время подзывал собаку, примечая, откуда она бежит, – туда и мы шли мучительно медленно. Это томительное продвижение меня не согревало, и я чувствовал, что кровь буквально стынет в жилах. Каждая косточка, каждая поджилка сперва ныла, потом как будто набухала и немела от пронизывающего холода. Брат переносил стужу лучше – сказывалась привычка ходить по холмам в любую погоду. Он ничего не говорил, только часто окликал Лэсси. Я очень старался держаться стойко и не ныть, но скоро на меня стала наваливаться смертельная, роковая сонливость.

– Больше не могу идти, – сказал я, едва ворочая языком.

Помню, как я вдруг заартачился, уперся – и ни с места… Спать, а там будь что будет. Уснуть хотя бы на пять минут. А если сон обернется смертью, и пусть – я все равно посплю.

Грегори остановился. Я думаю, он понял, что, жестоко страдая от холода, я дошел в своем состоянии до некоторой опасной черты.

– Пустое дело, – сказал он как бы себе самому. – Мы не ближе к дому, чем в начале пути. Вся надежда на Лэсси. Ну-ка, завернись в мой плед, малыш, и ложись вот тут, с этой стороны, тут ветер тише. Заползай поглубже под уступ, прижмись к скале и лежи смирно, старайся удержать тепло. Погоди! Есть у тебя что-нибудь такое… чтобы дома узнали?

Я недовольно поморщился: зачем он мешает мне спать? Но он не отставал, и я вынул из кармана узорчатый носовой платок, который тетя Фанни самолично для меня подрубала. Грегори взял платок и повязал его Лэсси на шею:

– Домой, Лэсси! Домой, живо!

И несчастная беломордая псина стрелой умчалась в темноту. Теперь можно было спокойно лежать. Сквозь полузабытье я почувствовал, что брат заботливо меня укутывает, но чем – я не знал и знать не желал. Я был слишком туп, слишком эгоистичен, слишком глух ко всему, чтобы думать, иначе сообразил бы, что укрыть меня на неприютном голом камне можно лишь тем, что другой снял с себя. Я был рад, когда он перестал меня укутывать, перестал тормошить и сам тоже лег, притулившись к моей спине. Я взял его за руку.

– Ты-то не помнишь, малыш, как мы лежали вот так же подле нашей матушки, когда она умирала. Она тогда вложила мне в руку твою маленькую ручку… Она и сейчас, поди, смотрит на нас. Может статься, мы скоро с ней свидимся. Ну да на все воля Божья!

– Милый Грегори… – пробормотал я и теснее прижался к нему: так было теплее.

Он все говорил, опять что-то о нашей матушке, и под его бормотание я уснул. В следующее мгновение – так мне показалось – я услышал у себя над головой множество голосов… Надо мной склонялись чьи-то лица… Блаженное тепло разливалось по телу. Я лежал дома в своей постели. Теперь мне отрадно думать, что первое произнесенное мной слово было: «Грегори?..»

Стоявшие вокруг меня испуганно переглянулись – строгое лицо отца пыталось сохранить привычную суровость, но губы его задрожали, и глаза наполнились непрошеными слезами.

– Я бы отдал ему половину своей земли… Я благословил бы его, как родного сына… Господи! Я встал бы перед ним на колени и просил бы его простить мое жестокосердие!..

Больше я ничего не слышал. В голове моей закружился вихрь, увлекая меня назад в объятия смерти.

Лишь несколько недель спустя я начал медленно приходить в себя. Когда я очнулся, то увидел отца: он не отрывал взгляда от моего лица, волосы у него побелели, руки тряслись.

О Грегори мы больше не упоминали. Просто не могли говорить о нем. Но он странным образом поселился в наших мыслях. Теперь Лэсси приходила и уходила, и никто ее не прогонял; наоборот, отец порывался ее погладить, но собака пугливо отскакивала от его руки; и он, словно пристыженный бессловесной тварью, тяжко вздыхал и надолго погружался в молчание, отрешенно глядя перед собой.

Тетя Фанни – известная своей словоохотливостью – в конце концов мне все рассказала. Как той роковой ночью мой отец, досадуя на мое затянувшееся отсутствие и, вероятно, тревожась, хотя он и старался ничем себя не выдать, был сильно не в духе и пуще обычного напустился на Грегори; он обзывал пасынка бедняцким отродьем, пустоголовым олухом и дармоедом. В таком духе, несмотря на похвалы старого пастуха, отец и раньше высказывался о Грегори. Наконец Грегори встал и, свистнув Лэсси, вышел из дому. Бедняга Лэсси! Представляю, как она сжалась, пока отец бушевал, – ни жива ни мертва забилась под стул Грегори, каждую минуту ожидая пинка или тумака!.. Незадолго до этого отец разговаривал с тетушкой про мое возвращение; и тетя Фанни задним числом, рассказывая мне все это, строила догадки: наверное, Грегори заметил, что погода портится и сам додумался пойти мне навстречу. Спустя три часа, когда все в доме переполошились, не понимая, куда я запропастился и где меня искать (о Грегори никто и не вспомнил, никто его, горемычного, не хватился), прибежала Лэсси, и на шее у нее был мой платок. Мои родные мигом смекнули, что это значит, и всех, кто был на ферме, подняли на ноги и велели идти за собакой, дав им с собой пледы, одеяла, бренди и все остальное, что в ту минуту пришло в голову. Лэсси привела их к скале, под которой я лежал, – застывший в глубоком забытьи, но живой. Сверху я был укутан в плед, а ноги мне согревал толстый пастуший зипун, заботливо подоткнутый со всех сторон. Грегори остался в одной рубахе. Его рука крепко обнимала меня… тихая улыбка застыла на его похолодевшем лице.

В свой смертный час мой отец просил об одном: «Прости меня, Господи, за жестокосердие к несчастному сироте!»

И вот еще свидетельство, быть может самое убедительное для нас, знавших о его горячей любви к моей матушке, – свидетельство безмерной глубины его раскаяния. После его смерти мы обнаружили написанный его рукой листок с последними распоряжениями: он просил похоронить его в ногах могилы, в которую, согласно его воле, опустили несчастного Грегори, дабы тот навеки упокоился «подле матери наших детей».

Любопытно, если правда

Выдержки из письма Ричарда Уиттингема, эсквайра

Помню, вас немало позабавило мое признание, что я горд своим происхождением от сестры Кальвина, ставшей супругой Уиттингема, настоятеля Дарэмского собора; соответственно, мне трудно рассчитывать, что вы поймете чувства, приведшие меня во Францию, где я надеялся путем розысков в государственных и частных архивах обнаружить боковую родню великого реформатора и далее, быть может, завязать с ней знакомство. Не стану рассказывать, какие трудности и приключения подстерегали меня в ходе этих изысканий: вы недостойны это слышать; однако как-то вечером, в прошлом августе, я столкнулся с событиями настолько необычными, что принял бы их за сон, если бы не знал точно, что ни на минуту не смыкал глаз.

Имея в виду означенные выше цели, я должен был на некоторое время устроить себе штаб-квартиру в Туре. Следы потомков семьи Кальвина привели меня из Нормандии в Центральную Францию, но тут выяснилось, что некоторые семейные документы оказались во владении церкви и для знакомства с ними требуется своего рода санкция от епископа местной епархии; и вот, поскольку у меня в Туре имелось несколько приятелей-англичан, я решил, что буду ждать ответа от монсиньора де *** именно в этом городе. Я был готов откликнуться на любое приглашение, но таковых поступало очень немного, и временами я не знал, чем занять себя вечером. К табльдоту созывали в пять; тратиться на наем собственной гостиной я не хотел, застольную атмосферу общей salle à manger[36] недолюбливал, в пул и в бильярд не играл; притом прочие постояльцы выглядели не настолько располагающе, чтобы затевать с ними карточную партию тет-а-тет. Поэтому я обычно не засиживался за обедом и, дабы сполна использовать светлый остаток августовского вечера, немедля отправлялся на прогулку по окрестностям: ведь днем, в жару, лучше было проводить время на бульварной скамье, лениво прислушиваться к далекому уличному оркестру и столь же лениво рассматривать лица и фигуры проходивших мимо женщин.

Как-то (помнится, в четверг восемнадцатого августа) во время вечерней прогулки я забрел дальше обычного и, когда опомнился, понял, что припозднился. Мне пришло в голову срезать путь; ясно представляя себе, в какой стороне нахожусь, я подумал, что надо бы свернуть влево, где тянулась прямая узкая дорожка, и тогда я доберусь до Тура намного быстрей. И этот замысел удался бы, попадись мне в нужном месте боковая тропа, но я не учел, что в данной части Франции луговые тропинки – большая редкость; дорожка, прямая и правильная, как городская улица, в обрамлении двух ровных рядов тополей, тянулась устрашающей перспективой до самого горизонта. Надвинулась, разумеется, ночь, и я оказался в потемках. В Англии я, миновав одно-два поля, завидел бы, скорее всего, светящееся окошко и мог бы спросить дорогу у обитателей дома, но здесь мне не попадалось ни единого приветного огонька; похоже, французские крестьяне отправляются летом спать вместе с солнцем, так что, если поблизости и имелось какое-то жилье, я его не разглядел. Наконец (после, наверное, двухчасового блуждания в темноте) я увидел по одну сторону однообразной дорожки расплывчатый контур леса и, в нетерпении решившись пренебречь лесным кодексом и наказанием, грозящим его нарушителю, направился прямо туда, чтобы, на худой конец, найти какое-нибудь укрытие, прилечь там и отдохнуть, поиски же дороги в Тур отложить до рассвета. Но то, что я принял за густой лес, оказалось молодыми посадками, расположенными настолько плотно, что деревья вытянулись в высоту, но не обзавелись обильной листвой. Пришлось двинуться в чащу, и только там я стал осматриваться в поисках пригодного логовища. В привередливости я не уступал внуку Лохьела, который возмутил деда своей подушкой из снега: тут кусты слишком сырые, там заросли ежевикой; торопиться было незачем, поскольку надежды переночевать под кровом у меня не осталось, а потому я переставлял ноги неспешно, нащупывая путь при помощи палки и надеясь не потревожить при этом какого-нибудь скованного летней сонливостью волка. И тут нежданно-негаданно передо мной, не далее как в четверти мили, возник замок, к которому вела как будто старая, заросшая травой подъездная аллея, – я как раз ее пересекал, когда, глянув вправо, сделал свое обнадеживающее открытие. На темном фоне ночного неба чернел обширный величественный контур; в слабом свете звезд различались башенки-перечницы, турели, прочие фантасмагорические подробности. В деталях рассмотреть строение я не мог, но, к сугубой своей радости, обнаружил, что во многих окнах горит свет, словно дом полон гостей.

«Как бы то ни было, хозяева явно радушные люди, – подумал я. – Может, они согласятся приютить меня на ночь. Едва ли у них, как у английских джентльменов, всегда наготове двуколка и лошади, однако в доме явно собралось много народу, среди гостей найдутся обитатели Тура, они не откажутся подвезти меня в „Лион д’Ор“. Я человек не гордый и устал как собака. Если придется, примощусь и на запятках».

Ускоренным, приободренным шагом я подошел к двери, которая на самый гостеприимный манер стояла открытой, позволяя видеть обширный освещенный холл, увешанный охотничьими и военными трофеями и прочими украшениями; впрочем, я не успел подробно их рассмотреть, потому что на пороге показался великан-привратник в странной старомодной ливрее, вполне соответствовавшей общему облику дома. На французском языке (который я из-за причудливого выговора принял вначале за неизвестный мне патуа) он осведомился, как я зовусь и откуда прибыл. Мне подумалось, что от этих сведений ему проку не будет, однако правила вежливости требовали назвать себя, прежде чем просить о помощи, и потому я ответил:

– Меня зовут Уиттингем – Ричард Уиттингем, джентльмен из Англии. Я остановился в…

К крайнему моему изумлению, великан был явно обрадован; отвесив мне низкий поклон, он заявил (на том же причудливом диалекте), что меня давно и с нетерпением ожидают.

Давно ожидают? Что бы это значило? Не наткнулся ли я на фамильное гнездо родственников по линии Жана Кальвина, которые слышали о моих генеалогических штудиях и проявляют к ним одобрительный интерес? Однако я был слишком обрадован перспективой провести ночь под крышей, чтобы предварительно доискиваться причин столь радушного приема. Распахивая тяжелые створки двери, ведущей из холла внутрь дома, великан обернулся и сказал:

– Месье Жанкийёра, как видно, с вами нет.

– Нет-нет, со мной нет никого, я заблудился… – Я продолжил объяснения, но привратник, не выказывая к ним ни малейшего интереса, стал подниматься по большой, шириной в добрый зал, каменной лестнице; ее площадки были огорожены массивными железными воротцами в тяжелом каркасе, которые он всякий раз открывал с подобающей его летам торжественной неспешностью. Ожидая, пока он повернет в старинном замке тяжеловесный ключ, я и сам начал ощущать странный почтительный трепет при мысли о том, что со времен постройки этого замка протек не один век. Стоило лишь немного напрячь воображение, чтобы услышать, как в больших безлюдных галереях, смутно видневшихся в темноте по обеим сторонам лестничных площадок, то нарастал, то стихал мощный, подобный вечному морскому прибою гул. Безмолвный воздух словно бы полнился голосами многих человеческих поколений. Странное чувство вызывал во мне и шедший впереди мой приятель-привратник, чьи стариковские колени прогибались под тяжестью корпуса, а рукам не хватало силы, чтобы ровно держать высокий факел, – странное потому, что ни в обширных залах и коридорах, ни на самой лестнице я не видел больше ни одного слуги. Наконец мы остановились перед позолоченными дверями зала, где собралась то ли семья, то ли – если судить по множеству голосов – компания гостей. Обнаружив, что меня – одетого в прогулочное, к тому же не лучшее платье, пыльного и грязного с дороги – вот-вот введут в помещение, где присутствует незнамо сколько дам и господ, я попытался было возражать, однако упрямый старик словно бы оглох, вознамерившись, судя по всему, доставить гостя прямиком к хозяину.

Двери отворились, и я был впущен в зал, заполненный удивительным бледным светом: разлитый всюду равномерно, он не исходил из определенного центра, не мигал при колебаниях воздуха, но проникал во все углы и закоулки, делая формы предметов восхитительно четкими; от нашего газового или свечного освещения он отличался так же сильно, как прозрачная южная атмосфера отличается от английского тумана.

В первую минуту моего появления никто не заметил: зал был набит народом, поглощенным собственными разговорами. Мой друг-привратник, однако, приблизился к красивой даме средних лет в богатом наряде, старинный стиль которого недавно снова вошел в моду, склонился перед ней в почтительной позе, дождался, пока она обратит на него внимание, и – как я понял из его взмаха рукой и внезапно брошенного ею взгляда – назвал мое имя, присовокупив к нему еще какие-то сведения.

Дама тут же шагнула ко мне, еще издалека предварив слова жестом самого дружественного приветствия. Язык и произношение ее – вот странность! – могли бы принадлежать самой заурядной французской крестьянке. Вид дамы, однако, выдавал благородное происхождение и был бы величав, если бы не некоторая суетливость манер, а также излишне живое и любопытствующее выражение лица. К счастью, мне довелось уже побродить по старым кварталам Тура и изучить диалект, на котором говорят на рыночной площади и в подобных местах, иначе я едва ли понял бы речь красавицы-хозяйки, когда она предложила познакомить меня с ее супругом, аристократичного вида господином, похожим на подкаблучника и одетым еще причудливее жены – в том же, но доведенном до крайности стиле. Я отметил про себя, что во Франции, как и в Англии, именно провинциалы доходят до смешного в своей приверженности моде.

Как бы то ни было, хозяин (тоже на патуа) сказал, что рад знакомству, и подвел меня к удивительно неудобному «удобному креслу» – такому же странному, как и прочая мебель, которая не показалась бы анахронизмом разве что в «Отеле Клюни». Вокруг снова зазвучала ненадолго оборванная моим появлением французская речь, и мне наконец удалось осмотреться. Напротив сидела очень привлекательная дама, которая, как мне подумалось, в юности сияла красотой, но благодаря своему обаянию останется миловидной и в преклонные года. Дама отличалась, однако, чрезмерной полнотой, и, глядя на ее покоившиеся на подушечке ноги, я сразу понял, что ходить с такими отеками невозможно и от этого, вероятно, моя соседка еще больше прибавляет в весе. Ее пухлые маленькие руки с далеко не безупречной кожей выглядели, в отличие от очаровательного лица, совсем не аристократично. Платье из роскошного черного бархата, отороченное горностаем, было обильно усеяно бриллиантами.

Неподалеку от дамы стоял самый маленький человечек, каких мне доводилось видеть, притом настолько хорошо сложенный, что язык не повернулся бы назвать его карликом, поскольку это понятие обычно подразумевает некое уродство; изящные правильные черты его миниатюрного личика производили бы приятное впечатление, если б не циничный, прожженный, лукавый, как у эльфа, взгляд. Судя по его неподобающей одежде (а он, в отличие от меня, явно был не случайным, а приглашенным гостем), я заподозрил, что он не ровня остальной компании; кроме того, иные ужимки коротышки пристали скорее грубой деревенщине, нежели воспитанному человеку. Поясню свою мысль: на госте были видавшие виды латаные-перелатаные сапоги. С какой бы стати ему в них наряжаться, если это не была его лучшая – его единственная пара? А разве совместима бедность с хорошими манерами? К тому же гость то и дело нервно теребил себе шею, словно ожидал обнаружить какой-то непорядок, и имел неловкую привычку (едва ли позаимствованную от доктора Джонсона, о котором, скорее всего, никогда не слышал) на обратном пути ступать по тем же половицам, что на пути туда. И наконец, решающий признак: однажды я слышал, как кто-то назвал его «месье Пусе», без аристократической приставки «де», меж тем как другие участники собрания (почти все) имели ранг никак не ниже маркиза.

Я говорю «почти все», потому что иные из присутствующих выглядели престранно, разве что это были, подобно мне, застигнутые ночью путники. Одного из гостей я чуть было не принял за слугу, если бы не заметил, какую власть он имеет над своим предполагаемым хозяином; тот как будто шагу не мог ступить без указаний своего спутника. Этот самый хозяин, разодетый в пух и прах, но державшийся неловко, словно в наряде с чужого плеча, с красивыми, но лишенными мужественности чертами лица, непрерывно перемещался по залу, однако, как я предположил, встречал со стороны некоторых джентльменов настороженное отношение и потому вынужден был довольствоваться в основном обществом своего сотоварища; одежда последнего напоминала униформу посольского егеря и все же таковой не являлась, а происходила из стародавних времен; до нелепости крохотные ножки тонули в высоких сапогах, которые, будучи явно ему велики, громко стучали при ходьбе; и все – куртку, плащ, сапоги, шапку – украшала обильная оторочка из серого меха. Вы замечали, конечно, что в чертах иных людей проглядывает сходство с каким-нибудь животным, будь то зверь или птица. Так вот, этот егерь (так я стану называть его за неимением другого имени) был как две капли воды похож на крупного кошака Мурлыку, которого вы так часто видели у меня на квартире и едва ли не всякий раз потешались над тем, как вальяжно он себя держит. У моего Мурлыки серые баки – у егеря тоже были баки и тоже серые; у моего Мурлыки над верхней губой топорщатся серые волоски – у егеря тоже были усы, длинные и серые. Зрачки у Мурлыки обладают свойством расширяться и сужаться, как свойственно одним лишь кошкам, – так думал я, пока не увидел зрачки егеря. И уж на что Мурлыка смышлен – в чертах егеря отражался ум еще больший. Казалось, он держит своего господина (или покровителя) в полном подчинении; напряженное недоверие, с каким егерь за ним следил, составляло для меня полнейшую загадку.

Поодаль располагалось еще несколько кружков, участников которых я, судя по их исполненному старомодного достоинства виду, отнес к высшей знати. Похоже, они хорошо знали друг друга, словно собирались на подобные встречи далеко не в первый раз. Но наконец меня отвлек от наблюдений замеченный ранее низкорослый господин, который направился ко мне из противоположного угла зала. Общительность у французов в крови, и моему миниатюрному приятелю это национальное свойство было присуще в полной мере: не прошло и десяти минут, как наша беседа сделалась, можно сказать, доверительной.

Я успел уже понять, что теплый прием, оказанный мне всеми, от привратника до бойкой хозяйки и смиренного хозяина замка, объяснялся тем, что меня приняли за кого-то другого. Следовало бы развеять это столь удачное заблуждение, но тут требовались либо очень решительный характер, каким я похвалиться не мог, либо уверенность в себе и мастерство светского общения, для чего мне недоставало ни искушенности, ни ума. Однако мой маленький собеседник настолько расположил меня к себе, что я подумывал ему открыться и обрести в его лице друга и союзника.

– Мадам приметно стареет, – прервал он мои раздумья, указывая взглядом на хозяйку.

– Мадам все еще очень красива, – отозвался я.

– Я поражаюсь тому, – мой собеседник понизил голос, – как женщины любят превозносить отсутствующих и умерших. Можно подумать, это сущие ангелы, в то время как присутствующие или живые… – Пожав плечиками, он сделал выразительную паузу. – Вы не поверите: мадам вечно повергает нас, гостей, в смущение, нахваливая прямо при месье своего первого супруга, меж тем всем и каждому известно, что покойный месье де Рец отнюдь не являлся образцом добродетели.

«Всем и каждому в Турени», – мысленно уточнил я, но все же что-то пробормотал в знак согласия.

Тут ко мне подошел наш хозяин и, изобразив взглядом доброжелательную заинтересованность (какую напускают на себя иные, когда осведомляются о здоровье вашей матушки, до которой им нет ровно никакого дела), спросил, как поживает известная пушистая особа и давно ли я получал о ней известия. Что бы значило это «как поживает известная пушистая особа»? Пушистая особа! Кого он имел в виду: моего бесхвостого Мурлыку, рожденного на острове Мэн, а ныне, если ничего не случилось, охраняющего мою лондонскую квартиру от вторжения крыс и мышей? Он, как вы знаете, водит дружбу со многими моими приятелями и не стесняется пользоваться их ногами, когда хочет обо что-нибудь потереться; приятели же высоко ценят достоинство его манер и привычку многозначительно моргать. Но неужели его слава достигла противоположного берега Ла-Манша? Так или иначе, от ответа было не увильнуть, поскольку месье взирал на меня сверху вниз с видом любезной озабоченности, и я, постаравшись выразить взглядом благодарность, заверил, что, насколько мне известно, на здоровье она не жалуется.

– Подходит ли ей тамошний климат?

– Вполне, – кивнул я, не переставая удивляться тому, как его заботит благополучие бесхвостого кота, потерявшего в жестокой переделке лапу и половину уха. Хозяин одарил меня приятной улыбкой, бросил несколько слов моему маленькому соседу и удалился.

– До чего же скучны эти аристократы! – Мой сосед молвил это с кривой улыбкой. – За редким исключением месье сводит разговор к двум фразам, не больше. Затем его красноречие иссякает и ему требуется подкрепить себя молчанием. Иное дело такие люди, как мы с вами, месье, – своим возвышением в свете обязанные собственному уму!

От этих слов я снова растерялся. Как вам известно, я горжусь своим происхождением от семейств если не аристократических, то родственных знати; что до моего «возвышения в свете», то таким подспорьем, как природный ум, я не обладал и взмыть к небесам мог бы лишь наподобие воздушного шара – благодаря отсутствию балласта как в голове, так и в карманах. Тем не менее от меня требовался знак согласия, и я снова улыбнулся.

– Что до меня, – продолжал мой собеседник, – то если человек не цепляется за мелочи, если умеет где-то мудро умолчать, а где-то присочинить и не щеголяет показной гуманностью, он непременно преуспеет, добавит к своей фамилии «де» или «фон» и закончит дни в покое и довольстве. И один из таких людей здесь присутствует.

Он скользнул взглядом по хлипкому господину, повелевавшему смышленым слугой, которого я прозвал егерем.

– Месье маркиз так и остался бы всего лишь сыном мельника, если бы не таланты его слуги. Вам, конечно, известно его прошлое?

Я собирался высказать несколько замечаний о переменах в ранжировании дворянских титулов начиная с времен Людовика Шестнадцатого, чем рассчитывал проявить свой ум и знание истории, но тут в отдаленном конце зала возникла небольшая суматоха. Откуда-то, не иначе как из-за настенных шпалер, появились лакеи в причудливых ливреях (я не видел, как они вошли, хотя сидел напротив двери), с легкими напитками и еще более легким угощением, соответствовавшим случаю, но отнюдь не моему волчьему аппетиту. Лакеи застыли в торжественной позе перед одной из дам – ослепительной, как майский день, красавицей, – которая… спала сном праведницы на роскошном канапе. Какой-то джентльмен (как я заподозрил, ее муж, иначе с чего бы ему так злиться из-за не вовремя одолевшей красавицу дремоты) пытался ее разбудить, довольно бесцеремонно тряся за плечи. Все было бесполезно: дама оставалась бесчувственной и к раздражению супруга, и к улыбкам окружающих, и к настойчивости похожего на автомат лакея, и к растерянности хозяина и хозяйки.

Мой миниатюрный друг, садясь, усмехнулся, словно бы его любопытство уступило место презрению.

– Моралистам эта сцена дала бы повод к множеству мудрых замечаний, – проговорил он. – Первым делом обратите внимание на то, в какой смешной ситуации оказалась вся эта публика по причине своего суеверного почтения к титулам и рангам. Поскольку месье является правителем какого-то крохотного государства, точное местоположение которого до сих пор не установлено, то прежде чем протянуть руку за стаканом eau sucré[37], присутствующие должны дождаться пробуждения мадам принцессы, но, судя по прошлому опыту, несчастным лакеям придется простоять перед ней еще лет сто. Отметьте еще, опять же с позиций моралиста, как трудно избавляться от дурных привычек, если они усвоены с младых ногтей!

Тут принцу удалось наконец (каким образом – я не заметил) разбудить спавшую красавицу. Она, однако, не сразу осознала, где находится, и, окинув любовным взором супруга, с улыбкой произнесла:

– Это вы, мой принц?

Тот, раздосадованный подспудным весельем наблюдателей, не был расположен к ответной нежности; отвернувшись, он пробормотал сквозь зубы несколько слов, которые лучше всего перевести английским: «Ладно, ладно, дорогая!»

Осушив бокал неизвестного, но восхитительного вина, я почувствовал прилив смелости и поведал своему циничному собеседнику (который, надо сказать, уже мне разонравился), что заблудился в лесу и попал в замок по ошибке.

Моя история как будто очень его позабавила; он сказал, что и с ним неоднократно приключались подобные оказии; в одном случае – не столь счастливом, как мой нынешний, – он даже мог, судя по его рассказу, поплатиться головой. Завершая свое повествование, мой миниатюрный сосед продемонстрировал мне свои сапоги: пусть они латаны-перелатаны и оттого уже не те, что прежде, но он их носит до сих пор, ведь в протяженных пеших путешествиях их ничто не заменит. «Хотя, – добавил он под конец, – эти новомодные железные дороги, пожалуй, сделают подобную обувь ненужной».

Когда я спросил у него совета, как дать понять хозяину и хозяйке, что я не тот гость, за которого меня приняли, а всего лишь застигнутый темнотой путник, он воскликнул: «Бросьте! Меня тошнит от этого чистоплюйства». Мой невинный вопрос, видимо, сильно задел собеседника, словно был задан ему в осуждение. Он обиделся и умолк, а я как раз перехватил ласковый, притягательный взгляд дамы, сидевшей напротив, – той самой, о которой было сказано, что юные годы ее остались позади и водруженные на подушечку ноги, очевидно, плохо ей служили. На ее лице было написано: «Подойдите ближе, давайте побеседуем», так что я немым поклоном извинился перед своим миниатюрным соседом и подошел к немолодой хромоножке. Она приветствовала мое приближение изящнейшим жестом благодарности и, словно бы оправдываясь, произнесла:

– Скучно сидеть на месте в подобные вечера, но так я наказана за свое былое тщеславие. Уж очень немилосердно я обходилась со своими крохотными от природы ступнями, заковывая их в слишком тесную обувь, и теперь они, бедные, мне мстят… Кроме того, месье, – с приятной улыбкой добавила дама, – я подумала, что вас могло утомить злоречие вашего маленького соседа. У него с самого рождения желчный характер, а к старости такие люди обычно становятся циниками.

– Кто он такой? – спросил я напрямую, как принято у англичан.

– Его фамилия Пусе; отец был дровосек или угольщик, что-то в этом роде. Ходят всякие нехорошие слухи: попустительство убийству, неблагодарность, мошенничество… но не буду злословить, а то вы решите, что я не лучше его. Полюбуемся лучше этой прелестной дамой – вот она идет к нам с розами в руках; никогда не видела ее без роз, они ведь тесно связаны с ее прошлым, что вам, конечно же, известно. Ах, чаровница! – обратилась моя соседка к приближавшейся даме, – ты верна себе: решила подойти сама, раз уж мне теперь до тебя не добраться. – Она обернулась, дабы, в согласии с этикетом, включить в разговор и меня. – Да будет вам известно, мы познакомились не очень давно, уже замужними дамами, но сделались близки чуть ли не как сестры. В наших судьбах так много общего и, думаю, в характерах тоже. У нас обеих было по две старших сестры (у меня, правда, сводные), которые обращались с нами совсем не подобающим образом.

– Но впоследствии об этом пожалели, – ввернула вторая дама.

– Потому что мы вышли замуж за принцев, – продолжила первая с лукавой улыбкой, не таившей никакого злорадства, – ведь мы обе значительно повысили свой статус благодаря браку. И еще мы обе не отличаемся пунктуальностью и из-за этой слабости претерпели немало унижений и бед.

– И обе очаровательны, – прошептал кто-то у меня за спиной. – Ну же, господин маркиз, говорите: «И обе очаровательны».

– И обе очаровательны, – громко произнес другой голос.

Обернувшись, я увидел, что сзади стоит хитрый, похожий на кота егерь; это он побуждал своего господина сказать любезность.

Дамы высокомерно наклонили головы, всем видом показывая, что не рады комплиментам из подобных уст. Тем не менее наше трио было нарушено, на что мне оставалось только досадовать. Маркиз выглядел так, словно надеялся, что дело ограничится этой единственной фразой и больше его беспокоить не будут; за спиной у него виднелся тот самый егерь, державшийся одновременно нагло и подобострастно. Дамы, как истинные леди, снизошли к попавшему в неловкое положение маркизу и задали ему несколько самых простеньких вопросов, ответ на которые не составил бы для него труда. Егерь тем временем что-то ворчал себе под нос. Поскольку беседа, обещавшая быть такой приятной, обходилась теперь без моего активного участия, я невольно подслушал его слова.

– Де Карабас глупеет прямо на глазах. Меня так и подмывает скинуть его сапоги, и пусть обходится как знает. Я рожден для придворной жизни, ко двору и отправлюсь и составлю себе состояние, как составил ему. Император непременно оценит мои таланты.

То ли в согласии с французскими обыкновениями, то ли забыв в гневе о хороших манерах, егерь поминутно сплевывал на паркет.

Тут к моим недавним собеседницам направился мужчина с уродливым и притом очень располагающим лицом, который вел за собой хрупкую миловидную женщину в нежнейшем белом одеянии, словно vouée au blanc[38]. Похоже, на ней не было вообще ничего цветного. По дороге она, как мне показалось, выражала свое удовольствие негромкими звуками, не схожими в точности ни с бульканьем кипятка в чайнике, ни с воркованием голубей, однако напоминавшими то и другое одновременно.

– Мадам де Миумиу жаждала с тобой встретиться, – обратился мужчина к даме с розами, – вот я ее и привел, дабы тебя порадовать!

До чего же честное, добродушное лицо! Но до чего же безобразное! И все же его уродство нравилось мне больше, чем иная красота. В этих полных обаяния глазах читались и печальное сознание своего уродства, и упрек наблюдателю за слишком поспешные выводы. Нежная белая дама тем временем не сводила взгляда с моего соседа-егеря, словно знала его раньше, что при такой разнице в их положении очень меня удивляло. Тем не менее был очевиден их одинаковый нервный настрой: когда за стенными шпалерами послышался шорох (скорее всего, пробежала крыса или мышь), оба они, мадам де Миумиу и егерь, встрепенулись и насторожились; все их поведение – частое дыхание мадам, расширенные зрачки и заблестевший взгляд егеря – говорило о том, что они не так, как все прочие, реагируют на самые обычные звуки. Тем временем уродливый супруг дамы с розами обратился ко мне:

– Мы были очень разочарованы, когда узнали, что с месье нет его соотечественника… великого Жана Английского… не знаю, как правильно произнести имя… – Собеседник взглядом попросил у меня помощи.

«Великий Жан Английский»? Кто бы это мог быть? Джон Булль? Джон Расселл? Джон Брайт?

– Жан… Жан… – продолжал джентльмен, видя, что я в затруднении. – Ах, эти ужасные английские имена… Жан де Жанкийёр!

Я все так же недоумевал. Однако мне показалось, что я знаю это имя, только звучать оно должно немного иначе. Я повторил его про себя. Похоже, речь шла о Джоне Джайанткиллере – только приятели этой достойной особы именуют его Джек Истребитель Великанов. Я произнес это имя вслух.

– Ага, вот именно! Но почему же он не пришел с вами на нашу сегодняшнюю встречу?

Я уже не раз испытывал растерянность, но этот серьезный вопрос окончательно сбил меня с толку. Не отрицаю, в свое время Джек Истребитель Великанов побывал у меня в закадычных друзьях, насколько возможна дружба при посредстве типографской краски и бумаги, но все последние годы его имя при мне не упоминалось; насколько мне известно, он разделяет участь рыцарей короля Артура, которые лежат зачарованные и ждут, когда трубы четырех могущественных королей призовут их на помощь Англии. Однако вопрос был задан отнюдь не в шутку, причем джентльменом, доброе мнение которого было для меня более ценно, чем мнение любого другого в этом зале. Поэтому я почтительно ответил, что очень долго ничего не слышал о своем соотечественнике, но не сомневаюсь в том, что участие в нынешнем дружеском собрании доставило бы ему такое же удовольствие, как и мне. Собеседник поклонился, и слово перешло к даме с больными ногами.

– Говорят, эта ночь – единственная в году, когда в дебрях вокруг замка является призрак крестьянской девочки, которая когда-то жила поблизости; согласно преданию, ее съел волк. Прежде мне доводилось видеть ее через вот то окно в конце галереи. Не хочешь ли, ma belle[39], показать месье окрестности замка в лунном свете (и призрачное дитя, если выпадет такая возможность), а я бы тем временем немного потолковала наедине с твоим супругом?

Дама с розами ответила на эту просьбу учтивым жестом согласия, и мы пошли к большому окну с видом на лес, где я недавно плутал. Внизу, в том бледном тусклом свете, что позволяет ясно, как днем, видеть форму предметов, но скрадывает цвета, неподвижно лежали раскидистые и густые кроны. Нам открылись бесчисленные аллеи, которые как будто со всех сторон сходились к древней громаде замка, и вдруг в двух шагах от нас одну из них пересекла девочка с накинутым на голову капюшоном, какие маленьким французским крестьянкам заменяют шляпку. Девочка шла, неся в руке корзину и глядя (сужу по повороту головы) на ступавшего рядом волка. Я сказал бы даже, что волк в порыве раскаяния и любви лизал девочке руку, если бы подобные чувства были волкам свойственны. Впрочем, кто знает, ведь это был не живой, а призрачный волк.

– Ну вот, она нам показалась! – воскликнула моя прекрасная спутница. – Пусть она давным-давно мертва, но все, кто о ней слышал, продолжают хранить в сердцах эту незамысловатую историю о домашних добродетелях и простодушной доверчивости; местные деревенские жители рассказывают, что, если увидишь этой ночью призрачную девочку, тебе весь следующий год будет улыбаться удача. Будем и мы надеяться на обещанное преданием счастье. А вот и мадам де Рец – она сохранила за собой фамилию первого мужа, более громкую, чем у нынешнего.

К нам присоединилась наша хозяйка.

– Если вы, месье, неравнодушны к красотам природы и искусства, – начала она, заметив, что я любуюсь видом из окна, – вам, возможно, будет интересно взглянуть на портрет. – Она вздохнула, несколько делано изображая горесть. – Вы ведь знаете, о каком портрете я говорю, – обратилась она к моей спутнице; та склонила голову в знак согласия и, когда я последовал за мадам, не без ехидства усмехнулась.

Сопровождая мадам в дальний конец зала, я заметил, с каким острым любопытством она присматривается и прислушивается ко всему, что творилось вокруг. На противоположной стене я увидел портрет в полный рост, изображавший странного красивого мужчину, в правильных чертах которого проглядывали, однако, злоба и жестокость. Хозяйка сцепила опущенные вниз руки, снова вздохнула и произнесла как бы про себя:

– Он был любовью моей юности, и прежде всего мое сердце тронул его суровый, но мужественный нрав. Когда, когда же утихнет боль от этой потери!

Не будучи настолько хорошо с нею знаком, чтобы ответить на этот вопрос (да и не послужило ли достаточным ответом ее второе замужество?), я ощутил неловкость и, только чтобы не молчать, заметил:

– Это лицо кого-то мне напоминает; наверное, я видел похожее на гравюре с исторической картины, но то был центральный персонаж группы. Он держал за волосы женщину и угрожал ей ятаганом, меж тем как двое кавалеров спешили вверх по лестнице, чтобы в самый последний миг спасти жертву.

– Увы, увы, ваше описание верно, это было несчастнейшее в моей жизни событие, часто его представляют в ложном свете. Даже лучшему из мужей… – Мадам всхлипнула, и речь ее от горя сделалась не вполне членораздельной. – Даже лучшему из мужей изменяет иногда терпение. Я была молода и любопытна, его рассердило мое ослушание… братья слишком поспешили… и вот я сделалась вдовой!

Выждав должное время, я осмелился произнести несколько банальных слов утешения. Хозяйка резко обернулась.

– Нет, месье, у меня есть только одно утешение: я так и не простила их за то, что они столь жестоко и непрошено встали между мною и моим дорогим супругом. Процитирую своего друга месье Сганареля: «Ce sont petites choses qui sont de temps en temps nécessaires dans l’amitié; et cinq ou six coups d’épée entre gens qui s’aiment ne font que ragaillardir l’affection»[40]. Замечаете, колорит не вполне правилен?

– При этом освещении борода имеет немного странный оттенок.

– Да, художник неверно ее передал. Она была очень мила, благодаря ей он выглядел изысканно, совсем не так, как заурядная толпа. Погодите, я покажу вам настоящий оттенок, встанем только ближе к факелу!

Подойдя к светильнику, хозяйка сняла с запястья волосяной браслет с роскошной жемчужной пряжкой. В самом деле, цвет был ни на что не похож. Я не знал, что сказать.

– Милая, чудная борода! – вздохнула мадам. – И как подходит жемчуг к этой нежной синеве!

К нам подошел ее супруг, дождался, пока жена обратит к нему взгляд, и только после этого осмелился заговорить:

– Странно, что месье Огр заставляет себя ждать!

– Ничего странного, – едким тоном отозвалась жена. – Он туп как пробка, вечно все путает, и это выходит ему боком. И поделом: нечего быть таким легковерным и трусливым. Ничего странного! – Повернувшись к супругу, она заговорила так тихо, что я уловил только заключительные слова: – Тогда каждому будет дано по справедливости и нам не придется больше беспокоиться. Так ведь, месье? – обратилась она ко мне.

– Если бы я был в Англии, то предположил бы, что мадам толкует про билль о реформе или про тысячелетнее Царство Христово… но я пребываю в недоумении.

Едва я замолк, как открылась широкая раздвижная дверь и все вскочили на ноги, чтобы приветствовать маленькую старушку, которая опиралась на тоненькую черную палочку… и…

– Мадам ла Фемаррэн, – провозгласил хор нежных звонких голосов.

И в тот же миг я обнаружил, что лежу в траве у дуплистого дуба, косые рассветные лучи падают прямо мне на лицо и множество мелких птичек и насекомых встречают тысячеголосым пением румяную зарю.

Шесть недель в Хеппенхайме

По окончании Оксфорда, прежде чем устраивать свою дальнейшую жизнь, я намеревался на несколько месяцев отправиться в заграничное путешествие. Отец оставил мне в наследство несколько тысяч фунтов, доход от которых был бы достаточным для подготовки к юридической практике, покрывая связанные с этим траты на жилье в тихой части Лондона и плату за обучение у известного барристера, под чьим руководством мне предстояло осваивать право, но почти ничего не оставляя на удовольствия и развлечения; а поскольку за годы обучения в колледже я вошел в значительные долги, превысив допустимую сумму, и принужден был взять деньги для путешествия из основного капитала, я решил ограничить себя пятьюдесятью фунтами. Поживу за границей, пока есть деньги, а как только они закончатся, закончатся и мои каникулы, я вернусь в Лондон и сниму квартиру где-нибудь в районе Расселл-сквер, поближе к конторе мистера *** в Линкольнс-Инн. В ожидании, пока будет готов мой паспорт, мне пришлось на день задержаться в Лондоне, и я отправился осматривать улицы, на одной из которых предполагал поселиться, выбрав при помощи карты те, что представлялись мне наиболее подходящими, каковыми они и оказались, если судить исключительно с точки зрения разумности; однако вид их привел меня, выросшего на лоне природы и только что приехавшего из Оксфорда с его чудесной архитектурой, в глубокое уныние. Мысль о том, что придется долгие годы жить в таком скучном сером районе с похожими друг на друга домами, укрепила меня в намерении растянуть свои пятьдесят фунтов на возможно более долгий срок. Я полагал, что их должно хватить по меньшей мере на сто дней. Я был привычен к пешей ходьбе, предъявлял весьма скромные требования к жилью и еде, знал немецкий и французский в той мере, в какой знает их любой не выезжавший за пределы своей страны англичанин, и принял твердое решение избегать дорогих отелей, излюбленных моими соотечественниками.

Я столь пространно говорю о себе для того, чтобы было понятно, каким образом со мной приключилась та мало чем примечательная история, которую я собираюсь рассказать, но в которой мне выпала роль не столько участника, сколько сочувствующего наблюдателя. К тому времени я прошел пешком всю Францию и оказался в Швейцарии, где превысил свои силы по части ходьбы пешком и был уже на пути домой, когда однажды вечером подошел к деревушке Хеппенхайм, расположенной вдоль горной дороги Бергштрассе. Весь день я бродил по грязному городку Вормсу и обедал в каком-то отвратительном отеле; потом перешел по мосту через Рейн и, пройдя Лорш, оказался в Хеппенхайме. Чувствуя необычную усталость, я вяло, с трудом передвигая ноги, двигался по плохо вымощенной неровной деревенской улице в сторону рекомендованной мне гостиницы. Гостиница оказалась большим домом с зеленым двором перед ним. Меня встретила сердитая, но безукоризненно опрятная хозяйка и провела в большую комнату с обеденным столом, занимавшим лишь половину ее длины, хотя за ним вполне могли бы разместиться тридцать или сорок человек. В обоих концах комнаты были окна; два из них выходили на улицу перед домом, на которую уже опустилась вечерняя тень; два других с противоположной стороны были частью дверей, открывавшихся в большой сад с тщательно постриженными деревьями и овощными грядками, между которыми по воле хозяев, а не природы росли розы. В каждом конце столовой располагалась печь; вероятно, первоначально это были две комнаты, впоследствии соединенные в одну. Дверь, в которую я вошел, находилась как раз посередине; напротив нее располагалась другая, ведущая в большую спальню, в которой хозяйка предполагала устроить меня на ночь.

Даже будь гостиница менее чистой и располагающей к отдыху, я бы остался в ней; к моему удивлению, меня охватила странная vis inertiae[41]: сидя у выходившего в сад окна в теплом свете последних лучей вечернего солнца, я не испытывал желания ни двигаться, ни разговаривать. Хозяйка приняла мой заказ и оставила меня. Солнце зашло, и меня охватил озноб. Огромная комната представлялась холодной и пустой; из темноты выступили тени, приведшие меня в недоумение, поскольку я долго смотрел на ярко-красный закат и теперь не мог разглядеть, какие предметы их отбрасывают.

В комнату кто-то вошел – оказалось, пришла служанка накрыть для меня стол к ужину. Она принялась расстилать скатерть на одном конце длинного стола. Рядом со мной стоял стол поменьше. Я собрался с силами и еле слышно произнес – голос едва подчинялся мне: «Не позволите ли мне поужинать за этим столом?»

Девушка приблизилась; сейчас она была хорошо освещена, я же оставался в тени. Она была молода, высокого роста, с хорошей сильной фигурой и приятным лицом, свидетельствовавшим о добром сердце и разумном характере, к тому же довольно привлекательна, хотя кожа ее загорела и огрубела от работы на воздухе в любую погоду, утратив природную нежность, а черты не отличались правильностью, как мне впоследствии не единожды представлялась возможность заметить. Однако зубы у нее были белыми, а большие серьезные глаза синими – в них затаилась застарелая печаль, из-за которой она недавно плакала, – пышные светло-каштановые волосы тщательно заплетены в косы и высоко уложены при помощи двух больших серебряных заколок. Вот и все, что я заметил в тот первый вечер. Возможно, я заметил слишком много. Она начала расстилать скатерть там, где я указал. Я вздрогнул от холода; взглянув на меня, она произнесла: «Господин озяб; не разжечь ли огонь?»

Что-то меня раздражило – обычно я более сдержан, сказалась начинавшаяся тяжелая болезнь, – мне не понравилось ее слишком пристальное внимание; я надеялся, что еда вернет мне силы, хотел получить ужин как можно быстрее и боялся, что возня с печью задержит его; но более всего мне в моем лихорадочном состоянии досаждало любое движение. Я ответил резко и грубо: «Нет, быстро несите ужин, и больше ничего не нужно».

Ее спокойные печальные глаза на мгновение встретились с моими, но их выражение не изменилось, словно моя грубость не задела ее, а лицо выражало прежнее терпение и здравый смысл; и больше я почти ничего не помню о Текле в тот первый вечер в Хеппенхайме.

Вероятно, я съел свой ужин или, по крайней мере, попытался это сделать, после чего, должно быть, отправился спать, потому что, очнувшись по прошествии многих дней, понял, что лежу в постели, слабый, будто новорожденный младенец, с ощущением перенесенной боли во всех членах. Когда приходишь в себя после лихорадки, не хочется сопоставлять факты и тем более размышлять о них; так и я не пытался припомнить, как оказался в этой чужой кровати, в этой большой, скудно меблированной комнате, в чьем доме была эта комната, в каком городе и в какой стране. В ту минуту меня значительно больше интересовало, какой из хорошо известных трав пахнут чистые простыни грубого полотна, на которых я лежал. Постепенно я расширил круг наблюдений, не выходя за пределы настоящего. Должно быть, кто-то обо мне неплохо позаботился, причем совсем недавно, потому что занавеси на окне были закрыты, чтобы лучи утреннего солнца не попадали на кровать; в большой белой кафельной печи весело потрескивали поленья, которыми кто-то ее недавно наполнил.

Через некоторое время дверь медленно отворилась. Не знаю уж почему, но мне вдруг захотелось притвориться спящим. Однако я все видел сквозь неплотно прикрытые веки. В комнату на цыпочках вошли двое мужчин; двигались они медленно, стараясь ступать как можно тише, что, впрочем, им не слишком удавалось. Первый, лет тридцати с чем-то, был одет как шварцвальдский крестьянин: в старомодную куртку и штаны до колен из крепкой синей ткани очень высокого качества; за ним шел человек постарше, чье платье, хоть и более изысканного кроя и благородного цвета (он был весь в черном), было, как я нередко отмечал для себя впоследствии, изрядно поношенным.

Вошедшие говорили шепотом, по-немецки, и по первым же словам я понял, что передо мной хозяин гостиницы, в которой я лежал без движения, совершенно беспомощный, и приглашенный им деревенский доктор. Последний проверил мой пульс и несколько раз одобрительно покивал головой. Я и сам чувствовал, что дело пошло на поправку, и не нуждался в его подтверждении, однако оно доставило видимое и самое искреннее удовольствие хозяину гостиницы, который принялся пожимать руку доктора с выражением столь глубокой благодарности, словно я приходился ему родным братом. Они негромко обменялись несколькими фразами, после чего доктор задал вопрос, на который хозяин явно не мог ответить. Он вышел из комнаты и через минуту-другую вернулся в сопровождении Теклы, которую доктор подробно расспросил, получив на все вопросы спокойные и точные ответы, свидетельствовавшие о том, как пристально она наблюдала за ходом моей болезни. Затем она вышла из комнаты, а я, будто с каждой минутой вновь обретая способность сопоставлять события, по какому-то наитию открыл глаза и, призвав на помощь все свои знания, спросил по-немецки, какое сегодня число; я не слишком хорошо помнил, когда именно оказался в Хеппенхайме, зная лишь, что это произошло в начале сентября.

Доктор вновь несколькими быстрыми кивками выразил чувство глубочайшего удовлетворения и ответил по-английски, говоря не слишком уверенно, но вполне понятно; ответ меня несказанно удивил.

– Сегодня двадцать девятое сентября, мой дорогой сэр. Благодарите всемогущего Бога! Вы были без памяти двадцать один день. Теперь необходимы терпение и уход. Ваш добрый хозяин и его домочадцы возьмут на себя уход, а вам следует запастись терпением. Если у вас есть в Англии родственники, я приложу все силы, чтобы известить их о состоянии вашего здоровья.

– У меня нет близких родственников, – ответил я и из-за своей слабости расплакался, вспомнив то время, когда у меня были отец, мать, сестра, теперь казавшееся мне сном.

– Ну-ну, успокойтесь, – произнес доктор и, повернувшись к хозяину, по-немецки сказал ему, что Текла должна принести мне немного ее замечательного мясного бульону, после которого мне следует принять лекарство и спать, и чтобы никто меня не тревожил. Еще он сказал, что мне довольно долго потребуется тщательное наблюдение и строгий режим питания: каждые двадцать минут небольшие порции вина или супа.

В моем затуманенном болезнью мозгу родилась неясная мысль о том, что вся моя предшествующая бережливость, долгая ходьба пешком и скудная еда в конце концов нисколько не помогли мне сэкономить мои пятьдесят фунтов; однако я провалился в полусон-полубеспамятство, не успев додумать ее до конца. Пробудился я от прикосновения ложки к моим губам, когда Текла кормила меня. На ее милом серьезном лице было выражение почти материнской нежности, когда она мягким изящным движением ласково, терпеливо и осторожно подносила ложку за ложкой к моему рту; потом я опять уснул. В следующий раз я проснулся ночью; топилась плита, и горящие поленья приятно потрескивали, хотя сквозь отверстия в небольшой железной дверце мне были видны лишь отблески огня. Незанавешенное окно слева от меня открывало взгляду торжественную лиловую темноту ночи. Слегка повернув голову, я увидел, что у стола сидит Текла, склонившись над большим куском какой-то белой ткани, глубоко погруженная в работу. Время от времени она прерывалась, чтобы снять нагар со свечи; иногда сразу же возвращалась к работе, но пару раз опускала руки на колени и минуты две сидела, глядя в темноту и глубоко о чем-то задумавшись; каждая из этих пауз завершалась чем-то вроде глубокого со всхлипом вздоха, звук которого словно возвращал ее к действительности, и она вновь, с еще бóльшим усердием, принималась за шитье. Наблюдение за ней занимало и убаюкивало меня; ее усердие составляло приятный контраст моему покою, усиливая ощущение сладостной неподвижности. Из-за болезни чувства мои притупились, и ее вызванная воспоминаниями печаль не пробудила во мне ни сострадания, ни интереса.

Некоторое время спустя она слегка вздрогнула, взглянула на лежавшие на столе рядом с нею часы и тихими шагами подошла к кровати, прикрывая рукой пламя свечи. Увидев, что глаза мои открыты, она молча взяла с плиты небольшую миску с супом и покормила меня. Я смутно понимал, что после визита доктора она проделывала это много раз, хотя только теперь я как будто полностью пришел в сознание. Она просунула руку под подушку, на которой покоилась моя голова, и, крепко придерживая, слегка приподняла меня; рука у нее была по-мужски сильной. И вновь она вернулась к своей работе, а я погрузился в дремоту, и за все это время ни один из нас не произнес ни слова.

Когда я вновь проснулся, был ясный день и солнечный свет из сада проникал сквозь бахрому шали, затеняющей окно, – я помнил, что ночью ее там не было. Как же осторожно двигалась моя сиделка, предусмотрительно завесившая окно!

Завтрак мне принесла хозяйка гостиницы, та самая, что встретила меня, когда я пришел в этот гостеприимный дом. Не сомневаюсь, что она хотела сделать все наилучшим образом, но ей явно было не место в комнате больного; я с большим трудом терпел ее неловкость: башмаки ее скрипели, а платье громко шуршало; она задавала множество приведших меня в раздражение вопросов; она поздравляла меня с выздоровлением, а я едва не терял сознание от голода, потому что из-за бесконечных разговоров она не спешила подавать еду. Появившийся чуть позже хозяин проявил значительно больше благоразумия, хотя его башмаки скрипели так же громко. К его приходу я уже несколько пришел в себя и мог немного поговорить, к тому же мне казалось нелюбезным, что я до сих пор не выразил ему признательности.

– Боюсь, я доставил вам много хлопот, – произнес я. – Могу лишь сказать, что я вам искренне признателен.

Его добродушное широкое лицо залилось краской, от смущения он неловко пошевелился и ответил на мягком местном диалекте:

– Не знаю, как бы я – как бы мы могли поступить по-другому. Мы все рады были помочь, чем могли; не то чтобы это было в удовольствие – сейчас ведь самая жаркая пора и работы хоть отбавляй, но и вам, сударь, – тут он смущенно усмехнулся, словно боясь, что я его неверно пойму, – не много удовольствия в том, чтобы свалиться с лихорадкой, да еще так далеко от дома.

– Совсем не много!

– Теперь уж можно сказать, что нам пришлось осмотреть ваши бумаги и вещи. Поначалу, когда вы расхворались, я хотел дать знать вашим родным и думал найти, кому и куда сообщить о вас; да и белье вам нужно было.

– Но ведь на мне ваша рубашка, – заметил я, коснувшись ее рукава.

– Да, сударь, – ответил он, слегка покраснев. – Я велел Текле взять из комода самую лучшую, но, боюсь, вы привыкли к белью потоньше.

Вместо ответа я мог лишь положить свою слабую ладонь на его загорелую ручищу, лежавшую на краю кровати. В ответ он неожиданно крепко сжал ее, едва не переломав мне кости. Лицо мое невольно исказилось от боли.

– Прошу прощения, – сказал он, неверно истолковав его выражение, – но когда видишь, как человек вырвался из-под крыла смерти и вернулся к жизни, проникаешься к нему дружеским чувством.

– Ни один самый старый и близкий из всех моих друзей не мог бы сделать для меня больше, чем вы, и ваша жена, и Текла, и добрый доктор.

– Я вдовец, – ответил он, поворачивая большое венчальное кольцо на безымянном пальце. – Хозяйством и детьми занимается моя сестра, конечно, с помощью Теклы, нашей служанки. Но у меня есть и другие слуги. Благодарение Господу, я человек не бедный. Имею землю, и скот, и виноградники. Скоро начнется сбор винограда, и вы непременно должны увидеть мой виноград, когда его привезут в деревню. И у меня есть chasse[42]; может, когда совсем оправитесь, мы с вами поохотимся на chevreuil[43] в горах Оденвальда.

Его честному доброму сердцу хотелось, чтобы я почувствовал себя желанным гостем. Некоторое время спустя я узнал от доктора, что, когда мои пятьдесят фунтов подошли к концу, он и мой хозяин решили, что я беден, поскольку тщательное обследование моих вещей и бумаг не дало никаких доказательств противного. Не будучи участником этой истории, я лишь повторяю то, что слышал от других, чтобы описать доброту и честность моего хозяина. Между прочим, звали его Фриц Мюллер, впредь я так и стану его называть. А доктора – Видерман.

Разговор с Фрицем Мюллером меня порядком утомил, однако пришедший доктор Видерман объявил, что мне значительно лучше; но в тот день мои занятия, активные и пассивные, были такими же, как и в предыдущие: меня кормили, я лежал почти без движения и спал. День был солнечным и жарким, мне хотелось на воздух. Фармакопея немецкого врача не включает свежий воздух, тем не менее мое желание было частично удовлетворено. В утренние часы выходившее во дворик перед домом окно, сквозь которое проникали солнечные лучи, слегка приотворяли, и до меня доносились звуки кипучей жизни, доставлявшие мне удовольствие и пробуждавшие значительный интерес. В предметах интереса недостатка не было: квохтанье кур, радостное кукареканье петуха, обнаружившего сокровище – пшеничное зернышко, шаги пасущегося на привязи ослика, голубиное воркование и шум крыльев. Время от времени по дороге поднималась тележка или повозка – я слышал звук их колес на неровной деревенской дороге задолго до того, как они останавливались у «Полумесяца», деревенской гостиницы. Из дома до меня доносились звуки бегущих ног и суматохи и резкий голос, требовательно призывающий Теклу. Иногда я слышал детский топот; однажды кто-то из детей, должно быть, случайно ушибся или поранился, потому что высокий детский голосок без конца жалобно повторял «Текла, Текла, liebe[44] Текла!». Несмотря на это, именно Текла заботилась обо всех моих нуждах: кормила меня, давала мне лекарство, прибирала комнату; следила, чтобы в окно не попадало слишком много света, в течение дня передвигая временные занавеси вслед за ходом солнца; при этом она была неизменно спокойна и сосредоточенна, словно забота обо мне составляла ее единственную обязанность. Хозяйка появлялась лишь по утрам. Раза два она, весьма недовольная, заходила в большую столовую, куда открывалась дверь моей комнаты, и раздраженным шепотом требовала Теклу к себе, как бы занята ни была девушка в это время. Помню, однажды она пришла сообщить, что кому-то из постояльцев понадобились простыни, а она не помнит, куда задевала ключи, произнеся это с таким раздражением, будто Текла повинна в забывчивости фройляйн Мюллер.

Наступала ночь; все дневные звуки замирали: не было больше слышно детских голосов, птицы успокаивались на насестах, домашняя скотина – в стойлах, гости – в своих комнатах. И тогда Текла мягкой походкой спокойно входила в мою комнату, устраивала меня поудобнее и занимала свой пост. Я был не в состоянии оставаться один все эти долгие тягостные часы между закатом и рассветом; и все же мне было неловко оттого, что эта молодая женщина, которая провела у моей постели всю прошлую ночь и, насколько мне известно, много ночей до нее, тяжело работала – сбивалась с ног, как сказали бы английские слуги, – целый день, опять пришла ухаживать за мной; поэтому я с облегчением увидел, что голова ее склоняется все ниже и наконец опускается на руки, лежащие на столе поверх белой ткани – ее шитья. Она уснула, уснул и я. Когда я проснулся, в комнату уже проникли первые лучи солнца, в свете которых поблек свет лампы. Текла стояла у плиты, на которой заранее приготовила бульон, чтобы дать его мне, как только я проснусь. Она не заметила, что я приоткрыл глаза, хотя лицо ее было повернуто в мою сторону. Она медленно читала какое-то письмо, будто слова его были ей хорошо знакомы, но она пыталась извлечь из них иной смысл, более глубокий или совершенно новый. Потом она неторопливо и почти беззвучно свернула его и привычным жестом неспешно опустила в карман. Затем подняла взгляд, но смотрела не на меня, а в пространство, заполненное воспоминаниями; и тут, когда, словно по волшебству, перед ее взором предстали события и люди, невидимые мне, глаза ее как будто незаметно для нее самой наполнились слезами, и, когда крупная капля упала ей на руки (которые она, слегка сжав, держала перед собой), она чуть вздрогнула, отерла глаза тыльной стороной ладони и подошла к кровати взглянуть, не проснулся ли я. Не будь я свидетелем ее переживаний, никогда бы не подумал, судя по ее обычному собранному и уравновешенному виду, что ее гнетет какая-то тайная печаль или боль. Мысль об этом письме не оставляла меня, особенно потому, что в последующие ночи я не раз, в полусне или бодрствуя, видел его у нее в руках или подозревал, что она вновь читала его, потому что на лице ее, когда она думала, что на нее никто не смотрит, появлялось то же самое печальное и задумчивое выражение. Вероятно, все замечали, насколько может захватить какая-нибудь идея, если постоянно прикован к одному и тому же месту и одолеваем одними и теми же мыслями. Это письмо приводило меня в сильнейшее раздражение. Не видя его, я подозревал, что оно лежит, забытое, у нее в кармане. О чем оно? Без сомнения, письмо любовное, но, если так, что приключилось с ее любовью? Выздоравливая, я вел себя как избалованный ребенок: все окружавшие меня думали только обо мне, так что, пожалуй, неудивительно, что и сам я не мог думать ни о ком другом; в конце концов пришел к убеждению, что просто обязан удовлетворить одолевающее меня любопытство. Даже полагал, что от этого зависит мое выздоровление. Впрочем, к чести моей, следует признать, что дело было не только в излишнем любопытстве. Текла ухаживала за мной с нежной сестринской заботой, несмотря на все свои многочисленные обязанности. Я частенько слышал, как фройляйн резко выговаривает ей за какой-нибудь непорядок, но Текла никогда не отвечала на эти упреки. Ее на всевозможные лады призывали разные люди, будто бы без нее никто не мог обойтись, и все же она не забывала обо мне и не оставляла меня надолго одного. Доктор был добр и внимателен; мой хозяин – доброжелателен и поистине щедр; его сестра при входе в мою комнату преодолевала свойственную ей резкость обращения; но своим благополучием, если не самóй жизнью, я был обязан Текле. С какой радостью я бы облегчил ее судьбу! (Незначительной суммы было бы вполне достаточно в этой старомодной части Германии с ее простыми нравами.) И вот однажды вечером – необходимости в ночных дежурствах уже не было, и Текла зашла ко мне, чтобы прибрать комнату, – я приступил к делу:

– Текла, вы ведь не из этих мест?

Она взглянула на меня и слегка покраснела:

– Нет. Почему вы спрашиваете?

– Вы были так добры ко мне, и мне хочется побольше узнать о вас. Я не мог бы не заинтересоваться жизнью человека, который, как вы, ухаживал за мной во время болезни. Где живут ваши друзья? Живы ли ваши родители?

Все эти вопросы подводили меня к разговору о письме.

– Я родилась в Альтенаре. Мой отец там держит гостиницу – «Золотой олень». Матушка умерла, отец женился во второй раз, и у него много детей.

– А ваша мачеха дурно с вами обращается? – спросил я, делая поспешное заключение.

– Кто это сказал? – ответила она с долей негодования. – Она достойная женщина и хорошая жена моему отцу.

– В таком случае почему же вы живете так далеко от дома?

Тут на лице ее вновь появилось выражение, которое я видел в ночные часы, тайком наблюдая за ней! Глаза потемнели от неподдельной печали, а уголки рта едва заметно дрогнули. Но ответила она кратко:

– Так было лучше.

Со свойственным выздоравливающим упрямством я продолжал настаивать. Сейчас мне немного стыдно за себя.

– Почему лучше, Текла? Что там… – Как бы это выразить? Помолчав немного, я безрассудно ринулся к своей цели. – Это как-то связано с письмом, которое вы так часто перечитывали?

Под ее пристальным серьезным взглядом я в конце концов покраснел еще сильнее, чем она, и поспешил несвязно изложить ей свое убеждение, что ее гнетет тайная печаль, и заверить в своей готовности оказать ей помощь, если она оказалась в беде.

– Вы не сможете мне помочь, – ответила она, немного смягченная моим объяснением, хотя в ее голосе и манере все еще сквозило легкое недовольство тем, что за нею наблюдали исподтишка. – Это давняя история, прошлая печаль; по крайней мере, ее следовало бы забыть, но иногда я делаю глупости, и то, что вы это видели, – тут голос ее стал еле слышным, – достаточное наказание за мое безрассудство.

– Будь рядом с вами брат, Текла, вы бы позволили ему посочувствовать вам, если бы он был не в силах вам помочь, и не винили бы себя за то, что не скрыли от него свою печаль, разве не так? Прошу вас, позвольте мне быть вам братом.

– Прежде всего, сударь, – обращение «сударь» подчеркивало, что она даже вообразить ничего подобного не может, – я бы и брату постыдилась открыть свою печаль, которая также моя вина и мой позор.

Слова прозвучали как суровое обвинение, а я невольно придал ему еще более суровый смысл, что, должно быть, отразилось на моем лице; однако honi soit qui mal y pense[45], потому что она торопливо продолжила, опустив глаза:

– Мой стыд и моя вина состоят в том, что я любила человека, который не любит меня, – она крепко сцепила пальцы, отчего на розовой коже появились белые вмятинки, – и никак не пойму, любил ли он меня вообще когда-нибудь или, может, прежде любил, а теперь переменился; если бы знать, что поначалу любил, я простила бы себе.

Она принялась дрожащими руками поспешно переставлять на столике у кровати приготовленные для меня на ночь травяную настойку и лекарство. Я же, узнав так много, намерен был продолжать.

– Текла, – попросил я, – расскажите мне обо всем, как рассказали бы своей матушке, будь она жива! В жизни нередко случаются недопонимания, которые, если их не разъяснить, приносят несчастье и одиночество до конца дней.

Она помолчала некоторое время. Затем вытащила из кармана письмо и произнесла спокойно и безнадежно:

– Вы ведь читаете по-немецки? Прочтите это и скажите, есть ли у меня причины для недопонимания.

Письмо, подписанное «Франц Вебер», было написано из какого-то швейцарского городка – не помню его названия – примерно за месяц до того, как я его прочел. В самом начале его автор подтверждал получение некоторой суммы, о которой, как явствовало из текста, просил и за которую выражал благодарность в самых возвышенных и льстивых словах; после всего этого с легким сердцем и спокойной совестью он спрашивал, не следует ли ему сочетаться браком с некоей девицей, проживающей в том городке, из которого он пишет, сообщая, что этой Анне-Как-Ее-Там всего восемнадцать лет, что она весьма хороша собой, а отец ее преуспевающий лавочник, и добавляя с неприкрытым самодовольством, что и к самой девице он, Франц Вебер, не вполне равнодушен. Завершалось письмо уверениями в том, что, если эта свадьба состоится, он, вне всякого сомнения, вернет Текле все деньги, которыми она его в разное время ссужала.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы разобрать все это. Текла светила мне, держа свечу ровно и спокойно и не проронив ни слова, пока я не свернул письмо и не передал его ей. Тут наши взоры встретились.

– Все понятно, верно, сударь? – спросила она со слабой улыбкой.

– Нет, – ответил я, – но вы счастливо избавились от недостойного человека.

Она покачала головой:

– В письме видна его плохая сторона. У всех есть плохие стороны. Не судите его строго; я, по крайней мере, не могу. Мы ведь выросли вместе.

– В Альтенаре?

– Да; у его отца тоже была гостиница, вторая в городе, и наши отцы вовсе не соперничали друг с другом, а дружили. Франц чуть помладше меня и был от рождения слабеньким. Мне приходилось водить его в школу, и я так гордилась тем, что мне это поручали, и им тоже. Потом он окреп и вырос самым красивым парнем в деревне. Отцы наши, бывало, сидели рядышком, покуривали и рассуждали о нашей женитьбе, а Франц, как и я, все это слышал. В любой беде он приходил ко мне за советом, и на всех танцах приглашал меня чаще, чем остальных девушек, и всегда приносил мне букетик цветов. А потом отец отправил его в мир поучиться в больших отелях вдоль Рейна, прежде чем перенять его дело. В Германии так уж повелось, сударь. Парни переходят из города в город, работают по найму и, говорят, везде учатся чему-нибудь новенькому.

– Мне известно, что это принято в торговле, – отозвался я.

– О да, и среди владельцев гостиниц тоже. Большинство официантов в больших отелях во Франкфурте, и Гейдельберге, и Майнце, и, осмелюсь сказать, во всех остальных местах, сыновья владельцев гостиниц в маленьких городках, которые покидают родные места, чтобы поднабраться опыта и, может быть, чуть-чуть выучить английский и французский, а иначе, говорят, им ни за что не пробиться. В мае минет четыре года, как Франц покинул Альтенар, а перед уходом принес мне кольцо из Бонна – он там новую одежду себе покупал. Я это кольцо больше не надеваю, но храню его у себя наверху, и оно меня утешает: смотрю на него и думаю, что все это не одни мои глупые домыслы. Наверно, он связался с дурными людьми, так как начал играть в карты – проигрывал больше, чем имел; иногда я ему немного помогала, мы ведь время от времени писали друг другу, потому что обменялись адресами, потому что в доме отца подрастали младшие дети, и я думала, что тоже отправлюсь в люди зарабатывать себе на жизнь – что уж там, скажу все начистоту, – надеялась, что смогу из жалованья скопить достаточно, чтобы купить красивое белье в хозяйство, и всякие горшки и кастрюли для… для того, чему теперь уж не бывать.

– Разве немецкие женщины, выходя замуж, сами покупают горшки и кастрюли, как вы их называете? – спросил я, пытаясь скрыть за этим обыденным вопросом вызванные нанесенными ей обидами негодование и сочувствие, которые мне было неловко выражать.

– О да, невеста покупает все необходимое для кухни и запас белья. Будь моя матушка жива, она бы все приготовила заранее – у нее были на это деньги; а мачехе и без меня нелегко придется: нужно будет все собрать для четырех своих дочек. Хотя, – продолжала она, оживившись, – теперь я смогу ей помочь, раз никогда не выйду замуж; а мой здешний хозяин справедлив и щедр и хорошо мне платит, целых шестьдесят флоринов в год. (Шестьдесят флоринов равны примерно пяти фунтам стерлингов.) А теперь доброй ночи, сударь. В чашке слева настойка, справа – желудевый чай.

Она затенила свечу и направилась к выходу. Приподнявшись на локте, я сказал ей вслед:

– Забудьте этого человека. Он вас недостоин. Лучше уж оставайтесь незамужней.

– Возможно, – серьезно ответила она. – Но вы не можете судить; вы его не знаете.

Несколько минут спустя я вновь услышал ее мягкие, осторожные шаги; она сняла башмаки и в одних чулках подошла к моей кровати, прикрывая свечу рукой. Увидев, что я не сплю, положила на столик рядом с ночником два письма:

– Может быть, сударь, вас не затруднит прочесть эти письма; тогда вы поймете, какой Франц на самом деле умный и благородный. И он ни в чем не виноват – вся вина на мне.

Больше в тот вечер не было сказано ни слова.

В течение следующего утра я прочел эти письма. Они были полны туманных, напыщенных, сентиментальных описаний его внутренней жизни и чувств, абсолютно эгоистичных и время от времени перемежающихся цитатами из второстепенных философов и поэтов. Должен заметить, что они не содержали ничего оскорбительного для нравов или чувства, хотя и заметно грешили против хорошего вкуса. В тот день мне предстояло выйти в соседнюю комнату, впервые после выздоровления покинув ту, что стала мне приютом на время болезни. Все утро я лежал, предаваясь размышлениям. Некоторые из них касались Теклы и Франца Вебера. Она – сильная, добрая, отзывчивая натура; он – слабый и тщеславный; как странно, подумал я, что ее привлек настолько непохожий на нее человек; но затем вспомнил о многих счастливых браках, в которых, с точки зрения постороннего наблюдателя, один из супругов настолько превосходил другого во всех отношениях, что их союз мог показаться заранее обреченным. Мои размышления были прерваны хозяином, который принес большой цветастый халат, подбитый фланелью и напоминающий индийский, и вышитую феску, которую, по его мнению, следовало надевать вместе с этим облачением. Он сообщил, что они принадлежали его отцу; помогая мне одеваться, он посвящал меня в различные семейные и деревенские дела. Гостиница процветает; число посетителей ежегодно растет за счет тех, кто приезжает взглянуть на составлявшую гордость Хеппенхейма местную церковь, которой я еще не видел. Ее построил великий кайзер Карл. А еще есть замок Штаркенбург, который аббаты монастыря в Лорше, верные церкви, частенько защищали от временных властителей – императоров. И до холма Мелибокус тоже недалеко. С гостиницей-то и один человек легко управится, но у него еще есть ферма, а за ней виноградники, где работы вполне достаточно. А сестра вечно недовольна, у нее на посетителей терпения и нервов не хватает, и она бы с радостью вернулась в свой Вормс. А за детишками нужен глаз да глаз. Он уже приготовился услышать от меня выражение искреннего сочувствия, но тут я как раз завершил свой затянувшийся туалет и вынужден был прервать его излияния и опереться на его крепкую руку, чтобы выйти в большую столовую, куда открывалась дверь из моей комнаты. В моем сознании сохранились смутные воспоминания об этом обширном помещении. Но как приятно оно изменилось! Правда, пустая часть комнаты, в которую не проникал солнечный свет, выглядела так же, как в тот первый день: унылой, с пустым длинным столом и стульями, предназначенными для посетителей; но в той части, что выходила окнами в сад, рамами был отгорожен уютный уголок для сушки одежды с накинутыми на них большими кусками синего домотканого полотна, из которого крестьяне Шварцвальда шьют себе платье. Это со всех сторон закрытое пространство обогревалось топившейся печью и низкими лучами октябрьского солнца. Внутри стоял небольшой круглый ореховый стол с цветами на нем и большое мягкое кресло, повернутое в сторону окна и видных из него холмов. Я не сомневался, что все это дело рук Теклы; помню, до той минуты я удивлялся, что почти не видел ее со вчерашнего вечера. Утром она раза два зашла по делу ко мне в комнату, но явно спешила и избегала моего взгляда. Даже когда я возвращал ей письма, доверенные мне с явной целью улучшить мое мнение о написавшем их, Текла не спросила, изменилось ли оно; просто взяла их с негромкими словами благодарности и поспешно убрала в карман. Я подумал, что сейчас, при свете дня, в будничной суете, она стыдится при воспоминании о том, как откровенна была накануне вечером. Кроме того, Текла, как никто другой, была постоянно занята. Мне не нравилось это отдаление, хотя оно и было естественным следствием улучшения моего состояния, благодаря чему я с каждым днем все меньше буду нуждаться в заботе, которая так настоятельно требовалась другим. Более того, после ухода моего хозяина – боюсь, я слишком резко прервал его подробный рассказ о хозяйственных тяготах, но он был достойным и добродушным человеком и не затаил на меня обиды – мне захотелось занять чем-нибудь внимание или развлечься. И я позвонил в колокольчик в надежде, что на звонок придет Текла, а я, не выражая никакой просьбы, поговорю с нею. Вместо Теклы явилась фройляйн, и мне пришлось придумать просьбу – не мог же я, подобно малому ребенку, заявить, что скучаю без няньки. Впрочем, я и фройляйн был рад и попросил ее принести мне винограда, который получал каждый день, за исключением сегодняшнего, потому что он хорошо освежает при температуре. Она была неплохой женщиной, доброй, хотя и не с самым лучшим характером, и с искренними извинениями ответила, что винограда больше нет. Отказ удовлетворить просьбу больного раздражил меня, и я не сдержался:

– Но Текла говорила, что сбор винограда начнется лишь четырнадцатого, а ваш виноградник совсем недалеко, сразу за садом, на склоне холма, разве не так?

– Так, и мы там собираем виноград. Но вы, сударь, наверное, не знаете наших законов. До начала сбора винограда – великий герцог всегда сам определяет этот день, и о нем объявляют в газетах, – так вот, до тех пор можно собирать свой виноград только дважды в неделю, в этом году по вторникам и пятницам, и в эти два дня следует набрать столько, чтобы всем хватило, а уж если кто просчитается и недоберет, приходится терпеть. А в последние пару дней в «Полумесяце» уйма постояльцев, и все хотят винограда. Но завтра день сбора, и господин получит столько, сколько пожелает.

– Что за странные предписания сверху, – недовольно проворчал я. – К чему все эти строгости? Чтобы не крали виноград друг у друга с неогороженных участков?

– Вот уж не знаю, – ответила она. – У крестьян в этих деревнях много странных порядков, как господин изволил заметить. Зато в Вормсе жизнь совсем другая – съездили бы, сударь, и сами бы убедились.

– Но там и вид совсем другой, – отозвался я, заметив внезапную перемену света, когда солнце вышло из-за тучки или облака.

Как я уже не раз говорил, окно смотрело прямо в сад. Постриженные сливовые деревья с золотистой листвой, большие кусты лиловых астр, поздние розы, яблони, с которых уже сняли часть розовых яблок, но ветки все еще были усыпаны ими, и под деревьями стояли подпорки; слева – увитая зеленью беседка, сверху донизу покрытая жимолостью и другими ползучими растениями; а дальше – низкая стена из серого камня, за которой поднимались виноградники, простиравшиеся до дальнего холма, одного из многих, уходивших все выше и выше, в фиолетовую даль.

Вдруг я заметил нечто необычное и спросил:

– Почему у выхода в виноградник протянута веревка с привязанной к ней соломой?

– Здешние люди так дают знать, что там ходить нельзя. Завтра ее уберут, и господин получит виноград. А теперь я пойду приготовить вам кофе.

И она удалилась, сделав книксен, как, вероятно, было принято в Вормсе. Кофе принесла младшая служанка, с которой я ни словом не перемолвился, совершенно не понимая ее ужасного диалекта. Спать я лег рано, утомленный и подавленный. И должно быть, мгновенно уснул, потому что не слышал, чтобы кто-то заходил в комнату, но утром, как обычно, все необходимое мне было аккуратно расставлено на столике у кровати.

Меня разбудил стук в дверь и тоненький детский голосок, на ломаном немецком спрашивающий разрешения войти. Я, по обыкновению, ответил утвердительно, и в комнату вошла Текла с прелестным крупным мальчуганом лет двух на руках, одетым лишь в ночную рубашонку и разрумянившимся после сна. Он крепко сжимал в ручках большую гроздь благородного муската и был похож на маленького Бахуса. Глядя на ребенка с очаровательной нежной гордостью, Текла поднесла его к кровати. Но, оказавшись вблизи от меня – недовольного, истощенного болезнью, заросшего, – он резко отвернулся и уткнулся личиком в ее шею, не выпуская грозди из рук. Она что-то быстро и ласково сказала ему, судя по всему уговаривая, хотя слов я не понял; через пару минут мальчуган послушался ее, повернулся в мою сторону, наклонившись так низко, что едва не выпал у нее из рук, разжал ладони, и гроздь упала на кровать рядом со мной. Затем он вновь прижался к Текле, уткнув лицо в ее шейный платок и ухватив за волосы.

– Это единственный сын хозяина, – проговорила она, мягкими движениями терпеливо высвобождая косы из его пальчиков, которыми он тут же снова их ухватил. – Мой маленький Макс, моя радость, только ему не следует так сильно тянуть. А теперь пусть он скажет «до скорой встречи» и пошлет господину поцелуй – и мы пойдем.

Обещание в самом скором времени унести его из моей темной комнаты сделало свое дело: малыш пролепетал «Auf Wiederseh’n»[46], пухлой ручкой послал мне воздушный поцелуй, и Текла унесла его, радостно щебечущего что-то на своем детском языке. В следующий раз мы встретились ближе к вечеру, когда она принесла мне кофе. Теперь она совсем не походила на ту цветущую оживленную девушку, которую я видел утром, но была бледна, выглядела измученной заботами и словно постарела на несколько лет.

– Что произошло, Текла? – спросил я, искренне взволнованный тем, что могло приключиться с моей доброй, верной сиделкой.

Прежде чем ответить, она оглянулась.

– Я видела его. Он пришел сюда, и фройляйн так рассердилась! Грозится все рассказать хозяину. Ох, ну и денек выдался!

Обычно такая собранная и сдержанная, бедняжка едва не разрыдалась, но усилием воли взяла себя в руки и принялась передвигать белую фарфоровую чашку, чтобы мне было удобнее ее взять.

– Ну же, Текла, успокойтесь и расскажите мне обо всем. Я слышал громкие голоса и решил, что фройляйн опять вывели из себя, а Лоттхен была сама не своя, когда принесла мне обед. Франц здесь? Как он вас отыскал?

– Здесь. Это точно он, но за четыре года человек сильно меняется, я его совсем не узнаю, но он меня сразу узнал, и вспомнил все слова, которыми мы называли друг друга детьми, и хотел объяснить, почему так и не женился на этой швейцарской Анне. Сказал, что никогда не любил ее, а теперь хочет вернуться домой и остепениться и надеется, что я приеду и… – Тут она замолчала.

– И выйдете за него замуж и станете жить в его гостинице в Альтенаре, – продолжил я с улыбкой, чтобы подбодрить ее, хотя и был весьма разочарован ходом событий.

– Нет, – возразила она. – Старый Вебер, его отец, умер, оставив долги, и Франц не получит никаких денег. А ему всегда нужны были деньги – знаете, есть такие люди, – а пока я раздумывала и он стоял рядом, вошла фройляйн и – ничего удивительного, потому что на бедного Франца теперь жалко смотреть, – она страшно рассердилась, и обозвала меня скверной дерзкой девчонкой, и сказала, что не потерпит ничего подобного в «Полумесяце» и все расскажет хозяину, когда он вернется из лесу.

– Но вы ведь могли объяснить ей, что он ваш давний друг. – Я сомневался, стоит ли произносить слово «возлюбленный», но потом оно все же сорвалось с моих уст.

– Франц бы так и сделал, – нехотя ответила она, – но я не могла; и она выгнала его, и он ушел. В «Орла», что через дорогу, сказал только, что придет за моим ответом завтра утром. Мне кажется, он должен был сам рассказать о нас – что мы жили по соседству и дружили с раннего детства, – а не ждать, что это сделаю я. Ох, ну и распишет она все это хозяину! – воскликнула девушка, сцепив руки.

– Не тревожьтесь, – успокоил ее я, – передайте хозяину, как только он вернется, что я хочу его видеть, и я постараюсь это уладить, пока фройляйн не успела все испортить.

Она благодарно взглянула на меня и молча вышла из комнаты. Через некоторое время у входа в мой уголок появилась крепкая, плотная фигура хозяина. Он стоял с треуголкой в руках, усталый и разгоряченный, как человек после целого дня тяжелой работы, но с обычным добродушным и приветливым выражением лица, на что способен не каждый человек, которого обременяют лишними заботами после такого дня, не позволив ему поесть и отдохнуть.

Я все это время размышлял о рассказе Теклы и никак не мог найти подходящее объяснение ее сегодняшнему поведению; несомненно, любовь, сопровождавшая ее с юности, с появлением возлюбленного вспыхнула с новой силой; я даже был готов отдать ему должное за то, что он разорвал помолвку со швейцарской Анной, представлявшуюся такой выгодной; кроме того, я рассудил, что, хотя он слаб и склонен к сентиментальности, Текла выйдет за него замуж по своей воле и, возможно, ее здравого смысла и твердого характера достанет на них обоих. И все это я в самых общих чертах поведал моему доброму другу и хозяину, добавив, что хотел бы знать его мнение об этом человеке и что, коль скоро Текла, по моему мнению, все еще любит его, я постараюсь, если он не окажется совершенно никчемным, ссудить им деньги на устройство в семейной гостинице в Альтенаре.

Такой романтический способ избавить Теклу от всех ее несчастий занимал мои мысли на протяжении часа. Однако по мере того, как я излагал свой план хозяину, намекая на возможное счастливое завершение истории, лицо его преображалось. Оно почти утратило здоровый румянец и стало едва ли не суровым – во всяком случае, очень серьезным. Его выражение было настолько неприязненным, что я поспешил завершить свой рассказ. Немного помолчав, он сказал:

– Так вы хотите, чтобы я узнал все, что можно, об этом пришлом парне, который сейчас в «Орле», и сообщил вам, что я о нем думаю?

– Именно так. Я хотел бы знать о нем как можно больше ради блага Теклы.

– Ради блага Теклы, – мрачно повторил он, – я готов.

– И зайдете ко мне вечером, даже если я уже лягу?

– Не так скоро. В таких делах требуется время.

– Но он придет за ее ответом завтра утром.

– До его прихода я сообщу вам все, что узнаю.

На следующее утро, когда я отдыхал после утомившей меня процедуры одевания, хозяин постучал в дверь. Таким мрачным и суровым я его прежде не видел. Он сел рядом со мной, едва дождавшись приглашения, и заговорил:

– Он ее недостоин. Он крепко выпивает, хвалится удачей в картах и, – хозяин с трудом сдерживался, – тем, какие женщины его любили. В деревне вроде нашей, сударь, всегда найдутся люди, которые любят вечером посидеть в гостиничном саду, а этот человек, напившись, все им и выболтал. За ним даже следить-то не пришлось, да я бы на это и не согласился.

– Нужно все это рассказать Текле, – решил я. – Она не из тех, кто может любить без уважения.

Герр Мюллер негромко рассмеялся и вопреки обыкновению с горечью ответил:

– А вот об этом, сударь, вы не можете судить; вы молоды и мало знаете женщин. Судя по тому, что рассказала мне сестра, чувства Теклы не вызывают сомнений. Она застала их у окна: он обнимал Теклу за талию и что-то нашептывал ей на ухо; а эта девушка, надо признать, не каждому такое позволит. Вот увидите, – продолжал он все тем же презрительным тоном, – она станет оправдывать его грехи и пороки, а еще вернее, скажет, что все это неправда, хотя я головой ручаюсь за каждое свое слово.

Он резко развернулся и вышел из комнаты. Взглянув через некоторое время в окно, я увидел его крепкую фигуру в винограднике на холме: он широкими шагами взбирался все выше, направляясь в сторону леса. В течение следующего часа я был занят и не мог предаваться наблюдениям. По истечении этого времени он опять вошел в комнату, разгоряченный и слегка уставший, словно от быстрой ходьбы или тяжелой работы; однако лицо его прояснилось, а честные глаза вновь смотрели добродушно.

– Прошу прощения, сударь, снова я вас тревожу. Наверное, утром дьявол в меня вселился. Теперь я все обдумал. Полагаю, нельзя решать за другого, в чем его счастье. Любовь такой… – он запнулся, – такой женщины, как Текла, возвысит любого мужчину. Да и не судья я ни ей, ни ему. Сегодня утром я понял, что сам ее люблю; словом, коль вы, сударь, любезно принимаете в этом деле участие и думаете, что она действительно хочет стать женой этого парня – а уж для него-то это точно будет спасением на земле и на небесах, – я с радостью войду с вами в долю и возьму на себя половину расходов, чтобы обустроить их в этой гостинице в Альтенаре; только позвольте мне распорядиться, чтобы деньги, которые мы дадим, по закону принадлежали ей. И прошу не беспокоиться насчет моих слов о давней любви к ней. Я упомянул об этом в извинение своей утренней резкости и чтобы объяснить, почему не гожусь в судьи.

Он произнес это так быстро, что мне даже при желании не удалось бы остановить его; впрочем, я не испытывал подобного желания, заинтересованный тем, что происходило в его храбром и ранимом сердце. Однако теперь поток слов иссяк, и он с невольным вздохом замолчал.

– Вот только после вашего ухода, – ответил я, – Текла была здесь, и мы долго разговаривали. Теперь она говорит со мною откровенно, как с братом, с прямотой, когда требуется прямота, и со скромной сдержанностью, когда чрезмерная откровенность была бы неуместна. Она пришла спросить, должна ли она, по моему мнению, выходить замуж за этого человека, чья внешность, по ее словам, изменившаяся к худшему с их последней встречи четыре года назад, как будто отвратила ее от него.

– Но вчера-то она позволила ему себя обнять, – заметил герр Мюллер, к которому вернулась его утренняя угрюмость.

– Она станет его женой, если сочтет это своим долгом. Он пытался ее убедить в этом. Сказал, что она его спасет.

– Будто ему недостает собственной силы – будто он совсем ни на что не годен и нуждается в женщине, чтобы тащила его по жизни!

– Так и есть, – ответил я, не сдержав улыбки, – вы ведь пять минут назад уверяли, что брак с нею станет его спасением на земле и на небесах.

– Тогда я думал, она его любит, – не замедлил он с ответом. – И что же – что вы сказали ей, сударь?

– То, в чем ни минуты не сомневаюсь: раз она признает, что ей дороги были воспоминания о нем, а теперь, увидев подлинного Франца Вебера, она его больше не любит, она совершила бы грех, выйдя за него замуж, – совершила бы дурной поступок в надежде на добрые последствия. Я выразился совершенно определенно, хотя затруднялся бы дать совет, если бы ее любовь была еще жива.

– И что же она ответила?

– Еще раз рассказала о его и своей жизни. Против воли защищала его, идя на поводу у своей совести. Сказала, что в детстве он всегда полагался на нее и под ее влиянием не делал зла, а вдали от нее пошел по кривой дорожке.

– Вернее, встал на путь порока, – вставил герр Мюллер.

– А сейчас он пришел к ней раскаявшийся, скорбящий, стремящийся вернуть прошлое, прося ее о любви, которую, по ее мнению, она ему молчаливо обещала в давно прошедшие годы.

– И которую он предал и оскорбил. Надеюсь, вы рассказали ей о его словах и поведении вчера в саду «Орла»?

– Нет, я придерживался главной мысли, которую считаю верной. Повторял ее на разные лады, ведь Текла уверила себя, что ее долг – пожертвовать собой. Возможно, если бы мне не удалось переубедить ее в этом, я мог бы прибегнуть к фактам, что причинило бы ей жестокую боль, но показало бы, что его слова о раскаянии и обещания исправиться ничего не стоят.

– И чем это все закончилось?

– Она полностью убедилась в том, что поступила бы не хорошо, а дурно, став женой человека, которого разлюбила, и что не выйдет добра из действий, основанных на дурном поступке.

– Вот уж точно, – ответил он, и лицо его расплылось в счастливой улыбке.

– Но она уверяет, что должна оставить службу у вас и найти другое место.

– Службу-то у меня она оставит, а вот в другое место ни за что не перейдет.

– Боюсь, не в вашей власти ее заставить, – она настроена весьма решительно.

– С чего бы это? – гневно выпалил он, словно я был в этом повинен.

– Текла утверждает, что ваша сестра недопустимым образом говорила с нею в присутствии других слуг и некоторых местных жителей, а вы своим поведением вчера вечером дали ей понять, что более ее не уважаете. Она же со свойственной ей правдивостью уверяет, что Франц приблизился к ней всего за минуту до того, как ваша сестра вошла в комнату.

– С вашего позволения, сударь, – произнес герр Мюллер, направляясь к двери, – я немедленно все исправлю.

Однако это оказалось непростой задачей. Когда я в следующий раз увидел Теклу, глаза ее припухли от слез, она молчала и была едва ли не враждебна со мной. Лицо ее выражало твердую решимость. Впоследствии мне стало известно, что герр Мюллер в разговоре с нею неточно передал ей некоторые слова из нашей с ним беседы. Я решил не докучать и дать ей время преодолеть чувство необоснованного недовольства мною. Но миновал не один день, прежде чем она вновь заговорила со мной с привычной откровенностью. Задолго до этого герр Мюллер рассказал мне обо всем.

Расставшись со мной, он тут же направился к Текле и в свойственной всем влюбленным бездумной порывистой манере открыл ей свои мысли и намерения в присутствии сестры, которая, напомню, еще не получила объяснений поведения Теклы накануне, вызвавшего ее справедливое негодование. Герр Мюллер намеревался восстановить доброе имя Теклы в глазах сестры, выказав девушке знаки самого высокого уважения и любви. И вот хозяин дома появился в кухне, где фройляйн как раз была занята изготовлением заготовок на зиму, поглощавшим все ее внимание, и резким недовольным тоном отдавала Текле приказания, взял девушку за руку и, к ее несказанному удивлению – и к величайшему неудовольствию своей сестры, – предложил ей свои сердце, состояние и жизнь, попросив ее стать его женой. Из его рассказа я понял, что поначалу Текла совершенно растерялась и задрожала всем телом, потом высвободила свою руку и закрыла лицо фартуком. И тут вмешалась фройляйн со своим «чертовым», как он назвал ее тираду, заявлением. Текла открыла лицо и от начала до конца выслушала перепалку брата и сестры. Затем она подошла вплотную к пылавшей гневом фройляйн и со спокойным, но непреклонным выражением, глубоко поразившим претендента на ее сердце и погрузившим его в состояние полной безнадежности, объявила, что фройляйн не о чем беспокоиться, потому что именно сегодня она думала, не принять ли предложение другого человека, а ее сердце – не комната, которую можно сдать новому жильцу, как только ее освободил прежний. Однако она благодарна хозяину за его доброту. Он всегда хорошо к ней относился, с самого первого дня ее службы у него. И ей будет жаль оставить его и детей, а особенно маленького Макса, да и фройляйн тоже, потому что она добрый человек, только слишком уж строга к другим женщинам. Но все же она еще утром сообщила полиции о своем уходе, время сбора урожая скоро закончится, и первого ноября, в День Всех Святых, она рада будет избавить их от своего присутствия. Тут он подумал, что девушка вот-вот расплачется, потому что она резко выпрямилась, собралась с духом и повторила: да, очень рада, ведь, несмотря на их доброту, она была глубоко несчастна в Хеппенхайме и теперь ненадолго вернется домой повидать своего старого отца, и добрую мачеху, и крошку Иду, свою сводную сестричку, и опять оказаться в кругу семьи.

Я понял, что последние фразы более всего засели в уме герра Мюллера. По всей вероятности, Франц Вебер тоже намеревался вернуться домой, и моего хозяина мучило подозрение, что твердое намерение Теклы объясняется ее неостывшим чувством к этому опорочившему себя другу детства и прежнему возлюбленному.

В следующие дни я сделался наперсником для всех в доме, кроме Теклы. Она, бедняжка, имела глубоко несчастный вид, но лицо ее сохраняло дерзкое, непокорное выражение. Лоттхен открыто заявила, что не станет держаться за место, если Текла уйдет, потому что кто тогда защитит их всех от гнева фройляйн. А уж детки-то, бедные сиротки! Хозяин, видно, вовсе ничего не соображает, коль позволил сестре выгнать Теклу, – а что она такого сделала? Подумаешь, завела дружка, так это каждой девушке положено. Да что уж говорить, малыш Макс спит в их с Теклой комнате, и по ночам она по первому зову встает к нему, словно к родному сыну, а когда вам было совсем худо и Текла за вами ночи напролет ухаживала, мне пришлось присматривать за малышом, и, скажу я вам, после целого рабочего дня совсем несладко вставать по ночам к ребенку, когда у него зубки режутся, и мне порой не хватало терпения, зато Текла, как бы ни уставала, всегда к нему относилась по-доброму. И Лоттхен направилась к выходу, повторяя, что, если Текла уйдет, она тоже уйдет, потому что незачем оставаться.

Даже фройляйн выразила сожаление вперемешку с самооправданием. Она считала, что имела полное право выговорить Текле за ее поступок – откуда ей было знать, что та с детства знакома с этим Францем? Вид у него совершенно никчемный, да и распутный к тому же. И где это видано, чтобы служанка оскорбилась из-за выговора и решила уйти, как раз когда усвоила свои обязанности и сделалась незаменимой, а теперь фройляйн придется терпеть какую-то необученную дуреху; нет уж, лучше вернуться в Вормс, чем рассказывать новой служанке, где что лежит и как что делать. В конце концов, что за радость вести хозяйство брата – никакой благодарности, на этих мужчин не угодишь, а Хеппенхайм против Вормса вообще глухая деревня.

Вероятно, она сообщила брату о своем намерении оставить его и вернуться в свой прежний дом, потому что в последнее время между братом и сестрой наступило явное охлаждение. Однажды вечером герр Мюллер, зайдя ко мне, привычно присел у печи выкурить трубку; вид у него был мрачный и глубоко раздосадованный.

– Я наконец выжил его отсюда. Не мог терпеть, что он тут болтается, заговаривает с Теклой, когда она идет к винограднику или к фонтану, и пятнает ее доброе имя. Уверен, что он ей вовсе не по душе.

– И я уверен, – отозвался я.

Он повернулся ко мне:

– Тогда чего ради говорить с ним? Чем ей не хорош честный человек, которому она по нраву? И почему она так рвется вернуться домой?

– Она говорит с ним потому, что они вместе росли и она привыкла жалеть того, кого знала чистым и невинным душой и кто теперь настолько пал во мнении порядочных людей. Что же до честного человека, который ей не по нраву (хотя, признаться, у меня иное мнение), сердцу не прикажешь, как говорят у нас в Англии; к тому же вам известно, что в Альтенаре ее дом и дом ее отца.

– Интересно, отправится ли он туда, – промолвил герр Мюллер после нескольких затяжек. – Он крепко гульнул в «Орле» и не смог заплатить по счету, вот и застрял там, уверяя, что через пару дней друг пришлет ему деньги; еще и Теклу везде подкарауливал, а ее здесь все знают и уважают, так что звание ее старого друга придавало ему весу. Утром я пошел туда и оплатил его счет с условием, что он исчезнет сегодня же, и он ушел из деревни веселый и довольный, и до Теклы ему было столько же дела, сколько до кайзера, который построил нашу церковь, – шел себе, насвистывая, по дороге и даже ни разу не оглянулся на «Полумесяц».

– Скатертью дорожка.

– Да уж. Но сестра говорит, что вернется в Вормс. И Лоттхен заявила, что уходит; говорит, без Теклы тут нечего делать. Жаль, что и я не могу уйти.

– Поговорите с Теклой еще раз!

– Ну уж нет, – ответил он, заливаясь краской. – Теперь она подумает, будто нужна мне только как экономка. Да она и избегает меня, даже не взглянула ни разу. Точно обиду затаила из-за этого бездельника.

После некоторого молчания он снова заговорил:

– У пастора любезная и миленькая дочка. Мать ее знатная хозяйка. Они частенько приглашали меня зайти выкурить трубочку. Вот уберем виноград, стану посвободнее и схожу присмотреться.

– А когда уборка? Надеюсь, скоро, потому что мне хотелось бы на нее посмотреть, но я так быстро выздоравливаю, что, боюсь, придется вскоре покинуть вас.

– Не тревожьтесь, вам еще нельзя отправляться в путь, а начало уборки власти назначили на четырнадцатое.

– Какие заботливые власти! Откуда им известно, когда созреет виноград? И почему хозяева не могут сами решать, когда им собирать свой виноград?

– Так уж повелось у нас в Германии. Власти назначают специальных людей, те осматривают виноградники и сообщают, что виноград созрел. У вас в Англии участки огорожены, а у наших садов и виноградников никаких изгородей нет, так что их защищает только страх перед законом; людям разрешено заходить в виноградники в строго определенные дни, и никому не удается поживиться за счет соседа, притворяясь, будто собирает свой собственный урожай, – лесники великого герцога тут же его заметят.

– Что же, – произнес я, – везде свои нравы.

Кажется, в тот же вечер ко мне зашла Текла. Она остановилась у стола, чтобы поправить скатерть и вазу с цветами, словно хотела что-то сказать, но не знала, с чего начать. Наконец я понял, что ее измученное сердце нуждается в сочувствии, потому что она оказалась одна против всех и думала, что все против нее. Взглянув на меня, она неожиданно резко произнесла:

– Известно ли господину, что пятнадцатого я ухожу?

– Так скоро? – удивился я. – Я думал, вы останетесь до Дня Всех Святых.

– Я бы и осталась – должна была бы остаться, – если бы фройляйн любезно не отпустила меня на новую службу – очень хорошую – экономкой у овдовевшей дамы во Франкфурте. Я всегда такую хотела. Надеюсь, мне не придется жалеть об этом.

«По-моему, леди слишком много обещает», – вспомнилось мне[47]. Я видел, что она готова к моим возражениям относительно ее грядущего счастья и исполнена решимости их оспорить.

– Разумеется, – ответил я, – вы не хотели бы покинуть Хеппенхайм, если бы вам было здесь хорошо, а каждое новое место поначалу кажется лучшим, чем прежнее, что бы там ни оказалось в действительности. Но куда бы вы ни уехали, помните, что я вам друг.

– Да, думаю, вам я могу довериться. Хотя, по моему опыту, мало о ком из мужчин можно так сказать.

– Вам не повезло, но многие мужчины могли бы то же сказать о женщинах.

Помолчав немного, она ответила более дружелюбно:

– В последние дни фройляйн была намного добрее ко мне, чем ее брат, и очень помогла, а ведь я верно служила ему и заботилась о маленьком Максе, будто о своем братике. Но сегодня утром хозяин впервые за много дней заговорил со мной; встретил меня в коридоре, вдруг остановился и сказал, как рад тому, что мне удалось найти такое хорошее место, и позволил мне уйти, когда захочу, а потом быстро пошел прочь, не дожидаясь ответа.

– И что же в этом плохого? Думаю, он пытался рассеять ваши сомнения, чтобы вы приняли лучшее решение, не думая о его интересах.

– Может, и так, – ответила она, обратив ко мне открытый печальный взгляд, – только ведь обидно, когда все готовы от тебя избавиться.

– Текла! Я многим вам обязан, так позвольте же мне говорить откровенно! Мне известно, что хозяин сделал вам предложение, а вы ему отказали. Не обманывайте себя! Вы ведь сожалеете об отказе?

Она покраснела до корней волос, но не сводила с меня серьезных глаз и спустя некоторое время проговорила:

– Нет, не сожалею. Кем же вы меня считаете? С детства любила одного человека, а теперь готова полюбить другого? Наверное, вы сказали, не подумав, сударь, а если не так, я сочту ваши слова оскорбительными.

– Вы придумали того человека и держались за свои воспоминания об этом идеале. Но он приехал – и действительность разрушила иллюзии.

– В философии я не много понимаю, только знаю, что герр Мюллер перестал меня уважать из-за того, что ему рассказала его сестра, и что я уезжаю и надеюсь, во Франкфурте мне будет лучше, чем было здесь в последнее время.

После этих слов она вышла из комнаты.

Утром четырнадцатого меня разбудил веселый звон церковных колоколов и непрерывные звуки выстрелов и хлопушек. Однако к тому времени, когда я оделся и сел завтракать в своем уголке напротив окна, все стихло. Стоял прекрасный октябрьский день; непросохшая роса сверкала на траве и на тонких нитях осенней паутины, протянувшихся между цветами в саду, на который падала утренняя тень от дома. А за садом, по залитому солнечными лучами склону холма и виноградникам неровным строем взбирались мужчины, женщины, дети, деловито карабкаясь вверх, словно муравьи, то собираясь в группы, то расходясь, – до меня доносились звонкие веселые голоса, – и куда бы я ни бросил взгляд, везде была все та же картина. На Лоттхен, которая подала мне завтрак, было ее воскресное платье; она специально встала пораньше, чтобы сделать всю работу по дому и отправиться собирать виноград. Казалось, все вокруг насыщено яркими красками: сквозь увядающую листву мелькали малиновые, багряные, оранжевые тона; в такой день не хотелось томиться в доме, и я уже готов был самостоятельно отправиться на прогулку, когда явился герр Мюллер и предложил мне свою крепкую руку, чтобы помочь добраться до виноградника. Мы медленно пересекли сад, наполненный ароматами поздних цветов и налитых солнцем фруктов, прошли сквозь калитку, на которую я так часто глядел из своего кресла, и оказались в винограднике, где кипела работа и стояли большие плетеные корзины, доверху наполненные лиловыми и желтыми гроздьями. Я не очень любил вино, которое делали из них, потому что на лучшее рейнское вино идет более мелкий виноград с более плотными и твердыми гроздьями, но крупные и менее дорогие сорта значительно красивее и к тому же вкуснее. Везде, куда бы ни ступила нога, земля была покрыта пахучими смятыми виноградными листьями, а руки и лица всех, кто встречался на нашем пути, перемазаны виноградным соком. Через некоторое время я присел на залитую солнцем траву, а мой хозяин оставил меня и направился в дальние виноградники. Я наблюдал за ним. Отойдя от меня, он снял куртку и жилет и остался в белоснежной рубашке и ярко вышитых подтяжках; вскоре он работал наравне с остальными. Я взглянул вниз на деревню, серые, малиновые и оранжевые крыши которой сияли в лучах полдневного солнца. Улицы, хорошо видные сверху, были безлюдны – даже старики поднялись из деревни, чтобы в совместной работе разделить всеобщую радость. Лоттхен принесла холодный обед, и все подходили к ней и угощались. И Текла была там; она вела за руку малышку Каролину и помогала идти Максу; меня она сторонилась, поскольку я слишком много знал, или о многом догадывался, или слишком глубоко ее задел. Вид у нее, в отличие от остальных, был печальный и серьезный, и говорила она мало, даже с друзьями, и было понятно, что она уже пытается отдалиться от деревни. Однако я заметил, что лицо ее утратило резкое, вызывающее выражение. Немногие произнесенные ею слова звучали мягко и дружелюбно. Ближе к полудню появилась фройляйн, одетая, вероятно, по последней моде Вормса, – ничего подобного я прежде не видел. Приблизившись ко мне, она несколько минут весьма любезно со мной поговорила.

– А вот и владелец земли с супругой и детишками. Глядите, рабочие привязали для них к шесту самые красивые гроздья, и теперь ни детям, ни госпоже не поднять эту тяжесть. Смотрите! Смотрите! Как он кланяется! Сразу видно, что служил attache[48] в Вене. Настоящий придворный поклон – со шляпой в опущенной руке, и спину сгибает как положено. Какое изящество! А вот и доктор! Я знала, что он найдет минутку и придет. Ну, доктор, теперь вы с легкой душой отправитесь к следующему пациенту. Что за глупости, виноград вовсе не добавляет вам больных. А вот и пастор с женой и фройляйн Анной. А где же мой брат? Не сомневаюсь, ушел наверх, в дальний виноградник. Герр пастор, вид сверху намного лучше, чем отсюда, и лучший виноград там; позвольте проводить вас с госпожой и дорогой фройляйн. Прошу прощения, сударь, – обратилась она ко мне.

Я остался один. Вскоре я решил пройти чуть дальше или хотя бы пересесть на другое место. Я повернул по извилистой тропинке и обнаружил Теклу, сидевшую рядом со спящим Максом. Он лежал на ее платке, а над его головой она устроила круглый навес из сломанных виноградных веток, и большие листья отбрасывали на его лицо прохладные мерцающие тени. Он был весь перемазан виноградным соком и даже во сне не выпускал из пухлых пальчиков недоеденную виноградную гроздь. Чтобы чем-то занять Лину, Текла учила ее плести венок из полевых цветов и тронутых осенней желтизной листьев. Девушка сидела на земле, повернувшись спиной к долине, а девчушка стояла возле нее на коленях, с интересом и вниманием следя за быстрыми движениями ее пальцев. Когда я подошел, обе они подняли голову, и мы обменялись несколькими словами.

– Где хозяин? – спросил я. – Я обещал дождаться его, он хотел помочь мне спуститься вниз, но я его не вижу.

– Он на самом верху, – негромко ответила Текла, не оборачиваясь в ту сторону. – Наверное, еще немного там пробудет. Ушел с пастором и его женой; ему нужно поговорить с рабочими и друзьями. Руки у меня сильные, и я могу ненадолго оставить Макса под присмотром Лины. Если вы утомились и хотите вернуться, позвольте помочь вам сойти по ступенькам – они крутые и скользкие.

Я обернулся и взглянул вверх. В трех или четырех сотнях ярдов, в верхнем винограднике, прохаживались достойный пастор и его разодетая простушка-жена. За ними, изящно держа зонтик над пышными каштановыми волосами, следовала фройляйн Анна, одетая в воскресное платье с короткими рукавами. За нею шел герр Мюллер, время от времени останавливаясь то поговорить с рабочими, то привязать виноградную гроздь к шесту фройляйн Анны; а у моих ног сидела гордая служанка в своем деревенском платье, ожидая моего ответа с серьезным взглядом и печальным, сдержанным выражением лица.

– Благодарю вас, Текла, не нужно; я непременно оперся бы на вашу руку, если бы действительно чувствовал слабость. Я всего лишь хотел сказать хозяину, что иду домой.

– Лина передаст ему, когда он спустится.

Я медленно направился в сторону сада. Дневные работы почти завершились, молодые жители вернулись в деревню и начали подготовку к вечерним фейерверкам и стрельбе из пистолетов. У ворот, ведущих к виноградникам, уже стояли несколько суженных спереди немецких тележек, и терпеливые волы покорно ждали, пока корзины одну за другой опорожняли в выложенный виноградными листьями приемник.

Сидя в кресле перед открытой дверью, сквозь которую я вошел в комнату, я увидел, как на холме мужчины и женщины, обнажив головы, на несколько минут собрались вокруг пастора. Я понял, что тот произносит слова благодарственной молитвы, и пожалел, что не остался послушать и выразить особую признательность за то, что мне удалось дожить до этого дня. Потом до меня донеслись голоса, низкие мужские и более высокие женские и детские, хором певшие немецкий гимн, который всегда поют в день сбора урожая; потом они смолкли, и я решил, что пастор, воздевший руки к небесам, благословляет всех; после этого все опять разошлись: одни отправились в деревню, другие вернулись к виноградникам, чтобы закончить работу. Я увидел, что через сад идет Текла с Максом на руках, а рядом с нею Лина, ухватившаяся за ее шерстяную юбку. Текла направилась к открытой двери, чтобы не идти в обход.

– Сударь, вы позволите мне пройти здесь? – негромко спросила она. – Боюсь, Макс приболел; не понимаю, что с ним, но после сна он сам не свой.

Она остановилась, и я увидел лицо мальчика, пылающее от жара; он тяжело дышал, его полузакрытые глаза затуманились.

– Он явно нездоров, – заметил я. – Я мало что понимаю в детях, но малыш на себя не похож.

Она наклонила голову и поцеловала детскую щечку; поцелуй был так нежен, что не причинил бы вреда и лепестку розы. «Сердечко мое», – прошептала она. Однако от ее прикосновения ребенок вздрогнул всем телом, странно зашевелил пальчиками, и у него начались судороги. Увидев тревожное выражение наших лиц, Лина заплакала.

– Надо бы позвать фройляйн взглянуть на него, – сказал я. – Его необходимо показать доктору. Кажется, у него вот-вот начнется припадок.

– Фройляйн и хозяин пошли к пастору выпить кофе, а Лоттхен понесла еду и пиво работникам на виноградник. Не могли бы вы разыскать судомойку или старого Карла? Думаю, он в конюшне. У меня на это времени нет.

Едва дождавшись моего ответа, она прошла сквозь комнату, и я услышал ее осторожные твердые шаги на лестнице; Лина топотала рядом с ней и что-то жалобно бормотала, а Текла негромко утешала ее.

Я был сильно утомлен, но эта добрая семья отнеслась ко мне как к родному, и теперь я должен был сделать все, что в моих силах. Я вышел на улицу, впервые с тех пор, как пришел в этот дом в тот памятный вечер шесть недель назад. Заплатил первому попавшемуся мне навстречу человеку, чтобы тот проводил меня к доктору, которого я попросил как можно скорее идти в «Полумесяц», и, не дожидаясь, пока он завершит адресованное мне внушение, пошел к пастору рассказать своему хозяину и фройляйн о том, что происходит дома.

Я не без огорчения сообщил дурные новости, испортившие им праздник. Хозяева и гости расположились в парадной комнате, одетые в лучшее платье, отдыхая после дневной жары и усталости; на столе стояли творог, картофельный салат, всевозможные пирожные – все те изысканные угощения, вкус которых столь любезен немцам. Пастор разговаривал с герром Мюллером, стоявшим рядом с хорошенькой юной фройляйн Анной; та, в свежей белоснежной блузке, открывавшей ее полные белые руки, с кокетливым видом собиралась разливать кофе; наша фройляйн увлеченно беседовала о чем-то с матерью семейства, а младшие мальчики и девочки занимали почти все остальное пространство. Мое появление поразило собравшееся общество, будто ему явился призрак, которого, учитывая принесенную мною новость, они, наверное, встретили бы с большей радостью. Не дослушав, не извинившись перед хозяевами и не простившись с ними, герр Мюллер схватил шляпу и выскочил на улицу. Наша фройляйн, чтобы исправить допущенную им неловкость, подробно расспросила меня обо всем; но я видел, что и ей, несмотря на хорошее воспитание, не терпится уйти, и вскоре добросердечная супруга пастора позволила ей исполнить свое намерение. Что до меня, то я был совершенно без сил и с радостью воспользовался настойчивой просьбой гостеприимных хозяев остаться и разделить с ними трапезу. Вскоре появились другие достойные жители деревни и избавили меня от тяжкой обязанности поддерживать по-немецки пустую беседу с незнакомыми людьми. После внезапного ухода герра Мюллера хорошенькое личико фройляйн Анны слегка омрачилось, но вскоре она сделалась весьма оживленной, с легкими упреками отгоняя младших братьев, когда те совершали налеты на порученные ее попечению лакомства. Как следует отдохнув и подкрепив силы, я откланялся, поскольку и меня, пусть в меньшей степени, чем Мюллеров, тревожило положение дел в их семействе.

В гостинице я увидел только Лоттхен; все остальные были заняты Максом, припадки которого следовали один за другим. Я велел ей попросить доктора перед уходом зайти ко мне; невзирая на усталость, дождался его прихода, хотя и весьма нескорого, и по выражению его лица увидел, насколько он встревожен. Он отказался сообщить мне, каковы шансы на выздоровление, из чего я сделал вывод, что большой надежды он не питает. Но стоило мне выразить свои опасения, как он резко прервал меня:

– Дело в том, что вам ничего не известно, да и мне тоже. Ничье сердце, тем более сердце отца, не в состоянии выдержать его непрекращающиеся стоны, – правда, он, бедняжка, без сознания и не чувствует боли; но он так жалобно всхлипывает, стоит ей на мгновение прекратить носить его взад и вперед по комнате, – поневоле возблагодаришь Бога, удержавшего тебя от гибельности брака. Сил нет смотреть на отца, который глаз не спускает с нее, пока она ходит туда-сюда с прижавшимся к ней ребенком на руках; малыш опустил головку ей на плечо, а Мюллер все просит его открыть глазки и поиграть с папой, а бедный крошка уже и плакать не может, только пищит, как птенчик. Я завтра приду рано, хотя к тому времени и без моей помощи жизнь или смерть возьмет верх.

Ночью я спал беспокойно, мне снился виноградник: тележки, на которых вместо корзин с виноградом стояли маленькие гробы и дочь пастора отбирала у Теклы умирающего ребенка; ужасная, изматывающая ночь! Проснулся поздно, когда дневной свет уже заливал мою комнату; никто так и не пришел разбудить меня! Что причиной тому: жизнь или смерть? Я встал с кровати и как можно скорее оделся, хотя после вчерашнего дня все тело ломило от усталости. Вышел в гостиную; стол был накрыт к завтраку, но в комнате ни души. Я прошел вглубь дома и поднялся по лестнице, бессознательно пытаясь найти ту единственную комнату, где получу ответ на свой вопрос. У одной из дверей я обнаружил плачущую Лоттхен; увидев меня в столь непривычном месте, она вздрогнула и рассыпалась в извинениях, прерываемых слезами и улыбками, пока она сообщала мне, что, как сказал доктор, опасность миновала и Макс крепко и спокойно спит на руках у Теклы, которая была с ним всю прошлую ночь напролет.

– Взгляните на него, сударь, только входите потихоньку; одна радость смотреть на него сегодня; ступайте осторожно, сударь!

Она отворила дверь комнаты. Я увидел, что Текла сидит, опираясь на подушки и положив ноги на табуретки, держа на руках свою нелегкую ношу и склоняясь над ней с выражением самой нежной любви. Неподалеку стояла растрепанная и заплаканная фройляйн, помешивая или приправляя горячий суп, а рядом с ней нетерпеливо переминался с ноги на ногу хозяин. Как только суп достаточно остыл или был приправлен по вкусу, он взял миску, подошел к Текле и что-то едва слышно сказал ей; она подняла голову, и я разглядел ее лицо: бледное, измученное бессонной ночью, но с тем мягким, спокойным выражением, которого я не видел несколько недель. Фриц Мюллер принялся кормить ее с ложки, потому что ее руки были заняты ребенком; мне невольно вспомнился рассказ миссис Инчбальд с прелестным описанием того, с каким волнением Доррифорт кормит мисс Милнер; если я не ошибаюсь, она сравнивает его с мягкосердечным мальчиком, заботящимся о своей любимой птичке, утрата которой омрачила бы радость его каникул[49]. Мы бесшумно притворили дверь, чтобы не разбудить спящего ребенка. Лоттхен принесла мне хлеб и кофе; по малейшему поводу она то смеялась, то плакала. И право, не знаю, по наивности или от лукавства задала вопрос:

– Как думаете, сударь, Текла сегодня уйдет?

Днем я услышал шаги Теклы за своими временными ширмами. Я сразу узнал их. Она остановилась на минутку, прежде чем предстать перед моим взором.

Она пыталась сохранять свой обычный собранный вид, но, возможно, из-за того, что ночное бдение немного ослабило ее крепкие нервы, в уголках ее рта играла легкая улыбка, а опущенные веки скрывали глаза от любопытных взглядов.

– Я подумала, вам хочется узнать: доктор сказал, что Максу теперь ничего не грозит. Нужен только уход.

– Благодарю вас, Текла; доктор уже был у меня сегодня и сообщил мне эту новость, и я искренне ей рад.

Она подошла к окну и мгновение смотрела на виноградники. Сегодня там вновь было много людей, хотя мы, поглощенные своей домашней заботой, совсем забыли о винограде. Вдруг она повернулась ко мне, и я увидел, что лицо ее зарделось от смущения. В следующую минуту с улицы вошел герр Мюллер.

– Она уже сказала вам, сударь? – спросил он и, взяв ее за руку и весь светясь от счастья, обратился к ней: – Ты уже сказала нашему доброму другу?

– Нет. Я собиралась, но не знала, с чего начать.

– Тогда я тебе подскажу. Повторяй за мной: я вела себя как своенравная глупая женщина…

Сдерживая смех, она высвободила свою руку:

– Я глупая женщина, потому что согласилась выйти за него замуж. Но он еще глупее, потому что хочет жениться на мне. Вот и все, что я скажу.

– А я уже послал Бабетт с пастором во Франкфурт. Он все объяснит фрау Шмидт, а Бабетт пока послужит у нее. Когда Макс совсем выздоровеет и ему можно будет переменить обстановку, как советует доктор, ты отвезешь его в Альтенар, и я тоже туда приеду познакомиться с твоей родней и с твоим отцом. И еще до Рождества этот господин, наш друг, станцует на нашей свадьбе.

– Друзья мои, мне пора возвращаться домой, в Англию. Может быть, мы вместе доедем до Ремагена. А в будущем году я непременно вернусь в Хеппенхайм повидаться с вами.

Так оно и случилось. Мы все вместе выехали из Хеппенхайма в чудесный день первого ноября – День Всех Святых. А накануне я видел, как Фриц и Текла вели малышку Лину на кладбище, место упокоения, положить венок бессмертников на могилу ее матери. Да пребудет мир с усопшими и с живыми!

Примечания

1

Аллюзия на слова Джона Мильтона: «Создан муж / Для Бога только, и жена для Бога, / В своем супруге» («Потерянный рай», 4: 299. Перевод Арк. Штейнберга).

2

Аллюзия на притчу о блудном сыне: «…этот сын мой был мертв и ожил, пропадал и нашелся» (Лк. 15: 24).

3

Из стихотворения «Детский портрет» английского поэта и драматурга Барри Корнуолла (наст. имя Брайан Уоллер Проктер; 1787–1874), изданного в сборнике «Английские песни» (1832).

4

Согласно Библии, Исмаил (Измаил) – старший сын Авраама, первого из трех еврейских патриархов, от рабыни Агари: «Он будет между людьми, как дикий осел; руки его на всех, и руки всех на него» (Быт. 16: 12).

5

«И произрастил Господь Бог растение, и оно поднялось над Ионою, чтобы над головою его была тень и чтобы избавить его от огорчения его…» (Ион. 4: 6).

6

Суд. 4: 17–22.

7

«Либо охотник, либо ничто». – Гаскелл обыгрывает крылатое латинское выражение, ставшее девизом Чезаре Борджиа (1476–1507): «Или Цезарь, или ничто».

8

По традиции охотнику, первым затравившему лису, принадлежит право взять себе ее «прави`ло» (хвост) в качестве охотничьего трофея.

9

В «Рассказе студента» из «Кентерберийских рассказов» Джеффри Чосера (1343–1400), «долготерпеливую Гризельду» супруг, маркграф Вальтер, подвергает множеству жестоких испытаний, чтобы проверить, послушна ли она ему и любит ли его.

10

Кизила и Булава – имена полицейского пристава и его помощника из комедии Уильяма Шекспира «Много шума из ничего» (в переводе Т. Щепкиной-Куперник).

11

«Более же всего имейте усердную любовь друг ко другу, потому что любовь покрывает множество грехов» (1 Петр. 4: 8).

12

Клод Дюваль (1643–1670) – французский разбойник, прибывший в Англию во время Реставрации, который славился как дамский угодник, но в конце концов был повешен в Тайберне.

13

Гептархия (греч. Семицарствие) – период в древней истории Англии, начавшийся ок. 500 г. с образования англосаксонских государств и завершившийся в 850 г. их объединением в единое королевство.

14

Аллюзия на Байрона: «Он знал искусство власти, что толпой / Всегда владеет, робкой и слепой. / Постиг он приказаний волшебство… / Что верностью спаяло их… реши! / Величье Мысли, магия Души!» («Корсар», песнь I, строфа 8. Перевод Г. Шенгели).

15

Иконографическая путаница. Судя по описанию, это тип «Божьей Матери Семи Скорбей» – «Our Lady of the Seven Sorrows» (в православной традиции соответствует типу «Умягчение злых сердец» или «Семистрельная»).

16

Мэтью Хейл (1609–1676) – английский адвокат и юрист, на момент описываемых событий давно умерший.

17

Ср. в Библии: «…Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель, наказывающий детей за вину отцов до третьего и четвертого [рода]…» (Исх. 20: 4).

18

Речь идет о судебном процессе над ведьмами в г. Салем в 1692–1693 гг.

19

Памфлет «Правдивый рассказ о явлении призрака некоей миссис Вил…» (1705).

20

Быт. 2: 23.

21

Синт-Якобскерк – церковь Св. Иакова.

22

Меир – главная торговая улица в Антверпене.

23

Грунплац, или Зеленая площадь, – самая известная в Антверпене.

24

Имеется в виду кафедральный собор Антверпенской Богоматери.

25

Рим. 12: 20.

26

Отсылка к исторической драме Уильяма Шекспира «Генрих IV» (часть I; перевод Е. Бируковой).

27

В пьесе на утверждение Глендаура Хотспер откликается так: «И я могу, и каждый это может. / Вопрос лишь, явятся ль они на зов».

28

Пью Уильям Оуэн (1759–1835) – лексикограф и антикварий; составил первый валлийско-английский словарь, издавал «Кимрскую летопись», собрание фактов валлийской истории и валлийских литературных произведений.

29

Аллюзия на стихотворение американского поэта-романтика Уильяма Каллена Брайента (1794–1878) «Смерть цветов»: «The Melancholy days are come, the saddest of the year».

30

Из поэмы Уильяма Вордсворта (1770–1850) «Прогулка» (1814).

31

«Марш защитников Харлеха» – валлийская военная песня, увековечившая осаду замка Харлех, последней крепости, которая сдалась армии йоркистов в 1468 г.

32

Пиво (вал.).

33

«Три вещи схожи меж собою: хороший амбар без зерна, хороший кубок без вина и хорошая женщина без доброго имени» (иск. вал.).

34

Шлюха (иск. вал.).

35

Библейская аллюзия: «Рахиль плачет о детях своих и не хочет утешиться, ибо их нет» (Мф. 2: 18).

36

Столовой (фр.).

37

Сладкой воды (фр.).

38

Букв. «одетый в белое» [ребенок по обету, данному Богоматери] (фр.).

39

Дорогая (фр.).

40

«Подобные размолвки между друзьями не редкость; пять-шесть уколов шпаги только освежают чувства любящих» (фр.).

41

Неподвижность (лат.).

42

Право на охоту (фр.).

43

Косуля (фр.).

44

Милая, дорогая (нем.).

45

Да устыдится подумавший об этом дурно (фр.).

46

До свидания (нем.).

47

У. Шекспир. Гамлет, принц датский (акт III, сцена 2; перевод Б. Пастернака).

48

Советник (атташе) посольства (фр.).

49

Отсылка к повести английской писательницы Э. Инчбальд (1753–1821) «Простая история» (1791).

Content

Элизабет Гаскелл
Рука и сердце

Рука и сердце

Лиззи Ли

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Сердце Джона Миддлтона

Рассказ старой няньки

История сквайра

Клариссинка

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Проклятие Гриффитсов

Глава первая

Глава вторая

Два брата

Любопытно, если правда

Шесть недель в Хеппенхайме

Примечания