Элизабет Гаскелл

Под покровом ночи

Elizabeth

GASKELLю

1810–1865

Перевод с английского Наталии Роговской

© Н. Ф. Роговская, перевод, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022 Издательство АЗБУКА®

Глава первая

Лет сорок тому назад в одном графстве жил весьма почтенный юрист по вопросам земли и недвижимости – мистер Уилкинс.

Графство было невелико: в главном городе, Хэмли, насчитывалось около четырех тысяч жителей, и, таким образом, положение самого видного юриста Хэмли – не бог весть какая репутация, если не прибавить к этому, что мистер Уилкинс единолично оказывал юридические услуги всем окрестным землевладельцам в радиусе двадцати миль. Соответствующей клиентурой оброс еще его дед; отец упрочил и углубил полезные связи: его дальновидные советы и безукоризненная честность, не говоря о совершенном знании своего дела, возвели его в ранг доверенного лица и надежного друга многих родовитых семейств. Он запросто наведывался в усадьбы (о чем ни один законник «из простых» до него не смел и мечтать) и бывал зван к обеду – правда, всегда один, без жены. Иногда он как бы случайно подъезжал верхом к месту сбора на псовую охоту, экипированный не хуже любого сквайра, и после долгих уговоров (сперва для виду отнекиваясь, мол, «дела не ждут» и «нужно спешить в контору») соглашался принять участие в травле; пару раз он так увлекся, что, вопреки своему обыкновению, забыл про осторожность – первым подоспел к убитой дичи и вернулся домой с трофеем. Но в целом Уилкинс знал свое место и чтил правила, принятые в тогдашней аристократической среде. Из этого ни в коем случае не следует, что он пресмыкался перед вышестоящими, отнюдь: он слишком уважал себя. Если требовалось, он без колебаний рекомендовал крайне неприятный для клиента выход из затруднительной ситуации: транжире предписывал безжалостное сокращение расходов, кичливому отцу семейства советовал умерить гордыню и не препятствовать счастливому браку детей; иногда он даже вступался за несправедливо притесняемого арендатора, что по тем временам было неслыханно и могло рассорить его с влиятельной персоной. В любых обстоятельствах он сохранял выдержку, такт, мудрость и доброжелательство – и потому нередко достигал своей цели.

У этого Уилкинса был единственный сын, Эдвард, – тайная радость и гордость отцовского сердца. И хотя на свой собственный счет Уилкинс никогда не строил амбициозных планов, ему тяжело далось признание того факта, что его юридическая практика слишком прибыльна и доход от нее слишком весом, чтобы передать ее в чужие руки, а именно этого требовали от него честолюбивые мечты дать сыну университетское образование, которое открыло бы перед юношей карьеру судебного адвоката. Решение в пользу практической целесообразности было принято, когда Эдвард учился в Итоне. Юный Уилкинс привык к тому, что карманных денег у него поболее, чем у любого из его школьных товарищей, и свое образование рассчитывал продолжить в оксфордском колледже Крайст-Чёрч вместе с отпрысками сквайров, которым его отец оказывал юридические услуги. Узнав, что судьба его переменилась, юноша испытал жестокое разочарование: легко ли вернуться в Хэмли и довольствоваться ролью помощника отца, смириться с написанным ему на роду подчиненным положением, то есть вечно обслуживать тех, кто еще недавно уступал ему и в спорте, и в учебе!

Отец старался смягчить удар всеми способами, какие доступны за деньги. Лошади у Эдварда были чуть ли не лучше, чем у его отца; его любовь к литературе всемерно поощрялась – отец позволил ему создать обширную библиотеку, для которой к просторному дому мистера Уилкинса близ Хэмли пристроили отдельное помещение самых элегантных пропорций. А по завершении им годичного курса юриспруденции в Лондоне отец отправил его в большое путешествие по Европе, фактически не ограничив в расходах, если судить по многочисленным посылкам, доставляемым в Хэмли с разных концов Европейского континента.

И вот он вернулся домой – вернулся в провинциальный Хэмли в качестве делового партнера отца. Таким сыном всякий может гордиться, и мистера Уилкинса распирало от гордости за своего красивого, прекрасно воспитанного, благородного в истинном смысле слова мальчика. Ибо Эдвард не принадлежал к числу молодых баловней судьбы, кого чрезмерная родительская щедрость способна только испортить; если его характер и пострадал, это никак не проявлялось (по крайней мере, тогда). Он не имел склонности к низким порокам и, пожалуй, был слишком хорош для общества, с которым ему предстояло столкнуться, даже если бы это общество ограничилось лишь верхушкой клиентуры его отца. Он разбирался в литературе и делал успехи в живописи. Но главное, как любил повторять его отец, – у мальчика сердце было на месте: невозможно представить большей сыновней почтительности, чем та, какую неизменно выказывал ему Эдвард. (Матушка Эдварда давно покоилась в могиле.)

Не знаю, что побудило Эдварда посещать ассамблеи в Хэмли – собственные честолюбивые устремления или покорность воле отца, свято верившего, что его сын достоин самого лучшего. Рискну предположить второе: Эдвард, с его безупречным вкусом, не стал бы навязываться обществу – любому обществу. А по единодушному мнению жителей графства, никакое общество на свете не могло с бóльшим основанием считать себя избранным, чем то, которое каждый месяц при полной луне собиралось в Хэмли, в зале ассамблеи – уродливом наросте на здании главной городской гостиницы, возникшем вследствие пожертвований по подписке, распространенной среди благородных семейств графства. Простым горожанам в сие заповедное место вход был заказан; образованные люди, жившие своим трудом, никогда не переступали его порога; ни один пехотный офицер не видел своими глазами ни тамошней бальной залы, ни комнаты для игры в карты. В прежние времена отцы-основатели местного благородного собрания пожелали бы убедиться в чистоте крови и безупречности титула всякого нового члена, прежде чем позволить ему отвесить поклон «королеве вечера»; но отцы-основатели один за другим удалялись со сцены, а с ними вместе ушли менуэты и контрдансы. Нынче в моде была кадриль, и кое-кто из магнатов графства даже попытался приобщить почтенную публику к вальсу под впечатлением от увиденного в Лондоне, куда этот танец завезли представители союзных держав[1]. Тогда-то и состоялся дебют Эдварда Уилкинса на достославном паркете ассамблеи. За границей молодой человек посещал множество блестящих балов, тем не менее маленький бальный зал, пристроенный к георгианской[2] гостинице в его родном городке, внушал ему робость и благоговение, каких он не испытывал в роскошных салонах Парижа и Рима. Он сам смеялся над своим безрассудным страхом, однако не в силах был побороть его.

Иногда Эдвард обедал в доме одного мелкопоместного дворянина, многим обязанного его отцу; к тому же у джентльмена было восемь дочек, одна страшнее другой, так что он не стал строить из себя неприступного аристократа в ответ на вполне откровенную просьбу Уилкинса-старшего ввести Эдварда в высший свет Хэмли, воспользовавшись ближайшей ассамблеей. Однако многие сквайры, судя по их недовольному виду и грозным взорам, в штыки приняли нежданное появление сына какого-то там крючкотвора в своем священном чертоге, и, возможно, ассамблея доставила бы молодому Уилкинсу больше огорчений, чем радости, если бы не счастливый случай. Раз в сезон ассамблею в Хэмли удостаивал своим присутствием лорд-лейтенант графства, как правило в сопровождении большой свиты. В тот вечер, о котором идет речь, он обещал привезти в Хэмли великосветскую даму – герцогиню, ни больше ни меньше! – с дочерьми. Но время шло, а важных гостей все не было. Наконец почтенное общество всколыхнулось, встрепенулось, и в распахнутые двери вплыла великолепная компания. Танцы прервались, граф препроводил герцогиню к банкетке, какие-то их знакомые из числа присутствующих потянулись к ним напомнить о себе, и только после этого прерванная кадриль завершилась – довольно формально и скомканно. Затем объявили контрданс, к которому никто из компании лорд-лейтенанта не проявил интереса. Последовали какие-то переговоры с распорядителем, быстрый осмотр танцоров, команда музыкантам – и оркестр заиграл вальс. Дочери герцогини сорвались с места навстречу музыке, их готовы были поддержать некоторые молодые леди из местных, но увы! – обнаружилась досадная нехватка кавалеров, знакомых с новомодным танцем. И тут один из распорядителей бала вспомнил об Уилкинсе-младшем, недавно вернувшемся с континента. Эдвард был прирожденный танцор и вальсировал просто волшебно. Следующий тур он танцевал уже с дочерью герцогини, ибо ее высокородная мать, далекая от мелких козней и чванства провинциальных дворян, не видела ни малейшей причины лишать свою прелестную леди Софию элегантного партнера, независимо от его знатности, и потому попросила распорядителя поскорее представить ей молодого человека. С того вечера Эдвард стал любимцем юных дам на ассамблеях в Хэмли. Их матери отнеслись к нему благосклонно, однако твердолобые сквайры по-прежнему косились на него, а их молодые наследники (те, что в Итоне уступали ему по всем статьям) за спиной называли его выскочкой.

Глава вторая

Ситуация складывалась неприятная. Мистер Уилкинс дал сыну такое образование и привил такие вкусы, которые требовали соответствующего общественного положения, но его-то как раз и недоставало. Что пользы, что радости Эдварду от общения с местным доктором или пивоваром? Викарий стар и глух, а его помощник, молодой недотепа, пугается собственного голоса… Если же говорить о матримониальных перспективах – хотя мысль о женитьбе занимала Эдварда не больше, чем его пожилого отца, – он с трудом мог представить какую-либо из имевшихся в Хэмли девиц на выданье в изысканной обстановке своего дома, который таил в себе столько очарования и ассоциаций для человека культуры, но был мало пригоден для невежественной, дурно воспитанной простушки. Притом Эдвард в полной мере сознавал (чего нельзя сказать о его отце), что любая из юных особ, привечавших его в качестве партнера по танцам, сочла бы себя скандализированной, сделай он ей предложение руки и сердца – он, презренный поверенный, сын и внук поверенного! Вероятно, в те годы молодой человек терпел унижения и обиды, что впоследствии не могло не отразиться на его характере. Да и тогда эти уколы не проходили даром. Его добрый нрав не позволял выказывать недовольство там, где другие не сдержались бы. Зато он испытывал тайное удовлетворение от возможностей, которые открывали перед ним отцовские деньги. Не моргнув глазом он покупал себе понравившегося дорогого скакуна, в то время как вечно стесненный в средствах наследник гордого титула неделями осаждал продавца, пытаясь сбить цену. Собак, сколько бы они ни стоили, он приобретал только у лучших заводчиков Англии, и ружья у него были новейшего образца. Все вышеперечисленное составляло предмет жгучей каждодневной зависти окрестных сквайров и их сынков. Им не было дела до художественных сокровищ, которыми, по слухам, год за годом пополнялся дом мистера Уилкинса. Но его лошадям и гончим они страшно завидовали, и Уилкинс-младший о том знал и втайне ликовал.

В конце концов Эдвард все-таки связал себя узами брака, который всех устроил, насколько брак вообще может всех устроить. Он страстно влюбился в мисс Ламотт и, когда она согласилась стать его женой, был на седьмом небе от счастья. Ну а его отец был счастлив, что счастлив сын. К тому же память услужливо напомнила ему, что матушка мисс Ламотт – младшая сестра сэра Фрэнка Холстера, которая, хотя и вышла замуж против воли семьи за человека невысокого звания, навсегда вписана в анналы баронетства как законная младшая дочь сэра Марка Холстера по имени Летиция, родившаяся в 1772 году, сочетавшаяся браком с А. Ламоттом в 1799-м и почившая в 1810 году. После ее смерти осталось двое детей, мальчик и девочка. Заботы о них взял на себя их дядя, сэр Фрэнк, поскольку их отец поставил себя вне закона – уж лучше бы он умер! – и его имя запрещено было упоминать. Марк Ламотт пошел по военной части, а юная Летиция жила в дядюшкиной семье фактически на положении бедной родственницы. Ее полнейшая зависимость была обусловлена обстоятельствами, которых никто не подчеркивал, но и не скрывал, и эта зависимость ранила душу чувствительной девушки – она болезненно воспринимала любые знаки пренебрежения, особенно на фоне постоянных разговоров о бесчестии ее отца. Несмотря на то что финансовые дела сэра Фрэнка, о чем мистер Уилкинс знал не понаслышке, были сильно расстроены, благородный джентльмен со смешанными чувствами принял сватовство Эдварда, сулившее его бесприданной племяннице жизнь в достатке, чтобы не сказать в роскоши, и брак с красивым и более чем приличным молодым человеком. Дав согласие, он не преминул угостить мистера Уилкинса парой едких и обидных замечаний, это было вполне в его характере, злом и заносчивом. Но в действительности такой расклад его устраивал, хотя порой он ни с того ни с сего начинал задирать мужа своей племянницы, как бы невзначай прохаживаясь насчет его низкого происхождения и статуса, забывая, по-видимому, что муж его родной сестры, отец Летиции, рискни он вернуться на родину во Францию, немедленно угодил бы за решетку.

Подобные выходки раздражали Эдварда и возмущали Летицию. Она искренне любила мужа и гордилась им, отлично понимая, что он во всем на голову выше ее кузенов, молодых Холстеров, которые не гнушались пользоваться его лошадьми и пить его вино и в то же время насмехались над его профессией, усвоив эту гадкую привычку от своего папеньки-баронета. Летиция мечтала о том, чтобы Эдвард ограничил себя домашней жизнью, перестал знаться с местными сквайрами и обрел бы тихую радость наедине с ней – в их роскошной библиотеке, в их великолепной гостиной с беломраморными статуями и живописными шедеврами. Но вероятно, напрасно ожидать этого от любого мужчины и тем более от того, кто ощущает в себе призвание блистать в свете и кто общителен по самой своей природе. В том графстве и в то время общительность подразумевала участие в общем веселье. Эдвард был равнодушен к вину, но какое веселье без возлияний! И мало-помалу он приучился пить и мог поздравить себя с тем, что стал истинным ценителем вина. Его отец, по счастью, до этого не дожил и умер со спокойным сердцем: его дело процветало, люди победнее любили его, богатые уважали, сын и невестка не скупились на проявления нежной привязанности и заботы и совесть его была чиста перед Богом.

Жить ради мужа и детей – это все, чего хотела Летиция. Но Эдвард нуждался в обществе – и чем дальше, тем больше. Его жена не могла понять, как ему не надоест принимать приглашения от людей, для которых он был всего лишь «атторней[3] Уилкинс, славный малый»: именно так они рекомендовали его заезжим гостям, а те тоже не могли оценить ни его вкус, ни его разнообразные таланты, ни его импульсивную, артистическую натуру – ничего из того, что Летиция почитала его исключительными достоинствами. Однако она упускала из виду одно обстоятельство: принимая подобные приглашения, Эдвард время от времени знакомился с людьми не только высокого общественного ранга, но и незаурядного ума; и когда под влиянием выпитого он избавлялся наконец от чувства неполноценности, вызванного условностями среды, то являл себя блестящим собеседником, которому с восхищением внимали даже гости из Лондона – важные сановники, завсегдатаи светских салонов и привилегированных клубов или знаменитые писатели, проездом посетившие усадьбу местного сквайра. Понимай Летиция это обстоятельство, она из гордости за мужа сама благословила бы его на такое времяпрепровождение; но и тогда ей следовало бы предостеречь его от пагубного соблазна сорить деньгами. Постепенно он начал тратить больше дозволенного, и отнюдь не на интеллектуальные, а на чувственные удовольствия. Его вина и яства были не по карману и не по нёбу провинциальному сквайру – но не Эдварду. Его званые обеды – для избранных гостей, с удивительными, изысканными блюдами, приготовленными поваром-итальянцем, – могли привести в восторг любую лондонскую знаменитость. Он распорядился, чтобы Летиция покупала себе на платья самые дорогие ткани и тончайшее кружево. Драгоценности не для нас, говорил он (с уничижением, которое паче гордости), поглядывая на бриллианты местных матрон и позолоченные украшения девиц. Однако тех сумм, что он спускал на женино кружево, с лихвой хватило бы на несколько золотых гарнитуров, пусть и не высшего качества. Летиция прекрасно вписывалась в светское окружение. И хотя, как утверждали злые языки, ее отец был всего-навсего французский авантюрист, она несомненно обладала природной грацией, деликатностью чувств и обворожительными манерами. Летиция была рождена для света и все же испытывала к нему глубокую неприязнь. И однажды она покинула его – покинула навсегда. С утра в тот день она не жаловалась на здоровье, и Эдвард спокойно отправился в свою контору в Хэмли. В полдень за ним примчались испуганные гонцы. Когда он, задыхаясь от волнения и отказываясь что-либо понимать, вбежал в дом, она уже не могла вымолвить ни слова. Прощальный взгляд ее дивных любящих черных глаз сказал ему, что она узнала его и что душа ее рванулась навстречу ему так же пылко, как рвалась все эти годы, через которые она пронесла неугасимое пламя своей любви. Он тоже не проронил ни слова, мгновенно лишившись дара речи, и упал перед ней на колени. Она умирала, она умерла, а он все стоял на коленях, словно окаменел. Отчаявшись вывести его из оцепенения, растерянные слуги подвели к нему его старшую дочь Элеонору. Никто не подумал о чувствах девочки, до этой минуты сидевшей взаперти в своей детской и не ведавшей о том, что в доме случилась беда. Она еще не знала, что такое смерть, и застывший на коленях отец с неподвижными сухими глазами не вызвал у нее особого удивления или интереса. Намного больше ее поразило, что мама, распростертая на кровати без кровинки в лице, не повернула к ней головы и не улыбнулась своей любимой девочке.

– Мама! Мама! – звала она в безотчетном ужасе.

Но мама не шелохнулась, а отец уткнулся лицом в постель, чтобы не закричать от боли, которая, словно острый нож, пронзила ему сердце. Девочка вырвалась из рук прислуги и подбежала к кровати. Не обращая внимания на мертвенный холод и каменную неподвижность матери, она принялась целовать ее в губы, разглаживать ее блестящие, черные как вороново крыло волосы и взахлеб бормотать ласковые слова, которые мать и дитя говорили друг другу наедине, когда никто их не слышал. Смотреть на это было невыносимо: казалось, ребенок, разрывавшийся между страхом и любовью, уже на грани помешательства. Эдвард встал с колен, осторожно взял дочку на руки и отнес ее – безмолвную, обмякшую, почти бездыханную (так опустошил ее непосильный для детского сердечка шквал чувств) – в свой кабинет, небольшую комнату, соединявшуюся через оранжерею с великолепной библиотекой, где в прежние счастливые – и невозвратные! – времена они с женой любили сиживать вечерами за чашкой кофе, а после иногда шли прогуляться – через застекленную дверь в сад и дальше, по тропинке меж кустов, в поля и луга… Никогда, никогда больше не ступят там ее милые ноги! Как отец и дитя провели эти часы в своем уединении, никому не дано знать. Поздно вечером он распорядился принести в кабинет ужин Элеоноры. Слуга, доставивший поднос, увидел, что девочка лежит на руках у отца точно мертвая, но еще прежде чем за ним закрылась дверь, хозяин начал кормить шестилетнюю дочку с ложки, терпеливо и ласково, словно шестимесячную.

Глава третья

С того дня между отцом и дочерью установилась прочная и очень нежная связь. Но если любовь к отцу уживалась в душе Элеоноры с привязанностью к маленькой сестре, то он, вообще равнодушный к младенцам, лишь умозрительно осознавал свое отцовство по отношению к младшей дочке, тогда как старшая безраздельно завладела его сердцем. Если хозяин ужинал дома, Элеонору, несмотря на поздний час, сажали напротив, на то самое место, которое прежде занимала ее мать, хотя девочка не принимала участия в трапезе, поскольку к тому времени уже получила все, что ей полагалось, у себя в детской (где меню было намного скромнее и проще). Эта картина вызывала смех и слезы: маленькая девочка держалась с уморительной серьезностью и рассуждала как взрослая, изо всех сил стараясь соответствовать возложенной на нее важной миссии компаньонки отца; нередко, пролепетав начало какой-то сентенции, она впадала в сон и роняла головку на грудь. «Маленькая, да старенькая», – отзывались о ней няньки и предрекали, что такие долго не живут. Но их пророчество не сбылось, и все вышло совсем иначе. Крепенькая, жизнерадостная крошка, младшая сестра Элеоноры, оказалась подвержена падучей болезни и сгорела за один день: вот только что ребенок был здоров и весел, как вдруг занемог да и умер! Горе Элеоноры было тихим, скрытным и оттого особенно пугающим. Дождавшись ночи, когда никто, как ей казалось, не слышит ее, она навзрыд звала умершее дитя: «Сестрица моя маленькая, вернись ко мне, вернись!» – и так ночь за ночью. В доме все тряслись от страха за нее, и было отчего: как хрупкой, привязчивой девочке пережить две подряд страшные потери? Ее отец отложил все дела, забыл про все удовольствия, лишь бы вырвать свою любимицу из когтей кручины. Родная мать не смогла бы сделать для нее больше; самая добрая сиделка и вполовину не заботилась бы о ней так, как заботился мистер Уилкинс.

Если бы не он, Элеонора просто умерла бы от горя. Но благодаря отцу она оправилась, хотя и не скоро – слишком глубока была ее тоска: девочка надолго закрылась для новых привязанностей, словно в ней поселился суеверный страх, как бы своей любовью не накликать внезапную смерть и вновь не погрузиться в отчаяние. Вся ее нерастраченная любовь, постоянно наталкиваясь на плотину страха, скапливалась в одной крошечной запруде и в конце концов вышла из берегов и бурным потоком излилась на отца. Он был сполна вознагражден за свою самоотверженную заботу о дочери и с восторгом – возможно, эгоистичным – принимал бесчисленные очаровательные доказательства, которые она изобретала с единственной целью: убедить его – словно у него был повод сомневаться! – что в ее сердце он всегда был, есть и будет на первом месте. Каждый вечер (как доложила ему нянька), примерно за полчаса до его предполагаемого возвращения домой – он мог явиться и позже, но никак не раньше, – мисс Элеонора аккуратно собирала в коробку «пожитки» своей куклы и укладывала игрушечную подругу в постельку, после чего садилась на стул и вся обращалась в слух в ожидании его шагов. Как-то раз нянька громко удивилась, что мисс Элеонора загодя узнала о приближении отца: сама нянька, как ни старалась, не расслышала ни звука. Для ее подопечной ничего удивительного в этом не было.

– Конечно не расслышала, это же не твой папá!

Утром, поцеловав Элеонору, отец уходил из дому, а девочка сразу бежала к окну, всегда к одному и тому же, откуда удобно было наблюдать, как он идет по тропе, то скрываясь за высокой живой изгородью, то вновь появляясь в просветах между деревьями. Дождавшись, когда он на мгновение возникнет под ветвями большого бука, прежде чем окончательно исчезнуть из виду, она с печальным вздохом отворачивалась от окна и тихо говорила сама себе в ответ на свои невысказанные страхи:

– Вечером он вернется!

Мистер Уилкинс тешил себя мыслью, что все радости ее детской жизни целиком зависят от него. Он немного ревновал к любому, кто по собственному почину, без его ведома и участия, приносил девочке лакомство или подарок.

Потом пришла пора учиться: простых житейских наставлений, которыми снабжала Элеонору добрая старая няня, стало недостаточно. Отец решительно не желал возлагать на себя миссию учителя: он предвидел, что эта роль иногда потребует от него строгости, применения властного авторитета, из-за чего ребенок может невольно изменить свое отношение и станет боготворить его чуточку меньше. Поэтому Уилкинс обратился к леди Холстер с просьбой выбрать одну из ее многочисленных протеже в качестве гувернантки для его дочери. Леди Холстер, которая держала что-то вроде любительской конторы, собиравшей сведения о всех жителях графства, была только рада оказать подобную услугу и попыталась уточнить, каким требованиям должна отвечать кандидатка. Но разъяснения мистера Уилкинса мало что прояснили:

– Вы сами знаете, какое образование пристало юной леди, и, несомненно, сумеете без моей подсказки выбрать гувернантку для Элеоноры. Единственное, о чем я прошу, – чтобы эта особа не вознамерилась женить меня на себе, не запрещала Элеоноре готовить мне чай и вообще не мешала дочке поступать, как ей заблагорассудится: она у меня умница, и нет никакого смысла пытаться сделать ее лучше. Пусть научит ее тому, что полагается знать юной леди, и этого будет довольно.

Выбор пал на мисс Монро – некрасивую, умную, тихую женщину сорока лет от роду. Трудно сказать, кто из них двоих – мисс Монро или мистер Уилкинс – прилагал больше усилий, чтобы не столкнуться нос к носу подле Элеоноры. Они сменяли друг друга, как фигурки Адама и Евы в бароскопе[4]: один исчез – другой возник. За свою жизнь мисс Монро не раз попадала в трудные обстоятельства, когда у нее не было ни минуты покоя и от усталости она падала с ног, поэтому возможность свободно распоряжаться своими вечерами, заниматься с ученицей в специально отведенной для уроков комнате, без помех наслаждаться чашечкой чая, книгой или перепиской с друзьями для нее дорогого стоила. По обоюдному согласию гувернантка не вмешивалась в вечернее времяпрепровождение Элеоноры, даже когда ее отца не было дома, а с каждым годом это случалось все чаще – жизнь брала свое, и черная туча, накрывшая его семью после внезапной смерти жены, мало-помалу рассеялась. Как уже говорилось, мистер Уилкинс всегда пользовался успехом в обществе. В маленьком провинциальном графстве человек такого ума и воспитания был редкой птицей. Просто теперь, чтобы войти во вкус застольной беседы и по-настоящему блеснуть эрудицией и красноречием, ему требовалось больше вина, чем прежде. Так что ж, вина за столом никто не жалел, этого добра у сквайров хватало. Время от времени дела звали мистера Уилкинса в Лондон. Из поездки в столицу, сколь бы поспешной она ни была, он никогда не возвращался без новой игры или куклы – чтобы его маленькой хозяюшке, как он выражался, веселее жилось дома.

Наведываясь в Лондон, он не упускал случая поинтересоваться, что нового происходит в искусстве и литературе, и делал большие заказы. Как правило, вслед за ним в Хэмли прибывала одна или две почтовые посылки, которые отец и дочь вместе распаковывали. В замкнутой, хотя и вполне счастливой жизни Элеоноры эти приятные моменты приобрели значение эпохальных событий.

Единственный человек, с которым мистер Уилкинс общался в Хэмли на равных, был их новый священник, холостяк, примерно одних с ним лет, ученый малый, выпускник Кембриджа. Внимание мистера Уилкинса сразу привлек тот факт, что за несколько лет до приезда в Хэмли мистер Несс в качестве стипендиата своего университета совершил путешествие по континентальной Европе – практически в те же годы, когда по Европе путешествовал и сам мистер Уилкинс. И хотя за границей они не встречались, у них обнаружилось много общих знакомых и общих воспоминаний о той поре, которую, оглядываясь назад, отец Элеоноры считал едва ли не самой радужной и увлекательной в своей жизни.

Мистер Несс иногда брал учеников – не то чтобы он к этому стремился, но и не отказывался, если его очень просили подготовить юношу к экзаменам. Молодой человек поселялся в доме священника и брал у него уроки. «Птенцы Несса» показывали высокие результаты, ибо их наставник, хоть и не искал себе дополнительной работы, но уж коли она подвернулась, считал ниже своего достоинства делать ее кое-как.

Когда Элеоноре было лет четырнадцать, в ученики к мистеру Нессу поступил юный мистер Корбет. Надо заметить, что ее отец любил знакомиться с учениками своего приятеля-священника и принимать их у себя. С годами его гостеприимство утратило налет изысканной элегантности, но угощал он от души и стол ломился от яств. Помимо всего прочего, ему больше нравилась компания веселой, беззаботной молодежи, чем общество стариков, – разумеется, при условии, что и те и другие люди воспитанные и образованные.

Мистер Корбет происходил из очень хорошей семьи, проживавшей в одном из отдаленных графств. Если его натуре недоставало серьезности и основательности, то это объяснялось лишь его возрастом: когда он попал под крыло мистера Несса, ему едва исполнилось восемнадцать. Однако не всякий двадцатипятилетний задумывался о своих видах на жизнь так глубоко, как совсем еще юный мистер Корбет. Для себя он все уже решил и спланировал: четко наметил цели, которых желал бы достичь в будущем, представлявшемся большинству его ровесников туманным и бесформенным, и определил наиболее верные пути достижения этих целей. Статус младшего сына, а также семейные связи и семейные интересы предопределили его выбор в пользу карьеры юриста, что полностью отвечало его собственным предпочтениям и талантам. К слову сказать, все, о чем мечтал его отец, – это чтобы сын сумел обеспечить себе пусть скромный, но достойный джентльмена доход. Мечты Корбета-отца вряд ли можно назвать амбициозными; его отцовские амбиции, если они и были, связывались исключительно со старшим из сыновей. Но Ральф намеревался стать выдающимся юристом, и не потому, что фантазия услужливо рисовала ему заветный мешок с шерстью[5] – этот образ, я полагаю, маячит в воображении всякого начинающего правоведа, – а потому, что его влекла грандиозная игра ума и, как следствие, власть над себе подобными, каковую выдающийся юрист всегда может получить, если захочет. Место в парламенте, у кормила государства, с одной стороны, и необъятный простор для сильного и деятельного ума – с другой, иначе говоря, заоблачные вершины юридической карьеры – вот к чему стремился Ральф Корбет. Окончить университет с отличием означало сделать первый шаг к совершенству, и для решения этой задачи Ральф не уговорил, нет, – уговоры и просьбы он презирал как малоэффективное средство, – но с помощью неопровержимых доводов убедил отца расстаться с крупной суммой, которую мистер Несс взимал за каждого ученика. Добродушный старый сквайр был весьма стеснен в средствах, однако согласился бы на что угодно, только бы не ввязываться в утомительный спор и не лишать себя удовольствия соснуть после обеда. Не тут-то было! Подобное согласие не могло удовлетворить Ральфа: отец должен признать желательность его плана, а не просто уступить по слабости характера. Сквайр выслушал сына, глубокомысленно покивал головой и тяжко вздохнул. Потом заговорил о расточительных замашках Реджинальда и о тратах дочерей. Веки у него смежались. «Верно, все верно, – устало произнес он. – Твои резоны мне понятны». Он украдкой взглянул на дверь, гадая, когда уже сын угомонится и выйдет в гостиную. В конце концов пришлось пойти к столу и написать мистеру Нессу необходимое письмо с заверениями, что он согласен на все условия – на всё, на всё согласен! Так мистер Несс получил лучшего своего ученика – единственного, с кем он мог обращаться как с равным себе по уму.

Мистер Корбет (в Хэмли все звали Ральфа только так) твердо решил не терять времени даром и делал даже больше, чем требовал учитель. Во внеурочные часы он продолжал жадно впитывать любые полезные сведения, которыми мистер Несс охотно делился с ним. Но величайшим удовольствием для наставника были напряженные, острые дискуссии по всевозможным метафизическим и этическим вопросам, и мистер Корбет с упоением их поддерживал. Они жили душа в душу, связанные равноправным товариществом. Впрочем, несмотря на схожесть взглядов, они разительно отличались друг от друга. Мистер Несс был чужд мирской суеты, если допустить, что идея отрешенности от мира совместима с известной долей сибаритства и лени; тогда как мистер Корбет, с его сугубо, исключительно мирскими амбициями, ради достижения заветной цели мог не раздумывая отказаться от всех легкомысленных удовольствий, вполне естественных для его возраста. В часы вечернего досуга учитель и ученик регулярно встречались с мистером Уилкинсом. Обычно в конце напряженных шестичасовых занятий мистер Несс отправлялся в адвокатскую контору (мистер Корбет по-прежнему сидел, склонившись над книгами) справиться, свободен ли вечером мистер Уилкинс. Если у того не было никаких договоренностей, он получал приглашение на ужин в дом священника или же в присущей ему легкой, радушной манере сам приглашал учителя с учеником к себе на ужин. В этом случае Элеонора составляла им компанию, то есть сидела с ними за столом, но к еде не притрагивалась, поскольку ужинала всегда намного раньше, вместе с мисс Монро. В свои четырнадцать Элеонора на вид была все та же миниатюрная, тоненькая девочка, и ее отец словно не замечал, что дочь уже вышла из детства: с виду ребенок, а по уму, силе характера и способности беззаветно любить – вполне взрослая женщина. Притом что Элеонора сохранила детское простодушие, она выгодно отличалась от многих незрелых девиц, переменчивых, как небо в апреле, и не желающих задумываться о своих поступках. Итак, молодые люди сидели за столом вместе со старшими и радовались, что допущены в их компанию. Мистер Корбет участвовал в беседе наравне с двумя другими джентльменами, попеременно затевая спор с каждым из них, словно пытался таким образом выяснить для себя, получится ли у него восстать против общепринятого мнения. Элеонора хранила молчание; время от времени в ее темных глазах вспыхивал жгучий интерес – или жгучее негодование из-за очередной эскапады мистера Корбета, готового очертя голову атаковать кого угодно, дерзавшего бросать вызов ее отцу! Он видел, что внутри у нее все клокочет, и оттого еще упорнее продолжал действовать в том же духе: его это забавляло, только и всего. Так он думал.

Было еще одно обстоятельство, благодаря которому Элеонора и мистер Корбет периодически встречались. Дело в том, что мистер Несс и мистер Уилкинс выписывали одну на двоих газету «Таймс», и Элеонора обязалась регулярно забирать прочитанный свежий номер у отца и доставлять его священнику. Ее отец не спешил расстаться с газетой. И прежде, до появления мистера Корбета, это никого не беспокоило: мистер Несс тоже никуда не спешил. Но его ученик очень живо интересовался всеми текущими событиями и особенно откликами на них, поэтому любая задержка раздражала его. Сгорая от нетерпения, он сам пускался в путь и нередко на полдороге к дому мистера Уилкинса встречал запыхавшуюся, полную раскаяния Элеонору. «Ах, мистер Корбет, простите! Папá только сейчас отдал мне ее», – говорила она, протягивая газету. Поначалу он принимал ее извинения не слишком любезно. Спустя некоторое время снизошел до того, чтобы обронить: «Не имеет значения». А потом повадился провожать ее до дому – всякий раз требовалось дать ей совет по важной проблеме, связанной с ее садом в целом или с каким-то растением в частности, недаром его мать и сестры были первостатейными садоводами, да и сам он отрекомендовался «знатным врачевателем хворых растений».

За все время их знакомства звук его голоса или его приближающихся шагов ни разу не вызвал и тени румянца на ее щеках, не заставил ее сердце биться хоть чуточку сильнее, ничего сравнимого с ее нервической реакцией на малейший признак отцовского недовольства ею. Постепенно она совсем освоилась с мистером Корбетом, привыкла к его советам, к его мимолетным проявлениям участия, к его подчеркнуто снисходительному вниманию. Чем еще одарил ее мистер Корбет? Еще он больше, чем все остальные вместе взятые, побуждал ее искать в себе недостатки. Как ни странно, Элеонора была благодарна ему за это: не испорченная самомнением девушка искренне хотела стать лучше. С ее молчаливого согласия молодой человек получил право влиять на нее и, разумеется, воспользовался им, упиваясь собственным превосходством. До поры до времени они были добрыми друзьями, и только.

Пока что я рассказывала о мистере Уилкинсе в разрезе его отношений с дочерью. Но его история далеко этим не исчерпывается. После смерти жены он на год или два отдалился от общества, притом намного более решительно и бескомпромиссно, чем другие молодые вдовцы. Тогда-то, в пору своего добровольного затворничества, он на всю оставшуюся жизнь завладел сердцем дочери.

Когда же он вновь начал выходить в свет, внимательный наблюдатель, если бы таковой сыскался, несомненно отметил бы, какое благотворное влияние оказывали на него в прежние времена покойный отец и покойная жена, при всем несходстве их характеров; как само их присутствие держало его в узде. Не то чтобы он пустился во все тяжкие, однако явно предпочитал удовольствие делу, от чего и мистер Уилкинс, и Летиция постарались бы его предостеречь, мягко указав на необходимость больше времени проводить в конторе. Если раньше он лишь от случая к случаю потакал своей страсти к охоте и прочим забавам на свежем воздухе, то теперь это вошло у него в привычку – с поправкой на время года и погодные условия. Однажды он на пару с одним из Холстеров арендовал охотничий домик с угодьями в Шотландии, убедив себя, что бодрящий северный воздух полезен для Элеоноры. Но на следующий год он арендовал другое место, на сей раз с малознакомым компаньоном, несмотря на то что тамошний дом был непригоден для девочки с ее няньками и прислугой. Мистер Уилкинс быстро нашел себе оправдание: длительные отлучки можно компенсировать короткими, но частыми наездами в Хэмли. Но часто ездить туда-сюда слишком накладно, и в итоге он раз за разом оказывался недосягаем, когда важные дела требовали его немедленного участия. Вскоре прошел слух, что в Хэмли объявился новый поверенный, которому покровительствуют две влиятельные семьи, привыкшие некогда во всем полагаться на Уилкинса-отца и разочарованные легкомыслием Уилкинса-сына. Сэр Фрэнк Холстер забил тревогу: послал за родственником, рассказал ему, что происходит, и, не особенно стесняясь в выражениях, осудил его безрассудный образ жизни. Относительно безрассудства он был прав, конечно, и втайне мистер Уилкинс готов был согласиться с ним. Но когда сэр Фрэнк, все больше распаляясь, заявил, будто бы Эдварду не по чину разъезжать по охотам, перенимать замашки и забавы аристократов – всяк сверчок знай свой шесток! – тот не выдержал и вспылил. Кто-кто, а он-то знал, что сэр Фрэнк по уши в долгах, тогда как его собственный отец оставил ему в наследство круглую сумму, и без обиняков высказался на сей счет. Сэр Фрэнк ему этого не простил. На том прервалась всякая связь между поместьем Холстер-Корт и усадьбой Форд-Бэнк, как мистер Эдвард Уилкинс окрестил отчий дом после своего заграничного вояжа.

Это объяснение на повышенных тонах, помимо одного прямого следствия – ссоры, имело еще два других. Во-первых, мистер Уилкинс дал объявление о том, что ему требуется надежный помощник для ведения дел под его непосредственным началом; во-вторых, обратился в Геральдическую коллегию с вопросом, не принадлежит ли он к роду Уилкинсов из Южного Уэльса – к тем самым Уилкинсам, которым в недавнее время было возвращено их древнее имя де Уинтон.

Оба запроса не остались без ответа. Одна из ведущих лондонских юридических фирм рекомендовала ему воспользоваться услугами очень знающего, опытного, немолодого стряпчего, и тот немедленно получил приглашение прибыть в Хэмли и приступить к работе на своих условиях, каковые выразились в весьма значительной сумме жалованья. Впрочем, мистер Уилкинс, по его словам, готов был платить любые деньги, лишь бы снять с себя груз ответственности, который вечно давит на поверенного, – уж такая профессия! На это злые языки ехидно замечали, что прежде чувство ответственности его не слишком обременяло: достаточно вспомнить его шотландские каникулы, а в перерывах – разнообразные светские развлечения. Во времена его отца (добавляли они) все было иначе!

В Геральдической коллегии не исключали возможности установить его родство с упомянутыми Уилкинсами из Южного Уэльса, но предупредили, что наведение справок и документальное обоснование – дело небыстрое и затратное. Бесспорно, в стране есть множество мест, где никто не стал бы оспаривать право человека, претендующего на принадлежность к тому или иному роду, даже если этот человек предполагает воспользоваться соответствующим фамильным гербом. Однако в графстве N. ситуация прямо противоположная. По части генеалогии и геральдики там все проявляют большую бдительность и любое посягательство на имя или родословную воспринимают как смертный грех, едва ли не злейший, нежели преступление против Десяти заповедей. Кое-кто может даже усомниться в решении коллегии и попытаться опротестовать его в суде. Пусть так, рассудил мистер Уилкинс: если коллегия вынесет решение в его пользу, с него этого будет довольно. В своем ответном письме он написал, что понимает необходимость значительных трат на проведение разысканий и тем не менее просит коллегию незамедлительно приступить к ним.

Еще до конца года он отправился в Лондон и заказал у каретника модный брогам (чтобы Элеонора могла выезжать в дождливую погоду, как он объяснил; но, поскольку в закрытом экипаже ей всегда делалось дурно, мистер Уилкинс больше сам ездил в нем по приемам) с гербом Уилкинсов – де Уинтон на боковых панелях и конской упряжи. Раньше он во всех случаях прекрасно обходился дог-картом, сменившим старенькую отцовскую двуколку.

Глядя на его нелепые потуги, местные сквайры, его клиенты, только смеялись над ним и определенно не стали относиться к нему с бóльшим уважением.

Мистер Данстер, тот самый нанятый им помощник, вел себя скромно и вид имел вполне респектабельный. Никто не назвал бы его джентльменом, но и не упрекнул бы в вульгарности. На его маловыразительном лице словно застыло одно постоянное выражение – напряженной сосредоточенности на предмете его дум, каков бы ни был сей предмет; выражение, которое одинаково пристало как юристу, так и доктору: чрезвычайно удачное выражение лица для представителей обеих этих профессий. Иногда его глубоко посаженные глаза внезапно озарялись вспышкой мысли, но тотчас же и гасли, словно повинуясь внутреннему запрету, и на лицо вновь возвращалось привычное бесстрастно-задумчивое выражение. Приступив к своим новым обязанностям, он безропотно принялся наводить порядок в бумагах, а после и в делах, стоявших за этими бумагами, – методичный порядок, какого не было в конторе со смерти мистера Уилкинса-старшего. Пунктуальный до доли секунды, мистер Данстер в первое же свое рабочее утро с недовольным удивлением встретил младших клерков, гурьбой ввалившихся в контору на полчаса позже установленного времени, и надо сказать, его взгляд оказался много действеннее слов иных начальников. С того дня подчиненные являлись на пять минут раньше положенного часа, однако Данстер всегда был на месте прежде них. Мистер Уилкинс и сам невольно поеживался от педантичности и пунктуальности своего помощника. Приподнятая бровь и неприметное подергивание губ мистера Данстера, докладывавшего ему о прискорбном беспорядке в делах, задевали его сильнее, чем любое открытое порицание: второе он преспокойно отмел бы, на лету придумав какое-нибудь объяснение. Так в душе мистера Уилкинса поселилась тайная, с оттенком почтительного страха неприязнь к мистеру Данстеру. Он, безусловно, уважал его, высоко ценил – и на дух не выносил. В последние годы мистер Уилкинс все чаще шел на поводу у своих чувств и все реже прислушивался к доводам рассудка. И теперь он не столько подавлял, сколько растравлял в себе необъяснимое отвращение к размеренной интонации скрипучего голоса мистера Данстера, к его провинциальной, резавшей слух манере гнусавить. Особенно невзлюбил мистер Уилкинс бутылочно-зеленый сюртук стряпчего, который тот привез с собой в Хэмли, и с каким-то детским злорадством наблюдал, как ненавистная деталь гардероба постепенно ветшает. Со временем обнаружилось, что мистер Данстер питает странное – извращенное с точки зрения хорошего вкуса – пристрастие к этому отвратительному цвету: все свое верхнее платье, как для выхода, так и для службы, он шил из ткани точно такого оттенка зеленого. Сие открытие отнюдь не умерило глухого раздражения мистера Уилкинса. Но хуже всего было сознавать, что мистер Данстер – и впрямь бесценное приобретение, «чистое сокровище», как отзывался о нем тот же мистер Уилкинс в мужской компании после обеда. И по мере того как он все больше убеждался в незаменимости Данстера – без которого сам был теперь как без рук, – его инстинктивная неприязнь переросла в ненависть к этому «сокровищу».

Клиенты мистера Уилкинса подхватили его слова: со всех сторон только и слышалось, что мистер Данстер – бесценная находка для конторы, подлинное сокровище, что без него все пропало бы. Никто с таким упорством не пекся об их интересах, даже мистер Уилкинс-старший. Какая ясная голова, какое знание закона, какой усердный, честный малый – и всегда на посту, как часовой! Ни его скрипучего голоса, ни тягучего выговора, ни бутылочно-зеленого сюртука никто не замечал; а если и замечал, то относился к этому намного благодушнее, чем к мотовству Уилкинса, к его баснословно дорогим винам и лошадям, к его безумной затее доказать родство с пресловутыми Уилкинсами из Уэльса, к его новомодному брогаму, решительно непригодному для проселочных дорог и грубых булыжных мостовых – в такой повозке и убиться недолго!

Все эти пересуды не достигали ушей Элеоноры и не омрачали ее жизни. Горячо любимый отец по-прежнему стоял для нее выше всех: милый, добрый, порядочный, обворожительный в разговоре, безупречно воспитанный, осведомленный обо всем на свете – словом, само совершенство! Элеонора обладала счастливым и здоровым свойством видеть в каждом его лучшую сторону. Она искренне любила мисс Монро и всех домашних слуг, особенно Диксона, старшего кучера. В детстве он и ее отец вместе играли, и естественная свобода в их общении, зародившись в ту далекую пору, впоследствии до конца не исчезла, несмотря на то что Диксон глубоко чтил хозяина и восхищался им. Славный человек и преданный слуга, Диксон был настолько же по сердцу мистеру Уилкинсу, насколько Данстер был ему противен. Пользуясь привилегией фаворита, Диксон мог позволить себе такие высказывания, какие в устах другого слуги звучали бы дерзостью.

Только ему Элеонора поверяла свои девичьи планы и помыслы – все то, о чем не смела говорить с мистером Корбетом, который после отца и Диксона был ее лучшим другом. Мистер Корбет не одобрял доверительных отношений Элеоноры и Диксона. Раз или два он исподволь дал ей понять, что, по его мнению, фамильярность со слугами ни к чему хорошему не ведет: не стоит вести доверительные беседы с тем, кто принадлежит к совершенно иному классу, как Диксон. Но она не привыкла к намекам – прежде все говорили с ней прямо, и в конце концов мистеру Корбету пришлось высказаться без околичностей. Тогда-то он впервые узнал, что Элеонора может рассердиться. Однако она была слишком юна и неопытна, не научилась еще подбирать для своих чувств нужные слова, поэтому ее речь представляла собой череду оборванных фраз и восклицаний: «Как вам не стыдно! Славный, милый Диксон! Да он ничуть не хуже любого благородного джентльмена! Честный, преданный, добрый… Я намного больше люблю его, чем вас, мистер Корбет, и я буду, буду вести с ним беседы!» Она разрыдалась и выбежала вон, даже не простившись с ним, хотя знала, что не скоро увидит его: наутро он уезжал – сперва в отцовский дом, а оттуда в Кембридж.

Молодой человек не ожидал, что его добрый совет может привести к столь непредвиденному результату, – совет, который он почитал своим долгом дать выросшей без матери девушке, ибо кто наставит ее, кто привьет ей приличия? Его-то сестры сызмальства впитывали благопристойность из всей атмосферы своего дома и воспитания! Он покидал Хэмли расстроенный и недовольный. Когда наутро после размолвки Элеонора обнаружила, что он таки уехал – уехал, не заглянув в Форд-Бэнк проверить, не раскаялась ли она за свою вспышку, уехал, не сказав и не услышав ни слова на прощание, – она заперлась в своей комнате и залилась слезами. Никогда еще ей не было так горько – она и кляла себя, и оплакивала свою утрату. По счастью, в тот день ее отец проводил вечер в гостях, иначе он непременно стал бы допытываться, какая беда приключилась с его ненаглядной девочкой, и ей пришлось бы объяснять ему то, чего нельзя объяснить. В его отсутствие все было проще. Когда в классную подали чай, Элеонора села спиной к свету, и как только мисс Монро занялась изучением испанского языка, выскользнула в сад, чтобы вновь оплакать свою несдержанность и отъезд мистера Корбета. Но августовский вечер был так тих и ласков, что ее бурное горе казалось неуместным, словно сама природа велела ей, как и всем прочим юным созданиям, уняться и остыть, ибо настал час покоя и небеса притушили свет.

Позади дома был разбит цветник, окруженный большим, ничем не засаженным участком, который никогда не зарастал ни кустарником, ни мелколесьем, но представлял собой широко раскинувшийся ковер зеленой луговой травы с единственной купой могучих старых деревьев. Их узловатые корни выступали из земли, а по осени скрывались под слоем опавших листьев, таким толстым, что весной земля под деревьями напоминала неряшливую кучу перегноя, которую забыли разровнять. Это впечатление скрадывалось множеством подснежников – нигде они не цвели так обильно, как здесь с приходом весны.

Элеонора облюбовала корни старых деревьев для своих детских игр: в одной ложбинке между корнями разместилась кукольная кухня, в другой – гостиная и так далее. Мистер Корбет не оценил ее изобретательности, окинув кукольный интерьер весьма презрительным взглядом. А вот Диксон с удовольствием участвовал в ее игре и без конца что-то придумывал, словно ему было не сорок лет от роду, а самое большее шесть. В тот вечер Элеонора по привычке наведалась в любимый уголок и увидела, что в гостиной ее «мисс Долли» появилась новая коллекция предметов из еловых шишек, чудесно вписавшихся в обстановку. Она сразу поняла, чьих это рук дело, и кинулась на поиски Диксона, чтобы поблагодарить его.

– Чем опечалена моя красавица? – спросил Диксон, едва завершился приятный ритуал горячих изъявлений благодарности с обеих сторон и он внимательно взглянул на ее заплаканное личико.

– Ах, не знаю, право, пустяки! – покраснев, сказала она.

Диксон промолчал и пару минут терпеливо слушал ее быстрый сбивчивый щебет, которым она пыталась отвлечь его внимание, но после вернулся к своему вопросу:

– Может быть, я сумею помочь беде?

– Ах нет, это пустое… право, пустое! Просто мистер Корбет уехал, не простившись со мной, только и всего.

Казалось, она сейчас снова расплачется.

– Некрасиво с его стороны, – твердо заявил Диксон.

– Но я сама виновата! – возразила Элеонора, всем своим тоном призывая не судить молодого человека слишком строго.

Диксон пристально посмотрел на нее из-под косматых бровей, и она продолжила:

– Он прочел мне нотацию, дескать, я веду себя не так, как его сестры… Можно подумать, я обязана во всем кому-то подражать!.. Я обозлилась и убежала.

– Выходит, барышня сама не простилась с ним. Это нехорошо, барышня, некрасиво.

– Ах, Диксон, я не люблю наставлений!

– Не очень-то вас донимают наставлениями. По чести сказать, мистер Корбет, пожалуй, прав. Ведь что получается: хозяин весь в делах, мисс Монро чересчур учена, ей не до того, а ваша бедная матушка давно в раю. Кто ж научит вас, как полагается вести себя юной леди? У мистера Корбета в жилах течет благородная кровь, этого у него не отнять. Говорят, его отец разводит лучших в Шропшире племенных лошадей – кучу денег вложил в свою конюшню! Надо думать, его сестры сызмальства учились манерам. И моей красавице тоже, наверно, не грех было бы послушать, как правильно себя вести.

– Милый мой Диксон, ты не знаешь, за что он мне выговаривал, и я тебе этого не скажу. Даже если мистер Корбет в чем-то прав, по большому счету он глубоко не прав!

– Ну-ну, не надо расстраиваться, барышня, будьте умницей… Вот и ладно. Не то хозяин, чего доброго, заметит, огорчится, а у него и так забот хоть отбавляй, без ваших заплаканных глазок, храни их Господь!

– Забот? Каких забот, Диксон? О чем ты говоришь? – заволновалась Элеонора, и ее полудетское личико мгновенно преобразилось: теперь это было лицо встревоженной женщины, все мысли и чувства которой устремлены на предмет ее забот.

– Так, ни о чем, я ничего не знаю, – уклончиво ответил Диксон. – Только не нравится мне этот Данстер, и, думаю, хозяину он тоже надоел своей мышиной возней.

– Негодный мистер Данстер! – возмутилась Элеонора. – Еще раз явится сюда ужинать – слова ему не скажу!

– Барышня должна делать все, чтобы угодить отцу, – назидательно произнес Диксон, и на том друзья разошлись.

Глава четвертая

На следующее лето мистер Корбет снова приехал к мистеру Нессу. По его собственному мнению, он ничуть не изменился с прошлого года, и действительно, рано повзрослев, как наружно, так и внутренне, он почти не менялся, несмотря на значительный интеллектуальный рост. Тем удивительнее для него было наблюдать разительную перемену в Элеоноре Уилкинс. Она сильно вытянулась, превратившись из щупленькой девочки в высокую, стройную девушку с задатками настоящей красавицы, хотя всего год назад ее лицо ничего подобного не обещало, если не считать ее прекрасных глаз. Теперь вдруг стало очевидно, какая у нее изумительно чистая, немного смуглая кожа – еще недавно из-за отсутствия румянца он назвал бы этот оттенок «болезненным»; как нежна линия гладкой, словно отполированный мрамор, щеки; какие ровные, белые зубы; какие прелестные ямочки играют на щеках, когда ее лицо освещается редкой улыбкой…

Своего друга-моралиста Элеонора встретила робко и настороженно, слишком хорошо помня, как они расстались: она не думала, что он мог простить, а тем более забыть ее вспышку. По правде говоря, через несколько часов после их размолвки он выбросил из головы эту досадную историю и больше о ней не вспоминал. Бедняжка Элеонора, желая доказать свое раскаяние, изо всех сил сдерживала ребяческие порывы, дабы уверить молодого человека в том, что отныне готова во всем следовать его наставлениям – с одной-единственной оговоркой: она никогда не предаст своего верного друга Диксона в угоду мистеру Корбету или кому бы то ни было еще. Вследствие новой линии поведения она неожиданно явила себя элегантной, полной достоинства юной леди, а не порывистой провинциальной девочкой, какой он запомнил ее. И все же, присмотревшись к этой новой Элеоноре, он понял, что под завесой благонравия и даже некоторой чопорности таится ее былой вольный дух, которого ему теперь так не хватало. Он то и дело напоминал ей о прежних днях, о ее веселых детских забавах – все для того, чтобы вернуть ее сдержанным манерам и речам аромат живой непосредственности.

Он преуспел. Никто из окружающих – ни мистер Уилкинс, ни мисс Монро, ни мистер Несс – не догадывался, что происходит с юной парой, да они и сами о том не ведали. Но еще до конца лета они без памяти влюбились друг в друга, хотя правильнее было бы сказать, что Элеонора без памяти влюбилась в него, а он полюбил ее так, как только был способен любить: разум всегда брал у него верх над страстями и привязанностями.

Что касается слепоты окружающих, то все объясняется просто. Для мистера Уилкинса дочь по-прежнему оставалась ребенком, его ненаглядной девочкой, его любимицей – и не более. Мисс Монро с головой ушла в самосовершенствование. Мистер Несс был поглощен работой над новым изданием сочинений Горация с собственными комментариями. Полагаю, у Диксона глаз оказался бы намного прозорливее, однако по очевидным причинам Элеонора держала мистера Корбета на порядочном расстоянии от Диксона: она дорожила дружбой с обоими, но хорошо знала, что мистер Корбет не жалует Диксона, и подозревала, что это чувство взаимно.

Влюбленность молодых людей была единственным существенным отличием нынешнего года от предыдущего. В остальном все текло как обычно. День Элеоноры складывался примерно следующим образом: встав спозаранку, она до завтрака работала в саду, после чего готовила отцу и мисс Монро утренний чай, который подавала в столовой; возле отцовской тарелки всегда лежал свежий букетик цветов. После завтрака, если разговор принимал характер тривиального обмена репликами на общие темы, мистер Уилкинс удалялся в свой кабинет. Дверь в него располагалась в коридорчике между столовой и кухней, по левую руку от холла. С другой стороны холла, симметрично столовой, находилась гостиная; застекленная дверь в боковой стене соединяла ее с оранжереей, откуда можно было пройти и в библиотеку. Старый мистер Уилкинс пристроил к библиотеке полукруглый выступ с куполом для демонстрации скульптур, приобретенных сыном в Италии. Библиотека была, несомненно, главной достопримечательностью и украшением дома, а потому гостиной пользовались редко и в ней, как во всяком нежилом помещении, воцарился холодный дух запустения. Кабинет мистера Уилкинса тоже не был предусмотрен изначальным планом дома и выступал из наружной стены – его пристроили всего за несколько лет до описываемых событий. С холлом его соединял небольшой, вымощенный камнем коридор, узкий и темный, с одной-единственной дверью – в кабинет хозяина.

По форме кабинет представлял собой шестиугольник: одна грань – окно, другая – камин; в остальных четырех были двери: две из них (в коридор и оранжерею) мы уже упомянули, еще одна выходила на узкую винтовую лестницу, которая заканчивалась в спальне мистера Уилкинса, расположенной прямо над столовой, а последняя, четвертая, открывалась в сад – от нее через заросли кустов тянулась тропинка, огибавшая цветник справа (если смотреть от дома). Дальше тропа пересекала конный двор и кратчайшим путем вела вас в Хэмли, почти что к конторе мистера Уилкинса. Только так он всегда и ходил из дома в контору и обратно. Кабинет преимущественно служил ему курительной, хотя он постоянно говорил, что это идеальное место для конфиденциальных переговоров с особо мнительными клиентами, не желающими обсуждать свои дела в конторе, где любое слово может стать достоянием клерков. Этой наружной дверью мистер Уилкинс пользовался, когда хотел сходить на конюшню и лишний раз убедиться, что его любимым – и очень дорогим – лошадям обеспечен надлежащий уход. В утренней инспекции его, как правило, сопровождала Элеонора. Сперва она подавала отцу пальто, проверяла, не нужно ли починить его перчатки, – словом, окружала его веселой и милой заботой; потом, уцепившись за него, шла с ним на конюшню и, пока он разговаривал с Диксоном, приближалась к какой-нибудь пугливой лошадке и, ласково приговаривая, начинала успокаивать ее, поглаживать, трепать по шее и кормить с руки хлебом. Дождавшись, когда отец освободится, – а ждать приходилось порой очень долго, – Элеонора возвращалась домой, в классную комнату, к мисс Монро и урокам. Она честно старалась усвоить науку, но для систематических занятий ей вечно не хватало времени. Если бы отец интересовался ее успехами в какой-либо области знаний, она непременно проявила бы большое усердие и многого добилась бы, благо умом и способностями природа ее не обделила. Но мистер Уилкинс, превыше всего ценивший праздность и удовольствия, вовсе не желал превращаться в педагога – в коего непременно превратился бы в своих собственных глазах, задайся он целью дать Элеоноре настоящее образование и возложи на себя обязанность регулярно следить за ее успехами. С него было более чем достаточно того, что общее умственное развитие вкупе с любовью к чтению, пусть бессистемному и неразборчивому, делали дочь приятной и всегда желанной компанией в часы его досуга.

В полдень Элеонора с радостным нетерпением откладывала учебники и, поцеловав в знак благодарности мисс Монро, спрашивала, состоится ли нынче предписанная им большая прогулка. Ее отнюдь не огорчало, если в ответ она слышала, что, пожалуй, им лучше прогуляться по саду. Мисс Монро частенько склонялась к такому решению: усталость, грязь, крутые подъемы и перспектива вымокнуть под дождем совершенно ее не прельщали. Все вышеперечисленное, с ее точки зрения, относилось к разряду «напастей», и любая прогулка по сельской местности была ими чревата. Элеонора вприпрыжку бежала в сад, ухаживала за своими цветами, играла в куклы среди древесных корней, а если получалось ненадолго выманить Диксона к цветнику, расспрашивала его про собак и лошадей. Отец, при всей своей снисходительности, строго-настрого запретил Элеоноре ходить без него на конный двор, и потому с Диксоном она встречалась либо в цветнике, либо поблизости, на траве под деревьями. Мисс Монро тем временем нежилась на солнышке возле цветочных часов – центральной клумбы пестрого цветника, одинаково хорошо видного из окна столовой и кабинета.

В час дня Элеонора и мисс Монро обедали, после чего гувернантке требовался часок покоя для правильного пищеварения, а Элеонора снова бежала в сад. Уроки возобновлялись в три и продолжались до пяти. В пять учительница и ученица шли переодеться к чаю, который им подавали в классную комнату в половине шестого. После чая Элеонора садилась делать домашнее задание, но каждую минуту прислушивалась, не идет ли отец, и, чуть заслышав его шаги, отбрасывала книгу и срывалась ему навстречу с объятиями и поцелуями. Отец ужинал в семь – редко в одиночестве. Как правило, четыре дня из семи он ужинал в гостях, а если выпадал свободный вечер, старался зазвать кого-нибудь к себе для компании. Обычно его сотрапезником оказывался мистер Несс – вместе с мистером Корбетом, когда тот жил в Хэмли, – а иногда просто какой-то знакомый или один из клиентов. Время от времени и с большой неохотой, только чтобы не давать повода для обиды, мистер Уилкинс приглашал к себе мистера Данстера. В таких случаях трапеза длилась недолго. Отужинав, оба сразу вставали из-за стола и шли к Элеоноре в библиотеку, словно все темы для их разговора тет-а-тет были исчерпаны. С другими гостями мистер Уилкинс подолгу засиживался за столом, с каждым годом все дольше и дольше: с мистером Нессом – потому что оба любили поговорить друг с другом; с кем-то еще – потому что вино у Уилкинса было отменное и глупо было бы гостю не выпить еще, коли угощают.

Мистер Корбет обычно оставлял своего учителя и мистера Уилкинса наедине, а сам как бы невзначай заглядывал в библиотеку. Там коротали вечер Элеонора и мисс Монро, каждая со своим вышиванием. Он садился возле Элеоноры на табурет, заговаривал с ней, поддразнивал ее, тормошил, и через несколько минут молодые люди были уже целиком поглощены друг другом. Что касается мисс Монро и ее представлений о приличиях, то на сей счет она раз навсегда решила не беспокоиться: надо думать, мистер Уилкинс знает, что делает, если допускает подобную близость между молодым человеком и собственной дочерью. Да и то сказать – она еще дитя!

С некоторых пор мистер Корбет взял себе за правило каждый день около двенадцати наведываться в Форд-Бэнк за свежим номером «Таймс» и до часу проводить время в саду – не то чтобы с Элеонорой и не то чтобы с мисс Монро, хотя первая определенно интересовала его больше, чем вторая.

У мисс Монро сложилось впечатление, что молодой человек не отказался бы разделить с ними их ранний обед, но она ни разу не предложила ему остаться, а без ее приглашения это было бы не комильфо. Он много рассказывал Элеоноре про свою мать и сестер, про их привычки и образ жизни. О матери, сестрах, отце он говорил так, словно подготавливал Элеонору к тому, что в один прекрасный день ей непременно доведется познакомиться с ними – и очень близко. Обрисованная им перспектива не вызывала у нее ни сомнений, ни возражений: Элеонора принимала ее как данность.

Мистер Корбет постоянно спрашивал себя, не лучше ли до отъезда в Кембридж поговорить с ней напрямик и заручиться ее обещанием хранить ему верность, – или оставить все как есть. Ему не хотелось на этом этапе официально просить ее руки у мистера Уилкинса, хотя по правилам именно так и следовало бы поступить, учитывая юный возраст девицы, ведь ей только-только исполнилось шестнадцать. Не то чтобы он предвидел какие-либо осложнения со стороны мистера Уилкинса: его молчаливое одобрение их тесной дружбы, которая у молодых людей почти всегда заканчивается чем-то бóльшим, было красноречивее всяких слов. Но тогда неизбежно встал бы вопрос о согласии его собственного отца, а тот пребывал в полном неведении и подобную новость счел бы мальчишеской блажью. Как будто в свои двадцать один Ральф не мужчина, как будто он сам не ведает, что творит! А между тем он ясно знает, чего хочет, и полон решимости настоять на своем; точно так же он всегда будет тверд в выборе цели и не свернет с намеченного пути, пока не добьется независимости и славы – всего, чего можно добиться силой ума и силой воли!

Нет, не станет он говорить с мистером Уилкинсом, отложит разговор еще на год или два.

Но открыть ли Элеоноре свою любовь – свое намерение жениться на ней?

И вновь он осмотрительно предпочел молчание. Не потому, что боялся передумать, – он был уверен в себе. Просто он понимал, что за этим последует. Объяви он ей открыто о своих чувствах, она обязана будет поставить в известность своего отца. Если бы она поступила иначе, он сам меньше уважал бы и любил ее. Но такой поворот событий повлечет за собой дальнейшие обсуждения и в конце концов все опять упрется в его отца, а это именно то обстоятельство, из-за которого он счел преждевременным просить у мистера Уилкинса руки его дочери.

В любви Элеоноры он был уверен так, как если бы она вслух произнесла все мыслимые женские клятвы; он лучше, чем она сама, знал, что ее девичье сердце без остатка принадлежит ему. Мысль о ее непостоянстве гордец не допускал. «К тому же, – убеждал он себя, – кого она здесь видит? Пустоголовых Холстеров, которые должны бы почитать за честь иметь такую кузину, а вместо этого пренебрегают ею и давеча, обедая у ее отца, свысока отзывались о нем? Недалекие жители сей английской Беотии[6] носятся со мной как с писаной торбой, потому что мой отец ведет свой род от Плантагенетов – а вовсе не потому, что ценят меня! – и не желают знаться с Элеонорой. Они задирают нос перед ее отцом, не могут забыть, что старый Уилкинс по своему происхождению был никто. Тем хуже для них! И тем лучше для меня и моих планов. Я выше их дремучих предрассудков и с радостью назову Элеонору своей женой, дайте срок! И вообще, кто сказал, что дочь преуспевающего атторнея не пара мне? Положение младшего сына в семье незавидно. Года через три-четыре Элеонора расцветет, и это тот тип женщины, который особенно по сердцу моему отцу, – великолепная фигура, красивые руки, длинные стройные ноги. Надо просто набраться терпения, не торопить события, дождаться подходящего момента – и все сложится наилучшим образом».

Он тепло простился с Элеонорой и выразил сожаление по поводу предстоящей разлуки, хотя такую прощальную речь можно было бы смело произнести на рыночной площади в Хэмли: почти теми же словами он простился и с мисс Монро. Мистер Уилкинс, пожалуй, ожидал, что молодой человек откроет ему свои чувства, – с некоторых пор отец Элеоноры стал о них догадываться. Так как этого не случилось, он приготовился выслушать признание дочери. Но ей нечего было поведать ему, в чем он совершенно уверился, наблюдая за ее откровенной, без тени смущения манерой, когда после вечерней трапезы остался с дочерью наедине. А он, между прочим, отказался от приглашения и сам не позвал к себе мистера Несса ради доверительной беседы со своей бедной девочкой, выросшей без материнского совета. И вот итог – ей попросту не в чем признаться! Мистер Уилкинс едва не рассердился; однако, увидев, что дочь, хоть и грустна, пребывает в мире с собой и людьми, начал с присущим ему оптимизмом склоняться к мысли, что молодой человек проявил благоразумие: к чему, в самом деле, преждевременно раскрывать бутон ее незрелых чувств?

Следующие два года не принесли больших перемен – по крайней мере, на взгляд небрежного наблюдателя. Как рассказывали мне те, кому довелось присутствовать на войсковом смотре, марширующие по равнине полки производят странное впечатление: издали кажется, будто они печатают шаг на месте, – пока не выберешь для сравнения какой-нибудь незыблемый ориентир; в противном случае это размеренное, без конца повторяющееся движение создает у вас полную иллюзию неподвижности. Подобным образом непросто было разглядеть грядущие невзгоды в плавном течении повседневной жизни отца и дочери, а тем временем над их привычно монотонным существованием нависла беда, как если бы к воротам их дома подошел вооруженный до зубов враг. Задолго до того, как мистер Уилкинс начал различать ее контуры, она неприметно, издали надвигалась на него – как надвигается на каждого из нас в эту самую минуту: и вам, читатель, и мне, пишущей эти строки, грозит беда, каждому своя. Возможно, она покуда скрывается за туманной линий нашего горизонта, но от гулкого эха ее поступи в ночной тишине у нас больно сжимается сердце. Блаженны вверяющие себя в руки Господни, а не людские; и вдвойне тяжек удел того, кто, повстречавшись с бедой, обречен до конца своих дней пить из чаши судьбы горький настой раскаяния.

Год от года мистер Уилкинс все больше предавался праздности и удовольствиям, не слишком беспокоясь о полезном содержании своего досуга: привычка во всем себе потакать обычно к тому и ведет. Он стал меньше интересоваться книгами, требовавшими мало-мальского напряжения ума, гравюрами и скульптурами – теперь его больше занимали картины. Он по-прежнему тратил огромные деньги на лошадей и все чаще заботился о том, что он нынче будет есть и что пить[7]. Во всем этом не было никакой злонамеренности – не то чтобы в нем проснулась неодолимая тяга к чему-то богопротивному, изменившая весь строй его мыслей и весь образ жизни. Половина людей из его окружения жила примерно теми же заботами, сколько он мог судить по внешним признакам, не вдаваясь в детали. Однако у большинства его знакомых были свои обязанности, которые они добросовестно исполняли в те часы, когда он не мог их наблюдать. Да, я сознательно говорю «обязанности», хотя это могли быть и добровольно взятые на себя обязательства во благо общества. Так или иначе, люди почитали своим долгом заниматься делом – не важно, подразумевало оно публичные речи или вовсе обходилось без слов. И мистер Хетерингтон, главный распорядитель охоты, встававший ни свет ни заря, чтобы проверить, все ли в порядке на псарне, и присмотреть за работниками, и суровый старик сэр Лайонел Плейфэр, неподкупный мировой судья, строгий, но справедливый, и многие, многие другие – все в меру своего разумения отвечали за свое дело. Среди тех, с кем мистер Уилкинс встречался только на охоте да на званых обедах, любителей работать спустя рукава почти не было. Даже мистер Несс – хотя возложенную на него миссию главы прихода он мог бы исполнять с бóльшим рвением, – даже мистер Несс целиком отдавался занятиям с учениками и часами сидел над новым изданием римского классика. И только мистер Уилкинс, разочарованный своим статусом, манкировал своими обязанностями. Он подражал забавам стоящих выше его на общественной лестнице и завидовал их воображаемой свободе: насколько лучше распорядился бы неограниченным досугом такой человек, как он, с его утонченным умом, вкусом, воспитанием, нежели вся эта тупая деревенщина, эти грубые, ограниченные, ни разу не выезжавшие за границу сельские сквайры (чьим обществом, заметим, он отнюдь не пренебрегал).

Из сибарита-интеллектуала мистер Уилкинс все больше превращался в банального бездельника. По утрам он долго нежился в постели, а после злился на мистера Данстера за многозначительный взгляд, который помощник бросал на конторские часы, прежде чем объявить хозяину, что его уже битый час дожидается такой-то клиент, прибывший к назначенному времени.

– Отчего вы не приняли его сами, Данстер? Вы справились бы не хуже меня, нисколько в этом не сомневаюсь, – говорил в таких случаях мистер Уилкинс, отвешивая комплимент человеку, которого не любил и побаивался.

– Помилуйте, сэр, господа не желают обсуждать свои дела с подчиненным, – неизменно отвечал мистер Данстер, всем своим тусклым тоном показывая, что понимает и принимает такой порядок вещей.

И всякий раз, когда помощник произносил нечто подобное, в голове у мистера Уилкинса мелькала мысль – чем дальше, тем отчетливее, – насколько приятнее была бы жизнь, сделай он Данстера своим партнером. Тогда можно было бы с полным основанием свалить на него всю ответственность за повседневную, рутинную работу. Докучливые клиенты, любители назначать встречу в несусветный час и являться минута в минуту, вероятно, доверили бы партнеру то, что не считали возможным доверить клерку. Такому развитию событий мешали два серьезных препятствия, и прежде всего личная неприязнь мистера Уилкинса к мистеру Данстеру, глубокое отвращение к его обществу, платью, голосу, повадке… Все в нем до такой степени раздражало хозяина, что его отношение к помощнику правильнее было бы назвать органическим неприятием. А кроме того, мистер Уилкинс ясно сознавал, что каждое слово и действие мистера Данстера тщательно продумано в расчете приблизить великую, хоть и невысказанную цель всей его жизни – перейти из разряда обслуги в деловые партнеры. С особенным злорадным удовольствием мистер Уилкинс нарочно дразнил мистера Данстера: нет-нет да и подбрасывал ему какую-нибудь фразу вроде той, что для примера приведена выше, – фразу, которая могла быть истолкована как многообещающее начало, но за которой никогда не следовало продолжения. Однако мало-помалу заветная цель мистера Данстера вышла из тумана неопределенности и в конце концов была достигнута.

Мистер Данстер подозревал, что решающим толчком для хозяина послужило какое-то внешнее обстоятельство – строгий реприманд за нерадивость в делах, угроза перейти от него к другому поверенному… Мистеру Данстеру оставалось только строить догадки. Как бы то ни было, в один прекрасный день мистер Уилкинс предложил ему партнерство, хотя и сделал это в крайне неприятной форме. Но что значит форма в сравнении с существом? Грубое высокомерие легко можно пережить и даже втайне над ним посмеяться, когда перед тобой открываются невиданные перспективы, сулящие осязаемую выгоду!

Непосредственно перед этим знаменательным событием мистер Корбет сделал Элеоноре официальное предложение. По окончании университета он был принят учеником в адвокатскую палату Миддл-Темпл, усердно штудировал законодательство и не сомневался в своих возможностях добиться успеха. Элеонора должна была впервые выйти в свет на ближайшей ассамблее в Хэмли, и молодой человек начал ревниво опасаться, что ее поразительная красота и очаровательная живость разговора обеспечат ей поклонников, а ему соперников. Словом, пришло время открыть любимой свои чувства и заручиться ее обещанием связать с ним свою судьбу.

Он напрасно беспокоился и мог бы не торопиться даже с этим первым шагом, если бы сумел оценить Элеонорино сердце, как сумел оценить ее наружность и разговор. Она давно считала себя обещанной ему и не мыслила выйти замуж за кого-либо, кроме него, – хоть до его запоздалого вопроса, хоть после. Она просто не видела необходимости в таком вопросе и несколько удивилась, услышав его:

– Элеонора, милая, ты… согласишься выйти за меня?

– Да… Ну конечно да! Иного я и не мыслю.

– Так я могу поговорить с твоим отцом? Ты разрешаешь?

– Он знает, я уверена, что знает, и очень расположен к тебе. Ах, как я счастлива!

– И все же я должен поговорить с ним до отъезда. Где мне найти его, Элеонора, любовь моя? В четыре мне нужно вернуться в город.

– Перед тем как ты пришел, я слышала его голос на конном дворе. Схожу посмотрю. Может быть, он уже отправился в контору.

Нет, в контору он не отправился, будьте уверены. Он безмятежно курил сигару у себя в кабинете, развалившись в мягком кресле возле открытого окна, и лениво просматривал все подряд объявления в «Таймс». С тех пор как Данстер стал его партнером, мистер Уилкинс еще неохотнее наведывался в контору: бывший подчиненный вообразил, будто вправе устраивать ему допрос и делать выговор!

Он встал, вынул сигару изо рта и выдвинул стул для мистера Корбета, отлично понимая, зачем тот пожаловал. Недаром молодой человек застыл на пороге и церемонно осведомился:

– Не могли бы вы уделить мне несколько минут, мистер Уилкинс?

– Разумеется, мой юный друг. Садитесь. Сигару?

– Нет, я не курю.

Мистер Корбет презирал подобные слабости в людях, и в его ответ просочилась нотка осуждения, впрочем, совершенно ненамеренно: благодаря судьбу за то, что не скроен по общему лекалу, он не собирался тратить силы на перевоспитание ближних.

– Я хочу поговорить с вами об Элеоноре. Она полагает, что наша с ней взаимная симпатия не новость для вас.

– Э-э… – протянул мистер Уилкинс и снова взял в рот сигару, пытаясь скрыть свое волнение, ибо уже знал, что последует дальше. – Признаться, я подозревал нечто в этом роде. Я ведь тоже был молод, и сравнительно недавно. – Он вздохнул, вспомнив Летицию и свою молодость, полную радужных надежд.

– Если так, сэр, если вы догадывались о нашей взаимной симпатии и не выказывали по этому поводу никакого неодобрения, я смею надеяться, что вы не откажете дать согласие на наш брак, о чем я вас покорнейше прошу.

Некоторое время мистер Уилкинс молчал. Одного прикосновения, одной мысли, одного слова сейчас было бы довольно, чтобы у него на глаза навернулись слезы: только в эту минуту он понял, как тяжело ему дать согласие, которое разлучит его с единственной дочерью. Он резко встал и пожал руку обескураженному жениху (продолжительное молчание повергло мистера Корбета в полное замешательство – он не мог постичь, что творится в душе отца), после чего наконец произнес:

– Да! Благослови Господь вас обоих! Я выдам ее за вас… когда придет время… Но до этого еще далеко. А сейчас идите… идите к ней… Все, не могу больше!..

Мистер Корбет вернулся к Элеоноре, а мистер Уилкинс сел в кресло и спрятал лицо в ладонях. Потом пошел на конюшню, велел оседлать скакуна по кличке Огонь и галопом умчался в поля. Мистер Данстер напрасно прождал его в конторе вместе с упрямым сельским джентльменом, который приехал из отдаленной части графства. Старик не желал знать никаких партнеров и сердито повторял, что ему срочно нужно видеть мистера Уилкинса по важному делу.

Глава пятая

Несколько дней спустя родитель Элеоноры пришел к мысли, что сложившиеся обстоятельства требуют дальнейших шагов и прежде всего необходимо выяснить, одобряет ли предстоящий брак семья молодого человека. С этой целью мистер Уилкинс написал Ральфу в высшей степени любезное и элегантное письмо, для начала выразив уверенность, что отец Ральфа уже извещен о помолвке сына. Далее мистер Уилкинс постарался четко изложить свое понимание ситуации. Он, мистер Уилкинс, давно наслышан о мистере Корбете-старшем и его видном положении в Шропшире, тогда как мистер Корбет, вероятно, впервые слышит о мистере Уилкинсе по причине их различного общественного статуса, на каковое различие мистер Уилкинс не намерен закрывать глаза, хотя в своих краях он человек известный, поскольку фактически является главным юристом графства по вопросам земли и недвижимости, продолжая дело, унаследованное им от отца и деда. К тому же его покойная жена – отпрыск древнего рода Холстеров, а сам он принадлежит к младшей ветви де Уинтонов, или Уилкинсов, из Южного Уэльса. Его дочь Элеонора, будучи единственным ребенком в семье, впоследствии унаследует все его имущество и состояние; сейчас же он, разумеется, готов дать за ней приданое и выделить ей содержание, но считает преждевременным входить в детали, пока дата свадьбы не определена.

Мистер Уилкинс был доволен собой – хорошее, честное письмо, вполне соответствующее своему назначению: он не сомневался, что Ральф незамедлительно переправит его письмо своему отцу. Казалось бы, разница в статусе жениха и невесты была не столь вопиющей, чтобы помолвка Ральфа и Элеоноры вызвала серьезный протест. Но к несчастью, капитан Корбет, старший сын и наследник сквайра, ни раньше ни позже сделал предложение леди Марии Брабант, дочери одного из самых заносчивых аристократов в том самом графстве, где жили Уилкинсы. Эта особа всегда возмущалась тем, что мистер Уилкинс допущен в местное общество, и демонстративно игнорировала его за столом, почитая его присутствие оскорблением для себя и всего графства. Когда письмо Ральфа с вложенным в него письмом мистера Уилкинса достигло фамильного гнезда Корбетов, там как раз гостила леди Мария, которая, недолго думая, повторила вслух мнения и суждения своего отца, отвечая на расспросы миссис Корбет и ее дочерей, желавших знать из первых рук, кто такие эти Уилкинсы. Они припомнили, что Ральф и раньше упоминал это имя в своих письмах – речь шла о каком-то приятеле мистера Несса, священника, готовившего Ральфа к экзаменам; кажется, время от времени Ральфа вместе с мистером Нессом приглашали к Уилкинсам на ужин.

Леди Мария, девушка вполне доброжелательная, повторила слово в слово высказывания своего отца без злого умысла, хотя, чего греха таить, известие о помолвке Ральфа ее не обрадовало: если бы этот брак состоялся, она породнилась бы с дочерью «выскочки-атторнея», на которого в свете смотрят как на белую ворону и презирают за то, что он «вечно пытается втереться в высшее общество», не имея на то никаких прав, и нагло заявляет о своем родстве с де Уинтонами, владельцами замка Х., а те, как ей доподлинно известно, узнав о его притязаниях, только смеются, дескать, «родственники растут как грибы после дождя». Короче говоря, с такими людьми ее отец «не станет знаться и ни на какие семейные связи не посмотрит»!

Ее разъяснения возымели действие, на которое произносившая их девица, разумеется, не рассчитывала: миссис Корбет с дочерьми решительно восстали против глупой помолвки Ральфа – попросту отказывались признать ее. Дамы принялись уговаривать, убеждать, умолять сквайра, пока он – жаждавший покоя любой ценой и всегда склонный скорее согласиться с теми, кто рядом, даже если их требования неразумны, нежели с теми, кого рядом нет, даже если отсутствующие наделены мудростью Соломона или осмотрительностью и благоразумием его сына Ральфа, – пока он не написал сердитое ответное письмо. Суть его сводилась к следующему: поскольку Ральф достиг совершеннолетия, он, несомненно, вправе поступать, как ему угодно, и единственное, что остается его отцу, – со всей определенностью заявить, что такая помолвка ни в коей мере не отвечает чаяниям его родителей; что это унижение для семьи, которая намерена вскорости связать себя родственными узами с наследным пэром, получившим свой титул от Якова Первого; что, разумеется, Ральф свободен в своем выборе, но, если он все-таки женится на этой девице, пусть не надеется, что в Корбет-холле ее примут как дочь. Удовлетворенный своим сочинением, сквайр дал прочесть его жене, но та нашла общий тон недостаточно суровым и вложила короткую записку от себя.

Дорогой Ральф!

Несмотря на то что после моей смерти тебе, как младшему сыну, достанется Бромли, я могу при желании обесценить твое наследство. До сих пор забота о твоем благе удерживала меня от некоторых шагов, включая продажу строевого леса и проч., которые значительно увеличили бы долю твоих сестер. Но я, безусловно, решусь на эту справедливую меру, если ты станешь упорствовать и не разорвешь свою глупую помолвку. Впрочем, недовольство твоего отца – вполне достаточная причина, чтобы одуматься.

Ральф был раздосадован родительскими посланиями, но, заперев их на ключ в ящике письменного стола, снисходительно улыбнулся.

«Бедный папаша! Эк его разобрало! Ну, с маменькой я все улажу, урезонить ее будет нетрудно. Надо только довести до ее сознания, какое богатство наследует Элеонора, а там пусть себе продает свой лес… Эту угрозу я слышу с тех пор, как оседлал деревянную лошадку, притом последние десять лет я отлично знаю, что по закону у матери нет на это права… Ничего, она смирится. Родителям пока невдомек, сколько долгов набрал Реджинальд под свое будущее наследство, а его высокородная ханжа леди Мария, на которую они чуть не молятся, просто фламандская корова в сравнении с моей Элеонорой – не говоря уже о том, что у нее нет ни гроша за душой! Посмотрим, чья возьмет, дорогие родственнички!»

Он не видел надобности немедленно отвечать на эпистолы из Корбет-холла, как и открывать Элеоноре их содержание. Мистер Уилкинс, весьма довольный, как мы помним, своим письмом молодому человеку, полагал, что оно и на остальных произведет благоприятное впечатление, и не предвидел возражений, поскольку не догадывался, сколь важную роль в санкционировании помолвки Ральфа играют друзья семьи.

Что до Элеоноры, она вся дрожала от счастья. Лето стояло чудесное – такого цветения, такого урожая фруктов давно не видели в этих краях. Казалось, щедрая и любящая мать-природа вознамерилась до краев наполнить Элеонорину чашу радости; казалось, все живое и неживое разделяет безмерное счастье девушки. Отец ее был здоров и весел, по крайней мере внешне. Мисс Монро была сама доброта. Диксон почти перестал хромать. И только мистер Данстер омрачал картину, бродя как тень по дому в поисках ее отца – под предлогом «неотложного дела» – и нарушая его покой своим тусклым, пожелтелым, как пергамент, вечно озабоченным лицом. Элеонора чувствовала, что этот человек вносит какую-то тревогу в благостное течение их жизни.

Элеонора дебютировала на ассамблее в Хэмли, но, вопреки ожиданиям отца и жениха, большого фурора не произвела. Да, тонкие знатоки восхитились ее красотой и врожденной грацией, однако, по мнению большинства, ей не хватало «стиля». Что разумели под этим придирчивые арбитры, можно только гадать. Упрекнуть ее в недостатке элегантности решительно было нельзя: у нее была прекрасная фигура, а в движениях, хоть и робких, сквозило изящество. Просто местная ассамблея не вполне подходила для того, чтобы по достоинству оценить мисс Уилкинс. Некоторые престарелые дамы сочли ее появление возмутительным, но получили решительный отпор от леди Холстер (которая, впрочем, не забыла о ссоре своего мужа с мистером Уилкинсом и, когда Элеонора оказывалась поблизости, отводила взгляд в сторону): «Мисс Уилкинс принадлежит к роду сэра Фрэнка, одному из старейших в графстве. Возможно, много лет назад не стоило допускать в общество ее отца, но уж коли он принят в свете, совершенно непонятно, какие могут быть возражения против мисс Уилкинс». В тот вечер самой большой наградой для Элеоноры было услышать от отца, когда они возвращались домой в экипаже:

– Знаешь, милая, сегодня смотрел я на тебя и думал: «Моя Нелли краше всех на этом балу!» И уверяю тебя, кое-кто согласился бы со мной, если бы посмел вслух выразить свое мнение.

– Спасибо, папá! – сказала Элеонора, стиснув его руку, которую всю дорогу держала в своей руке.

Она подумала, что отец намекает на Ральфа: мол, будь здесь ее суженый, он подтвердил бы его слова. Но нет, мистер Уилкинс редко вспоминал об отсутствующих. Просто его отцовскому самолюбию польстило, что лорд Хильдебранд, заметив Элеонору, поднял к глазам лорнет.

– Твои жемчуга тоже неплохи, дитя мое, получше, чем у многих… Только вот оправа… Веточки нынче не в моде. Завтра принеси мне весь гарнитур, отправлю Хэнкоку[8] переделать.

– Папá, не надо! Пожалуйста, пусть остаются как есть… как мама носила.

На минуту он поддался сентиментальному порыву:

– Будь по-твоему, моя милая, храни тебя Бог за твою добрую память!

Для следующей ассамблеи он заказал ей новый сапфировый гарнитур.

Балы эти были не такого свойства, чтобы от успеха у Элеоноры закружилась голова и она полюбила шумное веселье. Гости съезжались из окрестных усадеб большими компаниями и танцевали друг с другом. Исчерпав собственные ресурсы, они, как правило, дарили несколько танцев близким друзьям одного с ними круга. Элеонора появлялась в сопровождении отца и всегда садилась рядом с одной старой дамой, заядлой картежницей, словно та была ее дуэньей. Эта дама, некогда многим обязанная фирме «Уилкинс и сын», вечно рассыпалась в извинениях перед знакомыми за то, что по слабости характера потакает глупой блажи мистера Уилкинса, который старается ввести свою дочь в высшее общество, хотя ей там не место. Этой-то даме после очередного ее подобного высказывания леди Холстер и напомнила о родословной Элеонориной матушки. Получив отповедь от миледи, старуха несколько стушевалась и стала осторожнее в речах – но не стала внимательнее к Элеоноре. Она позволяла мистеру Уилкинсу усаживать дочь подле себя на алую банкетку, изредка заговаривала с ней в перерыве между робберами[9], пока в игровой комнате шли приготовления к новой партии, предлагала девице принять участие в безобидной утехе за ломберным столом, а когда Элеонора вежливо отказывалась, предпочитая остаться с отцом, старуха покидала ее с любезной улыбкой на пухлом лице и с чистой совестью под толстым слоем жира: она исполнила все, чего можно требовать от нее, по отношению к «дочери этого Уилкинса». Обычно Элеонора стояла возле отца, наблюдая за танцами, и радовалась, если ей тоже выпадал шанс потанцевать. Усадив ее подле «дуэньи», мистер Уилкинс не спеша обходил зал и, когда видел плодородную почву, вскользь упоминал, что на балу присутствует его дочь, – вдруг да оброненное им зерно принесет плоды в виде кавалеров для дочери. Некоторые откликались на завуалированный призыв мистера Уилкинса из симпатии к нему, другие приглашали Элеонору, потому что уже отдали долг своей компании и могли выбирать кого хочется. В среднем у нее выходило одно приглашение на три танца, и то под занавес ассамблеи.

Принимая во внимание ее природную красоту и неустанную заботу отца о ее внешнем облике, Элеонора не пользовалась и десятой долей того успеха, на который по праву могла претендовать. Но задевало ее не отсутствие успеха, а отсутствие партнеров по танцам. Простояв или просидев неподвижно добрую половину вечера, она поневоле чувствовала себя отверженной. Если бы не желание угодить отцу, Элеонора предпочла бы остаться дома – все лучше, чем вести пустые разговоры с кем попало, вплоть до равнодушной старой «дуэньи»; однако, оказавшись возле отца, она весело щебетала, лишь бы он не подумал, что ей скучно.

Да и какое все это имело значение, если каждый день ее жизни был озарен таким счастьем, что, оглядываясь потом на то благословенное время, она не могла вообразить ничего светлее и радостнее. Каким восторгом наполнялось ее сердце, когда приходили письма от любимого; с каким волнением она отвечала на них (всегда немного опасаясь под наплывом чувств переступить спасительную грань девичьей благопристойности); как согревали ее любовь и одобрение отца; каким покоем и благополучием дышал их домашний уклад… Пройдет немного времени, и те невозвратные дни покажутся счастливым сном.

Мистер Корбет приезжал в Хэмли повидаться с ней. Ночевал он всегда у мистера Несса, но бóльшую часть дня между двумя ночами (дольше пробыть у него не получалось) проводил в усадьбе Форд-Бэнк. Даже такие короткие наезды случались нечасто, поскольку все свое время и силы Ральф отдавал юриспруденции. Распорядок его жизни был подчинен амбициозным целям, которые он поставил перед собой, и ему доставляло особую радость наблюдать, как другие, кто пришел в адвокатскую палату вместе с ним, явно уступают ему и не могут за ним угнаться. Письма Элеоноры он читал и перечитывал по многу раз; собственно, больше он ничего и не читал – кроме трудов по юриспруденции, разумеется. Ральф легко расшифровал ее осторожные любовные признания, скрывавшиеся за общим ровным тоном; эта попытка утаить шило в мешке его и забавляла, и трогала. Он был доволен, что ее увеселения оказались на поверку не так уж веселы; доволен, что она не пользовалась бешеным успехом, хотя и отказывался понимать, куда смотрят все эти джентльмены. Объявись у Элеоноры настойчивые поклонники, Ральфу пришлось бы принять более решительные меры для закрепления своих прав на нее, а не ограничиться наполовину тайной помолвкой: некоторое время назад он призвал Элеонору обратиться к отцу с просьбой не предавать их уговор широкой огласке, пока он, Ральф, не поймет, что его положение позволяет ему жениться. Если бы обстоятельства вынудили его сделать поспешный шаг – первый и последний в его жизни безоглядный поступок, на который он готов был в крайнем случае решиться, – это могло бы повредить его репутации здравомыслящего и рассудительного человека, ведь пока еще он ходит в учениках. Мистер Уилкинс слегка удивился, но ответил согласием, как привык отвечать на любую просьбу Элеоноры. Конечно, мистер Несс был в курсе дела и в окружении леди Марии кто-то что-то слышал – да тут же и забыл. Среди прочих никто не проявлял к Элеоноре настолько глубокого интереса, чтобы доискиваться, помолвлена она или нет.

Все это время мистер Ральф Корбет в общении с членами своей семьи демонстрировал спокойную решимость: да, он помолвлен с мисс Уилкинс и может только сожалеть, что этот факт вызывает у семьи неодобрение. Так как обстоятельства не позволяют ему жениться немедленно, он уповает на то, что через некоторое время его семья сумеет посмотреть на вещи более трезво и, когда свадьба наконец состоится, примет его жену со всем подобающим уважением, если не с любовью. Вот квинтэссенция того, что он на разные лады снова и снова повторял в ответ на гневные письма отца. И мало-помалу его непреклонность возымела действие: отцовские громы и молнии сменились глухими раскатами отступающей грозы. Вместе с тем закономерно возник вопрос о финансовом благополучии мисс Уилкинс – какими средствами она будет располагать при вступлении в брак и какое имущество она со временем унаследует. Что ж, мистер Ральф Корбет и сам желал бы ясности в этом вопросе, хотя и не слишком задумывался о нем, когда делал Элеоноре предложение: он был так молод, так влюблен!.. В любом случае единственная дочь состоятельного атторнея должна получить в свое распоряжение немалые средства, а это было бы весьма кстати – приличное содержание позволило бы молодой паре обустроить жизнь в сравнительно респектабельной части города и помогло бы Ральфу начать карьеру не на пустом месте. Соответственно, Ральф предложил своему отцу письменно изложить интересующие того вопросы – но не так откровенно и грубо, как они прозвучали в письме к сыну, – и направить их ему, Ральфу, с тем чтобы он сам обратился к мистеру Уилкинсу с просьбой разъяснить финансовые перспективы Элеоноры.

Требуемое письмо было получено, но его форма не устроила Ральфа, и, вместо того чтобы переслать его мистеру Уилкинсу, он предпочел ограничиться цитатами, да и те немного изменил и пригладил в своем собственном письме. Для начала он сообщил отцу Элеоноры, что надеется вскорости достичь положения, которое позволит ему жениться и жить своим домом; что рассчитывает успешно строить свою профессиональную карьеру и постепенно увеличивать свой доход. Однако нельзя, как справедливо указывает его отец, вовсе исключить разные непредвиденные осложнения, которые могут лишить его возможности зарабатывать на жизнь, причем именно тогда, когда средств на содержание семьи будет требоваться больше, чем на первых порах. Да, после смерти матери он на правах младшего сына унаследует небольшое имение в Шропшире, и, если с ним что-нибудь случится, оно, разумеется, по закону перейдет к Элеоноре (соответствующее распоряжение будет составлено в любой форме, которая устроит мистера Уилкинса). Но покамест его отец, как следует из приведенного пассажа, хотел бы заручиться гарантией мистера Уилкинса, что в случае непредвиденной ситуации вдова и возможные дети его сына не окажутся у него на руках, – и гарантией могло бы служить приданое Элеоноры. Вежливый, но прозрачный намек подразумевал прямой ответ на вопрос: если таковая гарантия предусмотрена мистером Уилкинсом, то в какой конкретно сумме она выражается?

Это письмо вырвало мистера Уилкинса из состояния блаженной грезы. Он ничего не имел против Ральфа Корбета и в целом благосклонно относился к его намерениям, иначе не дал бы согласия на помолвку дочери. Иногда его даже радовало, что будущее Элеоноры устроено и она не останется без защиты и друзей, когда сам он сойдет в могилу. Но мистер Уилкинс не был готов так скоро сложить свои полномочия. Ее замужество представлялось ему чем-то очень далеким, имеющим отношение скорее к его смерти, чем к его жизни. Он не знал, как ему жить без нее, и не понимал, что не устраивает ее и Ральфа Корбета в нынешнем положении вещей. С письмом в руке он спустился к завтраку и по тому, как вспыхнула Элеонора, увидев на конверте знакомый почерк, догадался, что ей тоже доставили письмо от Ральфа. Ее ласковая забота – подчеркнуто ласковая, словно во искупление той боли, которую мысль о предстоящей разлуке с ней должна причинять ему, – была красноречивее всяких слов: дочь несомненно знала о содержании полученного им письма. Тем не менее он сунул письмо в карман и постарался забыть о нем.

Его поступок объяснялся не только нежеланием утруждать себя хлопотами, которые могли бы способствовать браку Элеоноры. Была и другая раздражающая причина. За последнее время его денежные дела расстроились. Он давно жил не по средствам, даже если исходить (а он только так и делал) из его максимально возможного дохода. Он не вел регулярной бухгалтерии, успокаивая себя тем, что особой нужды в этом нет: помимо постоянного дохода от юридической конторы, он получал проценты с внушительной суммы, оставленной отцом. Живя в собственном доме близ провинциального городка, где пропитание стоит дешево, и обеспечивая потребности своей крошечной семьи с одним-единственным ребенком, он никоим образом не смог бы, уверял он себя, приблизиться в своих расходах к совокупному доходу от вышеперечисленных источников. Однако слуги, лошади, отборные вина и саженцы редких фруктовых деревьев, не говоря о его привычке без колебаний покупать любую понравившуюся книгу или гравюру, – все это съедало уйму денег, так что преимущество в виде единственного ребенка ничего не решало. Пару лет назад мистер Уилкинс предписал себе режим строжайшей экономии и даже придерживался его – месяца полтора. Эта чрезвычайная мера была вызвана внезапно лопнувшим спекулятивным пузырем, в который он вложил часть отцовских сбережений. Но так как новые правила экономного хозяйствования шли вразрез с его привычками и портили ему настроение, он скоро вернулся к прежнему расточительству, кстати напомнив себе, что Элеонора помолвлена с сыном богатого землевладельца. И пусть Ральф только младший из сыновей, однако со временем ему отойдет имение его матери, о чем мистер Уилкинс давно знал, – мистер Несс проговорился, когда впервые услышал о помолвке.

Мистер Уилкинс полагал, что сумеет выделить Элеоноре достойное содержание или выплатить единовременную крупную сумму в качестве приданого. Но для этого пришлось бы провести ревизию истинного состояния своих финансов, то есть погрузиться в мелочные, отвратительные подсчеты. Знал бы он, что раздражение – наименьшее из зол, которыми обернется для него ревизия! Так или иначе, он решил не говорить с Элеонорой о содержании письма Ральфа, покуда не разберется в делах. Следующие несколько дней она томилась в неведении, лишь изредка встречаясь с отцом, а в те считаные минуты, когда они были вместе, инстинктивно понимала, что он необычайно взвинчен и старается ограничить разговор общими темами, избегая касаться предмета, который волновал ее больше всего. Как уже было сказано, мистер Корбет одной почтой отослал письма Элеоноре и ее отцу. Откровенно поведав ей о содержании своего письма мистеру Уилкинсу, Ральф умолял ее (щедро расточая нежные слова, коими умело пользуются влюбленные) убедить отца откликнуться на его просьбу хотя бы ради него – ради ее возлюбленного! – которому так одиноко и тоскливо в многолюдном Лондоне, вдали от любимой. Деньги ничего не значат для него, разве только как средство ускорить их брак. Был бы у них хоть какой-то постоянный доход, пусть самый скромный, была бы назначена дата свадьбы, пусть отдаленная, – он безропотно смирился бы с ожиданием. Роскошь его не пленяет, привычки его просты, как ей хорошо известно, и со временем у них будет достаточно денег – и с ее стороны, когда она получит наследство, и с его, когда он унаследует Бромли.

Элеонора медлила с ответом, желая прежде выяснить, что скажет на это отец. А тот всячески уклонялся от разговора, и ее девичье сердце предательски дрогнуло. Она принялась винить себя за намерение покинуть отца, за свое соучастие в планах, из-за которых он теперь боится быть с ней наедине и постоянно выглядит расстроенным и озабоченным. В действительности шла обычная борьба между отцом и возлюбленным за первенство в любви, тогда как родителю следовало бы проявить благородство и не противиться естественному ходу вещей. И опять-таки, как обычно, бедная девушка оказалась без вины виноватой и понапрасну корила себя за то, что стала причиной разлада, допустив такое развитие событий. Элеоноре не с кем было поговорить по душам, кроме отца и возлюбленного, а поскольку их интересы столкнулись в этом деле, ни с одним из них она не могла говорить прямо и потому изводила себя мыслями об оставшемся без ответа письме мистера Корбета и о затянувшемся молчании отца. Она бледнела и все больше падала духом. Раз или два, внезапно вскинув глаза, она ловила на себе отцовский взгляд, исполненный непонятной тревоги; но стоило ей встретиться с ним глазами, как он спохватывался и начинал оживленно говорить о чем-нибудь сиюминутном и малозначительном.

Не дождавшись письма ни от мистера Уилкинса, ни от Элеоноры, мистер Корбет в конце концов потерял терпение и повторно написал мистеру Уилкинсу с просьбой как можно скорее ответить, что он думает по поводу нового предложения его отца, которое заключалось в следующем: мистер Уилкинс вносит в качестве аванса определенную сумму в доверительный фонд для усовершенствования усадьбы Бромли; из доходов от этого имения (или от других источников, имеющихся в распоряжении мистера Корбета-старшего) на означенную сумму аванса будут выплачиваться высокие проценты, что безотлагательно обеспечит молодой паре гарантированный доход и значительно повысит стоимость имения, которое достанется Элеоноре в случае непредвиденных обстоятельств. Предложенные условия были столь привлекательны, что мистера Уилкинса так и подмывало тотчас на них согласиться. В то утро он почувствовал острый укол совести, глядя, как его дочь бледнеет и чахнет. Простое решение – немедленный перевод конкретной суммы денег – позволило бы ощутить, что он принес весомую жертву, пролило бы бальзам на его душу, терзаемую угрызениями. Всегдашняя лень и желание отложить неприятное дело на потом «уравновешивались» в характере мистера Уилкинса склонностью к опрометчивым решениям. Схватив клочок бумаги, он быстро произвел грубые подсчеты (все документы и бухгалтерские книги, то есть все, чем поверяется точность подобных вычислений, хранились в конторе) и пришел к выводу, что в состоянии разом выложить запрошенную сумму, о чем тут же и сообщил в письме мистеру Корбету. Но, прежде чем его запечатать, он позвал Элеонору и спросил, что она думает о его ответе. Он увидел, как краска бросилась ей в лицо, как от волнения у нее задрожали губы. Еще не дочитав письмо до конца, она кинулась на шею отцу и расцеловала его, выражая свою благодарность не столько словами, сколько смущением, ласками и румянцем счастья на щеках.

– Ну будет, будет тебе, – сказал он с улыбкой и вздохнул. – С меня довольно. Ты, верно, считала меня домашним деспотом, под стать жестокому отцу несчастной героини какого-нибудь романа. Видела бы ты свой скорбный лик в последнюю неделю – вылитая Офелия! Решения о таких суммах не принимаются в один день, моя девочка. Могла бы потерпеть – твоему старому отцу требуется время, чтобы все обдумать.

– О папá! Я думала, ты рассердился, только этого я боялась!

– Пожалуй, я был несколько изумлен, а твой нездоровый и скорбный вид не способствовал ясности в мыслях и чувствах. Должен сказать, папаша Корбет рьяно блюдет интересы сына. Хорошо, что я не мот!

– Но, папá, нам с Ральфом столько и не нужно.

– Нужно, нужно! Все правильно. Ты войдешь в их семью с деньгами, если не с титулом, как леди Мария. Полно, не забивай свою головку подобными материями. Поцелуй меня еще раз, и пойдем – прикажем заложить лошадей. Прокатимся по такому случаю, устроим себе праздник. Ведь я заслужил праздник, а, Нелли?

Заслышав шум экипажа, сельские жители, трудившиеся на придорожных участках, ненадолго выпрямляли спину и восхищенными взглядами провожали отца и дочь – красивых, нарядных, счастливых. Кто-то заметил вслух, что в семействе Уилкинс все пригожи как на подбор (старый мистер Уилкинс, отец нынешнего, тоже был по-своему хорош в своих видавших виды бриджах и гетрах – старый Уилкинс любил одеваться как фермер). Другой проворчал, что богачам красота легко дается: еды у них всегда вдоволь, и от усталости с ног не падают – лошадь запряг да поехал, и крепко спят – не думают ночи напролет, что ждет их завтра. Вздохнув над своей печальной долей, крестьяне вновь принимались за работу – кто изгородь строить, кто канаву копать.

Ах, если бы они только знали!.. Если бы бедняки догадывались о всех невзгодах и соблазнах богачей; если бы им дано было предвидеть роковую тучу, сгущавшуюся над отцом и накрывшую также и дочь; если бы сам мистер Уилкинс на одну минуту допускал возможность такого будущего!.. Верно гласит старая языческая поговорка: «Пока человек не умрет, не завидуй ему»[10].

После той совместной прогулки Элеонора больше не каталась с отцом – никогда. А в тот день, поднявшись на вершину продуваемого ветрами холма с общинным лугом, они долго смотрели на полуразрушенный замок, который находился не близко, но и не особенно далеко, и размышляли, не съездить ли туда прямо сейчас, однако рассудили, что, пока доедут, светлого времени останется только на беглый осмотр и лучше отвести на эту экскурсию один из ближайших дней, когда они смогут пораньше выехать из дому. А потом зарядили дожди, и о прогулках нечего было думать. Ненастье ли угнетало мистера Уилкинса, или на душе у него камнем лежала иная печаль, но отчего-то он разом сник и утратил вкус к активному времяпрепровождению, предпочитая посредством вина взбадривать свой дух и разгонять по жилам кровь. Простодушная Элеонора не задумывалась о причинах такой перемены. Она только видела, что отец какой-то скучный, словно ему все опостылело, что вечерами он подолгу сидит и мрачно пьет, пока не начнет клевать носом. Если бы слуги меньше любили его за доброту и щедрость, они бы возроптали, и по праву: ему теперь все было не так, любая мелочь выводила его из себя.

– Вы бы хоть раз прокатились вместе с хозяином, мисс, – сказал однажды Диксон, подсаживая Элеонору в седло. – Он плохо выглядит, совсем заработался в своей конторе!

Но стоило Элеоноре обмолвиться о прогулке, как отец сердито перебил ее: женщинам хорошо говорить, они свободны как птички, а у мужчин есть дела поважнее прогулок. Поняв, что ошарашил и расстроил ее своим выпадом, он сбавил тон и пустился в объяснения: Данстер все громче пеняет своему партнеру за частые отлучки и вообще слишком много на себя берет, совсем распустился, поэтому нужно почаще наведываться в контору, чтобы показать наглецу, кто здесь хозяин… то бишь старший партнер, короче говоря, кто всему голова.

Элеоноре на миг взгрустнулось, оттого что у отца совсем не остается времени на нее. Впрочем, она быстро забыла о своих мелких горестях и воспылала праведным гневом по адресу мистера Данстера, который и раньше досаждал отцу как заноза, а с недавних пор возомнил, будто ему позволено тут командовать! При всем уважении к взрослым, Элеонора считала такое поведение недопустимым для младшего партнера, в недавнем прошлом наемного клерка, по отношению к человеку, который, безусловно, стоит выше его. Недаром у них дома, в Форд-Бэнке, уже много недель ощущается что-то неладное. Мистера Уилкинса словно подменили – исчезла его обычная жизнерадостность, пропала охота к общению и остроумным экспромтам; и это даже в те дни, когда он не был особенно раздражителен и недоволен всем и всеми, включая себя самого. Весна в тот год запоздала: холодный дождь и слякоть превращали любую попытку выйти из дому в наказание, лишая людей естественной и привычной радости пребывания на свежем воздухе. Зимние увеселения – ассамблеи, собрания, званые ужины – давно отшумели, а о летних удовольствиях никто не помышлял. Но у Элеоноры в душе был свой неугасимый источник света и радости: стоило ей подумать о Ральфе, как окружающая ее мутная, тягостная атмосфера уныния сама собой рассеивалась. Ей ли унывать, ведь он любит ее – и она… ах, как она любит его! И может быть, уже ближайшей осенью… Но это будет зависеть от его успехов в карьере. Не нынешней осенью, так следующей, не важно. Благодаря еженедельным письмам от любимого и его коротким наездам в Хэмли Элеонора чувствовала себя вполне счастливой и едва ли не предпочла бы отсрочить день, когда ей придется переехать от отца к мужу.

Глава шестая

Мистер Корбет приехал на Пасху, когда земля и небо состязались в неприглядности, ибо Пасха в том году выдалась ранняя. Из-за своей занятости мистер Уилкинс, против обыкновения, мало виделся с ним, но их короткие встречи были от этого не менее дружескими. Элеоноре тот визит подарил ничем не омраченное счастье. Прежде к ее любви всегда примешивалась толика страха, но теперь манеры мистера Корбета стали мягче, суждения были уже не столь резки и категоричны, а все его обращение с Элеонорой дышало такой нежностью, что девушка купалась в ней и млела от избытка чувств. Раз или два они коснулись в разговоре своей будущей совместной жизни в Лондоне, и тут она осознала, хотя и без тени обиды, насколько честолюбив ее жених: любовь любовью, но о карьере он ни на миг не забывал. Ральф попытался было и ее заразить своей жаждой успеха, да только напрасно: прильнув к нему, она сообщила, что вовсе не мечтает быть женой лорд-канцлера – парики и мешки с шерстью ее не пленяют; но если таково его желание, таково будет и ее желание.

В последние два дня его визита внезапно распогодилось, как иногда случается, пусть на несколько часов, даже нашей холодной английской весной. Бурые кусты и деревья на глазах окутались нежно-зеленой дымкой – предвестницей листвы. Небо залилось безоблачной синевой. Мистер Уилкинс обещал вернуться домой пораньше, чтобы вместе с дочерью и ее женихом ехать на прогулку, но молодые люди понапрасну прождали его, пока не стало слишком поздно, и от этой затеи пришлось отказаться. Единственное, чем могла утешиться Элеонора, – вынести из дому стол и устроить чаепитие в саду, на солнечной стороне большого дерева, среди корней которого она ребенком любила играть. Мисс Монро разворчалась, мол, что за каприз, еще не время накрывать стол в саду, но мистер Корбет отмел все возражения и кинулся помогать Элеоноре в ее веселых приготовлениях. Она с детских лет привыкла к ранней вечерней трапезе, хотя, как повелось опять-таки с ее детских лет, спустя несколько часов всегда садилась за стол с отцом, чтобы составить ему компанию за ужином. Позднее чаепитие на свежем воздухе было чем-то совершенно новым в распорядке Элеоноры и мисс Монро. Стол накрыли на четверых, предусмотрев место для мистера Уилкинса, которого Элеонора перехватила на обрамленной кустами тропе между конным двором и входом в кабинет. С шутливой игривостью объявив отца своим пленником и коря за нарушенное обещание, она потащила его к столу. Он нехотя сдался, но был молчалив, почти угрюм; его присутствие действовало на других удручающе, хотя и без явной причины: он не выказывал никакого недовольства, правда, и не получал, кажется, никакого удовольствия и только натужно улыбался попыткам Элеоноры расшевелить его. Мало-помалу эти попытки почти сошли на нет: она поняла, что отец чем-то угнетен, и стала поглядывать на него с тревогой. Заметив ее беспокойство и зябко ежась, словно на него дохнуло холодом (по народному поверью, такой беспричинный озноб вызван тем, что «некто» пролетает в этот миг над клочком земли, где вам уготована могила), сказал ей:

– Элеонора! Нынче не та погода, чтобы пить чай на улице. Во всяком случае здесь, где я сижу, очень неуютно. Я весь продрог, зуб на зуб не попадает. Придется мне встать, моя милая, несмотря на чудесное угощение.

– Ах, папá, какая жалость! Прости меня. Мне показалось, что я выбрала самый теплый, самый солнечный уголок – ты только посмотри, как прогрелась земля!

Но хотя ему явно не хотелось портить настроение их тесной компании, он встал из-за стола и принялся ходить взад-вперед по гравийной дорожке, перебрасываясь с ними несколькими фразами, когда в очередной раз проходил мимо, чтобы они не унывали.

– Ты согрелся, папá? – спросила Элеонора.

– Да, вполне! Там какое-то заколдованное место – промозглое, что ли. Сейчас совсем другое дело.

На следующее утро мистер Корбет уехал. Ушло и внезапное тепло – вокруг опять все стало серо и тоскливо. Но Элеонора была слишком счастлива, чтобы грустить вместе с природой. Даже в разлуке с любимым она знала, как сильна его любовь, и потому безотчетно верила, что из-за туч непременно выглянет солнце.

Я уже говорила, что в Хэмли почти никто, кроме обитателей Форд-Бэнка и мистера Несса, не был посвящен в помолвку Элеоноры. На одном из редких теперь приемов – в доме старой дамы, ее «дуэньи» на ассамблеях, куда она отправилась вместе с отцом, – к столу ее сопровождал молодой священник, наведавшийся в их края из другого графства, где он только что получил приход. Хороший, искренний, совсем юный на вид молодой человек к своему назначению относился как к большому и важному событию. Элеоноре, в ее приподнятом настроении, было легко с этим мистером Ливингстоном, и они нашли множество общих тем для непринужденного разговора: церковная музыка – и как непросто добиться, чтобы участники хора строго держались своих вокальных партий; сочинения Рёскина; приходские школы… К последнему предмету Элеонора проявила мало интереса, чем несколько фраппировала мистера Ливингстона. Когда же ее новый знакомый после трапезы присоединился к ней в гостиной, Элеонору впервые в жизни пронзила мысль, что отец выпил больше, чем следовало. По правде говоря, в последнее время он часто злоупотреблял вином, но всегда старался вовремя скрыться в своей комнате, поэтому дочь не подозревала о его слабости, и сейчас от внезапного прозрения у нее кровь прилила к щекам. Ей казалось, что все присутствующие вместе с ней испытывают неловкость оттого, как изменились манера поведения и характер речи ее отца. С минуту она оцепенело молчала, не в силах вымолвить ни слова, но потом с удвоенным жаром и заинтересованностью возобновила беседу с мистером Ливингстоном о приходских школах. Она готова было обсуждать что угодно, лишь бы отвлечь хотя бы часть общего внимания от прискорбного и столь очевидного для нее факта.

Ее необычайный энтузиазм возымел действие, на которое она совершенно не рассчитывала: Элеоноре удалось отвлечь внимание мистера Ливингстона от своего отца, поскольку все его внимание было приковано к ней самой. Еще за столом он отметил про себя, как она пригожа и мила, но теперь пришел к выводу, что она пленительна, неотразима! Всю ночь она снилась ему, и наутро, едва пробудившись, он занялся подсчетами: ах, если бы только его доход позволил жениться!.. Это была бы вершина блаженства. Пару дней он снова и снова складывал в уме скромные суммы, и вздыхал, и мечтал об Элеоноре. Он уже видел, как она с восторгом внимает его проповедям, как они рука об руку обходят приход, как ее нежный голосок раздается в его приходской школе, где она учит детей… О чем бы он ни подумал, перед его мысленным взором тотчас вставал ее светлый образ.

В конце концов он написал письмо с предложением руки и сердца (сочинение этого опуса потребовало от него намного больше умственных усилий, чем сочинение проповеди). За пламенным признанием в любви следовало, минуя все препоны, честное описание его настоящих перспектив и связанных с будущим надежд, а напоследок – обещание наутро заглянуть к ней и узнать, вправе ли он обратиться к мистеру Уилкинсу по поводу вышеизложенного. Письмо доставили вечером, когда Элеонора сидела в библиотеке с мисс Монро. Мистер Уилкинс в тот день ужинал не дома, она не знала точно где – это был незапланированный визит, о котором отец предупредил ее запиской из конторы: по всей видимости, чисто мужская компания, смекнула Элеонора, поскольку отец не заехал домой переодеться. Она повертела письмо в руках, как свойственно людям, когда они не узнают почерк на конверте и пытаются по бумаге и штемпелю предугадать, что их ждет, если распечатать письмо и взглянуть на подпись. На сей раз установить отправителя по внешним признакам не получилось, но, едва Элеонора увидела имя – Герберт Ливингстон, – смысл письма мгновенно открылся ей. Она покраснела как маков цвет и, не читая, отложила письмо в сторону, а спустя некоторое время под каким-то предлогом вышла из библиотеки и поднялась к себе. Там, за закрытой дверью своей спальни, Элеонора прочла пылкое признание молодого человека – и устыдилась. Каким же образом она, помолвленная с одним, должна была вести себя с другим, если один-единственный вечер, один разговор на посторонние темы привел к эдакому результату? Девица напрасно корила себя, но тут уж ничего не поделаешь. Элеонора страшно расстроилась и с тяжелым сердцем вернулась вниз к своему Данте и словарю. Все время, пока она, на радость мисс Монро, с небывалым усердием корпела над итальянским, у нее в голове складывался план: необходимо нынче же, как только отец вернется домой (он обещал не сильно задерживаться), поговорить с ним, чтобы он помог ей исправить ужасный промах – согласился наутро принять мистера Ливингстона и открыть ему истинное положение дел. Однако прежде ей хотелось перечитать письмо и в тишине поразмыслить над ним, поэтому она раньше обычного пожелала мисс Монро спокойной ночи и поднялась к себе, в спальню над гостиной, откуда открывался вид на цветник и тропу, проложенную от конного двора через кустарник, по которой всегда возвращался отец. Итак, она поднялась к себе и придирчиво изучила письмо, силясь припомнить все свои речи и свое поведение в тот несчастный вечер. Да, Элеонора полагала случившееся несчастьем, еще не ведая, что значит это слово! У нее разболелась голова, она задула свечу и села у окна – смотреть на залитый лунным светом сад и дожидаться отца. Некоторое время спустя дверь конного двора щелкнула и открылась; одно мгновение – и она увидела на тропе меж кустов мистера Уилкинса. Однако он был не один, а с мистером Данстером. На ходу они возбужденно говорили о чем-то, но слов она не разобрала – оба тотчас скрылись за дверью кабинета мистера Уилкинса.

«Наверное, ужинали вместе. Возможно, у мистера Хэнбери, – подумала Элеонора, имея в виду местного пивовара. – Угораздило же его именно теперь увязаться за отцом!»

Элеонора знала, что мистер Данстер и прежде, раза два или три, приходил вечером к мистеру Уилкинсу, но чем были вызваны его поздние визиты, не особенно задумывалась, хотя нужно было всего лишь сопоставить два факта (причину и следствие): это случалось, когда ее отец целый день отсутствовал в конторе, а какое-то неотложное дело требовало его участия, и только поэтому мистер Данстер после службы сам шел к нему. Мистер Уилкинс досадовал на его поздние визиты и рассматривал их как посягательство на свой досуг, о чем назавтра так прямо и заявлял. Не утруждая себя размышлениями, Элеонора переняла от отца манеру с неудовольствием отзываться о сем предмете и сердилась едва ли не больше, чем он, когда несносный партнер приставал к нему ввечеру со своими делами. Вот и теперь он как нарочно подгадал самое неудачное время, чтобы уединиться с ее отцом для какого-то разговора! Однако Элеонора не собиралась отказываться от своего плана. В столь поздний час нежелательный гость долго не задержится, и, как только путь будет свободен, она пойдет к отцу, расскажет ему про свои мелкие трудности и попросит утром принять мистера Ливингстона и по возможности деликатно отвадить его.

Элеонора сидела у окна и грезила наяву о своем будущем счастье. Мечты настолько поглотили ее, что она едва не забыла, отчего не ложится. Потом ей стало холодно, она сходила за шалью и, завернувшись в нее, снова села на место. Кажется, было уже очень поздно: лунный свет все глубже проникал в сад, и черные тени сделались еще чернее и гуще. Не мог же мистер Данстер уйти по темной тропе настолько бесшумно, что она ничего не услышала? Нет! Через раскрытое окно до нее донеслись голоса из отцовского кабинета – разговор явно шел на повышенных тонах. Понимая, что отца, должно быть, вывели из себя, Элеонора из солидарности тоже рассердилась. Потом раздался странный грохот, как будто кто-то, войдя в раж, начал растаскивать по сторонам тяжелые кресла, а после и того загадочнее – тяжелый, гулкий удар и снова какая-то возня с мебелью, на этот раз осторожная. Затем полная тишина. Элеонора прислонилась головой к оконному косяку и стала напряженно вслушиваться: таинственное шестое чувство говорило ей, что у нее неспроста ослабели колени и потемнело в глазах. Ничего – ни звука, ни шороха. Лишь биение собственного сердца и стук крови в висках. Как долго это продолжалось, она не знала, давно потеряв счет времени. Наконец она услыхала торопливые шаги отца в спальне, расположенной по соседству с ее собственной, но когда вбежала к нему – спросить, что случилось, если случилось, и можно ли сейчас поговорить с ним о письме мистера Ливингстона, – отца там уже не было: он снова спустился в кабинет. Элеонора услышала, как отворилась дверь в сад и кто-то заспешил прочь от дома по тропе меж кустов. Конечно, она подумала, что это уходит мистер Данстер, и вернулась к себе за письмом мистера Ливингстона. Схватив письмо, она прошла через отцовскую спальню к его персональной винтовой лестнице: если бы она воспользовалась обычным путем, то, чего доброго, разбудила бы мисс Монро и наутро гувернантка стала бы задавать ненужные вопросы. Даже на потайной лестнице Элеонора старалась ступать как можно тише, чтобы никого не потревожить.

В кабинете горели все свечи, после темноты их яркий свет на миг ослепил ее. Огоньки пламени колыхались в неистовой пляске на сквозняке – наружная дверь была распахнута настежь, и в нее задувал ветер. В первое мгновение Элеоноре показалось, что в комнате никого нет, но потом она увидела на ковре за столом чьи-то ноги носками кверху. Ее охватил неодолимый тошнотворный страх. И все же, словно повинуясь какому-то властному приказу, она обошла стол – посмотреть, кто там лежит беззвучно и неподвижно, не реагируя на ее внезапное появление. Это был мистер Данстер: голова подперта сиденьем кресла, глаза широко открыты и неестественно выпучены. В комнате висел запах бренди и нюхательной соли, настолько сильный, что его не развеял даже поток свежего ночного воздуха, задувавшего в раскрытую наружную дверь. Элеонора не сумела бы объяснить, чего было больше в ее действиях той кошмарной ночью – рассудка или инстинкта. Впоследствии, вспоминая об этом и с содроганием гоня от себя неотвязные образы, которые отравили многие годы ее жизни, она решила, что надышалась тогда парами бренди и совершенно опьянела, ибо никогда не брала в рот спиртного, точно истинная дочь рехавитов[11] (пусть не по убеждению, зато на практике). Тем не менее у нее откуда-то взялись и самообладание, и отвага, в обычных обстоятельствах ей не свойственные. И хотя с годами она привыкла думать, что вела себя неразумно, воспоминание о себе самой в той чрезвычайной ситуации всякий раз изумляло ее. Заставив себя отвести завороженный взгляд от мертвеца, Элеонора первым делом тихо притворила дверь на лестницу, которую, входя в кабинет, оставила открытой. Потом вернулась на прежнее место, снова бросила взгляд на Данстера, взяла бутылку с остатками бренди, опустилась на колени и попыталась влить немного ему в рот, но у нее ничего не вышло. Тогда она смочила спиртным свой носовой платок и приложила его к губам Данстера – все напрасно. И неудивительно: Данстер был мертв – умер от разрыва мозгового сосуда; как это случилось, я поведаю ниже. Повторю, что Элеонорины ухищрения не дали и не могли дать результата: ее отец еще раньше все перепробовал – увы, тщетно! – в надежде вернуть дыхание жизни, бесценный Божий дар. Бедной девушке невыносимо было смотреть на широко раскрытые, застывшие глаза, и она своею нежной, заботливой рукой закрыла их, не сознавая, что тем самым совершает над усопшим обряд прощания, какой обычно совершает близкий, любящий человек. Сидя на полу над мертвым телом, Элеонора услышала торопливые сторожкие шаги: кто-то приближался к ней через кустарник. Она не испугалась, хотя это мог быть кто угодно – и вор, и душегуб. Ужас пережитого возвысил ее над обыденными страхами, но отнял способность мыслить логически, иначе она сразу поняла бы, что тихая, быстрая поступь по звуку точно такая же, как те удалявшиеся от дома шаги, которые она услыхала из комнаты наверху всего четверть часа назад.

На пороге возник ее отец. Увидев дочь, неподвижно сидящую над мертвым, он резко отпрянул, чуть-чуть не сбив с ног другого человека, шедшего за ним по пятам.

– Боже правый, Элеонора! Зачем ты здесь? – спросил он почти ожесточенно.

Она не обратила внимания на его тон, словно утратила всякую чувствительность:

– Не знаю. Он умер?

– Тише, тише, дитя! Ничего не поделаешь.

Она подняла взор и увидела скорбное, полное жалости и суеверного ужаса лицо – лицо Диксона, стоявшего позади ее отца.

– Он умер? – спросила она Диксона.

Слуга вышел вперед, почтительно отодвинув хозяина в сторону, склонился над трупом, посмотрел, послушал, потом протянул руку к свече на столе и сделал мистеру Уилкинсу знак закрыть дверь. Тот молча повиновался. Он смотрел во все глаза, страшась и надеясь, почти на грани обморока, хотя знал, что надеяться не на что и опыт со свечой обречен на провал. Пламя не шелохнулось – оно горело неумолимо ровно, даже когда его поднесли почти вплотную к губам и ноздрям: приподнятая голова сейчас лежала на сгибе сильной руки Диксона; в другой руке он держал свечу. Элеоноре почудилось, что Диксон дрожит, и она сжала его запястье, чтобы придать ему твердость.

Все впустую. Вернув мертвую голову на сиденье кресла, Диксон распрямился, стал плечом к плечу с хозяином и устремил горестный взгляд на покойника, которого при его жизни никто из них не жаловал. Элеонора сидела неподвижно, притихшая, с сухими глазами – словно в трансе.

– Как это случилось, отец? – наконец вымолвила она.

Он дорого бы дал, чтобы сохранить все в тайне от нее, но, загнанный в угол ее прямым вопросом, ее требовательным взглядом, да еще в присутствии самой смерти, он вынужден был сказать правду. И он ответил, перемежая свою речь судорожными вздохами, словно слова застревали у него в горле:

– Он довел меня… своей наглостью… И я не стерпел, ударил его… Сам не знаю, как это вышло. Должно быть, он стукнулся головой, когда упал. О боже! Всего час назад на моих руках не было его крови! – Он уронил лицо в ладони.

Элеонора снова взяла свечу. Опустившись на колени у головы мистера Данстера, она повторила бесполезный опыт.

– Может быть, позвать доктора?.. – упавшим голосом спросила она Диксона.

– Нет! – Он решительно мотнул головой, исподволь глянув на хозяина, который от одного ее робкого предположения весь как-то жалко съежился. – От лекарей толку не будет. Что они могут – открыть вену? Так это я умею не хуже любого из них, был бы при мне мой ланцет[12].

Диксон порылся в карманах и действительно обнаружил искомый инструмент. Вытащив лезвие, он обтер его и пальцем проверил остроту. Элеонора попыталась оголить мертвую руку, но ей сделалось дурно. Тогда ее отец бросился помогать и суетливыми, трясущимися пальцами довершил начатое ею. Если бы отец и дочь меньше уповали на результат, они, вероятно, больше опасались бы последствий операции, которую доверили провести невежественному конюху. Но что бы там ни открыл Диксон – вену ли, артерию, – никакого значения не имело: из надреза не потекла живая кровь, на поверхность выступило только немного водянистой субстанции, и все. Мертвеца снова опустили на его странное смертное ложе. Слово взял Диксон.

– Мастер Нед! – начал он (ибо знал мистера Уилкинса еще в пору его беспечного отрочества, куда сейчас поневоле вернулся, ощутив себя вожатым и покровителем своего хозяина, уступившего первенство слуге, который в эту жуткую ночь не потерял чутья и присутствия духа). – Мастер Нед! Надо что-то делать.

Повисла пауза. Никто не знал, что делать.

– Кто-нибудь видел, как он шел сюда? – нарушил молчание Диксон.

Элеонора подняла голову и замерла в ожидании ответа отца. Ее охватила безумная надежда, что каким-то образом все можно скрыть. Каким? Этого она не знала. В ту минуту она думала только о том, чтобы отвести от отца черную беду и неизбежную расплату, если все выйдет наружу.

Мистер Уилкинс словно бы не слышал Диксона. Он и впрямь ничего не слышал – в его душе, как грозный набат, звучало эхо собственных слов: «Всего час назад на моих руках не было его крови! Всего час назад!»

Диксон налил из бутылки на столе полстакана неразбавленного бренди и поднес к губам хозяина.

– Вот, выпейте, мастер Нед! – Повернувшись к Элеоноре, Диксон поспешил успокоить ее: – Ничего, ему это не повредит. Глядишь, опомнится, болезный, а то от страха сам не свой. Нам сейчас голову терять нельзя. Ну же, сэр, пожалуйста, ответьте мне. Кто-нибудь видел, как мистер Данстер шел сюда?

– Я не знаю, – сказал мистер Уилкинс, вновь обретя дар речи. – Все будто в тумане. Он предложил сопроводить меня домой. Я отказывался. Почти нагрубил ему, чтобы он отстал. Мне не хотелось обсуждать дела. Я много выпил, не мог ясно мыслить, а он обнаружил какой-то непорядок в конторе. Если кто-то слышал наш разговор, должен знать, что я хотел от него отвязаться. Ах, зачем только он пошел со мной! Упрямец… настоял… и встретил здесь свою смерть!

– Полно, сэр, сделанного не воротишь. Могли бы оживить его, ничего бы не пожалели – любой из нас дал бы отрубить себе обе руки по локоть, лишь бы он жил, хоть радости от него никому не было, пристанет вечно как репей… Но я вот что думаю: как бы чего не вышло, сэр, ежели его найдут здесь. Поди знай. А раз у него нет ни друзей, ни родных, так, может, схоронить его, пока не рассвело? Что скажете, мисс? Часа четыре, самое большее, есть у нас в запасе. Хорошо бы закопать его на кладбище, только это никак не получится. В общем, чем скорее мы выроем для него могилу, тем лучше для нас, такое мое мнение. Я знаю место, где никто ничего не заметит. Если хозяин возьмет одну лопату, а я другую, мы живо управимся, и все будет шито да крыто.

С минуту отец и дочь молчали. Потом мистер Уилкинс сказал:

– Знал бы отец, до чего я докачусь! Но иначе меня будут судить как преступника. А что станется с тобой, Элеонора? Ты прав, Диксон. Мы должны сохранить это в тайне. Или мне надо самому перерезать себе горло, потому что такого позора я не переживу. Подумать только, минутная вспышка – и вся жизнь под откос!

– Пора приниматься за дело, сэр, – напомнил Диксон, – времени в обрез.

И оба отправились за инструментом. Дрожащая с головы до пят Элеонора поплелась за ними, чтобы не оставаться в кабинете с этим…

О своей спальне она тоже не могла помыслить, страшась одиночества и бездействия. Оставалось одно – помогать мужчинам. Сперва она, напрягая все свои силы, перетаскивала с места на место тяжелые корзины с дерном, а после бесшумно и быстро сновала туда-сюда, доставляя им все, что требовалось для работы.

Один раз, проходя мимо раскрытой двери в кабинет, она услышала какой-то шорох, и в душе у нее вспыхнул луч надежды. Неужели ожил? Она вошла и в тот же миг поняла свою ошибку. В ночи тихо шуршали листвой деревья. С надеждой на чудесное возвращение к жизни пришлось окончательно распроститься.

Яму выкопали глубокую, вместительную, работая с бешеной энергией, чтобы ни о чем не думать и ни о чем не сожалеть. Пару раз отец посылал ее за бренди, и Элеонора без звука исполняла его просьбу под впечатлением от той первой дозы, которая очевидно пошла ему на пользу; потом отец велел ей принести еды для Диксона – любой, какую сумеет найти в столовой, не поднимая на ноги весь дом.

Когда все было готово для погружения тела в свежую, неосвященную могилу, мистер Уилкинс отослал Элеонору домой – с нее довольно, остальное сделают без ее помощи. Элеонора внутренне согласилась с его приказом, к тому же ее нервы и физические силы были уже на пределе. Она наклонилась к отцу, сидевшему в изголовье могилы (Диксон пошел готовить все необходимое для переноски трупа), – желая поцеловать его напоследок, – однако тот мягко, но решительно отстранил ее:

– Нет, Нелли, тебе нельзя целовать меня: я убийца.

– Милый ты мой, дорогой мой папá, что ты такое говоришь! – воскликнула она, бросаясь ему на шею и покрывая его лицо жаркими поцелуями. – Я же люблю тебя, и мне все равно, да хоть ты сто раз убийца! Но ты не убийца, я знаю, это был несчастный случай.

– Ступай в дом, дитя мое, постарайся уснуть. Ступай, ступай, нам нужно поскорей закончить здесь… Луна садится, скоро рассвет. Счастье еще, что на этой стороне дома нет жилых комнат. Ступай, Нелли.

И она пошла к себе, с содроганием минуя страшную комнату, куда недавно явилась смерть, впопыхах свершившая свое черное дело. Бедная девушка собрала всю свою волю и, не глядя по сторонам, бесшумно проскользнула к лестнице.

В спальне она перво-наперво заперла изнутри дверь, потом осторожно приблизилась к окну, словно какая-то колдовская сила манила ее досмотреть все до конца. Однако густая тьма, которая в описываемое время года рассеивается только с первыми лучами солнца, оказалась непроницаемой для ее усталых глаз. Она видела только верхушки деревьев на фоне неба и, пожалуй, могла различить среди них одно, столь хорошо ей знакомое, – вблизи его ствола и вырыли могилу, на том самом месте, где давеча они с Ральфом устроили веселое чаепитие и где ее отца (внезапно припомнила она) ни с того ни с сего пробрал озноб, как если бы земля, на которой он сидел, посылала ему роковое знамение.

Мужчины внизу старались не шуметь, но любой долетавший до ее ушей звук казался исполненным зловещего смысла. Только-только они успели закончить, как мелкие пичуги проснулись и защебетали, приветствуя зарю. Наконец наружную дверь затворили, и в доме все замерло.

Элеонора в одежде рухнула на постель, благодаря смертельную усталость: все тело у нее ломило, зато физическая боль притупляла мысли – мучительные, невыносимые, способные свести ее с ума!

Вскоре утренняя прохлада вынудила ее забраться под одеяло, и она мгновенно провалилась в тяжелый, беспробудный сон.

Глава седьмая

Элеонору разбудил негромкий стук в дверь: пришла горничная.

Едва открыв глаза, Элеонора вспомнила, какой план сложился у нее в голове, когда она засыпала, – один-единственный, но предельно ясный план, а все мысли и заботы, не имеющие отношения к ужасным событиям минувшей ночи, перестали существовать, словно их никогда и не было. Отныне у нее одна цель в жизни – оградить отца от подозрений. И этой цели она должна быть предана безраздельно – душой и телом.

Своей горничной Мейсон она сказала:

– Зайди через полчаса, я еще полежу. Скажи мисс Монро, чтобы завтракала без меня. Через полчаса принеси мне крепкого чаю – очень болит голова.

Мейсон вышла. Элеонора тут же вскочила, быстро разделась и снова легла в постель. Когда горничная принесла ей завтрак, в комнате не было никаких признаков того, что эта ночь прошла не как всегда.

– У вас больной вид, мисс! – сказала Мейсон. – По-моему, вам лучше остаться в постели.

Элеонору подмывало спросить, не встал ли отец, но этот вопрос – совершенно естественный в обычных обстоятельствах – теперь казался настолько рискованным, что у нее язык не поворачивался задать его. В любом случае пора было подниматься и начинать новый день, который по всем приметам ничем не должен отличаться от любого другого. Признавшись, что ей нездоровится, Элеонора тем не менее встала с постели и постаралась обратить свое признание в шутку. С той минуты она пыталась держаться этой линии и время от времени, подавляя завладевший всем ее существом цепенящий ужас, отпускать какие-то ничего не значащие, привычные фразы. Только вот беда: она не могла вспомнить, как обыкновенно вела себя, потому что до той поры жила очень просто, не думая над последствиями своих слов и поступков.

Не успела она одеться, как ей сообщили, что в гостиной дожидается мистер Ливингстон.

Мистер Ливингстон! Явление из прошлой жизни – из жизни до минувшей ночи. Бушующий ночной прибой смыл его следы с песка ее памяти, и лишь ценой неимоверного усилия ей удалось вспомнить, кто он такой – и чего хочет. Она послала Мейсон вниз узнать у слуги, который впустил его, кого спросил этот джентльмен.

– Сперва он спросил мистера Уилкинса. Но хозяин еще не звонил, чтобы ему принесли умыться, и Джеймс сказал, что мистер Уилкинс спит. Тогда этот джентльмен вроде как задумался, а потом спросил, можно ли ему поговорить с вами, дескать, он подождет, если вы сейчас заняты, но ему всенепременно нужно видеть либо хозяина, либо вас. И Джеймс предложил ему посидеть в гостиной, пока сам он сходит уведомить вас.

«Надо спуститься к нему, – подумала Элеонора, – и без долгих разговоров отправить его прочь. Нашел к кому свататься, да еще в такой день!..»

Она быстро пошла вниз, настроенная самым решительным и непримиримым образом к тому, чью любовь считала чем-то вроде скороспелой, выросшей за ночь тыквы – не стоящей внимания, глупой блажью, мальчишеской фантазией!

Элеонора не задумывалась, как выглядит, и оделась, не посмотревшись в зеркало. Ей хотелось как можно скорее отвадить непрошеного претендента. Куда подевалась вся ее робость, застенчивость, девичья скромность, наконец! В таком настроении она вошла в гостиную.

Он стоял у камина. Сделав шаг навстречу ей, он внезапно остановился, увидев ее суровое, белое как мел лицо.

– Мисс Уилкинс, вам плохо! Я пришел слишком рано. Просто через полчаса я уезжаю из Хэмли и подумал… Мисс Уилкинс! Что с вами? Я не хотел…

Дело в том, что Элеонора внезапно упала в ближайшее кресло, словно наповал сраженная его словами, хотя в действительности ноги у нее подкосились под гнетом ее собственных мыслей: она едва ли замечала присутствие мистера Ливингстона.

Он еще на пару шагов приблизился к ней, как будто желая обнять ее, утешить, защитить, но Элеонора вся подобралась и встала. С видимым усилием пройдя к камину, она повернулась к нему и застыла, словно в ожидании, что еще он скажет. Но он был так поражен ее нездоровьем, что почти забыл про цель своего визита и мечтал только об одном – избавить ее от страданий (физических, как он считал). Элеоноре пришлось самой начать разговор:

– Я получила вчера ваше письмо, мистер Ливингстон, и хотела встретиться с вами сегодня, чтобы предотвратить вашу беседу с моим отцом. Я ничего не стану говорить про ваши чувства ко мне… ко мне, которую вы видели один раз в жизни! Скажу лишь, что чем скорее мы оба забудем об этой… скороспелой фантазии, тем лучше.

Она держалась с ним точно взрослая, многоопытная женщина с зеленым юнцом. Он счел ее высокомерной, не ведая, как она несчастна.

– Вы не правы, – сказал он с таким сдержанным достоинством, какого, судя по его прежнему поведению, от него трудно было ждать. – Я не позволю называть скороспелой фантазией то чувство, которое я, быть может, слишком самонадеянно – и слишком скоро – открыл вам, но которое по сути своей глубоко и искренно. В этом я готов поклясться. Известны случаи, пусть и редкие, когда мужчина с первого взгляда настолько пленяется женщиной, что сердцем знает: она, и только она способна составить его счастье. Вся моя фантазия – и тут вы правы – заключается в напрасных мечтах, что вы можете хоть как-то ответить на мои чувства после единственной встречи со мной, и, поверьте, мне стыдно за эти мечты. Не могу высказать, как я раскаиваюсь, что заставил вас прийти и говорить со мной, когда вы так нездоровы!

Элеонора, шатаясь, дошла до кресла: как ни хотелось ей поскорее отослать его, она поняла, что придется сесть. Он протянул руку к звонку.

– Нет, не звоните! – остановила она его. – Задержитесь еще на минуту.

Взгляд устремленных на нее внимательных, встревоженных глаз внезапно тронул ее, и она едва не расплакалась, но взяла себя в руки и снова встала.

– Я пойду, – сказал он. – Немилосердно было бы мучить вас дольше. Но могу я писать вам? Могу я попробовать изложить более связно все, что хотел бы сказать вам?

– Нет! Не пишите мне. Вы знаете мой ответ. Между нами ничего нет и не может быть. Я помолвлена. Мне не следовало этого говорить, но вы так добры!.. Спасибо вам. Теперь идите.

Лицо у бедного молодого человека вытянулось, он побелел почти как Элеонора. После секундного молчания он взял ее руку и сказал:

– Благослови вас Бог – и его тоже, кто бы он ни был! Но если вам понадобится друг… Ведь я могу быть вашим другом?.. Я докажу, что мое восхищение вами – не пустой звук. Да, не в том смысле, какой я вкладывал в это слово вначале, но в лучшем и высшем смысле.

Прикоснувшись губами к ее безвольной руке, он откланялся. Элеонора осталась одна.

Но сидеть в одиночестве было для нее нестерпимо. Она быстро поднялась к себе, хотя слышала, что мисс Монро зовет ее, поднесла к носу флакончик с нюхательной солью и глубоко вдохнула.

– Дорогая, кто этот джентльмен, с которым ты столько времени провела наедине в гостиной? – Не дожидаясь ответа Элеоноры, мисс Монро продолжила: – Представь, к нам вдруг явилась миссис Джексон, – (хозяйка дома, где жил мистер Данстер), – спрашивала, не знаем ли мы, куда подевался мистер Данстер, который вчера не пришел ночевать. А ты засела в гостиной с мистером… как, говоришь, его зовут?.. с мистером Ливингстоном. Выбрал же время прощаться! Кажется, он ни разу не обедал у нас? Ведь нет? Почему он решил, что должен нанести прощальный визит? Не понимаю… А твой папá СПИТ в такой час!.. Что мне оставалось? Я сказала миссис Джексон: «Пошлю справиться у мистера Уилкинса, если хотите, но не вижу в этом никакого проку, я не хуже остальных знаю, что мистера Данстера у нас нет, поищите в другом месте». Но она настаивала, чтобы твоего отца разбудили и прямо спросили, не знает ли он, где мистер Данстер.

– И что, папá знает? – поинтересовалась Элеонора, поскольку вопрос напрашивался сам собой; в горле у нее пересохло, и голос звучал сипло.

– Нет, разумеется, нет! Откуда ему знать? Как я пояснила миссис Джексон, «мистер Уилкинс навряд ли осведомлен о времяпрепровождении мистера Данстера, когда тот не находится в конторе: они вращаются в разных кругах, голубушка!». На это миссис Джексон возразила, что вчера они, по слухам, вместе ужинали у мистера Ходжсона. Она вообразила, будто бы мистер Данстер мог сбиться с пути, возвращаясь по Мур-лейн, а там недолго и оступиться – и угодить в канал! Словом, она решила узнать у мистера Уилкинса, вместе ли они вышли от мистера Ходжсона, или твой отец уехал домой в коляске. Я спросила ее, отчего же она раньше не сообщила мне эти подробности, – я бы сразу все и выяснила! Пришлось мне снова побеспокоить мистера Уилкинса, чему он был вовсе не рад. И так как он в это время был занят своим гардеробом, мне пришлось кричать, стоя за дверью, и он не всегда мог с первого раза расслышать вопрос.

– Что же он рассказал?

– Ничего особенного. Он действительно вышел вместе с мистером Данстером, но вскоре решил срезать путь по короткой тропе через поля, если я правильно поняла его из-за двери. По-моему, он очень недоволен тем, что мистер Данстер всю ночь где-то пропадал. Велел мне передать миссис Джексон, что сразу после завтрака – кстати, завтрак он приказал подать ему в спальню – отправится в контору, где, вне всяких сомнений, убедится, что тревога была напрасной, а самой миссис Джексон лучше бы поскорее идти домой. Возможно, сказала я ей, когда она дойдет до дому, мистер Данстер уже будет там!.. Смотри, твой папá!.. Идет сюда. Скоро же он разделался с завтраком.

Элеонора схватила со стола номер «Хэмли экземенер», ежедневной местной газеты, чтобы хоть в первую минуту не встретиться с отцом взглядом. Впрочем, газета сослужила еще одну добрую службу. Скользнув глазами по колонке объявлений, Элеонора воскликнула:

– Подумать только, объявлена распродажа орхидей полковника Макдональда! Вся его оранжерейная коллекция и в придачу растения из приората в Хартвелле. Надо послать Джеймса в Хартвелл на распродажу. Торги будут идти три дня.

– Но можно ли отпустить его так надолго?

– Ну конечно! Пусть остановится в тамошнем трактире, тогда он ничего не упустит. Каких-то три дня!..

Элеонора сорвалась с места и побежала к садовнику, который сгребал свежескошенную траву с лужайки перед домом. Она забросала его бесчисленными указаниями, явно преувеличивая их важность и срочность (как тотчас заметил бы кто угодно, если бы с подозрением следил за ее словами и поступками), – только бы он не опоздал к началу аукциона в дальней деревне!

С отъездом садовника Элеонора вздохнула свободнее. Кроме троих посвященных в ужасную тайну, никто не станет присматриваться к клочку земли под деревьями – в широкой полосе сада, обрамляющей цветник. Мисс Монро любила прохаживаться с книгой в руке по дорожке вокруг цветника, но она никогда не отличалась наблюдательностью, к тому же была близорука. А через три дня сырой и теплой погоды на потревоженной земле зазеленеет молодая трава, как если бы жизнь шла своим чередом и за последние сутки ничто не нарушило ее плавного течения.

Когда все неотложные меры были приняты, физические и душевные силы Элеоноры разом иссякли. Она осунулась, голос ее потух, и сколько бы девушка ни уверяла мисс Монро, что ничего не случилось, ее недомогание бросалось в глаза всякому неравнодушному к ней человеку. Добрая гувернантка уложила свою подопечную на диван, потеплее укрыла ей ноги, задернула занавески и на цыпочках вышла, полагая, что Элеонора соснет. Та и впрямь лежала с закрытыми глазами, но, как ни старалась, успокоиться не сумела и через пять минут после ухода мисс Монро резко встала и принялась мерить шагами комнату. Известное дело: сумятица в душе ногам покоя не дает. Вскоре мисс Монро вернулась с каким-то успокоительным снадобьем собственного приготовления – по этой части она была большая мастерица. Обычно Элеонора весело сопротивлялась предписаниям мисс Монро, сейчас же молча выпила лекарство, даже не спросив, зачем оно. Потом гувернантка достала книгу, всем своим видом демонстрируя намерение остаться подле больной. Элеоноре пришлось лечь, и через несколько минут ее сморил сон.

Проснулась она только вечером, словно от внезапного толчка. Над ней стоял отец, и мисс Монро докладывала ему о нездоровье дочери. Едва увидев его странно изменившееся лицо, Элеонора спрятала голову в подушки – спрятала не от отца, а от мучительных воспоминаний. В следующий миг, сообразив, должно быть, как он может истолковать ее невольное движение, она повернулась к нему, обвила руками его шею, покрыла поцелуями его холодное безучастное лицо и только потом вновь откинулась на подушки. В продолжение этой сцены их глаза ни разу не встретились – оба боялись наткнуться во взгляде другого на зловещую тень.

– Так-то лучше, моя дорогая, – сказала мисс Монро. – Лежи смирно, пока я схожу за бульоном. Тебе уже полегче?

– Не нужно никуда ходить, мисс Монро, – возразил мистер Уилкинс и позвонил в колокольчик. – Флетчер сейчас все принесет.

Он страшился остаться один на один с дочерью, как и она с ним. В отцовском голосе Элеонора уловила странную перемену: голос звучал натужно и хрипло, словно отцу тяжело было говорить. Физические признаки его внутренней муки точно ножом резанули ее по сердцу, и в то же самое время она спрашивала себя, как они оба еще живы после всего, а если живы, то почему не раздирают на себе одежду и не умываются горючими слезами. Правда, мистер Уилкинс, кажется, напрочь утратил непринужденность речей и поступков. Убедившись, что дочери стало лучше, он хотел бы встать и уйти, но не знал, как ему это обставить. Теперь он вынужден был постоянно обдумывать любую мелочь и чисто умозрительно решать, как именно он говорил бы и действовал, не будь на нем смертельной вины. Элеонора к подобным решениям приходила интуитивно. Так или иначе, невысказанное понимание скрытых душевных движений друг друга делало их совместное пребывание в одном пространстве большой обузой для нервов. Выручала только мисс Монро как нейтральное третье лицо, счастливо не ведавшее о парализующей их двоих тайне. И хотя в тот день ее неведение причинило им невольную боль, по зрелом размышлении каждый из них – и отец, и дочь – обнаружили в ее речах нечто утешительное для себя.

– А чем закончилась история с мистером Данстером, мистер Уилкинс? Явился он наконец домой?

После некоторой заминки, потребовавшейся мистеру Уилкинсу, чтобы выдавить нужные слова из осипшей гортани, он ответил:

– Пока не знаю. Я ездил по делу к мистеру Эсткорту. Будьте любезны, пошлите кого-нибудь справиться у миссис Джексон.

От этих слов Элеоноре сделалось скверно. Она всю жизнь говорила только правду и совсем не умела лукавить. Прибегать к обману она считала ниже своего достоинства. Теперь же обстоятельства толкали ее на обман – вокруг повсюду были расставлены ловушки. Слова отца вызвали у нее едва ли не большее отторжение, чем его проступок, повлекший за собой нечаянную смерть. Прошлой ночью, обезумев от ужаса, девушка вообразила, что главное – надежно спрятать тело, а остальное устроится само собой. Она и представить себе не могла, какая долгая, изнурительная дорога, вымощенная мелкой ложью слов и действий, открывается за его проступком. Но сколь ни противны были ее чистой душе лукавые слова отца, его несчастный вид растопил ее сердце, стоило ей увидеть, как он отводит глаза, как старается не глядеть ни на нее, ни на мисс Монро, ни даже на какой-либо неодушевленный предмет! С возрастом здоровый румянец, приобретенный занятиями на свежем воздухе, сошел с его лица, кожа сделалась тусклой и дряблой. Элеоноре показалось, что после злосчастной ночи в его волосах прибавилось седины. Он сутулился, словно все время смотрел себе под ноги, тогда как раньше держался исключительно прямо. Элеоноре понадобилось собрать всю свою жалость, вызванную подобными наблюдениями, чтобы заглушить жгучее презрение к тому курсу, который взяли они с отцом… И тут она услышала, как он произносит те же недостойные слова, обращая их к слуге с ее бульоном:

– Флетчер! Сходи к миссис Джексон и узнай, дома ли мистер Данстер. Мне нужно поговорить с ним.

«С ним!» С тем, кого давеча закопали в землю; с тем, кого убил тот, который ныне требует его к себе! Элеонора закрыла глаза и в изнеможении опустила голову на подушку. Лучше умереть, чем участвовать в этом чудовищном нагромождении лжи.

Через пару минут ее отец и мисс Монро, решив, что Элеонора уснула, бесшумно вышли за дверь.

Девушка соскочила c дивана и стала на колени.

– Господи! – взмолилась она. – Ты все знаешь! Помоги мне! Лишь на Тебя уповаю!

Вероятно, у нее случился обморок. Когда через час-полтора к ней заглянула мисс Монро, ее подопечная лежала без чувств на полу.

Элеонору отнесли в спальню и уложили в постель. Судя по всему, она впала в ступор, и хотя ничто не указывало на помутнение рассудка, мистер Уилкинс, опасаясь худшего, начал отовсюду выписывать к дочери лучших врачей, которые требовали соответствующий гонорар – чуть ли не по гинее за минуту.

Все вокруг сочувствовали мистеру Уилкинсу: шутка ли сказать, не успел бедняга оправиться после бегства мистера Данстера (прихватившего с собой, надо думать, немалые средства из казны юридической фирмы), как на него свалилась новая напасть – слегла единственная дочь. Он и правда выглядел ужасно, весь почернел от горя, и в его глазах появилось затравленное выражение, словно после всего пережитого он уже ни в чем не был уверен и каждый день ждал, с какой еще стороны на него обрушатся невзгоды, где еще замаячат страшные призраки беды. Ему сострадали богатые и бедные, город и деревня. Богатые, войдя в его положение, старались не докучать ему своими делами и претензиями; и только между собой, в ходе праздных бесед после сытного обеда, дружно удивлялись, каким образом такой славный малый, как Уилкинс, мог обмануться насчет такого прохвоста, как Данстер. Даже сэр Фрэнк Холстер и его жена забыли про старую ссору, и лично приехали справиться о здоровье Элеоноры, и завалили больную корзинами сочных плодов из своей оранжереи.

Мистер Корбет вел себя как подобает обеспокоенному влюбленному. Он ежедневно писал мисс Монро и требовал подробнейших бюллетеней; он опрашивал докторов и добывал в столице все, что, по их туманным предположениям, могло бы пойти на пользу больной; и при первом же намеке на согласие врачей допустить его свидание с Элеонорой примчался в Хэмли. Там он излил на нее столько заботы и ласки, что под конец девушка стала тяготиться этим изобилием, которое смущало ее и ставило в тупик.

За день до их свидания, вечерней порой, когда все окна и двери были раскрыты настежь, чтобы впустить последние дуновения ветерка, освежавшего знойный июльский воздух, горничная на цыпочках подкралась к двери в Элеонорину спальню и пальцем поманила к себе мисс Монро, бессменную сиделку у постели Элеоноры.

– Вас спрашивает какой-то джентльмен, – коротко доложила она, чтобы не потревожить сон девушки.

Мисс Монро тихонько сошла по лестнице в гостиную и увидела там мистера Ливингстона. Только она не знала, что это мистер Ливингстон, ведь прежде она не встречалась с ним.

– Я весь день провел в пути. Мне сказали, она больна… при смерти. Можно хотя бы раз взглянуть на нее? Я не скажу ни слова… затаю дыхание. Но дайте мне увидеть ее в последний раз!

– Прошу прощения, сэр, я вас не знаю. Если вы имеете в виду мисс Уилкинс, то да, она больна, но отнюдь не при смерти, как мы все надеемся. Еще вчера она была очень плоха и ее состояние, не скрою, вызывало у нас опасения, но сейчас она крепко спит благодаря снотворному, и мы искренне надеемся…

В ту же секунду мисс Монро почувствовала, как ее руку схватили и, к ее безмерному удивлению, с жаром поцеловали, прежде чем она успела пресечь это неуместное действие.

– Благослови вас Бог, мадам, за ваши слова. Но если она крепко спит, нельзя ли мне взглянуть на нее? Ей ничем это не повредит. Я буду тише воды ниже травы, обещаю! Я проделал такой путь… Мне бы только взглянуть на ее милое лицо! Заклинаю вас, мадам, позвольте мне увидеть ее. Больше я ни о чем не прошу.

Но когда его желание было исполнено, он, как мы увидим, попросил еще кое о чем. Итак, он неслышно двинулся вверх по лестнице за мисс Монро, которая укоризненно оглядывалась на него всякий раз, когда через открытые окна до нее долетал какой-нибудь внезапный звук, будь то соловьиная трель или совиное уханье. Однако она по собственной воле замедлила шаг возле двери в спальню мистера Уилкинса и сообщила:

– Спальня ее отца. До сегодняшнего вечера он шесть ночей не ложился в постель. Тсс, не разбудите его!

И они пошли дальше, в безмолвную комнату, где темноту наискось прорезал луч света от лампы, спрятанной у противоположной от двери стены, и где настойчивый посетитель, затаив дыхание, сел у постели больной. Обрамленная темными волосами голова Элеоноры покоилась на белой подушке, и почти таким же белым, неподвижным было лицо девушки. В комнате висела звенящая тишина: казалось, муха пролетит – услышишь. Через несколько минут мистер Ливингстон встал. Мисс Монро из страха, как бы он не наделал шуму, пошла вниз по лестнице вслед за ним (чем больше она осторожничала, тем тяжелее ступала). В гостиной пламя свечи на мгновение ярко вспыхнуло от порыва воздуха, и гувернантка увидела на щеке посетителя блестящую дорожку от слез. Как она позже призналась, ей даже стало жаль молодого человека. Тем не менее она поторопила его, поскольку должна была вернуться наверх. Он схватил ее руку и больно стиснул.

– Благодарю! Она так изменилась… Лежит точно мертвая! Вы ведь напишете мне… Герберт Ливингстон, Лэнгамский приход, Йоркшир. Обещайте, что напишете! Ах, если бы я мог что-нибудь сделать для нее, но я могу только молиться. Милая, чудная моя! А мне даже нельзя остаться с ней, я ей никто.

– Ступайте, ступайте, голубчик, вот так, – приговаривала мисс Монро, поскорее выпроваживая его за дверь: она боялась, что под наплывом чувств молодой человек расшумится. – Да-да, напишу. Буду писать вам, не сомневайтесь! – Она закрыла за ним дверь и с облегчением вздохнула.

Через две минуты в дверь тихо постучали. Она отодвинула засов и вновь увидела его, мертвенно-бледного в лунном свете.

– Прошу вас, не говорите, что я приезжал справляться о ней. Она может рассердиться.

– Что вы, что вы, и не подумаю!.. Бедняжка ко всему безучастна. Ее не трогает даже имя мистера Корбета.

– Мистера Корбета! – почти беззвучно повторил он и удалился, на сей раз окончательно.

Несмотря на все опасения, Элеонора поправилась. Она сама знала, что выздоравливает, чувствуя, как день ото дня к ней против ее воли возвращаются силы и аппетит. Тело подчинило себе волю, которая заставила бы ее сползти в могилу и сомкнуть очи, чтобы никогда не видеть этого мира с его горестями.

Большую часть дня она лежала с закрытыми глазами, притихшая и неподвижная, однако голова ее работала непрерывно. Она мучительно думала – как думает тот, кто жаждет обрести утраченный покой и не находит его. Постепенно она пришла к мысли, что при всем безумии ночного кошмара, когда их разумом овладели безотчетные импульсы, если бы им троим хватило сил вдохнуть мужество друг в друга и назвать вещи своими именами, признаться в страшной ошибке, в ужасном несчастье, в непоправимой беде, – которая изначально все же не была преступлением, – их будущее, пусть печальное и незавидное, открывало бы перед ними простой и прямой путь. Но не в ее власти изменить ход событий и не ей выносить на свет проступок и позор отца. Все, что она может, это, наново обратившись к Богу в торжественный и тихий предрассветный час, клятвенно обещать, что отныне в своей собственной, самостоятельной, личной жизни она ни помыслом, ни делом не отойдет от веры и правды. А будущее и все невзгоды, которые оно сулит ей, она оставляет в руках Божьих – если (и здесь мы слышим голос Искусителя) Он удостоит своим вниманием ту, чья жизнь после той роковой ночи должна казаться порождением лжи. Ее мольба, возносимая с искренним смирением, звучала так: «Ложь есть ложь, ее не отменить, хоть согрешила я не ради себя. Может ли дочерняя преданность склониться перед правдой и справедливостью, если они требуют от меня раскрыть вину отца?»

Отца постигло суровое наказание. Он знал, отчего несчастна его дочь, чтó ослабляет и подрывает ее молодую силу, чтó привело ее на грань жизни и смерти. Знал, но не мог дать естественного выхода своей тревоге и печали, ибо вынужден был обдумывать каждое слово и каждый шаг. Ему мерещилось, будто окружающие с подозрением следят за ним, тогда как никто и в мыслях не держал ничего подобного. Такова власть общественного мнения: стоит жителям какой-то местности проникнуться некой идеей, разубедить их бывает намного труднее, чем кажется тому, кто просто не пытался. Да стань мистер Уилкинс посреди рыночной площади в Хэмли и объяви себя виновным в убийстве мистера Данстера – с описанием всех подробностей, – даже тогда все в голос воскликнули бы: «Бедняга, верно, тронулся умом, вот до чего довело его предательство человека, которому он безгранично доверял! Какое подлое коварство – бессовестно обобрать делового партнера и сбежать с награбленным в Америку!»

Множество мелких обстоятельств, на которых я не буду здесь останавливаться, говорили в пользу этой версии. И мистер Уилкинс, хорошо известный всей округе сперва как пригожий и способный юноша, потом как приятный и респектабельный мужчина, вызывал только уважительное сочувствие у всех жителей Хэмли, когда им случалось видеть, как он едет мимо, постаревший, одинокий и раньше времени махнувший на себя рукой… А все из-за непотребного поведения какого-то лондонского прощелыги, который в глазах общественного мнения провинциального городка был чужак, рвач и негодяй.

Слуги всегда любили мистера Уилкинса и с пониманием относились к его слабостям. Он был вспыльчив, но великодушен (я бы сказала – легкомысленно расточителен). И когда недобросовестный партнер обманул и обокрал его, они не видели ничего удивительного в том, что хозяин каждый вечер сидит дома и напивается. Не то чтобы его никто не звал – напротив, знакомые наперебой спешили выразить ему свое почтение и приглашали к себе. Пожалуй, после смерти Уилкинса-старшего он никогда не пользовался такой популярностью. Однако, по его собственным словам, ему претило появляться в свете, пока дочь так нездорова: в его настроении лучше побыть одному.

При этом, если бы кто-то вздумал проследить за его поведением в стенах дома, чтобы вывести из своих наблюдений некие выводы, он заметил бы, что мистер Уилкинс, несмотря на тревогу о дочери, отнюдь не стремится проводить с ней больше времени, скорее избегает ее с тех пор, как ее сознание и память восстановились. Она, со своей стороны, тоже не выказывала желания побыть с отцом и не посылала за ним. Общество друг друга стало обузой для обоих. Всему виной была злосчастная майская ночь, раскинувшая над летними месяцами траурную сень сожалений.

Глава восьмая

Но молодость все превозмогла. Элеонора, как я уже говорила, поправилась, хотя и побывала на пороге смерти. Настал день, когда она смогла покинуть свою спальню. По этому случаю мисс Монро хотела устроить праздник и перевести свою выздоравливающую подопечную в гостиную. Но Элеонора настояла на библиотеке – согласна была и на классную комнату, на что угодно! (мысленно восклицала она), – лишь бы не видеть из окон цветник, который все недели ее болезни незримо преследовал ее, ибо подспудно она знала, что он постоянно маячит за окнами, через которые к ней в постель заглядывает утреннее солнце – словно ангел-обвинитель, освещающий все сокрытое во мраке[13].

И когда Элеонора еще больше окрепла и какая-то сердобольная старая дева из окрестностей Хэмли прислала ей кресло на колесах, она наотрез отказалась сидеть позади дома, где был разбит цветник, – всегда только на лужайке перед домом, лицом к городу.

Однажды, приблизившись к входной двери, она едва сдержала крик при виде Диксона, который стоял возле ее инвалидного кресла, чтобы везти ее на прогулку вместо Флетчера – слуги, обычно исполнявшего эту обязанность. Элеонора собралась и ничем не выдала своих чувств, хотя впервые увидела Диксона с тех пор, как он, она и третий соучастник трудились ночь напролет до полного изнеможения.

Как он посуровел – и как сдал! Какое у него сердитое лицо! На ее памяти Диксон никогда еще не был так угрюм.

Когда они отошли подальше от окон, Элеонора велела ему остановиться и, превозмогая себя, дрожа от волнения, заговорила с ним:

– Ты скверно выглядишь, Диксон.

– Есть отчего! – отозвался он. – Сразу-то мы не особо задумывались, верно я говорю, мисс Нелли? Но теперь… Сдается мне, что эта смерть нас доконает. Я по себе чувствую, как постарел. Все пятьдесят лет моей жизни до той ночи были, считай, детской игрой. А тут еще хозяин… Я многое могу стерпеть, но это… Всякий раз проносится через конный двор – мимо меня – и хоть бы слово сказал!.. Так нет, молчит, будто я прокаженный, будто я хорь вонючий… Вот что для меня хуже всего, мисс Нелли, хуже всего! – И бедняга отер слезы тыльной стороной исхудавшей морщинистой руки.

Элеонора, словно заразившись от него, заплакала навзрыд, как маленькая, и протянула к нему свою тонкую белую руку. Он схватил ее и тотчас раскаялся за свои слова, расстроившие барышню.

– Не надо, не надо, – растерянно повторял он.

– Диксон! – наконец вымолвила она. – Ты не должен обижаться. Постарайся не обижаться! Я знаю, он избегает любого напоминания, он и меня избегает – боится остаться со мной наедине. Ах, Диксон, мой старый верный друг, из-за этого мне жизнь не мила: по-моему, он больше не любит меня.

Казалось, от рыданий у нее вот-вот разорвется сердце, и теперь настал черед Диксона выступить в роли утешителя:

– Милая, хорошая моя, Господь с вами, вы ему дороже всего на свете! Просто тяжело ему видеть и вас, и меня, иначе и быть не может. Но если он не хочет оставаться с вами наедине, кое-кто другой всегда готов, и это большое благо в трудные времена. Не корите меня за то, что я разворчался. Обидно стало: нынче утром хозяин оттолкнул меня – дескать, прочь с дороги! – и все молчком, ни полслова! А я, старый дурак, расстроился и вас расстроил. Чуть не забыл, почему сказал Флетчеру, что сам покатаю вас по саду. Тут такое дело: садовник удивляется, отчего вы не посмотрите на цветник, не поинтересуетесь, как растут многолетники и тем более однолетки, которые высажены из теплицы в грунт. В мае-то вы так тряслись над ними! Я и подумал – надо потолковать с вами, и, если позволите, мы бы вместе проехали разок вокруг цветника, чтобы потом можно было не кривя душой сказать, мол, наведалась туда, все осмотрела… Да не худо бы и похвалить малых за труды, они ж старались. Поедемте, моя красавица, посмотрим на цветы, все равно придется, раньше или позже. Поедемте!

И он начал решительно толкать кресло-каталку в сторону цветника. Элеонора нервно закусила губу, едва сдержав протестующий возглас. Отпирая садовую калитку, Диксон сказал:

– Я это не для того, чтобы помучить вас, вот уж нет, я бы и дольше ждал, если бы не услыхал, что вам полегчало. Куда теперь деваться, назад дороги нет, а досужие разговоры нам ни к чему… Благослови Бог ваше отважное сердечко, вы ж за отца пойдете в огонь и в воду, и я тоже, хоть и горько мне, когда он отмахивается от меня как от мухи, а я что – хотел сказать ему про колено Клиппера, только и всего. Теперь каждый день думаю, когда же хозяин снова скажет мне доброе утро, как раньше, привык я за столько-то годков, он всегда со мной здоровался, с мальчишеских лет и до… Ну вот, на цветы посмотрели, можете сказать теперь, мол, хороши, лучше не бывает, все сделано, как вы хотели… А мы поедем отсюда в тенек, подышим свежим воздухом, зачем нам жариться на солнце и задыхаться от приторных цветочных запахов. То ли дело конюшня – лошади, навоз, здоровый дух!

Так без умолку приговаривал старый добрый Диксон, желая дать Элеоноре время опомниться. Ему и самому приходилось бороться со страхом, постоянно давившим на сердце, хоть он и не отдавал себе в этом отчета. На прощание, встав с каталки, остановившейся возле входной двери, Элеонора поблагодарила Диксона и крепко сжала его мозолистую руку. Верному слуге только этого было и надо.

Унылую череду ее дней оживляли частые письма мистера Корбета. Но и здесь не обошлось без ложки дегтя. Касаясь истории с исчезновением – вернее, позорным бегством в Америку – мистера Данстера, молодой человек, разумеется, бурно негодовал. Но по мере того как Элеонора набиралась сил, он начал все смелее интересоваться подробностями, нимало не сомневаясь, что она полностью в курсе дела и может удовлетворить его любопытство. Однако из деликатности он избегал прямого вопроса о том, что занимало его больше всего, а именно о том, как это происшествие повлияло на перспективы мистера Уилкинса: до Лондона дошло сложившееся в Хэмли общее мнение, согласно которому мистер Данстер сбежал не с пустыми руками, а присвоив существенную часть средств из доверительного фонда, и значит, мистеру Уилкинсу неизбежно придется нести ответственность перед вкладчиками.

Ральфу Корбету стоило больших усилий не пытаться получить нужные сведения от мистера Несса или, в конце концов, непосредственно от мистера Уилкинса. Но он обуздал себя, хорошо зная, что в августе сможет все выяснить на месте. Ральф планировал жениться на Элеоноре еще до конца «длинных каникул»[14]: так они вместе решили, когда виделись в последний раз – весной, до ее болезни, до всей этой прискорбной истории. Однако теперь, как он написал своему отцу, невозможно строить сколько-нибудь определенные планы, пока он сам не съездит в Хэмли и не разберется в положении дел.

И вот настал август. В субботу мистер Корбет прибыл в Форд-Бэнк – с тем чтобы остановиться на сей раз не у мистера Несса, а в доме мистера Уилкинса, под одной крышей с Элеонорой.

Когда экипаж подъехал к дому, у Ральфа возникло ощущение, будто дом еще спит, несмотря на то что солнце светило вовсю и в воздухе разливалась жара. Жалюзи на окнах были опущены; в холле за раскрытой дверью стояли в тени выносные горшки с гелиотропами, розами и геранями; кругом ни звука, ни шороха – полнейшая тишина, которую его появление, кажется, нисколько не потревожило. Как странно! Его словно бы не ждали, и Элеонора не выбежала ему навстречу, а выслала Флетчера, чтобы слуга отнес в дом багаж мистера Корбета, а его самого препроводил в библиотеку, как обычного гостя – какого-нибудь утреннего визитера! Оскорбленный в лучших чувствах, Ральф собрался продемонстрировать ей холодное недовольство. Но от этого намерения не осталось и следа, как только слуга отворил перед ним дверь в гостиную и он увидел Элеонору. Она стояла, опираясь рукой на стол, задыхаясь от волнения, – и он сразу забыл обо всем, пораженный ужасной переменой в ее внешнем облике, к чему никакие рассказы о ее недуге не смогли подготовить его. Она была смертельно бледна, даже губы поблекли, и темные глаза казались неестественно большими в глубоких провалах глазниц. Во время болезни ей коротко обрезали волосы, и хотя она не носила чепцов, нынче ей пришла в голову не лучшая мысль прихорошиться ради жениха посредством сего головного убора, но эффект вышел обратный: на вид ей можно было дать лет сорок. На краткий миг – когда Ральф переступил порог гостиной – ее бледное лицо залилось краской и глаза наполнились слезами. Лишь неимоверным усилием воли она удержала себя от истерического срыва, интуитивно понимая, что любая подобная сцена не вызовет у него ничего, кроме отторжения.

– Ох, – пробормотала она, – ну наконец-то, я так ждала тебя, радость моя, счастье мое…

Ласково воркуя, она принялась гладить его по волосам исхудавшими пальцами, а он не знал, куда спрятать глаза, опасаясь взглядом выдать себя – выдать свой ужас от происшедшей с ней перемены.

Позже, когда Элеонора, переодевшись, спустилась к ужину, она уже не казалась изменившейся до неузнаваемости. За недели выздоровления ее темные волосы успели немного отрасти и закудрявились, к тому же сейчас их украшала черная кружевная наколка. На ней было легкое муслиновое платье нежнейшего тона, поверх которого она набросила оставшуюся от матери большую черную ажурную шаль; лицо ее слегка разрумянилось и заиграло розоватыми оттенками полевого шиповника; правда, губы по-прежнему были бледны и непроизвольно подрагивали. Пока влюбленные рука об руку стояли у окна, Ральф чувствовал, как от малейшего звука девушку пробирает нервный озноб, хотя со стороны можно было подумать, что она безмятежно любуется пологим длинным склоном аккуратно подстриженной лужайки, спускавшейся к ручью, который, весело журча, бежал по камням к Хэмли.

В какой-то миг Элеонора особенно резко вздрогнула, хотя его слух, не столь чуткий, как у нее, не уловил никакого нового звука. Через минуту в комнату вошел мистер Уилкинс. Он сердечно приветствовал мистера Корбета – наполовину искренне, наполовину наигранно – и тут же завел с ним пространную беседу, почти полностью игнорируя Элеонору, которая тихо отошла в сторону и села на диван рядом с мисс Монро: в тот день все ужинали вместе. Ральф Корбет отметил про себя, что мистер Уилкинс постарел. Еще бы, столько переживаний: достаточно вспомнить бегство мистера Данстера, по слухам прикарманившего деньги фирмы, и болезнь Элеоноры – совсем не шуточной, судя по внешнему виду бедняжки!

За ужином Ральф поневоле мало говорил с ней, ибо его вниманием целиком завладел мистер Уилкинс, постоянно отвлекавший его вопросами и переводивший разговор на чуждые дамам темы. Мистер Корбет отдавал должное изумительному такту хозяина, хотя необходимость без конца подыгрывать ему раздражала молодого человека: он не сомневался, что мистер Уилкинс желает избавить дочь от лишних усилий – и впрямь, по-видимому, чрезмерных для нее, когда даже просто сидеть во главе стола ей нелегко. Чем больше разливался мистер Уилкинс, тем все более молчаливой и подавленной делалась Элеонора, что не ускользнуло от наблюдательного мистера Корбета. Вскоре он нашел объяснение этой обратной пропорции живости у отца и дочери, заметив, как часто наполняется бокал мистера Уилкинса: прислуживавший за столом Флетчер, не спрашивая хозяина, без единого его слова или знака, то и дело подливал ему вина, и мистер Уилкинс залпом осушал бокал.

«Шесть рюмок хересу до десерта! Скверная привычка, – подумал мистер Корбет. – Неудивительно, что Элеонора насупилась». Когда джентльмены остались наедине, мистер Уилкинс и вовсе отпустил вожжи; впрочем, безостановочное питье никак не сказывалось на ясности его мысли и блеске речей. Он всегда отличался талантом легко и занимательно строить беседу, но только сейчас Ральф впервые разглядел в этом редком таланте опасный соблазн, которому, по всей вероятности, и поддался его будущий тесть. И тем не менее, даже осознав, сколь искусителен подобный дар, Ральф многое бы дал, чтобы обладать им: он отлично понимал, как пригодилась бы ему такая свобода выражения и меткость эпитетов на следующем этапе карьеры, когда он продвинется из учеников в практикующие адвокаты. Молодой человек с восхищением и тайной завистью внимал мистеру Уилкинсу, покуда не начал замечать, что у того чем дальше, тем больше путаются мысли и все чаще случаются всплески беспричинного веселья. Почувствовав внезапную брезгливость (какое уж тут восхищение!), мистер Корбет встал с намерением перейти в библиотеку, куда удалились Элеонора и мисс Монро. Вслед за ним туда же направился мистер Уилкинс; по дороге он громко что-то говорил и чему-то смеялся. Поняла ли Элеонора, что отец выпил лишнего, мистер Корбет не мог бы с уверенностью сказать. Когда они вошли, она подняла на них печальный строгий взгляд, в котором нельзя было прочитать ни удивления, ни досады, ни стыда. Однако мистер Корбет подметил, что, встретившись с ней глазами, ее отец как будто сразу протрезвел, молча сел возле раскрытого окна и больше не проронил ни слова, лишь время от времени тяжко вздыхал. Мисс Монро уткнулась в книгу, чтобы не мешать молодым людям, которые вполголоса посовещались друг с другом, после чего Элеонора пошла к себе наверх одеться для променада вдоль реки.

Они прогуливались не спеша, наслаждаясь ласковым летним вечером, иногда садились отдохнуть на травянистом пригорке под живой изгородью, а то просто стояли и смотрели, как лениво плывут по реке баржи под красными парусами, разгоняя рябь по опаловой поверхности воды. Разговор не клеился. Элеоноре не хотелось делать над собой усилие, а у ее жениха из головы не шел мистер Уилкинс, вернее, его слишком очевидное и пагубное пристрастие, которое Ральф в тот вечер с брезгливым удивлением обнаружил.

Домой оба вернулись с серьезными, усталыми лицами (хоть и не такой длинный путь они проделали, чтобы утомиться), и мисс Монро принялась обеспокоенно хлопотать вокруг Элеоноры. Позабыв про песню Автолика[15], она не могла взять в толк, отчего ее подопечная так бледна, если прошли они всего ничего – до ясеневой рощи. Желая положить этому конец, Элеонора объявила, что хочет лечь пораньше, и скрылась в спальне. Мистер Уилкинс куда-то ушел – куда именно, никто не знал, – и в итоге Ральф провел полчаса тет-а-тет с мисс Монро. Уныние и апатию Элеоноры он легко мог объяснить себе тем, что она не хуже его самого видела, в какой кондиции ее отец явился после ужина в библиотеку. Однако у него накопилось множество вопросов, которые он желал бы прояснить с помощью относительно незаинтересованного лица, и потому он постарался как можно скорее свернуть разговор о здоровье Элеоноры и перейти к истории с исчезновением мистера Данстера.

Надо сказать, последняя тема занимала мисс Монро почти так же, как тревога за ее подопечную: ученая дама всегда готова была порассуждать о таинственном бегстве – именно это слово она употребила без малейших колебаний – мистера Данстера. Она охотно изложила Ральфу общепринятую, никем не оспариваемую в Хэмли версию событий: как мистер Данстер никогда никому не нравился; как он никогда не смотрел людям в лицо; как всем казалось, будто он вечно что-то утаивает, чего-то недоговаривает; как он снял крупную сумму (точная цифра неизвестна) со счета в местном банке аккурат накануне того дня, когда покинул Хэмли, – явно замыслив побег; как некто рассказал мистеру Уилкинсу, что видел человека, подозрительно похожего на мистера Данстера, в ливерпульском порту всего пару дней спустя после его исчезновения, хотя безымянный осведомитель куда-то опаздывал и не удосужился окликнуть Данстера; как при проверке обнаружилось крайне плачевное состояние дел в конторе – немудрено, что мистер Данстер предпочел вовремя скрыться… а ведь несчастный мистер Уилкинс так ему доверял! Словом, деньги пропали неведомо как и куда.

– Неужели у Данстера нет ни родных, ни друзей, которые помогли бы пролить свет на его местонахождение и как-то объяснить пропажу денег? – удивился мистер Корбет.

– Никого. Мистер Уилкинс куда только не писал, куда не обращался! Я знаю, что он получил письмо от ближайшего родственника мистера Данстера, его кузена, кажется… коммерсанта в Сити. Так вот даже тот ровным счетом ничего не знает. Разве только что лет десять назад мистер Данстер мечтал уехать в Америку и перечитал массу путевых очерков, как обычно поступают те, кто задумал переезд в другую страну.

– Десять лет – это сильно загодя, – прокомментировал мистер Корбет, не сдержав улыбки, – налицо коварный злой умысел! – И уже серьезно спросил: – У него были долги?

– Нет, про долги я ничего не слышала, – ответила мисс Монро с неохотой, рассматривая это обстоятельство как возможный аргумент в пользу честности Данстера перед Уилкинсами, которым он нанес непоправимый ущерб, желая (считала она) очернить мистера Уилкинса единственным доступным ему способом.

– Странная история, – задумчиво произнес мистер Корбет.

– Вовсе нет, – живо возразила мисс Монро, – уверяю вас. Видели бы вы его – эти зачесанные набок длинные пряди волос, стыдливо прикрывающие лысину, эти бегающие глазки, эта его манера есть с ножа, когда он думает, что никто не видит… всего не перечислишь! Вы не стали бы тогда говорить про странную историю.

Мистер Корбет улыбнулся:

– Я только хотел сказать, что, судя по всему, у него не было склонности к расточительству или пороку, чем можно было бы объяснить присвоение денег. Хотя, разумеется, деньги сами по себе большое искушение… Однако положение партнера гарантировало ему солидный доход без всякого риска. Мистер Уилкинс принял меры к тому, чтобы его задержали в Америке? Это совсем несложно.

– Ах, дорогой мистер Ральф, вы плохо знаете нашего мистера Уилкинса! Такой уж это человек – скорее смирится с потерей, со всеми невзгодами и заботами, на которые его обрекли, чем будет из мести преследовать мистера Данстера.

– Из мести! Какая нелепица! Простая справедливость – по отношению к себе и ко всем – требует, чтобы зло не оставалось безнаказанным, дабы другим неповадно было ходить кривыми путями. Но я не сомневаюсь, что мистер Уилкинс принял необходимые меры. Он не из тех, кто сидит сложа руки после того, как его обобрали.

– Нет, конечно нет! Он дал объявление о розыске проходимца в «Таймс» и местные газеты и пообещал двадцать фунтов любому, кто предоставит полезные сведения.

– Двадцать фунтов – пустячное вознаграждение.

– Вот и я так думаю. Элеоноре я сказала, что сама дала бы двадцать фунтов, если бы это помогло найти и арестовать его, а она, бедняжечка, вся задрожала и говорит мне: «Я отдала бы все, что имею… жизнь свою отдала бы!» Бедное, бедное дитя! Ей нужно сменить обстановку. После болезни у нее расстроились нервы.

На следующий день, в воскресенье, Элеоноре предстояло впервые после выздоровления идти в церковь. Так распорядился ее отец, по собственной воле она не пошла бы, хотя даже себе не призналась бы почему. В глубине души она боялась, что Слово Божие и Божественное присутствие проникнут ей в сердце и откроют ее тайну.

Она рано вышла из дому под руку с женихом и постаралась забыть о прошлом – лучше думать о настоящем! Тропинка пролегала между колышущимися спелыми хлебами. По дороге мистер Корбет нарвал синих и красных полевых цветов и вручил Элеоноре трогательный деревенский букетик, который она с благодарной слабой улыбкой закрепила у себя на груди.

В прежние времена церковь в Хэмли была коллегиальной, отсюда ее внушительные размеры и величавый вид, не свойственные большинству церквей в маленьких провинциальных городах. Скамья хозяев Форд-Бэнка располагалась внизу, тогда как их слуги сидели в первом ряду на галерее, лицом к хозяевам. Элеонора очень старалась закрыть, «ожесточить» свое сердце[16] и не внимать словам, которые могли разбередить едва затянувшуюся рану, – и вдруг увидела наверху, прямо перед собой, лицо Диксона. Вид у него был донельзя измученный, скорбный, встревоженный, но, в отличие от нее, он весь обратился в зрение и слух, всем сердцем и душой впитывал каждое слово, торжественно звучавшее под сводами храма, как будто только в этом и чаял обрести поддержку. Элеонора почувствовала себя пристыженной.

Из церкви она вышла в полном смятении: ей хотелось исполнить свой долг, только знать бы, в чем он! К кому же кинуться за советом и наставлением? Разумеется, к тому, кому она вверяет свое будущее. Но дело нужно представить так, словно речь идет не о ней. Никто, даже ее супруг, не должен узнать от нее ничего, что порочит ее отца. Доверчивая и безыскусная Элеонора не подозревала, как скоро иные люди умеют прозревать мотивы других и составлять из разрозненных фраз картину целого. Когда они с Ральфом неспешно возвращались домой через мирные поля и луга, она осторожно заговорила с ним:

– Послушай, Ральф, предположим, одна девушка собралась замуж…

– Предположить несложно, особенно когда ты рядом, – заметил он, пока она думала, как продолжить.

– Ах нет, я вовсе не о себе! – покраснев, сказала она. – Я так, в общем… И предположим, эта девушка знает, что кто-то из близких… ну пусть брат… совершил дурной поступок, который бросит тень на всю семью, если об этом станет известно… Хотя, возможно, он не так уж виноват, как кажется, – как может показаться со стороны… Должна ли она разорвать помолвку из страха, что позор падет и на ее суженого?

– Ни в коем случае. Прежде ей следует объяснить ему причину.

– Ах, но предположим, что это невозможно, что она не вправе ничего объяснить!

– Я не могу дать ответ, исходя из одних предположений. Мне нужны факты – если таковые имеются. Будут факты, будет и мнение. На кого ты намекаешь, Элеонора? – спросил он ее в лоб.

– Я? Ни на кого! – перепугалась она. – С чего ты взял? Я часто думаю, как бы я поступила или должна была бы поступить, случись то-то и то-то. Ты же помнишь, как одно время меня мучил вопрос, сохраню ли я присутствие духа и ясность мысли, если случится пожар?

– Пусть так, значит, ты и есть та девушка, которая собралась замуж и чей воображаемый брат совершил неблаговидный поступок?

– Да, вероятно, – согласилась она, слегка раздосадованная тем, что не сумела утаить своей вовлеченности в эту «абстрактную» схему.

Он глубоко задумался.

– В этом нет ничего бесчестного, ведь нет? – робко спросила она.

– По-моему, тебе лучше прямо сказать мне, что тебя беспокоит, – мягко ответил он. – Твои сомнения неспроста – что-то случилось. Но может быть, ты просто ставишь себя на место незнакомки, чью историю тебе недавно поведали? Я знаю, что раньше, в детстве, у тебя была такая привычка.

– Нет, прости, что донимаю тебя разными глупостями. Напрасно я затеяла этот разговор. Смотри! К нам идет мистер Несс.

Священник присоединился к ним, и все трое пошли по широкой тропе над рекой; разговор стал общим – к большому облегчению Элеоноры, которая не только не достигла желанной цели, но и практически призналась, что за ее вопросом скрывается личный интерес. Растревоженный не столько ее речами, сколько манерой, Ральф не сомневался, что дело тут нечисто, и у него даже мелькнула мысль, уж не связано ли это с исчезновением Данстера. Он тоже обрадовался мистеру Нессу, так как присутствие постороннего давало ему время для размышлений.

Его размышления привели к тому, что на следующий день, в понедельник, он отправился в город и весьма искусно собрал все доступные сведения о характере и повадках мистера Данстера; еще более искусно он разведал общественное мнение касательно прискорбного состояния дел мистера Уилкинса – прискорбного по вине мистера Данстера, который внезапно исчез с крупной суммой денег, принадлежавших юридической фирме; во всяком случае, таков был вердикт общества. Однако мистер Корбет усомнился в справедливости приговора. Он приучил себя докапываться до самых низменных мотивов человеческого поведения и лишь итог таких разысканий считал подлинным знанием. Теоретически Ральф допускал, что мистер Уилкинс мог хорошо заплатить Данстеру за своевременное «бегство», ведь это очень удобный способ объяснить махинации со счетами и растрату, в действительности вызванные расточительным образом жизни и невоздержанностью самого мистера Уилкинса.

Во второй половине дня мистер Корбет сказал Элеоноре:

– Вчера мистер Несс не дал нам завершить чрезвычайно интересный разговор. Ты помнить, любимая?

Элеонора густо покраснела и еще ниже склонилась над альбомом для рисования:

– Да, припоминаю.

– Я много думал об этом. И по-прежнему считаю, что девушке следовало бы предупредить своего жениха об опасности, нависшей над ним… то есть над семьей, с которой он намеревается связать себя. Несомненно, он оценил бы ее откровенность и тем тверже встал бы на ее защиту. Вот и все, чем обернулось бы ее признание.

– Ах, Ральф, да ведь бывают вещи, которых никому нельзя сказать, какую бы цену ни пришлось заплатить за молчание!

– Бывают. В жизни все бывает. Но я не берусь судить о том, чего толком не знаю.

Последняя сентенция прозвучала почти холодно – и возымела желаемое действие. Элеонора отложила акварельную кисточку и закрыла лицо руками. Помолчав, она повернулась к нему:

– Я скажу тебе, что могу, но о большем не проси. Ты меня не выдашь, я знаю. Да, я та девушка, а ты ее суженый, и угроза бесчестья нависла над моим отцом, если одно обстоятельство… ужасное, ужасное!.. – тут она побледнела, – когда-нибудь выйдет наружу.

Хотя Ральф не услышал ничего, к чему внутренне не был готов, и хотя он полагал, что понимает, о каком «обстоятельстве» идет речь, все же, когда его догадка получила словесное подтверждение, сердце его тоскливо сжалось и он на миг забыл про серьезное, страдальческое, прекрасное лицо, медленно приближавшееся к нему, чтобы как можно правильнее истолковать выражение его лица. После секундной растерянности он обнял и расцеловал Элеонору, бормоча нежные слова сочувствия, заверяя ее в своей преданности и обещая любить ее даже сильнее, чем прежде, потому что теперь ей больше прежнего нужна его любовь. Тем не менее Ральф обрадовался, когда позвонили переодеваться к ужину и можно было уйти в свою комнату и в одиночестве поразмыслить над услышанным: как ни тешил он себя иллюзиями, что после утренней вылазки в Хэмли готов ко всему, признание Элеоноры сразило его.

Глава девятая

В следующие несколько дней Ральф с трудом сдерживал страстное желание удовлетворить свое любопытство. Мучительно было сознавать, что невысказанная тайна Элеоноры стоит между ними точно грозный призрак, но он дал ей слово ни о чем ее не расспрашивать. И хотя общую канву событий он видел теперь, как ему думалось, довольно ясно, слишком многое оставалось в тени и постоянно занимало его мысли. После ужина, когда мистер Уилкинс, оставшись с ним наедине, непринужденно и весьма откровенно высказывался на разные темы, Ральф попытался выудить у него какие-нибудь подробности. Но при первом же упоминании Данстера мистер Уилкинс впал в подозрительность, помрачнел, замкнулся в себе и на вопросы отвечал неохотно, тщательно подбирая слова и время от времени украдкой поглядывая на собеседника. Элеонора и вовсе была глуха к любым попыткам возобновить обсуждение щекотливой темы, окончательно завладевшей умом Ральфа Корбета. Девушка считала, что исполнила свой долг, предупредив его о возможном несчастье, – и в ответ получила заверения, в которых ее искреннее, любящее сердце ни на миг не усомнилось: что бы ни случилось, какой бы удар ни постиг ее в будущем, Ральф не откажется от своей любви к ней. Поэтому она запретила себе думать о том, что ждет впереди (к тому же шансы на благоприятный исход были очень велики), и все свои силы направила на то, чтобы радоваться настоящему. А мистер Корбет приуныл. Впрочем, общий тон его речей, с кем бы он ни говорил, оставался безупречно ровным, и он старательно избегал задевать чувствительные струны в своей и чьей-либо душе. Вряд ли кто-нибудь заметил перемену в его настроении. Элеонора что-то почувствовала, но закрыла на это глаза: слишком страшно ей было снова оказаться лицом к лицу с ужасной тайной ее жизни.

Однажды утром мистер Корбет объявил, что свадьба его брата состоится раньше назначенного срока из-за каких-то непредвиденных событий в герцогской семье и он должен присутствовать на церемонии в замке Стокли, о чем только сейчас узнал из письма от своих родных, которые просят его поскорее приехать и ознакомиться с бумагами, частично требующими его согласия. Он привел множество веских причин в обоснование своего незапланированного отъезда, хотя ему не было нужды оправдываться – никто не усомнился в его словах. Его неуверенность объяснялась тем, что после откровений Элеоноры он чувствовал себя не в своей тарелке и тяготился пребыванием в Форд-Бэнке. Милое его сердцу общество Элеоноры постоянно подстегивало его любовь, тогда как сейчас полезнее был бы трезвый расчет, чтобы в сложившейся ситуации избрать единственно верный путь, исходя из собственных интересов. Вдали от нее он смог бы судить обо всем более здраво. И хотя причины для его преждевременного отъезда вовсе не были надуманными, необходимость вернуться домой принесла ему такое облегчение, что он испугался, как бы другие не заметили этого, и с перепугу чуть не выдал себя – обладай другие его проницательностью.

Мистер Уилкинс тоже начал испытывать неприятную скованность в присутствии Ральфа, который слишком строго и пристально наблюдал за ним. Нет, для брака Элеонора недостаточно окрепла, а если и окрепла, обещанных денег уже не получит. И вообще, когда посторонний целыми днями слоняется по дому и саду, то и дело забредая в цветник, всюду сует свой нос и вроде как имеет право задавать самые неожиданные вопросы, это никуда не годится! Только Элеонора дорожила присутствием Ральфа – цеплялась за него так, словно в душе у нее поселилось предчувствие беды, которая может грянуть прежде, чем они свидятся вновь. Едва он покинул их дом, она побежала к окну в гостевой спальне, чтобы сверху бросить прощальный взгляд на экипаж, уносящий его в город. Она поцеловала кусочек стекла, в котором напоследок мелькнул его силуэт и рука, помахавшая ей из окна экипажа, потом медленно сошла вниз – забрать на память мелочи, хранившие его последние прикосновения (очиненное им перо, цветок, который он теребил в руке), и спрятать их в маленьком бюваре, где она с самого детства держала свои сокровища.

Мисс Монро хватило мудрости предложить Элеоноре безотлагательно заняться переводом трудного отрывка из Данте, чтобы поскорее отвлечь ее от грустных мыслей. Девушка покорно, хотя и без охоты, села выполнять задание гувернантки и через некоторое время поневоле приободрилась.

Родные Ральфа скоро смекнули, что в Форд-Бэнке не все прошло гладко. Давно изучив его вдоль и поперек, они интуитивно почуяли неладное. Но ни уловки его многоопытной матери, ни ласковые уговоры любимой сестры не помогли вытянуть из него хотя бы слово или намек; и когда однажды сквайр, его отец, наслушавшись мнений женской половины семьи и оставшись с ним после ужина тет-а-тет, в своей прямой, грубоватой манере выразил надежду, что Ральф наконец передумал лезть в петлю к проклятому атторнею из Хэмли, сын потребовал от отца объяснить ему смысл этого иносказания, которое сам он якобы не способен расшифровать. Когда же ошарашенный сквайр высказался без обиняков – дескать, он очень надеется, что сын хочет разорвать помолвку с мисс Уилкинс, – Ральф холодно поинтересовался, понимает ли отец, что в таком случае его сын потеряет всякое право называться человеком чести и ему, возможно, придется по закону отвечать за свое нарушенное обещание.

Тем не менее сам он уже не исключал такого исхода.

Через несколько дней семейство Корбет в полном составе выехало на свадьбу в замок Стокли. На равных общаясь с магнатами небезызвестного графства – клиентами отца Элеоноры, он обратил внимание на то, что между собой они называют его просто «Уилкинс», как какого-нибудь камердинера – «Симмонс». В обществе тех, кто не снисходит до молвы и никогда не слыхал о его помолвке, он узнал мнение света о своем будущем тесте: большинство относилось к нему свысока, но не без доли личной симпатии. «Бедняга Уилкинс слишком широко жил для человека его ранга. Незачем было сорить деньгами и вести себя так, словно ни от кого не зависишь». Все осуждали его образ жизни и сходились на том, что, хотя он достоин сожаления, отчасти сам же и виноват в потерях, которые понес по милости своего вороватого помощника. Если недосуг самому вести дела – потом не удивляйся!

Свадьба, как все пышные великосветские свадьбы, прошла как по маслу, в строгом соответствии с утвержденным ритуалом. Среди приглашенных оказался член кабинета министров, который не только почтил торжество своим присутствием, но и, будучи дальним родственником Брабантов, задержался еще на несколько дней. В эти дни он сблизился с Ральфом Корбетом – их предпочтения во многом совпадали. Ральф живо интересовался тем, как на практике решаются политические вопросы, каково текущее положение партий и как достигается межпартийный баланс; к тому же он верно судил о качествах, необходимых политику, – именно эти качества министр ставил себе в заслугу. Но и Ральфу от этого знакомства кое-что перепало: министр давно присматривался к подающим надежды молодым людям – способным ораторам или публицистам, которые могли бы донести до публики воззрения его партии. Обнаружив у Ральфа массу полезных талантов, министр решил непременно вовлечь его в свой политический круг. При расставании оба понимали, что будут часто видеться в Лондоне.

Каникулы Ральфа близились к концу, но он обещал Элеоноре провести с ней несколько дней, прежде чем с головой уйдет в работу в своей адвокатской палате; да ему и удобнее было прямо из герцогского замка, без заезда домой, отправиться в Форд-Бэнк. Выехал он после завтрака – роскошного, изысканного завтрака, который подавали домашние слуги, до того вышколенные, что их безукоризненно четкие, слаженные действия напоминали работу машин. В Форд-Бэнк он прибыл сравнительно рано – слуга еще не управился с утренней уборкой и вышел открыть застекленную дверь в перепачканном полосатом рабочем жакете, придерживая рукой подвернутые кверху полы рабочего фартука. Элеонора недостаточно окрепла, чтобы с утра пораньше сбегать в сад за свежими цветами для украшения дома, а те, что остались со вчерашнего дня, имели не лучший вид – словом, после образцового порядка и элегантности аристократической усадьбы контраст был разительный, и не в пользу жилища Уилкинсов. А поскольку чувства Ральфа всегда подчинялись разуму, то ни прелестное лицо Элеоноры, ни ее грациозная фигура не встретили у него полного одобрения: ее прическу он нашел старомодной, линию талии на платье то ли завышенной, то ли заниженной, рукава слишком пышными или, наоборот, зауженными относительно модного канона, к которому успел привыкнуть его глаз, наблюдая за подружками невесты и разными высокородными дамами в замке Стокли.

Но разве он не гордился своим умением в погоне за мирской властью не прельщаться светской мишурой и не отворачиваться бездумно при виде изъянов, обусловленных скромностью средств? Так-то оно так, вот только жениться на скромных средствах ему хотелось все меньше.

Дальнейшее знакомство с лордом Болтоном, вышеупомянутым кабинетным министром, также не укрепляло его желания связать себя ранним браком. В доме лорда Болтона Ральф встретил людей тонкого ума и воспитания и осознал, как много значит идеально налаженный быт, начиная с удовлетворения банальных потребностей в еде и питье, – когда все, что тебе нужно, как бы само собой возникает где и когда нужно, дабы подобные мелочи ни на миг не прерывали пиршества разума и блеска беседы. В то же время, бывая у своих университетских товарищей (людей одного с ним общественного статуса), рано поддавшихся матримониальному соблазну, он поневоле отмечал в их домашнем укладе множество неудобств и несуразностей, и на душе у него скребли кошки. Не говоря о том, что мысль о возможном позоре, нависшем над семьей, с которой он собрался породниться, преследовала его неотступно и временами чудовищно разрасталась, словно в ночном кошмаре, особенно если он сверх меры усердствовал в погоне за полезными знаниями или страдал от несварения желудка после изысканных ужинов, еще не научившись получать от них удовольствие.

Рождество он должен был, разумеется, встретить в кругу семьи – это нерушимое правило, объяснил он Элеоноре. Но если забыть о правилах, разлука с невестой в последнее время воспринималась им скорее с облегчением. Тем не менее вечные споры по пустякам, вся глупая взбалмошность домашней жизни Корбетов, пусть и облагороженная присутствием леди Марии, привели к тому, что Ральф начал мечтать о Пасхе в Форд-Бэнке почти как в былые дни.

Во время второго осеннего визита своего жениха Элеонора чутким любящим сердцем уловила его глухое раздражение по поводу всевозможных мелких огрехов в устройстве хозяйства и быта Уилкинсов и решила к его возвращению во что бы то ни стало привести все в надлежащий порядок. На этом пути она столкнулась с большими трудностями, впервые в жизни ощутив нехватку наличных средств: ей приходилось чуть ли не выпрашивать деньги на жалованье слугам, а счет за весенние семена лег на ее совесть тяжким грузом. Однако, сызмальства имея перед глазами пример методичной мисс Монро, ее воспитанница научилась считать каждый пенс.

Кроме того, Элеонора должна была приспосабливаться к постоянным перепадам в настроении отца, который пользовался любой возможностью, лишь бы не остаться с ней наедине. Сознавая это, а также то, что причина взаимного отчуждения скрыта в их ужасной совместной тайне, его дочь навсегда утратила цветущую красоту юности и даже после своего выздоровления не стала прежней Элеонорой. Конечно, посторонние списывали перемену в ее внешнем облике на болезнь. «Бедная мисс Уилкинс! – качая головой, вздыхали они. – Какая прелестная девушка была, пока не слегла с лихорадкой!»

Но молодость есть молодость – она заявляет свои права, и выражается это в известной гибкости, телесной и душевной: иногда по нескольку часов кряду Элеонора не вспоминала о кошмарной ночи. Даже когда отец отводил глаза и ночное происшествие вновь вставало перед нею, у нее были наготове разные оправдания и смягчающие обстоятельства, позволявшие трактовать смерть мистера Данстера как несчастный случай. Ей хотелось бы совершенно выкинуть из головы мучительные воспоминания, жить одним днем и ни о чем больше не думать – и еще постараться найти способ не раздражать отца. Она охотно заговорила бы с ним о больном предмете, омрачавшем их существование: ей представлялось, что своим разговором она сумела бы прогнать зловещий фантом или хотя бы сократить тот ужас, который он вселял в них, до неких естественных пропорций. Но отец всем своим видом ясно давал понять, что не желает говорить на эту тему ни сейчас, ни потом; лишь изредка, если на то была его воля, между ними возникало что-то вроде прежней доверительной беседы. До поры до времени отец не срывал на Элеоноре свое раздражение, хотя и не стеснялся говорить при ней тоном, от которого внутри у нее все сжималось. Иной раз посреди яростной тирады его взгляд случайно падал на несчастное, испуганное лицо дочери, и он резко умолкал, пытаясь совладать с собой, – его мучительные попытки нередко заканчивались слезами. Элеонора не понимала, что колебания от бешенства до жалости к себе вызваны привычкой злоупотреблять спиртными напитками. Она считала их прямым следствием неспокойной совести и как могла старалась устроить его повседневную жизнь дома так, чтобы не к чему было придраться, чтобы все шло без сучка без задоринки. Вот отчего Элеонора всегда выглядела озабоченной, сумеречной и преждевременно увядшей. Единственным ее утешением была мисс Монро. Полная неспособность гувернантки видеть глубже поверхности, с одной стороны, и ее деятельное, но тактичное участие в каждодневных заботах и хлопотах – с другой, оказались поистине бесценным даром для Элеоноры: по счастью, она могла не опасаться, что искреннее сочувствие к воспитаннице позволит мисс Монро прозреть суть вещей, как нередко случается с людьми, наделенными не только способностью к сопереживанию, но и некоторым воображением.

Несмотря на крепкие нити, связывавшие Элеонору и Диксона, они почти не разговаривали друг с другом, разве только по каким-то насущным делам, но за их молчанием стояли иные чувства – не те, которые разъединили отца и дочь. Элеонора и Диксон не могли дать волю словам, потому что сердца их переполняла жалость к оступившемуся человеку, которого оба беззаветно любили и, вопреки всему, хотели уважать.

Такова была обстановка в Форд-Бэнке, куда на Пасху приехал Ральф Корбет. К тому времени он стал желанным гостем на светских раутах, но тратить жизнь на фейерверки не входило в его планы. Он предпочитал точно рассчитывать свои силы, посещая только те дома, где с наибольшей вероятностью мог встретить людей, способных продвинуть его карьеру. Но когда ему поступило приглашение провести пасхальные каникулы в некоем имении, где как раз ожидался съезд «полезных» людей, он не позволил себе нарушить слово и отправился в Форд-Бэнк к Элеоноре. В собственных глазах он выглядел в некотором смысле жертвой долгу. Возможно, из-за этого подспудного осознания своей жертвенности ему трудно было терпеть раздражительность будущего тестя, которая теперь вымещалась даже на нем. Ральф как-то поймал себя на том, что горько сожалеет о своем опрометчивом решении связать себя помолвкой, и, с ходу не отвергнув эту мысль, позволил ей возвращаться снова и снова, пока она не завладела его рассудком. Что сулит ему помолвка с Элеонорой? Он обзаведется женой и заботами о ее хрупком здоровье, а значит, и расходами, превосходящими обычные расходы на семейную жизнь. Обзаведется тестем, которого можно считать респектабельным в лучшем случае по местным, провинциальным меркам, да и эта сомнительная респектабельность тает день ото дня из-за его недостойных, вульгарных пристрастий; не говоря о том, что из добродушного бонвивана этот джентльмен на глазах превращается в брюзгу. К тому же, ввиду очевидной перемены в семейном достатке, у Ральфа возникли сомнения относительно крупной денежной суммы, которую мистер Уилкинс обещал выплатить в качестве приданого. А сверх всего (и важнее всего!) молодого человека пугала таинственная угроза бесчестья: в любое время тайное может стать явным, и его это тоже коснется! Ральф полагал, что уже раскрыл для себя природу возможного разоблачения – бегство мистера Данстера в Америку или в иные дальние края произошло в результате его сговора с мистером Уилкинсом. Тем самым наш прозорливый законник допускал, что отец Элеоноры способен на подлый обман (вещь совершенно иного порядка, нежели то импульсивное прегрешение, которое заставляло мистера Уилкинса скатываться все ниже и ниже), и с содроганием предвидел день, когда постыдная правда выйдет наружу, когда имена всех тех, кто прямо или косвенно связан с мошенником, навсегда будут замараны. Ночами он без сна метался в постели и в голове у него роились тревожные мысли. От этих ночных дум он совсем извелся и уже не рад был, что судьба свела его с Элеонорой: зачем только он выбрал себе в наставники мистера Несса и приехал в Хэмли, зачем сделал то, другое, третье, вплоть до нынешнего дня! Но наутро, спустившись в столовую и увидев, как при его появлении поблекшее личико Элеоноры внезапно озаряется былой красотой, как она, зардевшись, устремляется к нему, чтобы по своей милой привычке вставить ему в петлицу свежесорванный цветок, Ральф испытывал прилив благородства, гнал сомнения прочь и вновь уверял себя, что честь и слово превыше всего, даже если они идут вразрез с его желанием.

Но потом сомнения возвращались и с каждым часом нарастали. К завтраку спускался мистер Уилкинс, и все время, пока он сидел за столом, Элеонора, казалось, только и думала, как ему угодить, встречая с его стороны полнейшее равнодушие. Не было дня, чтобы мистер Уилкинс остался доволен едой, – после выпитого накануне вечером его от всего воротило. Общее недовольство распространялось и на слуг, которых он выставлял перед Ральфом не в лучшем свете, прозрачно намекая на их нерадивость или неумелость. Что до самого Ральфа, то он предпочел бы жевать сухую корку в тишине – или вовсе обойтись без завтрака, если бы взамен ему предложили по-настоящему умную и тонкую беседу, – чем вкушать любые деликатесы под аккомпанемент сварливых рассуждений хозяина о том, как их полагается готовить. К концу каждого такого завтрака Элеонора выглядела на все тридцать и ее настроение бывало непоправимо испорчено. Ральф не мог заставить себя сосредоточиться на ее мелких заботах по дому, а кроме этого, ей почти не о чем было говорить с ним: на расспросы о его делах он отвечал теперь односложно. Ему претило выказывать любовь, которой он почти не чувствовал, в милых и понятных лишь двоим словесных пустячках, составляющих чуть ли не главное содержание речи влюбленных. Чтение Элеоноры ограничивалось старомодной классикой, не располагавшей к острым дискуссиям. Бедняки, которым она помогала, по-своему неплохо устроились, но если бы рассказ об их жизни служил иллюстрацией какой-нибудь оригинальной теории, его еще можно было бы вынести, а так… Скулы сводит без конца слушать отчеты о ревматизме Бетти Палмер или о приступах золотухи у дитятки миссис Кей! Говорить с ней о политике – пустое дело: Элеонора настолько невежественна в этих вопросах, что всегда наперед согласна с ним.

Дошло до того, что он стал получать некоторое удовольствие от ланчей в обществе мисс Монро – все веселее монотонных тет-а-тет с невестой. После ланча молодые люди шли на прогулку, как правило в город, к дверям юридической конторы, – встречать со службы мистера Уилкинса, и пару раз Ральф имел удовольствие наблюдать, каким образом тот распоряжается своим рабочим временем. Один день был особенно показателен: мистер Уилкинс так нетвердо стоял на ногах и язык у него так заплетался, что Ральф не мог не поразиться слепоте Элеоноры, которая, судя по ее суетливой обеспокоенности, приняла за чистую монету жалобы отца на головную боль, тогда как любой посторонний тотчас увидел бы, в чем причина его «недомогания». И надо же было такому случиться, что именно в тот вечер мимо проезжал герцог Хинтонский в компании с другим джентльменом, которого Ральф частенько встречал у лорда Болтона, и оба узнали молодого человека – то есть увидели, как Ральф заботливо помогает какому-то пьяному, явно ему не чужому. Всю дорогу домой мистер Корбет дулся и молча проклинал все на свете, и когда они добрели до Форд-Бэнка, внутри у него бушевала ярость; только благодаря исключительному самообладанию ему удавалось сохранять видимость спокойствия. Предоставив Элеоноре самой отвести отца в спальню и уложить его там в тишине, чтобы избавить от головной боли, Ральф не пошел в дом, а свернул на тропу меж кустов.

Скрестив руки на груди, он мрачно размышлял о том, что теперь делать, как выпутаться из ненужных ему отношений, в которые он, поддавшись юношескому порыву, сам себя вовлек. Незаметно ему под руку проскользнула тонкая девичья ладонь, и в глаза заглянули печальные, ласковые глаза Элеоноры.

– Я уложила папá, пусть до ужина отдохнет часок, – сказала она. – У него ужасно болит голова.

Ральф не выразил сочувствия; он молча собирался с духом для тяжелого разговора, что перед лицом трогательного доверия Элеоноры было непросто.

– Элеонора, помнишь ли ты нашу беседу прошлой осенью? – (Она уронила голову и, не говоря ни слова, тихо опустилась на садовую скамейку.) – О том, что тебе, быть может, предстоит пережить некий позор? – (Ответа не последовало.) – Эта угроза по-прежнему существует?

– Да! – шепотом призналась она и тяжко вздохнула.

– И твой отец, разумеется, знает об этом?

– Да! – подтвердила она тем же обреченным тоном.

Воцарилось молчание.

– Я думаю, это губит его, – наконец решительно заявил Ральф.

– Боюсь, что так, – тихо согласилась она.

– Тебе лучше бы рассказать мне, в чем, собственно, дело. – В голосе Ральфа появились нотки нетерпения. – Возможно, я сумею помочь тебе.

– Нет! Мне нельзя помочь, – ответила Элеонора. – У меня сердце ноет, оттого что пришлось сказать тебе то, что я сказала тогда. Я не искала помощи… Прошлого не вернешь. Я лишь хотела знать твое мнение, вправе ли человек, оказавшийся в моем положении, рассчитывать на брак с тем, кто не ведает о том, что может случиться и что, как я надеюсь и верю, никогда не случится.

– Но я не понимаю, что кроется за твоими недомолвками! Неужели ты не видишь, любовь моя?.. Ведь я и есть тот самый неведающий, на брак с которым ты, по твоим собственным словам, не вправе рассчитывать. Почему ты не расскажешь мне все откровенно? – Он уже не мог скрыть своего раздражения, прорывавшегося в его тоне, во всей его манере.

Она слегка подалась вперед и посмотрела ему прямо в лицо, словно желая проникнуть в его сердце и увидеть, что там скрывается. И потом с убийственным спокойствием – как еще никогда в жизни – спросила:

– Ты хочешь разорвать помолвку?

Он покраснел до корней волос, но в следующую секунду возмущенно воскликнул:

– Какие глупости! Мне уже и спросить ни о чем нельзя! Нельзя высказать свои мысли! Наверное, это следствие болезни – ты стала мнительной, Элеонора. Как можно было так извратить мои слова? Я ли не доказал всю искренность и глубину своих чувств, храня верность тебе вопреки… вопреки всему!

У него чуть не вырвалось «вопреки ожесточенному сопротивлению моей семьи», но он одернул себя, так как очень хорошо знал, что резкое сопротивление матери только прибавило ему решимости и побудило с самого начала занять непримиримую позицию; кроме того, даже сейчас он не осмеливался открыть Элеоноре то, что так долго от нее утаивал, – что никто из близких ему людей не одобряет его опрометчивой помолвки.

Элеонора молчала, устремив невидящий взгляд на зеленые луга. Потом кротко взяла его за руку и сказала:

– Я во всем доверяю тебе, Ральф. Прости, что усомнилась. Боюсь, я и впрямь стала мнительной и окончательно поглупела.

Ральф не нашелся с ответом, смущенный тем, что она так точно угадала его потаенную мысль. Он просто обнял ее и попытался утешить, бормоча бессвязные ласковые слова, какие обычно бормочут влюбленные.

Через некоторое время они рука об руку пошли в дом. Там Элеонора оставила его, а сама поспешила наверх проверить, как чувствует себя отец. Ральф удалился в свою комнату, злясь на себя за то, что сказал, и за то, чего не сказал. В душе у него по-прежнему царил разлад.

В итоге и мистер Корбет, и мистер Уилкинс сели ужинать недовольные всем и вся, а в подобных случаях любая малость может послужить поводом к перепалке. Пока Элеонора и мисс Монро находились в столовой, им удавалось сохранять зыбкий мир: дамы без умолку переговаривались между собой о том о сем, а в сущности ни о чем, интуитивно понимая, что необходимо заполнять тишину, иначе один из джентльменов скажет другому какую-нибудь неприятность.

Едва дамы скрылись за дверью, мистер Уилкинс подошел к буфету и достал бутылку.

– Глоток коньяку? – предложил он Ральфу делано-беспечным тоном, налив себе полный бокал. – Первое средство при головной боли. От этой непогоды у меня весь день раскалывается голова.

– Весьма сожалею, – отозвался Ральф. – Я рассчитывал поговорить с вами о деле… о моей женитьбе на Элеоноре.

– Так говорите! Головная боль не мешает мне мыслить ясно, если вы об этом.

Ральф отвесил поклон, плохо скрывая насмешку.

– Разговор вот о чем: я хотел бы уладить с вами все дела, с тем чтобы свадьба состоялась в августе. Элеонора чувствует себя намного лучше, и, я думаю, ей вполне по силам переехать в Лондон и начать привыкать к городской жизни. – (Мистер Уилкинс смотрел на него каким-то пустым взглядом и ничего не говорил.) – Разумеется, я исхожу из того, что наш с вами уговор остается в силе и мне нужно только составить бумаги, согласно которым Элеоноре будет авансом выплачена часть ее наследства на цели, оговоренные в том же документе. Если мне не изменяет память, именно к такому решению мы с вами пришли в прошлом году, когда назначили свадьбу на август?

В замутненном сознании мистера Уилкинса промелькнула мысль, что сейчас он при всем желании не смог бы выложить требуемые тысячи фунтов, не прибегая к услугам кредиторов, которые и без того уже капризничали и в последний раз согласились ссудить ему деньги только под грабительский процент. Он предпринял неразумную попытку снизить обещанную Элеоноре сумму. Неразумную – потому что ему следовало лучше понимать характер Ральфа: молодой человек был не из тех, кто легко соглашается на менее выгодные для себя условия без веских и уважительных причин и какой-либо гарантии получить в будущем компенсацию за свои уступки. Но возможно, под воздействием винных паров мистер Уилкинс возомнил, что у него имеется веская и уважительная причина.

– Вы должны войти в мое положение, Ральф, – начал он. – Я обещал это до… прежде чем выяснил, как в действительности обстоят мои дела!

– До исчезновения мистера Данстера, проще говоря, – уточнил мистер Корбет, устремив на собеседника тяжелый, испытующий взгляд.

– Да… именно… до его… э-э… – забормотал красный как рак мистер Уилкинс и беспомощно осекся.

– А кстати, – сказал Ральф (за его мнимой непринужденностью стоял тонкий расчет: воспользовавшись состоянием своего визави, выудить у него какие-нибудь сведения касательно таинственной угрозы «бесчестья», ибо, зная хотя бы приблизительно, откуда исходит опасность, проще защититься от нее самому и защитить других), – кстати, вы ничего не слыхали о Данстере, с тех пор как он сбежал… в Америку, если верить слухам?

От этого вопроса мистер Уилкинс так переменился в лице, что Ральфа охватил внезапный страх. Оба вздрогнули. Мистер Уилкинс, весь трясущийся, побелевший, силился что-то сказать, но язык не слушался его.

– Боже правый! Что с вами, сэр? – воскликнул Ральф, встревоженный столь несомненными признаками физической немощи.

Мистер Уилкинс сел и жестом запретил Ральфу приближаться к нему.

– Ничего страшного, головная боль… Иногда ужасно стреляет в голову. Да не смотрите вы так на меня, сэр! Неприятно, знаете ли, когда тебя постоянно разглядывают.

– Прошу прощения, – холодно произнес Ральф.

После резкой отповеди импульсивный порыв сострадания тотчас угас в нем и сменился любопытством. Но молодой человек предпочел еще пару минут выждать, не решаясь сразу возобновить разговор с того места, где он прервался по вине то ли физического, то ли душевного срыва у его собеседника: что именно с ним приключилось, Ральф так и не понял. Пока он в нерешительности думал, как вернуться к интересующей его теме, мистер Уилкинс придвинул к себе бутылку, вновь наполнил свой бокал коньяком и выпил его залпом, как воду. После чего вперил в лицо мистера Корбета настолько суровый и непреклонный взгляд, насколько это было в его силах, – взгляд, ничего общего не имевший с выражением проницательных, все подмечающих глаз мистера Корбета, которые пытались заглянуть ему в душу.

– О чем бишь мы говорили? – наконец сказал Ральф самым будничным тоном, словно и в самом деле запамятовал, какую тему они подняли, но не вполне успели развить.

– О том, о чем вам лучше никогда не заи… заговаривать! – сердито насупившись, пророкотал мистер Уилкинс.

– Сэр! – Ральф вскочил на ноги, в бешенстве оттого, что «атторней Уилкинс» позволяет себе так разговаривать с ним.

– Да-да, – продолжал между тем Уилкинс, – я сам знаю, что делаю, и никому не позволю вмешиваться в мои дела и учинять мне допрос. Однажды я сказал это – и не был услышан, поэтому все плохо кончилось. Теперь вынужден сказать снова. И если вы намерены являться сюда, чтобы донимать меня дерзкими вопросами и сверлить взглядом, как в последние полчаса, тогда не обессудьте: чем скорее вы покинете мой дом, тем лучше!

Ральф готов был поймать его на слове и незамедлительно уехать прочь, но решил все же «дать Элеоноре еще один шанс», как он мысленно выразился, хотя его ответ не был исполнен духа примирения:

– Вы слишком много выпили, сэр, и не отвечаете за свои слова. В противном случае я сей же час покинул бы ваш дом и более никогда не воротился.

– Вот как! – произнес мистер Уилкинс, попытавшись встать в полный рост и придать себе вид трезвого и не забывающего о достоинстве человека. – Предупреждаю, сэр, если вы еще раз осмелитесь говорить со мной и смотреть на меня так, как нынче, то пеняйте на себя: я позвоню слугам, и они выставят вас за дверь. Зарубите это себе на носу, мой юный друг!

Уилкинс сел и, торжествуя победу, зашелся в глупом пьяном смехе. В следующую минуту Ральф несильно, но твердо сжал рукой его плечо.

– Послушайте, мистер Уилкинс, – хрипло произнес он, – вам не придется дважды повторять мне то, что вы сказали сейчас. Отныне мы с вами чужие друг другу. А что до Элеоноры, – тут его тон немного смягчился, и он поневоле вздохнул, – думаю, наш брак не принес бы нам счастья. Мы были слишком молоды, когда обручились, и не вполне понимали самих себя, но я исполнил бы свой долг и сдержал слово, если бы не вы, сэр! Вы сами своим невыносимым поведением обрубили всякую связь между нами. Чтобы слуги выставили меня за дверь!.. Меня, Корбета из Уэстли! Я не стерпел бы подобных угроз даже от пэра, будь он хоть трижды пьян!.. – Последние слова Ральф выкрикнул уже из-за двери, опрометью ринувшись к выходу.

Мистер Уилкинс недвижно застыл в кресле, поначалу клокоча от ярости, затем недоумевая и, наконец, холодея от страха, который враз его протрезвил.

– Корбет! Корбет! Ральф! – понапрасну звал он.

Не дождавшись ответа, он встал, открыл дверь и выглянул в ярко освещенный холл: там все было тихо – настолько тихо, что из гостиной до него долетали приглушенные женские голоса. Он задумался, потом подошел к вешалке – и не увидел на ней соломенной шляпы Ральфа.

Тогда он опустился на стул в столовой и попытался уразуметь, что, собственно, произошло. Но поскольку он отказывался верить в то, что мистер Корбет принял окончательное и бесповоротное решение разорвать помолвку, ему почти удалось убедить себя в своей правоте и вернуться к прежнему состоянию обиды и возмущения наглостью юнца. В таком состоянии и застала его Элеонора, когда вбежала в столовую – смертельно бледная и встревоженная.

– Папá! Как это понимать? – Она протянула ему раскрытое письмо.

Он достал очки, но рука у него так тряслась, что он плохо разбирал слова. Писано в пасторате, адресовано Элеоноре. Всего три строчки. Записку доставил слуга мистера Несса, явившийся за вещами мистера Корбета. Эти три строчки Ральф написал, щадя чувства Элеоноры, но еще не успев опомниться от гнева и – чего греха таить – огромного облегчения: желанная свобода свалилась на него благодаря необдуманному поступку другого, а не его собственным действиям, что отчасти успокаивало его совесть. Итак, вот его записка:

МИЛАЯ ЭЛЕОНОРА! Мы с твоим отцом крупно поссорились, и я вынужден был немедленно покинуть его дом, с тем чтобы никогда более, увы, в него не возвращаться. Завтра я напишу тебе подробнее. Не слишком горюй обо мне, я всегда был недостоин тебя. Благослови тебя Бог, любимая моя Нелли! В последний раз я зову тебя этим именем.

Р. К.

– Папá, что же это? – вскричала Элеонора, умоляюще сжав руки в замок.

Прочтя записку, ее отец не проронил ни слова – сидел и невидящими глазами смотрел на огонь в камине.

– Не знаю! – ответил он, жалобно взглянув на нее. – Должно быть, моя злая судьба. Всё против меня и тех, кто мне дорог. Ведь так было еще до той ночи… Ведь не в ней же дело, а, Элеонора?

– Ох, папá! – Упав на колени, она спрятала голову на его груди.

Он слабо обнял ее одной рукой и сказал:

– Когда-то, еще мальчишкой, в Итоне, я читал миф об Оресте, которого преследуют злые эринии, и наивно думал, что все это выдумки, причуды языческой фантазии… Бедное мое дитя, какое несчастье – расти без матери! – Он ласково опустил свободную руку ей на голову таким знакомым ей с детства жестом. – Ты очень любила его, Нелли? – шепотом спросил он, прижавшись к ней щекой. – Видишь ли, в последнее время мне стало казаться, что он недостоин тебя. Каким-то образом он почуял неладное и начал допытываться… По существу, устроил мне допрос.

– Ах, папá, боюсь, это моя вина. Я как-то обмолвилась ему о том, что на меня может пасть тень позора.

Мистер Уилкинс оттолкнул ее, резко встал и смерил ее мутным взглядом, в котором смешались страх и ярость загнанного зверя. Его нисколько не беспокоило, что от его внезапного рывка она чуть не распростерлась на полу.

– Ты, Элеонора! Ты!.. Ты…

– Ох, родной мой, выслушай меня! – взмолилась она, хватая его за колени. – Я просто спросила его мнение, как будто речь шла вовсе не обо мне… еще в прошлом августе… Но он разгадал мою хитрость и прямо спросил, угрожает ли мне позор… или бесчестье – не помню, какие слова прозвучали. Что я должна была ответить?

– Да что угодно… что угодно, лишь бы сбить его со следа! Боже, боже, я погиб, родная дочь предала меня!

Элеонора отняла руки от его коленей и уронила лицо в ладони. Каждый, каждый готов вонзить нож в ее бедное сердце! После минутного молчания вновь раздался голос отца:

– Не слушай меня. Я часто говорю теперь то, чего совсем не думаю. Элеонора, доченька, прости ты меня! – Он нагнулся, поднял ее с пола, усадил к себе на колени и ласково отвел с ее разгоряченного лба выбившиеся пряди волос. – Ты же видишь, как я несчастен, будь милосердна ко мне. Он не захотел проявить милосердие… и, должно быть, заметил, что я напился.

– Напился, папá! – ужаснулась Элеонора, посмотрев на него с горьким изумлением.

– Ну да. Я пью, чтобы забыться, – покраснев, признался он.

– О горе нам! – вскричала Элеонора и залилась слезами. – Горе, горе нам! Не иначе Господь оставил нас!

– Ш-ш! Твоя матушка молилась о том, чтобы ты выросла набожной. Надо верить, доченька, ведь она молилась об этом. Бедная моя Летиция, хорошо, что ты не дожила до этого дня! – И он расплакался как дитя. Элеонора принялась утешать его – не столько словами, сколько поцелуями. Но он оттолкнул ее и строго спросил: – Что ему известно? Я должен точно знать. Что ты открыла ему, Элеонора?

– Ничего… правда ничего, папá, кроме того, что сейчас рассказала тебе.

– Расскажи еще раз – слово в слово!

– Хорошо, я постараюсь, хотя с августа прошло много времени. Я лишь спросила: «Вправе ли девушка выйти замуж, если знает, что над ней нависла угроза бесчестья, а ее будущий муж о том не ведает?»

– Это все, ты уверена?

– Да. Он сразу догадался, что речь идет обо мне… о нас.

– И не пытался узнать, какого рода бесчестье тебе угрожает?

– Пытался.

– И ты его просветила?

– Нет, больше я ни слова не сказала! Сегодня, когда мы с ним были в саду, он вернулся к этому разговору, но я ничего не прибавила к тому, что сказала раньше. Ты веришь мне, папá?

Он молча обнял ее. Потом снова взял в руку записку Ральфа и перечитал настолько придирчиво, насколько мог в своем смятенном состоянии.

– Нелли, – промолвил он наконец, – молодой человек знает, что говорит: он недостоин тебя. Его пугает мысль о возможном позоре. Тебе суждено остаться одной и расплачиваться за грехи отца.

При этих словах он так задрожал, что Элеоноре пришлось забыть на время о собственной боли и как можно скорее уложить отца в постель. Она посидела подле него, пока он не уснул, и только тогда оставила его и пошла к себе, мечтая о покое и забвении – если эти бесценные блага будут дарованы ей.

Глава десятая

Мистер Корбет давно стал своим человеком в доме священника, и когда он внезапно нагрянул туда, рассорившись с хозяином Форд-Бэнка, двое старых слуг без лишних слов устроили его в гостевой спальне, несмотря на поздний час и отсутствие мистера Несса, который после Великого поста и Пасхи позволил себе небольшой отдых и уехал на рыбалку. Пока ему готовили комнату, Ральф послал за вещами, а после с тем же посыльным отправил записку Элеоноре, пообещав написать ей письмо. Поэтому добрая часть ночи ушла у него на то, чтобы придумать, как сказать достаточно и при этом не проговориться. По его собственному ощущению, он оказался на полпути от одного берега к другому и поворачивать назад было бы глупо – он успел причинить столько боли себе и Элеоноре, что окончательный разрыв почти ничего бы уже не изменил. К тому же после речей мистера Уилкинса… Впрочем, касательно этой последней причины Ральф не обманывался: как ни оскорбительны, как ни ужасны высказывания отца Элеоноры, в иных обстоятельствах через них можно было бы переступить.

И вот его письмо:

ЭЛЕОНОРА, ЛЮБИМАЯ – да, любимая, и такой ты всегда будешь для меня! – доводы рассудка склоняют меня к решению, которое причиняет мне великую боль, как ни трудно тебе в это поверить. Я считаю, что нам лучше расстаться, ибо обстоятельства, возникшие после нашей помолвки, хотя и доподлинно мне неизвестные, со всей очевидностью гнетут тебя и пагубно сказываются на поведении твоего отца. После сегодняшнего разговора с ним я должен признать, что его отношение ко мне в корне переменилось. Об упомянутых обстоятельствах мне известно лишь с твоих собственных слов: в будущем они могут обернуться публичным позором. Что ж, считай это душевным изъяном или недостатком характера, только больше всего на свете я дорожу высокой репутацией, которую надеюсь заслужить и которой не намерен рисковать. Мне нечего к этому прибавить, и ты вольна сколько угодно обвинять меня в недостойной слабости. Но все, что встанет на пути между мной и желанной целью, будет вызывать во мне протест, и даже смутная угроза, что некое препятствие может мне помешать, сделает меня больным. Все будет раздражать меня, и, несмотря на мою глубокую привязанность к тебе, которую я навсегда сохраню в своем сердце, это не сулит нам счастливой и мирной семейной жизни. Меня неотвязно будет преследовать мысль о возможном разоблачении и позоре. Я тем более убеждаюсь в этом, глядя на перемену в твоем отце – перемену, прямо связанную, судя по времени, с таинственными событиями, на которые ты намекала. Короче говоря, не только ради себя, но еще больше ради тебя, милая моя Элеонора, я чувствую себя обязанным буквально истолковать слова твоего отца, когда он в сердцах указал мне на дверь с пожеланием никогда не возвращаться в его дом. Благослови тебя Бог, милая моя Элеонора, в последний раз – моя Элеонора! Постарайся как можно скорее забыть несчастные узы, связавшие тебя с таким негодным – недостойным тебя – человеком, как…

РАЛЬФ КОРБЕТ.

Письмо доставили, когда Элеонора готовила завтрак. Зная о том, что в Форд-Бэнке, как и в пасторате у мистера Несса, слуги наперечет, посыльный спросил, не подождать ли ему ответа, – спросил по заведенному обычаю, а не потому, что ему поручили спросить. Элеонора отошла к окну и стала читать; посыльный в дверях почтительно дожидался ее решения. Она села к столу и написала:

Все правильно – совершенно правильно! Мне следовало самой подумать об этом еще в августе. Ты не сразу забудешь меня, я знаю, но об одном прошу: никогда, что бы ни случилось, не вини себя. Надеюсь, ты будешь счастлив и добьешься успеха. Отныне я не смогу писать тебе, но буду за тебя молиться. Папа очень сожалеет о том, что не сдержался в разговоре с тобой. Прости его – прощение так нужно всем в этом мире!

ЭЛЕОНОРА.

Она медленно выводила слово за словом, растягивая удовольствие от возможности писать ему – возможности, которой больше у нее не будет. Потом запечатала свою записку и отдала ее посыльному. Когда он ушел, она села дожидаться мисс Монро – накануне та отправилась спать прежде, чем Элеонора вернулась из столовой в библиотеку.

– Боюсь, я опоздала, душа моя, – извинилась мисс Монро, спустившись к завтраку, – голова разболелась. К тому же я знаю, что ты не одна, а в приятной компании. – Тут она заметила отсутствие Ральфа, в недоумении посмотрела по сторонам и воскликнула: – Мистер Корбет еще у себя!

Элеоноре пришлось коротко изложить ей факты, о которых так или иначе вскоре все должны были узнать: что они с мистером Корбетом решили разорвать помолвку, в связи с чем мистер Корбет съехал от них к мистеру Нессу и навряд ли вновь объявится в Форд-Бэнке. Изумлению мисс Монро не было предела. Она снова и снова перебирала бесчисленные подробности его последнего визита, не ускользнувшие от ее взгляда, – да вспомнить хотя бы вчерашний день! – и прямо противоречившие непостижимому известию Элеоноры: как это возможно, чтобы влюбленные, всего несколько часов назад столь нежно привязанные друг к другу, вдруг разлучились навеки! Элеонора едва могла выносить эту пытку, хотя ее не покидало ощущение, будто всё, включая нестерпимую муку, лишь снится ей и стоит очнуться, как страшный сон сменится безмятежной явью. Но сейчас она не могла ничего больше слышать. Однако выслушать пришлось: ее отец очень плох, доложили ей, ночью у него случился приступ, по-видимому что-то в мозгу, проще говоря, удар – апоплексический или паралитический, это пусть доктора разбираются. Что за день – несчастье за несчастьем!

В суматохе и волнениях Элеонора забыла даже поинтересоваться, где Ральф – по-прежнему ли в доме священника, все ли еще в Хэмли? И только вечером, когда прибыл доктор Мур, она узнала, что утром Ральф сел в почтовый дилижанс до Лондона: доктор сам видел, как молодой человек занял место в карете, и нарочно обмолвился об этом, полагая, что упоминание имени мистера Корбета немного подбодрит и утешит хрупкую девушку, которой предстояла бессонная ночь у постели отца. Мисс Монро незаметно вышла вслед за доктором и попросила его впредь не касаться этой темы. Гувернантка обливалась горючими слезами (Элеонора так плакать никогда не умела), жалея свою покинутую любимицу, хотя женская гордость заставляла ее попутно внушать доктору мысль, будто Элеонора сама приняла решение порвать с ухажером – и правильно сделала, он ей совсем не пара, какой-то адвокатишка без гроша в кармане и с весьма туманным будущим. За мисс Монро водился один грех, свойственный многим добросердечным людям: когда кто-нибудь, кого они мечтали бы вознести на пьедестал, не оправдывает их надежд, они ударяются в другую крайность и начинают принижать его достоинства. Но доктор Мур слишком хорошо знал Элеонору, чтобы принять слова мисс Монро за чистую монету. Эта юная особа никогда не поставила бы во главу угла корыстный интерес и тем крепче держалась бы за своего избранника, чем больше невзгод и неудач возникало бы у него на пути. Нет! Очевидно, между влюбленными пробежала черная кошка, и более неподходящее для этого время трудно было бы представить.

Еще до того, как расцвели июньские розы, мистер Уилкинс сошел в могилу. Свою дочь, согласно давнему завещанию, он вверил заботам мистера Несса. Однако мистер Несс слег с ревматической лихорадкой, которая настигла его во время пасхальной рыбалки, и прочно застрял на постоялом дворе в валлийской деревушке. После перенесенного удара рассудок мистера Уилкинса сильно пострадал, он то и дело заговаривался и бредил, но изредка в его состоянии случалось затишье и он на время делался прежним. Должно быть, в один из таких периодов просветленья он написал карандашом неоконченную записку, которую после его смерти сиделка нашла у него под подушкой и отдала Элеоноре. Сквозь слезы, туманившие ее взор, Элеонора прочла несколько строчек, нацарапанных слабым, неверным почерком:

Я очень плох. Иногда мне кажется, я уже не поправлюсь, поэтому хочу попросить у Вас прощения за все сказанное в вечер накануне моей болезни. Боюсь, своим гневом я вызвал разлад между Вами и Элеонорой, но верю, что Вы простите умирающего. Вернитесь, пусть все будет по-старому, я принесу Вам любые извинения, какие пожелаете. Без меня она останется совсем одна, а я так надеялся, что Вы позаботитесь о ней, с того первого дня… – (Дальше что-то неразборчивое и в конце оборванное предложение.) – Со смертного одра заклинаю Вас: останьтесь с ней, будьте ей другом, я готов на коленях просить прощения за все…

На этом месте силы покинули его, карандаш и бумага были отложены в сторону до лучших времен, когда голова прояснится, а рука обретет твердость… Элеонора прижала записку к губам, благоговейно сложила ее и убрала в заветный бювар, хранивший ее сокровища: мамино незаконченное рукоделие и золотистый локон маленькой сестренки.

Душеприказчиками и опекунами Элеоноры были назначены мистер Джонсон – один из попечителей со стороны миссис Уилкинс при заключении ею брачного договора, весьма уважаемый в графстве поверенный, – и упомянутый выше мистер Несс. По завещанию, составленному несколькими годами ранее, когда мистер Уилкинс мнил себя обладателем внушительного состояния, почти все оно отходило его единственной дочери. Согласно брачному договору ее матери, Форд-Бэнк находился в доверительной собственности в интересах детей, кои будут рождены в этом браке; попечителями значились сэр Фрэнк Холстер и мистер Джонсон. В завещании также предусматривалось вознаграждение попечителям, скромное пожизненное содержание для мисс Монро с пожеланием, чтобы душеприказчики изыскали возможность для ее совместного проживания с Элеонорой, пока последняя не выйдет замуж, и, наконец, щедрые выплаты слугам, в особенности Диксону.

Что же уцелело от «внушительного состояния» завещателя? На сей вопрос душеприказчики напрасно искали ответа. Увы, ничего не осталось. Невозможно было даже сказать, каким образом оно исчезло, – такой хаос царил в бумагах, как личных, так и деловых. Только жалость к сироте удержала мистера Джонсона от того, чтобы тут же брезгливо сложить с себя обязанности душеприказчика. На помощь пришел мистер Несс, который ради Элеоноры временно расстался со своей ученой привычкой смотреть на все из философского далека и, засучив рукава, принялся изучать конторские книги, договоры и всевозможные сопутствующие документы. Сэр Фрэнк Холстер ограничился ролью попечителя Форд-Бэнка.

Элеонора меж тем жила, как и прежде, в родном доме в полном неведении относительно состояния отцовских дел, с каждым днем все больше погружаясь в пучину меланхолии, что не лучшим образом отражалось на ее внешности и модуляциях голоса. Наблюдая за ней, мисс Монро приходила в отчаяние. Разумеется, добрая леди, как никто, понимала, что у ее ученицы имеются причины для скорби – легко ли пережить предательство жениха и смерть отца! – но не могла смириться с ужасными переменами в девичьем облике, вызванными безысходной тоской. У мисс Монро сердце разрывалось, глядя, как бедняжка день за днем чахнет под гнетом уныния, и просто не было сил терпеть постоянную ноющую боль сострадания. Знай мисс Монро, что делать, чем помочь Элеоноре, возможно, она не так строго судила бы свою воспитанницу за жалкую неспособность сопротивляться горю.

И время действовать пришло, навсегда избавив мисс Монро от бессильной досады. Когда всякая надежда на то, что Элеоноре достанется в наследство что-либо, кроме усадьбы Форд-Бэнк, улетучилась; когда расчеты неопровержимо доказали, что ни фартинга из обещанных мистером Уилкинсом вознаграждений не может быть выплачено; когда перед душеприказчиками встал вопрос, не являются ли прекрасные картины и другие хранящиеся в доме предметы искусства законной собственностью разъяренных кредиторов, – Элеоноре сообщили наконец об истинном положении вещей. Эту деликатную миссию взялся исполнить мистер Несс.

Элеонора сидела, склонившись над рукоделием (она стала заметно сутулиться), когда мистер Несс объявил, что должен серьезно поговорить с ней. Она молча отложила шитье, облокотилась на стол и, подперев голову рукой, приготовилась слушать. Ни во время, ни после его речи Элеонора не проронила ни слова, и мистер Несс попытался заполнить неловкую паузу.

– Это все проделки мерзавца Данстера, кто бы сомневался! – выпалил он, пытаясь объяснить полную утрату былого богатства мистера Уилкинса.

К его удивлению, девушка подняла на него белое окаменевшее лицо и слабым голосом, медленно, но очень спокойно, почти торжественно произнесла:

– Мистер Несс, прошу вас, не надо возлагать вину на мистера Данстера!

– Элеонора, голубушка, но это же ясно как день. Твой отец сам всегда связывал свои финансовые потери с исчезновением Данстера.

Элеонора закрыла лицо руками.

– Господи, прости нас! – вырвалось у нее.

Снова повисла невыносимая тишина. Но мистер Несс обязался обсудить с Элеонорой ее виды на будущее и потому вынужден был продолжить разговор:

– Полно, полно, дитя мое… Мы же свои люди, я знаю тебя чуть ли не с младенчества… Постараемся не давать волю чувствам… – Голос у него сорвался, словно что-то попало ему в горло; Элеонора безучастно молчала. – Лучше подумаем, что теперь делать. У тебя будет рента от сдачи внаем этого дома, у нас уже есть на примете отличное предложение – аренда на семь лет за сто двадцать фунтов в год…

– Я не стану сдавать свой дом! – Она протестующе встала.

– Не станешь сдавать Форд-Бэнк? Но почему? Не понимаю… Наверное, я не вполне ясно… Элеонора, без этой ренты тебе не на что жить!

– Я не могу, не могу покинуть этот дом! Ах, мистер Несс, я просто не могу.

– Дитя мое, никто нас не торопит… Уж я-то знаю, сколько всего на тебя свалилось… Зачем только я связался с этим Корбетом, будь он неладен! – пробурчал он себе под нос, однако она, должно быть, расслышала и вся задрожала. – Но хочешь не хочешь, а сдавать дом придется. Тебе нужно что-то есть – и благодаря ренте ты сможешь оплатить еду; нужно одеваться – а без ренты ты не сможешь себе этого позволить. Я с радостью приму тебя в пасторате, живи сколько пожелаешь, хотя наши переговоры с мистером Осбалдистоном, тем джентльменом, который готов арендовать Форд-Бэнк, почти завершены…

– Это мой дом! – яростно возразила Элеонора. – Он отписан мне, я знаю.

– Нет, милая, нет. Он в доверительной собственности, и за соблюдением твоих интересов следят попечители, сэр Фрэнк Холстер и мистер Джонсон. Тебе причитается весь доход, все деньги, которые он может принести… – ласково внушал ей мистер Несс, начиная опасаться, что бедняжка повредилась в уме, – но пока ты не достигла совершеннолетия, все решения принимают твои опекуны, мистер Джонсон и я.

Элеонора безвольно опустилась на стул, словно у нее выбили почву из-под ног.

– Оставьте меня, – наконец вымолвила она. – Вы очень добры, но вы не знаете всего. Сейчас я не в силах продолжать разговор.

Мистер Несс наклонился, поцеловал ее в лоб и, не проронив ни слова, вышел и направился к мисс Монро.

– Ну что, как вы нашли ее? – спросила мисс Монро после обмена приветствиями. – Все киснет? Печальное зрелище! Уж я говорю-говорю с ней, пытаюсь объяснить, что нельзя сдаваться, но ничего у меня не выходит.

– Сегодня ей пришлось узнать еще одну горькую новость, – сказал мистер Несс. – Мы с мистером Джонсоном, как ее опекуны, обязаны исполнить тяжкий долг и раскрыть Элеоноре глаза на истинное положение вещей. Увы, это касается также и вас. Покойный мистер Уилкинс – полный банкрот. Вынужден с прискорбием сообщить вам, что из назначенного вам пожизненного содержания вы не получите ни гроша!

Мисс Монро онемела. Перед ее мысленным взором проплывали и таяли одна за другой маленькие радости, которые еще недавно рисовало ей воображение. Потом, тряхнув головой, она решительно встала:

– Какие мои годы! Еще лет пятнадцать я способна работать, слава богу. Банкрот! Вы хотите сказать, что он не оставил после себя никаких денег?

– Ни фартинга. Кредиторам повезет, если нам удастся выплатить все его долги.

– А как же Элеонора?

– Элеонора будет получать годовую ренту от сдачи внаем Форд-Бэнка, который принадлежит ей согласно брачному договору ее матери и мистера Уилкинса. На это она сможет как-то жить.

– Велика ли рента?

– Сто двадцать фунтов.

Мисс Монро чуть не присвистнула.

– Бедняжка не может пока смириться с тем, что ей нужно покинуть отчий дом. Это более чем естественно. Однако у нее нет права голоса, даже если бы существовала альтернатива такому решению. Мне остается только сказать, что для меня было бы большой радостью и большой честью предоставить вам обеим свой кров на сколь угодно длительный срок.

– Где сейчас мистер Корбет? – спросила мисс Монро.

– Не знаю. После разрыва с Элеонорой он написал мне длинное письмо – «объясняющее» его поступок, как он изволил выразиться, а по сути оправдывающее его. Я коротко ответил ему – мол, весьма огорчен разрывом отношений, которые всегда меня радовали, и вынужден предупредить, что, учитывая мою давнюю тесную связь с хозяевами Форд-Бэнка, было бы крайне неуместно и неприятно для всех, если бы мы с ним остались на прежней дружеской ноге. Что это? Там, за окном… Никак Элеонора – верхом на лошади?

Мисс Монро подошла к окну:

– И верно! Это же замечательно, я так давно не видела ее в седле! Не далее как сегодня утром я уговаривала ее прокатиться верхом.

– Бедный Диксон! Его тоже ждет разочарование. Он, как и все, ничего не получит. А между тем не многие молодые леди могут похвастаться таким старомодно преданным грумом. Смотрите! Поскакал вслед за Элеонорой.

Едва мистер Несс откланялся, мисс Монро села за письменный стол и написала подробное письмо своим друзьям в соборном городе Ист-Честере, где прошли счастливые годы ее прежней жизни. Пока она слушала мистера Несса, в ее памяти всплыло то далекое время: в Ист-Честере жил ее отец, и после его смерти она вынуждена была сама заботиться о хлебе насущном. Но сладость воспоминаний о безмятежной поре растворяла горькую память о печалях и невзгодах. Покуда свадьба Элеоноры казалась делом почти решенным, мисс Монро не раз думала о том, что хорошо бы вернуться в родные края, обзавестись наконец своим домом, найти себе каких-никаких учеников и зарабатывать частными уроками. Друзья, которым она села писать, обещали навести справки. Она подумала, что, раз уж Элеоноре суждено покинуть Форд-Бэнк, может быть, для нее будет лучше поселиться вдали от родного дома. Может быть, они сумеют вместе прожить на ее, мисс Монро, заработки и на скудный доход Элеоноры? Мисс Монро всем сердцем привязалась к своей воспитаннице, и перспектива совместной жизни (если брать в расчет исключительно ее собственные желания) была для нее намного приятнее полной финансовой независимости, которую обеспечили бы ей деньги мистера Уилкинса, – независимости и разлуки с Элеонорой, замужней женщиной, в чьей жизни уже не нашлось бы места для бывшей гувернантки.

Едва мистер Несс оставил ее одну, Элеонора позвонила в звонок и огорошила прибежавшего на вызов слугу приказом немедленно оседлать лошадей и сказать Диксону, чтобы приготовился сопровождать ее верхом.

Ей необходимо было переговорить с ним, желательно подальше от усадьбы, на просторе, где никто не мог бы ни видеть, ни слышать их. Она так давно не ездила верхом, что ее внезапное распоряжение вызвало переполох среди слуг как в доме, так и на конном дворе. Но Диксон только молча кивнул и взялся за дело.

Они галопом домчались до Монашьей пустоши в шести или семи милях от Хэмли. Элеонора заранее решила, что там удобнее всего будет изложить Диксону план мистера Несса, и старый слуга без звука последовал за ней, словно зная зачем. Но вот она натянула поводья – он подъехал к ней и с печальным сочувствием встретил ее тоскующий взгляд.

– Диксон, меня вынуждают покинуть Форд-Бэнк.

– Не зря я боялся, что все к тому идет, потому как после смерти хозяина в городе много чего болтали.

– Тогда ты, наверное, слышал… ты знаешь, что папá почти ничего не оставил… Милый Диксон, мне так жаль, теперь ты не получишь своего вознаграждения, а я не удосужилась подумать об этом раньше!

– И ладно, и ладно! – с жаром отозвался он. – Я не притронулся бы к этим деньгам. Взять их было бы все равно как взять…

«Плату за кровь», – мысленно закончила она за него, хотя Диксон вовремя осекся. Не важно, она поняла.

– Нет, напрасно ты так думаешь, – сказала Элеонора, – завещание составлено очень давно. Ах, Диксон, что мне делать? В конце концов меня заставят-таки уехать из Форд-Бэнка. Попечители, считай, уже договорились с арендатором.

– Но деньги-то за аренду пойдут вам, я надеюсь? – обеспокоенно спросил он. – Говорят, усадьба по закону принадлежала вашей матушке, а после нее перешла к вам.

– Да-да, но я не об этом. В саду под буком, ты же помнишь…

– Как не помнить! – мрачно ответил он. – Что ни день перед глазами встает… Ночи не было, чтоб не приснилось!

– Так как же я могу уехать отсюда? – воскликнула Элеонора. – Кто знает, что взбредет в голову новым жильцам, вдруг захотят выкорчевать кустарник… Ох, Диксон, у меня такое чувство, словно все неминуемо раскроется! Ох, Диксон, опять позор на голову отца… воистину страшный позор… я этого не вынесу!

На лице Диксона резко обозначились морщины – привычная с недавних пор гримаса боли, возникавшая всякий раз, как он погружался в свои невеселые мысли и воспоминания.

– Нельзя допустить, чтоб о покойном плохо говорили, никак нельзя, – твердо сказал Диксон. – Уилкинсов всегда уважали в Хэмли, сколько себя помню, и раньше, при моем отце, тоже… Вот что я вам скажу, барышня: должны быть средства запретить новым жильцам что-то менять и в доме, и вокруг дома. На вашем месте я бы упросил попечителей, или как бишь их полагается величать, поставить условие: ничего не трогать ни в доме, ни в саду, ни на лугу, ни на конном дворе. Думаю, если вы хорошо попросите, мне разрешат остаться при конюшне, тогда я сам присмотрел бы за всем, а там уж… Придет Судный день, и все тайное станет явным, и мы без страха и стыда во всем повинимся. Устал я от жизни, мисс Элеонора, ох устал!

– Не говори так, не надо, – ласково остановила она его. – Я знаю, тебе тяжело, но подумай: к кому мне идти за советом, вот как сегодня, если тебя не будет на свете? Ты не захворал, а, Диксон? – встревожилась она.

– Нет, барышня, здоров, поживу еще. Отец мой помер на восемьдесят втором году, да и мамаше перевалило за семьдесят. Тяжко мне, это да, на сердце тяжко, так ведь и вам не легче, я ж понимаю. Одно утешение для нас с вами – позаботиться о нашем умершем. Какой молодец был когда-то! И умен, и пригож, и светлолик… Кто, как не он, рожден был для славы, а не для позора!

Они поехали дальше, лишь изредка перебрасываясь парой фраз. Элеонора размышляла о том, как ей устроить судьбу Диксона, а он, равнодушный к своей судьбе, мыслями вернулся в то время, лет тридцать назад, когда поступил конюхом к мистеру Уилкинсу-старшему и положил глаз на прехорошенькую Молли, девчонку из кухонной прислуги. Красотка Молли теперь лежала на кладбище в Хэмли, и, кроме Диксона, почти никто из живых не знал дорогу к ее могиле.

Глава одиннадцатая

Спустя несколько дней мисс Монро получила более чем обнадеживающий ответ на свое письмо касательно возможностей найти работу приходящей гувернантки в Ист-Честере. По счастливому стечению обстоятельств, ее запрос пришелся как нельзя вовремя. Местные каноники[17] в большинстве своем были люди семейные и нестарые; они с воодушевлением встретили идею привлечь мисс Монро к занятиям с их детьми и выразили уверенность в том, что и преемники их, которые по заведенному обычаю сменят их в соборе, тоже с удовольствием воспользуются ее услугами. Об этом можно было только мечтать! Мисс Монро, дочери регента, служившего в ист-честерском соборе, втайне претило по возвращении в родной город наняться в дом какого-нибудь богатея-коммерсанта; совсем другое дело – попасть к каноникам, да хоть бы и не гувернанткой, тут она никакой работой не погнушалась бы: это же как вернуться домой! Однако соборный капитул не ограничился приятным, но пустым в материальном смысле почетом: в сущности, ей предлагалось покровительство, выражавшееся в небольших, но ценных дарах, как, например, пустующий домик церковнослужителя при соборе с окнами на внутренний двор, за символическую арендную плату.

Элеонора вновь погрузилась в тоску и апатию, так что мистеру Нессу и мисс Монро, людям в обычных обстоятельствах скромным и нерешительным, пришлось взять на себя устройство всех ее дел. Они заметили, что единственный, кто ее интересует, – старик Диксон, и единственная ее отрада – видеться с ним и вместе вспоминать былое; так во всяком случае казалось ее добрым друзьям, не подозревавшим, какой нестерпимой болью отзывается в ней эта «отрада». Тщетно Элеонора изобретала разные способы забрать Диксона с собой в Ист-Честер: если бы речь шла о женщине, это еще можно было бы обсуждать, но Элеонора и мисс Монро могли позволить себе лишь одну на двоих прислугу за всё, и Диксон, хоть и на многое способный, не мог выступить в этой роли. И кроме того, Элеонора не знала, чтó в его сердце возьмет верх: любовь к родному месту и всему, что с ним связано, или любовь к Элеоноре. Впрочем, Диксону не пришлось пройти испытание выбором – ему объявили, что его служба у Уилкинсов окончена. Видя, как горюет Элеонора из-за разлуки с ним, он употребил все силы своей души, чтобы утешить ее. Осторожно подбирая слова, Диксон напомнил ей, насколько важно для него остаться в Форд-Бэнке при новом хозяине: так он всегда сможет узнать о планах по переустройству сада, хранящего страшную тайну, и постарается пресечь их. В этом вопросе Диксон проявлял необычайную настойчивость, хотя Элеонора с неменьшим упорством уверяла его, что мистер Джонсон четко прописал в арендном договоре запрет на любые изменения в существующей планировке дома и приусадебной территории и беспокоиться тут не о чем.

Ко всеобщему изумлению, мисс Уилкинс без малейших колебаний рассталась с обстановкой Форд-Бэнка. Даже мисс Монро была слегка фраппирована столь явным отсутствием у Элеоноры каких-либо сантиментов, хоть и держала свое мнение при себе и, напротив, оправдывала решимость своей воспитанницы, рассказывая направо и налево, как мудро она поступает: громоздким, помпезным столам и креслам совсем не место в тесных комнатушках их будущего дома на соборном подворье в Ист-Честере. Никто не ведал, что Элеонорой движет так называемый инстинкт самосохранения, побуждавший ее любой ценой, хотя бы через адовы муки в настоящем, избавиться от навязчивого кошмара воспоминаний. Она мечтала начать новую жизнь в далеком чужом краю, в незнакомом доме, свободном от призраков прошлого, – ей казалось, что для нее это единственный шанс не сойти с ума. Только бы продержаться до того часа, когда с приготовлениями к переезду будет покончено, не раз думала она. Бедной девушке не с кем было поделиться своими чувствами – кому, кроме Диксона, могла бы она довериться? Да и не сумела бы она разобраться в них, объяснить их даже самой себе. Все, что знала Элеонора, – это что она на грани безумия. А если разум изменит ей, она может нечаянно выдать отца! За все время сборов она ни разу не всплакнула, словно ею овладела покорная безучастность. И только когда мисс Монро, жалобно всхлипывая, призвала ее выглянуть в окно почтовой кареты и кинуть прощальный взгляд на церковный шпиль оставшегося позади Хэмли, на глазах у нее выступили облегчающие душу слезы.

Темным октябрьским вечером Элеонора впервые увидела подворье собора в Ист-Честере, где ей предстояло провести остаток дней. В отличие от Элеоноры, безвыездно сидевшей в доме священника все последние недели их пребывания в Хэмли, мисс Монро совершила несколько рейсов в Ист-Честер и обратно и теперь ощущала себя радушной хозяйкой, которая с гордостью показывает дорогой гостье свои владения – красивый старинный город и их будущий общий дом.

– Смотри, прямо за этими старыми стенами – сады каноников, только сейчас из-за нашего багажа кучер повезет нас в объезд. Островерхая крыша, в том месте, где из стены растет очиток, – дом каноника Уилсона; я буду давать уроки четырем его дочкам. А вон соборные часы! Как я любила в детстве слушать их гулкий низкий бой! По сравнению с ним голоса других церковных часов в нашем городе казались жиденьким дребезжанием, и я очень гордилась «своими» часами. Видишь, грачи возвращаются в гнезда на вязах – может быть, те же самые, что жили в садах на подворье, когда я росла. Говорят, грачи живут очень долго – я уверена, что это те же самые! Отлично помню, как они кричали тогда… Вижу, ты улыбаешься, Элеонора, но теперь я понимаю, что значат строчки из Грея, которые ты так мило декламировала: «От вас ветр легкий повевает, и с крыл прохладу мне лиет; покоит душу утомленну, вторую мне весну дает»[18]. Ну вот мы и приехали. Мощеная дорожка ведет к парадному входу, но самые уютные комнаты у нас на задней стороне, оттуда видно все подворье – и собор, и липовую аллею, и покои декана, и гнездовье грачей.

Дом был крошечный, кухня помещалась рядом с входной дверью, оставляя некоторый простор для столовой, откуда через застекленную дверь можно было выйти в огороженный садик, а оттуда – на соборный двор. Наверху, на фасадной стороне, была спальня, которую мисс Монро выбрала для себя, пояснив, что хотела бы видеть из своего окна столь памятные ей задворки домов по Хай-стрит; Элеоноре она отвела уютную комнатку прямо над маленькой гостиной – из этих помещений открывался вид на большой, торжественно-красивый собор и все исполненное мирного достоинства подворье. Ист-честерский собор построен в нормандском стиле, с невысокой массивной башней, величественным нефом и хором[19], в котором тесно от исторических надгробий. Элеонора сразу стала регулярно ходить на утренние и вечерние службы. Молитвенная атмосфера храма благотворно действовала на ее истерзанное сердце, а необходимость строго соблюдать церковный распорядок заставляла ее делать над собой ежедневное усилие: лучшего средства против хандры, пожалуй, нельзя было придумать.

Постепенно мисс Монро обросла кругом общения. Она то и дело находила в городе старых друзей или их отпрысков, а кто-то и сам находил ее. Серьезные, но неизменно доброжелательные каноники, чьим детям она давала уроки, иногда навещали ее вместе с женами, чтобы потолковать о прежних деканах и капитулах – кого-то она знавала лично, кого-то понаслышке; выйдя от нее, они говорили меж собой о ее хрупкой молчаливой подруге мисс Уилкинс и о том, какими плодами из фруктового сада или заготовками на зиму можно было бы разнообразить рацион мисс Монро, чтобы сделать его чуть более соблазнительным для худосочной Элеоноры: хозяйкой дома по умолчанию считалась мисс Монро, особа деятельная и во многих отношениях замечательная. Со временем Элеонора тоже нашла путь к их сердцам, не столько словами и делами, сколько всем своим милым обликом и кротким нравом, и, конечно, ее регулярное присутствие на службах в соборе не прошло мимо их внимания. А когда прошел слух, что Элеонора постоянно наведывается в приходскую школу и порой люди видят, как она идет в бедную хижину с каким-то котелком в руках, каноники принялись зазывать ее к себе на чай: мисс Монро была частой гостьей за их столом, и они надеялись уговорить Элеонору составить ей компанию. Раньше других с Элеонорой подружился декан, обходительный старый джентльмен и добрый христианин. Заметив из окна своей роскошной библиотеки, как она открывает садовую калитку, он спешил к двери, чтобы пройтись вместе с ней, и она незаметно приноравливала шаг к его старческой походке. С его отъездом из Ист-Честера в ее жизни образовалась тоскливая пустота, тем не менее она ни разу не откликнулась на его многочисленные приглашения (и не позволила мисс Монро сделать это за нее) приехать с визитом в его загородный дом. Казалось, обретя близ собора в Ист-Честере относительный душевный покой, она страшилась даже на короткое время покинуть этот мирный островок. Не откликнулась Элеонора и на призывы мистера Несса погостить у него в Хэмли, хотя раз в году они с мисс Монро принимали его у себя и по такому случаю не жалели ни сил, ни средств. Ночевал он в одном из пустовавших домов каноников, но остальное время проводил с ними, и они устраивали прием в его честь, созывая всех соборных клириков, а если те по каким-то причинам не могли их почтить, снисходили до городского священства. Их друзья в Ист-Честере хорошо усвоили, что из всех возможных подношений самыми своевременными и желанными для них будут дары, приуроченные к визитам мистера Несса, поэтому каждый, начиная с декана, присылавшего огромную корзину с отборными фруктами и цветами из своего Окстон-Парка, до викария (который знал Элеонору по работе в приходской школе), заядлого рыбака, доставлявшего к их столу свежайшую форель, – каждый в меру своих сил старался помочь им достойно принять их единственного заезжего гостя. Единственного – поскольку о другом госте их благородное окружение не ведало. А между тем этот другой навещал их при первой возможности, то есть как только хозяин предоставлял ему свободное время, достаточное для столь дальней поездки; просто о его визитах почти никто не знал, хотя в доме мисс Монро ему были рады не меньше, чем мистеру Нессу. Речь, разумеется, о Диксоне. Элеонора сумела убедить его в том, что для нее величайшим удовольствием было бы взять на себя оплату его проезда в Ист-Честер и обратно, лишь бы видеться с ним как можно чаще. Действительно, пока Диксон гостил у них, Элеонора проводила с ним бóльшую часть дня и показывала ему город – все местные достопримечательности, которые, по ее мнению, могли заинтересовать его. Но при столь тесном общении они мало говорили друг с другом. Куда разговорчивее была мисс Монро. Когда Элеоноре случалось оставить их вдвоем, она засыпáла Диксона вопросами. Так она узнала, что новые хозяева Форд-Бэнка великолепно обставили свой дом и не жалели денег на поддержание сада; что старшая из дочек мистера Хэнбери удачно вышла замуж; что галантерейная лавка перешла от Джонса к Брауну…

Выяснив это и много чего еще, мисс Монро задала наконец главный вопрос:

– Полагаю, мистер Корбет больше не ездит в Хэмли?

– Чего нет, того нет. Как после всего мистер Несс принял бы его? Но иногда они пишут друг другу письма. Старина Джоб… Вы ж помните его, мисс Монро, – служил садовником у мистера Несса, вечно топтался в холле и слушал, что говорят?.. Так вот этот Джоб слыхал разговор про мистера Корбета: оказывается, он теперь королевский адвокат[20], разъезжает по ассизам[21] и, надевши парик, произносит речи в суде.

– Ты, верно, хотел сказать, что он теперь барристер[22], – уточнила мисс Монро.

– Ну да, только вроде бы рангом еще выше, да я сейчас не вспомню, какое у него звание.

Спросили бы Элеонору – она бы им объяснила. Дело в том, что Элеонора и мисс Монро по договоренности с одним из друзей-священников брали почитать «Таймс» – на следующий день после выхода номера из печати, – и если Элеонора твердо знала, что мисс Монро не станет за ней наблюдать, она с невольным волнением в груди и дрожью в пальцах раскрывала газету на странице с репортажами о судебных разбирательствах и находила там, поначалу лишь изредка, нужное ей имя, в которое долго всматривалась, словно каждая буква могла ей о чем-то поведать. «Интересы истца представляли мистер Лош и мистер Данком, сторону защиты – мистер Смайт и мистер Корбет». Через пару лет это имя мелькало уже чаще и упоминалось вперед другого – любого другого; потом газета начала в отдельных случаях печатать его судебную речь целиком, придавая ей, по-видимому, большую важность; и, наконец, в один прекрасный день Элеонора прочла, что его назначили королевским адвокатом. Это была ее единственная связь с ним; его имя, когда-то не сходившее у нее с языка, больше не произносилось вслух, разве что иногда, украдкой, шепотом, наедине с Диксоном, во время его очередного визита. Расставаясь с мистером Корбетом, она и представить себе не могла, насколько окончательным будет их разрыв, так много осталось меж ними незавершенного, недосказанного… Труднее всего ей было побороть привычку постоянно обращаться к нему в своих мыслях, и на протяжении долгих лет она с надеждой думала о том, что когда-нибудь счастливый случай вновь соединит их, и вся сердечная боль, вся гнетущая отчужденность покажутся им обоим безобразным сном, который рассеялся при свете утра.

Декан был стар, но один из каноников был еще старше – многие ожидали его смерти последние лет десять, по меньшей мере. Дряхлый каноник уже не способен был творить добро, тогда как жизнь декана, человека прекрасной души, полнилась заботой о ближних. Но смерть прибрала его вперед дряхлого старца. Элеонора не могла без слез смотреть на его опустевшее жилище, когда подходила к окну вечером, прежде чем лечь, и утром, поднявшись с постели. Однако с иерархами дело обстоит почти так же, как с монархами: декан умер, да здравствует декан! В собор был назначен новый настоятель из отдаленного графства, и всем не терпелось узнать, кто он и что он. На его удачу, он прибыл вместе с процессией одного из самых титулованных семейств, и его будущим сподвижникам пришлось на первый случай удовольствоваться крупицами достоверных сведений: ему сорок два года, он женат, в семье восемь дочерей и сын. Значит, в тихих покоях декана, где еще недавно все было подчинено размеренной жизни пожилого человека, поселятся веселый шум и кутерьма. На трех окнах рабочие начали устанавливать решетки – очевидно, там планировалось разместить младших из детей. В атмосфере летней публичности, когда все двери и окна распахнуты настежь, подворье день-деньской оглашалось грохотом плотницких работ. Со временем начали прибывать фургоны с мебелью и кареты с людьми – и те и другие нагруженные до предела. Ни мисс Монро, ни Элеонора не считали для себя возможным явиться с визитом к вновь прибывшим, понимая свое скромное положение в здешнем обществе; впрочем, они и без того знали обо всем, что там происходило, как если бы ежедневно получали доклады из первых уст. Знали, что старшей мисс Бичем исполнилось семнадцать, она очень миловидна, только чуточку кособока, но обожает танцевать и ужасная болтушка – когда окажется с кем-нибудь тет-а-тет и поблизости нет маман, а уж если в комнате сам декан, то и вовсе рта не раскроет; что следующая за ней по возрасту сестра большая умница и, по слухам, наперед знает все, чему может научить гувернантка, а по греческому и математике ей отдельно от всех дает уроки отец; ну и так далее, до маленького мальчика, который еще ходит в подготовительную школу, и грудной крохи-девочки. Более того, мисс Монро с честью выдержала бы экзамен, если бы нужно было не задумываясь ответить, сколько в доме слуг, как распределены между ними обязанности и в какие часы они завтракают, обедают и ужинают. Вскоре на семейной скамье настоятеля в соборе стала появляться очень красивая и явно знающая себе цену молодая леди – по слухам, племянница нового декана, осиротевшая дочь его брата, генерала Бичема, которая переехала к дядюшке в Ист-Честер на время, оставшееся до ее свадьбы: он сам и повенчает молодых во вверенном ему соборе. Избранника красавицы-невесты никто из бывавших в доме декана покуда не видел, а Бичемы еще не настолько сошлись с новыми знакомыми, чтобы посвящать кого-либо в детали предстоящего события.

Накануне объявленной свадьбы Элеонора и мисс Монро сидели в гостиной у окна, слегка затененного кисейными занавесками, и наблюдали за праздничными приготовлениями. С раннего утра на подворье кипела жизнь: грузчики, посыльные из всевозможных лавок, просто наемные помощники без конца сновали вперед-назад, всё что-то несли и несли – то корзины с цветами и фруктами, то ящики, доставленные по железной дороге (к этому времени Ист-Честер уже обзавелся своей станцией). К середине дня суматоха улеглась – сцена была готова, и весь реквизит для завтрашнего праздника убрали с глаз долой. Избранник невесты, надо думать, следил за упаковкой приданого под веселый щебет ее кузин, а слуги готовили свадебный пир и, возможно, послесвадебный завтрак. Такое предположение высказала мисс Монро, без устали смаковавшая каждую мелочь и каждую вероятность, словно ей предстояло исполнить главную роль, а не наблюдать за спектаклем из задних рядов в качестве обычного зрителя, которого происходящее на подмостках персонально никак не касается. Элеонора изрядно устала и, поскольку ничего интересного больше не ожидалось, вернулась к своему шитью. Внезапно мисс Монро громко вскрикнула:

– Смотри, смотри! На липовой аллее два джентльмена – идут сюда! Должно быть, жених с дружкой.

Элеонора больше из солидарности, но не без любопытства подалась вперед и увидела, как из тени деревьев на залитую солнцем мостовую ступил мистер Корбет под руку с незнакомцем. Он изменился – годы и напряженный труд сделали свое дело, но могла ли она не узнать это прекрасное, умное лицо? Его спутник был моложе и выше ростом. Так он и есть жених, сказала себе Элеонора, но сердце не обманешь, и ее сердце не поверило ей. Не поверило еще прежде, чем из эркерного окна в доме напротив выглянула красавица-невеста и, зардевшись, с улыбкой послала воздушный поцелуй, а мистер Корбет весьма выразительно послал ей свой в ответ, тогда как его спутник лишь снял шляпу и поклонился, точно видел ее впервые. Элеонора жадно следила за каждым движением мистера Корбета, пока он не скрылся в доме, глухая к сбивчивым речам мисс Монро: ее старшая подруга до того растерялась, что через слово перескакивала от мольбы к раскаянию, от утешений к укорам. Потом Элеонора медленно перевела страдальческий взгляд на мисс Монро, беззвучно зашевелила губами и лишилась чувств. Когда она очнулась, ее словно подменили. Обычно кроткая и покладистая, Элеонора в последующие двадцать четыре часа сделалась упрямой и своевольной, не иначе как вследствие болезненного перевозбуждения. Она заявила, что непременно должна присутствовать на венчании; там соберется тьма народа, и она легко затеряется в толпе; и вообще, будь что будет, она пойдет в собор, и точка; ни слезы, ни мольбы мисс Монро ее не остановят. Она не хотела, да, вероятно, и не сумела бы объяснить, в чем причина такой непоколебимой решимости: опровергнуть ее доводы было невозможно – за неимением оных. Никакие уговоры на нее не действовали, никаких авторитетов она не признавала, за исключением разве что мистера Несса, но тот был далеко. Мисс Монро не находила себе места, воображая одиозные сцены, которые могут разыграться во время торжественной службы. Однако все прошло спокойно и гладко, словно каждый из огромного числа собравшихся в храме пребывал в полном душевном согласии с происходящим. Никто не догадывался, что неприметная женщина, сидевшая в тени за толстой колонной и прятавшая лицо под вуалью, когда-то мечтала пойти к алтарю с тем самым женихом, который сейчас посылал нежные взгляды своей красавице-невесте. Что ж, невеста в белоснежной фате была похожа на фею из сказки. Элеонора со своей черной вуалью и бесформенной накидкой напоминала монашенку.

Мистер Корбет уже прославился по всей стране как выдающийся адвокат – его судебные речи широко обсуждались, его личные достоинства ни у кого не вызывали сомнений; в юридических и близких к ним кругах ему с уверенностью прочили судейское кресло при первой же освободившейся вакансии. Поэтому, несмотря на свой строгий вид, зрелый возраст и седину на висках, мистер Корбет привлекал к себе не меньшее внимание публики, чем его прекрасная невеста со свитой очаровательных подружек-кузин. Мисс Монро напрасно опасалась за Элеонору: та видела и слышала все как в тумане – или во сне; все казалось ей наваждением, которое схлынет, едва она проснется, и действительность вновь обретет запах и цвет, и молодость с ее надеждами вернется к ней, и тоскливые годы уныния забудутся, как ночной кошмар. Она сидела неподвижно и безмолвно. Мисс Монро, разумеется, была рядом и не спускала с нее глаз, точно сторож – с буйнопомешанного; она и задачу себе определила ровно такую: не допустить никакого эксцесса любой ценой, даже если понадобится применить физическую силу. Когда все закончилось и главные действующие лица гуськом прошли в ризницу поставить свои подписи в церковной книге; когда толпы зрителей потянулись к выходу, кто поспешно, кто чинно, в зависимости от индивидуальных понятий о том, что допустимо под сводами храма; когда орган мощно грянул свадебный марш, а над головой возликовали колокола, – Элеонора взяла мисс Монро за руку и тихо сказала: «Отведите меня домой». И мисс Монро повела ее, как поводырь – слепого.

Глава двенадцатая

Иные люди незаметно проплывают от молодости к зрелости и медленному угасанию, послушные плавному течению счастливых лет. Других же, не дав им опомниться, бурный поток срывает с берега юности и, помотав на стремнине, швыряет на острые камни старости, торчащие посреди безбрежного океана вечного покоя.

Кажется, Элеоноре выпал этот последний, печальный жребий. Одна ночь – и молодости как не бывало. Теперь, по прошествии пятнадцати лет, она и подавно превратилась в пожилую женщину, малоподвижную, с потухшим взором, но с мягкостью в речах и милой улыбкой, напоминавшей о ее золотых днях. Молодежь полюбила ее, узнав поближе, хотя сперва Элеонора могла показаться скучной и не созданной для живого общения; что же касается старых и малых, то ее участливое внимание к ним, готовность сопереживать их радостям и горестям покоряла с первой минуты. Когда жестокое потрясение, вызванное женитьбой мистера Корбета, отошло в прошлое, Элеонора впервые за многие годы обрела мир в душе, избавившись от последней слабой надежды на счастье, правильнее сказать – на то искристое счастье, о котором грезилось в юности. Сама того не осознавая, Элеонора постепенно освобождалась от любых эгоистических устремлений, и ее каждодневная жизнь становилась еще честнее, чище и добродетельнее, если такое можно представить. Один из каноников, подсмеиваясь над тем, что она не пропускает ни одной службы и целиком отдается благотворительности, с шутливым почтением называл ее «преподобная сестра». Мисс Монро не видела в этом обращении ничего забавного; Элеонора лишь молча улыбалась. Мисс Монро не одобряла строгих правил Элеоноры и ее чрезмерного аскетизма в одежде.

– Красивое платье добродетельности не помеха, моя милая, тебе необязательно вечно ходить в черном да сером. Тогда и мне не придется уверять всех вокруг, что тебе только тридцать четыре. Я могу повторять это до хрипоты – никто не верит! Ты хоть бы капор сменила, такой фасон давно никто не носит. С твоих семнадцати мода, представь, далеко ушла вперед.

Дряхлый каноник в конце концов умер, и все принялись гадать, кого назначат взамен. Любые перестановки в церковной иерархии представляли огромный интерес для обитателей подворья. Где бы ни встретились двое – на улице, дома и даже в соборе, – между ними немедленно завязывалась дискуссия вокруг возможных вариантов. В итоге освободившееся место каноника досталось энергичному и трудолюбивому священнослужителю по фамилии Ливингстон из глухого уголка епархии.

Мисс Монро сказала, что где-то уже слышала это имя, и мало-помалу выудила из памяти молоденького приходского священника, который заходил справиться об Элеоноре, прослышав о ее ужасной болезни… давно, еще в Хэмли, в 1829-м. Элеонора не знала об этом визите, равно как мисс Монро не ведала о характере разговора, состоявшегося между молодым священником и Элеонорой незадолго до ее обморока и беспамятства, когда жизнь девушки повисла на волоске. У Элеоноры мелькнула мысль, что, возможно, это тот самый мистер Ливингстон – и что хорошо бы это был его однофамилец: меньше всего ей хотелось бы постоянно сталкиваться с тем, кто прочно связан в ее сознании с черной полосой в жизни, с кошмарными картинами, которые она гнала от себя. Мисс Монро, напротив, с большим воодушевлением принялась сочинять роман с участием своей воспитанницы, припомнив, что пятнадцать лет назад трогательный молодой священник выказывал горячую заинтересованность в ее судьбе. Мужчинам тоже не чуждо постоянство, история наверняка знает такие случаи, уверяла она себя, и сам факт назначения мистера Ливингстона их новым каноником косвенно подтверждал, что он поистине rara avis[23], исключение из правил, какое случается раз в сто лет. Каноник вскоре прибыл и оказался тем самым мистером Ливингстоном. На вид он стал чуточку плотнее, чуточку старше, хотя сохранил походку и повадку молодого человека. На гладком лице почти не заметно было морщин – следов тяжких дум и тревог; голубые глаза лучились таким умиротворением и добротой, что мисс Монро засомневалась, действительно ли она видела, как те же самые глаза вмиг наполнялись слезами под наплывом чувств. Спокойное дружелюбие человека, живущего в согласии собой, облагороженное истинным благочестием, – вот что возвышало его и делало столь отличным от многих. Он воплощал в себе тот тип святой простоты и беспорочности, о котором кто-то из писателей отозвался как о клерикальной наружности. В служение Богу он вкладывал всю душу, и трудно было вообразить менее подходящего кандидата на роль героя-любовника или мечтательного воздыхателя. Но мисс Монро не собиралась сдаваться: однажды она наблюдала, как сквозь этот безмятежный экстерьер прорвалось пылкое чувство, а что случилось раз, то может повториться снова.

Итак, все глаза были обращены на нового каноника, которому еще только предстояло узнать каждого из обладателей этих глаз, одного за другим; и, вероятно, далеко не сразу ему пришло в голову, что мисс Уилкинс – леди в черном с печальным и бледным лицом, не пропускающая ни одной службы, заботливо опекающая приходскую школу, – та самая мисс Уилкинс, светлое видение его юности! Ее выдала бесконечно милая улыбка, с которой она смотрела на старательного ученика, хотя что значит «выдала»? Нельзя выдать то, чего никто не скрывает. Сраженный своим открытием, каноник Ливингстон тотчас вышел из класса и, проведя у себя дома час или около того, направился к миссис Рэндалл, особе, известной тем, что она лучше, чем кто-либо в Ист-Честере, осведомлена о делах соседей.

На следующий день он нанес визит мисс Уилкинс. Она предпочла бы, чтобы он по-прежнему пребывал в неведении: мучительно находиться в обществе человека, самый вид которого, даже на расстоянии, возвращает тебя к прошлым несчастьям. Элеонора сидела в столовой за шитьем, когда ей доложили о мистере Ливингстоне, и прошло несколько минут, прежде чем она собралась с духом и перешла в гостиную, где с ним уже вступила в разговор мисс Монро – сама любезность и радушие. Чуть сдвинутые брови, чуть поджатые губы, чуть сильнее проступившая бледность – вот и все, что разглядела мисс Монро на лице Элеоноры, заранее нацепив на нос очки с намерением ничего не упустить. Элеонора перевела взгляд на каноника – он шагнул ей навстречу с протянутой рукой, и румянец на его щеках определенно стал гуще. И только. Но на этом зыбком основании мисс Монро воздвигла множество замков. И когда они начали осыпаться один за другим, ей пришлось признать, что все ее чертоги – не более чем беспочвенные фантазии. В крушении своих надежд мисс Монро привычно винила Элеонору, ее неколебимое спокойствие, которое так легко принять за холодное равнодушие, и ее упорное нежелание позволить мисс Монро пригласить каноника Ливингстона на чай в узком кругу друзей, хотя время от времени они устраивали у себя подобные встречи. Впрочем, каноник продолжал посещать их – примерно раз в две недели – и сидел час с небольшим, украдкой поглядывая на часы, прежде чем откланяться: у проницательной мисс Монро сложилось впечатление, будто он уходит, потому что должен, а не потому, что хочет уйти. Иногда мисс Монро принимала его вместе с Элеонорой, иногда одна, если Элеоноры не было дома; в последнем случае мисс Монро замечала – или ей это только казалось, – как он с тоской смотрел на дверь всякий раз, когда снаружи доносились какие-то звуки. Он явно избегал любых упоминаний о Хэмли, и в этом мисс Монро видела дурной знак.

После долгой череды однообразных лет, когда ни одно событие не задевало впрямую частной жизни Элеоноры, за единственным – но каким! – исключением в виде свадьбы мистера Корбета, произошло нечто глубоко ей небезразличное. У себя дома скончался мистер Несс. Элеонора узнала об этом от мистера Брауна, священника, жившего неподалеку от Хэмли, за которым послали слуги мистера Несса, когда наутро обнаружили, что хозяин задержался в постели не по причине крепкого сна, а по причине сна вечного.

Мистер Браун, друг и душеприказчик покойного, письмом известил Элеонору о том, что, согласно завещанию мистера Несса, ей назначается пожизненная рента от дохода, который сможет принести оставшееся от покойного скромное имущество за вычетом некоторых обязательных выплат, и что для вступления в наследство ей необходимо по возможности скорее приехать в пасторат Хэмли, чтобы распорядиться, как поступить с книгами, мебелью и всем прочим.

Элеонора боялась ехать, однако не могла уклониться, хотя бы из чувства любви и долга к умершему другу. За все шестнадцать или семнадцать лет жизни в Ист-Честере она почти не выезжала из города, а новомодный способ передвижения внушал ей необъяснимый страх. Да и вообще, вернуться в Хэмли – в места, с которыми она простилась навсегда! У нее не было привычки говорить о своих переживаниях, но мисс Монро всегда умела читать ее молчание, и в день, когда к ним с очередным визитом пришел каноник Ливингстон, истолковала прочитанное в очень точных и резких выражениях. Она любила рассказывать ему про Элеонору и подозревала, что он любит слушать про нее. Но на сей раз он зачем-то принялся успокаивать ее, провоцируя этим еще большее раздражение. Путешествовать по железной дороге ничуть не опаснее, чем в почтовой карете, требуется лишь некоторая осмотрительность, только и всего! В среднем число несчастных случаев со смертельным исходом на железных дорогах ничуть не больше, если принять во внимание несопоставимое количество пассажиров тут и там. Да, спору нет, возвращаться после долгой разлуки туда, где прошла твоя юность, очень больно… Мисс Уилкинс нашла кого-нибудь, кто сможет заменить ее в приходской школе? По его сведениям, эта неделя числится за ней. Мисс Монро была просто вне себя от его невозмутимости и рассудительности. Через несколько часов он частично реабилитировал себя в ее глазах, когда ей вручили записку от миссис Форбс, ее доброй приятельницы и матери девиц, которых мисс Монро учила уму-разуму. Миссис Форбс писала, что от каноника Ливингстона ей стало известно о предстоящей Элеоноре трудной поездке и что она, миссис Форбс, хорошо понимает, как важно для Элеоноры и мисс Монро быть вместе в час испытания, поэтому мисс Монро может недели две или три полностью располагать собой – это более чем устраивает миссис Форбс, так как в последнее время «Джини сильно вытянулась, и доктор прописал ей морской воздух – чем раньше, тем лучше; словом, почему бы не передвинуть летние каникулы на весну, если всем это только на пользу». Не возник ли у миссис Форбс тот же вопрос, который волновал мисс Монро и который она предпочла бы оставить при себе, а именно: что стоит за хлопотами каноника об Элеоноре – обычная для доброго христианина забота о ближнем или нечто более личное? Не имея возможности разрешить свои сомнения, мисс Монро довольствовалась глубокой благодарностью: в любом случае дружеское участие дорогого стоит.

Сойдя с поезда на железнодорожном вокзале милях в десяти от Хэмли, они сели в дилижанс и доехали до почтовой станции, где их уже дожидался Диксон.

Старый слуга, одетый как на праздник, чуть не пустил слезу, когда вновь увидел их обеих в привычном окружении, и, пытаясь скрыть волнение, поднял совершенно пустую суету вокруг их багажа. К неудовольствию станционных носильщиков, которые годились ему в сыновья, Диксон заявил, что сам отвезет тележку с вещами в пасторат, хотя годы брали свое и пару раз ему пришлось сделать остановку, чтобы отдышаться; дамы терпеливо стояли рядом и подробно обсуждали перемены в облике домов и расположении деревьев, желая дать ему побольше времени. Все равно в пасторате, который должен был стать их временным пристанищем, никто их не ждал. Почтительные слуги в черном траурном платье все приготовили к их приезду и передали Элеоноре записку от мистера Брауна, где говорилось, что он решил не беспокоить их – пусть отдохнут с дороги – и наведается к ним утром; тогда и расскажет, чтó, по его мнению, нужно сделать, разумеется, если мисс Уилкинс одобрит его план.

План был довольно прост: уладить некоторые юридические формальности, отобрать для себя какие-то книги и предметы обстановки, с тем чтобы остальное поскорее выставить на аукцион, поскольку новые жильцы захотят, вероятно, что-то отремонтировать и переоборудовать в старом пасторском доме. Элеонора погрузилась в дела и выходила только в церковь. Мисс Монро, напротив, целыми днями бродила повсюду, отмечая происшедшие за время их отсутствия перемены в городской жизни, – все перемены были не к лучшему, с ее точки зрения. Многие местные жители изъявляли желание встретиться с Элеонорой (в частности, ее арендаторы, мистер и миссис Осбалдистон), но за редким исключением, которое составляли преимущественно люди незнатные и небогатые, она никого не принимала, ссылаясь на свою занятость. Шестнадцать лет – большой срок; почти все, кто знавал ее отца в его лучшие дни, либо умерли, либо ушли со сцены; способных перемещаться осталось двое, их Элеонора приняла, еще одного-другого, совсем уже дряхлых и прикованных к дому, она собиралась проведать перед отъездом из Хэмли. Каждый вечер после работы у мистера Осбалдистона к ней заглядывал Диксон под предлогом помощи с упаковкой книг, в действительности же просто потому, что они оба нуждались друг в друге, связанные тайной, о которой никто и никогда не должен узнать. По негласному уговору оба понимали, что в какой-то день до своего отъезда Элеонора посетит Форд-Бэнк. Не дом, нет, хотя мистер и миссис Осбалдистон изъявляли готовность освободить усадьбу от своего присутствия в любое удобное для нее время, – она должна была еще раз увидеть сад, весь прилегающий к дому участок. Хорошо зная, какую боль причинит ей этот печальный прощальный визит, Элеонора тем более почитала его своим священным долгом.

В один из вечеров, время от времени переговариваясь с Диксоном, Элеонора составляла опись книг в библиотеке мистера Несса. Окна в сад были раскрыты, после майских ливней от большого куста шиповника повеяло запахом молодых листочков. Дом стоял на высоком пригорке, из его окон открывался вид на зеленые склоны, плавно спускавшиеся к реке. Оторвав глаза от бумаги, Элеонора увидала на лугу рабочих с лопатами и удивленно спросила Диксона, чем они там занимаются.

– Хотят проложить здесь железку, – ответил он. – Нынче всем подавай рельсы, вот и нашим в Хэмли приспичило, почтовых лошадей им уже мало.

В его ворчливом тоне слышалась личная обида, и недаром: он всю жизнь ухаживал за лошадьми, а в паровозах видел их подлых соперников, которые побеждают исключительно хитростью и коварством.

Слово за слово Элеонора перешла к своей излюбленной теме – принялась вновь уговаривать Диксона переехать в Ист-Честер и жить с ними одним домом: он стареет, говорила она (а про себя добавляла: даже слишком быстро стареет!), и ей хотелось бы скрасить его преклонные года своей заботой. Прибавка к ежегодной ренте, которую она получила благодаря завещанию мистера Несса, позволяла не только позаботиться о старике Диксоне, но и освободить мисс Монро, тоже не молодевшую, от обременительной необходимости зарабатывать уроками. Но Диксон отверг ее предложение:

– Премного благодарен, только поздно мне уже прыгать с места на место.

– Я предлагаю не просто поменять одно место на другое, я предлагаю тебе вернуться ко мне, Диксон!

– Все равно, в Хэмли я родился, в Хэмли и помру.

Она попыталась надавить на него, и тогда он признался, что его мучит дурное предчувствие: если оставить известную ей могилу без присмотра, все откроется – этот вечный страх отравлял ему даже короткие поездки к ней в Ист-Честер.

– Чего боюсь, сам не знаю, ведь если бы не вы, барышня, давно пошел бы и покаялся, покуда жив еще. А вот поди ж ты, чуть засну – или ворочаюсь без сна, когда кости ломит, – все мне мерещится, будто кто-то прокрался туда и копает… или дерево хочет спилить – то самое. Ну я встаю и глядь в окно… Помните окно над конюшней, которое в сад смотрит, а снаружи укрыто листьями груши-скороспелки? Там я и сплю с тех пор, как поступил на службу мальчишкой-конюхом, хоть мистер Осбалдистон без конца уговаривает меня перейти в комнату потеплее. Но я ни в какую – привык, говорю, к своему месту… Верите, в иную ночь пять-шесть раз проверяю, не шурует ли кто под деревом.

Элеонора поежилась. Он заметил и не стал больше терзать ее своими суеверными фантазиями, как бы ни хотелось ему излить ей душу.

– Сами видите, барышня, мне покоя не будет, ежели не смогу держать эту тайну вот так, в кулаке, днем и ночью, чтоб в любую минуту разжать пальцы и удостовериться: все в порядке. Нет! Уж лучше, как прежде, навещать вас от случая к случаю и знать, что милая барышня не оставит меня в беде: если Господь пожелает лишить меня сил, она устроит так, чтоб я ни в чем не нуждался. Но из Хэмли я не смогу уехать, просто не смогу! Сюда и приедете хоронить меня, когда настанет мой час.

– Не говори так, Диксон, не надо!

– Э, да что там! Великое благо – упокоиться с миром, только страшно мне иногда: настанет ли мир в душе моей? – Он направился к выходу и последние слова произнес, словно беседовал уже не с ней, а с самим собой: – Верно говорят: раньше или позже грех выйдет наружу. Кабы не ее участие в том деле, очистил бы душу и умер спокойно!

Элеонора не слышала его бормотания. Она смотрела на письмо, только что доставленное ей с просьбой ответить незамедлительно, – письмо от мистера Брауна. В этом не было бы ничего необычного (Элеонора ежедневно обменивалась депешами с душеприказчиком мистера Несса), если бы не вложенное в конверт распечатанное письмо, написанное до боли знакомым ей почерком: даже не будь на нем подписи – «Ральф Корбет», – она тотчас поняла бы, от кого оно. Слова расплывались у нее перед глазами, и потребовалось несколько секунд, прежде чем она смогла разобрать их. В словах выражалась несложная просьба, адресованная аукционисту, который взялся продать весьма ценную библиотеку покойного мистера Несса; его имя было указано в объявлении о распродаже, напечатанном в «Атенеуме»[24] и других подобных изданиях. Мистер Корбет извещал его, что не сможет присутствовать на торгах, но хотел бы заочно участвовать в них и за любую цену, какая будет назначена, приобрести редкое издание (фолио) Вергилия – в пергаментном переплете, с пометками на итальянском языке. Описание было исчерпывающим. Даже Элеонора, сама не великий знаток латыни, сразу поняла, о какой книге шла речь, поскольку когда-то держала ее в руках. Отыскать эту книгу не составляло труда. Аукционист переслал просьбу мистера Корбета своему нанимателю, мистеру Брауну, а тот – Элеоноре, чтобы испросить ее согласия. Мистер Корбет знал о предстоящей распродаже, но не о том, кому досталась библиотека мистера Несса, это было совершенно очевидно. Элеонора нашла книгу, завернула и перевязала ее трясущимися руками: он развяжет узел на бечевке, стучало у нее в голове. Как странно после стольких лет вновь ощутить непосредственную, осязательную близость с ним! Она написала короткую записку мистеру Брауну, поручив ему сообщить, никоим образом на нее не ссылаясь, что он как душеприказчик покойного просит мистера Корбета принять книгу Вергилия в дар на память о бывшем друге и учителе. После чего позвонила в колокольчик и вручила прислуге пакет вместе со своей запиской.

И вновь одна, и на столе раскрытое письмо мистера Корбета. Элеонора взяла его в руки и долго, до рези в глазах, смотрела на него. Казалось, клубок ее жизни внезапно размотался, и она вновь превратилась в молоденькую девушку. Потом наваждение прошло, но, вместо того чтобы уничтожить его послание (все любовные письма к ней были возвращены ему много лет назад), она снова отперла свой бювар и аккуратно убрала письмо в нижний ящичек, где хранились ее реликвии: присыпанная сухими лепестками розы записка ее отца, найденная после его смерти у него под подушкой, золотистый локон ее маленькой сестры и неоконченное рукоделие матери.

Старенький дорожный бювар, давнишний подарок отца, Элеонора возила с собой повсюду; правда, путешествовала она крайне редко. Но если бы судьба забросила ее на Новую Землю, она и там, впервые проснувшись на краю света, почувствовала бы себя дома при виде родного кожаного бювара. Элеонора повернула ключик в замке и удовлетворенно вздохнула: теперь она еще лучше экипирована для любого, сколь угодно экзотического пробуждения.

Через пару дней Элеонора простилась с Хэмли, но прежде заставила себя наведаться в Форд-Бэнк и обойти всю приусадебную территорию. Дав понять миссис Осбалдистон, что ей тяжело переступать порог своего старого дома, она не смогла отказать мистеру Осбалдистону, пожелавшему сопровождать ее на прогулке по саду.

– Видите, мы неукоснительно соблюдаем пункт нашего договора, запрещающий вносить какие-либо изменения, – с улыбкой сказал он. – Живем, можно сказать, в лесной чащобе. Честно признаюсь вам: будь моя воля, я бы все тут основательно расчистил. Но мы даже слегка проредить эти заросли не решаемся без высочайшей санкции мистера Джонсона. Ну а ваш старый приятель Диксон по пятам ходит за садовником, лишний прут для гороха срезать не даст! Такого преданного слуги я никогда еще не встречал. И работник исправный, надо сказать, хотя со своими особенностями – слишком старомодный для моей жены и дочерей, не всегда любезен.

– Не думаете расстаться с ним? – спросила Элеонора, ревновавшая Диксона к новым хозяевам.

– Ни в коем разе! Мы с ним большие друзья. Да и миссис Осбалдистон не захочет отпустить его, я уверен. Просто некоторые дамы ждут, что работник будет заглядывать им в глаза, а старина Диксон этой науке не обучен.

Элеонора промолчала. Они подошли к цветнику, пробуждавшему у нее жуткие воспоминания. Она не могла говорить. Ей казалось, что она и двинуться не сможет, как ни старайся, – такое чувство посещает нас в ночных кошмарах, – однако еще прежде, чем ее ужас достиг своего апогея, они миновали цветник и в голове у нее вновь просветлело. Мистер Осбалдистон продолжал между тем занимать ее легкой беседой:

– В конце концов, мы вознаграждены за послушание, мисс Уилкинс, за то, что неукоснительно исполнили вашу волю: если железная дорога пройдет через ясеневую рощу, представляете нашу жизнь без этих зарослей? Пришлось бы целыми днями смотреть на поезда, и грохот был бы намного слышнее. Так вы решительно отказываетесь зайти в дом, мисс Уилкинс? Миссис Осбалдистон велела сказать вам, какая радость для нас… Что ж! Я могу понять ваши чувства… Конечно, конечно! Это кратчайший путь в город, мы и сами всегда ходим через конный двор, в нашем возрасте ни к чему делать лишний крюк, но у молодежи свои предпочтения… Ха, – добродушно воскликнул он, – Диксон тут как тут, высматривает свою мисс Элеонору, которая у него с языка не сходит. Старый ворчун, – доверительно сообщил он ей, – вечно недоволен посадкой наших дочерей и знай себе твердит, что им бы поучиться ездить верхом у «барышни»…

– Ничего не попишешь, сэр, у них совсем не та манера править, и в седле болтаются, как куль с мукой. То ли дело мисс Элеонора…

– Замолчи, Диксон! – остановила она его: понятно теперь, почему хозяйка недолюбливает старика. – Разрешите мне забрать у вас Диксона на часок, нам нужно вместе уладить одно дело, пока я здесь.

Получив согласие, они молча, явно договорившись заранее, направились в сторону кладбища: Диксон хотел показать Элеоноре то место, где он желал бы лежать после смерти. Старательно обходя по высокой, нескошенной траве ушедшие в землю могильные плиты, Диксон подвел Элеонору к свободному клочку земли рядом с могилой своей Молли.

«Незабвенной памяти Мэри Гривз. Род. 1797 – ум. 1818. Расстаемся, чтобы соединиться навеки».

– Я поставил ей памятник на свои первые сбережения, – произнес Диксон, глядя на могильный камень; потом достал нож и начал отчищать буквы. – И сразу сказал себе, что лягу в землю тут, подле нее. У меня на сердце будет спокойнее, если вы исполните мою просьбу и похороните меня здесь. Не думаю, что кто-нибудь другой позарится на это место.

Элеонора сразу ухватилась за возможность доставить Диксону единственное утешение на склоне его лет и пообещала выкупить для него желанный клочок кладбищенской земли. Об иной награде за верную службу он и не мечтал, судя по его реакции. «Вот спасибо вам, мисс Элеонора, уж не знаю, как вас и благодарить!» – растроганно повторял он снова и снова. На следующий день, сажая их в почтовый дилижанс, он опять расчувствовался: «Право, не знаю, как высказать, мисс Элеонора… Душевно благодарен вам, что взялись похлопотать о моей могилке». На том они и простились.

Задача ублаготворить мисс Монро оказалась намного легче. Старая гувернантка Элеоноры сохраняла бодрость духа и в свободное время с неослабным энтузиазмом совершенствовала свое знание языков, но откровенно признавалась, что беспрерывное преподавание, которому она отдала тридцать лет жизни, вконец измотало ее. И когда Элеонора предложила избавить ее от этой обузы, мисс Монро не стала возражать и приняла добрый жест своей бывшей воспитанницы с естественной благодарностью, какую испытывает мать, принимая благодеяние от взрослой дочери. «Если бы Элеонора вышла замуж за каноника Ливингстона, я была бы совершенно счастлива – как никогда еще не была после смерти отца, – частенько повторяла она за закрытой дверью своей спальни: одинокое существование гувернантки давно приучило ее разговаривать с собой вслух. – Но тогда… Не представляю своей жизни без нее! Какое благо, что мне не дано влиять на ход вещей, иначе я наломала бы дров и устроила настоящий бедлам, будьте уверены! Боже мой, опять сорвалось с языка… Помнится, старуха миссис Кадоган не выносила этого слова – „бедлам“ – и вечно отчитывала своих внучек за то, что они употребляют его в моем присутствии, когда я отлично знала, что минуту назад не они, а я сама употребила его… Ладно, все это в прошлом. И слава богу!»

Благодаря судьбу за то, что ей не дано влиять на ход вещей, мисс Монро не могла, конечно же, оставаться сторонним наблюдателем: всеми правдами и неправдами она пыталась добиться от Элеоноры согласия позвать каноника на «скромное чаепитие». Забавно, что в самом канонике мисс Монро ни секунды не сомневалась: по ее расчетам, он всенепременно принял бы приглашение, если бы только оно поступило. «Сколько можно делать визиты, когда тебя никак не поощряют», – обиженным тоном сказала себе мисс Монро. Действительно, спустя некоторое время общественное мнение постановило, что холостяк каноник оказывает знаки внимания мисс Форбс, старшей сестре вышеупомянутой Джини (которой доктор прописал дышать морским воздухом). С Форбсами мисс Монро и Элеонора дружили домами теснее, чем с любым другим семейством в Ист-Честере. Миссис Форбс – состоятельная вдова с целым выводком миловидных, но не пышущих здоровьем дочерей – принадлежала к одному из знатнейших родов графства, однако, выйдя замуж, уехала в Шотландию, а после смерти мужа, вполне естественно, вернулась в родные края и поселилась в Ист-Честере, где одна за другой ее дочери становились сперва ученицами, затем добрыми приятельницами мисс Монро. Сама же миссис Форбс всегда больше тянулась к Элеоноре, но прошло немало времени, прежде чем ей удалось одержать победу над кроткой неприступностью, за которой пряталась от мира мисс Уилкинс. Не знающая ревности мисс Монро изо всех сил расхваливала одну перед другой и всячески содействовала их сближению. В конце концов Элеонора настолько освоилась в доме миссис Форбс, что свободнее могла бы чувствовать себя только в собственной семье.

Миссис Форбс была известна своей мнительностью, когда дело касалось болезней, но стоит ли этому удивляться, если чахотка унесла всех ее сестер. Мисс Монро, напротив, считала, что ученики слишком часто пропускают уроки из-за сущих пустяков. Но как же она переполошилась, когда осенью, в год кончины мистера Несса, миссис Форбс заметила ей, что Элеонора совсем исхудала и задыхается на ходу! С тех пор мисс Монро ежедневно донимала свою воспитанницу призывами беречься и пользоваться респиратором[25]. Впрочем, «донимала» – сильно сказано, ибо кротость и долготерпение ни разу не изменили Элеоноре. Она покорно следовала всем просьбам и рекомендациям мисс Монро, только бы не волновать ее, и весь ноябрь просидела взаперти. После чего у мисс Монро возник новый повод для беспокойства: Элеонора потеряла аппетит и всякую живость (обычное следствие пребывания в четырех стенах в течение нескольких недель подряд). И в декабре довольно неожиданно родился смелый план, встретивший одобрение у всех, кроме Элеоноры, но к тому времени она уже так зачахла, что не нашла в себе сил сопротивляться.

Миссис Форбс с дочерьми собралась в Рим месяца на три-четыре, спасаясь от весенних восточных ветров. Почему бы мисс Уилкинс не поехать с ними? И все, в том числе мисс Монро, дружно принялись уговаривать ее, хотя у старой гувернантки немного щемило сердце при мысли о долгой разлуке с воспитанницей, которая давно стала ей почти как дочь. Фигурально выражаясь, Элеонору подхватило и понесло единодушное мнение других – включая доктора, – сводившееся к тому, что для нее это было бы крайне желательно, то есть, называя вещи своими именами, абсолютно необходимо. Хорошо зная, что средства, которыми она располагает, выражаются в пожизненной ренте – как от отцовского имущества, так и от наследства мистера Несса, – Элеонора до этой поры не опасалась за судьбу мисс Монро и Диксона, чье благополучие считала своей персональной ответственностью, поскольку при естественном ходе событий должна была пережить их обоих. В противном случае обоим достались бы лишь ее мизерные сбережения, совершенно недостаточные для жизни, если принять во внимание, что мисс Монро и Диксон достигли преклонных лет, а мисс Монро к тому же перестала получать доход от уроков.

Прежде чем покинуть Англию, Элеонора обратилась за советом к мистеру Джонсону и приняла все возможные меры на случай своей внезапной смерти за границей. Она написала и отправила Диксону обстоятельное письмо; другое, много короче, оставила у каноника Ливингстона (не рискуя намекнуть мисс Монро, что рассматривает вероятность своей смерти) с просьбой при надобности переслать его старику.

В Лондоне, отъезжая от вокзала Кингс-Кросс, их экипаж поравнялся с ехавшей навстречу каретой. Элеонора успела увидеть красивую нарядную даму, няньку с малышом на руках и джентльмена, чье лицо навеки врезалось ей в память. Мистер Корбет с женой и сыном прибыл на вокзал, намереваясь встретить Рождество в кругу семьи декана ист-честерского собора. Он сидел, откинувшись на подушках, не глядя ни по сторонам, ни на своих спутников, целиком поглощенный, по всей вероятности, мыслями о каком-нибудь судебном деле. Мелькнул и исчез, словно привиделся. Только так и могла теперь повстречаться Элеонора с человеком, которому некогда желала посвятить всю свою жизнь.

Какой неимоверной гордостью преисполнялась мисс Монро, получив заграничное письмо! И пусть ее корреспондентка не обладала талантом живописать увиденное и не могла похвастаться какими-то особыми приключениями, взывавшими к подобному таланту; пусть по складу своего ума Элеонора скорее избегала ясной определенности в своих впечатлениях и оценках, а природная сдержанность не позволяла ей свободно поверять их кому-либо, даже такому близкому существу, как мисс Монро. Все это не имело значения для почтенной леди, которая с наслаждением зачитывала бы ее письма вслух перед собранием каноников во главе с деканом и вовсе не удивилась бы, если бы ради этой благой цели ее пригласили в здание капитула! Для кружка ее приятельниц, ни разу не выезжавших за пределы Англии и понятия не имевших о путеводителях Марри[26], но с похвальной охотой впитывавших любые новые сведения, Элеонорины исторические реминисценции и не блещущие оригинальностью наблюдения представляли живейший интерес. В те дни железная дорога еще не соединила Лион и Марсель, так что путешествие было нескорым, а когда вся компания добралась до Рима, обмен письмами тем более принял затяжной и нерегулярный характер. Однако все указывало на успех предприятия. Элеонора писала, что чувствует себя лучше, и каноник Ливингстон (очень сблизившийся после отъезда Элеоноры с мисс Монро, которая могла теперь беспрепятственно звать его на чай) подтвердил эту добрую весть, поскольку о том же сообщила ему в своем письме миссис Форбс. Между тем сам факт переписки между каноником и миссис Форбс обеспокоил мисс Монро. О чем они пишут друг другу, спрашивала себя старая гувернантка, изнывая от любопытства. И хотя Ливингстоны и Форбсы состояли в дальнем родстве по шотландской линии, она не представляла, что еще их связывает. Быть может, он таки сделал предложение Эфимии и получил от ее матери ответ – а то и письмо от самой Эффи, вложенное в письмо матери? Вместо того чтобы прямо спросить каноника, бедная мисс Монро понапрасну изводила себя. На самом деле каноник Ливингстон не думал ничего скрывать и легко удовлетворил бы ее любопытство: миссис Форбс написала единственно потому, что в предотъездной суете упустила какие-то детали, оставляя распоряжения относительно своих благотворительных дел. Не зная об этом, мисс Монро молча страдала. А спустя немного времени каноник заговорил о возможной поездке в Рим по окончании резидентства – как раз в пору римского карнавала, и мисс Монро в отчаянии распрощалась со своим любимым прожектом, на который возлагала столько надежд. Она чувствовала себя точь-в-точь как обиженный ребенок, когда чей-то пышный подол неосторожным взмахом опрокинет его игрушечный домик.

Между тем решительная смена обстановки привела к желанному обновлению всего строя мыслей Элеоноры. Впервые за многие годы она полностью отрешилась от прошлой жизни, почти что вернулась к себе прежней, в свою молодость, столь внезапно срезанную ножницами безжалостной судьбы. После той злополучной ночи она каждое утро встречала с чувством непроходящего страха и неизбывного горя. Но сейчас, просыпаясь в своей римской комнатке на четвертом этаже дома номер 36 по улице Бабуино, в окружении непривычных, но приятных для глаза вещей, она в первый миг с радостным изумлением смотрела на них, пытаясь свести концы с концами, а потом предавалась безмятежным воспоминаниям о дне вчерашнем, которые сменялись нетерпеливым предвкушением нового дня. Глубоко внутри у нее дремала унаследованная от отца артистическая натура; все новое, необычное завораживало ее, будь то ничем вроде бы не примечательная группа людей на улице, римский водонос-факкино в плаще на одном плече, молоденькая итальянка, идущая с корзиной на рынок или с кувшином от фонтана, – каждый предмет и персонаж сладко будоражили ее чувства, словно что-то смутно знакомое по рисункам Пинелли[27] и теперь вдруг представшее перед ней наяву. Она забыла о своем унынии, ее нездоровье прошло как по волшебству. Сестры Форбс, лишь по доброте душевной взявшие с собой в путешествие немощного инвалида с навсегда, казалось, потухшим взором, были сторицей вознаграждены зрелищем ее чудесного выздоровления, ее способностью от всего получать удовольствие, ее в чем-то комичными, в чем-то наивными изъявлениями восторга.

Незаметно наступил веселый март (в тот год Великий пост был поздний[28]). На углу Кондотти продавали прелестные букеты фиалок и камелий, но желающие поразить красоток на Корсо более редкостными цветами могли добыть их без труда. С балкона российского посольства (все посольские дворцы в Риме снабжены балконами) каждой хорошенькой девушке, медленно проезжавшей внизу в открытой коляске, бросали милые легкие подарки, хотя по справедливости оценить внешность девицы мешало белое домино и маска из металлической сетки, которую она держала перед лицом, чтобы защитить себя от града увесистых конфетти[29], иначе какой-нибудь метко пущенный лайм мог оставить ее без глаза. Миссис Форбс, как полагается всякой уважающей себя богатой англичанке, арендовала на время праздника собственный балкон. Ее дочери запаслись огромной корзиной букетов, дабы сверху обстреливать ими знакомых в уличной толпе; на столе горкой лежали мокколетти, восковые свечи разной длины и толщины: начинался последний вечер карнавала, и с наступлением темноты каждый должен будет зажечь свечу и постараться как можно дольше не дать другим загасить ее. Празднество было в разгаре, толпа неистовствовала, и только рядами сидевшие вдоль дороги крестьяне-контадини сохраняли величавую неподвижность, словно римские сенаторы (уж не их ли далекие предки?) при встрече с галльскими полчищами Бренна[30]. Маски и белые домино; респектабельные иностранцы и городской сброд; еле-еле ползущие вперед экипажи; ливни цветов, к этому часу уже поникших; шум, крик, толчея – всеобщее дикое перевозбуждение того и гляди прорвется всплесками беспричинной ярости. Девицы Форбс уступили место у окна своей матери и Элеоноре, и те с опасливым изумлением воззрились на безумную, разноцветную, колышущуюся толпу, в которой неожиданно мелькнуло знакомое лицо: джентльмен взглянул наверх и улыбнулся, вероятно узнав их. «Как мне попасть к вам?» – по-английски крикнул он голосом каноника Ливингстона и нырнул под балкон. Прошло несколько минут, прежде чем он предстал перед ними и на него обрушился восторженный шквал приветствий: все были счастливы видеть здесь ист-честерского гостя.

– Когда вы прибыли? Где остановились? Как жаль, что не приехали раньше! Мы совсем отстали от новостей, скорей рассказывайте! Уже три недели не получаем писем, паромы ходят так нерегулярно из-за штормов!

– Как там все, как мисс Монро? – вклинилась Элеонора.

Каноник с терпеливой улыбкой принялся отвечать на вопросы и мало-помалу удовлетворил их любопытство. Он прибыл только вчера вечером и целый день пытался напасть на их след, но кого ни спрашивал, точного адреса так и не выведал. В этом гвалте и хаосе да с его слабым итальянским он совсем растерялся, а единственный прислужник в гостинице со знанием английского ушел со всеми праздновать… Нет, он не жалеет, что поспел лишь к последнему дню карнавала, с него достаточно – уже наполовину ослеп и полностью оглох. Остановился он в «Англетере». Из Ист-Честера выехал около недели назад. У него с собой письма для всех, но он не рискнул пробираться с ними через толпу, побоялся, что ему обчистят карманы. Мисс Монро жива-здорова, только беспокоится, почему от Элеоноры давно нет вестей. Должно быть, паромы одинаково нерегулярно ходят в оба конца: все их английские друзья заждались писем из Рима. Далее последовали вполне заслуженные нападки на римскую почту и подозрения по адресу итальянских слуг – возможно, они не всегда своевременно относят в почтовое отделение письма англичан. Слова каноника звучали весьма обнадеживающе, но в его манере миссис Форбс почудилась странная натянутость и раз или два, отвечая Элеоноре, он слегка замялся. Впрочем, миссис Форбс не была уверена: сумерки сгущались, скрадывая любое выражение на лицах. К тому же в маленькой тесной комнате разговор постоянно прерывался внезапными возгласами сестер – то кто-то взмахнет платком у тебя перед носом, то непонятно откуда налетит сквозняк, то чья-то невидимая рука просунет в дверь гасильник на длинной палке: не успеешь зажечь свечу, как она погаснет.

– Идемте к нам, – сказала канонику миссис Форбс. – Я смогу предложить вам только чай да холодное мясо – кухарка ушла на праздник, так тут заведено: веселятся все без исключения. Но такие мелочи, как скудный провиант, – не повод расставаться со старым другом.

– Благодарю! Если бы не ваше любезное приглашение, я сам напросился бы к вам в гости.

Когда они прибыли в апартаменты на улице Бабуино (по дороге каноник Ливингстон заглянул в гостиницу за письмами), миссис Форбс утвердилась в своем предположении: он явно готовился сообщить Элеоноре что-то важное и не слишком приятное, неспроста он был так хмур и рассеян, пока ожидал ее возвращения в гостиной – она на минуту вышла избавиться от верхней одежды. Завидев ее в дверях, он прервал разговор с миссис Форбс и пошел ей навстречу. Прежде чем вручить Элеоноре адресованные ей письма, каноник Ливингстон отвел ее к самому дальнему окну.

– Судя по тому, что вы говорили давеча на балконе, в последнее время вы не получали писем из дому?

– Нет! – подтвердила она, испуганно вздрогнув невесть почему.

– Вот и мисс Монро давно ничего от вас не слышала, как и еще кое-кто, у кого есть дело до вас. Ваш агент… забыл его имя.

– Мой агент! Что-то стряслось, мистер Ливингстон? Скажите мне… Я должна знать. Я знала, что это случится… Говорите же! – Она рухнула на стул, побелев как полотно.

– Милая мисс Уилкинс, боюсь, новость действительно не из приятных, но все не так страшно, как вы себе вообразили. Все ваши друзья вполне здоровы, вот только один из старых слуг…

– Говорите прямо! – потребовала она и, заметив его колебание, наклонилась к нему и схватила его за руку.

– Арестован по обвинению в убийстве. О боже! Миссис Форбс, скорее!

Элеонора лишилась чувств, всей тяжестью повиснув на руке, в которую вцепилась. Очнулась она уже на своей постели, полураздетая; кто-то поил ее чаем с ложечки.

– Мне нужно встать, – простонала она. – Мне нужно домой!

– Вам нужно лежать и не двигаться, – распорядилась миссис Форбс.

– Вы не понимаете. Мне нужно домой, – повторила Элеонора и попыталась сесть, но мгновенно рухнула навзничь. Помолчав и собравшись с мыслями, она шепотом попросила: – Вы не дадите мне немного мяса? И глоток вина? – Ей принесли мяса и вина; она, давясь, поела. – Теперь, прошу, принесите мне письма – и оставьте меня. После я хотела бы поговорить с каноником Ливингстоном. Задержите его, пожалуйста. Я скоро… Думаю, полчаса мне хватит. Теперь оставьте меня.

В ее тоне звучала надрывная резкость, и миссис Форбс не на шутку встревожилась, однако рассудила, что сейчас Элеоноре лучше не перечить.

Ей принесли письма, установили лампы, чтобы она могла читать, не отрывая головы от подушки, и оставили одну. Элеонора спустила ноги на пол и встала, пошатываясь: перед глазами у нее все завертелось. Она обхватила голову руками и уставилась мутным взором в одну точку, словно сраженная ужасным видением. Но через несколько минут она решительно села и начала читать. Да, так и есть: какие-то письма не дошли до нее. Некоторые, посланные с оказией, застряли в пути дольше, чем рассчитывали отправители, и до сих пор еще не прибыли в Рим. Другие, посланные по почте, стали жертвами штормов и внезапного снегопада. (Напомним, что в те дни железнодорожного сообщения между Лионом и Марселем еще не существовало: работа почты, так же как и передвижение путешественников, целиком зависела от капризов погоды.) В результате многое из того, что мисс Монро полагала уже известным Элеоноре, таковым отнюдь не являлось, и Элеонора могла строить догадки, лишь сводя воедино содержание всех писем, оказавшихся у нее в руках: одно от мистера Джонсона, одно от мистера Брауна и одно от мисс Монро. Разумеется, последнее из упомянутых было прочитано первым. В нем мисс Монро рассказывала, в какой шок повергло ее известие о том, что при прокладке новой линии железнодорожных путей от Хэмли до ближайшей станции рабочие обнаружили труп мистера Данстера, наспех зарытый в землю много лет назад; покойника опознали не только по одежде, но и по таким нетронутым тлением личным вещам, как часы и печать с инициалами. Шок испытали все без исключения, но больше всех Осбалдистоны – когда к находкам прибавился ветеринарный ланцет с выгравированным на рукояти именем «Эйбрахам Диксон». Далее говорилось, что за несколько недель до скандальной новости мистер Осбалдистон отрядил Диксона в Ирландию на лошадиную ярмарку, где его лягнула какая-то норовистая кобыла, копытом сломав ему ногу, и когда судебные исполнители в Трали пришли за ним, он едва мог сделать шаг.

Дочитав до этого места, Элеонора пронзительно вскрикнула и в голос застонала:

– Ах, Диксон, Диксон!.. А я тут развлекаюсь как ни в чем не бывало!

Ее друзья кинулись к двери на крик, но дверь была заперта изнутри.

– Уйдите, прошу вас, – сказала она, – уйдите сейчас. Я буду вести себя тихо, только уйдите все!

Читать дальше не было сил. Элеонора отложила в сторону письмо мисс Монро и распечатала письмо от мистера Джонсона, датированное более ранним числом – за пару недель до письма гувернантки. Мистер Джонсон также выражал удивление затянувшимся молчанием Элеоноры, которая не ответила на его письмо от 9 января, вследствие чего ее попечители были вынуждены самостоятельно принять решение (весьма разумное, на взгляд мистера Джонсона) и согласились за очень хорошие деньги продать железнодорожной компании часть усадебной земли: именно там, согласно последним изменениям в проекте, желательно проложить новую линию; решение уже согласовано с мистером Осбалдистоном, и т. д. и т. д. Элеонора бросила читать – не иначе ее преследует злой рок! Потом она все же заставила себя вернуться к письму мистера Джонсона и попыталась дочитать его, но слова не достигали ее сознания, и она уяснила для себя только то, что мистер Джонсон намерен был переправить свое письмо мисс Монро, у которой больше возможностей послать его Элеоноре с какой-нибудь оказией, так как на почту надежды нет. Письмо мистера Брауна по своему характеру ничем не отличалось от прочих его посланий: их переписка поддерживалась в память об общем покойном друге, мистере Нессе. К Элеоноре оно попало таким же образом, как и письмо мистера Джонсона, – при посредничестве мисс Монро. Рассеянно пробежав его глазами, Элеонора уже хотела сложить исписанный лист бумаги, как вдруг зацепилась взглядом за фамилию Корбет: «Возможно, Вам интересно будет узнать, что давний ученик нашего покойного друга, пожелавший приобрести Вергилия с итальянскими пометками, назначен новым судьей взамен судьи Дженкина. По крайней мере, к такому выводу пришел Ваш покорный слуга: мистер Ральф Корбет, королевский адвокат, и почитатель Вергилия – одно и то же лицо».

– Да, – с горечью промолвила Элеонора, – он как в воду глядел: мы не были бы счастливы вместе.

За все минувшие годы она впервые допустила в свои мысли некое подобие упрека. Элеонора задумалась о прежних днях, и это удивительным образом помогло ей собраться и дочитать до конца письмо мисс Монро. Вот кто настоящий друг! Мисс Монро немедленно сделала то, что, по ее мнению, сделала бы сама Элеонора, будь она на месте: перво-наперво написала мистеру Джонсону и поручила ему принять все меры для защиты Диксона, невзирая на расходы. Она даже подумывала совершить поездку в город, куда доставили Диксона, и навестить его в тюрьме. Элеонора догадывалась, что героическими усилиями и порывами мисс Монро двигала любовь к воспитаннице, горячее желание по возможности вернуть ей душевный покой, а отнюдь не вера в невиновность Диксона. Отодвинув письма, Элеонора пошла было к двери, потом вернулась и дрожащими руками убрала их в бювар. Когда она вошла в гостиную, на ней лица не было – не человек из плоти и крови, а призрачная тень.

– Могу я минуту поговорить с вами наедине? – Ее бесцветный голос прозвучал скорее как приказ. Каноник Ливингстон поднялся и проследовал за ней в соседнюю столовую. – Прошу вас рассказать все, что вы знаете… все, что слышали о моих… вы понимаете, о чем я.

– Я узнал об этом от мисс Монро, по крайней мере вначале… Накануне моего отъезда вышла заметка в «Таймс». Мисс Монро уверяет, что подобное могло случиться только в минуту внезапной вспышки гнева, – если старый слуга действительно виновен; что он уравновешенный, надежный, исключительно добропорядочный малый. Напротив, к мистеру Данстеру она питает, кажется, сильную неприязнь, за то что он без надобности постоянно докучал вашему батюшке; мисс Монро прозрачно намекает, что его исчезновение связано с пропажей значительной доли состояния мистера Уилкинса.

– Неправда! – резко возразила Элеонора, не желая возводить напраслину на покойного, однако тут же и осеклась, чтобы не проговориться и не выдать своей полной осведомленности. – Я хочу сказать… У мистера Данстера было много неприятных черт… и папá… мы все его недолюбливали, но нельзя приписывать ему нечестность… Прошу вас помнить об этом.

Каноник слегка поклонился и пообещал принять это к сведению. Он ждал продолжения и, не дождавшись, произнес наводящую фразу:

– Значит, мисс Монро собирается навестить Диксона в…

– Ах, мистер Ливингстон, не мучьте меня!

Он с жалостью смотрел, как Элеонора ломает пальцы, тщетно пытаясь вернуться к спокойной манере разговора, которую ей поначалу удавалось поддерживать. Наконец она с виноватой полуулыбкой взглянула на него:

– Невыносимо думать, что добропорядочного старика держат в тюрьме!

– Так вы не верите, что он виновен! – изумленно воскликнул каноник Ливингстон. – Боюсь, все, что я успел услышать и прочитать, практически не оставляет сомнений: ваш старый слуга совершил убийство – возможно, по неосторожности, в минуту, когда он не владел собой.

Элеонора покачала головой и спросила:

– Как скоро я смогу добраться до Англии? Мне нужно ехать немедленно.

– Пока вы лежали, миссис Форбс послала узнать. Боюсь, ближайший корабль до Марселя отходит в четверг – послезавтра.

– Нет, ждать нельзя! – Элеонора заметалась по комнате. – Я должна ехать. Помогите мне, заклинаю! Нужно успеть до суда!

– Увы! До суда вам не вернуться, как бы вы ни спешили. Слушания состоятся в Хеллингфорде, а этот город значится первым в списке мидлендских[31] ассизов. Сегодня двадцать седьмое февраля, ассизные сессии начнутся седьмого марта.

– Завтра же на рассвете поеду в Чивиту[32], может быть, сумею попасть на корабль, о котором здесь просто не знают. Все лучше, чем сидеть сложа руки. Если он умрет, тогда и я должна умереть. Ох! Я сама не знаю, что говорю, я в полном отчаянии! Сделайте милость, оставьте меня и никого ко мне не впускайте. Миссис Форбс добрая душа, она простит меня. Завтра утром перед отъездом я всем скажу до свидания, но сейчас мне нужно многое обдумать.

Он хотел бы задержаться и найти для несчастной слова утешения, но, посмотрев на нее долгим умоляющим взглядом, молча вышел за дверь.

Элеонора долго сидела в оцепенении, лишь время от времени заглядывая в письмо мисс Монро и ужасаясь прочитанному. Потом ее осенило, что у каноника может быть при себе номер «Таймс» с отчетом о разбирательстве дела Диксона в магистратском суде[33]. Она отворила дверь, кликнула слугу и велела узнать у каноника про газету. Ее расчет оправдался, более того – нужный номер лежал у каноника Ливингстона в кармане, пока Элеонора беседовала с ним, а не достал он газету только потому, что не хотел дополнительно расстраивать ее, считая представленные против Диксона улики исчерпывающими: к чему раскрывать ей глаза на неоспоримую вину Диксона, если раньше или позже она сама придет к такому выводу?

Вернувшись от Элеоноры, он вслух зачитал газетный отчет миссис Форбс и ее дочерям, и дамы хором выражали полную солидарность с его мнением, когда слуга передал канонику просьбу Элеоноры. Ее друзья нехотя согласились пойти ей навстречу: изложенные в газете факты не оставляли даже тени сомнения в том, что Диксон убил мистера Данстера, но, быть может, Элеоноре придут на ум какие-то смягчающие обстоятельства, которые она пожелает представить суду.

Глава тринадцатая

Ознакомившись с газетным отчетом о слушаниях по делу Диксона, Элеонора ополоснула холодной водой глаза и лоб и попыталась успокоиться – ее бедное сердце неистово колотилось в груди, но сейчас необходимо было собраться с мыслями и понять, какими показаниями располагает суд.

Каждая печатная строка говорила в пользу обвинения. Кто-то из свидетелей поведал о нескрываемой неприязни Диксона к Данстеру (только Элеонора знала, что, помимо личной антипатии, большую роль в этом играла своеобразно понимаемая преданность хозяину). Ланцет несомненно принадлежал Диксону, к тому же один из местных жителей, в молодые годы служивший у мистера Уилкинса конюхом, показал, что в тот самый день, когда пропал мистер Данстер и все гадали, куда он подевался, понадобилось пустить кровь жеребцу из конюшни мистера Уилкинса и Диксон послал его, мальчишку-конюха, за лошадиным ланцетом к коновалу; это поручение еще тогда показалось ему странным, ведь у Диксона был свой ланцет!

Допросили и мистера Осбалдистона, который без конца прерывал свой рассказ, чтобы выразить глубочайшее недоумение: ужели такой разумный и благопристойный человек, как Диксон, мог совершить столь гнусное преступление? Джентльмен не скупился на похвалы своему работнику, который много лет служил ему верой и правдой, однако под давлением представленных в суде доказательств не только принял сторону обвинения, но еще и подлил масла в огонь, сообщив, что старик упрямо противился малейшим попыткам привести в порядок тот самый кусок усадебной земли.

Дойдя до этого места в отчете, Элеонора вздрогнула. Здесь, в очаровательной римской спальне, перед ней словно наяву возник роковой клочок земли, где она наизусть знала каждую пядь: короткий зеленый мох, или лишайник, да реденькая трава поверх задерненной, необработанной почвы под старым деревом. О, почему она не была в Англии, когда землемерам железнодорожной компании вздумалось проложить ветку от Эшкома в Хэмли не там, где планировалось изначально? Уж она уговорами и мольбами добилась бы от попечителей решительного отказа продавать эту землю, сколько бы за нее ни посулили! Сама подкупила бы землемеров, ни перед чем не остановилась бы!.. Увы, слишком поздно, нельзя предаваться пустым фантазиям о том, что бы было, если бы… Нужно сосредоточиться на газетных столбцах. Из дальнейшего Элеонора почерпнула не много. Обвиняемого спросили, не желает ли он сказать что-нибудь в свое оправдание, предупредив, как полагается, что любое слово может быть использовано против него. Затем следовало описание внешности и эмоционального состояния несчастного старика. «Арестант схватился за железные прутья, чтобы устоять на ногах, он то краснел, то бледнел и так страшно менялся в лице, что один из стражников предложил ему стакан воды, от которого он отказался. Это немолодой человек крепкого сложения, с суровым и угрюмым лицом».

– Бедный, бедный Диксон! – простонала Элеонора, выпустив газету из рук.

Она готова была разрыдаться, если бы не запретила себе лить слезы, покуда не дойдет до конца и не уяснит весомость обвинений. Осталось одолеть всего несколько строк: «В одну минуту показалось, что арестант хочет сказать что-то в свою защиту; но если он и хотел, то передумал, и в ответ на соответствующий вопрос мистера Гордона (мирового судьи) промолвил только: „У вас все одно к одному и все против меня, джентльмены, и значит, такой расклад всех устраивает, потому не стану смущать вас своими речами. Мне нечего добавить“. Как обвиняемый в убийстве, Диксон предстанет перед ассизным судом в Хеллингфорде; слушания начнутся седьмого марта. Председательствующие – барон Раштон и судья Корбет».

«Судья Корбет!» Слова эти пронзили Элеонору словно острый нож. Она безотчетно встала, как будто внутри у нее разжалась тугая пружина. Молодой человек, любовь ее юности, и старый слуга, почти не отходивший от нее в те далекие дни, – эти двое, некогда связанные друг с другом пусть не дружескими отношениями, но давним и близким знакомством, теперь сойдутся в качестве судьи и подсудимого! Она понятия не имела, к каким умозаключениям пришел мистер Корбет после ее частичного признания, когда она дала ему понять, что над ней, над всем их домом нависла угроза бесчестья. Всего пару дней назад Элеонора без труда вспомнила бы каждое слово, сказанное ею тогда, но сейчас в памяти всплывали только факты – слова забылись, и для чего пытаться их восстановить? В конце концов, «судья Корбет» – не обязательно Ральф. Один шанс из ста, что это другой человек.

Пока она в своем спутанном сознании взвешивала разные за и против, из коридора донеслись негромкие шаги и приглушенный шепот. Счастливым людям с чистой совестью пора было ложиться спать. Кто-то проследовал мимо ее двери. Но в следующую минуту к ней постучали. Прежде чем открыть, Элеонора на мгновение прижала горячие ладони к вискам. За порогом стояла миссис Форбс в красивом вечернем платье, с зажженной лампой в руке.

– Можно мне войти, душенька? – спросила она (сухие, плотно сжатые губы Элеоноры явно противились словам согласия, не шедшего прямо от сердца). – Я так огорчена печальными вестями, которые доставил нам каноник, и так хорошо понимаю ваши чувства! Мы с девочками только сейчас говорили, что легко можем поставить себя на ваше место: каково было бы наше потрясение, если бы вдруг выяснилось, что всю жизнь проживший подле нас старик Дональд – тайный убийца! Наш Дональд так же похож на злодея, как тот почтенный седовласый старец, который навещал вас в Ист-Честере.

Элеонора поняла, что отмолчаться не получится:

– Для меня это страшный удар… Бедный Диксон! И ни единого друга рядом, даже мистер Осбалдистон свидетельствовал против него! О боже, боже! Зачем только я поехала в Рим?

– Полноте, голубушка, нельзя во всем видеть личную драму. Как ни горько нам обманываться в людях, это еще не конец света, хотя на вашу долю выпало поистине жестокое прозрение. Однако думать, будто ваша поездка в Рим каким-либо образом могла…

Миссис Форбс изобразила на лице некоторое подобие улыбки, желая подчеркнуть абсурдность этой идеи и тем самым изгнать из чувствительного сердца Элеоноры всякое поползновение упрекать себя в случившемся, но Элеонора не дала ей договорить:

– Миссис Форбс!.. Каноник Ливингстон сказал вам, что я выезжаю завтра утром? Мне надо как можно скорее вернуться в Англию и попытаться помочь Диксону.

– Да, он сообщил нам о вашем намерении, отчасти поэтому я и нарушила ваш покой. Мне кажется, душа моя, вы заблуждаетесь, полагая себя обязанной сделать больше, чем уже сделала от вашего имени мисс Монро, – наняла лучшего адвоката… словом, не поскупилась, чтобы облегчить участь подозреваемого. Что еще вы могли бы предпринять, даже если бы оставались на месте? К тому же суд, скорее всего, состоится раньше, чем вы доберетесь до дому. И что тогда? К тому времени вашего старичка либо оправдают, либо осудят. В первом случае ему обеспечено полное сочувствие общества, которое всегда готово поддержать неправедно обвиняемого. Но если суд признает его виновным, бедная моя Элеонора, для вас много лучше было бы находиться здесь, подальше от всего, и надеяться, что расстояние смягчит удар, когда вы узнаете о страшном конце несчастного, которого столько лет почитали достойным человеком.

На это Элеонора с прежней нетерпеливой решительностью, столь чуждой ее обычно мягкой и покладистой манере, сказала:

– Прошу вас, позвольте мне хоть раз в жизни самой решать, что для меня лучше. Не сочтите меня неблагодарной. Я не хочу обидеть вас, ей-богу, вы всегда были так добры ко мне, милая миссис Форбс! Но я должна вернуться… И чем больше вы меня отговариваете, тем больше я убеждаюсь в своей правоте. Утром отправлюсь в Чивиту, а там посмотрим. Здесь мне все равно покоя не будет.

Миссис Форбс молча воззрилась на нее. Под ее строгим, неподвижным взглядом Элеоноре стало не по себе. В действительности этот взгляд выражал лишь растерянность миссис Форбс, которая не могла решить, стоит ли ей ради блага Элеоноры продолжать свои увещевания – несмотря на фиаско первой попытки – или отпустить ее с миром и не мешать ей готовиться к отъезду. Элеонора сама положила конец ее сомнениям:

– Вы всегда были так внимательны ко мне, так ласковы… Ведь вы не откажете мне в своем добром расположении? О, прошу вас! А теперь, милая миссис Форбс, оставьте меня одну – нет больше сил говорить об этом! – и помогите мне выехать на рассвете. Я буду век молиться за вас, благослови вас Бог!

Против такой просьбы миссис Форбс устоять не могла. Нежно обняв и расцеловав Элеонору, она пошла к дочерям, которые в ожидании сгрудились в ее спальне.

– Мама, ну как она? Что говорит?

– Она страшно взволнована, бедняжка! И так уверила себя, что обязана вернуться в Англию и помочь злосчастному старику! Боюсь, нам ее не переубедить. Наверное, пусть уже едет!

Хотя миссис Форбс наняла горничную сопровождать Элеонору в пути, каноник Ливингстон не желал отпускать ее в Англию без дружеской поддержки, а ей после всех треволнений не хватило воли сопротивляться его настойчивости. Сама она предпочла бы ограничиться услугами горничной и никакой необходимости в его присутствии не видела. Измученная и разбитая, Элеонора думала только о Диксоне, о предстоящем суде и о том, как ей исполнить свой долг перед старым другом.

Поздно вечером все трое взошли на борт тихоходной «Санта-Лючии», и Элеонора сразу легла. Она не была подвержена морской болезни, иначе физические страдания могли бы на время отвлечь ее от душевных мук, всю ночь не дававших ей уснуть. Но она не хотела в темноте слезать со своей верхней койки и беспокоить других пассажиров в каюте. Дождавшись рассвета, Элеонора спустилась на пол, оделась и вышла на палубу. Вдалеке над водой выступали скалистые берега острова Эльба с великолепными пурпуровыми тенями под розовым небом зари. Море еще тяжело колыхалось после ночного шторма, но мерное покачивание только подчеркивало красоту искристых брызг и белой пены на синих волнах. После душной каюты Элеонора с наслаждением вдыхала упоительный морской воздух и удивлялась, почему ее примеру не следуют все, кто плывет вместе с нею. Лишь изредка кто-нибудь поднимался на палубу и начинал прохаживаться вперед-назад. Одним из первых появился каноник Ливингстон. Казалось, он положил себе за правило не навязывать Элеоноре свое общество и смиренно ждал случая быть полезным ей. Обменявшись с ней утренним приветствием, он тоже начал ходить туда-сюда, пока она тихо сидела в сторонке, провожая взглядом быстро таявший вдали живописный остров – прекрасное видение, которое запомнится ей на всю оставшуюся жизнь.

Внезапно судно содрогнулось, словно от резкого толчка, и закачалось с боку на бок так, что палуба заходила ходуном. Шканцы заволокло клубами пара, сквозь которые ничего нельзя было разглядеть. Жертвы морской болезни повыскакивали из кают в самом нелепом виде, наполовину в исподнем; разношерстная, пестрая, неописуемо колоритная толпа пассажиров третьего класса высыпала на корму, пронзительно гомоня на какой-то диковинной смеси итальянского и французского. Элеонора стояла посреди всего этого хаоса в немом изумлении. Неужели «Санта-Лючия» пойдет на дно, с ужасом подумала она, и Диксон останется один на один со своей бедой. В считаные секунды рядом с ней возник каноник Ливингстон. Она едва различала его в мутной пелене и почти не слышала из-за шума вырывавшегося наружу пара.

– Не пугайтесь раньше времени, – повторил он громче. – Какая-то поломка в машинном отделении. Схожу узнаю и сразу вернусь. Положитесь на меня.

Действительно, вскоре он вернулся к скамье, на которую она вновь опустилась, дрожа от страха.

– Машина частично вышла из строя по вине неаполитанских горе-инженеров. Нам придется идти в ближайший порт, проще говоря – возвращаемся в Чивиту.

– Но ведь Эльба ближе! – возразила Элеонора. – Если бы не пар, ее было бы видно на горизонте.

– Это не в наших интересах, рейсовые пароходы там не останавливаются, и мы могли бы надолго застрять на острове. В Чивите, если нам улыбнется удача, мы успеем сесть на корабль, отплывающий в воскресенье.

– Боже, боже! – в отчаянии воскликнула Элеонора. – Сегодня второе, воскресенье – четвертое… Ассизы начнутся седьмого. Ну что за невезенье!

– Да, именно! Неудача всегда кажется досадной вдвойне, когда из-за ее глупой прихоти мы не можем вовремя прийти на помощь ближним. Однако тот факт, что ассизы начнутся в Хеллингфорде седьмого, еще не означает, что дело Диксона будет слушаться первым. Мы все еще можем успеть добраться до Марселя в понедельник вечером, оттуда дилижансом в Лион, и значит… Нет, боюсь, раньше четверга в Париж нам не попасть. Четверг – это восьмое… А вам, по-видимому, известно о каком-то смягчающем обстоятельстве и потребуется время, чтобы добыть подтверждение?

Вопрос этот вырвался у него нечаянно: он знал, что Элеонора ревниво оберегает свою тайну и не хочет приоткрыть причины, по которой считает Диксона невиновным, однако не мог отказаться от мысли, что ей, слабой и робкой женщине, не привыкшей к решительным действиям и устройству разных дел, непременно понадобится чья-то помощь (и каноник почел бы за честь оказать ее), особенно теперь, когда из-за этой аварии времени исполнить задуманное у нее будет в обрез.

Но Элеонора и на сей раз оставила без ответа его осторожную попытку выяснить, для чего ей так спешить в Англию. Мисс Уилкинс подчинялась всем его указаниям, соглашалась со всеми его предложениями, но душу свою раскрыть не желала, и канонику пришлось с этим смириться: не понимая настоящих причин ее переживаний, он не знал, как ей помочь.

И вот опять тот же кошмарный зал в порту Чивиты – аляповатый расписной потолок, грязный дощатый пол, постоянный грохот дверей и дребезжание оконных стекол. Хотя сердце ее заходилось от тоски, внешне Элеонора являла собой образец покорности и долготерпения. Зато ее горничная так красноречиво демонстрировала свое возмущение, что хватило бы на десять Элеонор; ей-то совершенно незачем было торопиться в Англию, но нельзя же терять достоинство и безропотно сносить разгильдяйство пароходной компании!

Когда томительному ожиданию пришел конец, они вновь миновали Эльбу и прибыли в Марсель. Здесь Элеонора почувствовала, какую неоценимую помощь оказывает ей каноник Ливингстон, подрядившийся быть при ней «курьером», как он выражался.

Глава четырнадцатая

– Куда теперь? – спросил каноник перед входом в вокзал Лондон-Бридж.

– На Грейт-Вестерн[34], – сказала Элеонора, – Хеллингфорд значится на этой линии, как я вижу. Только… Здесь мы расстанемся. Пожалуйста, не спорьте!

– Не хотите взять меня в Хеллингфорд? Разрешите, по крайней мере, проводить вас на перрон и в последний раз поработать курьером – купить вам билет и посадить в вагон.

До ближайшего поезда на Хеллингфорд оставалось два часа. Чтобы как-то скоротать время, они зашли в привокзальную гостиницу.

Там Элеонора рассчиталась с горничной и отпустила ее. Каноник сделал официанту заказ, они слегка подкрепились, и прислуга убрала посуду со стола. Каноник принялся расхаживать вперед-назад, скрестив на груди руки и опустив глаза в пол. Время от времени он поглядывал на каминные часы. За четверть часа до отправления поезда он подошел к Элеоноре, которая понуро сидела за столом, подперев голову рукой.

– Мисс Уилкинс… – начал он, и что-то в его тоне заставило Элеонору встрепенуться. – Могу я быть уверен, что вы не замедлите обратиться ко мне, если вам в ваших печальных обстоятельствах понадобится моя помощь, в чем бы она ни выражалась?

– Не сомневайтесь, обещаю вам! – прочувствованно ответила Элеонора и протянула ему руку в знак признательности. Он задержал ее руку в своей, и она немного поспешно прибавила: – Я так благодарна, что вы согласились немедленно отправиться к мисс Монро и рассказать ей обо всем… Заверить ее, что я напишу ей при первой возможности.

– Могу я спросить вас кое о чем? – многозначительно произнес он, не выпуская ее руки.

– Ну разумеется! Такой заботливый друг, как вы, всегда может рассчитывать на мою откровенность. Я без утайки отвечу на любой вопрос… если он не касается того, о чем я не вправе говорить.

– Друг! Да, друг, и на большее я не претендую, во всяком случае не теперь. Быть может…

Элеонора не могла притворяться, будто не понимает, к чему он клонит.

– Нет! – отрезала она. – Мы друзья, и только. Надеюсь, мы всегда останемся друзьями, хотя я должна сказать вам… одну вещь… Нет, не могу… Это страшная тайна. О господи! Если Диксон виновен, то виновна и я. Если считать, что он… Но он невиновен! Невиновен!

– Если его вина не больше вашей, я верю в его невиновность! Позвольте мне быть не только вашим другом, Элеонора… Доверьтесь мне, и я на правах вашего будущего супруга сделаю для вас все, все, что в моих силах!

– Нет! Нет! – отшатнулась она, одинаково испуганная своим полупризнанием и его искренней, пылкой мольбой. – Этому не бывать. Вы не знаете, какой позор мне, возможно, грозит.

– И всего-то? – обрадовался он. – Тогда я готов рискнуть… Если только это… Если вы просто боитесь, что я отступлюсь от вас, не захочу разделить с вами любые невзгоды!..

– Ах, кабы невзгоды… позор и поношение! – пробормотала она.

– Пусть так! Позор и поношение. Возможно, я сумел бы защитить вас, если бы знал все.

– Умоляю, не будем больше говорить об этом. Иначе я сразу скажу вам «нет».

Она не осознавала, что своими словами подарила ему надежду, но он ухватился за них и вознамерился терпеливо ждать своего часа.

Пора было идти на перрон, и он в последний раз исполнил обязанности «курьера». На прощание они обменялись какими-то дежурными фразами, и поезд тронулся.

Из вокзала каноник вышел в приподнятом настроении, тогда как Элеонора, сидя в одиночестве и с каждой минутой приближаясь к месту, где столь многое должно было решиться, все больше теряла надежду и на душе у нее становилось все тяжелее.

Она ехала навстречу неизвестности: единственным источником новостей (после заметки в парижской «Галиньяни»)[35] стал официант в привокзальной гостинице «Грейт-Вестерн», который попытался раздобыть для нее свободный номер «Таймс» и, когда его постигла неудача, объяснил это небывалым спросом на газету из-за хеллингфордских ассизов, где слушается дело об убийстве.

В те дни электрического телеграфа еще не было. На каждой станции Элеонора, высунув голову из окна вагона, спрашивала, не завершился ли суд в Хеллингфорде. Сновавшие по перрону носильщики отвечали ей вразнобой, один – одно, другой – другое. Она поняла, что полагаться на них нельзя.

– К мистеру Джонсону на Хай-стрит… и поскорей! Если быстро доедем, дам полкроны.

Ее выдержке и терпению пришел конец, нервы натянулись как струна. (На станции в Хеллингфорде, где любой дал бы верный ответ на столь волновавший ее вопрос, она малодушно не решилась спросить.) Несмотря на девятый час вечера, в маленьком провинциальном городке царило необычное оживление: во многих домах горел свет и раздавался шум голосов и звон посуды. Местные жители принимали гостей, которых привели к ним ассизы, – некоторые позволили себе ненадолго задержаться после того, как все дела были сделаны. Судьи еще днем отбыли в соседний город – следующий, и последний в их коротком списке.

Мистер Джонсон устроил ужин для своих коллег-поверенных и восседал во главе стола, когда его оторвали от десерта сообщением, что «одна леди желает поговорить с ним немедленно и без свидетелей».

Далеко не в лучшем расположении духа хозяин проследовал в кабинет, где обнаружил свою клиентку, мисс Уилкинс. Бледная как смерть, она стояла у камина и неотрывно смотрела на дверь.

– Это вы, мисс Уилкинс! Очень рад…

– Диксон! – вымолвила она, и голос ее сорвался.

Мистер Джонсон сокрушенно покачал головой:

– А, да, печальная история. Боюсь, из-за нее вы раньше времени прервали свои римские каникулы.

– Его?..

– Да, боюсь, в его виновности сомневаться не приходится. Во всяком случае, присяжные вынесли такой вердикт, и…

– И?.. – машинально повторила она вслед за ним, опускаясь в кресло, чтобы сидя услышать неизбежное.

– Его приговорили к смертной казни.

– Когда?

– В субботу – не на этой неделе, на следующей… Это обычный порядок: через субботу после отъезда судей.

– Кто вел процесс?

– Судья Корбет. И доложен сказать, я впервые вижу, чтобы вновь назначенный судья действовал так уверенно. Его речь, когда он вынес обвиняемому смертный приговор, проняла меня до глубины души! Вина Диксона несомненна, но он ко всему еще дикий упрямец – не слушает даже тех, кто пытается помочь ему, старый осел! Я честно старался смягчить его участь по просьбе мисс Монро и ради вашего блага. Но он же не дал мне ни единой зацепки, не назвал ни одного свидетеля, который мог бы выступить в его защиту! Чего мне стоило отговорить его от признания своей вины перед присяжными, ведь это сразу предрешило бы их вердикт! По правде говоря, я уже не надеялся, что он скажет «нет» на вопрос «признаете ли себя виновным». Думаю, его сподвигло на это исключительно желание оправдать себя в глазах каких-то старых знакомых в Хэмли. Боже правый, мисс Уилкинс! Что с вами? Никак, обморок? – И он принялся трезвонить в звонок, пока не оборвал веревку. – Эй, Эстер! Джерри! Кто там есть? Живо сюда! У мисс Уилкинс обморок! Воды! Вина! Да позовите миссис Джонсон, скорее!

Миссис Джонсон, спокойная, добросердечная женщина, не принимавшая участия в «джентльменском» застолье, но целиком занятая сопутствующими хлопотами, немедленно явилась на призыв мужа о помощи и обнаружила, что в кресле без чувств лежит смертельно бледная Элеонора.

– Бесси, у мисс Уилкинс обморок, она проделала долгий путь, да еще переволновалась из-за старика Диксона, которого приговорили к виселице за убийство, словом… Я не могу тут задерживаться, нужно вернуться к гостям. Ты уж сама приведи ее в чувство и уложи в постель. Голубая комната свободна после отъезда Хорнера. Пока устроим мисс Уилкинс у нас, а дальше будет видно, утром проведаю ее. Позаботься о ней и, пожалуйста, постарайся ее успокоить – пусть побережет нервы, все равно от ее суеты никакого проку.

Зная, что оставляет Элеонору в надежных руках и помощь ей обеспечена, мистер Джонсон вернулся к гостям.

Вскоре Элеонора пришла в себя и виновато сказала:

– Как глупо с моей стороны! Но это получилось само собой…

– Ну конечно, милочка, не беспокойтесь. Вот, выпейте, мистер Джонсон прислал вам глоток отменного портвейна. А может быть, лучше супчику?.. Только скажите, я принесу вам все, чего пожелаете, нынче у нас званый ужин. Подкрепитесь – и сразу в постель, моя дорогая… Мистер Джонсон распорядился! Так что никаких возражений. И комнату как раз успели прибрать и проветрить после отъезда мистера Хорнера – он съехал от нас утром.

– Мне нужно снова увидеться с мистером Джонсоном, прошу вас!

– Вот уж чего вам совсем не нужно! Пощадите свою бедную головку, нельзя вам сейчас говорить о делах, а о чем еще вам говорить с мистером Джонсоном? Нет, ложитесь в постель и высыпайтесь. Отдохнете как следует до утра, наберетесь сил, тогда и поговорите о делах.

– Мне не уснуть – мне не будет покоя, пока я не задам мистеру Джонсону еще пару вопросов, поверьте! – взмолилась Элеонора.

Миссис Джонсон давно усвоила, что в подобных обстоятельствах распоряжения мужа должны выполняться неукоснительно и ее ждет хорошая головомойка, если она нарушит его приказ и пошлет за ним. Но в глазах Элеоноры было столько мольбы и отчаяния, что у доброй женщины язык не поворачивался отказать ей. Внезапно ее осенило:

– Вот вам перо и бумага, милочка. Напишите вопросы, которые вам так срочно надо задать, а он внизу припишет свои ответы. Я велю Джерри отнести ему записку. Он занят, ужинает с друзьями, сами понимаете…

Элеоноре пришлось уступить. Она села к столу, подперев кулаком усталую голову, и задумалась. Вопросы, которые сами слетели бы с губ при личной беседе, теперь ускользали от нее. В итоге она написала лишь следующее:

«Когда самое раннее я смогу увидеть вас утром? Сумеете ли вы как можно скорее устроить мне встречу с Диксоном? Пустят меня к нему прямо сейчас?»

Записка вернулась к ней с нацарапанными карандашом ответами:

«В восемь. Да. Нет».

Элеонора вздохнула:

– Наверное, ему лучше знать. Но стыдно укладываться спать в мягкую постель, когда несчастный старик совсем близко… в тюрьме!

Элеонора попыталась встать, но у нее снова потемнело в глазах, и это примирило ее с необходимостью отдохнуть, прежде чем начать действовать. Теперь, зная все и находясь в центре событий, она яснее видела картину и могла лучше продумать свои шаги. Элеонора попросила чашку чаю, но миссис Джонсон принесла ей целебный напиток из молочной сыворотки с белым вином. Возможно, благодаря этому снадобью Элеонора всю ночь спала мертвым сном.

Глава пятнадцатая

Когда Элеонора открыла глаза, по комнате разливался чистый свет зари. Она не сразу вспомнила, как оказалась здесь. В последнее время рассвет так часто заставал ее в незнакомом месте, что понадобилось несколько минут, прежде чем ей удалось восстановить в памяти географическую принадлежность тяжелых синих штор, гравированного портрета лорд-лейтенанта графства и солидной красивой мебели из красного дерева, которой была обставлена эта комната. Но, вспомнив все, Элеонора немедля встала с постели и больше уже не ложилась, хотя часы на туалетном столике показывали, что еще не было шести. Она быстро привела себя в порядок и оделась с присущей ей неброской элегантностью, давно вошедшей у нее в привычку, не забыв (себя не переделаешь!) про капор и шаль; потом спустилась по лестнице, прошла мимо служанки, на коленях мывшей пол у порога, глубоко вдохнула свежий утренний воздух и направилась по Хай-стрит к Хеллингфордскому замку, где недавно состоялись слушания ассизного суда и где в ожидании казни томился Диксон. Она почти наверняка знала, что ей не разрешат увидеться с ним, но совесть требовала хотя бы попытаться – во искупление ночных часов забытья и покоя. У входа в сторожку привратника девочка мела пол, и Элеонора сказала ей, что хотела бы повидаться с Эйбрахамом Диксоном. Девочка испуганно посмотрела на нее и убежала в дом, откуда тотчас вышел ее отец, могучий детина, не успевший еще надеть ни сюртука, ни жилета: от утренней прохлады он поводил плечами. Элеонора повторила свою просьбу.

– Вы про того, которого повесят в следующую субботу? Виноват, мэм, но это не мне решать. Можете сходить домой к начальнику тюрьмы, но только зря потратите время, уж простите меня за эти слова. Смертникам свиданий не положено, тут нужен ордер самого шерифа. Хотя, пожалуй, сходите к начальнику, недалеко ходить-то, ничего другого он вам все равно не скажет. Вон его дом.

Элеонора не сомневалась, что привратник сказал ей чистую правду, и все же пошла к указанному дому, словно надеялась на какое-то исключение из правила – правила, о котором она действительно слыхала давным-давно, в те дни, когда желание увидеть осужденного на казнь воспринималось ею как что-то не имеющее к ней самой никакого отношения; то есть она допускала, что подобное желание может возникнуть – и возникает – у некоторых людей, но люди эти были так же далеки от привычного круга ее жизни, как обитатели Луны. Разумеется, начальник тюрьмы ответил ей отказом, притом весьма категорическим: судя по его недовольному тону, каждый человек обязан от рождения знать столь очевидное тюремное предписание.

На обратном пути она столкнулась с привратником, теперь уже полностью одетым. Заметив ее разочарование, он в душе пожалел ее, однако не смог удержаться, чтобы не обронить с оттенком торжества:

– Вот видите, мэм, я верно вам сказал!

Элеонора пошла вокруг замка, стараясь держаться как можно ближе к стене и задирая голову к редким зарешеченным окнам, хотя понятия не имела, в какой части здания содержится Диксон. Потом ноги привели ее на соседнее кладбище. Она села на могильный камень и устремила равнодушный взор на расстилавшийся внизу пейзаж, а между тем этот вид почитался главной местной достопримечательностью и жители Хеллингфорда с гордостью показывали его всем приезжим. Но Элеонора не видела пейзажа: перед ее глазами стояла черная роковая ночь, торопливая работа, снующие туда-сюда фонари. В ушах раздавалось тяжелое дыхание тех, кто взялся ночной порой за несвойственное им дело, отрывистые реплики, хриплые, приглушенные голоса да шелест ветвей. Внезапно церковные часы у нее над головой пробили восемь, и колокол возвестил перерыв в трудах по всей округе – таков был здешний старинный обычай. Элеонора поднялась и пошла назад к дому на Хай-стрит. Комната, где ее усадили дожидаться мистера Джонсона, который передал со слугой свои извинения за задержку (он попросту проспал), казалась ей слишком тесной и душной. Наконец в дверях появился заспанный хозяин, еще не вполне пришедший в себя после ночной пирушки.

– Мне страшно жаль, что вчера вечером я доставила всем столько хлопот, – виновато начала Элеонора. – Я просто устала и очень расстроилась из-за всего, что услышала.

– Что вы, что вы, никаких хлопот, ни мне, ни миссис Джонсон, уверяю вас. Многие дамы плохо переносят подобные вещи, хотя, поверьте, встречаются и другие: в отличие от большинства мужчин, они и глазом не моргнут, когда судья прикрывает парик черной шапочкой[36]. Да я только что видел таких – ни один мускул не дрогнул, пока судья Корбет держал речь!

– Но как же Диксон? Он не должен умереть, мистер Джонсон.

– Ну, возможно, что и не умрет, – сказал мистер Джонсон так, словно хотел успокоить ребенка. – Судья Корбет упомянул о помиловании. Хотя присяжные не просили его проявить милосердие: видите ли, ваш Диксон так неправильно вел себя, а улики против него были столь неопровержимы при полном, так сказать, бессилии защиты… Потому что он не предоставил нам никаких сведений, на которых можно было бы построить его защиту! Тем не менее судья, по-моему, дал ему надежду; правда, другим так не показалось.

– Говорю вам, мистер Джонсон, он не должен умереть и не умрет!

Мистер Джонсон шумно выдохнул, а потом, бросив на нее острый взгляд профессионального дознавателя, неожиданно спросил:

– Вы располагаете дополнительным свидетельством?

– Не важно, – ответила Элеонора. – Простите меня… Скажите только одно: от кого теперь зависит его жизнь и смерть?

– Это прерогатива министра внутренних дел – сэра Филипа Хоумса. Но вас не допустят к нему. Прошение об отсрочке или пересмотре может подать только судья, который председательствовал на процессе, – судья Корбет.

– Судья Корбет?

– Да. И, повторю, он был настроен проявить милосердие. Я почувствовал это в его речи. С ним вам и надо говорить. Как я понимаю, вы не хотите раскрыть мне свои карты? Я мог бы набросать вам в помощь план беседы – что и как нужно сказать.

– Нет. Об этом я буду говорить только с арбитром – и больше ни с кем. Боюсь, мой ответ покажется вам слишком резким… Простите меня! Если бы вы знали все, вы простили бы меня, я уверена.

– Довольно извинений, голубушка. Будем считать, что у вас есть важное свидетельство, которое могло повлиять на исход дела, если бы его представили суду. Коли советчики вам не нужны, не теряйте времени и поезжайте к судье, с ним и объясняйтесь. Без сомнения, он сопоставит ваши слова с показаниями в ходе процесса на предмет противоречий. Вы должны понимать, что от вас потребуют доказательств – судья Корбет обязан проверить ваше заявление.

– Судья! Как странно представлять его в этой роли, – сказала Элеонора, словно позабыв о своем собеседнике.

– Да, пожалуй, для судьи он молод. Должно быть, вы с ним знакомы? Помнится, он бывал в Хэмли в качестве ученика мистера Несса.

– Знакомы, но сейчас не время вспоминать былое. Скажите, когда я могу увидеться с Диксоном? Я уже ходила в замок, но тамошнее начальство говорит, что для свидания нужен ордер шерифа.

– Верно. Я просил миссис Джонсон предупредить вас об этом еще вчера. У меня ужинал старина Ормерод, судебный секретарь, и я замолвил ему словечко за вас. Он обещал с утра выхлопотать ордер у сэра Генри Купера и к десяти доставить сюда. Однако миссис Джонсон заждалась нас с завтраком, пока мы тут беседуем. Прошу в столовую!

Элеоноре было мучительно тяжело исполнять обязанности благодарной гостьи и проявлять интерес к рассказам хозяев о местной жизни. Но она понимала, что в беседе с мистером Джонсоном позволила себе резкость и надо постараться загладить свою вину. Поэтому она терпеливо входила во все подробности реставрации хеллингфордской церкви и трудности поиска достойного учителя музыки для трех маленьких мисс Джонсон, и столь присущие ее натуре деликатность, выдержка и благовоспитанность ни разу не изменили ей, хотя одному богу известно, чего ей это стоило, когда всей своей душой, всеми мыслями она устремлялась только к часу свидания с Диксоном.

Наконец мистера Джонсона вызвали из-за стола по просьбе мистера Ормерода, который вручил ему ордер на свидание с заключенным. Тем временем Элеонора, сцепив пальцы, чтобы сохранять видимость вежливого внимания, вполуха слушала, как говорливая миссис Джонсон расточает похвалы модной системе обучения юных хористов. Но едва мистер Джонсон вернулся к ним, ее терпению пришел конец и, прервав хозяйку на полуслове, она спросила:

– Так я могу идти?

Да, ордер получен, можно идти, и он, мистер Джонсон, проводит ее, во избежание каких-либо препятствий или затруднений.

По дороге мистер Джонсон предупредил ее, что свидание будет проходить в присутствии надзирателя или другого тюремного работника, что таков порядок в случае осужденных на смерть, но если этот третий «проявит понимание», то позволит им поговорить без свидетелей. Опытный мистер Джонсон сам незаметно принял меры к тому, чтобы сопровождавший Элеонору надзиратель захотел «проявить понимание».

Тюремщик провел ее через обнесенные высокими стенами внутренние дворы, каменные коридоры и множество запертых на засовы дверей, прежде чем они попали в отделение для осужденных на казнь.

– Раньше у меня тут гостило по три постояльца за раз, – сказал он, отпирая последнюю дверь, – после каждого визита в наш город судьи Мортона. У нас его так и прозвали – «судья-вешальщик». Но он пять лет как умер, и теперь здесь больше одного бедолаги не бывает. Однажды, правда, прислали женщину, Мэри Джонс ее звали, – отравила своего муженька.

Коридор с дверями в камеры смертников был светлый, голый и безупречно чистый. Над каждой дверью имелось маленькое зарешеченное окошко, и точно такое же окошко, высоко-высоко в стене, было внутри камеры, в которую завел ее надзиратель.

Несчастный старый Эйбрахам Диксон, понурив голову и безвольно опустив плечи, сидел на краю койки и даже не сделал попытки посмотреть, кто к нему вошел.

Элеонора чуть не разрыдалась. Тюремщик приблизился к старику и слегка потряс его за плечо:

– К тебе посетитель, Диксон. – Повернувшись к Элеоноре, он объяснил: – После приговора на некоторых словно столбняк находит, вот как на этого, а другие мечутся, будто звери в клетке.

Он вышел из камеры, оставив дверь открытой, чтобы при желании можно было наблюдать за происходящим, потом демонстративно отвел глаза в сторону и начал насвистывать – дескать, он ничего не видит и не слышит.

Диксон взглянул на Элеонору и снова уткнул глаза в пол; и только дрожь, сотрясавшая его изможденное тело, говорила о том, что он узнал ее.

Она села рядом и взяла в свои руки его большую узловатую кисть. Пытаясь совладать с рвавшимися изнутри истерическими рыданиями, которые помешали бы ей говорить, она ласково погладила исхудавшие костлявые пальцы, уже мокрые от ее слез.

– Не надо, – глухо произнес он наконец, – не надо растравлять, барышня, лучше оставьте все как есть.

– Нет, Диксон, не лучше! Этому не бывать. Ты знаешь, что это неправильно… невозможно!

– Устал я от жизни. Тяжко, трудно мне жить. Пора уж и к Богу, нажился я с людьми. Значит, такая моя судьба, и ничего тут не поделаешь. Я еще с мальцов привязался к нему, когда он рассказывал мне про свои обиды в школе, да-да – всем делился со мной, как с братом! Ну и я любил его, как никого на свете, кроме Молли Гривз. Господи! Я снова свижусь с ней, уже скоро… наверно, уже в следующую субботу! Чаю, там, наверху, про меня худого не подумают, хоть я не сделал всего, что должен был сделать здесь, на земле.

– Диксон, Диксон… Ты же знаешь, кто совершил это… это…

– Кто виновен в убийстве, – сказал он. – Так они выражаются. В убийстве! И угадайте, кто это сделал!

– Мой бедный, несчастный отец, вот кто. Я нынче же еду в Лондон. Пойду к судье и все расскажу ему.

– Не вздумайте унижаться перед этим паршивцем, барышня. Ведь это тот самый, который бросил вас на произвол судьбы, как только смекнул, что вас могут ославить.

В первый раз за время их разговора он посмотрел ей в лицо, но она сделала вид, что не заметила его тяжелого, горького взгляда.

– Да! Я пойду к нему. Я знаю, кто он, и меня это не остановит. Быть может, оно и к лучшему, в конечном счете. Все-таки не совсем посторонний человек скорей поможет в такой ситуации. А прошлое… До прошлого ли мне теперь, когда все мои мысли только о тебе, мой добрый, верный друг!

– В своем седом парике он чистый старикашка. Встретил бы на улице, не узнал бы. Один раз я не удержался, зыркнул на него так, чтоб до него дошло: «Будь моя воля, не посмотрел бы, что вы судья, милорд, такого порассказал бы про вас!..» Уж не знаю, понял он или нет. Но видать, по старой дружбе он сказал, что будет просить для меня помилования. Только по мне, лучше смерть, чем такое помилование, куда как лучше. Вон тот, за дверью, говорит, что помилование означает Ботани[37]. Это все равно как убивать меня дюйм за дюймом, верно вам говорю. Да лучше сразу на небеса, чем жить среди черномазых!

Его снова затрясло: мысль о путешествии по морю в кандалах, за тридевять земель, навстречу полной неизвестности, страшила беднягу пуще смерти, и он как заведенный бормотал:

– Не дайте им отправить меня в Ботани, барышня, мне этого не вынести!

– Нет, ни за что! – заверила она. – Тебя выпустят из тюрьмы, и мы вместе поедем домой, в Ист-Честер, обещаю тебе. Обещаю! Не знаю, как я этого добьюсь, но добьюсь, поверь мне. Не думай о Ботани. Если ты поедешь туда, то и я с тобой. Но ты не поедешь. Сам рассуди: даже если ты нарушил закон, скрывая от правосудия все, что случилось той ночью, значит и я нарушила закон, и если тебя должны наказать за это, то и меня должны наказать. Но я верю, что все будет хорошо, то есть настолько хорошо, насколько может быть: нам обоим не забыть того, что случилось тогда, да и нельзя забыть. – Последние слова она произнесла, словно размышляя вслух.

Они долго сидели, взявшись за руки, и молчали. Тишину нарушил Диксон:

– Я ждал, что вы придете ко мне, хоть и знал, что вы в дальних краях. Но я молился. Господь всемилостивый, говорил я, позволь мне увидеть ее! Здешнему капеллану я сказал, что обращаюсь к Богу с покаянной молитвой, а сам просил о свидании с вами, все последние силы вложил в эту мольбу. Я подумал: Бог знает, чтó у меня на сердце, знает лучше, чем я могу о том сказать… Знает, как у меня душа болит за все, что я сделал не по совести, ведь я всегда признаю свою вину, если оступился. Но откуда кому знать, что мне позарез нужно увидеть мою барышню!

Они снова погрузились в молчание. Элеоноре уже не терпелось начать действовать, чтобы вызволить Диксона из тюрьмы, но она понимала, как драгоценны для него мгновения, проведенные с нею вместе, да ей и самой не хотелось покидать его хотя бы на секунду раньше, чем истечет время свидания. Пока она сидела с ним, голос его изменился, и теперь в нем явственно слышалось жалобное старческое дребезжание. Умолкая, Диксон словно бы впадал в дремоту, но и тогда крепко держал ее за руку, как будто боялся, что она внезапно исчезнет.

Так прошел час. Больше ни один из них ничего не сказал, и только время от времени по щеке Элеоноры скатывалась слеза – она не могла сдержать слез, хотя сама не знала, почему именно сейчас они снова и снова подступают к глазам.

Но вот надзиратель объявил, что их время истекло. Элеонора молча встала, наклонилась и поцеловала старика Диксона в лоб, сказав ему напоследок:

– Завтра я вернусь. Храни тебя Бог!

В ответ, издав какой-то невнятный звук и поднявшись на трясущихся ногах, он поднес руку к виску в привычном почтительном жесте. Элеонора устремилась вон из тюрьмы – к дому мистера Джонсона, которому в спешке и волнении не удосужилась сколько-нибудь внятно объяснить свой план действий. Выяснив для себя несколько сугубо практических вещей, она лишь коротко сообщила ему, что срочно едет в Лондон к судье Корбету.

В последний миг перед тем, как поезд, в который села Элеонора, тронулся в путь, она протянула руку в открытую дверь и крикнула мистеру Джонсону:

– Завтра я как следует поблагодарю вас за все! Сейчас не могу.

На вокзал Грейт-Вестерн она прибыла примерно в то же время, что накануне – в Хеллингфорд: в девятом часу вечера. По дороге Элеонора вспомнила об одном своем упущении, которое, впрочем, несложно было исправить: забыла спросить у мистера Джонсона, как ей найти судью Корбета. Если бы спросила, мистер Джонсон, вероятно, дал бы его служебный адрес. Теперь же ей пришлось взять у портье в гостинице почтовый справочник, где значился только адрес, по которому он проживал: Гайд-парк-Гарденс, 128.

Она вызвала к себе коридорного.

– Можете отправить посыльного на Гайд-парк-Гарденс? – без предисловий попросила она, понимая, что нельзя терять ни минуты, как бы она ни устала. – Нужно только узнать, дома ли нынче вечером судья Корбет. Если дома, я поеду к нему.

Обескураженный коридорный сказал, что посыльному легче было бы получить ответ, если бы леди разрешила назвать ее имя, но она и слышать об этом не хотела: ей и без того боязно встретиться с ним после стольких лет разлуки, не хватало еще предуведомить его, чтобы перед их встречей у него тоже было время вспомнить прошлое. Уж лучше застигнуть судью врасплох и сразу перейти к делу.

Она еще ходила по комнате из угла в угол, взвинченная предстоящим разговором, когда коридорный вернулся с ответом:

– Посыльный побывал на Гайд-парк-Гарденс, мэм. Судья и леди Корбет ужинают не дома.

Леди Корбет! Ну разумеется, он женат; кто-кто, а Элеонора отлично знала об этом – сама присутствовала на его венчании в ист-честерском соборе. Но последние события с такой силой всколыхнули память о давно минувших днях, что эта фраза из уст посыльного, «судья и леди Корбет», обозначающая супружескую пару, подействовала на Элеонору как ушат холодной воды.

– Что ж, прекрасно, – сказала она как ни в чем не бывало. – Распорядитесь, чтобы в семь меня разбудили и к восьми подали кеб, который отвезет меня на Гайд-парк-Гарденс.

Ей не осталось ничего другого, кроме как лечь в постель; но сон не шел. Всю ночь в голове у нее мелькали сцены из прошлого, из безмятежной, счастливой поры ее юности… И потом эта страшная ночь, положившая конец ее счастью. В ушах у нее снова раздавались давно стихшие шаги отца, шелест его газеты, его характерное похмыкивание – словно все это было только вчера… И мертвая ночная тишина. Элеонора вспомнила, что в саквояже лежит хранимый ею с детства маленький дорожный бювар, где собраны все ее сокровища – память об умерших близких: образчик маминого рукоделия, золотистый локон сестренки, неоконченное письмо отца к мистеру Корбету. Она достала свои реликвии, внимательно осмотрела каждую в отдельности, потом окинула все вместе долгим печальным взглядом. «Может быть, пригодится?» – подумалось ей, когда она убирала отцовское письмо. Она еще раз перечитала последние слова: «Со смертного одра заклинаю Вас: останьтесь с ней, будьте ей другом, я готов на коленях просить прощения за все…»

«Возьму с собой, пожалуй, – решила она. – Необязательно предъявлять его, скорее всего, это и не понадобится после моего признания. К тому же все так переменилось, так безвозвратно кануло куда-то, словно никогда и не было ничего… Теперь я могу без смущения показать ему отцовское письмо. В конце концов, что я теряю? Но если он увидит, как мой бедный, мой бесконечно милый папá страдал и раскаивался, может быть, он смягчится и не станет строго судить того, кто когда-то сердечно любил его, хоть они и расстались, увы, нехорошо – негодуя друг на друга».

Короче говоря, к дому судьи Элеонора отправилась, имея при себе прощальное отцовское письмо.

Нервы у нее были так натянуты, что она едва не вскрикнула, когда извозчик кулаком забарабанил в дверь. Торопливо спустившись на землю, пока никто не вышел на его бесцеремонный стук, она сунула в руку грубияну двойную плату, лишь бы он исчез поскорее, и замерла перед дверью, сгорая от стыда и дрожа от страха.

Глава шестнадцатая, и последняя

– Судья Корбет дома? Могу я увидеть его? – спросила она лакея, который не скоро открыл дверь.

Прежде чем ответить, он с любопытством, слегка отдававшим фамильярностью, смерил ее взглядом:

– Дома, конечно, где ж ему быть в такой час! А вот захочет он видеть вас или нет – это другой вопрос.

– Не могли бы вы спросить у него? У меня к нему исключительно важное дело.

– Позвольте вашу визитную карточку? Или назовите свое имя, возможно, этого будет довольно, если у вас нет карточки. Эй, Симмонс, – окликнул он показавшуюся в холле горничную, – судья уже встал?

– Конечно! Он у себя в гардеробной. Миледи сейчас спустится. Пора подавать завтрак.

– Нельзя ли повременить с вашим делом? Может быть, зайдете позже? – сказал он, вновь обращаясь к Элеоноре – трепещущей и белой как мел Элеоноре!

– Нет! Пожалуйста, позвольте мне войти. Я подожду. Уверена, что судья Корбет примет меня, если вы доложите. Мисс Уилкинс. Ему знакомо мое имя.

– Ну хорошо, обождите здесь, сперва мне надо заняться завтраком, – сказал лакей, указав ей на скамейку в холле; глядя на ее платье, он принял ее за камеристку или гувернантку из богатого дома, в лучшем случае – за дочь какого-нибудь торговца. Так или иначе, ему пора было срочно возвращаться к своим обязанностям.

Элеонора прошла в холл и села.

– Не забудьте сказать ему, что я здесь, – слабым голосом напомнила она.

– Да-да, не беспокойтесь, ему сейчас доложат, только сомневаюсь, что он выйдет к вам до завтрака.

Лакей на ходу передал ее просьбу мальчишке-слуге, тот сбегал наверх и, постучав к судье, через дверь доложил, что к нему пришла какая-то мисс Дженкинс.

– Кто? – переспросил судья из-за двери.

– Мисс Дженкинс. Говорит, вам знакомо ее имя, сэр.

– Впервые слышу. Пусть подождет.

Элеонора ждала. Вскоре вниз по лестнице прошествовала исполненная достоинства красавица леди Корбет в шуршащих шелках и пышных юбках; на руках у нее сидел прелестный мальчуган, следом шла величавая нянька. Леди Корбет была очень недовольна тем, что кому-то вздумалось беспокоить ее мужа своими делами, нарушая его покой и вторгаясь в его частную жизнь. По натуре властная и равнодушная к окружающим, она не собиралась снизойти до простой вежливости, не говоря о том, чтобы приветить робкое существо, истерзанное усталостью и тревогой, которое ни с того ни с сего явилось к ней в дом. Неспешно сходя по ступеням, хозяйка сверху вниз холодно смотрела на незваную гостью, и под неотрывным взглядом ее крупных черных глаз Элеонора невольно съежилась. Наконец леди Корбет вместе с младенцем и нянькой скрылась в просторной столовой, где шли последние приготовления к завтраку господ.

Теперь очередь за судьей, подумала Элеонора и опустила вуаль. В ту же минуту послышались его быстрые, решительные шаги, столь памятные ей по давним дням.

Одного взгляда на особу, дожидавшуюся его в холле, проницательному и наметанному глазу судьи было достаточно, чтобы тотчас распознать благородную леди: ее скромное дорожное платье не обмануло его.

– Пройдемте в комнату? – сказал он, открывая дверь своего кабинета с окнами по фасадной стороне дома; столовая, соединенная с кабинетом складными дверями, смотрела на заднюю сторону.

Многоопытный юрист сразу стал спиной к окну: помимо того, что для него, как для хозяина, такая позиция была наиболее естественной, она давала очевидное преимущество, позволяя видеть хорошо освещенное лицо собеседника. Элеонора подняла вуаль, которую опустила только из нежелания быть узнанной прямо в холле.

– Элеонора! Мисс Уилкинс! Неужели это вы?

Он быстро подошел, протягивая ей руку, с улыбкой радостного удивления. За столь сердечным приветствием нельзя было разглядеть никакого смущения, даже если он что-то подобное испытывал. А Элеонора, вопреки своим намерениям тотчас перейти к делу, внезапно потеряла дар речи.

– Дурак Генри сказал мне «Дженкинс»! Простите меня. Надо же было додуматься усадить вас в холле! Пойдемте в столовую, позавтракаете с нами, леди Корбет будет рада.

С каждой секундой в нем нарастало чувство неловкости от встречи с той, на которой он когда-то хотел жениться, и от необходимости представить ее другой, на которой он в итоге женился, и потому говорил он в несвойственной ему торопливой манере. Услышав ответ Элеоноры, судья с облегчением перевел дух. И сама ее мягкая, мелодичная речь пролилась на него целительным бальзамом:

– Благодарю вас, но я вынуждена отклонить ваше приглашение. Я пришла по важному делу, иначе никогда не осмелилась бы явиться к вам в такой неурочный час. Дело касается участи несчастного Диксона.

– А! Так я и думал!

Судья указал ей на кресло и сам тоже сел. Он старался настроить себя на деловой лад, но, несмотря на завидную силу характера и умение собрать волю в кулак, ее голос пробуждал у него воспоминания о давних днях. Неужели внешне он изменился так же разительно, как она, подумалось ему. В первый миг узнавания он был ошеломлен этой переменой и теперь избегал встречаться с ней взглядом.

– Я знал, что вы примете это близко к сердцу. В Хеллингфорде мне сказали, что вы за границей – в Риме, кажется. Но вам не нужно понапрасну терзать себя: приговор наверняка будет смягчен, его заменят на ссылку или на что-то подобное. Не далее как вчера вечером я говорил об этом с министром – с учетом давности преступления и всей последующей добропорядочной жизни применять высшую меру не представляется разумным.

Пока он все это излагал, в голове у него роилось совсем иное: отчасти любопытство, отчасти сожаление с примесью раскаяния, а еще неуверенность, как пройдет встреча (раньше или позже она таки состоится!) Элеоноры с леди Корбет. Но посторонние мысли не помешали ему достаточно ясно описать настоящее положение дел, ничем не выдав своей раздвоенности. Выслушав его, Элеонора сказала:

– Я пришла сообщить вам то, что должна была бы сказать любому судье, окажись он на вашем месте, при условии, что он гарантирует сохранить все сказанное мной в строжайшей тайне: знайте же, что настоящий убийца – не Эйбрахам Диксон.

Судья метнул на нее острый взгляд:

– Иными словами, вы знаете, кто это?

– Да, – негромко, но твердо ответила она и посмотрела ему в лицо полными скорби глазами.

В голове у него что-то вспыхнуло, и он вмиг прозрел истину. Прикрыв лицо ладонью, судья минуту-другую ошарашенно молчал. Потом, не глядя на нее, сдавленно спросил:

– Так вот о каком бесчестье вы говорили мне тогда?

– Да, – подтвердила она.

Они оба словно окаменели, словно разучились говорить. Звенящую тишину нарушил громкий сердитый голос, донесшийся из-за двери в столовую:

– Отнесите кеджери[38] на кухню, пусть разогреют для судьи. Непонятно, почему некоторые идут со своими делами к нему домой, хотя для этого у него есть служебные часы, можно подумать, он мало времени проводит в палате!

Судья быстро встал и вышел в столовую, но, судя по долетавшим оттуда возгласам, утихомирить жену было не так-то легко.

Когда он вернулся, Элеонора сказала:

– Боюсь, мне не следовало приходить сюда.

– А, пустое! – досадливо отозвался он. – Вы правильно сделали. – Усевшись на прежнее место, он снова прикрыл лицо ладонью. – И Диксон все знал… Мне придется поставить вопрос ребром. Преступление совершил ваш отец? Это он убил Данстера?

– Да. Если считать происшедшее убийством. Но это был несчастный случай, папá просто вышел из себя… Невозможно представить, как Данстер действовал ему на нервы! – с жаром сказала Элеонора, но сама поняла, что все ее оправдания звучат нелепо, и горестно вздохнула.

– Откуда вам это известно?

Судья спрашивал ее словно по обязанности, и в его голосе можно было уловить сочувственные нотки. Хотя Элеонора заранее приготовила себя к тому, что услышит подобные вопросы и должна будет ответить на них, она говорила точно сомнамбула:

– Я зашла в комнату к отцу после того, как он ударил мистера Данстера. Тот лежал без признаков жизни, и мы испугались, что он умер… Он и вправду умер.

– Какова роль Диксона? Он не мог ничего не знать. Иначе откуда взялся ланцет с его именем?

– Отец сходил к Диксону, разбудил его, и Диксон пришел с ланцетом… чтобы пустить кровь, вероятно. Вам довольно того, что я сказала? Мысли путаются. Но я отвечу на любой вопрос, если невиновность Диксона еще не очевидна.

По ходу разговора судья все записывал на листке бумаги. Ее последние слова он оставил без внимания и какое-то время сидел совершенно неподвижно. Потом начал быстро что-то писать на чистом листе, то и дело сверяясь с предварительными записями. Минут через пять он вслух зачитал все факты, изложенные Элеонорой и облеченные им в стройную и юридически правильную форму. Попутно уточнив пару мелких деталей, он зачитал ей окончательный вариант ее заявления и попросил его подписать. Она взяла перо, но рука ее в нерешительности застыла над бумагой:

– Это не будет предано огласке?

– Нет, я позабочусь о том, чтобы никто, кроме министра внутренних дел, не прочел бумагу.

– Благодарю. Я не решилась бы сделать признание, если бы все не зашло слишком далеко.

– Таких, как Диксон, еще поискать, – вполголоса произнес судья, запечатывая конверт с ее заявлением.

– И не найдешь, – подтвердила Элеонора. – Я не знаю, кто еще способен на такую преданность.

Обоим одновременно пришло в голову, что в ее словах можно усмотреть намек на известный им пример недостаточной преданности. Они невольно переглянулись. После неловкой паузы первым нашелся судья:

– Элеонора!.. Надеюсь, мы друзья?

– Да. Друзья, – тихо и очень печально согласилась она.

Ему тоже отчего-то стало грустно, и, чтобы ничем не выдать своего чувства, не до конца понятного ему самому, он завел светский разговор:

– Где вы живете теперь?

– В Ист-Честере.

– Но вы бываете в Лондоне? Непременно дайте нам знать… когда надумаете приехать. Леди Корбет захочет посетить вас. Честно говоря, не понимаю, зачем откладывать. Я хоть сегодня привезу ее к вам. Что скажете?

– Спасибо. Я немедленно возвращаюсь в Хеллингфорд. То есть сразу, как только получу от вас помилование для Диксона.

Он чуть заметно улыбнулся ее наивности:

– Помилование направляется шерифу, который следит за исполнением приговора. Но, заверяю вас, оно будет направлено безотлагательно. Считайте, что шериф уже получил его.

– Покорно благодарю, – сказала Элеонора, вставая.

– Ну хотя бы позавтракайте! Если вы не в настроении знакомиться с леди Корбет, вам подадут завтрак прямо сюда, в кабинет. Вы ведь еще не ели?

– Нет, спасибо, это лишнее. Вы очень добры, и я рада была повидаться с вами. Впрочем, есть еще кое-что… – сказала она, запнувшись и слегка покраснев. – Записка, которую нашли у отца под подушкой после его смерти, – она адресована вам. Многое в ней касается вещей, навсегда оставшихся в прошлом, но мне хотелось бы, чтобы вы по возможности вспоминали его добрым словом… Поэтому я… Если вы согласитесь прочесть ее…

Судья взял у нее письмо и не без волнения прочел.

– Бедняга! – промолвил он, опуская письмо на стол. – Должно быть, он жестоко страдал после всего, что случилось той ночью. И ты, Элеонора, тоже настрадалась.

Да, она настрадалась, и тот, кто сейчас выражал ей сочувствие, приложил руку к ее страданиям, хотя, по-видимому, давно забыл об этом. Вместо ответа Элеонора лишь слабо покачала головой. Потом подняла на него взор – в ту минуту оба уже стояли – и сказала:

– Думаю, теперь мне станет легче. Я всегда знала, что когда-нибудь правда выйдет наружу. Что ж, прощайте – и спасибо вам! Я ведь могу забрать письмо? – спросила она, бросив ревнивый взгляд на записку, написанную дорогим ей отцовским почерком, которая лежала на столе, словно ненужная бумажка.

– О, непременно, непременно! – поспешил исправиться он.

Судья взял ее руку и задержал в своей, глядя ей в лицо. Странно, теперь он не видел в лице Элеоноры той перемены, которая поразила его в первое мгновение их встречи; ему казалось, что оно почти то же, что и много лет назад. Тот же милый, застенчивый взгляд, та же ямочка на щеке и слабый румянец волнения на обычно бесцветной коже… Да, он многого в жизни достиг, сделал блестящую партию, и все же неброский, печальный облик Элеоноры по-прежнему таил для него особое очарование, каким никогда не обладала его статная красавица-жена, – и когда он давеча зашел в соседнюю комнату, выражение лица у его красавицы было пренеприятное! Глядя вслед Элеоноре, судья сокрушенно вздохнул. Он столько боролся, стольким пожертвовал, чтобы добиться своего нынешнего высокого положения! А теперь многое бы отдал, если бы мог обратить время вспять и вернуть к жизни невинное существо, брошенное на алтарь его тщеславия.

В столовую внесли разогретое кеджери, но судья к нему даже не притронулся, немедленно погрузившись в чтение «Таймс», хотя, по правде сказать, до его сознания не дошло ни единого слова. Жена тем временем продолжала негодовать по адресу неурочной посетительницы, чье настоящее имя судья счел за лучшее не называть, дабы у его супруги не возникло нежелательных ассоциаций, если в будущем он все-таки познакомит ее с Элеонорой.

В тот же день вернувшись в Хеллингфорд, Элеонора застала в доме мистера Джонсона мисс Монро и узнала, что мистеру Джонсону стоило больших усилий удержать ее на месте: она готова была мчаться в Лондон по следу Элеоноры.

Обливаясь умильными слезами, мисс Монро без конца причитала, и ахала, и осыпала ласками свою любимицу после долгой разлуки, пока не успокоилась настолько, чтобы членораздельно поведать, как ее занесло в Хеллингфорд. Оказывается, сразу по возвращении в Ист-Честер каноник Ливингстон пришел к ней и посоветовал ехать в Хеллингфорд – поддержать Элеонору в трудный час. При этом мисс Монро намеренно опустила одну подробность, а именно ту, что каноник вызвался сопровождать ее. Бедная женщина боялась вызвать неудовольствие Элеоноры, которая всегда упрямо пресекала попытки мисс Монро содействовать их более тесной дружбе. Откуда ей было знать, что за последнее время многое изменилось.

– Какая же ты бледненькая, Нелли! – всплеснула руками мисс Монро. – Еще бы, столько разъездов, ни минуты покоя моей девочке!

– Страшно болит голова! – устало вздохнула Элеонора. – А еще надо сходить в замок и сказать бедняге Диксону, что все улажено… Как я устала! Вы не попросите от моего имени мистера Джонсона устроить мне свидание с Диксоном? Он знает, как это делается.

И Элеонора без сил рухнула на кровать в комнате с тяжелыми синими шторами. Излив на свою бывшую подопечную поток бесполезных увещеваний, мисс Монро отправилась выполнять ее просьбу. Но поскольку время близилось к вечеру, мистер Джонсон сказал, что добыть у шерифа разрешение на сегодня уже не удастся.

– И кроме того, – осторожно заметил он, – пока еще нельзя исключить, что мисс Уилкинс подарит старику ложную надежду… что она и сама окрылена ложной надеждой. Поспешное свидание с ним может выйти боком, сперва хорошо было бы получить формальное подтверждение отмены – или отсрочки – приговора. К завтрашнему утру, если я все правильно понял из ее местами сбивчивого рассказа…

– Бедняжка чуть жива от усталости! – возразила мисс Монро, никому не позволявшая выражать хотя бы тень сомнения в том, что ее Элеонора – идеал мудрости и надежности, всегда и во всем, касалось ли это человеческих отношений или жизненных коллизий.

Мистер Джонсон коротко поклонился, принимая упрек, и продолжил:

– Что ж, тем более… Ей ничего другого не остается, кроме как… Уговорите ее лечь и отдохнуть. К утру я раздобуду ордер, да и шериф, вероятно, уже получит из Лондона то или иное распоряжение.

– Благодарю вас! Думаю, так будет лучше всего.

– Ничего другого не остается, – повторил мистер Джонсон.

Когда мисс Монро вернулась к Элеоноре, та спала тяжелым, беспокойным сном – настолько беспокойным и нездоровым, что после минутного колебания мисс Монро решилась разбудить ее.

Однако Элеонора, казалось, ни слова не поняла из объяснений мисс Монро; казалось, она напрочь забыла о своей просьбе к ней.

Изнурительный переезд в Англию, жестокое потрясение, череда непредвиденных обстоятельств – все это подкосило ее. Наутро в Хеллингфорд доставили официальное помилование и приказ об освобождении Эйбрахама Диксона из-под стражи. Ордер шерифа, разрешающий ей свидание с Диксоном, дожидался лишь ее желания воспользоваться им. Но Элеонора ни о чем этом не знала.

Много дней – не одну неделю – она пребывала между жизнью и смертью. Как в прежние времена, при ней неотлучно находилась заботливая мисс Монро, которой ежечасно рвалась помогать добрейшая миссис Джонсон.

Однажды вечером, в начале июля, Элеонора очнулась. Дежурившая у ее постели мисс Монро внезапно услышала тонкий, срывающийся голос:

– Где Диксон?

– В Бромхэме, в доме каноника.

(Бромхэм – название сельского прихода, где служил каноник.)

– Почему там?

– Мы подумали, что перемена места и свежий воздух пойдут ему на пользу.

– Как он?

– Много лучше. Поправляйся, и он приедет повидаться с тобой.

– Вы уверены, что все хорошо?

– Уверена, душа моя. Все хорошо.

Элеонора снова провалилась в сон – разговор отнял у нее все силы.

Но с того дня она начала выздоравливать. Больше всего ей хотелось как можно скорее вернуться домой, в Ист-Честер. Связанные с Хеллингфордом воспоминания о горе, тревоге и приступе болезни гнали ее прочь оттуда в тихое, солнечное, пронизанное торжественной красотой подворье ист-честерского собора.

Узнав о том, что мисс Монро намерена отвезти больную домой, каноник Ливингстон тотчас прибыл помочь ей совершить непростое путешествие – с этой, и только с этой целью: он никоим образом не навязывал Элеоноре свое общество.

Наутро после переезда мисс Монро спросила ее:

– Ты в силах увидеться с Диксоном?

– Он здесь?

– У каноника. Мистер Ливингстон распорядился привезти Диксона из Бромхэма сюда, чтобы ты могла увидеться с ним, когда пожелаешь.

– Пожалуйста, пусть придет сейчас же! – сказала Элеонора; от нервного возбуждения ее бросило в дрожь и жар.

Она встала, чтобы уже в дверях встретить старика Диксона, сама подвела его к глубокому креслу, которое поставили в комнате для ее удобства, усадила, опустилась перед ним на колени и положила его руки себе на голову; от избытка чувств бедный старик весь затрясся.

– Прости меня, Диксон, за все, что тебе пришлось пережить. Скажи, что прощаешь, благослови меня! И после мы с тобой никогда больше не будем вспоминать кошмарное прошлое.

– Мне не за что прощать вас, вы отродясь никого не обидели…

– А ты скажи… У меня на душе будет спокойнее.

– Прощаю! – сказал он, потом с трудом поднялся на ноги и, стоя над ней, торжественно благословил ее.

Затем оба сели. Элеонора не сводила с него взгляда.

– Он хороший человек, барышня, – произнес наконец Диксон, медленно подняв на нее старческие глаза. – Не чета тому, прежнему.

– Хороший, – согласилась Элеонора.

На этом тема была закрыта. А на следующий день каноник Ливингстон сам явился к ней с формальным визитом. Элеонора предпочла бы беседовать с ним в присутствии мисс Монро, но та быстро смекнула, что к чему, и скрылась за дверью.

Некоторое время они продолжали говорить о посторонних предметах. Но он не мог бесконечно обсуждать все на свете, кроме того единственного, что волновало его.

– Мисс Уилкинс! – Прежде чем перейти к главному, он встал и подошел к камину, словно заинтересовавшись декором обрамления. – Мисс Уилкинс! Могу ли я теперь надеяться на ваш благосклонный ответ… Вы понимаете, о чем я… Помните наш разговор в гостинице «Грейт-Вестерн»?

Элеонора повесила голову.

– Вам известно, что однажды я уже была помолвлена?

– Да! Известно. С мистером Корбетом… Нынче он судья. Вы не можете всерьез полагать, что для меня это станет препятствием. Если у вас нет другой причины. Я всю жизнь любил вас и только вас, с того самого дня, когда мы познакомились, восемнадцать лет назад. Мисс Уилкинс… Элеонора! Избавьте меня от неизвестности.

– Хорошо, я согласна! – сказала она, протягивая ему тонкую белую руку, которую он жадно схватил и поцеловал, чуть ли не со слезами благодарности.

Она слегка опешила и попыталась вразумить его:

– Погодите… вам известно не все… Мой бедный, несчастный отец в порыве гнева, не помня себя, ударил мистера Данстера, и тот умер… Мы с Диксоном знали об этом, мало того – помогли это скрыть. Мы годами хранили тайну. Мой бедный отец умер от горя и угрызений… Теперь вам все известно. Сможете ли вы после этого любить меня?

– Бедная, бедная моя Элеонора! – воскликнул он, заключая ее в объятия, словно в броню от невзгод. – Как жаль, что я не знал всего этого раньше, много лет назад! Я оградил бы вас от стольких бед!

_____

Если в солнечный денек, проходя через деревню Бромхэм, кому-нибудь придет охота заглянуть за лавровую изгородь, отделяющую пасторский дом от дороги, он, скорее всего, увидит на лужайке перед домом дряхлого старика в плетеном кресле. Старик опирается на палку и лишь изредка поднимает склоненную на грудь седую голову, но перед глазами у него всегда маячат две светлые детские головки. Дети бегут к нему со всеми своими мелкими горестями и радостями, ведь его имя они научились выговаривать вместе с «мама» и «папа».

Мисс Монро тоже тут как тут. И хотя зимой она предпочитает больше времени проводить в собственном доме на подворье, чуть ли не каждый вечер ноги сами несут ее в расположенный напротив дом каноника Ливингстона.

Примечания

1

Имеется в виду антифранцузская коалиция европейских государств, объединившихся в военно-политический союз для борьбы с Наполеоном (1812–1815).

2

Георгианский стиль в архитектуре (XVIII в.) – по имени четырех британских королей, правивших один за другим и носивших имя Георг.

3

Атторней – адвокат, поверенный.

4

Бароскоп – метеорологический прибор: штормгласс, погодник. В описанном бароскопе одна фигурка указывала на «ясно», другая – на «дождь».

5

Намек на должность лорд-канцлера: являясь не только главой судебной власти, но и председателем палаты лордов, лорд-канцлер по давней традиции сидит в палате на мешке, набитом шерстью, который символизирует национальное достояние Великобритании.

6

Беотия – область Центральной Греции с преимущественно крестьянским населением; в древние времена афиняне подшучивали над мужицкой тупостью беотийцев.

7

Отсылка к Нагорной проповеди Иисуса Христа: «Посему говорю вам: не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить, ни для тела вашего, во что одеться… Ищите же прежде Царства Божия и правды Его, и это все приложится вам» (Мф. 6: 25–33).

8

Имеется в виду лондонская ювелирная фирма «Хэнкок и Ко», основанная Чарльзом Ф. Хэнкоком в 1849 г.

9

Роббер – в висте законченный круг игры.

10

Перифразированное высказывание древнегреческого мудреца Солона в изложении Геродота (1.32): «…Но пока человек не умрет, воздержись называть его блаженным, но [называй его] лучше удачливым» (Геродот. История в девяти книгах / Перев. и примеч. Г. А. Стратановского. Л.: Наука, 1972. Книга 1, параграф 32).

11

Рехавиты – упоминаемое в Библии кочевое племя, происходившее от Рехава и соблюдавшее ряд обетов, в том числе обет трезвости (Иер. 35: 1–8).

12

Имеется в виду флеботом – складной ветеринарный ланцет для пускания крови скоту и лошадям.

13

Библейские аллюзии. В Книге пророка Захарии (Зах. 3: 1) Сатана выступает в роли ангела-обвинителя на небесном суде. См. также Первое послание коринфянам: «Посему не судите никак прежде времени, пока не придет Господь, Который и осветит скрытое во мраке, и обнаружит сердечные намерения…» (1 Кор. 4: 5).

14

Длинные каникулы – летний перерыв в работе судов и университетов; название указывает на то, что эти каникулы длятся дольше, чем рождественские или пасхальные.

15

Автолик – персонаж комедии Шекспира «Зимняя сказка». Намек на ставшие крылатыми строки: «Кто весел – тридцать миль пройдет. / Кто грустен – не пройдет и мили» (акт IV, сцена 2). Перевод В. Левика.

16

Библейская аллюзия: «Не ожесточите сердца вашего…» (Псал. 94: 8).

17

Каноник – штатный клирик, член соборного или коллегиального капитула. Каноники-резиденты, исполняющие под руководством декана (настоятеля) различные административные обязанности в соборе, назначаются епископом на определенный срок (или до достижения 70-летнего возраста); обычно в соборе три или четыре резидента.

18

Из оды Томаса Грея «На отдаленный вид Итонского колледжа» (1742; опубл. 1747). Перевод П. И. Голенищева-Кутузова (1803).

19

Хор – в древнехристианских базиликах пространство перед алтарем для певчих и низшего духовенства; впоследствии – вся восточная часть вместе с апсидой, несколько приподнятая над остальным пространством и отделенная от него балюстрадой.

20

Королевский адвокат – адвокат, назначаемый монархом из числа барристеров; почетное звание, знак признания профессиональных заслуг.

21

Ассизы, или ассизные суды, – выездные уголовные суды высшей инстанции с участием присяжных заседателей для разбирательства наиболее серьезных преступлений.

22

Барристер – адвокат высшей категории (в отличие от солиситора, ведущего дела в судах низших инстанций), член одной из четырех адвокатских палат (или «судебных иннов»), например Миддл-Темпл, которая упомянута в тексте.

23

Редкая птица (лат.).

24

«Атенеум» – авторитетный литературно- и художественно-критический журнал (1828–1921).

25

Маска-респиратор была запатентована в 1836 г. английским врачом Джулиусом Джеффрисом как средство для лечения хронических болезней легких и верхних дыхательных путей, защищающее от слишком холодного и сухого воздуха (впоследствии Джеффрис называл свое изобретение «климатическим аппаратом»).

26

Имеется в виду знаменитая серия путеводителей по разным странам, выпускавшихся британским издательским домом «Джон Марри» с 1836 г.

27

Бартоломео Пинелли (1781–1834) – итальянский рисовальщик, гравер, иллюстратор; большой популярностью пользовались его жанровые сцены из жизни Рима и окрестностей.

28

Фраза имеет отношение к римскому карнавалу – народному гулянью, предшествовавшему Великому посту и продолжавшемуся 11 дней; ниже следует описание этого праздника.

29

Конфетти (мн. ч. от ит. confetto – конфета) – первоначально любые сласти (засахаренные фрукты, орехи, ягоды), которые горожане бросали из окон и с балконов во время уличных шествий и карнавалов; в англо-американских источниках XIX в. нередко упоминаются лаймы как разновидность конфетти.

30

Бренн – вождь галлов, одержавший победу над Римом в 387 или 390 г. до н. э.

31

Мидлендский судебный округ включал семь графств, расположенных на Среднеанглийской низменности (Мидлендс).

32

Имеется в виду Чивитавеккья – портовый город в 80 км от Рима.

33

Магистратский (мировой) суд – уголовный суд первой (низшей) инстанции; дела по тяжким преступлениям после предварительного слушания в магистратских судах передаются в суд высшей инстанции.

34

Грейт-Вестерн – Большая западная железная дорога, связывавшая юго-запад Англии с Лондоном (осн. 1833).

35

«Галиньяни» — ежедневная газета «Galignani’s Messenger» («Вестник Галиньяни»), выходившая в 1814–1884 гг. в Париже на английском языке; первоначально выпускалась издателем Джованни Галиньяни, а затем его сыновьями.

36

По традиции знак того, что будет вынесен смертный приговор. Так называемая черная шапочка (black cap) представляет собой четырехугольный кусок черной ткани; один из углов должен быть направлен вперед.

37

Ботани (Ботанический залив) – залив Тасманского моря у восточного берега Австралии, куда начиная с 1778 г. свозили ссыльных из Британии.

38

Кеджери – блюдо англо-индийской кухни из отварной рыбы, риса, сваренных вкрутую яиц и петрушки с добавлением специй; подается горячим на завтрак.

Content

Элизабет Гаскелл
Под покровом ночи

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Примечания