Владимир Дмитриевич Успенский

Ухожу на задание…

сборник рассказов

С волны на гранит

Девушка в морской форме

11 октября 1944 года мае, автору этой книги, исполнилось семнадцать лот. Дата не круглая, да и вообще отмечать ее не было никакой возможности: вместе с другими ребятами — призывниками я ехал в теплушке воинского эшелона. Даже никому не сказал о своем маленьком юбилее. Постеснялся. Торжество не состоялось, но холодный тот осенний денек запомнился двумя событиями.

Эшелон наш, двигавшийся из Абакана, прибыл па большую узловую станцию Транссибирской магистрали, где имелся продовольственный пункт. Старшим команд велено было получить продукты на трое суток. Волею судеб, а точнее, волей работников Артемовского районного военкомата Красноярского края старшим в своей команде из тридцати двух человек был я. Почему удостоился такой чести? Вероятно, работникам военкомата понравилась моя приверженность к точности, к дисциплине. Да и ростом вымахал выше многих сверстников.

Короче говоря, в тот день я получил несколько мешков хлеба, сухую колбасу и кусковой сахар. С помощью двух надежных помощников притащил все богатство в вагон и начал делить. Если кто-нибудь считает, что это просто, пусть попробует сам. И пусть тут же присутствуют тридцать голодных парней, которые жаждут, чтобы всем досталось одинаково, тютелька в тютельку. А весов нет, а сахар приходится колоть ножом, а колбаса так затвердела, что сподручней всего топором рубить. Кроме того, плохо пропеченный хлеб крошится, корка отваливается.

Изрядно пришлось повозиться, понадобилось прикрикнуть на самых настырных, и в конце концов все остались довольны. Только с сахаром я просчитался — одной порции не хватило. Пришлось имениннику пить кипяток вприглядку.

А вечером случилось вот что: эшелон двинулся дальше, но не на запад, а на восток. И сразу горькое разочарование охватило многих из нас. Мы ведь писали заявления в военкомат, просили отправить нас скорее на фронт. В Прибалтику, в Польшу, на Карпаты, где гремели бои. Уверены, что вместе со старшими товарищами будем добивать гитлеровского зверя, отчаянно защищавшего подступы к собственной берлоге. Но в тот вечер узнали, что эшелон идет в противоположную сторону от фронта, к Тихому океану. В такой глубокий тыл, что глубже не придумаешь. И вещие слова о том, что в жизни всегда есть место подвигу, звучали для меня тогда просто издевкой.

Успокаивало лишь одно обстоятельство. Как и многие мои сверстники, я с детских лет хотел стать военным, причем обязательно командиром. И даже, по возможности, генералом. Кроме того, нравились профессии геолога археолога. А одно время, лет в двенадцать, я твердо намеревался стать моряком, хотя никогда моря еще не видел. Зато несколько раз перечитал «Цусиму» Новикова-Прибоя, знал наизусть целые страницы. Мне было стыдно за тот разгром, который учинили японцы в Цусимском проливе, хотелось самому сделать хоть какую-то малость, чтобы расплатиться с врагами за прошлое. В юности веришь, что стоят тебе вмешаться в события, и сразу все пойдет как надо.

Суток десять стучали колеса вагона, и вот наконец эшелон наш прибыл во Владивосток.

Потом были продуваемые осенним ветром брезентовые палатки в экипаже Тихоокеанского флота. Была комиссия, осматривавшая нас, тощих голых мальчиков, стыдливо прикрывавшихся ладошками. Меня, как человека образованного, с восемью классами, определили учиться на радиотелеграфиста.

Ночью в бане выдали обмундирование. Ботинки достались на размер меньше, нижнее белье — на два размера больше. Бескозырка без ленточки никак не хотела держаться на голове.

Сразу после бани пешком прошли километров десять по ночным улицам и тесно набились в катер. Мне места внизу не хватило, устроился на носу, на скользкой палубе, куда доставали соленые брызги. Из тьмы набегали черные косматые волны. Было немного жутко, но я крепко держался руками за поручень. Замерз, конечно, а так ничего.

Часа через полтора высадились на деревянный причал. Очень хотелось спять. Старшина сказал:

— Мы расположены па острове. Если пойдем быстро, к завтраку будем в школе. На шкентеле — не отставать! Шагом марш!

И мы зашагали по лесной дороге, то нырявшей в распадок, то поднимавшейся на сопку. Вокруг были непривычные приземистые деревья, крона их казалась приплюснутой. Дул ветер, и сыпал мелкий сухой снежок…

Занимались мы по ускоренной программе. Двенадцать часов в сутки. Почти все время в классе. Электротехника, радиотехника, прием и передача на ключе, работа с микрофоном. Иногда ходили в караул. Так пролетела зима. Весной мы уже считали себя радистами. О героических подвигах на фронте больше не думали. Война шла к концу, советские войска приближались к Берлину.

Все-таки очень далеко мы находились — даже о победе узнали лишь 10 мая. В тот день у нас состоялся торжественный митинг. Были речи. Поднялся на трибуну пожилой, трижды раненный мичман, хотел сказать что-то, но заплакал, махнул рукой и ушел за кулисы.

В гарнизонном Доме культуры флота на скорую руку организовали праздничный вечер. Возле нас, на ряд впереди сидели несколько девушек в матросских фланельках, с полосатыми воротниками-гюйсами на плечах. Одна из них часто поворачивалась к своей подруге, я видел ее лицо: большие насмешливые глаза, полные, резко очерченные губы. высокий лоб. Пожалуй, даже слишком высокий, девушка прикрывала его челкой крупно завитых волос. А сзади волосы были подстрижены совсем коротко, как и положено рядовому бойцу.

Наши взгляды встретились несколько раз, и я, помнится, даже покраснел, потому что в ту пору робел перед девушками больше, чем перед вооруженным до зубов неприятелем. Хотел заговорить с ней, но не смог.

Вышли мы следом за девушками и фойе, проводили их взглядами. И почему-то взгрустнулось немного.

Случайная мимолетная встреча — сколько их бывает в юности! И я, конечно, никли не думал, что благодаря стечению обстоятельств эта встреча останется в памяти навсегда.

Меньше пены, салага!

Военный порт, залитый яркими солнечными лучами, выглядел празднично. Слышались веселые голоса, звуки музыки. Пахло свежей краской. На деревянных бонах матросы, раздевшись до трусов, стирали белые робы. С шипением разбивались о настил тугие серебряные струи пресной воды.

Инструктор школы связи, сопровождавший выпускников к новому месту службы, спрашивал у встречных где стоят сторожевики. Мы проходили мимо десятков больших и малых кораблей, тесно прижавшихся один к другому. Я волновался, пытаясь угадать, какой же из кораблей наш.

Наконец инструктор остановился на одном из пирсов, устало присел па чугунный пал и достал из сумки кисет.

— Ну, Успенский, вы дома. Вот он, ваш трап!

Я увидел небольшой стройный корабль с плавными обводами корпуса, с чуть скошенными назад мачтами. Стремительность, скорость — вот что воплотили создатели корабля в его конструкции. Казалось, сорвется он сейчас со стальных швартовов и ринется к выходу из бухты в ту сторону, куда направлен был его острый форштевень.

Взгляд скользнул по боевой рубке, по стволам орудий, проследил, куда спускаются антенны.

На корме — большие медные буквы, до слепящего блеска начищенные заботливой умелой рукой.

— «Вьюга», — вслух прочитал я.

Спустился по наклонному трапу на светлую, выдраенную

с соляром палубу и чуть не упал — разъехались ноги. Как же ходить здесь во время качки?

Вахтенный у трапа, здоровенный матрос, краснощекий и рыжий, сказал насмешливо:

— Осторожней ты, корова па льду!

— Ладно, без сопливых обойдемся.

— Меньше пены, салага! — прикрикнул вахтенный.

Он был постарше меня, но я не ответил ему. Салага — она рыба мелкая.

Навстречу мне шел вызванный дежурный офицер. Я вытянулся и вскинул ладонь к бескозырке.

С моим приходом радистов на корабле стало пятеро. Трое несли вахту в радиорубке дальней связи. А меня по традиции определили в автосигнальное отделение к старшине 2-й статьи Федору Гребенщикову. В этом отделении начинали службу все молодые радисты «Вьюги».

Заведование наше оказалось довольно обширным. В штурманской рубке стояла на пружинных амортизаторах маленькая ультракоротковолновая радиостанция типа

«Рейд». За переборкой, в соседнем помещении, находилась аппаратура боевой трансляции, так называемый узел «В». Имелась у нас и переносная коротковолновая станция РБМ для высадки па берег.

Мы должны были следить за состоянием аккумуляторов, за сохранностью радиотрансляционной сети. Кроме того, в мои обязанности входило обслуживание агрегатной, где сосредоточены были умформеры и динамо-машины, питавшие все корабельные радиоустановки.

— В море будете нести вахту на ультракоротких волнах, — сухо сказал Гребенщиков. — В базе занятая по специальности, корабельные наряды и работы по общему расписанию.

Гребенщикову в то время перевалило за двадцать пять, и мне он казался человеком, умудренным жизнью. Говорил старшина мало, голос звучал резко. На худощавом лице почти никогда не появлялась улыбка. Пальцы длинные, тонкие, чуткие, какие бывают у прирожденных музыкантов. С такими пальцами хорошо работать на радиотелеграфном ключе. Одевался Гребенщиков аккуратно. Даже рабочее платье сидело на нем красиво и ловко.

С утра он стал знакомить меня с кораблем. Начала мы с форштевня и прошли до самой кормы, заглядывая во все рубки, спускаясь во все отсеки и помещения. Паша «экскурсия» продолжалась часа четыре. Я, хоть и не считал себя бестолковым, не смог запомнить всего. Три кубрика для команды, два котельных отделения, две машины, трюмы, цистерны, люки — разве тут разберешься сразу?!

— Обратите внимание на вооружение, — говорил старшина, — два стодвухмиллиметровых орудия, автоматические пушки, эрликон, крупнокалиберные пулеметы, торпедный аппарат, противолодочные бомбометы. Корабли нашего типа являются в какой-то степени универсальными. — В голосе Гребенщикова звучали горделивые нотки. — Мы несем дозорную службу, можем вести морской бой, оказывать артиллерийскую поддержку наземным войскам, бороться с самолетами и даже торпедировать противника. Можем ставить мины: для этого есть специальные приспособления. Можем заменять тральщики.

В общем, лихой кораблик! Меня просто поражало, как это инженеры и рабочие умудрились разместить на столь небольшом пространстве разнообразное вооружение, множество механизмов, сложную аппаратуру. В кубриках, правда было тесно, на ночь моряки располагались двумя ярусами: большинство внизу, на рундуках, впокат, один к одному. Лишь старшины и матросы постарше отдыхали па стационарных койках. Но теснота образовалась не по вине конструкторов. Корабль был перенаселен. Он находился в строю уже более десяти лет. За это время появилась новая аппаратура, новые приборы. На сторожевике выделили место для радиолокационного и гидроакустического оборудования. А поскольку прибавилось техники, прибавилось и людей, обслуживающих ее…

На первый взгляд казалось, что такой корабль с узким и длинным корпусом будет плохо держаться на волне. Поднимет его волна посередине — он и переломится.

Но Гребенщиков только усмехнулся, когда я высказал это предположение.

— Ходим в любую погоду, — ответил он. — Штормы бывают сильные. И ничего.

Я успел заметить, что Гребенщиков говорит о корабле только хорошее, и мне хотелось верить ему. В душе я уже радовался, что попал служить не куда-нибудь, а в дивизион, который моряки уважительно называли «дивизионом плохой погоды». В этом названии крылся двойной смысл. С одной стороны, подразумевалось, что сторожевики ходят в море и в бурю, и в туман, и о снегопад — когда угодно. А с другой — то, что сами корабли носили очень характерные наименования: «Вьюга» и «Метель». Третий корабль дивизиона — «Молния» — стоял в капитальном ремонте.

Однако мне сразу пришлось убедиться, что служить в «дивизионе плохой погоды» дело не только почетное, но и трудное. Едва кончился мертвый час, во всех помещениях залились колокола громкого боя. раздались трели боцманских дудок. Прозвучала команда:

— Корабль к бою и походу изготовить!

У меня, как это бывает, наверно, с каждым новичком, сжалось сердце: первый поход в море, каким-то он будет? Поднялся на палубу. В мачтах посвистывал ветер. По небу бежали низкие облака. Вода бухты, покрытая рябью, была серой и неприветливой.

Краснофлотцы привычно, быстро делали каждый свое: одни снимали чехлы с орудий, другие возились около лебедки. третьи проверяли механизмы. Корпус корабля начал тихонько подрагивать — проворачивали машины.

Я сел на широкий удобный диван возле маленького столика в штурманской рубке. Проверил ультракоротковолновую станцию, приготовил вахтенный журнал, бланки радиограмм. Принялся было затачивать карандаши, по тут появился Гребенщиков и приказал идти в радиорубку. «Вероятно, буду подвахтенным, дадут параллельные телефоны», — решил я.

В рубке дальней связи никого не оказалось. Возле радиоприемника стояла глубокая миска, наполненная рассыпчатой рисовой кашей, редкостной по тем временам.

— Ешьте! — усмехнулся Гребенщиков. — До самого дна. С полным желудком легче качку переносить. Вот чайник и кружка. Я вернусь через десять минут.

Ничего не поделаешь — пришлось есть. Занятие это оказалось приятным — рисовой каши я не пробовал с до-военных лет. Но миска все-таки была очень велика, одолел я ее с большим трудом, запивая чаем и отдуваясь…

Гребенщиков принес брезентовые рукавицы и железную щетку. Предложил одеться потеплее и повел на полубак, где находился кранец с аккумуляторами.

— Считайте краску, а особенно тщательно — ржавчину. Вернемся из похода — покроем суриком.

Было немного обидно, что меня не допустили до вахты. Но в общем-то я воспринял приказание старшины как должное, не зная еще, что во время похода такие работы не производятся.

Корабль между тем снялся с якоря и двинулся к выходу из Золотого Рога. В проливе Босфор Восточный «Вьюгу» начало покачивать. Ветер гнал навстречу туман. Справа угадывались знакомые очертания Русского острова. Слева, сквозь белесую дымку, виднелся удалявшийся берег. Постепенно он исчез, будто растворился в тумане. Вокруг была только вода. Медленно катились пологие длинные волны. Нос корабля то и дело резко опускался вниз, раздавался глухой удар, взлетали фонтаны брызг. Вода врывалась в якорные клюзы и с плеском растекалась по палубе. Зенитчики, дежурившие возле автоматической пушки, забрались на вращающуюся платформу, чтобы не намочить ботинки.

Ветер усиливался, трепал брезентовый обвес мостика, забирался под одежду. Я продолжал скрести щеткой чипу. Работа — не из приятных. Надо отвертываться, чтобы металлическая пыль по попала в глаза. К тому же из-за качки приходилось действовать только одной рукой, а другой держаться за кранец.

Палуба все чаще уходила из-под ног, меня бросало то вправо, то влево. Щетка срывалась. Хоть работал в рукавицах, а содрал кожу на пальце.

Появилась злость. Выбирая моменты, когда корабль плыл сравнительно спокойно, я с ожесточением драил краску, не думая о качке, забыв о том, что в двух метрах от меня кипят и пенятся за бортом волны.

На рубки вышел радиометрист Куколев, коренастый русый матрос второго гола службы. Постоял рядом, повернувшись спиной к ветру, спросил:

— Кашей кормили?

— Да.

— Все правильно. Воспитание молодежи по методу главного старшины Карнаухова. Говорят, он специально для такого дела дома рис бережет. Работа твоя бесполезная, все равно до базы ржавчина сядет. Но на психику действует. Если бы сидел без дела да в духоте, давно бы травить начал… Тебя еще и песни петь заставят.

Куколев засмеялся и скрылся в рубке. А ко мне на полубак поднялись Гребенщиков и старшина группы Карнаухов. Поинтересовались, как себя чувствую. Ответил, что хорошо. Гребенщиков распорядился отнести в агрегатную щетку и рукавицы.

— В кубрик не спускайтесь, — посоветовал он. — Постойте на рострах, на ветру. Если начнет мутить — пойте

— Да я не умею.

— Ничего, — успокоил Карнаухов. — Никто слушать не будет. Главное — рот пошире открывайте, чтобы воздух внутрь проникал.

Я выполнил их совет. Простоял на рострах часов, пока не закоченел на ветру. И хотя шторм достиг пяти-шести баллов, чувствовал себя вполне сносно.

Тошнота и слабость появились только тогда, когда спустился в душный кубрик. Но к этому времени я настолько утомился, что почти сразу заснул. Утром вскопал отдохнувший и бодрый. УМЫЛСЯ, съел кусок хлеба с маслом в почувствовал, что качка на меня совсем не действует. Было даже интересно бегать по ускользающей из-под ног палубе, хватаясь то за один, то за другой предмет. Это напоминало какую-то спортивную игру. Каждую секунду можно было ожидать внезапного толчка…

Впоследствии мне довелось побывать на разных морях, приходилось попадать в самые сильные штормы, но морской болезнью я не страдал никогда. До сих пор верю, что этим я обязан главному старшине Карнаухову. Но его своеобразный метод действовал не на всех. Были радисты, прошедшие школу Карнаухова и все же страдавшие морской болезнью на протяжении многих лот. Спустя некоторое время я с удивлением узнал, что качку тяжело переносит мой командир отделения — Федор Гребенщиков. Однако он умел держать себя в руках и всегда точно выходил на вахту. Только по бледному лицу можно было понять, как Ему трудно. Иногда он принимал радиограммы, держа между ног ведро…

Двое суток бороздила «Вьюга» холодное штормовое море. Двое суток не прекращалась качка, хлестали волны, летели ядреные брызги, смешиваясь с дождем. Вода была и снизу, и сверху. Какое-то царство беснующейся воды. Но маленький корабль оказался сильнее стихии.

Возвращаясь из дозора, мы открыли вахту на ультракоротковолновой радиостанции. С помощью Гребенщикова я связался с постами СНиС и впервые принял и передал несколько радиограмм.

А когда сторожевик стал к причалу, главный старшина Карнаухов принес ленточку, на которой было золотом оттиснуто название корабля, вручил ее мне и поздравил с первым выходом в море.

Повезло мне — хорошие попались старшины, с большим опытом. И к командиру нашего сторожевика Игорю Кирилловичу Кузьменко я как-то сразу проникся уважением. Он был высок ростом, немного сутулился: казалось, всегда опасается задеть головой подволок. Небольшие черные усы придавали ему солидность. Выглядел он старше своих лет. И не только из-за усов. Не было в нашем капитан-лейтенанте той лихости, которая свойственна молодым командирам кораблей, не умел он блеснуть внешней, показной стороной.

Любо-дорого посмотреть, как швартуется иной корабль. Мчится к причалу кормой, того и гляди врежется в стенку. И вдруг — резкий звонок машинного телеграфа, дыбится кипящий бурун, корабль замирает на месте, на берег летятбросательные концы. Красива такая швартовка, но рискованна. Сколько бывало случаев, когда разбивали корму, мяли борта себе или другим кораблям.

Среди вьюговцев были недовольные тем, что Кузьменко, очень уж осторожно подводил сторожевик и причалу. Иногда он делал по два-три захода, чтобы точно попасть в узкий промежуток между стоящими у стенки кораблями. Со стороны полюбоваться нечем. Но лично меня это не особенно волновало, я никогда не любил пижонов и лихачей.

Мне часто приходилось нести вахту на ходовом мостике и наблюдать за действиями капитан-лейтенанта. Обычно он стоял молча, оглядывая в бинокль горизонт, изредка отдавая

короткие распоряжения. Вахты менялись, а командир оставался бессменно на своем посту, иногда сутками. Даже чай вестовой приносил ему на мостик.

Увольнение в город

Традиция соблюдалась свято: если моряк с «Вьюги» сходит на берег, он дол жен выглядеть лучше всех других. Бляха и ботинки начищены до ослепительного блеска, брюки расклешены так хитро, что никакой начальник не усмотрит нарушения формы одежды. Фланелька ушита в талии, ее можно натянуть на себя только с посторонней помощью. Форменный воротничок-гюйс — не синий, а почти белый: вытравлен хлоркой. Сразу видно — бывалый моряк. А кая форма у молодого матроса? Рабочие ботинки из выворотной кожи не заблестят, сколько ни чисти. Брюки из толстого грубого сукна. Фланелька словно мешок, бескозырка лезет на уши, вместо того чтобы легко и изящно, просто даже каким-то чудом держаться на макушке или, наоборот, над бровями.

Короче говоря, в первое увольнение меня собирала вся боевая часть наблюдения и связи нашего корабля. Бескозырку дал гидроакустик, ботинки — сигнальщик, все остальное нашлось у радистов. Ну и выглядел я, конечно так, будто провел на морях-океанах по меньшей мере сто лет и еще два года. Так мне казалось.

Владивосток очень красивый город. Улицы взбегают на склоны сопок. С любого места видна вода, видны корабли на рейде и возле причалов. По ночам городские огни отражаются в черной воде бухты вперемешку со звездами, колеблются на поднятых кораблями волнах. В часы увольнений город заполнен моряками. Особенно заметно это летом, когда старшины и матросы сходят на берег в белых форменках. Белый прибой кипит возле кинотеатров, у входа в парк, в сад Дома флота.

Я бродил по незнакомым улицам, любовался красивыми видами. Все было хорошо, только чувствовал себя одиноким. И очень обрадовался, когда встретил матроса Потапова, вместе с которым учился в школе связи. Юркий крепыш Потапов служил па берегу, близко к начальству, и знал самые последние новости. А во мне он нашел терпеливого слушателя.

Мы прошлись по Ленинской, посидели в скверике адмирала Невельского. Потапов достал пачку папирос, хотел закурить, но вдруг поднялся, позвал кого-то:

— Идите сюда!

Возле нас остановились две девушки в морской форме. Та, что пониже ростом, пристально смотрела па меня. И я на нее — тоже. Эти большие красивые глаза, насмешливый взгляд, крупные пряди волос над высоким лбом, мягкий овал лица…

— Знакомься, представители медицины! — сказал Потапов. — Это Маша Цуканова. Между прочим, моя землячка, из Хакасии.

— А мы уже знакомы, — улыбнулись девушка, протягивая руку. — Почти знакомы.

— Когда ты успел, Володя? — искрение удивился Потапов. — С корабля не сходил, а сам…

— На концерте самодеятельности рядом сидели. Случайно.

— А поговорить тогда не сумели, — прищурилась Маша.

— Почему?

— Не знаю. Времени не хватило.

Вот так со смехом и шутками начался в тот раз наш разговор. Наверно, поэтому я сразу почувствовал себя легко и непринужденно. Да и потолковать было о чем. Мне довелось одно время жить неподалеку от Абакана, почти в тех местах, где выросла Маша. Десятилетку она, оказывается, закончила в таежном поселке Орджоникидзе. Собиралась в педучилище. Отчим очень хотел, чтобы она стала учительницей. Он сам мечтал быть педагогом, да образования не хватило. А воспитатель он настоящий, прирожденный, по складу характера. К нему со всего поселка люди ходили советоваться.

Война, конечно, сломала все надежды и планы. Отчим сразу уехал на запад, на фронт. И Маша тоже стремилась туда. Но вышло иначе. Поработала на заводе в Иркутске, окончила там курсы медицинских сестер. Опять пошла с просьбой в военкомат. На этот раз ее приняли иначе: «Медсестра? Это нам нужно!»

Маша уже прикидывала, па какой фронт попадет: на Украину или в Карелию? А попала по Владивосток.

— Всем нам одна дорожка выпала, — махнул рукой Потапов.

— Обидно, — вздохнула Маша. — Вот сниму форму и вернусь домой. Приду в свою школу, в которой пионервожатой была. Ребята попросит: расскажи, как воевала. А что расскажешь? Как у бойцов занозы вытаскивала, как частоту проверяла?

— Зачем так, — мягко возразила ее подруга. — Ты же в операционной хорошо помогала…

— Нет, не повезло нам, — решительно произнесла Маша. — Ну это прошлое. Теперь о другом думать будем. Как учиться…

— Или жениться, — подмигнул Потапов.

— Я серьезно говорю. Раньше твердо знала — буду учительницей. А теперь не могу определить, куда больше тянет: в педагогический или в медицинский…

— Рано про институты заговорила, — многозначительно произнес Потапов. — Видела, сколько войск с запада к нам пришло? Танки каждую ночь выгружают.

— А у нас госпиталь расширяется…

Долго просидели мы в сквере, но я не заметил, как пролетело время. Надвинулись сумерки, а увольнительная у меня была лишь до двадцати трех. Потапов предложил девушкам пойти в кино. Они согласились, а я не смог. Очень не хотелось мне уходить, но служба есть служба. И даже о следующей встрече условиться мы не могли: я не знал, когда наш корабль снова будет во Владивостоке.

Опыт — дело наживное

Погода стояла жаркая. За день солнце накалило металл, в помещениях корабля было душно. Собрание комсомольской организации решили провести на ходовом мостике. Моряки расселись на раскладных стульях, на тумбе дальномера и просто на палубе.

Нужно было выбрать нового комсорга.

— Какие будут предложения? — спросил председатель. Кто-то назвал мою фамилию. Я пытался возразить:

— На корабле есть комсомольцы постарше, поопытней.

— Опыт — дело наживное, — сказал корабельный фельдшер лейтенант Зизенков. — Если будут трудности,

поможем, поправим.

Мне, разумеется, было приятно доверие товарищей. Но я понимал я другое: теперь надо особенно исправно нести службу. Это во-первых. А во-вторых, предстояла работа, которую я почти не знал. Раньше мне приходилось только выполнять отдельные поручения, а теперь требовалось самому распределять такие поручения, проявлять инициативу, проводить в жизнь наказы и пожелании комсомольцев. Пожеланий было много, но все они, в общем, сводились к одному: больше живого конкретного дела. Комсорг, которого я сменил, хорошо вел отчетность. Бумаги у него оказалась в идеальном порядке. И, как часто бывает в таких случаях, они заслонили от него людей. За это ему и дали по шапке.

Дня через три я собрал активистов нашей организации, стали обдумывать план работы на ближайший месяц. Общее собрание — это ясно. Культпоход в кино — тоже обычное мероприятие. Над нами тяготела сила инерции. Мы делали то, что и все. Но хотелось придумать нечто свое, новое. Долго ломали мы головы, пока кто-то предложил:

— Давайте устроим спортивное соревнование. Бег, прыжки…

— А где? Когда? — возразили ему. — У стенки почты не стоим, на корабле не разбежишься. Сплошные препятствия…

— Вот и давайте с препятствиями, да не только по палубе, но и по помещениям…

Идея обрастала новыми предложениями. Мы решили, что это будет не просто состязание в быстроте и ловкости, а своего рода проверка, как знают комсомольцы устройство нашего корабля. Договорились, что старт будет на корме. Надо спуститься в машинное отделение через один люк, вылезти через другой, побывать в котельном отделении, обогнуть торпедный аппарат, подняться на полубак, с полубака — на мостик и еще выше — до марса фок-мачты. Оттуда спуститься по вантам и вернуться на корму.

Для начала мы попробовали сами пробежать по предложенному маршруту и убедились, что без тренировки это непросто. В машинном отделении, лавируя между механизмами, насажали себе синяков. До марсовой площадки поднимались с трудом. Один из нас не решился спуститься по вантам.

Теперь надо было получить разрешение командования, Замполиту наша инициатива понравилась. Поддержал ее и командир корабля, посоветовал привлечь не только комсомольцев и молодежь, а вообще всех желающих.

Так и сделали. Объявили о предстоящих состязаниях, объяснили условия, маршрут. Почти все матросы и старшины принялись готовиться к бегу с препятствиями. Особенно загорелись старослужащие, знатоки корабля. Очень уж им хотелось утереть нос молодежи. Впрочем, они и сделали это, захватив призовые места. Но суть не в местах: польза-то была общая.

Для меня это состязание имело особое значение. Я впер вые почувствовал уверенность в том, что могу справиться с обязанностями комсомольского организатора.

Очень вежливый лейтенант

В воскресенье провели культпоход в краеведческий музей. Он близко от причалов, на улице Первого мая, как раз против парка флотского Дома культуры. Много интересного узнали мы в музее о природе, о богатстве и истории Приморского края. Особенно привлекла мое внимание большая фотография, на которой были изображены корабли интервентов в бухте Золотой Рог. Среди них, как гласила подпись японский броненосный крейсер «Ниссин». Из книг я знал, что в Цусимском сражении этот корабль особенно сильно пострадал от русской артиллерии. Почти сто убитых и раненных было на крейсере. А потом его, значит, подремонтировали, вернули в строй. Вот он где оказался!

Долго разглядывал я старый снимок и думал о том, как странно у меня получилось. Жил в далеком сухопутном городке мальчишка, мечтавший о море. Делал из бумаги корабли, наши и японские, разыгрывал на полу огромные сражения. События 1904–1905 годов казалась почти сказочными. И вот подросший мальчишка во Владивостоке, где похоронены герои «Варяга», где живы еще многие участники русско-японской войны, революции, борьбы с интервентами на Дальнем Востоке. И уж, конечно, никак не мог я предположить, что события, начавшиеся на борту японского крейсера в ту пору, когда меня и на свете-то не было, в какой-то степени коснутся многих моих товарищей, жестоким огнем опалят нашу жизнь. Не все моя друзья вернутся после этих событий на родной берег. Но я вернулся и долгом своим считаю рассказать о виденном и пережитом.

Поскольку на некоторых страницах этой повести речь пойдет о разведчиках и контрразведчиках, можно было бы закрутить детективный сюжет, привлечь читательское внимание различными приключениями. Причем без выдумки. Но я сознательно отказываюсь от подобного приема, потому что главное все-таки, что довелось нам перенести, — это трудные военные будни. К тому же мы, рядовые бойцы, не знали в ту пору многих подробностей. Некоторые факты вообще стали известны лишь недавно — всему свое время. Поэтому приключения в моей невыдуманной повести присутствуют лишь в той мере, в какой они коснулись моих товарищей и меня.

Чтобы все было ясно, начнем, как говорится, с самого начала. Летом 1922 года в пасмурный теплый день жители Владивостока увидели серую стальную громадину, медленно вползавшую в бухту. Дымя трубами, крейсер «Ниссин» миновал мыс Эгершельд и бросил якорь неподалеку от своего собрата — крейсера, над которым развевался американский флаг. Корабли интервентов обменялись приветственными гудками.

Вскоре шлюпка доставила с «Ниссина» на берег молодого невысокого лейтенанта в безукоризненном мундире. Он легко спрыгнул на причал и не спеша, поглядывая по сторонам, направился в город. Вот и центральная улица — Светланская, искусно вымощенная брусчаткой. Лейтенант шагал по ней, придерживая саблю, вежливо улыбался встречным дамам. Улыбка была заученно-приятная. под рыжеватой щеткой усиков открывались ровные белые зубы. Узкие глаза лейтенанта при улыбке превращались в темные щелочки, и никак нельзя было разглядеть, какие они, что в них.

Всем он располагал к себе: доброжелательным видом, аккуратностью, хорошими манерами. Вот только руки у него были непропорционально длинные и, наверное, очень сильные. Пожалуй, лейтенант сам чувствовал, что руки привлекают внимание, и старался, чтобы они были менее заметны: одну не снимал с эфеса сабли, а второй почти не размахивал.

Никуда не сворачивая, он сразу направился в ресторан «Золотой РОГ», ПОДНЯЛСЯ на второй этаж и занял столик возле окна. Едва лейтенант вошел в зал, официант-китаец, собиравший посуду, пристально посмотрел на него, бесшумно попятился и исчез за дверью. А через несколько минут в зале появился смуглолицый человек, такой худой, что добротный чесучовый костюм болтался на нем, словно на вешалке. Спросив разрешения, он сел возле офицера и произнес тихо:

— Господин Минодзума, как хорошо, что вы здесь.

— Отцень рад вас видеть, — открыл лейтенант в улыбке ослепительные зубы. Он говорил по-русски старательно и почти правильно, только слово «очень» у пего почему-то но совсем получалось.

— Хорошо, что вы здесь, — повторил человек. — Боюсь, что белые не продержатся долго. Боюсь, что это конец.

— Не надо бояться, — успокаивающе произнес лейтенант. — Для нас конца пет. Для нас всегда есть война!

— Нужны указания. Нужны деньги и оружие.

— Все это будет.

— Вы как намерены — па берегу остановиться или на корабле?

— Я — помощник командира этого крейсера, — кивнул Минодзума в окно. — У меня там есть небольшой дело. Но главный дело будет теперь здесь.

И действительно, с этого дня Мияодзума зачастил в город. Появлялся и днем, и вечером, то в форме, то в штатской одежде. Удивительно, как мог он заниматься многочисленными обязанностями помощника командира корабля, да и занимался ли ими вообще? Зато в городе он успел сделать порядочно. Снял две квартиры, познакомился с людьми: с матросами и торговцами, с трамвайщиками и банковскими служащими. Но особенно часто бывал он в глухих переулках, где ютилась китайская и корейская беднота, где находили пристанище бандиты и спекулянты, где в тайных притонах курили опиум.

Шли дни. Наступил ДОЖДЛИВЫЙ октябрь. С севера все ближе подкатывался к городу фронт. Один за другим покидали Владивостокский рейд корабли интервентов. Почти не осталось японских солдат. Белогвардейцы приступом брали в порту редкие пароходы. Ушел на восток крейсер «Ниссин», последним неохотно покинул порт американский корабль.

в толпе ликовали, кричали «ура!» и бросали вверх шапки. Минодзума тоже кричал что-то, но свою лисью шапку берег — она у него была совсем новая.

Обращаясь к соседу в толпе, пожилому интеллигентному человеку в пенсне, Минодзума спросил с улыбкой:

— Почему всем так радостно? Рабочий пролетарий радостно и буржуи тоже радостно?

— Навидались мы за пять лет всяких заграничных друзей, наслушались обещаний. Каждый старался кусок повыгодней отхватить. А мы — русские, и все здесь вокруг принадлежит нам. Доступно это вашему пониманию?

— Отцснь хорошо понимаю, — смиренно кивнул Минодзума.

Толстая тетка в теплой шали поверх плисовой кацавейки покосилась на узкоглазого и сказала, всхлипывая от радости:

— Свои ведь пришли, мил человек!

Возвратившись домой, Минодзума сразу принялся писать донесение в Токио. Он сообщал, какие войска вступили в город и кто ими командует. Особо отметил, что население очень тепло встретило Народно-революционную армию. Даже местный богач — банкир выступил па митинге, приветствуя бойцов, завершивших освобождение русской земли.

Утром мелкий торговец — «ходя», из тех, которые часто «бегали» за товаром в Северную Корею, шагал по приморской тропе, изредка ощупывая подкладку старой дырявой куртки, в которую было зашито письмо на тонкой рисовой бумаге.

Несколько недель Минодзума выжидал, пока наладится в городе нормальная жизнь, начнут действовать новые советские учреждения. А потом снова надел военную форму и заявил местным властям, что он представитель военно-морских сил Японии. И предъявил соответствующие документы.

Вскоре новоявленным «представителем» заинтересовались работники только что созданного Приморского губернского отдела ОГПУ, иначе говоря — чекисты. Слишком уж бурную деятельность развил этот вежливый, всегда улыбающийся японец. Несколько десятков агентов снабжали его информацией. Неугодные ему люди навсегда исчезали где-то в тайных притонах. Через его руки прошла большая партия опиума. И в конце концов стало известно, что агенты Минодзумы готовят диверсию в порту. Чекисты решили: хватит. Японца арестовали.

Было достаточно фактов, достаточно юридических оснований для того, чтобы раз и навсегда оборвать карьеру этого шпиона-дипломата, вычеркнуть его из всех списков. Но Советская, власть проявила гуманность: Минодзума был просто выдворен за пределы нашей страны.

На некоторое время Минодзума исчез с горизонта. Года два или три о нем ничего не было слышно. Вероятно, отдыхал, подучивался, повышал спою «квалификацию».

В начале тридцатых годов советские моряки захватили в наших территориальных водах корейское рыболовное судно. Когда обследовали его, оказалось, что рыбку-то оно ловило не ту, которая плавает в море. Шхуна была оборудована для наблюдения за оборонительными работами, развернувшимися на советских берегах. Экипаж составляли специально обученные японцы.

Через несколько дней пограничники задержали в таежном районе двух лазутчиков, пытавшихся пробраться на советскую территорию. Выяснилось, что и у шхуны, и у лазутчиков один хозяин — японская военно-морская миссия в Северной Корее, разместившаяся в порту Сейсин, в 126 милях от Владивостока. А возглавляет эту миссию старый знакомый приморских чекистов, который, оказывается, не воспользовался их добрым советом.

Чекистам удалось даже раздобыть фотографию главы миссии. Минодзума посолиднел, лицо стало строгим и властным, и при всем том было видно, что он, как и раньше, в любую секунду готов изобразить заученную приятную улыбку.

Давайте оставим пока Минодзуму в его миссии. Мы еще возвратимся к нему. А пока перенесемся на полтора десятилетия вперед.

Боевая проверка

В середине июля «Вьюга» возвратилась из дозора во Владивосток. Люди устали от долгих вахт и бессонных ночей. Палуба потемнели от соленых брызг. Всем хотелось выспаться и отдохнуть. И вдруг с поста СНиС сообщили: через несколько часов на корабль прибудет адмирал, начнется инспекторская проверка.

Забегали, засуетились боцманы и старшины. Матросы драили палубу, мыли надстройки, чистили медные части, проверяли механизмы. Специалисты осматривали свои заведования. В спешке не обошлось, конечно, и без казусов.

Главный старшина Карнаухов поручил самому молодому нашему радисту Олегу замерить плотность электролита. Подавая ему ареометр — хрупкий, похожий на большую ампулу прибор, сказал:

— Управляйтесь поскорее. Только осторожно, не разбейте.

Олег, подвижный матрос, присланный на корабль из школы юнг, бегом бросился к кранцу с аккумуляторами.

А через несколько минут вернулся и доложил упавшим голосом:

— Готово.

— Что «готово»? — не понял Карнаухов.

— Разбил, товарищ главстаршина.

Пришлось просить ареометр у радистов соседнего корабля.

Меня Карнаухов послал па ходовой мостик помогать сигнальщикам. К сигнальщикам я всегда ходил с большой охотой и немного завидовал им. Трудная у них специальность, но интересная. Радист сидит в рубке, в четырех стенах, слушает морзянку. А сигнальщик следит за морем, держит связь с соседними кораблями, все видит вокруг, все знает. Заметив, что я интересуюсь их службой, сигнальщики охотно посвящали меня и свои тайны. Командир отделения, компанейский ростовчанин, учил набирать флажные сигналы, работать ратьером, передавать и принимать флажный семафор. Дружил я и с краснофлотцем Василием Басовым, скромным, неповоротливым на первый взгляд увальнем. На корабле он сначала держался в тени, а потом как-то сразу выделился среди молодежи, стал одним из лучших специалистов, ему доверяли трудные вахты. К тому же он был активистом КОМСОМОЛЬСКОЙ организации, а это еще больше сблизило нас.

Едва мы навели на мостике порядок, последовало распоряжение переодеться в чистые робы. Для встречи приготовили парадный трап. Команда построилась на корме.

Адмирал, обойдя на катере вокруг корабля, поднялся на палубу. Был он сравнительно молод, худощав, энергичен. Поздоровавшись с моряками, осмотрел строй, поговорил о чем-то с командиром и подозвал боцмана. Белоснежным носовым платком провел по стволу орудия, по кормовой надстройке, по крышке люка. На платке не осталось ни единого пятнышка. Боцман заулыбался. Адмирал посмотрел на часы, повернулся к капитан-лейтенанту Кузьменко.

— Прикажите изготовить корабль к походу и бою.

Едва вышли в море, Кузьменко обратился ко всей команде по корабельной трансляции:

— Адмирал приказал действовать, как в настоящем бою. Без всяких условностей.

И хоть усталыми были люди, хоть и капризничала в тот раз погода, экипаж «Вьюги» сумел показать свою выучку.

Вот вдали, на фоне серого неба, чуть заметно проектируется цель. Заучит сигнал боевой тревоги. Четкие доклады поступают на мостик:

— Носовое орудие к бою готово!

— Второй автомат к бою готов!

Адмирал усложняет задачу:

— Налет вражеской авиации. Орудиям — бить по кораблю «противника», командирам зенитных автоматов и пулеметов — стрелять самостоятельно, отражая атаки с воздуха!

«Вьюга» мчится стремительно, вздымая бурун, маневрирует, спасаясь от «бомб». Палуба кренится. Гулко ухают орудия главного калибра. Там опытные старшины. Они знают свое дело, им не в новинку такой бой. Вторым залпом вдребезги разнесли щит. Зенитчики тоже сразу схватили цель и бьют без поправок. Несутся ввысь цветные пунктиры. А с мостика раздается новая команда:

— На торпедном аппарате! Начать наводку!

Через несколько секунд торпедисты докладывают:

— Цель поймана!

Раздается резкий хлопок. Сигарообразное тело торпеды плавно уходит в воду. Десятки глаз внимательно следят за пенящейся дорожкой. Не утонет ли торпеда, не свернет ли с курса? У командира побелели суставы пальцев, стиснувших бинокль. Игорь Кириллович ужо видит, что торпеда прошла под целью, все в порядке. Но по спешит объявлять об этом, ждет доклада сигнальщиков…

Адмирал не скупится на распоряжения. Начинается поиск подводной лодки. Потом — постановка трала.

В общем, в этот раз с «Вьюгой» произошло все, что только могло бы произойти в боевых условиях. У нас, у радистов, «вышел из строя» основной передатчик, и мы перешли на запасной. Потом «сбило» антенну, и мы поставили новую. В это время меня «ранило», чем я был скорее обрадован, нежели огорчен. Появилась приятная возможность отдохнуть на диване в кают-компании, временно превращенной в перевязочный пункт. Веселый и румяный фельдшер лейтенант Зизенков не докучал нам, «пострадавшим», излишними процедурами.

Через пару часов, ночью, «раненых» послали помогать аварийной партии. Пришлось лезть за борт, чтобы завести на «пробоину» тяжелый пластырь. Несколько раз меня захлестнула волна. Поднялся на палубу мокрым с ног до головы.

И тут последовал отбой.

Пока «Вьюга» тащилась в базу, матросы успели сделать приборку. Смыли грязь, копоть, надраили палубу, вычистили медяшки. Корабль будто и не был в море.

Личный состав снова выстроился на юте. Адмирал медленно прошел вдоль строя, вглядываясь в усталые, осунувшиеся лица. Сказал коротко: «Молодцы!»

Щупальца Спрута

Теперь расскажу о людях, с которыми я в ту пору еще не был знаком.

…Вторые сутки поисковая группа лейтенанта Крыгина преследовала преступников. Их было трое. Они явно намеревались пересечь границу, но не где придется, а в наиболее безлюдном таежном районе. Они упорно стремились на север, пробиваясь через буреломы и непролазные заросли, обходя болота. Следом за ними, не отставая, двигалась группа следопытов-чекистов.

Люди выбились из сил, шагая почти без отдыха по каменистым тропинкам, по сырым распадкам, переходя вброд ручьи и небольшие речушки. Расслабляла влажная духота. Некогда было обобрать клещей. На открытых местах тучами набрасывались оводы.

Вечером нахлынул туман. Он заполнил все низины, медленно клубился среди деревьев. Лишь вершины сопок, словно черные островки, возвышалось над белесой мглой. На одной ид таких вершин Крыгин приказал группе остановиться.

Сел на поваленный ствол, тяжело дыша. Гимнастерка изодрана колючими ветками, левая нога стерта в кровь. Все тело ноет. Даже ему, закаленному, тренированному, легкому в ходьбе, и то трудно. А каково бойцам?

Он снял фуражку и сразу ощутил, кик распрямились его зачесанные назад волосы. Вот ведь двое суток фуражка на голове, а они не улеглись. Такие пружинистые, непослушные — беда с ними! Но что это он о себе? О деле надо сейчас, только о деле!

Выдохлась группа, что верно, то верно. Однако и преступники не железные, они тоже идут без отдыха. Днем и то, наверно, спотыкаться начали от усталости. А сейчас им и смысла нет лезть напролом через темную туманную тайгу, когда в пяти шагах ничего не видно. Летняя ночь короткая, и преступники наверняка используют ее для того, чтобы восстановить силы, а на рассвете сделать левый бросок. Граница близко, завтра они могут рвануться через нее.

Поглядывая то на карту, то но темные острова, плывшие над белым туманом, Михаил Крыгин пытался представить себе дальнейший маршрут преступников. Через крутую сопку они не полезут, не будут терять время и силы. Через широкую реку переправляться не станут. Значит, у них три пути. Один — назад. Но они знают, что за ними следуют чекисты, назад они не повернут. Проселочная дорога среди сопок тоже не для них. Они не дураки, соображают, что дорогу пограничники перекроют в первую очередь. Остается только старая, давно заброшенная тропа, по которой когда-то ходили хунхузы и контрабандисты. Местами она еще заметна, а кое-где совсем заросла, затерялась в чащобе. Но, судя по всему, забытая тропа известна преступникам, они воспользовались ею, обходя днем болото.

Михаил, накрывшись плащ-палаткой, осветил карту карманным фонариком. Вот здесь, километрах в шести от группы, тропа проходит по склону сопки. Слева — тонкий распадок. Справа — отвесные скалы. Если бы устроить в этом мосте засаду! Замаскироваться на тропе, ошеломить врага громкой командой. А двух-трех человек оставить на хвосте у бандитов, чтобы те не повернули назад! Все это хорошо. Но шесть километров по ночной тайге, по буреломам. Люди на пределе… К тому же шесть километров — это по прямой. А ведь надо сделать крюк, обогнуть распадок, в котором укрылись где-то бандиты. Получится не шесть, а все десять. И до рассвета только три часа.

Несколько секунд он боролся с собой. Вздрагивали тонкие чуткие ноздри, болезненно кривились полные губы. Наконец он вскочил, посмотрел на недвижно лежавших бойцов и, скрывая сочувствие, скомандовал строго:

— Подъем! Быстрей, товарищи, быстрой!

Почти на ощупь шагали люди вслед за своим командиром. Натыкались на пни, на деревья. Ползли среди бурелома. Колючие ветки и кровь раздирали кожу. Одежда превратилась в клочья. А они все шли и шли молча, стараясь, чтобы не звякнуло оружие. Даже падали на вытянутые руки, чтобы поменьше производить шума.

Рассвет застал их па тропе. Поголубело небо, где-то за сопками уже взошло солнце, а в лесу было еще сумрачно и сыро. Высоко под головой сплетались, образуя сплошной полог, не пропускавший света, густые кроны могучих ильмов, кленов и тополей. Крупными каплями росы осел ночной туман. Усталые люди начали подрагивать от сырого холода.

Преступники появились неожиданно. Они шли по тропе быстро и беззвучно, как ходят опытные таежники, готовые в любую минуту встретиться с опасным зверем, вскинуть оружие.

В утренней тишине резко и громко прозвучал голос Крыгина:

— Стой! Руки вверх!

Первый бандит мотнулся за дерево. Но короткая автоматная очередь, хлестнувшая по ногам, свалила его. Двое других не двигались.

Их быстро обыскали, связали за спиной руки. Один из преступников был человеком пожилым, не моложе пятидесяти. Высокий, худой, одежда на нем болталась, словно на вешалке. Лицо смуглое, морщинистое, глаза немного раскосые. У него в подкладке нашли пакет, который лейтенант Крыгин сразу же распечатал. Там оказался план города с военными объектами, с местами расположения зенитных батарей. Перечислялись названия железнодорожных станций, на которых в последнее время выгружались советские воинские части, прибывавшие с запада после разгрома Германии.

— Кому адресовав пакет? — спросил Крыгин.

Задержанные молчали. Лейтенант повторил вопрос, глядя в лицо высокого пожилого преступника.

— Спруту, — неохотно ответил тот.

— Куда?

— В Сейсин.

— Точнее.

Высокий преступник, понизив голос, назвал адрес сейсинской военно-морской миссии.

Бывалый вояка

Подводная лодка, вернувшись из дальнего похода, подремывала у причала, словно большой усталый кит. Рулевой сигнальщик Костя Плоткин стоял на узкой палубе и с наслаждением вдыхал чистый прохладный воздух. Пожалуй, только подводники, по нескольку суток остававшиеся в душных отсеках, способны оценить всю прелесть того, что люди обычно не замечают, воспринимают как нечто само собой разумеющееся — хороший глоток воздуха, настоянного на аромате трав и деревьев или впитавшего в себя горьковатый йодистый запах моря. И Костя за минувший год научился ценить это.

Ребята на подводной лодке подобрались один к одному: крепкие, неунывающие, отчаянные. Службу знали отлично, повеселиться на берегу тоже умели. Костя Плоткин был компанейским парнем, ничем особенно среди товарищей не выделялся. Вот только глаза у него были не юношеские, а по-взрослому внимательные и строгие.

Сейчас он смотрел на бухту, узнавая знакомые очертания кораблей. Вон возле стенки слоит на размагничивании свежевыкрашенная стройная «Вьюга». Там служит кореш — сигнальщик, — надо завтра сходить к нему.

— Плоткин! — раздался голос вахтенного. — Командир вызывает.

— С чего бы это? Не знаешь?

— Нет. Рассыльный прибежал. Срочно давай на плавбазу!

Костя поправил бескозырку, проверил, на плечах ли воротничок. Все в порядке.

Командир ждал его в каюте вместе с заместителем по политической части. Выслушав доклад матроса, предложил сесть.

— Вот что, Плоткин, вам приходилось воевать на берегу?

— Да.

— Расскажите, когда и где.

Костя чуть заметно пожал плечами: зачем это нужно? И принялся рассказывать. Командир слушал внимательно. А замполит даже вздохнул почему-то несколько раз.

— Ясно, Плоткин, — сказал командир. — Все нам ясно. А вызвали мы вас вот зачем. Сейчас формируется специальное подразделение, которому, возможно, предстоит высаживаться где-то во вражеском тылу. На кораблях отбирают желающих. Особенно из числа тех, кто понюхал пороху на суше. Вы хороший специалист, отпускать вас жалко, но… Впрочем, дело это добровольное. Подумайте до утра, завтра скажете, как решили.

Когда матрос вышел, замполит произнес восхищенно:

— Лихой вояка в семнадцать мальчишеских лет! Песни о таких слагать надо.

— Уже сложена. Ты ведь почти цитируешь.

— Какая? Ах да, «Орленок»! — вспомнил замполит. — Верно, это как раз о таких, как Плоткин.

Костю разговор с офицерами очень взволновал. Он так привык к ребятам, к своей лодке… А что ожидает его в этом особом подразделении?

Вечером, вытянувшись на койке, Костя долго не мог заснуть. Думал о том, что выбор командира пал на него, не случайно. Конечно, из всего экипажа только ему довелось повоевать на берегу. Пожалуй, и воинский стаж у самый большой. Еще до войны был воспитанником музыкантского взвода, носил шинель и буденовку со звездой. Пошел, в общем, по стопам своего отца, кадрового командира Красной Армии.

Летом сорок первого вместе с отцом оказался в Зеленой Роще, возле Красноярска, где формировалась дивизия, которой суждено было вскоре заслужить в боях почетное звание гвардейской стрелковой дивизии. Есть в Зеленой Роще старый тополь. Под ним сыграл юный трубач Костя последнюю перед отправкой на фронт «Зорю». И началась погрузка в воинский эшелон… В боях было не до музыки, труба осталась в полковом обозе.

Костя помогал связистам. Где-то под Гжатском тянули они провод по открытому полю. Немцы били прицельно из минометов. Горячий осколок вонзился в ногу.

Госпиталь измучил его скукой, серым однообразием. Рана заживала медленно. Выписали его только весной. Оказался в городе Орджоникидзе, в новой воинской части. Опять попал в музыкантский взвод.

Однажды шел по вечерней улице, увидел, как человек в военной форме поджигает сено, дает сигнал немецким бомбардировщикам. Бросился на диверсанта. Тот ударил его чем-то по голове. Но, теряя сознание, Костя успел закричать. Прибежали люди, диверсанта схватили. А Плоткин опять оказался в госпитале. Там ему вручили боевую медаль за бдительность и мужество.

Осенью сорок второго он снова попал па фронт. Определили его чистить картошку при кухне. Но в бою под Моздоком поредел батальон. Мало осталось людей в строю. И пополз Костя вместе с солдатом-связистом чинить поврежденную линию. Соединили перебитый провод возле огромной воронки, потом в кустарнике. Через двадцать минут опять порвалась связь. И опять они поползли вдвоем. Пулеметная очередь со свистом пронеслась над головой. Кости ощутил сильный толчок…

После третьего ранения лечили ого особенно долго. Когда почувствовал себя лучше, эвакуировался в глубокий тыл, в Красноярск. Там разыскала его мать. Вбежала в палату бледная, всплеснула руками: «Сынок! Мальчик мой!» Даже у него на глазах появились слезы.

Взяла его мать домой, выходила, вылечила, поставила на ноги. Надеялась, поживет вместе с ней. А он, едва окреп, снова стал проситься на фронт. Но в военкомате и разговаривать с и им не стали, показали от ворот поворот. Не имели права взять его в армию по малолетству. Этот бывалый вояка с боевыми наградами на груди не достиг еще оказывается, призывного возраста.

Всю свою обиду выложил Костя в горкоме комсомольскому секретарю. Толковал с ним целый час. В конце концов добился, что ему дали направление на Тихоокеанский флот, в школу подводного плавания.

И вот теперь лежал он на койке, слушал, как посапывают рядом его товарищи, вместе с которыми прошел под водой сотни океанских миль, и неотступно думал о разговоре с командиром. Конечно, завтра он может пойти и сказать: «Хочу остаться на лодке». И останется. Здесь тоже служба не самая легкая. И все будет нормально. Только совесть потом не даст покоя. Ведь добровольцев не для прогулки набирают. Предстоит что-то очень тяжелое и опасное. Не зря ищут людей с фронтовым опытом. А ты отказался от трудного. Грош тебе цена, такому комсомольцу, такому вояке! «Стоп, стоп, стоп! А разве я отказался?»

На следующий день Константин Плоткин был откомандирован в разведывательную десантную роту, которую формировал старший лейтенант Яроцкий.

К этому мы готовились

Утром 9 августа над Золотым Рогом висел туман. За серой пеленой смутно угадывались очертания мыса Чуркина. Вытянувшись цепочкой, покачивались на рейде катера — большие охотники.

Я был дежурным радистом и сразу после подъема отправился в рубку. Не успел открыть дверь, как на берегу ударил колокол: объявили тревогу зенитной батарее, стоявшей возле причала. Подумалось: «Эх и служба у них — раз по двадцать за день бегают к своим пушкам!»

Размялся немного, чтобы прогнать сонливость, проверил трансляционный узел, настроил приемник и ровно в 6 часов 20 минут, как было положено по инструкции, дал радио во все кубрики. А еще через несколько минут, умывшийся, свежий, сидел за столом с большой кружкой крепкого чая в руках. Вот так, за чаем, и встретили мы сообщение о начале войны с Японией.

Московский диктор торжественно говорил о том, что Советское правительство считает это единственным средством, способным приблизить наступление мира, освободить народы от дальнейших жертв и страдай и дать возможность самим японцам избавиться от тех опасностей, которые пережиты Германией.

Моряки слушали молча, без особого удивления. Многие продолжали спокойно пить чай. А когда смолкло радио, Федя Гребенщиков сказал:

— Ну что ж, разве не к этому мы готовились?

— Теперь, братцы, домой скоро. Эй, кто постарше, укладывайте чемоданы!

— Точно, — улыбнулся Гребенщиков. — Маршрут ясен: или через Японию, или через Порт-Артур.

В дальнем конце стола какой-то скептик буркнул:

— Как бы еще акул кормить не пришлось…

— Меньше пены, браток! — ответил ему комендор Василий Кузнецов, по клинке Рыжий, тот самый здоровяк, который встретил меня у трапа, когда я впервые пришел на корабль. — Меньше пены, акулы на первый случай обойдутся камбузными отбросами. И стреляем мы вроде неплохо, приготовим для них закуску!

Настроение у матросов было приподнятое. Ожидая распоряжений, мы сидели в кубрике. Старшины, вспоминая, какие остались недоделки, говорили своим подчиненным, чем надо заняться немедленно, что необходимо сегодня же привести в полный порядок.

Меня вызвали к замполиту. В его каюте уже находились секретарь партийной организации корабля, комсорги боевых частей.

— Поздравляю, товарищи! — сказал замполит. — Наступила наконец и наша очередь показать свою преданность Коммунистической партии и социалистической Родине…

Сейчас мы с командиром проведем собрание, a потом дело за вами: побеседуйте с каждым человеком, узнайте, у кого какие заботы. Объясните, что эта война справедливая, за освобождение угнетенных народов, против милитаристов и колонизаторов. Она прокладывает путь к миру…

Все правильно. Даже мы, рядовые матросы, молодые ребята хорошо понимали, что победа в Великой Отечественной войне была бы не полной, если бы на востоке сохранилась та напряженная обстановка, которая существовала здесь многие годы. Мы знали о разбойничьем нападении самураев на Порт-Артур, о гибели 1-й и 2-й Тихоокеанских эскадр. В чужих руках оставались исконные русские территории: часть Сахалина и Курильские острова. Японцы контролировали пути выхода нашего флота на просторы Тихого океана.

Среди населения Приморья свежа была память о зверствах японских интервентов на Дальнем Востоке в годы гражданской войны. Хорошо знали об этом и мы, молодые ребята. Мало кто из нас не читал «Разгром» и «Последний из Удэге» Фадеева, мало кто не слышал воспоминаний бывших подпольщиков и партизан. Во время учебы в школе связи мы, будущее радисты, ЖИЛИ В ТОЙ казарме, в которой выступал когда-то перед солдатами большевик Сергей Лазо. Этого коммуниста и патриота японцы сожгли в паровозной топке.

А непрерывные провокации на границе после гражданской войны?! Бандитские нападения па мирные села, бои у Халхин-Гола?! У нас на корабле служили моряки, свидетели хасанских событий. Они говорили, что самураям в тот раз «вложили хорошо, да мало», следовало бы побольше. Особенно много зла причинили нам самураи в ту пору, когда их союзники, немецкие фашисты, напали на Советскую страну. Формально японские милитаристы соблюдали нейтралитет. А фактически готовились одним ударом захватить Приморье и двинуться дальше, на запад. Ждала только, когда гитлеровцы возьмут Москву, когда Красная Армия ослабнет в боях.

В Маньчжурии, в оккупированной Корее японцы сосредоточили свои основные сухопутные силы: огромную, хорошо оснащенную Квантунскую армию. Из-за этого советскому командованию даже в самые трудные месяцы войны с гитлеровской Германией пришлось держать на восточных границах значительное количество войск.

Одно время советским пограничникам запрещено было открывать огонь даже по явным нарушителям границы, чтобы не вызывать провокаций. Пользуясь этим, самураи совсем обнаглели. Они открывали стрельбу по красноармейцам. Стреляли и смеялась, зная, что им не ответят. А наши ребята только до хруста в суставах стискивали кулаки.

Не лучше было и на море. Когда уходило из порта торговое судно, никто не знал, вернется ли оно к родным берегам. Пиратские нападения самураев стали делом обычным. Таков был их нейтралитет.

И вот — война! Казалось, сразу произойдет что-то из ряда вон выходящее, грянут необыкновенные события. Однако ничего подобного не случилось. Возбуждение, вызванное сообщением о НАЧАЛЕ военных действий, постепенно улеглось. Минули сутки, потом вторые, а в нашей жизни почти ничего не изменилось. Делали то, что запланировано было раньше. Только тревоги теперь стали не учебно-боевыми, а боевыми. Спали не раздеваясь: по ночам приходилось часто вскакивать и бежать на боевой пост. В небе шарили лучи прожекторов. Изредка стреляли зенитки. Говорили, что к побережью пытаются прорваться японские самолеты.

Верхней команде выдали спасательные надувные жилеты. Матросы метко окрестили их «паникерками». Радистам жилетов не хватило, но мы не печалились. Таскать на себе резину — удовольствие ниже среднего.

Как и в мирное время, мы несли вахту, делали приборку, изучали матчастъ. А вокруг совершалось такое, что дух захватывало! Военные действия развернулись на огромном пространстве — от Байкала до Курильских островов. Преодолевая горные хребты и пустыни, стремительно продвигаясь вперед войска Забайкальского фронта под командованием Маршала Советского Союза Р. Я. Малиновского. Левее наступал 2-й Дальневосточный фронт во главе с генералом армии М. А. Пуркаевым. Взаимодействуя с Краснознаменной Амурской флотилией, его дивизии вступили во внутренние районы Маньчжурии. В то же время из Приморья, прорывая сильно укрепленные позиции японцев, неудержимым потоком хлынули на юго-запад войска 1-го Дальневосточного фронта, возглавляемые Маршалом Советского Союза К. А. Мерецковым. Ни ожесточенное сопротивление противника, на глухая горная тайга, раскинувшаяся на сотни километров, ни бездорожье не смогли ослабить их натиск. С 1-м Дальневосточным фронтом взаимодействовал наш Тихоокеанский флот под командованием Адмирала И. С. Юмашева.

Мы на «Вьюге» завидовали морякам торпедных катеров, которые, возвращаясь в базу, салютовали выстрелами по числу потопленных кораблей. Завидовали и десантникам, которые, по слухам, уже дрались на причалах вражеских портов Юки и Расин.

А мы слушали по радио военные СВОДКИ, жадно читали свежие газеты и нетерпеливо ожидали своего часа.

Особое задание

Ждали своего часа и два офицера-чекиста: капитан Семин и лейтенант Крыгин. Им было приказано находиться в полной готовности и никуда не отлучаться из служебного помещения.

Большое кирпичное здание стояло на краю мыса, возле крутого обрыва, под которым плескались волны Босфора Восточного. Днем офицеры сидели на каменных глыбах, подставляя лица теплому соленому ветру. Отсюда, с высоты птичьего полета, далеко было видно окрест. Вход в Золотой Рог, бухты Диомид и Улисс — как на ладони. Одиноко и гордо высился над водой остров Скрыплева, а за ним до самого горизонта голубело море. Справа — Амурский залив. Прямо пород глазами — громадный зеленый массив Русского острова и вход в узкую, укрытую среди сопок бухту Новик. За островом, значительно южнее его, пролегла морская граница, где-то там развернулись бои, туда ухолили военные корабли.

Чекисты — народ молчаливый. Приказано ждать — значит, ждут, не пускаясь в бесполезные рассуждения. Однако каждый из офицеров задавал себе вопрос: почему их держат без дела сейчас, в самое горячее время? И почему начальство выбрало именно их, совершенно несхожих характерами?

Михаил Петрович Крыгин молод, подвижен, самолюбив. Обижается, если ему поручают легкую работу, всегда рвется на опасные задания. Смелости и дерзости в нем столько, что старшим товарищам приходится иногда сдерживать лейтенанта. А Николай Иванович Семин — человек иного склада. Нетороплив, рассудителен. Мужество сочетается в нем с умением все подчинить одной цели — выполнению полученного приказа. Его ничем не отвлечешь от главной задачи, он будет добиваться своего последовательно, обдуманно, терпеливо.

Даже сейчас, в часы томительного ожидания, резко заметна разница между ними. Лейтенант Крыгин не может долго сидеть на месте. Походит, почитает газету, опять сядет. А капитан Семин как устроился на камне, так словно и прирос к нему, сосредоточенно размышляет о чем-то. Порой Крыгину кажется, что капитан просто дремлет.

Ночью офицеры спали на столах в служебном кабинете. Точнее сказать, спал капитан Семин. А Михаил Крыгин то и дело вскакивал, заслышав в коридоре шаги. Не за ними ли это? Нет, опять мимо. И странное дело: когда действительно вызвали их, первым поднялся капитан Семин. Проснулся будто от внутреннего толчка. Крыгин открыл глаза и, увидев Семина на ногах, стремительно, словно подкинутый пружиной, соскочил со стола.

Капитан 1 ранга, начальник контрразведки флота, принял их в своем кабинете. Спросил, поздоровавшись:

— Как самочувствие?

— Отличное, — ответил Семин. — Готовы на любое задание.

— Готовы, — подтвердил Крыгин.

Начальник контрразведки раскрыл пухлое дело, нижние страницы в котором пожелтели от времени. Из кармашка на обложке достал несколько фотографий.

— Наш старый знакомый полковник Минодзума, он же Спрут. На этом снимке он еще совсем молод. Приятная улыбка, белые зубы. Очень вежливый лейтенант. Вот тут — тридцатые годы, Сейсин. А это — последние снимки. Постарел Минодзума на своей хлопотливой работе, — усмехнулся капитан 1 ранга. — Были у него удачи, да нечасто. За чет

верть века мы изучили его почерк, его методы. Теперь уж и не припомнить все ловушки и западни, в которые попадала его агентура. Много щупалец у него отрубили, но вырастали новые… — Начальник контрразведки отодвинул в сторону дело и продолжил: — Всмотритесь в эти снимки, их вы возьмете с собой. Виски у Минодзумы седые, да и зубы совсем не те. В улыбке не столько приветливости, сколько хитрости. Он хитер и умен, не забывайте об этом. Недаром высшие награды подучил: орден «Восходящего солнца» и «Звезду сокровищ». Ну а теперь — главное. Через несколько часов в Сейсин отправятся две разведывательные роты: Героя Советского Союза старшего лейтенанта Леонова и старшего лейтенанта Яроцкого. Они захватят плацдарм для высадки главных сил десанта. С разведывательными ротами пойдете и вы. Ваша задача — взять сейсинскую военно-морскую миссию. Нам нужны сведения о японской агентуре, мы хотим знать о судьбе наших людей, которые ушли на задание и не вернулись из-за рубежа. Конечно, бумаги очень важны, но еще важнее человек, который знает все. Фамилии, адреса, факты, даты. Я имею в виду Минодзуму. Память у него превосходная. Он нам необходим, Спрута надо ваять живым. — Капитан 1 ранга помолчал, а затем повторил еще раз: — Я понимаю, как это трудно. И все-таки возьмите его живым!

Разговор в кабинете начальника длился долго. Офицеры обсудили подробности операции, наметили возможные варианты. Потом капитан 1 ранга сам проводил Сомина и Крыгина на причал, где грузилась на катера рота прославленного североморского разведчика Виктора Леонова.

— Виктор Николаевич в курсе дела, — сказал начальник контрразведки. — Он поможет вам, выделит людей.

У Леонова моложавое, с крупными чертами, лицо. Движения неторопливые, речь негромкая. Трудно представить, что это знаменитый герой, много раз высаживавшийся в тылу фашистов, совершавший дерзкие налеты, неожиданные атаки.

— Сделаем все возможное, товарищ капитан первого ранга, — сказал Леонов. — Считаю, что один офицер должен идти на первом катере, а другой — на замыкающем, у Яроцкого.

— Почему?

— Всякое может случиться. Если один погибнет, другой будет действовать.

— Так и решим, — согласился капитан 1 ранга. — Крыгин, вы пойдете на последнем катере.

— Есть! — козырнул лейтенант.

— Ну, в добрый час! — сказал капитан 1 ранга.

Взревев мотором, головной катер отвалил от причала. Следом, строго выдерживая интервал, двинулись остальные.

С десантом на борту

13 августа «Вьюга» и «Метель» стали на якорь в бухте Новик. День был безветренный, теплый. В синен воде отражались белые облака. Зеленые вершины сопок были затянуты маревом. Духота, тишина. Матросы сперва недоумевали: что им тут делать? И только когда присмотрелись, начали понимать: готовится что-то важное.

В Новике собралось большое количество кораблей Закамуфлированные, затянутые маскировочными сетками, они были так хорошо укрыты под берегом, что не только с воздуха, даже с бухты трудно было разглядеть их.

Капитан-лейтенант Кузьменко отправился куда-то на шлюпке. Все с нетерпением ожидали его возвращения, понимая, что командир обязательно привезет важные новости. И действительно, вскоре после обеда был сыгран «Большой сбор». Затопали по палубе тяжелые ботинки — все свободные от вахт бежали на корму и становилась в строй. Командир был краток. Он предупредил, что «Вьюга» пойдет в боевую операцию. Необходимо еще раз проверить материальную часть, чтобы все было в полном порядке. Потом отдохнуть, набраться сил перед трудным походом. Каждый из нас уже столько раз осматривал свое заведование, что казалось, не может быть никаких неполадок. Но оборудование на корабле было довольно старым, за ним только следи да следи. Пришел главный старшина Карнаухов. Включил узел «В», ультракоротковолновую радиостанцию. Приказал развернуть переносную рацию РБМ, проверил аккумуляторы, запасные части, антенну. Сказал с улыбкой:

— Все. Можете отдыхать.

В кубрике было душно. Иллюминаторы наглухо задраены и закрыты броняшками. Застоявшийся воздух казался густым и вязким. На лицах спавших матросов крупными каплями выступил пот. Какой уж тут отдых! Я взял шинель и решил поискать укромное место где-нибудь под ветерком. Устроился на кормовом мостике, подстелив пробковые спасательные пояса. И уснул очень крепко, доже не слышал, как подошли к причалу.

Десант принимали с деревянного пирса-времянки. Бойцы морской пехоты небольшими группами появлялись из распадка, заросшего кустарником. Они были тяжело нагружены, несли не только винтовки и автоматы, пулеметы и противотанковые ружья, но и запас патронов, гранат, продовольствия. Под ними покачивались и гнулись доски причала. Люди действовали быстро, без суеты.

Специально выделенные старшины встречали десантников у трапа и разводили по помещениям. Пулеметчикам, истребителям танков повезло-их поместили па верхней палубе. Остальным предстояло провести долгие часы в душных кубриках.

Десантники притащили с собой пушку. Ее закрепили на корме. Там же уложили ящики со снарядами.

Едва закончилась погрузка, «Вьюга» снялась с якоря и двинулась к выходу из бухты. С моря поползал туман, размывая очертания берегов. В Амурском заливе висела сплошная белая пелена. Видимость сократилась до двухсот метров. Здесь пас ожидала «Мотель» и еще несколько кораблей. Осторожно маневрируя, мы заняли свое место в строю.

Головным мателотом шел эскортный корабль. За ним кильватерной колонной вытянулось несколько десантных судов. Замыкала строй «Метель». Справа, со стороны берега, шли два больших охотника. Слева, со стороны моря, колонну прикрывала «Вьюга».

Навстречу кораблю катились невысокие волны, бугрившие спокойную поверхность воды, — шла мертвая зыбь. Колонна двигалась медленно, скорость не превышала двенадцати узлов — задерживали тихоходные десантные баржи. Мы находились еще в своих территориальных водах. Подвахтенные матросы забегали в умывальник покурить, обменяться новостями. Высказывались самые различные предположения. Одни считали, что десант направляется в Порт-Артур, другие почему-то утверждали, что идем к острову Цусима. Трюмные заявили, что воды и горючего взято много, хватит хоть до Формозы и обратно… Кто-то, торопливо покурив, собрался писать письма родным и знакомым. Над ними подшучивали: какой смысл? Если потонем, то и письма с нами на дно пойдут. А возвратимся — напишем.

По всему кораблю, по всем боевым постам прошел фельдшер лейтенант Зизенков. Проверил аптечки, каждому матросу и старшине вручил индивидуальный пакет. Объяснил, какие могут быть ранения и как при этом поступать.

У пего, конечно, своя службы, свои заботы, только от этих забот сразу как-то затосковала душа.

Надвигался вечер. Туман в сумерках стал еще гуще, видимость уменьшилась настолько, что мы не различали соседних судов. Вокруг было сплошное белое молоко. Сигнальщики напрягали зрение и слух, чтобы вовремя заметить опасность и избежать столкновения.

Из тумана выплыл вдруг темный силуэт.

На барже! — крикнул в мегафон наш старпом.

— Есть, на десантном судне! — ответил густой самолюбивый бас.

— На десантном судне! — усмехнулся старпом. — Держитесь на два кабельтова правей!

— Есть, держаться на два кабельтова правей!

Силуэт растаял в тумане.

Щелкнуло реле трансляционного узла. Это по моей части. Быстро проверил приборы — все в порядке, трансляция включена. Раздался голос командира корабля:

— Товарищи старшины и матросы! Мы идем в Сейсин. Там дерется сейчас передовой отряд. Он находится в трудном положении. Мы должны прорваться в порт, высадить десант и прикрыть его огнем наших орудий. Уверен, что в предстоящем бою все краснофлотцы и старшины «Вьюги» с честью выполнят свой долг перед Родиной!

Снова щелкнуло реле. Трансляция отключилась.

Ну что ж, теперь все ясно, гадать больше не о чем. Сейчас не так далеко, к утру, вероятно, будем на месте.

Матросы и старшины надевали чистую рабочую форму. Такова морская традиция. Скоротечный морской бой — наш главный парад, главная проверка. Для того служим. Переоделся и я.

В кубриках теснота — полно десантников. На палубе — тоже. Ходить по кораблю им было запрещено, чтобы не создавали толчею. И они смиренно сидели или лежали в указанных им местах. Подремывали, покуривали, пряча в рукава самокрутки.

Мертвая зыбь била в левую скулу корабля. Качка была хоть и небольшая, но самая противная: килевая и в то же время с борта на борт. Многие пехотинцы не выдержали — их рвало с самого выхода о море. В кубриках и на палубе держался неприятный тяжелый запах.

Матрос из боцманской команды уныло рассуждал:

— Им что, они на берег уйдут. А нам целый день убирать да чистить придется…

Я отправился на корму, к нашим артиллеристам. Здесь, возле орудия и зенитных автоматов, находились не только дежурные, а почти полностью все расчеты. Подвахтенные не уходили отдыхать. Сидели в касках, с противогазами, готовые в любую минуту открыть огонь.

На деревянных стеллажах разложены длинные снаряды с желтыми медными гильзами. Палуба вокруг посыпана песком, чтобы не скользили ноги. На леера натянута сетка — стреляные гильзы не скатятся за борт.

Где-то слева остался остров Фуругельм, невидимый в темноте и тумане. Корабли пересекли государственную границу. Люди заняли места по боевому расписанию.

Поспешил на свое место и я. Но мне и Федору Гребенщикову делать нечего. Было строжайше приказано соблюдать полное радиомолчание, чтобы противник по мог запеленговать наш отряд. В радиорубке дальней связи радисты работали только на прием. А ультракоротковолновую рацию вообще нельзя включать.

В нашей крохотной рубке не повернешься — по тревоге в нее втиснулись два радиометриста. Мы явно мешали друг другу. Я перешел к Гребенщикову в штурманскую рубку. Сюда же явился и фельдшер, тоже пока ничем не занятый. Сидели в темноте, приоткрыв дверь. Над головой — командирский мостик. Там сосредоточено все управление кораблем, и до нас долетали обрывки команд и распоряжений, отдаваемых капитан-лейтенантом.

Мы уже знали, что где-то в море находится мощный отряд японских кораблей.[1] Предполагалось, что отряд этот, возглавляемый крейсером, движется на перехват нашего десанта. Если японцы заметят конвой, они покончат с нами в считанные минуты. Орудиям крейсера достаточно дать несколько залпов, чтобы уничтожить колонну.

В своих водах туман только мешал нам. Зато теперь он был бы очень выгоден. Под его прикрытием, да еще в ночное время, кораблям легче было проскочить мимо японского отряда, мимо береговых батарей. Но, как назло, погода начала улучшаться, подул ветер. Стали видны очертания десантных судов, идущих правее нас.

После полуночи туман рассеялся окончательно. На небе высыпали крупные южные звезды. Впереди, на горизонте возникла розовая полоска. Она быстро расширялась, заливаясь зловещим багровым светом. Это горел Сейсин. Там, на клочке земли, прижатые к морю, дрались с японцами советские моряки. Удержатся ли они до высадки вашего десанта? И что ожидает там нас?

Около двух часов ночи старпом объявил по трансляции, что мы вошли в зону действия береговых батарей противника. Но вокруг тихо. Только гудят турбовентиляторы да шумит вода за бортом. Люди разговаривают приглушенно, будто па берегу могут услышать нас.

Появилась надежда, что опасное место мы сможем проскочить незамеченными. Но вдруг справа вспыхнул прожектор. Сильный голубой луч уперся в воду и медленно пополз в нашу сторону. Второй прожектор появился еще правее, нащупал одну из десантных барж. Она резко отвернула в сторону, но не ушла от голубого луча, он цепко держал ее. Видно было, как метались на суденышке люди. И сразу же ударила береговая батарея.

Я не заметил, куда упали снаряды. «Вьюга» рванулась вперед, на корме химики зажгли дымовые шашки. Полным ходом мчались мы вдоль колонны, прикрывая ее дымовой завесой. Орудия вели огонь по берегу. Рядом с нами грохотала «Метель».

Потеряв за дымом колонну, японцы вцепились в сторожевики. Наши два корабля приняли на себя весь их артиллерийский удар. Надо было ослепить неприятельскую батарею. «Вьюга» и «Метель» ринулись к берегу, на прожекторы.

Корабли маневрировали. Яркий сноп света бил то прямо в лицо, то будто отскакивал в сторону и лихорадочно шарил по воде. Японская батарея никак не могла пристреляться. Снаряды ее взметывали водяные смерчи за кормой. Корпус «Вьюги» трясся от напряженно работавших машин, содрогался от залпов. Людей на палубе хлестали тугие волны горячего воздуха. От грохота и звона гильз болели уши.

В довершение всего на «Вьюге» вспыхнула от перегрева сажа в трубе. За кораблем потянулся яркий шлейф пламени, этим не замедлила воспользоваться японская батарея. Возле борта выросли вдруг два белесых фонтана. «Вьюгу» сильно качнуло. Воздушная волна швырнула меня из проема распахнутой двери в рубку. Кто-то закричал пронзительно. Палубу окатило водой.

Гребенщиков, оттолкнув меня, с силой захлопнул дверь, как будто это имело значение. Ведь рубка и дверь не бронированные, они не могли спасти даже от осколков. Недаром матросы шутили: снаряды нам не страшны. В случае попадания они прошьют «Вьюгу» насквозь и разорвутся в воде…

Прогремело еще несколько залпов — и сразу наступила тишина. Я опять приоткрыл дверь. В том месте, откуда светил японский прожектор, что-то горело. Второй пожар разгорался дальше и выше, вероятно на японской батарее. Кочегары успели погасить факел над трубой. «Вьюга», сбавив ход, устало покачивалась на волнах. Снова было темно, снова мерцали в небе звезды, уже потускневшие перед рассветом. И просто не верилось, что вокруг только что бушевала смерть. Но таков уж морской бой: годы учебы, годы тренировок — и несколько минут полной отдачи всех знаний, опыта и душевных сил.

На мостик поступали доклады с боевых постов: контужено несколько матросов, сорван взрывной волной обвес кормового мостика, поврежден дальномер, осколки пробили борт выше ватерлинии. Удачно отделались!

Оба сторожевика устремились за своим отрядом, который уже миновал зону обстрела. Нагнали его у самого входа в Сейсинскую бухту.

Появились неприятельские самолеты. Они летели высоко в темном небе. Навстречу им с кораблей понеслись цветные цепочки трассирующих снарядов и нуль. Трассы сходились почти в одной точке и, переплетаясь, образовывали фантастический, быстро меняющийся рисунок.

Японские летчики, встреченные дружным огнем, не решились, вероятно, выйти в атаку. Они сбросили бомбы где-то в стороне. Лишь несколько самолетов с ревом промчались над бухтой, обстреляв из пулеметов десантные корабли.

Справа остался длинный волнолом. Впереди, загораживая полнеба, высились темные горы. У подножия их, в

порту, горели пакгаузы. При свете пожаров видны были причалы, затонувшие возле них корабли, ажурные башни кранов. До нас доносился частый сухой треск выстрелов. Казалось, что трещат и рушатся постройки, охваченные огнем. В бухту то и дело падали снаряды. Изредка посвистывали шальные пули. Ходить по палубе било опасно.

Я перебежал в рубку автосигнальной связи. Здесь нес вахту радиометрист Александр Куколев. Он не покидал свой пост со вчерашнего дня, с той минуты, как мы вышли в море. Вглядываясь воспаленными глазами в светящийся экран. Куколев озабоченно сказал:

— Боюсь, аппаратура не выдержит. Перегрелась без отдыха.

Я невольно позавидовал ему: «Вот человек занят нужным делом, а я только болтаюсь из рубки в рубку. Трансляционный узел работает нормально, вахта закрыта. Неужели так и придется мне до конца похода оставаться праздным наблюдателем?»

Торпедные катера уже взяли с «Вьюги»

часть морских пехотинцев и ушли к берегу. Мы ожидали, когда они вернутся за остальными десантниками.

Раздался привычный щелчок пускача. Я инстинктивно посмотрел на приборы: вольтметр, амперметр, накал — все в порядке.

— Корректировочной группе приготовиться к высадке!

Из радистов в корректировочную группу входил старшина 2-й статьи Гребенщиков. Незадолго до войны у корректировщиков была тренировка. Гребенщиков высаживался с рацией на различных островах, и я держал с ним связь.

Сейчас у Федора сто забот. Надо получить оружие и патроны, одеться, проворить рацию. Я поспешил на помощь ему.

Радиостанция РБМ была упаковала в два довольно тяжелых металлических ящика с заплечными ремнями. В одном — аппаратура, в другом — аккумуляторы и сухие батареи. Один ящик должен нести сам Федор, второй — сигнальщик из группы прикрытия. Кроме рации на Гребенщикове противогаз, наган в кобуре, гранаты. В руке брезентовый мешочек с запасными частями. Нагрузился так, что шагнуть трудно.

— Федя, я с тобой пойду!

Он обрадованно взглянул на меня.

— Правильно! Вдвоем надежней. Если один того…

Гребенщиков выразительно махнул рукой. — Спроси Карнаухова!

Старшину группы пошел в радиорубке. Он был занят. От сотрясения во время боя нарушился контакт в передатчике. Карнаухов проверил схему, искал повреждение. Он не сразу понял, чего я прошу. Потом покачал головой: зачем же рисковать еще одним человеком?

— Товарищ главстаршина, — взмолился я, — Гребенщикову тяжело, а у меня сейчас никаких дел!

— Ладно. Ступай к командиру. Доложи, что главстаршина не возражает.

Бегом к мостику. Капитан-лейтенант Кузьменко спускался по трапу, на ходу отдавая распоряжения помощнику. Я стал на его пути:

— Разрешите обратиться?

— В чем дело?

Торопливо пересказал ему то, о чем только что говорил с главстаршиной. А в это время у трапа появился и сам Карнаухов, запыхавшийся, с засученными по локти рукавами кителя.

— Отпустить Успенского? — спросил его командир.

— Следовало бы.

— Идите.

Я бросился в коридор кают-компании. Схватил винтовку, подсумок с патронами. Засунул в карман брюк несколько гранат. Кто-то подал тяжелую каску. Вася Кузнецов помог надеть ящик с радиостанцией. И хотя утро было прохладным, после такой беготни, да еще с грузом, мне сделалось жарко.

Прозвучала команда:

— Корректировочной группе построиться на шкафуте!

На правом фланге встали мы, двое радистов. Потом старшина 1-й статьи Михайлов, командир корабельных пулеметчиков, пожилой, спокойный человек и отличный знаток своего дела. На плече у него ручной пулемет. Дальше — молодежь: сигнальщик Василий Басов, рыжий балагур Василий Кузнецов, артиллерийский электрик Александр Кузнецов, торпедист Александр Платонов и еще человек пять, все с винтовками: автоматов на корабле еще не было.

Капитан-лейтенант Кузьменко вышел к нам с незнакомым офицером.

— Это капитан-лейтенант Собачкин. Он поведет вас на берег. Желаю успеха, товарищи.

— На катер! — скомандовал Собачкин.

Матросы прикрытия быстро попрыгали на палубу катера. Мы с Гребенщиковым спустились осторожно: с нашим грузом не разбежишься.

На шкафуте столпились друзья. Кто-то подал хлеб, консервы. Из радиорубки выскочил Олег.

— Володя, адрес! Адрес домашний!

Я бросил ому записную книжку. Там адреса, а главное — стихи. Олегу можно доверить и это.

— Бескозырки взяли? — напомнил старпом.

Все лезут за пазуху, проверяют. Конечно взяли. На головах у нас каски: так положено. Но когда начнется бой, каски поснимают. И не только потому, что в них неудобно. Испокон веков так: в атаку моряки идут в тельняшках и бескозырках…

О событиях, которые развернулись на «Вьюге» после отправки корректировочной группы, я узнал через некоторое время от своих товарищей. Сторожевик получал распоряжение подойти к берегу и высадить прямо на причал остатки десанта, выгрузить боеприпасы. Японцы, засевшие в прибрежных каменных постройках, стремились помешать этому, стреляли по десантникам и кораблю. Но врагу мешала плохая видимость.

На причале пусто, некому принять с корабля бросательный конец. «Вьюга» остановилась. Еще минута-другая — и корму занесет в сторону. Тогда нужно будет делать новый заход.

— Двоим на берег! — распорядился капитан-лейтенант Кузьменко.

Комсомольцы Скачок и Лазицкий быстро сбросили себя одежду и прыгнули в воду. Плыли среди разбитых ящиков, бревен, отталкивая трупы. Плыли к берегу, занятому противником.

Прикрывая смельчаков, с кормового мостика «Вьюги» ударили крупнокалиберные пулеметы. Здесь же, на корме, устроились с винтовками лучшие наши стрелки.

Старшина минеров Баклыков принес противотанковое ружье и прямо с палубы открыл огонь по окнам дома, из которого бил японский пулемет. После нескольких выстрелов пулемет замолчал. А Баклыков выискивал все новые и новые цели.

Скачек и Лазицкий благополучно доплыли до берега, вылезли на причал и, пригибаясь под пулями, приняли концы, вытянули и закрепили трос. Началась выгрузка.

Японцы нажимали. Предприняв контратаку, они прорвались к самой бухте. Рукопашный бой завязался прямо на причале. Густо летели пули. Одна па них разбила иллюминатор в каюте командира корабля. Появились пробоины в дымовой трубе. Но «Вьюга» не покинула десантников. Когда возникла опасность, что японцы ворвутся по трапу на палубу или забросают корабль гранатами, Кузьменко только оттянулся на швартовых метров на двадцать.

Предчувствуя близкий успех, противник усилил натиск. В просветах между горящими складами появились новые подразделения. И тогда вступили в дело 102 миллиметровые орудия «Вьюги».

Артиллеристы дали восемь залпов картечью. Очевидцы говорили, что это было страшное зрелище. Пушки били почти в упор, и картечь буквально сметала самураев. А то из них, кому посчастливилось уцелеть, в панике бежали с причалов.

Наш скромный капитан-лейтенант, который в базе швартовался всегда с такой осторожностью, в тот раз поразил своей смелостью и решительностью самых завзятых лихачей.

Командир батальона морской пехоты, дравшегося на причалах, прислал на «Вьюгу» связного с короткой запиской: «Сердечно благодарим за поддержку. Перехожу в наступление».

За этот бой Игорь Кириллович Кузьменко был награжден орденом Красного Знамени.

Один за всех

Сейсин (ныне Чхончжин) был ключевой позицией японской обороны в Северной Корее. Здесь находились большие заводы и склады. Сюда с трех сторон тянулись стальные железнодорожные пути. Хорошо оборудованный порт способен был принимать корабли всех классов.

Город, живописно вытянувшийся вдоль берега, словно самой природой был приспособлен к длительной обороне. На западе высились горные хребты с голыми скалистыми пиками. Оттуда к Сейсину не пробьешься. С севера — тоже горы. А на подступах к порту горбатился лесистый мыс. Японцы умело использовали географическое положение города, разместили на господствующих высотах артиллерийские батареи, доты и дзоты.

Долговременные огневые точки были подготовлены и в самом порту, и на городской окраине, и на гряде сопок, отделивших город от порта. Для обороны использовались все каменные здания. Имелась целая система траншей, ходов сообщения, проволочных заграждений, минных полей.

Гарнизон Сейсина состоял из полка пехоты, нескольких жандармских отрядов и сводного батальона, который был укомплектован слушателями офицерской школы усовершенствования и курсантами военного училища. Это были потомственные самураи, слепо преданные своему «божественному микадо» и воспитанные в духе самопожертвования.

В общей сложности японский гарнизон насчитывал около трех с половиной тысяч человек. Кроме того, возле Сейсина формировалась добровольческая бригада из полицейских и чиновников, из тех корейцев, которые предали интересы своей родины и перешли на службу к оккупантам. Эта бригада к началу войны не была еще обучена. Однако японцы ввели в бой и ее.

Противник стремился во что бы то ни стало удержать порт и железнодорожный узел, эвакуировать на юг свои главные силы, отступавшие под ударами советских войск из Северной Кореи. Наш десант был для японцев как кость в горле. Или вытащить, или задохнуться — третьего они не имели.

Я пишу обо всем этом для того, чтобы читатель понял, почему бои за Сейсин оказались очень жестокими и кровопролитными. Хотя вообще-то война с Японией была кратковременной и обошлась для нас без больших потерь. Сказался огромный опыт советских полководцев, сказалась боевая выучка советских войск, приобретенная в битвах на западе.

В Сейсине столкнулись две силы: отборные самурайские подразделения и советская морская пехота. Когда отзвучали последние выстрелы, на улицах этого сравнительно небольшого города было собрано около двух тысяч японских трупов. А раненых, как известно, бывает в несколько раз больше.

Однако вернемся к началу боев. Японцы не ожидали нашего прорыва в Сейсин морем. Это представлялось им слишком дерзким. Полагаясь на свои укрепления, они оставили в городе лишь небольшие отряды, а главные силы гарнизона вывели на север, чтобы прикрыть важную дорогу.

В ночь на 13 августа в порт полным ходом ворвались четыре советских торпедных катера под командованием капитана 3 ранга Кострицкого. Это была разведка боем.

Но боя, собственно, не произошло. Темный берег безмолвствовал.

Советское командование не стало терять времени на размышления о столь, странном положении дел. Тотчас в Сейсин были отправлены еще два торпедных катера с группой автоматчиков. На рассвете они вошли в порт, ошвартовались у мола и высадили автоматчиков на берег. Бойцы осторожно прошлись по пустим причалам. Они видели многочисленные укрепления, но не встретили ни одного человека, не услышали ни одного голоса. Казалось, порт вымер.

Чтобы засвидетельствовать свое пребывание в порту, катерники сделали суриком надпись на бетонной стенке мола: «13 августа 1945 года здесь побывали торпедные катера Кострицкого. Лейтенант Бочарников, лейтенант Головинкин, лейтенант Алексеев, главный старшина Молевинский». Эта своеобразная расписка долго украшала сейсинский мол.

До сих пор неизвестно, почему японцы не открыли огонь по нашим разведчикам. Возможно, это была первая хитрость из целой серии хитростей и ловушек, с которыми пришлось потом столкнуться десантникам.

Если это так, то японцы в какой-то мере достигли своей цели. В предшествующие дни десанты Тпхоокеанского флота освободили без серьезных боев два небольших порта — Юки и Расин, расположенные севернее Сейсина. Исходя из опыта этих десантов и донесений капитала 3 ранга Кострицкого, командование Тихоокеанского флота сделало вывод, что в городе либо совсем мет противника, либо он очень малочислен и серьезного сопротивления не окажет. Поэтому решено было послать в порт только разведчиков старшего лейтенанта Леонова и автоматчиков старшего лейтенанта Яроцкого.

Перед началом высидки в Сейсине хорошо поработала советская авиация. Она нанесла массированные удары по порту и береговым укреплениям. Но как только катера с десантом приблизились к бухте, по ним с нескольких направлений открыла огонь неприятельская артиллерия.

Не так-то просто было попасть в маленькие, быстро несущиеся суда. Катера прорвались и порт.

Японцы вначале сопротивлялись слабо, их действия носили разрозненный характер. Но они быстро сообразили, что главный удар по городу наносится не с суши, а с моря, и возвратили в Сейсин весь гарнизон. Сюда же были направлены другие войска, отступавшие с севера. Наши десантники сразу почувствовали себя скверно.

Отряд Леонова состоял из опытных разводчиков. Взводами командовали Герои Советского Союза, отделениями — орденоносцы. Даже среди рядовых бойцов почти не было новичков. Естественно, что действовали леоновцы умело и гибко. Отражая натиск японских подразделений, леоновцы в несколько бросков отошли к сопкам, закрепились на высотах и организовали круговую оборону. Потерь леоновцы почти не понесли. Вместе с ними отражал вражеские атаки и капитан Семин.

Гораздо хуже получилось у Яроцкого. Его автоматчики встретили сильное сопротивление японцев, многие бойцы были убиты или ранены. Сраженный пулей, упал командир.

Особенно не повезло тем десантникам, которые шли на концевом катере. В тумане, в дыму, лавируя среди взрывов, катер потерял ориентировку и налетел на мол. Здесь, в стороне от главных сил, были вынуждены высадиться два десятка автоматчиков и лейтенант Крыгин. Навстречу им из-за пакгаузов высыпали японцы. Целая рота. Десантники залегли под сильным огнем, отвечая врагу короткими очередями. Надо было пробиться в рыбную гавань, к главным силам, но как? Вскочил командир взвода, парторг роты старший сержант Ушаков:

— За мной, ребята! Вперед! — И рухнул навзничь, не пробежав десяти шагов.

Только узкий проход между складами был еще свободен. Надо скорей воспользоваться им, пока японцы не догадались закрыть ого!

— Внимание! Слушай мою команду! — закричал Крыгин. — Короткими перебежками к железнодорожной насыпи. Слева по два! Вперед! Живо!

Это было правильное решение. Часть людей перебегала, а те, кто успел уже залечь, автоматными очередями прижимали японцев к земле. Последним перебегал лейтенант. Несся пригнувшись, за плечами развевалась зеленая плащ-палатка. Что-то хлопнуло по ней. За железнодорожной насыпью Крыгин, отдышавшись, посмотрел: на плащ-палатке несколько пулевых пробоин.

Автоматчики быстро шагали вдоль улицы. Им удалось оторваться от праследователей. Самураи стреляли и кричали где-то позади, потеряв из виду десантников, скрывшихся за пеленой дыма и тумана.

Кажется, совсем уже недалеко до своих. Но за поворотом столкнулись со взводом японских солдат. Наверно, это был резерв. Японцы отдыхали, сидя на земле, прислонив винтовки к стенам домов. Вражеский офицер взвизгнул от неожиданности и скомандовал что-то. Солдаты, галдя, вскакивали на ноги.

— Бей в упор! — крикнул Крыгин. — Круши!

Несколькими прыжками настиг японского офицера, прикладом свалил с ног, полоснул очередью по сбившимся кучей солдатам.

— Вперед! Вперед! — торопил он, пропуская мимо себя бойцов.

Еще один бросок — и группа почти у цели. До рыбной гавани метров триста. Но тут, на перекрестке, — небольшой отряд автоматчиков. Крыгин остановил своих, оценил обстановку. Судя по стрельбе, главные силы десанта отошли к берегу. Расстояние невелико, можно прорваться. Но надо ли? Очень уж удобная здесь позиция, автоматчики держат под обстрелом шоссе, прикрывают десант с фланга.

Спросил:

— Кто старший? Ко мне!

Подбежали двое.

— Сержант Бахно!

— Краснофлотец Плоткин!

— Замполит, что ли? — пошутил Крыгин.

— Нет. Из разных взводов остатки. Восемнадцать человек.

— И со мной двенадцать. Передайте людям, будем держаться. Чтобы ни один японец не прошел в рыбную гавань.

— Понятно, — ответил сержант Бахно. Он стоял широко раздвинув крепкие ноги, наклонив голову на могучей короткой шее. — Понятно, товарищ лейтенант. Только патронов у нас мало. Два часа отбивались, пожгли.

— Ложись! — крикнул лейтенант. — Осколка ждешь или пули? Вот так… А патронов у нас тоже не густо. Стреляйте прицельно. Ваш участок — шоссе. Плоткин!

— Слушаю!

— Вы — на перекрестке. Я со своими людьми возле этого здания.

— Товарищ лейтенант, тут еще наши есть. Матросы с кораблей. Их ночью на поддержку прислали. Человек семь осталось.

— Где?

— Вон в тех развалинах, — показал Бахно. — Музыку слышите?

— А я думал, что чудится. — удалялся Крыгин.

— Там у них один парень отчаянный. Баяном ребят подбадривает.

— Позови!

Через несколько минут к лейтенанту, пригнувшись подбежал рослый моряк, совсем еще молодой, лет восемнадцати. Обгорелая форма висела на нем клочьями. Упал рядом, доложил:

— Краснофлотец Филиппов по вашему приказанию…

Лицо, покрытое копотью, черное, как у шахтера, блестят зубы и белки глаз.

— Где тебя так разукрасило?

— Японцы поджарить хотели, товарищ лейтенант! Мы на втором этаже держались, а они первый подожгли. Дом деревянный, сухой. Едва вырвались!

— А баян не бросил?

— Я без него — как без души. — улыбнулся Филиппов, и лейтенант проникся симпатией к атому спокойному и, вероятно, веселому парню. Спросил:

— Сибиряк?

— Из Курганской области.

— А зовут как?

— Сашей.

— Александр, значит. Ну так держи, Александр, развалины до последней возможности. Пока приказ дам.

— Ясно! — посерьезнел краснофлотец. — Подвал у нас надежный. Пулемет бы еще!

— Нету пулемета. На всякий случай путь отхода наметь. Но только по команде. И чтобы без лихачества. На баяне потом поиграешь.

— Это делу не помеха, товарищ лейтенант. Ребята музыки требуют. А так вы не сомневайтесь. Я везучий. У маня старший брат всю войну па западе прошел — и нечего. И мы ночью из такого пекла выскочили…

— Ладно, везучий, давай к себе!

— Есть!

Проводив моряка взглядом, Крыгин добрался ползком до полуразбитого каменного дома. Встал возле окна. Отсюда видно было, как перебегают вдали согнутые фигурки. Японцы, укрываясь за постройками, сближались для атаки. Михаил еще раз окинул взглядом позицию и остался доволен. Очень удобное место. Пока его люди держат под огнем шоссе, японцам не пройти к берегу. Он поманежит тут самураев.

А наши тем временем закрепятся возле причалов.

Тревожило Крыгина только одно. Что с Николаем Ивановичем? Жив ли? Резиденция полковника Минодзумы близко, но разве туда прорвешься?! Продержаться бы, пока пойдет второй эшелон десанта…

Ах, черт! Японцы совсем рядом! Бегут из-за угла, выставив винтовки со штыками. Офицер крутит над головой сверкающим лезвием сабли:

— Банзай!

Ну, получи, гад! Крыгин бросил в окно гранату. Блеснуло пламя. Японский офицер медленно опустился на колени, со звоном ударились о камни мостовой самурайская сабля. Михаил вскинул автомат — и вдруг шатнулся от удара в грудь. Боли сперва не почувствовал, только тошноту. Скосил глаза: китель словно распорот ножом, тельняшка почернела от крови. Но дышать ничего, можно. Кажется, пуля прошла по касательной.

В проем окна со свистом влетали пули, грызла штукатурку на стене и на потолке. Обнаружили его японцы, били прицельным огнем. Волоча автомат, он выполз из дома и присоединялся к десантникам, лежавшим в кювете. Двое стреляли, третий перевязывал раненого. Еще один лежал, устремив в небо застывшие немигающие глаза.

— Слева смотри, слева! — услышал он голос сержанта Бахно. — Пулемет за тумбой!

Крыгин выстрелил несколько раз — пулемет не отвечал. Японцев не было видно. Опять отошли, что ли? Вероятно, они только прощупывали позиции, готовя решительную атаку. На перекрестке и на шоссе вспыхнуло несколько разрывов. Самураи били из пушки небольшого калибра или из гранатомета.

Боец обмотал грудь лейтенанта бинтом, но сделал это поспешно и неумело, кровь продолжали сочиться. Михаил ощущал, как покидают его силы.

После шестой или седьмой атаки Крыгина ранило третий раз. Он так ослаб, что едва выполз из кювета, чтобы осмотреться. Японцев они уложили порядочно. Самураи валялись на шоссе, на улице, на перекрестке. Но и наших теперь совсем мало. И нет патронов.

Следующую атаку отразить будет нечем. Японцы сомнут десантников, прорвутся в порт.

Полтора десятка молодых жизней… Как отвести людей? Надо ведь выносить раненых. А японцы пойдут по пятам, перестреляют бойцов на открытом месте… «Пойдут по пятам? Нет!»

Сам он уже не способен двигаться. Но он еще может стрелять!

— Бахно! Плоткин!

Оба появились, словно только и ждали его слов. У сержанта окровавленное лицо. Плоткин сильно прихрамывал.

— Ранен?

— Зацепило малость.

— Быстро все патроны собрать и сдать мне. У мертвых возьмите. Два автомата оставьте возле меня.

— Товарищ лейтенант!

— Молчать! Выполняй приказание!

— Товарищ лейтенант, я с вами! Вдвоем…

— Как тебя зовут?

— Костя, а что?

— Ты, друг Костя, давай к Филиппову. Который с баяном. Пусть берет раненых и отходит. Живо!

— Есть!

Сержант Бахно тяжело сопел, обшаривая сумки убитых. Вздрагивающими руками вставлял в автоматы заряженные диски.

— Ну? Все? — торопил Крыгин. — Сейчас опять полезут! Отходите!

Десантники один за другим исчезали среди дымящихся руин. Японцы сразу заметили их отход. Кинулись на перекресток, крича и стреляя. Крыгин, приподнявшись, выпустил по ним весь диск. Заставил залечь.

Вскочили опять — полоснул еще раз. Каждый выстрел больно отдавался в плече, и боль эта становилась все нестерпимее, проникала в каждую клеточку тела. Он боялся, что потеряет сознание. Еще бы продержаться несколько минут. Товарищи успеют отойти. Пятнадцать человек — пятнадцать жизней!

Опустел последний диск. В пистолете — ни одного патрона. Расстрелял вгорячах, даже для себя не оставил.

Неподалеку поблескивало лезвие офицерской сабли. Михаил подполз к ней, поднял. Клинок острый, если навалиться грудью… Нет, советский офицер должен до последней секунды…

Враги уже совсем близко. Они видят, что он один. Не стреляют, хотят захватить живым. Михаил, собрав все силы, поднялся на ноги, вскинул над головой саблю и шагнул к набегавшим японцам. Вид у него был грозный и страшный. Японцы шарахнулись в стороны. Прогремело несколько выстрелов.

Пепел развеян по ветру

Едва раздались в порту первые залпы, полковник Минодзума собрал у себя в кабинете сотрудников миссии. Полковник спокойно сидел в кресле, опираясь обеими руками на эфес сабли, стоявшей между ног. И эта сабля, с которой он появлялся лишь в самых исключительных случаях, и парадный мундир со всеми наградами, и торжественно-печальный голос Минодзумы — все подчеркивало необычность и важность происходящего.

— Господа, — сказал полковник, — военная обстановка складывается не в нашу пользу. Не исключена возможность, что нам придется оставить Сейсин. Но мы не можем допустить, чтобы материалы, которые хранят величайшие тайны, попали в руки русских. Поэтому приказываю немедленно сжечь все бумаги. До единого листа, до последнего клочка. Даю на это три часа. Потом все сотрудники должны покинуть Сейсин. Пункты сбора вам известны. Номер первый — в Гензане, номер второй — на Хоккайдо. — Минодзума умолк, внимательно посмотрел в лицо каждого, голос его зазвучал резче и строже: — Не забывайте, господа, одну истину. Для государства война может закончиться миром или поражением. Для нас с вами война не начиналась и прекратиться не может. Мы сражаемся на своем фронте до тех пор, пока дышим. Мы располагаем такими сведениями, которые будут нужны Японии и через год, и через десять лет. Помните свой долг, господа. До встречи.

Сотрудники, поклонившись полковнику, один за другим покинули кабинет. Остались лишь двое помощников Минодзумы — майор и капитан. Мускулистый, поджарый и плечистый майор с узким лбом и сильно развитой нижней челюстью был похож на боксера и еще на обезьяну. Вероятно, потому, что имел кривые ноги и слишком много волос. Они росли на шее, на кистях рук, даже пальцы были покрыты жестким рыжеватым пухом.

Капитан был значительно выше майора и мало походил лицом на типичного японца. Нос у него крючковатый, рот маленький, губы тонкие. Щель, а не рот. Полная противоположность респектабельному, с приятной улыбкой полковнику. Только руки у них имели нечто общее — были непропорционально большими.

Сам Минодзума предпочитал не присутствовать на допросах арестованных, тем более если они проводились в камере пыток. Допросами занимался капитан, он был непревзойденным специалистом по этой части.

Сейчас они работали молча, без слов понимая друг друга. Минодзума и майор доставали из сейфов папки пакеты передавали капитану, который жег бумаги в камине. Вот картотека командного состава флота. Схемы укреплений береговой обороны. Перечень кораблей и судов. Шифры.

Три последних черных пакета полковник Минодзума сжег своими руками. Здесь было самое главное: сведения об агентуре, работавшей в сопредельном государстве. Таким сведениям нет цены. Всегда найдутся люди, готовые заплатить за них огромную сумму…

— Пепел развеян по ветру, — печально произнес майор.

Длиннорукий капитан удивленно посмотрел на него.

Минодзума усмехнулся: помощнику, оказывается, знакома строчка старинных стихов!

Пепел — это надежно. Никто теперь не узнает самые сокровенные тайны, никто не распутает сеть, которую почти четверть века терпеливо и упорно плел Минодзума. Только один он помнит десятки фамилий, кличек, адресов, условных сигналов. Он годами тренировал свою память. И теперь все самое важное всегда с ним.

— Итак, господа, последние инструкции. Капитан до конца боев останется в распоряжении военного командования. Военным могут понадобиться ваши знания и ваш опыт.

Капитан почтительно склонил голову.

— Вы, майор, останетесь для связи. Как всегда, на своей вилле. Может появиться кто-либо из наших с севера. Укажите ему сборный пункт. Если будет необходимость, пришлю к вам человека. На всякий случай побывайте завтра у меня, посмотрите. Чтобы никаких следов… Покинете город только с последними солдатами.

— Благодарю за доверие!

— Вы свободны, господа. Надеюсь, скоро увидимся.

Оставшись один, Минодзума еще раз проворил сейфы, поворошил кочергой рассыпающийся пепел, резким движением сбросил его на пол. Пусть разметет сквозняк.

Открыв окно, прислушался к стрельбе, доносившейся из порта. Там полыхали пожары, вспышки огня озаряли деревья в саду. Минодзуме стало жутко. Русские — опасный соперники. Не исключено, что где-то здесь, поблизости, находятся уже советские чекисты, посланные захватить его резиденцию.

Самое страшное — попасть в руки русских. Тогда рухнут все надежды, прахом пойдет все то, чему он посвятил жизнь. Нет-нет! При всех обстоятельствах он должен добраться до родных островов. В крайнем случае можно сдаться американцам. Он им нужен, они оценят его. Минодзума знал, что командование будет удерживать Сейсин до последней возможности. Знал и о том, что на помощь гарнизону спешит с юга гвардейская дивизия. Битва за город только разворачивалась, и трудно было предрешить, как она закончится. Но это — не для него. Когда начинается открытый бой, мастер тайной войны должен исчезнуть.

Из огня да в полымя

355-й отдельный батальон морской пехоты, которым командовал майор Бараболько, высокий худой офицер с покатыми плечами, хладнокровный и рассудительный, высаживался на рассвете. Катера подходили к маленькому плацдарму, где продержались до утра остатки раздробленной роты Яроцкого, пулеметной роты и разведчики Леонова. Морские пехотинцы постепенно оттеснили японцев от берега. К причалу пришвартовался сторожевой корабль.

Маша Цуканова, опередив подруг, сбежала по трапу на бетонную стенку, искореженную взрывами бомб. Придерживая рукой тяжелую санитарную сумку, пошла к молу. Над головой часто тенькали пули, но это не пугало ее. Страшны были разрывы снарядов, взметывавшие кипящие фонтаны воды. Грохот такой, что уши закладывало.

Возле мола Маша увидела усталых, покрытых грязью и копотью бойцов, уцелевших со вчерашнего дня. Они толпились возле ящиков, сгруженных с катера. Набивали желтыми новенькими патронами автоматные диски, рассовывали по карманам гранаты.

— Сестра, помоги! — позвали ее.

Укрывшись за молом, сидели двое: сержант с круглым лицом и совсем еще молодой матрос в порванной фланельке. Здесь же негромко наигрывал на баяне моряк в обгорелой форме.

— Не мне. Косте вот помоги, — сказал сержант.

— Куда тебя?

— В ногу.

— Сейчас штанину разрежу, — заторопилась Маша, увидев на брюках запекшееся пятно.

— Зачем портить-то! — На бледном лицо матроса промелькнула улыбка. — Мне еще воевать в них. Тут ерунда, — подвернул он штанину.

Ранение действительно было поверхностное. Маша быстро наложила повязку, тронула моряка за плечо:

— Готово. Ты у меня первенец.

— Ну? И не страшно тебе?

— Это вам, наверно, страшно тут было!

— Что было, то сплыло, — ответил вместо Кости моряк с баяном. — Кто эту ночь пережил, тому, считай, редкий кон выпал.

— Верно, Саша, — подтвердил сержант. — Теперь, значит, долго землю топтать будем. Вот только к кому бы нам прилепиться?

— С вами пойдем. А, сестра? — спросил Костя.

— На корабль тебе нужно! — решительно произнесла Маша. — Пусть доктор ногу посмотрит.

— Обойдемся, не первый раз. Там, на сопках, каждый человек сейчас дорог.

— Цуканова, не задерживайся! — крикнул кто-то.

— Иду!

— Сестричка, пожевать у тебя ничего нету? — Соросах Бахно.

— Возьми, — протянула она сухарь и побежала к своим — часто замелькали под юбкой стройные ноги.

— Ну, ребята, погостили мы на берегу и хватит, — поднялся Саша Филиппов. — Пойдем свою коробку искать. Может, правда, ты с нами? — повернулся он к Плоткину. — Починят тебя.

— Говорю, пустяки.

— Ну, счастливо, братишки!

— До встречи! — махнул рукой Костя. — Вставай. Бахно, вон офицер идет.

— Отдохнем еще.

— Хватит!

Они двинулись наперерез офицеру.

— Товарищ лейтенант, возьмите нас. Одиннадцать человек с оружием. Бесхозные мы.

— Как это бесхозные?

— Командиров наших поубивало…

— Ясно. — Лейтенант на минуту задумался. — пойдете с моей ротой. Вон старшина, пусть запишет.

Так оказался Константин Плоткин в роте лейтенанта Осокина.

Пусть читатель простит меня еще за одно отупление, но мне именно в этом месте хочется сказать, что в жизни бывают такие совпадения, такие неожиданные встречи, что просто диву даешься. Я ничего не буду сейчас объяснять, только прошу запомнить, что Константин Плоткин был первым бойцом, которому в Сейсине оказала помощь Маша Цуканова…

Они шли туда, где все сильнее разгоралась стрельба. На улице попадались трупы. Поперек тротуара вытянулся мертвый боец в новой чистенькой гимнастерке, с белым подворотничком. Из тех, кто полчаса назад высадился на берег.

— Эх, понесло нас из огня да в полымя! — ворчал Бахно.

Пулеметчик стреляет стоя

Нашу корректировочную группу катер доставил к высокому портовому крану, который издалека, за дымом, казался скелетом какого-то чудовищного животного. Ребята быстро высадились на берег. Гребенщиков и я сошли последними.

Капитан-лейтенант Собачкин приказал ждать и куда- то исчез. Мы озирались по сторонам. Причал был искалечен взрывами крупных авиабомб, вывернувших глыбы бетона, раздробивших рельсы. В воронках лежали и сидели раненые бойцы. Их переносили на катер.

С эскортного корабля било носовое орудие, направленное прямо в нашу сторону, и я боялся, как бы снаряд не задел за верхушку крана. Стреляли и японцы. Их снаряды со свистом пролетали над нами я рвались в бухте, на причалах. Недалекий взрыв заставил нас укрыться в воронке. Но любопытство пересилило все иные чувства — вскоре мы с Гребенщиковым снова вылезли на пирс. Не удержался от соблазна и Вася Кузнецов.

В порту горели склады. Дым от них был таким ядовитым, что выжимал слезы из глаз. Летели крупные хлопья сажи. По верхней части крана то и дело что-то щелкало. Но столько было шуму и грохота вокруг, что никто не обращал на это внимание. Кузнецов хотел даже подняться на кран, чтобы посмотреть, не видно ли «Вьюги, но какой- то боец с перевязанной головой стукнул его в бок кулаком:

— Тебе что, жить надоело? Под пули лезешь!

Совсем уже рассвело, а командир наш все не возвращался. От нечего делать решили позавтракать (зачем тащить с собой буханки?). Старшина Михайлов отрезал каждому по большому куску хлеба.

Пока ели, набежал фотокорреспондент. Взъерошенный в расстегнутом кителе и сразу с тремя аппаратами. Он потребовал, чтобы мы выстроились на краю причала. Прячась от пуль за краном, сфотографировал нас, торопливо записал фамилии и сказал бодро:

— Если останетесь живы, следите за газетами.

Фотографа мы больше не встречали. Снимков тоже не видели, о чем я ни капельки не жалею. Очень уж неказистый был у меня вид. Навьючен, как ишак. На голове огромная каска. В руках винтовка, на которую я опирался, как па палку. Рация, противогаз, подсумок, гранаты. Нелегко было сесть или лечь с таким грузом. А подняться — еще трудней…

Наконец появился капитан-лейтенант. Вместе с ним пришли пехотный офицер и сержант-проводник. Сержанту можно было только позавидовать — шагал налегке, с одном автоматом. У него была какая-то странная походка, мягкая, неслышная. Не шел, а будто крался.

Капитан-лейтенант объяснил задачу. Приказано пробиться в расположение батальона майора Бароболько и развернуть корректировочный пост на одной из высот. В чьих руках высота — не вполне ясно. Батальон отрезан от порта, дерется в полуокружении, но кольцо пока не сомкнулось, проникнуть туда можно. Так, по крайней мере, считал пехотный офицер. Однако мне казалось, да я уверен в этом и теперь, что в то время и наши и японские офицеры имели весьма приблизительное представление о происходящем. Настолько все перемешалось и перепуталось.

Чтобы попасть в батальон Бараболько, наша группа вынуждена была повернуться спиной к порту. Бой шел и сзади нас, и справа, и где-то далеко впереди. Самураев можно было ожидать в любую секунду и с любой стороны. Мы шли по широкой мощеной улице. Слева тянулись постройки: двухэтажные каменные особняки. Справа — большая сопка с гранитными выступами и множеством валунов у подножия. В ней зияли черные жерла тоннелей. Их было очень много. Потом мы узнали, что некоторые из них были пробиты при заготовке строительного камня, другие же пронизывали сопку насквозь и служили для стока воды.

С опаской косились мы ни эти черные провалы, на окна домов. Очень уж необычной была обстановка. Чужой город, стрельба вокруг и в то же время эта тихая, нетронутая войной, чистенькая улица. По ней спокойно бродили куры, кукарекал петух. А людей — ни души! Но может быть, так только кажется? Может, за тем вон поворотом — засада, а где-нибудь на чердаке притаился японский пулеметчик?

Мы инстинктивно сбивались в кучу. Сержант ругался, требовал, чтобы держались порознь. Его досада была понятна, но он не понимал нас: ведь тянулись друг к другу непроизвольно.

Наконец не выдержал и наш молчаливый, невозмутимый капитан-лейтенант Собачкин.

— Вы что, хотите, чтобы одной гранатой накрыли всех? — спросил он, приостановившись. — А ну, Гребенщиков и Платонов, на тротуар! Второй радист, на ту сторону! Михайлов, туда же!

Мы приближались к невысокому перевалу между портом и городом. В лицо ударили лучи только что поднявшегося над морем солнца. Я начал расстегивать ворот бушлата. И вдруг — крик.

— Стой! Тамаре! Стой! — орал сержант-проводник.

Метрах в ста от нас перебегал улицу человек в белом. Крик подхлестнул его. Он ринулся напрямик, к жерлу тоннеля. Следом за ним бежали сержант и Василий Кузнецов. Потом старшина Михайлов.

Василий, хоть и грузен на вид, мчался резвее всех. Но нет, и ему не догнать японца. Поняв это, он начал на ходу стрелять из винтовки. Мимо! Мимо! Опять мимо!

Японец скрылся в тоннеле. Василий — за ним. И в эту секунду из-за груды камней за спиной Кузнецова появился другой японец, тоже во всем белом. Блеснул на солнце занесенный клинок…

Я держал винтовку на изготовку, но не мог стрелять, боясь попасть в Василия. А он не видел врага. Еще мгновение, и конец… Но прозвучала короткая пулеметная очередь. Михайлов ударил из пулемета стоя, с руки. И конечно не промахнулся! Сказалось мастерство старшины вьюговских пулеметчиков. Японец упал замертво, а удивленный Кузнецов отпрянул в сторону и оглянулся.

На всякий случай мы постреляли в тоннель. Яков Михайлов наклонился к убитому, поднял его оружие. Это была короткая сабля, а вернее, небольшой палаш с красивой рукояткой. Протянул Василию:

— Держи, Рыжий. Вот где твоя смерть таилась.

Василий, побледневший от волнения, удивленно разглядывал острый клинок. Потом, сколько я помню, он не расставался с этим оружием, берег его, как реликвию, а перед демобилизацией подарил командиру корабля Игорю Кирилловичу Кузьменко. Старшину Михайлова Василий по сей день считает своим спасителем.

Вот такой была наша первая встреча с самураями. Продолжалась она несколько минут. Я еще опомниться не успел, а капитан-лейтенант уже торопил нас:

— Не задерживаться! Вперед!

На сопке, вдоль которой мы шли, маячили какие-то фигурки. Издалека трудно было разглядеть, свои это или японцы. Они не стреляли в нас, и на этом основании было решено: наши. Заблуждение рассеялось, когда мы обогнули сопку: по склону цепочкой поднимались солдаты в чужой форме. К счастью, они не заметили нас.

Мы бегом миновали перекресток шоссе и укрылись в кустарнике. Капитан-лейтенант и проводник разложили карту.

— Что за черт! — выругался Собачкин. — Мне сказали, что эта высота уже взята.

— Значит, еще не взята, — флегматично ответил сержант.

Нужно было идти дальше, на большую сопку, высившуюся между портом и городом. Но если японцы здесь, они могут быть и там. Однако выбора у нас не имелось. Мы обязаны обосноваться в указанном месте и развернуть рацию. Без этого артиллеристы «Вьюги» и «Метели» не сумеют эффективно помочь десантникам.

Пока капитан-лейтенант Собачкин совещался с проводником, мы разглядывали японские трупы, сваленные на дне распадка. А неподалеку — свежий глинистый холмик о три бескозырки на нем. На одной — потускневшая золотая надпись: «Северный флот». Вот где нашел свою смерть заполярный моряк!

— Наши вчера тут держались, — объяснил сержант.

Дальше двинулись мы по каким-то задворкам, по тропинке, петлявшей среди огородов и высоких, в рост человека, зарослей гаоляна. Шли очень быстро. Где-то стреляли. Поблизости рвались бомбы, сброшенные нашими самолетами. Но я, по совести говоря, ничего не видел и ничего не запомнил, изнывая под тяжестью навьюченных на меня громоздких предметов. Не хватало дыхания. Лицо горело. Глаза заливал пот. Думалось только об одном: как бы выдержать, не упасть. Федор Гребенщиков тоже шел покачиваясь, едва переставляя ноги. Остальным было полегче, но и они при подъеме в гору дышали, как загнанные лошади. Вася Басов взял у меня винтовку.

Когда раздалась команда «Ложись!», я почти замертво ткнулся между какими-то грядками. Отдышавшись, начал осматриваться. Слева — пологий спуск, кустарник, гаолян. A внизу, на окраине города, — японские окопы. Там суетились солдаты. Справа довольно крутой подъем, голый скат, поросший рыжей, выгоревшей травой. На вершине сопки шел бой. Рвались гранаты, перебегали сгорбленные, пригнувшиеся фигурки. В общем, мы очутились между молотом и наковальней…

В другое время, возможно, стало бы страшно. Но в тот момент я был настолько замучен, что мечтал лишь об одном: полежать бы вот так еще минут десять. Первым делом снял осточертевшую тяжелую каску — «тыкву», как мы их называли, и отбросил в сторону. Вместо нее надел бескозырку. Такую же нехитрую операцию произвел и Федор Гребенщиков.

Неподалеку от нас, в распадке, среди фруктовых деревьев, стоял маленький домик. Из него вышел во двор мужчина в штатском. Невольно подумалось: «Куда его несет? Сидел бы себе в подвале!» Но почему в руках у него винтовка? Вот он пристроился козле каменной изгороди и начал стрелять вверх, по нашим бойцам, которых все больше появлялось на сопке.

— Федор, смотри! — толкнул я Гребенщикова.

Он вытащил из кобуры наган, вытянул вперед правую руку, нажал спусковой крючок. Выстрела не последовало: наган, которым никогда не пользовались на корабле, был неисправен. Пока Федор, чертыхаясь, возился со своей «пушкой», я взял у Василия Басова винтовку. Прицелился. Японец стоял спокойно. Мушка легла точно на середину его спины.

Басов, я и Кузнецов выстрелили одновременно. Японец качнулся назад, потом, согнувшись, боком побежал к дому и упал возле утла. Ощущение было неприятное. Мы еще не ожесточилось и не знали, что японцы переодели в штатское сотни офицеров, жандармов и полицейских, которые причиняли десантникам много вреда…

Постепенно бой на вершине сопки стал стихать, отодвинулся дальше. Наверху — наши. Но чтобы добраться до них, нужно пробежать метров триста по крутому склону, почти лишенному растительности.

Едва мы поднялись на ноги, нас заметили японцы, сидевшие в окопах у подножия сопки. Сперва они стреляли только из винтовок. Потом снизу ударил и пулемет. Резкий посвист пуль заставил меня упасть. Рухнул со всего маху.

Радиостанция ударила по спине с такой силой, что казалось, хрустнули кости. Пулеметная очередь выбила фонтанчики пыли впереди меня.

— Перебежками! — скомандовал капитан-лейтенант.

Я попробовал. Пробежал метров десять и снова упал. Опять ударила по синие рация. Нет, так невозможно!

А ребята уже далеко впереди. Приотстал только Гребенщиков. Да рядом со мной — Вася Басов (вероятно, из солидарности!).

Я решил: ложиться не буду. Едва смолкла длинная очередь, вскочил и побежал напрямик что было сил. Сбоку сопел Басов. А за спиной опять застучал пулемет. Казалось, он бьет специально в меня. Но я не лег. Бежал, пока не кончились силы. Упал почти возле самой вершины. Сверху стреляли свои, снизу — японцы. Пули над головой шли роем. Здесь, на последних метрах, ранило кого-то из наших. Товарищи дотянули его на руках.

Мы с Басовым добралась до вершины ползком. Перевалили за гребень и сразу оказались в таком месте, куда не доставали пули. Кузнецов помог мне подняться, снять рацию и бушлат.

Едва стер грязь с лица, Гребенщиков скомандовал:

— Готовь питание! Ставь антенну!

Работали мы быстро, дело привычное. Я поглядывал по сторонам. Слева на сопке, мимо которой недавно проходили, продолжался бой. Сопка была ниже нашей, отчетливо просматривались японские траншеи. Часть наших бойцов стреляла по ним, часть — в сторону города. Некоторые бойцы окапывались на гребне. Kапитан-лейтенант Собачкин возился у стереотрубы.

Гребенщиков устал не меньше, чем я, и ворчал себе под нос:

— Какая тут, к черту, романтика! Один пот. На физзарядку ходить надо, все легче было бы…

Что правда — то правда! Мой старшина уклонялся от физзарядки при каждом удобном и неудобном случае. Хорошо, хоть теперь пожалел об этом.

— Федя, какую антенну ставить?

— Девай диполь!

Диполь так диполь! Где только натянуть этот длинный медный шнур? Неподалеку заметил подходящий столбик. Забыв об опасности, поднялся во весь рост. И вдруг: «трах-трах-трах!» От столбика полетели щепки, а я, не помню как, очутился на земле. В руках кусок перебитой

антенны с раздробленным изолятором. Капитан-лейтенант крикнул:

— Вниз! Отползайте вниз! Штыревую поставьте!

Пока мы развертывали рацию, наблюдатели засекли бронепоезд. Он медленно выполз из-за домов со стороны железнодорожной станции, ведя огонь по порту. Я лишь на минуту увидел его: паровоз и четыре низких вагона- черепахи. Капитан-лейтенант не отрывался от стереотрубы, а мне приказал занять место в какой-то ямке неподалеку от него. Я голосом передавал его команды Гребенщикову. А уж тот — на корабль.

— РК, PK! Я — ФК, я — ФК! — кричал старшина в микротелефонную трубку. — Готовы ли открыть огонь по

квадрату номер…?

Собачкин быстро уточнил расчеты и вот наконец произнес долгожданное слово:

— Залп!

— Залп! — взволнованно крикнул Федор.

С рейда докатился до нас мощный удар: «Вьюга» громыхнула двумя орудиями. Где-то высоко над головами прошли снаряды. Все вытянули шеи, глядя на бронепоезд. Он по-прежнему попыхивал дымком. Но вдруг перед паровозом вздыбились два черных конуса. Бронепоезд будто натолкнулся па невидимое препятствие, замер.

— Недолет! Больше два! — корректировал капитан-лейтенант.

Гулкое эхо опять раскатилось в сопках. На этот раз земляные конусы взметнулись по обеим сторонам бронепоезда. Ему уже не до стрельбы. Он полным ходом помчался назад и вскоре исчез за постройками.

Молодость любопытна. И наши ребята и морские пехотинцы, окопавшиеся рядом, — все повылезали на гребень — посмотреть на поединок «Вьюги» с бронепоездом. Едва отгремел последний залп — вылез на вершину и я. Начались пересуды о том, какие повреждения получил бронепоезд, появится ли он снова? А кончилось все это скверно: лежавший рядом со мной молодой боец выронил из рук самокрутку и ткнулся лицом в землю. Его оттащили назад, перевернули. Пуля попала прямо в лоб.

После этого печального случая любопытства у нас поубавилось. С нашей сопки практически можно было наблюдать за всем, что происходило в Сейсине. Но событий было так много, они так быстро сменяли друг друга, что память сохранила лишь отдельные эпизоды. Запомнились мне разведчики из отряда Леонова. Их было человек десять. Они по-хозяйски расхаживали по траншее, рассматривая в бинокли и стереотрубу японские позиции. Особенно колоритной фигурой был среди них главстаршина. Рослый, плечистый, в сапогах и солдатских галифе, но во флотской фуражке и во флотском кителе. На груди — автомат. Под расстегнутым кителем видны гранаты па брючном ремне. По его команде разведчики ползком перебрались через вершину сопки и скрылись в мелком кустарнике.

— За «языком» пошли, — уважительно сказал кто-то из десантников.

Едва проводник разведчиков, раздались свистка командиров и крик: «Воздух! Воздух!»

Два японских самолета неслись почти па бреющем полете. Казалось, вот-вот заденут брюхом нашу сопку. Но не задели, прошли, держа курс прямо на корабли.

Четыре высоких водяных столба взметнулись на рейде. Прямых попаданий не было. Только одна из бомб взорвалась настолько близко от эсминца, что палубу его залило водой и смыло за борт нескольких краснофлотцев.

Освободившись от бомб, самолеты развернулись и пошли вдоль наших позиций, поливая десантников из пулеметов. По самолетам били корабли с рейда. И не только из зенитных орудий, но и главным калибром. Завеса огня над бухтой была настолько плотной, что японцы не решались повторно атаковать корабли.

А вдоль траншей, занятых десантниками, прошлись еще раз. Однако и здесь их ждал горячий прием. По ним стреляли из винтовок, из противотанковых ружей и даже из автоматов. Японские летчики маневрировали, меняли высоту, бросали свои машины то вправо, то влево. Казалось, им удастся благополучно уйти. Они уже были над морем, когда ведомый вдруг задымил, повернул к берегу и резко пошел вниз. Упал он где-то за сопками.

При такой массовой стрельбе совершенно невозможно было определить, кто сбил машину. Естественно, что каждый корабль хотел записать ее на свой счет. Каждому зенитчику казалось, что именно он точно послал снаряд. Долго потом среди моряков шли споры об атом. Но официально сбитый самолет числился за «Метелью».

Между тем разведчики-леоновцы вернулись на сопку и привели «языка». Вернее, не привели, а приволокли. Пленный, хоть и был крепко скручен, все время дергался, пытаясь вырваться.

Довольные успехом, леоновцы сели перекурить. Самурая обыскали, вытащили из карманов документы. Он попросил пить. Ему освободили руки и дали котелок.

Вокруг разведчиков собрались бойцы. Начались расспросы. Пленный со связанными ногами лежал в стороне. Это был офицер с узким желтым лицом и выпирающими зубами. О нем на какое-то время забыли. А когда подошли к нему, он был мертв.

Оказалось, у него на груди, под одеждой, было спрятано тонкое обоюдоострое лезвие, свернутое спиралью. Японец снизу вверх распорол этим лезвием живот — сделал харакири. Мне и раньше приходилось слышать о таких изуверских выходках, но как-то не верилось в это. И вот, пожалуйста, так себя изуродовал самурай, что и взглянуть страшно.

Разведчики были очень огорчены случившимся. Снова надо идти в поиск. А мы потом тщательно обыскивали всех пленных. У некоторых находили лезвия в потайных карманах, у других они висели на груди в специальных мешочках. Это была привилегия офицеров. Солдаты такого, с позволения сказать, оружия не имели.

Клочок бумаги

Первый день был потерян. Продвинуться к резиденции Минодзумы десантники не смогли. Капитан Семин хотел пробраться туда с тремя разведчиками — тоже не получилось. Город наводнен был японскими солдатами.

Николаю Ивановичу удалось только одно: он проник в помещение жандармского управления и забрал там уцелевшие документы. Не ахти какое приобретение, но могут и они пригодиться. Всю ночь потом, отбивая вместе с леоновцами атаки самураев, капитан Семин и помогавшие ему матросы берегли мешки с бумагами, таскали их за собой. Разведчики недоумевали, глядя на тихого, неприметного офицера: такая запарка, а он со своими мешками волынится!

Семин прекрасно понимал, что полковник Минодзума не будет дожидаться его визита. Полковник, конечно, принял все меры, чтобы замести следы. И все же надежда не оставляла Николая Ивановича. Вдруг выпадет случай, он проскочит к резиденции, опередив десантников, застанет Минодзуму врасплох!

Но время шло, и вместе с ним уходила надежда. Лишь к концу следующего дня, когда батальон майора Бараболько оттеснил японцев от берега, капитану Семину и двум матросам удалось вырваться вперед. Перебегая от укрытия к укрытию, они добрались до здания, затененного густыми деревьями. Окна и двери были распахнуты. На всякий случай полоснув в дверь из автоматов, матросы ринулись в коридор первого этажа.

По коридору, по комнатам гулял сквозняк, пахло гарью. Соломенные циновки были покрыты хлопьями пепла, словно черным снегом.

Семин осмотрел все помещения, все закоулки, побывал на чердаке и в подвале. Матросы обшарили сад. Людей нигде не было. Документов — тоже. Шкафы и сейфы раскрыты настежь. Не осталось в них ни одного листка. Сотрудники миссии перед уходом поработала тщательно в добросовестно.

Николай Иванович устало присел па низенький столик. Подумал: «Как неудачно все получилось!» Крьгина нет, резиденция пуста. Что же делать теперь? «Спрута возьми живым!» — вспомнил Семин последнее напутствие начальника контрразведки и горько усмехнулся. Где он теперь, этот Спрут?

Голова у Николая Ивановича была тяжелая, мысли путались. Сказывались две бессонные ночи, нервное напряжение последних дней. Очень хотелось лечь, вытянуть гудевшие ноги и закрыть воспаленные глаза. Хотя бы на час.

Нет-нет, нужно воспользоваться дневным светом и еще раз осмотреть помещение. Скрупулезно, внимательно проверить каждый метр, найти хоть какую-нибудь зацепку.

— Надо искать, товарищи, — сказал Семин матросам.

Они передвигали мебель, отдирали циновки, заглядывали во все щели. И в конце концов удача улыбнулась Николаю Ивановичу. Под лестницей на второй этаж, в темном углу, он заметил маленький смятый клочок бумаги. Осторожно поднял листок, развернул, увидел написанные от руки иероглифы.

Сама по себе найденная бумага не имела никакой ценности: это были мелкие распоряжения, отданные какому-то хозяйственнику. Но в правом верхнем углу значилась фамилия хозяйственника и название магазина или фирмы с которой он, вероятно, имел дело.

Николай Иванович разгладил листок и спрятал его в полевую сумку.

Встреча возле ручья

Днем стрельба почти прекратилась. И наши и японцы отдыхали после ночного боя, укрепляли позиции.

Нам приказано было запять круговую оборону на сопке. Морские пехотинцы углубляли траншеи, рыли ходы сообщения. А мы поленились. Выдолбили ямки — и ладно. Лопат у нас не было, да и не рассчитывали сидеть долго на одном мосте. К тому же истомила жара. Солнце пекло беспощадно. Вершины дальних гор плыли в знойном мареве. Мы чувствовали себя, как в печке. Очень хотелось пить.

Наконец капитан-лейтенант разрешил сходить за водой в распадок между сопками. Фляг у нас не было. Ребята выпросили у пехотинцев три котелка и прихватили с собой каски — их тоже можно использовать как посуду.

Федор Гребенщиков пошел за старшего. Я остался возле рации. Тут как раз, часов в шесть, кончилось на нашем участке затишье.

Утром одно из подразделений морской пехоты не смогло захватить высоту 182,9 и залегло на ее северных скатах.

Японцы, наверно, считали, что десантники понесли большие потери и не повторят атаку по крайней мере до темноты. А десантники неожиданно бросились на штурм, забросали гранатами доты, ворвались в неприятельскую траншею. У японцев поднялся переполох.

Со стороны железнодорожной станции опять выполз бронепоезд. Он быстро приближался к месту боя, намереваясь, видимо, подойти па прямой выстрел.

Капитан-лейтенант бросился к стереотрубе, я — к радиостанции. Связался с кораблем, попросил приготовиться к открытию огня. Связь со мной держал главный старшина Карнаухов.

Нелегко попасть в маневрирующий бронепоезд. «Вьюга» дала несколько залпов, пристреливаясь к нему. В ответ на нашу сопку посыпались вражеские снаряды и мины. Вероятно, японцы засекли расположение корректировочного поста.

Снаряды не доставали нас на обратном склоне сопки. Зато мины, с их крутой траекторией, падали возле самых окопов. Все спрятались в укрытия. Только капитан-лейтенант по-прежнему сидел возле стереотрубы да Василии Басов лежал на ровном месте, между капитан-лейтенантом и мной, дублируя команды. Я согнулся крючком в своем мелком окопчике, первый раз пожалев, что он так мал и тесен. В довершение всего откуда-то справа ударил японский гранатомет. Он накрыл нас раньше, чем мы успели накрыть бронепоезд. Яркая вспышка пламени па мгновение ослепила меня. Я чуть не задохнулся от горячего воздуха и ядовитого дыма.

Опомнившись, глянул на рацию. Штыревая антенна была погнута, бок железной упаковки сильно помят. Осколок начисто срезал пластмассовую ручку индикатора. В микротелефонной трубке звучал взволнованный голос Карнаухова. Он слышал взрыв и теперь, забыв про позывные, кричал в открытую:

— Успепский, что с тобой? Почему не отвечаешь?

Я нажал клапан трубки, начал работать на передачу, но тут же убедился, что на корабле не слышат меня. Был поврежден передатчик.

По шее ползло что-то липкое. Я схватился рукой — кровь. Капала кровь и из носа. Я как-то не обращал на это внимания. Было до слез обидно, что в самое нужное время рация вышла из строя. Напрягая память, пытался вспомнить, где надо искать повреждение. Был толчок, удар. Наверное, нарушился какой-нибудь контакт. Но какой? До сих пор мне почти не приходилось работать на РБМ, и я плохо знал устройство этой рации.

К счастью, вернулся Гребенщиков. Он ползком добрался до нашего окопчика и сразу принялся ремонтировать станцию. В эти минуты отличился наш сигнальщик Вася Басов. Корабли на рейде, не получая от нас данных, прекратили огонь. Конечно, там понимали, что на сопке происходит неладное, и все взгляды были устремлены сейчас в нашу сторону. Басов бросился к командиру.

— Товарищ капитан-лейтенант, разрешите флажным семафором!

Командир, поколебавшись, назвал Басову координаты цели. Василий выдернул из сумочки сигнальные флажки. Передал раз, другой — с корабля не отвечали.

Басов догадался: его не видят за дымом на фоне сопка. И тогда, не раздумывая, он выскочил на самый гребень. Позже Василий уверял, что в тот момент совсем не ощущал страха и ничего не видел вокруг. А нам, смотревшим на него снизу, было жутко. Басов размахивал флажками на виду у японцев. В него стреляли из винтовок и пулеметов, стреляли торопливо. Пули щелкали по камням у его ног. Поблизости рвались снаряды и мины. Взрывной волной свалило на землю, он снова вскочил.

— Хватит! Ложись! — кричал ому Собачкин.

Но сигнальщик продолжал работать флажками до тех пор, пока корабли не возобновили огонь.

Кто-то схватил Василия за ногу и сдернул в окоп. Он был бледен, возбужден, но на нем не оказалось ни единой царапины. Это было просто чудо.

Корабельная артиллерия отогнала бронепоезд к железнодорожной станции. Но и оттуда, издалека, его снаряды причиняли вред десантникам. Хорошо, что минут через пятнадцать Гребенщикову удалось отремонтировать передатчик, и мы наконец проучили осточертевшего нам наглеца. Капитан-лейтенант дал точные координаты. Настолько точные, что второй залп лег возле самого паровоза. Хороша видно было, как поврежденный паровоз запарил, окутался клубами дыма. Бронепоезд успел, правда, укрыться за постройками, но больше он уже не появлялся.

Артиллеристы, выполняя нашу заявку, перенесли огонь на японскую батарею, стрелявшую по нашей сопке. Ее тоже удалось обезвредить. А морские пехотинцы к этому времени захватили высоту 182,9 и закрепились на ней.

Во время боя перевязываться было некогда. Я даже разобрался, что, собственно, произошло со мной. Надвинул поплотней бескозырку, пытаясь остановить кровотечение. Лишь когда все стихло, Гребенщиков осмотрел мою голову.

Пострадал я по собственной вине. Поленился вырыть глубокий окоп. Сидел без каски, сняв даже бескозырку. Но дело не только в этом. Мне надоело таскать в карманах гранаты, я положил их на бруствер. Воздушная волна сбросила эти игрушки на меня. Одна угодила в затылок и содрала кожу. Хорошо еще, что были они без детонаторов. Ну а нос мой был разбит камнем, подхваченным той же воздушной волной. Камень угодил чуть ниже переносицы, и от этого удара распухло все лицо.

В пещерах сыро. С каменных стен падали тяжелые капли. Тускло горели свечи. Пахло лекарствами.

Вокруг перевязочного пункта, особенно за ручьем, густой кустарник. Днем оттуда несколько раз стреляли японцы. Медики с опаской поглядывали туда. У входа в пещеру сидели легкораненые бойцы с автоматами и гранатами наготове.

Усталая медсестра, сама едва державшаяся на ногах, выстригла мне на затылке волосы, промыла и перевязала ранку. Саша Кузнецов тоже вскоре готов был в обратный путь.

Я откинул полог у входа и почти столкнулся с рослым пехотинцем, у которого вместо головы лишь огромный шар из бинтов и ваты, с узенькой смотровой щелью. Пехотинца поддерживала девушка, еле достававшая ему до плеча.

— Маша? Цуканова!

Она посмотрела удивленно, припомнила:

— Подожди, я сейчас…

Помогла бойцу опуститься на кипу одеял, сказала что-то девушкам-санитаркам и вышла на площадку перед пещерой. Лицо у нее было осунувшееся, землистое. Запекшиеся губы казались черными.

Мы втроем спустились к ручью. Жадно и долго пили тепловатую воду. Маша вымыла лицо, руки. Потом пригоршнями плеснула воду на волосы, за воротник.

— Замучилась… — Голос ее звучал глухо. — Сорок человек вынесла… Больше уже… Трудно по склону спускаться. Больно ведь им, кричат. А что я могу?..

— Напарника разве нет?

— В цепи напарник. У Осокина людей мало осталось, а японцы жмут все время…

— Тебе в какую сторону?

— Туда! — показала она на тропинку.

Нет, нам было не по пути, мы не могла проводить ее. Маша тяжело поднялась с камня, поправила санитарную сумку и вдруг улыбнулась:

— До лучших времен, мальчики! В городе встретимся!

Кивнула нам и пошла по крутой тропе.

Первый и последний

Взрыв оглушил его. Несколько минут он лежал недвижимо, пытаясь сообразить, что случилось. Казалось, что он на палубе и она качается под ним, уходит из-под него.

Потом он услышал крики: сперва слабые, они звучали все громче и громче. Это вернуло его к действительности. Он поднял автомат, ставший вдруг очень тяжелым, и, не глядя, дал длинную очередь. Японцы сразу затихли. Пусть не думают, что здесь никого нет, что дорога для них открыта. И лейтенант услышит, поймет: дышит еще Костя Плоткин, держит свой фронт!

Похоже, поблизости не осталось живых. Только сержант Бахно стонал рядом, не приходя в сознание. Дела его плохо, наверно. Несколько ран — и осколочные, и пулевые. Другой бы давно не выдержал, а сержант еще шевелится — организм крепкий.

О себе думать не хотелось. Положение скверное. Ноги не слушаются. Опять ноги! И на западе им досталось, и здесь, на востоке, угодило не куда-нибудь, а именно в них. Они залиты кровью, не сосчитаешь, сколько впилось осколков. Попало и в бедро, и в живот…

Все, Костя, осталось тебе только лежать пластом и стрелять, пока есть патроны. Или пока не оставит сознание.

Борясь с головокружением, он приподнялся на локтях и посмотрел вперед. Увидел убитых японцев. Метрах в ста от него, возле каких-то баков, стремительно прошмыгнул и исчез самурай. Костя дал очередь. Для острастки.

Сзади к ному кто-то полз, извиваясь среди камней. Он видел только спину и голову, крупные кольца волос. Черт возьми, медсестра! Вот это да, это девчонка! Костя засмеялся тихонько и всхлипнул: так стало ему вдруг спокойно, что даже расчувствовался. И вроде боль отпустила. Девушка, тяжело дыша, наклонилась над ним.

— Жив, миленький?

— Наполовину, — сказал Костя. — Даже меньше… Ты сержанта посмотри, что-то притих он.

Японцы опять загомонили по-своему. Костя пострелял немного и уронил голову, обессилев.

Девушка долго возилась с сержантом, переворачивала его, бинтовала. Костя следил за ней взглядом. Она вздохнула. Тыльной стороной ладони отбросила со лба полосы, сказала:

— Берет потеряла где-то.

— Плох сержант?

— Не совсем. Но сначала тебя вытащу.

Костя понял: не надеется дотянуть сержанта живым. А у него, Плоткина, есть, значит, шансы…

Девушка наскоро перевязала его, перехватила жгутом ногу. Попросила:

— Ты хоть отталкивайся немного, помогай мне. Ты ведь у меня пятьдесят второй.

— Первый! — ответил Костя. — Первенец я у тебя!

— Ты? — удивилась Маша. — Разве узнаешь? Грязный весь!

— Землей засыпало… Погоди. Гранату кинь, да подальше. Пусть японцы не рыпаются.

Маша размахнулась. Взрыв показался негромким.

— Хорошо, — одобрил Костя. — За камни попала.

Метров пятьдесят они ползли спокойно. Плоткин, как мог, помогал девушке. Цеплялся руками за сухую траву, подтягивал непослушное тело. Возле гребня сопки они попали в полосу, которую интенсивно обстреливали японцы. Было сумрачно, самураи не видели их, стреляли наугад. Пули цокали по камням. И когда до спасительного гребня оставалось всего метра два, Костя почувствовал, как вздрогнула девушка. Горячая кровь потекла ему на лицо, смешалась с его кровью.

Теперь Маша тянула его рывками: боль при каждом рывке была страшная, но Костя не кричал. Он боялся, что девушка обессилеет и они останутся здесь, под огнем.

Но вот гребень позади. Маша опустила Плоткина на дно траншеи, сама села рядом. Появились бойцы.

— Ты что? — испуганно спросил кто-то. — Твоя кровь?

— В мякоть, — ответила она, доставая бинт. — А ну, отвернитесь! И ты тоже! — приказала она Косте.

Как сквозь дремоту он слышал потом разговор. Цуканова сказала, что пойдет за сержантом, а лейтенант не хотел ее отпускать. Говорил, что темно, что японцы опять накапливаются для атаки. А Костя представил вдруг себя на месте Бахно. Что, если очнешься один, под чужим ночным небом, беззащитный, брошенный всеми? И ему стало легче, когда услышал слова Маши:

— Нет, пойду.

И все. Он словно провалился в глубокую черную пропасть.

Между тем Маша Цуканова где перебежками, где ползком приблизилась к неглубокому окопчику, в котором лежал Бахно. Сержант не дождался ее — он был уже мертв. Маша знала, что с такими ранами долго он не продержится, поэтому и решила сначала вынести Плоткина. И все же не вернуться сюда она не могла. Как жить потом с мыслью, что побоялась, не пошла спасать человека?

А лейтенант был прав — японцы снова полезли на сопку. Маша схватила автомат Бахно, нажала спусковой крючок. И в ту же секунду яркая вспышка ослепила ее. Японская граната разорвалась справа, сильный удар сбил Машу с ног. Тельняшка сразу сделалась мокрой.

Топот, крики. Кто-то полоснул лучом фонаря по лицу. Потом ее подхватили за руки и за ноги, понесли. Слышались возбужденные голоса, чужая, непонятная речь. Маша не чувствовала боли от ран. Она напряглась, сжалась внутренне, ожидая чего-то ужасного.

На одну секунду в ней проснулась надежда, когда она услышала русские слова. Открыла глаза: над ней склонился японец со странным птичьим носом, маленькой щелкой рта. Мягко и вкрадчиво говорил о том, что, если она ответит на его вопросы, все будет хорошо. Ее вылечат, она будет жить. А если нет… В руке японца появился широкий ножевой штык, он поднес его к самым глазам девушки.

Маша поняла, что этот японец — зверь, он способен на все. И она решила не отвечать ему. Ни на один вопрос. Потому что каждый ее ответ — это удар по тем товарищам, которые остались на сопке, по раненым, лежавшим в пещерах, по всему десанту.

Допрашивали ее трое. Штабной офицер, врач и капитан, помощник Минодзумы, считавший, что добиться показаний у девчонки не стоит больших трудов. Японцев интересовали три вопроса: есть ли у десанта резерв? где он находится? когда прибудет в Сейсин следующий караван судов? Самураи торопились. Они понимали, что в их распоряжении только одна ночь. До рассвета надо нанести по русским сокрушительный удар, сбросить в море, захватить порт. Но на каком участке лучше атаковать? В какое время? Девушка молчала. Она вздрагивала от уларов, но даже не стонала, стиснув зубы. Японский капитан разомкнул зубы штыком. Изо рта пошла кровь.

— Ты будешь жить! — сказал он. — Даю тебе клятву: ты будешь жить, если ответишь! Или ты сойдешь с ума от боли и скажешь мне все в бреду. Выбирай!

Маше молчала.

Капитан резанул штыком по груди, сунул острие штыка в рваную осколочную рану, повернул лезвие. Девушка вскрикнула и потеряла сознание.

— Так нельзя, — предупредил врач. — Так мы ничего не добьемся.

— Добьемся! Делайте свое дело!

Врач поднес флакон нашатырного спирта. Девушка вздохнула, шевельнулась со стоном. Дрогнули ресницы.

— Ты слышишь меня? — сказал японский капитан. —

Ты ответишь на мои вопросы и будешь жить. Ты слышишь? Где резерв? Возле перевязочного пункта? Возле наших казарм? В порту? Где резерв?

Маша молчала, Самурай ударил ее штыком в глаз.

Нет, больше рассказывать об этом я не могу!

Ночная атака

Когда я вернулся с перевязочного пункта, Гребенщиков подремывал на дне окопчика. Я устроился рядом. Подстелили мой бушлат, накрылись его бушлатом и затихли. Ночь была теплая и звездная. Такие яркие звезды я видел впервые. Казалось, до них можно дотянуться рукой. В порту горели дома, и справа и слева от нас слышались выстрелы. А у нас было спокойно.

Проснулся я часа в три от какой-то смутной тревоги. Зашевелился и Федор. По времени должно уже было светать, но над землей висел сырой туман, такой плотный, что в десяти метрах трудно различить человека. Одежда на нас стала влажной.

Наверху, у самого гребня, метнулась сутулая тень. Я не узнал, кто это. Не узнал и приглушенного голоса:

— Подпускайте ближе! Стрелять по команде!

Захватив гранаты и автомат, взятый у погибшего бойца,

я перебрался в окоп нашего прикрытия. Лег рядом с Сашей Кузнецовым. Никак не мог унять дрожь. Лежал и клацал зубами. Кузнецова тоже трясло как в лихорадке.

— Ты чего? — спросил он шепотом. — Боишься, что ли?

— Замерз. И ты тоже…

— Ага, сыро.

Мне стало смешно. Сидят двое и трясутся неизвестно отчего. Засмеялся и Саша. Старшина Михайлов цыкнул на нас:

— Тихо, японцы рядом!

Я всматривался в темноту, но ничего не мог разглядеть, кроме смутных очертаний кустарника. От напряжения стало даже казаться, что кустарник шевелится. Нагнулся, чтобы вставить запалы в гранаты. И вдруг справа оглушительно забарабанил пулемет. После глубокой тишины звук показался таким громким, что заныли уши.

Еще секунда — и все потонуло в грохоте выстрелов. Тысячи пуль понеслись вниз. Мы били в темноту, наугад. Но вот взметнулось несколько ракет, и мы увидели густую цепь японцев, залегшую в сотне метров от нас. Там поднялся крик, оттуда ударили залпами. Мы бросали гранаты, но не многие из них долетали до цели.

Японцы, поняв, что неожиданная атака не удалась, начали медленно отползать, прикрываясь пулеметами. Потом ударили их гранатометы. Вражеский огонь был очень плотным, и мы укрылись в окопах, не рискуя подняться.

Ожесточенная стрельба слышалась и на других участках. Даже в порту, где днем были паши. В темноте ничего не разобрать. Ясно было одно: японцы делают последнюю попытку сбросить десант в море, пока он еще не слишком велик. Или сейчас, или никогда!

Много самураев пробралось к нам в тыл. Теперь они стреляли с кладбища на холме, с чердаков и вообще не поймешь откуда. У нас появились потери. Мы еще плотнее прижались к земле. А с фронта накатилась новая волна атакующих. Волей-неволей пришлось подняться.

Японцы совсем рядом. Лезут на сопку с криком «Банзай!». Впереди офицеры. Они карабкаются, опираясь на сабли. За ними ряды белых ног. Почему-то солдаты атаковавшей нас части носили белые обмотки.

Матросы торопливо сбрасывали фланельки, оставаясь в одних тельняшках. Надевали бескозырки.

Капитан-лейтенант крикнул:

— Радистам находиться у рации!

Еще секунда, и рядом с Собачкиным поднялся другой офицер.

— Вперед, ребята!

Он крикнул именно так. За ним хлынули вниз все, кто был на сопке. Я видел, как шел в контратаку Михайлов. Шел медленно, осторожно ставя ноги, чтобы удержаться на склоне, и через головы своих на ходу бил из пулемета по японцам.

Потом все смешалось. Только взметывалась вверх приклады да звучали короткие автоматные очереди.

Уцелевшие японцы откатились вниз, в заросли гаоляна.

А наши вернулись обратно. Пришли разгоряченные, потные, в рваных тельняшках. Принесли с собой трофейные тесаки и пистолеты.

Исход схватки решили гранаты и, главным образом, автоматы, которых не имели японцы. Автомат против винтовки — большая сила в ближнем бою. Склон сопки усеян был трупами в нелепых белых обмотках.

А в порту все еще продолжалась стрельба. Там гремела корабельная артиллерия. Вскоре оттуда пришел офицер связи в сопровождении автоматчиков, и мы узнали некоторые подробности боя. Оказывается, японцам удалось под покровом темноты просочиться мелкими группами до самых причалов. Самураи стреляли по кораблям из винтовок и пулеметов.

Ночью в порт незаметно проникла японская шхуна. С нее высадился отряд головорезов и подкрался с тыла к одной из ваших рот. Самураи пустили в ход ножи и успели принести много вреда, прежде чем были обнаружены.

Нас поражала бессмысленная жестокость противника. Девушки на перевязочном пункте не зря опасались нападения. Японцы действительно напали на пункт, но были отбиты резервным подразделением и теми ранеными, которые могли держать оружие. Однако самураям удалось захватить повара, кипятившего воду для раненых. Ему вырезали на спине звезду. Такая бесчеловечность, такой садизм были прямым следствием системы воспитания самураев, о чем нам говорили на политзанятиях еще до начала войны. Специальный рескрипт микадо без всяких обиняков призывал солдат к коварным и изощренным методам убийства людей. Микадо хотел сделать каждого японского солдата «хитрым и жестоким зверем, чтобы враги цепенели от ужаса, встретившись с ним».

Еще в давние годы сложились традиции «бусидо», что- то вроде моральных правил самурая. Одно из этих правил гласило: «Убей пленного, вырежь печень и съешь ее; храбрость убитого перейдет к тебе».

В наше время это кажется просто невероятным. Однако нам довелось узнать несколько случаев, когда японские военнослужащие, следуя диким законам «бусидо», действительно вырезали у пленных печень. Знают об этом и американские солдаты, сражавшиеся против японцев.

Предрассветные атаки противника не принесли ему решительного успеха. Десантники почти везде удержали свои позиции. Однако положение наше ухудшилось. Много японцев оказалось у нас в тылу. Мы вынуждены были воевать на два фронта. Десант понес серьезные потери. Но, пожалуй, самая главная беда заключалась в том, что у нас кончались боеприпасы.

Противник окружил нашу сопку с трех сторон и готовился к новому штурму. А мы сидели без еды, без воды. С десятком патронов и с одной гранатой на каждого бойца.

Нетрудно поэтому представить, какая радость охватил нас, когда рассеялся туман и мы увидели за голубой дымкой силуэты кораблей, идущих с Большой земли. Наш глазастый сигнальщик Вася Басов узнал минный заградитель «Аргунь», имевший довольно сильную артиллерию. С ним несколько катеров-охотников и три больших, тяжело нагруженных транспорта с войсками и техникой.

Пальцы на горле

В Сейсине высадилась 13-я бригада морской пехоты. Часов в десять утра через наши окопы перекатом прошла волна свежих подразделении. Все бойцы в чистеньких гимнастерках, еще не побывавших под огнем, не поползавшие по пыли и глине. Они без особого труда сбили японцев, ослабевших в ночных атаках. Противник отошел к дальней невысокой сопке с густым кустарником.

Бой отодвинулся от нас. Пули к нам больше не долетали. Лишь изредка рвались снаряды да откуда-то сзади постреливали оставшиеся в тылу снайперы. С «Вьюги» сообщили: боеприпасов осталось мало и корабельная артиллерия может вести огонь только по особо важным целям.

На вершине соседней сопки появился небольшой отряд моряков — корректировочный пост с «Аргуни». Теперь корабли на рейде имели второй «глаз».

Ребята наши завалились спать в своих мелких окопчиках, а Гребенщикова и меня капитан-лейтенант послал на разведку. Мы должны были подыскать хорошее помещение, где можно отдохнуть, привести себя в порядок.

Сверху мы облюбовали большой сад или парк: среди деревьев виднелись отдельные виллы. Туда и направились.

Федор имел при себе неизменный наган, которому я не очень доверял, потому что он стрелял через раз или еще реже. На ремне у Федора болталась в чехле самодельная финка с наборной ручкой. Ее сунул Гребенщикову кто-то из товарищей, когда мы покидали корабль. Финка была острая. Мы открывали ею консервные банки и легко резали затвердевший хлеб.

Выбрав направление, спустились с сопки на улицу, прошли по ней до площади. Там как раз хоронили убитых. Накрытые плащ-палатками, лежали возле широкой ямы несколько матросов. И еще — офицер. Бросился в глаза его высокий лоб. Ветер шевелил густые длинные волосы. Над офицером скорбно склонялся какой-то капитан.

— Кто это? — спросил Федор у сержанта с лопатой.

— Из роты Автоматчиков все.

— А он?

— Лейтенант Крыгин.

Фамилия была незнакомая, мы направились дальше. И

вдруг громкие торжественные звуки музыки заставили нас оглянуться:

Наверх вы, товарищи, все по местам,

Последний парад наступает!

Воины осторожно опускали в могилу тела боевых друзей. Рослый молодой краснофлотец с баяном стоял у самого края ямы. Так необычно было все это, что мы с Федором застыли посреди улицы и не двигались до тех пор, пока не угасли последние звуки.

— Пошли! — поторопил Гребенщиков.

Вот и тенистый, с прямыми дорожками парк. На полянах, окруженные заборами, красовались дома, похожие на игрушечные, но довольно вместительные. Возле домов пестрели клумбы. Вероятно, здесь жили семьи японских офицеров или чиновников. По всему чувствовалось, хозяева бежали впопыхах, не успев захватить имущество.

Осмотрели один дом, второй, вошли в третий и разделились. Гребенщиков пошел вперед, а я попытался открыть какой-то люк в подполье. Нагнулся над ним и в этот момент услышал за стеной шум, приглушенный выкрик.

Вбежал в комнату и на секунду замер от неожиданности: на Федоре висел японец. Вероятно, он накинулся на Гребенщикова сзади и теперь душил его, охватив горло правой рукой. Федор хрипел.

Забыв про кинжал и про автомат, я с разбегу прыгнул на спину японцу. Он упал вместе со мной, мускулистый, гибкий. Противник был сильнее меня и к тому же знал приемы борьбы. Падая, он рывком повернулся липом ко мне, вцепился одной рукой в горло, а другой пытался вывернуть мою правую руку.

Я крутился и дергался, отталкивая его. Не хватало воздуха, наступало удушье. И вдруг я почувствовал, что тело японца вздрогнуло и обмякло. Ослабели ого руки. Федор Гребенщиков, опомнившись, ударил самурая финкой между лопаток.

Японец лежал перед нами мертвый. Это был офицер лет тридцати с лишним, заматеревший волк с сухим лицом, с крепкой жилистой шеей и очень широкой грудью. Я с отвращением смотрел на его скрюченные пальцы, поросшие рыжеватой шерстью. Синяки от этих пальцев держались на моей шее несколько дней…

В кармане убитого мы нашли перламутровую коробочку с иероглифами, а в ней — восьмигранный серебряный орден.

Я захватил орден с собой и сберег его вместо с погоном. Сейчас, когда пишу эти строки, они лежат на моем столе.

…Вернувшись к своим, мы доложили о случившемся капитан-лейтенанту. Потом рассказали товарищам.

— Ну, поздравляю, — сказал Гребенщикову рассуди-тельный старшина Михаилов. — Рацию ты починил под огнем противника, японского офицера на свой личный счет записал — наверняка награду получишь.

Слова Михайлова оказались пророческими. Вскоре Федора Гребенщикова наградили орденом Красного Знамени. Василию Басову, Александру и Василию Кузнецовым, Александру Платонову и мне были вручены медали «Адмирал Ушаков». Один только Яков Михайлов не получил никакой награды. Дело в том, что наши наградные листы пошли на морское дно вместе с кораблем, подорвавшимся на мине. Вторично документы оформлялись лишь спустя некоторое время, когда Яков Михайлов демобилизовался и уехал к себе на Алтай. Вот и остался он без ордена, без медали.

А о японском майоре мне довелось вспомнить двадцать лет спустя в новом дальневосточном городе Находке. Там меня пригласили в клуб моряков на встречу советских туристов с экипажами иностранных судов.

Клуб этот хорошо оборудован, есть кинозал, библиотека, гостиная, помещение для спортивных игр. Уютная обстановка, мягкие кресла, газеты, журналы и книги на разных языках, фортепиано — можно отдохнуть в свое удовольствие.

На встречу пришло несколько высоких светловолосых шведов и много японцев. Человек сорок. Все они были одеты в одинаковые костюмы, невозможно отличить, кто рядовой матрос, а кто из командного состава.

И наша и японская молодежь искренне веселилась. Выступала самодеятельность туристов, выступали японцы, спевшие несколько песен. Неплохо танцевали, хотя пары выглядели странно: почти все девушки были выше своих партнеров. А вот общее пение не удалось: пытались несколько раз начать «Подмосковные вечера» и еще что-то, но тянули вразнобой, всяк по-своему.

Японцы постарше держались с достоинством, были очень вежливы, по любому поводу обнажали в заученной улыбке зубы и в то же время не переставали следить за молодежью, будто взвешивая и оценивая ее поведение.

Мое внимание приковал пожилой японец с сухим желтоватым лицом. Я смотрел на его жилистую шею, на широкую грудь, на тупой подбородок я старался вспомнить, где же я его видел. А потом даже вздрогнул, когда взгляд случайно упал на его руки, на сильные пальцы, поросшие рыжеватыми волосами. Я будто снова почувствовал, что горло мое стиснуто железной хваткой, что задыхаюсь, из последних сил пытаясь сбросить с себя тяжелое тело.

Поспешно расстегнул ворот рубашки.

Да, это был тот самый самурай. Постаревший, но почти такой же. Почти — потому, что все-таки это был не он. Того японца прикончил финкой Федор Гребенщиков. Мой бывший старшина живет теперь в Новосибирской области. В городе Здвинск. Он — заместитель председателя райисполкома. Мы с ним переписываемся, он хорошо помнит прошлое, а эпизод на вилле — тем более.

Вокруг веселилась молодежь. А мы с японцем поглядывали друг на друга. Не особенно часто и не особенно дружелюбно. В моих глазах не видно было приветливости, на его лице — тоже. Лишь один раз, когда пора было расходиться, он улыбнулся с казенной вежливостью. А я поймал себя на том, что по старой привычке медлю, чтобы не повернуться к возможному противнику спиной. Увы, ведь я встречался с такими врагами, которые предпочитают бить сзади. Опыт, приобретенный в подобных встречах, не забывается.

Братская могила

Саша Кузнецов спросил:

— Помнишь медсестру, с которой у ручья разговаривали?

— Машу Цуканову?

— Вот-вот, Машу… — замялся Кузнецов.

Я почувствовал недоброе.

— Говори. Сашка!

— К японцам она попала… Бросили они ее, когда убегали. Возле штаба оставили.

— Живую?

— Нет. Наши ходили туда…

— Где она?

— Ты не ходи, — тихо сказал Саша. — Вся искромсана, узнать почти невозможно.

И я не пошел. Не смог. Мертвой я ее так и не видел.

На вершине сопки, где ночью гремел бой, десантники вырыли в каменистой земле большую могилу. В нее положили двадцать пять моряков и медицинскую сестру Цуканову. Принесли из распадка белый камень-валун и установили на свежем земляном холмике, чтобы могилу видно было издалека.

В 16 часов 20 минут сопки Сейсина содрогнулись от салюта погибшим. По японским траншеям и дотам ударили артиллерийские и минометные батареи. Сотни бомб сбросили краснозвездные самолеты. Из тяжелых орудий били одновременно эскадренный миноносец «Войков», минный заградитель «Аргунь», сторожевики «Вьюга» и «Метель». Корректировали стрельбу две группы — наша и аргуньская.

Минут пятнадцать корабли вели беглый огонь по позициям противника у завода «Мицубиси». Потом все разом обрушили свои снаряды на японские войска, скопившиеся возле жиркомбината.

Это были последние залпы, прозвучавшие в Сейсине. Морская пехота пошла на решающий штурм, и к вечеру самураи были выбиты из города. Лишь на дальних окраинах продолжалась перестрелка да с севера докатывалась канонада. Там наступали войска 1-го Дальневосточного фронта, стремившиеся соединиться с десантом.

Ночью передовые отряды стрелковых частей сломили сопротивление противника и вошли в город. На улицах загромыхали советские танки.

Привидение спускается с потолка

Корейцы называют свою родину страной Утренней Свежести. Это не только красиво, но в очень точно. Мне особенно запомнилось утро 17 августа. Над бескрайней синевой моря поднялось большое, еще не горячее солнце. Легкий прохладный ветерок веял с бухты. Воздух был удивительно прозрачен. Хребты дальних гор, днем тучами темневшие на горизонте, будто подвинулись ближе, видны были скалистые утесы, венчавшие их.

Город, окаймленный зелеными сопками, изрезанный каналами, лежал перед нами кая на ладони. Где-то далеко на юге раздавалась артиллерийская стрельба. Туда несколько раз пролетали пикирующие бомбардировщики. А в Сейсине было тихо.

На рейде и возле причалов спокойно отдыхали знакомые корабли. Среди них не оказалось только одного — нашего сторожевика. Капитан-лейтенант Сибачкин выяснил, что «Вьюга» погрузила ночью раненых и ушла во Владивосток. Нам было приказано прочесывать вместе с морскими пехотинцами город, вылавливать снайперов и просто японских солдат, оставшихся в нашем тылу. Этим мы и занимались весь день.

В одном месте, неподалеку от площади, увидели курносого, со светлыми волосами старшину 2-й статьи. Он сидел на низком крылечке в тени деревьев и резал арбуз. Рыжий Василий Кузнецов, никогда не страдавший отсутствием аппетита, попросил:

— Эй, друг, угости!

— Зеленый совсем, — ответил тот.

— Спелый подбери. У тебя тут бахча, что ли?

— Логово Спрута, — усмехнулся старшина.

— Что? — не понял Василий.

В оконном проеме появился офицер, которого я видел возле лейтенанта Крыгина. Спросил:

— Это ко мне?

— Нет, товарищ капитан. Арбузами интересуются. — Старшина махнул нам рукой: — Топайте, братцы, топайте.

Василий ворчал: очень уж мучила его жажда, хотелось отведать арбуза. За день мы сильно устали. На ночь решено было остановиться в одной из тех вилл, которые осматривали накануне с Гребенщиковым. Ребята выбрали самую большую — в глубине парка, на холме. Она была обнесена высоким забором. Место это мне сразу не поправилось. Слишком свежа была в памяти недавняя встреча с японским майором. К тому же вилла стояла в густых зарослях, поодаль от других домов. Тревожное предчувствие не покидало меня.

Я обошел все помещения, осмотрел закоулки. Вышел во двор. Внимание мое привлекли следы, пересекавшие цветочную клумбу. Человек здесь прошел быстро или даже пробежал, направляясь к распахнутому окну. И вероятно, совсем недавно: еще не завяли сбитые им цветы. На подоконнике виднелись комочки сухой земли.

Я влез через окно в просторный зал с нишами, в которых висели длинные бумажные листы, покрытые иероглифами — изречениями мудрецов. Зал занимал центральную часть дома. Сюда выходили несколько дверей и широкий коридор, соединявший зал с парадным подъездом.

Между том уже наступили сумерки. Я доложил о виденном капитан-лейтенанту. Он выслушал меня очень серьезно и тут же отдал несколько распоряжений. Для ночлега была приспособлена маленькая комнатка, первая от входа. Туда натащили со всего дома матрацы и одеяла. Окна командир велел закрыть ставнями. Вместо одного часового у двери приказал поставить двух. Пары должны были меняться через каждые два часа.

Друзья ворчали на меня: взбрендил, мол, тебе чепуха какая-то, и за это все отдуваться должны — спать в тесноте, подниматься среди ночи на вахту.

— Братцы, — отбивался я, — вы же сами знаете, в городе много переодетых вражеских офицеров! Днем они в подвалах и на чердаках отсиживались, а ночью обязательно вылезут…

— Брось ты! — отмахнулся Вася Басов. — У страха глаза велики.

Ноги мои гудели после долгой ходьбы. Заснул сразу, едва лег на матрац. В полночь, когда пришла моя очередь становиться на вахту, товарищи едва растолкали меня. С немалыми усилиями был поднят и Гребенщиков.

Мы заняли место в коридоре у парадного входа. Ночь была очень тихой. Ни ветра, ни шороха, ни голосов. Справа — двор, залитый лунным светом, потом забор и черные заросли парка. Слева виднелась через коридор часть зала, отчетливо обрисовывались оконные проемы.

Федор, держа в руке наган, наблюдал за двором. Я смотрел в зал, направив туда ствол автомата. Мысли мои все время возвращались к следам на клумбе. Зачем человеку понадобилось лезть через окно? Почему нет обратных следов?

Прошел час, а может, я больше, очень хотелось спать, глаза закрывались сами собой. Гребенщиков несколько раз задремывал, прислонившись к стене. Я толкал его плечом. Он спохватывался и оглядывал двор.

Порой мне чудилось, что слышу какой-то скрип и шорох, что-то похожее на осторожные шаги. Нервы были напряжены. Появись в это время японец, я бы не испугался — знал, что надо делать в таких случаях. Но произошло нечто невероятное, заставившее меня испытать почти мистический ужас.

На потолке в центре зала появилась вдруг темная полоса. Она медленно, беззвучно расширялась и затем превратилась в квадрат. Потом там шевельнулось что-то белое, стало увеличиваться, спускаясь вниз, повисло между полом и потолком. Мне показалось, что все это какой-то дурной сон. Но вот смутное белое пятно приняло очертания человеческой фигуры и отделилось от потолка. Я вскрикнул и нажал спусковой крючок. Очередь была длинной, пока не кончились все патроны.

Разбуженные стрельбой, из комнаты выбегали товарищи.

Несколько моряков бросились в зал, но ничего там не обнаружили.

— Заснул небось, — сердито сказал Михайлов. — Тоже мне, геройский матрос, привидения испугался, развел панику на весь дом!

Я уж и сам начал сомневаться. Тем более что на потолке зала не оказалось никакого темного квадрата. Да и Гребенщиков утверждал, что никого и ничего не видел.

Капитан-лейтенант, выслушав мой сбивчивый рассказ, приказал идти спать. Снял с вахты и Гребенщикова. На пост заступил старшина Михайлов. Вместе с ним остался и сам командир. Они дежурили до тех пор, пока не взошло солнце. Утром мы с Сашей Кузнецовым еще раз внимательно осмотрели потолок зала и заметили в нем люк, замаскированный так хорошо, что его почти невозможно было разглядеть снизу. На чердаке нашли окурки и узел с мужской одеждой.

Под одним из окон зала появились новые следы. Но теперь они вели не к дому, а от него. На циновке возле окна виднелись темные пятна. Кузнецов уверял, что это кровь.

До сих пор не знаю, в кого я стрелял. Но мне думается — в одного из сотрудников Минодзумы, скрывавшегося в вилле, неподалеку от здания военно-морской миссии.

Следующие сутки мы отдыхали. Чистили оружие, приводили в порядок обмундирование. Федор Гребенщиков возился с радиостанцией, я помогал ему.

20 августа на рассвете в наш особняк прибежал связной из штаба. Выслушав его, капитан-лейтенант приказал собираться в путь.

Через час мы были уже в порту на причалах, забитых войсками и техникой. Тут разгружались транспорты «Ташкент», «Хабаровск», «Ломоносов» и «Лозовский», прибывшие из Владивостока. Они доставили в Сейсин части 335-й стрелковой дивизии. А немного поодаль ожидали погрузки на корабли те подразделения, которые первыми высаживались в городе. Мы встретили здесь знакомых автоматчиков, разведчиков старшего лейтенанта Леонова, корректировщиков с «Аргуни». В общем, собралась вся «сейсинская гвардия», как выразился Гребенщиков.

Наша группа поднялась по трапу на высокобортный эскортный корабль «ЭК-3». Палуба его была загромождена ящиками с боеприпасами, повсюду расположились морские пехотинцы. Мы устроились на корме, за надстройками, где меньше ветра. «Жилплощадь» у нас была очень мала. Но моряк на корабле — дома, ему здесь известен любой закоулок. Желающие вытянуться во весь рост и поспать забрались под платформу автоматической пушки.

В полдень «ЭК-3» отошел от причала. Мы смотрели па удалявшийся город, разыскивая те места, где довелось побывать. Я пытался разглядеть белый камень на сопке, под которым осталась Маша Цуканова.

Обогнули волнолом. Вот сейчас кончится мыс, и мы повернем влево, на север.

Ну что ж, и у меня, и у моих товарищей совесть была спокойна. Мы выполнили то, что нам было приказано. Врага били, в бою не трусили, с захваченной сопки не отошли. Все, по-моему, дрались с одинаковым мужеством, и только случай решил, коку сложить голову, а кому вернуться в родные края.

— Чисто за бортами и кормой! — выкрикнул сигнальщик Басов. — Впереди открытое море, ребята!

Светлая память. Эпилог

Время и место встречи я знал точно: в три часа дня у ворот военно-морского госпиталя.

Прилетел во Владивосток на несколько дней раньше, чтобы не спеша осмотреть похорошевший изменившийся город. Сохранив свою прежнюю прелесть, он далеко раздвинул границы, обогатившись новыми кварталами и целыми районами. Вырос он вдвое, если не больше.

На Второй речке, где простиралось обширное капустное поле, пролегли широкие магистрали, новые дома высятся вровень с сопками. Застроились мыс Чуркин, бухта Диомид. И даже в Тихой бухте, где когда-то было у нас стрельбище, быстро растут новые корпуса.

Утром я сел в автобус № 1, который идет от гостиницы на Эгершельд до самого маяка. Сошел на небольшой площади. Вправо вела улица, полого спускавшаяся в ложбину, а затем выбегавшая к высокому крутому обрыву. На большом светлом здании увидел мемориальную доску: «Эта улица названа именем чекиста Героя Советского Союза Крыгина Михаила, погибшего в боях с японскими милитаристами в 1945 году».

Очень красивое здесь место. Я сел на камень над самой кручей. Далеко было видно окрест. Шли корабли и суда в Золотой Рог, в Улисс. Спокойно раскинулась величавая водная гладь. Могуче и незыблемо высился Русский остров, прикрывающий подступы к Владивостоку…

Разговорчивый таксист за десять минут доставил меня к островерхому зданию на Ленинской — в музей Тихоокеанского флота. Там я разыскал стенд, посвященный войне с Японией, увидел большую фотографию, с которой улыбался молодой лейтенант. Губы у него полные, лоб высокий. Кажется, того гляди дрогнут чуткие ноздря его носа, лейтенант вдохнет полной грудью и заговорит весело.

Нет, не заговорит. Рядом с портретом — партийный билет Михаила Крыгина, залитый кровью. Лейтенант носил его возле сердца.

Быстро пролетело время, и вот наступило 14 сентября — день рождения Маши Цукановой. С букетом цветов я отправился на встречу с ней. На четвертую встречу.

Мне хотелось скорее увидеть ее, но я не спешил. Знал, что в этот час к ней придет много народу, и боялся, что встреча будет слишком официальной. Зачем мне это? Лучше без торжественной церемонии.

Сдерживая нетерпение, я пешком дошел до Гайдамака, свернул в маленький тенистый сквер. Сел на скамейку возле обелиска, обнесенного якорь-цепью. Знакомая надпись: «Морякам-тихоокеанцам, погибшим в боях за честь и победу вашей Родины».

Подумалось: очень уж скромен и невысок этот памятник моим боевым друзьям, не много фамилий уместилось бы на его гранях.

В сквере никого не было. Даже девчонки, которые всегда мельтешат здесь со своими прыгалками, умчались к воротам госпиталя, откуда доносились звуки духового оркестра. И я, обращаясь к обелиску, начал негромко рассказывать о своей жизни, о товарищах. О том, что у Феди Гребенщикова хорошая большая семья, дети его уже выросли. Младший окончил Тихоокеанское высшее военно-морское училище, он теперь офицер флота.

Пулеметчик Яков Михайлов стал совхозным механизатором, трудится у себя на Алтае.

Василий Кузнецов пошел по снабженческой линии, он занимает солидный хозяйственный пост в Ворошиловграде. По-прежнему любит шутить, посмеивается в письмах над своими хворобами, которые, увы, последнее время все чаще привязываются к нему.

Тяжело сложилась судьба другого Кузнецова, моего ровесника и любителя книг, артиллерийского электрика Александра. После демобилизации приехал он в Уфу, поступил на работу, женился, появились у него дочь и сын. Полное счастье, казалось бы. И вдруг скрутила его непонятная болезнь суставов. Буквально согнула в дугу. Он едва передвигается, опираясь на палку. Совсем еще молодым получил он инвалидность первой группы, связанную с войной. И до сих пор врачи не могут установить причины странной болезни, поразившей все суставы. А я думаю, что вызвана она тем ядом, который подсыпали в воду японцы на шхуне «Святая Мария» в следующей нашей десантной операции. Саша выпил тогда воды больше всех, долго испытывал недомогание. Это и сказалось, наверное…

Не дожив до пятидесяти, умер весельчак баянист Александр Филиппов, чудом уцелевший в самом пекле Сейсинского сражения. Служил он потом на кораблях, стал мичманом, превосходным специалистом. И вдруг скончался скоропостижно.

Где-то на Северном Кавказе живет наш сигнальщик Василий Басов.

Часто приходят письма от Константина Александровича Плоткина, от последнего из пятидесяти двух бойцов, которых спасла Маша Цуканова. Он долго пролежал в госпитале. Вернувшись в Красноярск, работал в фотоателье, был мастером производственного обучения, судоводителем.

Со временем дали знать о себе многочисленные раны, полученные в боях на западе и на востоке. Пришлось ему переехать в город Орджоникидзе, где более подходящий для него климат.

Побывал Костя на родине своей спасительницы, выступил в школе, где она училась и была пионервожатой. Школьники не забывают о ней. В десятом классе до сих пор стоит парта, за которой когда-то сидела Маша, цел домик, в котором она жила. Костя зовет меня вместе съездить туда. «Жизнь идет, мы стареем, — написал он недавно, — а ноги мои побаливают. Ведь я и по сей день ношу в ногах японский металл, и это, наверно, уже навсегда. И все же мы, гвардейцы, не падаем духом!»

Нет, не падаем. Но есть такие раны, которые не затягиваются, есть такая боль, которая не забывается…

Я спохватился и взглянул па часы. Уже четвертый. А в Москве сейчас утро, мои дочки только еще выходят из дому. Катя спешит в школу. Маша — в медицинское училище…

Поколебавшись, я положил букет к подножию обелиска. Та, которой он предназначался, поняла бы и не обиделась. Ей сегодня принесут много букетов. А возле обелиска — ни одного. Пусть останется этот.

Я нисколько не жалею, что задержался в сквере. О том, что было у ворот госпиталя, узнал позже. Все прошло нормально. Было торжественное построение воинской части, в состав которой навеки зачислена Мария Цуканова. Выступали адмиралы. Дети читали стихи. Женщины-фронтовички Приморья договорились, что в этот день они ежегодно будут встречаться здесь. И те, которые дошли до Берлина, и те, которые воевали на Дальнем Востоке.

А я приблизился к только что открытому памятнику, когда смолкла музыка и разошлись люди. Ворота госпиталя были уже закрыты, высокий моряк с повязкой на рукаве остановил меня: на территорию нельзя, можно смотреть от проходной.

Взглянул на памятник и увидел Машу такой же, как и прежде: девушку-десантницу с санитарной сумкой через плечо. Возрожденная в камне, она, пожалуй, даже красивей, чем была раньше.

Хороший памятник. Вот только не осталось у Маши чуть заметной насмешливой улыбки, никогда не сходившей с губ. Вместо этого — твердый, устремленный вдаль взгляд. Может быть, так даже лучше. Ведь скульптура — это не простой слепок, а обобщение.

1978

Ухожу на задание…

1

Дверь, обитая коричневым дерматином, казалась массивной и тяжелой. Кто не знал — с силой тянул на себя ручку. А дверь открывалась легко, бесшумно. И первое, что бросалось в глаза с порога, — большое, почти во всю стену, окно. Кабинет начальника политотдела даже в пасмурные дни наполнен был светом.

— Разрешите, товарищ подполковник? — привычно произнес Олег.

— Да, конечно. Здравствуйте. — Подполковник Дербаносов поднялся, пожал руку прапорщика.

Со всеми он так — от своего заместителя до рядового бойца.

Обязательно встанет и обязательно за руку. Какой бы разговор ни ожидался: просто ли деловой, приятый, или, наоборот, напряженный и резкий — это потом. А сначала — уважение к человеку. Олег уже перенял у начальника политотдела такую манеру. Но не всегда получалось, иной раз и забудет сгоряча, в спешке. Кивнет солдату или сержанту в ответ на приветствие — и сразу о главном. А подполковник не торопится, даже если времени в обрез. Медлительность его порой тяготила Олега. У пограничников все должно быть стремительно, быстро. А Дербаносов словно нарочно притормаживает, да еще и улыбается при этом. И в который уже раз повторяет: всему свой черед, нельзя есть пирог прямо с начинки.

Так то пирог…

— Слушаю, товарищ подполковник!

— Садитесь, Олег Иванович. Новость есть. Завтра у нас суббота? — Глянул на календарь. — Да, суббота. Подшефные наши звонили.

— Школа?

— Нет, из плавстройотряда. У них завтра соревнование среди отделочников на лучшего по профессии. Комсомольская инициатива. Хотят, чтобы от нас был представитель в жюри. Чтобы поздравил победителей. Я обещал комсомольского вожака направить. Так что готовьтесь, Олег Иванович. Там у них много молодежи прибавилось, знакомство не помешает. И еще одного человека с собой возьмите.

— Сержанта Агаджанова.

— Который на контрольно-пропускном пункте? Обязательно его?

— Вы против?

— Решайте сами. Только вот получается: в президиуме у нас Агаджанов, в делегациях — он, на трибуне — тоже. Не велика ли нагрузка на одного человека? — прищурился Дербаносов. — Может, для других что-нибудь оставим?

— Ехать с утра, товарищ подполковник?

— Да.

— Другой не успеет подготовиться.

— А сержант Агаджанов всегда готов?

— Во всяком случае, не подведет.

— Спокойно с ним?

— Я в нем уверен.

— Это хорошо, — кивнул подполковник. — Только что же, Агаджанов у нас единственный активист?

— Активистов много, но вызвать человека с заставы и подготовить его — требуется время. А сержант здесь.

— Ну хорошо, берите завтра свою палочку-выручалочку, а на будущее подумайте.

— Ясно, товарищ подполковник.

— Теперь дальше, Олег Иванович. Неделю назад в порту, на контейнерной площадке, была крупная кража. Преступники вскрыли контейнер международного класса, унесли японские зонтики. Сработали чисто, никаких следов. А сегодня ночью — повторение. Опять вскрыт контейнер, но унести ничего не успели. Вероятно, наш наряд спугнул преступников. В два часа наши сменились у трапа «иностранца» и возвращались в дежурку. Туман был сильный.

— И тогда, в первую ночь, гоже, — припомнил Олег Сысоев.

— Вот уже и закономерность. В густом тумане орудуют, когда в трех метрах ничего не различишь. А преступники уверенно действуют, находят как раз то, что им нужно.

— Значит, порт хорошо знают. Какие грузы прибыли — им тоже известно. А ведь проникнуть туда дело сложное. Забор с проволокой… Так что свои это, товарищ подполковник. Из портовиков или из строителей, которые контейнерный терминал сооружали. Ну, может, из моряков…

— Нет, проверено. Одного и того же судна в эти две ночи у нас в порту не было. К тому же на судах дисциплина, вахта… Нет, Олег Иванович, среди преступников хоть один, да местный.

— Это в общем-то дело милиции, — развел руками Сысоев.

— Милиция занимается, но и мы не в стороне. В порту иностранные суда, а под самым носом у нашего контрольно-пропускного пункта орудуют жулики. Тут уж, знаете ли, не до разделения функций. А на КПП у нас, Олег Иванович, все комсомольцы…

— Провести собрание?

— Обязательно ли? Можно просто поговорить с людьми, чтобы ответственность чувствовали. Пусть знают: преступники наверняка появятся вновь. Если удалось один раз, сошло с рук в другой, почему бы не попытаться еще? Чтобы комсомольцы помнили об этом. Не отвлекаясь, разумеется, от своих главных задач. Причем особая бдительность — в туманные ночи.

— Разрешите и мне, когда туман?

— Да, Олег Павлович, хорошо бы. В трудные часы поближе к молодым. У нас опыт… Ну и не одной ведь отчетностью живет помощник по комсомолу, — улыбнулся начальник политотдела.

— Это я уже усвоил. Но и отчеты вы потребуете со

всей строгостью. И в конце месяца, и поквартально, и за год.

— Безусловно! — весело подтвердил Дербаносов. — Отчеты тоже нужны, особенно когда есть за что отчитываться.

2

Непропуск — это высокая скала, каменный откос, далеко выступающий в воду. По берегу его не обойдешь. Или огибай морем, или карабкайся на крутой обрыв. Такой непропуск отделял раньше маленькую тихую бухточку с деревянными рыбацкими причалами от просторной, вместительной бухты, где не было никакого жилья и почти с уреза воды начиналась тайга. Теперь в большую бухту провели шоссе и железнодорожную колею. Пролегли они над самым морем, для них пришлось взорвать выступавшую часть непропуска. Однако сама скала сохранилась, на ней оборудовали смотровую площадку. Здесь парапет, скамейка, урны в форме пингвинов с разинутыми ртами. И даже цветочная клумба, о которой заботились школьники.

На смотровой площадке всегда ветер. В теплые дни — прохладно, а в морозные пронизывает до костей. Но все равно прапорщик Сысоев охотно приходил сюда в любое время года. Такой простор открывается, такая красота — ничего подобного не увидишь снизу. Вроде бы даже события, переживания воспринимаются тут по-иному: в других масштабах, в другом сравнении.

С трех сторон видны цепи сопок. Ближние, прибрежные сопки еще не очень высоки, тайга на них выглядит ершистой, зеленой. Но чем дальше, тем величественнее и темнее вершины. Замыкает горизонт дальний подковообразный массив, который почти всегда кажется черным.

Впереди, на востоке, за узким горлом пролива, нежится в легкой дымке огромный океан-океанище. До него неблизко, даже при большом шторме не различишь на нем волн; поражает его свободный, необозримый простор. Воистину великое сухопутье России смыкается здесь с беспредельной водной стихией.

Как бы ни бесновался, как бы ни бушевал океан под напором тугих ветров, при буйном разгуле тайфунов, в бухтах, над которыми высится скала, иногда спокойно. Разве что белые барашки появятся на гребнях невысоких волн, да и то ненадолго. Надежно укрыты бухты от непогоды, поэтому и осели тут люди с давних времен, возвели рыбачий поселок, небольшой рыбозаводик. Вот он — жидко дымит справа в окружении мелких, почерневших домишек.

Причалы рыбозавода пусты, хотя на рейде стоят десятка полтора океанских судов под разными флагами. Мелко для них, не могут они подойти. Терпеливо ждут своей очереди, чтобы пришвартоваться к пирсам нового порта, опорожнять трюмы, взять другой груз и вновь отправиться в далекие страны по синим морским дорогам. Но пирсов в новом порту пока мало, он только еще создается. Весь дугообразный берег большой бухты, от бывшего непропуска и до самого пролива, превращен в огромный строительный полигон. Везде котлованы, груды земли, краны, фундаменты, траншеи. Движутся десятки разных машин: быстрые самосвалы, медлительные панелевозы и тягачи, красные бульдозеры, похожие на трудолюбивых жуков. Для непосвященного человека — первозданный хаос. А привычный глаз улавливает контуры сооружений.

Олег Сысоев видел будущий порт на ватмане, в макете и теперь хорошо представлял себе, где и что строится. Особенно радовала Олега та часть порта, где работы были уже завершены, где действовал древесный комплекс. Там перегружали из вагонов на океанские суда не только круглый лес, но и технологическую щепу. Здорово это придумано! Месяца два назад Сысоев водил туда на экскурсию своих комсомольцев, сам с интересом смотрел и слушал рассказ инженера.

При заготовке и переработке древесины бывает, естественно, много отходов, которые пропадали прежде без всякой пользы. Сучья, ветки, обрубки, некондиционная древесина. А теперь их превращают в технологическую щепу. Островерхая гора измолотых в крошку древесных отходов высится на бетонной площадке комплекса. Швартуется для погрузки судно — и включают машину. Мощные воздушные насосы с ураганной силой гонят крошево по трубам в трюмы. На специальных заводах технологическая щепа превратится в целлюлозу, в бумагу, в ткани и другую продукцию. Купишь красивую рубашку и ни за что не догадаешься, что она из лесных отходов…

Дальше, за древесным комплексом, раскинулся контейнерный терминал. Со смотровой площадки разноцветные контейнеры кажутся яркими кубиками. Синие, желтые, белые, красные, оранжевые. Глаз не оторвешь от веселых игрушек.

На огромном строительном полигоне древесный, контейнерный и часть угольного комплекса выглядят вполне обжитыми, аккуратными, даже уютными. А ведь еще совсем недавно была здесь только густая тайга. Пограничная тропа пролегала по пустынному берегу. В тот зимний день, когда рядовой Сысоев впервые шел по этой тропе со старшим наряда, они увидели на снегу отпечатки лап крупного зверя. Старший наряда сказал: тигр преследовал кабана.

А теперь, когда Олег рассказывает об этом молодым пограничникам, те даже представить себе такого не могут. Совсем иная картина в бухте. Но между прочим, Сысоев как раз и приник душой к этому месту именно потому, что на его глазах, и не без его участия, начались здесь такие перемены, такие свершения, которые в газетах называют величественными.

Ну, участие, конечно, не очень большое. Пограничники помогали строителям прорубать первые просеки, первый дом вместе закладывали. Когда Олег уезжал в школу прапорщиков, вроде и не собирался вернуться сюда. И действительно, была у него возможность остаться в большом городе, где бытовые удобства, хорошее снабжение, театр, кино. Живи в свое удовольствие. А его неудержимо потянуло назад, в разворошенную, неустроенную бухту, где все еще только закладывалось.

Иной раз поругивал себя: не мальчишка уже — за романтикой-то гоняться! А предложи ему перевестись в другое место — все равно отказался бы. Пустил, значит, здесь корни. Олег обернулся, глянул на вершину далекого хребта. Большое, по-дневному горячее солнце висело низко над зубчатой грядой. Сейчас скроется за вершиной яркий диск, хребет сразу станет угрюмо-черным, резче проявится на фоне розоватого неба. Время еще не позднее, за проливом добрых полчаса будет сиять в солнечных лучах океан, а на затененную бухту уже исподволь надвигаются сумерки.

Закат нынче ясный, ветер с берега, значит, порт не закроется туманом, частым в этих местах. Но все равно надо сходить на контрольно-пропускной пункт. Раз начальник политотдела посоветовал — негоже откладывать в долгой ящик.

3

Широкозадый, низко сидящий в воде буксир прилепился к высокому борту океанского сухогруза и пыхтел, тянул великана вдоль пирса, как муравей тянет веточку или хвоинку во много раз больше его. Ожидая, пока судно пришвартуется пограничники стояли на бетонном оголовке причала.

Размеренно шлепали внизу волны, негромко шипели, откатываясь от неодолимой преграды. На глянцевитой поверхности воды плясали, дробясь, отсветы огней работавшего вблизи крана.

— Сразу видно, не наш пароход, не советский, — сказал Сысоев.

— Почему? — не преминул сунуться с вопросом рядовой Чапкин, остроносый, въедливый и дотошный.

— На надстройки обратите внимание.

— Капитанский мостик, жилые помещения — все как положено.

— Помещение помещению рознь. Верно, Агаджанов?

— Без красоты лепят, — не очень уверенно ответил сержант. — Коробка здоровая, а все надстройки стиснуты на самой корме. Вида нет.

— Рациональность, — коротко бросил Кондин.

— Чрезмерная, — продолжал Сысоев. — Сверхрациональность, вот что. Только бы лишнюю тонну груза впихнуть. А моряки в тесноте ютятся. Месяцами. На наших судах видели: по одному, по двое в каютах живут. Есть где отдохнуть, спортом заняться.

— У нас тоже суда всякие, — возразил Чапкин. — На «Юпитере» тоже не разгуляешься.

— «Юпитер» на приколе, — вмешался Агаджанов. — Сойди по трапу и гуляй на сухом берегу.

— Да и когда его строили-то, знаете? — спросил прапорщик. — Он ещё до войны ветераном был, его ровесники или на дне моря ржавеют, или на переплавку пошли. Музейный экспонат.

На причале появился старший лейтенант Шилов; уж на что рослые Сысоев и Агаджанов, а старший лейтенант на голову выше их. Козырнул в ответ на приветствие, спросил весело:

— А, молодая гвардия? С нами на иностранца?

— Нет, провожу вас и с Чапкиным по терминалу пройду.

— Понятно, — кивнул Шилов. И к бойцам: — Сержант, все готовы?

— Так точно.

— За мной.

Короткая цепочка пограничников двинулось к судну, уже привалившемуся бортом к бетонной стенке. Впереди — Шилов, казавшийся немного нескладным из-за своей чрезмерной высоты и худобы. Следом — стройный чернявый красавец Агаджанов, форма щегольски подогнана умелым портным. Замыкал цепочку коренастый ефрейтор Кондин, такой широкий в плечах, что старшина с трудом подобрал для него китель.

Едва с борта спустили трап, пограничники сразу поднялись на судно. На пирсе остался лишь Кондин. Четко повернулся кругом и застыл у нижней ступеньки трапа.

— Монумент! Кедр сибирский! — не без зависти произнес Чапкин. — На прошлой неделе грек здесь грузился, один ихний матрос под ноги Кондину картинки сыпанул. Вроде случайно. Цветные, и с такими штучками, что волосы на голове шевелятся. Слов не хватят, чтобы сказать, какая похабщина! Любопытно до ужаса. А Кондин наш как сейчас: лицо каменное, глазом не поведет… Матросы там крикливые были, смеются, прыгают по палубе, на пальцах показывают. Только Кондин — как изваяние. Ноль внимания. Ну, те и утихомирились. А потом убрали свои картинки.

— Сами догадались?

— Нет, сказано им было, чтобы не засоряли причал. А я Кондина спрашиваю в казарме: «Ну, нагляделся всего такого?» А оп отвечает: «Не смотрел». — «Совсем?» — «А чего на пакость смотреть?» Это он точно, он такой, товарищ прапорщик.

— А вы вот успели увидеть? — усмехнулся Сысоев.

— И не хотел бы, да тянет, словно магнит. Ну я и решил: нарочно буду разглядывать.

— Зачем?

— Для закалки нервов. Сержант советовал. Сперва производит впечатление, а потом, дескать, привыкаешь и не действует. По-моему, правильно. А непонятно мне, товарищ прапорщик, только одно: неужели те, кто такие картинки подсовывает, журнальчики всякие, неужели они всерьез верят, что сагитируют нас на «сладкую жизнь»?

— Считают, что на кого-то подействует, врежется в память, поманит…

— Оно, конечно, иного человека от хрена тошнит, другой без хрена есть не садится.

— А Кондин просто выше всяких пакостей.

— Ну, Гриша у нас монумент, — уважительно повторил Чапкин.

А Олег, скрывая улыбку, подумал: много ты знаешь, молодой солдат! Видел бы ты Кондина год назад, когда он служил на заставе. Характер у сибиряка крепкий, в какую сторону ни поверни. Вот и намучился он тогда со своим характером и других помучил. Командиров и политработников. Срыв за срывом. Недели две все нормально, а потом будто подменят его. Становится вялым, равнодушным, двигается как во сне. Расспрашивали, беседовали с ним, наказывали, а он только рукой махнет: «Мне все равно». Хмурый, насупленный, слова никому не скажет. И норовит в одиночестве остаться.

Сысоев тогда только вступал в новую должность. Подполковник Дербаносов предупредил: вот такой трудный случай. Рядовой Кондин прибыл на службу с отличными характеристиками. Грамотный, закончил техникум. Считался активным комсомольцем. А тут не заладилось. Вопрос стоит об исключении из комсомола со всеми последствиями. Жизнь у парня может сломаться.

И попросил начальник политотдела своего нового помощника, чтобы присмотрелся к солдату, попробовал понять причину странного поведения.

Это и было самое трудное. У Кондина не только равнодушие, но и недоверчивость проявлялась, неприязнь к людям. Надоели ему с приставаниями. Отвечал казенно: «Так точно…», «Никак нет…», «Мне все равно!». Больше от него ничего не добьешься. Олег чувствовал — нервы у солдата на пределе. В глазах — глухая тоска. Как бы глупостей не наделал.

Сысоев попросил тогда непосредственных начальников Кондина оставить солдата в покое, не тревожить несколько дней. Кондина к этому времени с заставы в отряд перевели, а Сысоев съездил на его прежнее место службы, поговорил там с комсомольцами, с солдатами, которые хорошо знали Григория. И выяснил, что из родных у Кондина только старшая сестра и жена. Живут в одном селе. Перед самой службой свадьба была, и жену свою Григорий очень любит. С фотографией не расстается. Получит письмо от своей ненаглядной — сияет от радости. Сестра письмо пришлет — Григорий сразу померкнет, насупится, по ночам стонет, зубами скрипит…

Обдумав предстоящий разговор, Сысоев зашел в казарму, будто случайно встретил Кондина:

— А, это вы? Загляните ко мне.

Кондин тяжело опустился на стул, пустым взглядом уставился в угол комнаты, всем своим видом показывая: говорите что хотите, не в первый раз, потерплю. И такая безысходность была у него на лице, что Олег забыл все правильные, заранее приготовленные слова.

— Плохо, Гриша? — спросил неожиданно.

Солдат даже вздрогнул: не ожидал такого искреннего, проникновенного вопроса. Дрогнули его губы.

— Ой, плохо…

— А я, знаешь, маму свою схоронил недавно, — продолжал Сысоев, думая, что говорит не по делу. Но остановиться уже не мог. — И знаешь, что я понял? Все на свете поправимо. Все можно перетерпеть, перебороть, изменить. Непоправима одна только смерть. Мысль вроде бы простая, но вот когда до нее дошел. А ведь мы с тобой почти ровесники?

— Да, — сказал Кондин. — Я с отсрочкой призывался. По семейным обстоятельствам.

— Ребенка у тебя нет?

— Если бы был!.. А то ведь одна она! Все вечера свободные. И Васька, стервец, клин бьет… Э, да что там! — махнул он рукой. Умолк на несколько секунд, но горечь и боль, так долго мучившие его, прорвались наконец и хлынули неудержимо: — Знал бы я раньше, я этого Ваську… Девчонок незамужних ему мало! Ну и она хороша! Самодеятельность у нее. На сцене вдвоем пляшут, потом домой ее провожает. Сестра пишет — на все село разговоры. Привез себе Кондин из города кралю залетную…

— Не любит ее сестра?

— Разные они. Сестра меня на ноги ставила, горя хлебнула. А Рита единственная у родителей. Сама радуется, и вокруг нее радость.

— Разве это плохо?

— Наоборот… Только вроде легковесной она кажется, ну и заглядываются всякие, вроде Васьки.

— А она что пишет?

— Ну, скучает, — запнулся Кондин.

— Любит?

— Любила… Теперь не знаю.

— Веришь ей?

— Как не верить-то! — с болью вырвалось у Григория. — Откровенная она, доверчивая… Да ведь всякое может бить. Сестра навет возводить не станет… А я подумать о таком не могу. Лучше разбежаться — да головой об стенку. Честное слово, товарищ прапорщик!

— Фантазируй поменьше. Придумать-то все можно.

— Мне на один вечер, на часок в село бы… Услышать, о чем они с Васькой… Понял бы и рубанул сразу: так или этак.

— За час ничего не поймешь. И за вечер — тоже. Только дров сгоряча наломаешь.

— Я горячиться не буду. Мне ясность нужна. Не могу, когда в голове и на душе мутно.

— Вот что, Григорий! — решительно произнес Олег. — Ты иди, а я сейчас к начальнику политотдела. Попробую на пять суток тебе, без дороги.

— Да вы что? — У Кондина меловым стало лицо. — Да разве дадут мне?.. На гауптвахту меня, а не в отпуск. Я же понимаю… На комсомольском собрании разбирать наметили. — растерянно говорил солдат, а в оживших глазах загорелась, засветилась надежда.

— На собрании разберем, и со всей строгостью, чтобы на будущее…

— Товарищ прапорщик, уж я постараюсь!

— Погоди радоваться. Не я решаю…

Ох и трудным был тогда разговор у Сысоева с начальником политотдела. Подполковник Дербаносов вполне резонно говорил, что это не метод воспитания, что еще не известно, какой результат принесет поездка, обещанная без всяких оснований. Как отпустить домой солдата, зарекомендовавшего себя не самым лучшим образом?

Сысоев отвечал, что случай с Кондиным редкостный, исключительный и он не видит другой возможности бороться за этого солдата. А если нет формальной возможности дать Кондину отпуск, то пускай его пошлют вместо Сысоева, а сам Сысоев в этом году отдыхать не поедет, и таким образом лишних затрат не потребуется.

И вот что удивило и обрадовало тогда Олега. В общем- то подполковник Дербаносов правильно ругал его за опрометчивость, за максимализм, предупреждал на будущее: не бери на себя то, что зависит от старших начальников. Но при этом Олег чувствовал: в глубине души Дербаносов одобряет поступок своего помощника и даже доволен им. Такое не скроешь никакой строгостью. Да и не пошел бы иначе Дербаносов к полковнику, не стал бы добиваться, хлопотать за солдата, прослывшего нерадивым.

Сысоев сам провожал Кондина на вокзал, сам потом и встретил его. Уехал солдат растревоженный, неуверенный, а вернулся совсем другим человеком. Вышел из нагона степенный, улыбающийся, посолидневший. Долго тряс могучей ручищей руку прапорщика. О своих делах сказал коротко:

— Дурак я, каких мало… Теперь за все отслужу, сколько потребуется.

— Ладно, — ответил Сысоев, — лишнее время служить по уставу не положено. Ты не количеством, ты качеством постарайся.

— Вот! — показал Кондин большой палец.

А месяца два назад пришла в часть телеграмма из далекого села: у солдата появился сын. К этому времени

Кондин стал уже отличником боевой и политической подготовки, получил первую лычку на погоны, сам ходил старшим наряда. Ему доверили ответственную службу на контрольно-пропускном пункте. Даже для въедливого первогодка Чапкина он лучший пример. Никто теперь не вспоминает о минувших неприятностях. Разве что сержант Агаджанов прицепится порой, когда заведут солдаты разговор о девушках, о верности и коварстве. Скажет, открыв в усмешке ровные острые зубы: «Насчет любви и дружбы у нас ефрейтор Кондин дипломированный специалист. С ним советуйтесь. Верно, Гриша?» — «Да хватит тебе!» — добродушно отмахнется от него сибиряк…

— Товарищ прапорщик, нам вправо, — показал Чапкин, чуть тронув Сысоева за рукав.

— Запутаешься тут без привычки. Контейнеры эти — как дома без окон. И улицы между ними, и переулки.

— Хуже, товарищ прапорщик. Дома неподвижно стоят, а контейнеры увозят, привозят, перемещают. Улицы и переулки все время меняются.

— Говорю — запутаешься.

— Мы привычные, — ответил Руслан Чапкин, и горделивая нотка, прозвучавшая в его голосе, порадовала Олега. Значит, не равнодушен человек к своему делу.

Они шли вдоль высокого забора, ограждавшего контейнерный терминал. Это издали, со смотровой площадки, можно было охватить ого взглядом, а сами контейнеры казались игрушечными. Здесь же все выглядело иначе. Бетонированная площадка размером этак в два футбольных поля. Двадцатифутовые и сорокофутовые контейнеры международного стандарта выглядели довольно внушительно. Кроме них, на площадке нет ничего, никаких построек. Лишь несколько козловых кранов и два громадных перегружателя — портайнера возле причалов. На погрузку контейнера тратится полторы-две минуты. Да и места на судне или в специальных вагонах контейнеры занимают немного.

Сообразительные люди придумали такой способ перевозок. Экономия громадная. Не требуется складов для хранения грузов: контейнер сам надежно укрывает свое содержимое от капризов погоды. Где-нибудь в Соединенных Штатах в Австралии или в Японии уложат в эти вместительные ящики детали машин или зонтики, игрушки или мотки мохера, ткани или транзисторы — и пошел путешествовать контейнер по белу свету. Качает его океанское судно, стучат под ним колеса вагона. Хоть через всю Сибирь, хоть через всю Европу. Получат груз в наших глубинных сухопутных городах. Или, к примеру, во Франции, в Бельгии. От склада до склада, от двери до двери — вот какой это способ транспортировки.

Довелось недавно Сысоеву побывать в командировке в Москве. Выбрал время, специально съездил с Белорусского вокзала на базу, куда прибывают контейнеры со всех концов страны. Здесь их сортируют, отправляют дальше по адресам. Олег обрадовался, будто знакомых встретил. Вот они, голубчики, через наш терминал прошли! И еще, наверно, не один раз в новый порт попадут: их пока немного, международных контейнеров-то.

И среди жуликов нашлись, значит, такие, что идут в ногу со временем. Это непросто — вскрыть металлический ящик. Да что там вскрыть: попробуй сориентироваться туманной ночью среди однообразных контейнеров, безошибочно найти нужный. А потом исчезнуть так хитро, что даже опытная собака не взяла след.

— Может, они в пустом контейнере прятались? — негромко произнес Чапкин, понимавший, о чем думает сейчас прапорщик. — Или с бухты высадились, туда и ушли.

— На причалах наш наряд был, плеск бы услышали.

— За забором кран работал, немецкий сухогруз уголь брал.

— Зевнули, значит, наши?

— Нам такой задачи не ставили, — обиделся Чапкин.

— Здесь граница, и мы за все в ответе, — вспомнил Олег слова начальника политотдела.

— Понимаем, товарищ прапорщик. Старший лейтенант говорил об этом. И Кондин сегодня беседовал с комсомольцами.

— У вас же Агаджанов секретарь…

— Сержант у нас человек занятой, — неопределенно хмыкнул Чапкин. — Он общее руководство осуществляет. Шибко большой начальник.

Олег подумал: вот и опять слышит не очень лестные слова о комсомольце, которого считает одним из передовых в погранотряде. И Дербаносов говорил, и теперь молодой солдат. Почему? У Агаджанова всегда все хорошо, за что его осуждать?

4

Давно, между мировыми войнами, паротурбоход «Юпитер» слыл весьма комфортабельным судном. Два ресторана, музыкальный и курительный солоны, бассейн, удобные каюты, ковры и ковровые дорожки — все это делало путешествие на «Юпитере» приятным, неутомительным. Строили его без спешки и настолько добротно, что корпус судна был и теперь прочен, а машина проработала бы, пожалуй, еще не одно десятилетие. Но пароход устарел морально. Давно пора было менять навигационное оборудование, электросистему и связь, трубы многочисленных магистралей. Обветшала отделка. Начальство не знало, как поступить с ветераном. И списывать вроде рано, и в дальний рейс не отправишь. А в это время потребовался «опорный пункт» для обживания дикого берега на месте предполагаемого порта. Вот и отправили «Юпитер» в далекую бухту, приткнули там кормой к берегу, определив на бессрочную стоянку. Для первых строителей, мерзших в палатках без света и тепла, это был роскошный подарок. На судне паровое отопление, прачечная, сушилка, горячая вода в душе, телевизор в салоне и даже маленькая библиотечка.

Вот уже и трехэтажное кирпичное общежитие возведено на берегу, и несколько пятиэтажных домов заселены в поселке, но жилья все равно не хватало, стройка быстро расширялась, «Юпитер» всегда был переполнен. Некоторые строители так привыкли к судовой жизни, что отказывались от койки в новом доме. Парни, конечно. А девушкам и семейным на пароходе трудно. Даже обед не сваришь, запрещено. Питайся в столовой, а там готовят по-всякому. Хоть в праздник, в выходной день поджарить бы себе картошки, как дома. Или яичницу…

Об этом подумала Женя, поднимаясь на палубу. Теплые солнечные лучи уже согрели воздух, до дна пронизывали воду у борта судна. Остановившись возле лееров, Женя глянула вниз. Словно в расплавленном хрустале, колебались водоросли, суетились между камней стайки мелких рыбешек. А вот и покрупней рыба показала темную спину. Прыснула в стороны молодь.

Сегодня ровно год, кок Женя Гречихина здесь. Первый раз оказалась тогда на пароходе, все было в новинку, всему удивлялась, особенно близости моря. Вот оно — со всех сторон, все время плещется в борт. Такой же был солнечный день, сновали на берегу машины, работали краны. Но тогда еще не грузились суда возле контейнерного терминала, не высилась конусообразная гора технологической щепы на древесном комплексе. И люди тогда посматривали на новенькую с любопытством. А теперь все встречные-поперечные здороваются охотно. Рыбак приятельски кивнул ей и опять перегнулся через борт. На пальце леска. Надергает рыбешек — уху на берегу сварит.

Привычно тут и все для Жени, и к ней привыкли, знают ее. Бригадир как-никак. А начинала с подсобницы. Впервые на стройке, ничего не умела. Девчонкам-отделочницам всем меньше двадцати, она среди них была самая старшая и самая беспомощная на первых порах. Приглядывалась, как другие работают, училась старательно. Через три месяца стала таким штукатуром, будто всю жизнь мастерок в руках держала.

— Гречихина, чего замечталась? — окликнули ее с берега. — Ждем тебя!

Сбежала по широкому трапу на временный деревянный причал. Догоняя подруг, спросила:

— Иллюминатор не закрыли?

— Нет, жаркий день будет.

— И я про то же.

— Ой, девочки! — воскликнула смешливая Светлана (в бригаде ее звали Света-Светофор, наверно, за большие, наивные, всегда сияющие глаза). — Ой, девочки, до чего мы к морским словам привыкли, теперь всю жизнь будем окно иллюминатором, а пол палубой называть!

— А кормой что? — грубовато сострила осанистая Дора, и фигурой и походкой смахивающая на парня, особенно сейчас, в рабочих штанах. У нее и голос низкий, мужской.

Весело переговариваясь, ввалились они в столовую, поднялись на второй этаж в зал самообслуживания. Народу было немного. Отсыпались люди в субботу. Только отделочницы явились в полном составе. Раздатчица даже удивилась:

— Вкалываете нонче?

— Нет.

— А чего по-будничному?

— Штукатурить идем.

— Шуточки вам! Пошто темните?

— Девочки правильно говорят, — улыбнулась Женя.

Раздатчица хмыкнула: шалые девки! Женя опустила на стол поднос. Ну конечно, вчерашние котлеты. Сверху подогретые, а внутри холодные…

За окном призывно, настойчиво засигналила автомашина.

— Светофорчик, взгляни.

— За нами. Шофер и тот раскачался раньше обычного!

— Всегда бы так, а не только по праздникам.

— Разве праздник сегодня? — пожала плечами Дора.

— По-моему, да, — ответила Женя и подумала: лишь бы не сорвалось! Девчата веселые, будто на Первомай вышли. У Зины и Зои щеки всегда румяные, а сейчас ярче обычного. Улыбается даже мрачноватая Дора. Только не погасить бы искру. Тем более что срыв уже был.

Началось-то все хорошо. Комсомольский штаб стройки разработал Положение о соревновании за звание «Лучший по профессии». Каждый, кто примет участие в этом состязании, должен показать не только практические, но и теоретические знания, строго соблюдать технику безопасности… Ну, молодежь загорелась, конечно. Хотелось помериться силами. Но состязание перенесли, и кое-кто поостыл, перестал готовиться. Женя говорила по этому поводу с начальником комсомольского штаба, с главным инженером плавучего строительно-монтажного отряда. Теперь недоразумений не должно быть. Но стройка есть стройка, на ней все в движении, возможны всякие неувязки.

Грузовик быстро доставил отделочниц в будущий город, к устью речки, где высились несколько законченных домов и вдвое больше строящихся. Контуры одних лишь угадывались по фундаментам, другие имели уже стены, третьи были выведены под крышу. Комиссия оказалась на месте. Главный инженер плавстройотряда Коренев сухо, резко говорил что-то полному, лысому прорабу, взмахивал при этом рукой, будто воздух ребром ладони рубил. А прораб удрученно покачивал головой. Женя подошла ближе, прислушалась. Вот оно что: рабочие места не готовы, раствора нет. И как же теперь?

Хоть и огорчена была она этой новостью, внимание ее все же привлекли два пограничника, выделявшиеся своей формой. Люди пришли в рабочих спецовках, даже некоторые члены комиссии, а эти парни в чистеньких кителях со сверкающими пуговицами, при галстуках, в наглаженных брюках. Особенно тот, что помоложе и постройней, с тремя полосками на погонах. Лицо у него смуглое. Брови густые, черные. Цыган, что ли? Рядом с ним как-то не очень заметен другой, с маленькими звездочками на погонах. Если погон без просвета, значит, прапорщик — это Жене известно.

Лицо у прапорщика очень простое, неброское, круглое. Форма чуть-чуть мешковата. И весь он похож чем-то на заботливого школьного учителя. Держался в сторонке, не вмешиваясь в разговоры, зато другой, с нашивками, весело спорил с прорабом, деловито переговаривался с председателем комиссии. Видимо, он был главный.

— Товарищи! — громко произнес инженер Коренев. — Давайте подготовим все необходимое силами участников соревнования и членов комиссии. Меньше слов, больше дела. Приступаем!

— Да, другого не придумаешь, — одобрила Женя. Толстый, неповоротливый прораб принес лопаты и опять побежал куда-то. Коренев сбросил пиджак, засучил рукава белой сорочки.

— Будем готовить раствор.

— И сразу закачивать?

— А что посоветуете, Гречихина? — быстро повернулся к ней инженер. — Сам знаю, что свежий раствор жидкий, работать с ним трудно. Но другого выхода не вижу. Главное — условия у всех участников соревнования будут одинаковые.

Женя кивнула и тоже взяла лопату. Рядом оказался прапорщик, снявший китель и фуражку. Волосы у него были густые, светлые и, наверное, очень мягкие: ветерок шевелил, перебирал их. Совковой лопатой прапорщик набрасывал в носилки песок. А другой пограничник тем временем беседовал с журналистом из местной газеты. Женя кивнула в ту сторону:

— Начальник-то ваш руки запачкать боится?

— Начальник? — недоумевающе переспросил прапорщик и вдруг улыбнулся так весело и так заразительно, что Женя почувствовала: и у нее на губах улыбка. — Это вы хорошо подметила насчет начальника. Скорей всего, он договаривается о статье под заголовком «В содружестве с шефами».

— Поработать сначала надо, чтобы было о чем писать.

— Извиним его, организаторские способности у человека через край бьют, — продолжал улыбаться прапорщик, и Женя почему-то подумала, что такие, как он, редко сердятся на кого-нибудь.

— Гречихина, через десять минут жеребьевка! — сообщил главный инженер.

— Ну и что?

— Пойдемте посмотрим, где будут соревноваться отделочники.

Женя воткнула лопату в песок:

— Вот, для вашего организатора!

— Сейчас призовем ого на трудовой фронт, — весело заверил прапорщик.

Гречихина пошла, чувствуя, что он пристально смотрит ей вслед. Оглянулась, встретила его взгляд и вдруг помимо воли приветливо помахала. Прапорщик даже растерялся, не сразу ответил. Вскинул обе руки, выпустив лопату, она стукнулась о носилки.

Больше Женя не оборачивалась. Вот уж действительно не хватало ей: переглядываться, словно девчонке!

Бригадиры в состязании не участвовали. Им лишь наблюдать да делать выводы. В какой-то степени на соревновании проявляется не только мастерство отделочников, но и опыт, и способности самих бригадиров. Они учат, они показывают, готовят к конкурсу. Девочки из бригады Гречихиной на таком состязании впервые, и Женя боялась, как бы их не подвели нервы. Дело они знают. Да и специально тренировались, отшлифовывали трудные приемы, где требуется не одно умение, но и сообразительность. Углы, откосы — к ним по шаблону не подойдешь.

Восемь пар отделочников заняли отведенные им места. Осмотрелись, приготовились…

— Начали! — Главный инженер Коренев пустил секундомер.

Девочки сразу взяли такой темп, что Женя забеспокоилась: долго ли выдержат? Однако время летело, а скорость не снижалась, даже возрастала. У Светы-Светофора лицо сосредоточенное, глаза возбужденно сияют, волосы выбились из-под кепки. Работает легко, красиво. Руки взлетают, как крылья, словно без всяких усилий.

— Песня, — услышала Женя негромкий голос.

— Что?

— Будто песню поет, — повторил прапорщик, оказавшись у нее за спиной, — и не одна, а дуэтом, вместе с напарницей.

— Настоящий трудовой энтузиазм, — произнес второй пограничник, и эти его, в общем-то правильные, слова резанули слух… На митинге он, что ли!

Первая стена между тем была ужо готова. Опустила Света мастерок, улыбнулась, довольная. И смутилась, увидев зрителей.

— ОЙ, Женя, раствора мало осталось!

— Сейчас закачают, — успокоила Гречихина. — Пойдемте, товарищи, — увлекла она за собой пограничников.

Прошли по комнатам, посмотрели, как трудятся другие пары. Особенно здорово — Зина и Зоя. Обе пухлощекие, в одинаковых платочках, одного роста, они были так похожи друг на друга, что их считали близнецами. А они встретились недавно на стройке. Одна — из Брянска, другая — из Мордовии. Сработались здорово.

— Не отвлекайте! — раздался резкий голос главного инженера. — Все на улицу, на воздух. Потом подсчитаем, а теперь не мешайте!

Женя вышла из подъезда и, зажмурившись, подставила лицо солнцу. Ласковое оно здесь, на берегу океана, в редкие ясные дни. Будто копит, копит тепло, а потом торопится отдать… И прапорщик тоже рад теплу. Щурится, морщит лоб, но от солнца не отворачивается.

А чернобровый красавец спросил деловито:

— Какие призы получат победители?

— Разряд повысят тем, кто займет первое и второе места.

— А награда?

— И это есть. Для той пары, которая на втором месте окажется, подарок универсальный, для всех пригодный.

Чайный сервиз. А с той парой, которая первое место займет, забот больше. Туфли им куплены. Хорошие дорогие туфли. Вот теперь организаторы и волнуются.

— Почему волнуются? — не понял сержант.

— Тридцать шестой размер.

— А какой нужен?

— В том-то и суть: неизвестно, кто победит. Может, у них тридцать седьмой размер или тридцать пятый…

— Действительно, уравнение с двумя неизвестными, — оживился прапорщик. — Как же тогда?

— Машина стоит, видите? А продавщица в магазине ждет. Обменит. Рассчитано — двадцать минут в оба конца. Пока итоги, митинг.

— Нам тоже потребуется время и место, чтобы внести в грамоты фамилии победителей, — сказал сержант.

— Ладно, успеем. Минутное дело, — ответил ему прапорщик. — Я вот жалею, что не собрал сюда всех желающих комсомольцев. Посмотрели бы, как девушки работают… Сам постоял возле глазастой в кепке — мастерок в руки взять захотелось.

— Не последний праздник у нас, — улыбнулась Женя. Каменщики будут соревноваться, бетонщики, шоферы.

— Ваши гости.

— Всегда рады крепить надежные и полезные шефские связи, — бодро произнесла девушка, обращаясь к сержанту, а тот не уловил иронии, ответил совершенно серьезно:

— Воспитательное и познавательное значение таких мероприятий трудно переоценить.

— А ну вас, — махнула рукой Женя и пошла к другому подъезду.

— Что это она так? — спросил сержант.

— Скучно ей стало с нами, товарищ Агаджанов.

— Анекдоты сейчас неуместны. Анекдоты я по вечерам рассказываю, на свиданиях. Девушка понимать должна. Вникать надо.

— Зачем ей вникать, Агаджанов? Она ведь не представитель, как мы с вами. Тут ее жизнь, ее заботы. За своих болеет. А мы проблемы ставим.

— Больше не будем ставить, — согласился сержант.

А Женя ушла от них не потому, что наскучил разговор. Ей даже приятно было пошутить, поиронизировать с этими симпатичными парнями. Просто увидела она прораба и поспешила к нему. Говорила ведь этому тугодуму, чтобы поторопился застеклить окна в доме, где ведутся отделочные работы. Сквозняки там, простужаются девочки. А он в одно ухо впустил, из другого выпустил. Такого сразу не прошибешь, повторять надо…

Время, отведенное для состязания, истекло. Началась проверка. Тщательно, до квадратного сантиметра, замеряли члены комиссии оштукатуренную поверхность. Больше всех успела сделать Света-Светофор со своей напарницей. У расторопных «близнецов» Зины и Зои чуть поменьше, зато качество самое высокое. Та и другая пара набрали одинаковое количество очков.

Девушки томились, ожидая решения. Наконец сторонники качества сумели переубедить оппонентов. Лучшими по профессии были признаны Зина и Зоя.

Вместе с ними радовалась и Гречихина: победили представители ее бригады.

Начался митинг. Главный инженер Коренев сказал, что от соревнования выиграло прежде всего дело. Уже сейчас, по горячим следам, видно, какие резервы времени есть у отделочников.

Потом слово предоставили шефам. И тут Женя поняла, что начальник все-таки не чернобровый красавец, а прапорщик. Он произнес совсем короткую речь. Очень, мол, рад, что побывал на этом трудовом празднике. Девушки работали — прямо как песню пели. От имени пограничников поздравление всем участницам. И вот памятны грамоты.

Прапорщик называл фамилии, девушки подходили к сержанту и, смущаясь, получали из его рук плотные листы с золотым тиснением. Только Дора нисколько не застеснялась и сказала сержанту то, на что не решилась бы ни одна другая: за грамоту спасибо, а вечером в гости приходите. Отметим.

Между тем Зоя и Зина примеряли полученный приз. Туфли обеим пришлись по ноге. Девушек окружили подруги, разглядывая обнову.

5

К начальнику политотдела пришли вдвоем. Сержант Агаджанов, не раз бывавший в кабинете подполковника, чувствовал себя здесь уверенно. Получив разрешение, сел в кресло, положив на колени блокнот, приготовился записывать. Но такой надобности не возникло: начальник политотдела принялся обстоятельно расспрашивать сержанта и прапорщика о строителях, о прошедшем соревновании отделочников.

— Вижу, интересно было, — сказал он. — А выводы какие? Идеи, соображения?

— Есть идеи, — солидно произнес Агаджанов. — Планирую беседу с комсомольцами на тему «Трудовой энтузиазм советской молодежи». С примерами из жизни нашей стройки.

— Не выходя из казармы?

— Зачем выходить? Помещение просторное.

— Что же, и это полезно, — согласился подполковник Дербаносов. — Да ведь интересней было бы показать комсомольцам само строительство, там и беседу можно провести.

— Посещение строящихся объектов предусмотрено на следующий месяц. — Агаджанов был невозмутим. — Это предложение товарища прапорщика.

— Хочется пошире развернуть, чтобы со всего отряда комсомольцы там побывали, — уточнил Сысоев.

— И знаете что хорошо бы? — повернулся к нему под-полковник. — Собрать главным образом тех, кто скоро уходит в запас. Многие еще не решили, куда им ехать. Подают заявления с просьбой отправить на всесоюзные комсомольско-молодежные стройки. А у нас у самих тут большое строительство, людей не хватает. Молодежь сюда из других республик и областей едет.

— Я свяжусь с комсомольским штабом стройки, сказал Сысоев.

— И без промедления. Пусть наши старослужащие посмотрят, что создается здесь, узнают, какие профессии нужны,

каковы перспективы, условия. А потом — вечер вместе с молодыми строителями. Это, разумеется, лишь общая схема.

— Спасибо, товарищ подполковник.

— За что?

— Я насчет тех, кто уходит в запас, тоже думал, только четкости не было. А при таком подходе двойная польза: и стройке, и нашим парням.

— Вы ведь тоже заканчиваете службу? — спросил Дербаносов сержанта.

— Через полтора месяца. Еще сорок один день — и будет ровно два года, как призывался.

— Очень домой тянет?

— Очень, товарищ подполковник. Мне уж там и работу подыскали. Сразу в районный комитет ДОСААФ — инструктором. Пока временный человек до меня на должности.

— Значит, определились… А как идет подготовка к стрельбам? — переменил тему Дербаносов.

— Строго по плану, — автоматически ответил сержант.

— А конкретней? Кто у вас слабо стреляет, с кем надо проводить дополнительные тренировки?

— Рядовой Чапкин.

— Кто-нибудь из комсомольцев помогает ему?

— Прикрепим ефрейтора Кондина.

— Кондин у вас загружен, — вставил слово Сысоев.

— А почему бы вам самому не позаниматься с Чапкиным? — спросил сержанта Дербаносов. — Вы же отлично стреляете.

— Слушаюсь, товарищ подполковник!

— Я советую, а уж вы сами решайте… У меня все, можете быть свободны. — Дербаносов протянул Агаджанову руку. Когда сержант скрылся за дверью, начальник политотдела налил воды из графина, заговорил неторопливо, размышляя вслух: — Знаете, Олег Иванович. что происходит с Агаджановым? Он не служит, а дослуживает по инерции, на старом запасе. Мыслями он дома. Понимаете, он уже демобилизовался, хотя еще и не снял погоны. Отсюда и равнодушие, казенщина, бессознательное стремление переложить заботы на чужие плечи. Он, в общем-то, добросовестный человек, старается выполнять все, как положено, только теперь делает без души. Он демобилизовал сам себя, — повторил подполковник. — И подобное случается не очень редко. Особенно с теми, кого ждет дома хорошая семья, невеста, привычная работа. А с другой стороны, в таком преждевременном расслаблении людей бываем повинны мы сами, командиры и политработники. Вот, мол, сержант — опытный воин, нет необходимости уделять ему внимание требовать с него по всей строгости. Зачем, если он дослуживает последние недели? А человек чувствует такое отношение и постепенно перестраивается на домашний лад.

— Как этому противостоять?

— Если бы имелся определенный рецепт на все случаи, легко бы нам жилось, Олег Иванович. Да ведь вся сложность-то в том, что люди разные, к тому же подвергаются влияниям, настроениям. Взрослеют, меняются… Одно только скажу: с первого и до последнего часа службы требования к воину должны быть такими, какие предусмотрены уставами. Без скидок на молодость и без попустительства на опыт. А по нашей, по партийной и комсомольской, линии требования к старослужащим должны быть особенно высоки. Тебя, дескать, учили старшие товарищи, передавали тебе свои знания, свое мастерство, а теперь твоя очередь готовить смену.

— Когда соберу старослужащих на встречу со строителями, поговорим и об этом… Может быть, собрания провести?

— Не обязательно во всех подразделениях, а там, где есть необходимость, — посоветовал Дербаносов. — К сожалению, преддемобилизационное настроение ощущается не только на КПП, по и на заставах.

— Это замечание мне, товарищ подполковник?

— Нет, Олег Иванович, если я вас и упрекаю, то в такой же степени, как и себя. Наше общее упущение. А у вас что же, комсомольская отчетность, взносы, планы — все в полном порядке, и это приятно. После своего предшественника вы изрядно потрудились с бумажным хозяйством, времени потратили много. Но не ослабла ли в эти месяцы ваша связь с людьми, с заставами? Дальше КПП да Луговой заставы вы ведь почти нигде не бываете. Далеко, ехать надо…

— Товарищ подполковник, в этом году я по два раза был на каждой заставе.

— Много ли это, Олег Иванович, ведь год к концу!.. Да и как побывали? Завернули на три-четыре часа — комсомольское хозяйство проверить, на собрании посидеть. А в наряд, в дозор с бойцами ходили? А на стрельбище когда последний раз были?

— Давно… В феврале.

— Так ведь и стрелять разучишься, Олег Иванович?!

— Готов к любому упражнению.

— Ой ли, без тренировки-то? — усомнился Дербаносов. — Да что толковать, попробуйте, а я посмотрю! — весело подзадорил начальник политотдела. И посерьезнев: — без обиды, Олег Иванович, но совет примите: как можно чаще бывайте с рядовыми бойцами, делайте то, что делают

они, помогайте, если умеете. А надо — учитесь, у них без стеснения. Особенно это важно сейчас, когда уходят в запас старослужащие, которые знали вас и которых знали вы. Но на старом авторитете не проживешь. Для молодых солдат вы человек неизвестный…

— Ну вот, — вздохнул Сысоев. — А говорили, нет замечаний.

— Какое же это замечания, Олег Иванович! — улыбнулся Дербаносов. — Это просто дружеские пожелания. На такую формулировку согласны?

— Разрешите принять к сведению и исполнению? — в тон ему, вопросом на вопрос ответил Сысоев.

— Можно и так, — согласился начальник политотдела.

6

В каюте четыре койки двумя ярусами, глубокие морские, койки с бортиками — из таких не вывалишься при качке. Возле иллюминатора маленький столик. Еще полочка, шкафчик для верхней одежды — вот в вся обстановка. Мало для четверых. И тесновато: полтора квадратных метра на человека. Одно утешение — временное жилье. Но «временное» — понятие растяжимое. Неделя? Месяц? Год?

Когда утром встают все сразу, в каюте не повернешься? А сейчас набилось человек пятнадцать. Даже не верится. Те, кто пришел пораньше, уместились на верхних койках. Им все слышно и все видно. А тем, кто на нижних, видны только ноги и юбки стоящих.

Женя не звала девочек, сами пришли к бригадиру поделиться впечатлениями. И получилось вроде бы производственное собрание. Только без председателя и без регламента. Говорили сразу несколько человек, перебивая друг друга:

— Нет, сервиз хороший вручили, это ты зря…

— Она от зависти.

— Я прямо ахнула, как узнала: почти в два раза быстрее обычного сработали! — не переставала удивляться Света-Светофор.

— Сколько же у нас времени зря пропадает! Это же каторга, когда работы нет! — вторили ей Зина и Зоя. — Сиди и гадай: привезут плитку или не привезут, будет раствор или не будет?.. Никакого терпения не хватает!

— А обед? Пока до столовой, пока от столовой — полтора часа пролетело.

— Деньги в трубу — фьють! — свистнула Дора и вроде бы даже выругалась негромко. — Если работать, как на этом соревновании, насколько больше заколачивать будем!

— Тебе бы все деньги!

— А тебе нет? Святым духом живешь! — обрушилась та на Светлану.

— Деньги нужны, верно, — примирительно произнесла Зоя, — хотя и не в них одних дело. Ехали сюда с какой

мыслью? Работать изо всех сил, порт создавать. А работаем рывками: то густо, то пусто. Мастер ходит да плечами пожимает: ждите, девоньки, не пыхтите и не дергайтесь. Средний заработок все одно выведу… Какой же тут энтузиазм?!

— Руки опускаются, — прохрипела Дора.

— Не платила бы втридорога за краску для век… На барахолку махнула, не поленилась.

— Как не взять — из Гонконга. Идет мне.

Женя Гречихина помалкивала, слушая девчат. Состязание на лучшего по профессии растревожило их, всколыхнуло то, что назревало давно, о чем Женя думала уже не один раз.

Огромный объем строительных работ, сложные производственные процессы требовала четкой организованности, добросовестного отношения к делу каждого рабочего, техника, инженера. Чтобы и личная заинтересованность у каждого была и чувство ответственности за общий труд. Однако организация строительства оставляла желать много лучшего. Уж Гречихиной-то было с чем сравнивать: работала прежде на большом заводе, где все отлажено, каждая операция продумана и выверена.

— Женя, ты у нас бригадир?

По решительному тону Светы она догадалась, что хочет сказать девушка. Однако и виду не подала. Ответила, погасив улыбку:

— Пока да.

— Членом комсомольского штаба мы тебя выдвигали?

— Было такое.

— Потребуй от имени бригады у мастера, чтобы всегда работали с полной нагрузкой.

— Он у нас и мастер и прораб в одном лице. Специалистов мало, закрутился…

— Ты не жалей, раскрутится, — сказала Дора. — Ты о нас позаботься.

— Ладно, в понедельник, как только появится, сразу поговорю.

…Мастер, человек пожилой, тучный, болезненный с виду, давно работал на стройках и свыкся с мыслью, что в строительстве нет и никогда не будет порядка. Он в не скрывал этого. Такова, мол, специфика, кто-нибудь обязательно подведет, нарушит планы и графики: или субподрядчики, или поставщики, или техника, или погода, или сами рабочие. Поэтому пусть все идет, как идет, не надо шебуршиться, портить нервы себе и другим.

— Чего вы пыхтите? — искренне удивился он, выслушав Гречихину. — Раствор вам подай, краску доставь, материалами обеспечь!

— Это ваша прямая обязанность.

— Мало ли у меня обязанностей?

— Не очень-то заметно. А главное…

— Сам зною, что главное, а что нет! — на секунду вспыхнул мастер и сразу обмяк, умоляюще протянул руки: — Ну чего вам надо? Чего еще надо? Работает бригада или баклуши бьет, все равно я вам в день по четыре с полтиной выписываю.

— Мы больше хотим.

— За это «больше» знаешь как вкалывают?

— Знаем, не беспокойтесь.

— И в голове не держу беспокоиться.

— Это заметно. С арестантами бы вам дело иметь!

— Что ты сказала? — насторожился мастер.

— Им безразлично, есть работа или нет. Даже лучше, когда нет. Сиди, покуривай, а срок идет. Вот они бы ничего не требовали. А мы сюда приехали, чтобы свою частичку в большую стройку вложить.

— Ну и вносите, а пыхтеть нечего!

— Мы не пыхтим, мы спокойно предупреждаем: без наряда работать больше не станем. И чтобы в наряде все было указано по порядку: объект, норма, задание, расценка. Тогда мы с удовольствием.

— Это что же, забастовкой грозишь? — Мастер подобрался, словно для прыжка, и даже живот втянул.

— Ты такими словами не бросайся, — усмехнулась Женя. — Что это ты боксерскую стойку-то принял? Слабонервных здесь нет. Мы от тебя законное требуем: чтобы свои обязанности выполнял. И добивался от руководства всего того, чем оно снабжать нас должно. За чужую нерадивость и беззаботность мы расплачиваться не желаем.

— Погоди ты…

— Не могу ждать, работа стоит. И еще вот что: валиков у нас нет. Опять же твоя забота.

— Кисточки вам привез.

— Это насмешка, а не кисточки. Ими не дом отделывать — елочные игрушки раскрашивать.

— Нету валиков! Понимаешь, нету!

— Есть в старом поселке на складе, я узнавала. Протрясись туда грузовике, это не вредно! — И напомнила еще раз: — Про наряды не позабудь!

Девчата, слушавшие разговор, начали расходиться по своим местам.

— Сделает он? — спросила Света.

— Не думаю, — ответила Гречихина. — Он просто не способен гореть, не тот материал.

— С него и без горения хватает, — хохотнула Дора. — Сколько нужно, он зашибает!

— А мы как же? Все по-прежнему?

— Нет, Света. Будем добиваться. Думаю, комсомольский штаб вас поддержит. Нынче же после работы пойду.

— И мы с тобой. Для авторитета.

— Не всей же бригадой!

— Втроем! — предложила Света.

— Решено, — кивнула Гречихина.

7

Плавучий строительно-монтажный отряд (сокращенно ПСМО) — организация своеобразная, маневренная, гибкая, предназначенная для различных работ на стыке воды и суши. Такой отряд способен возводить сложные гидротехнические сооружения и обычные жилые дома, углублять дно и прокладывать самую обыкновенную канализацию. Он автономен, может развертывать работы на пустом берегу, где нет никакой строительной базы. Для этого в ПСМО имеются соответствующие специалисты, необходимая техника, связь с субподрядчиками. Вот и на месте будущего порта первым обосновался плавучий строительно-монтажный отряд, подготовил фронт работ для других коллективов, прибывших после него.

Железную дорогу прокладывает механизированная колонна, линиями связи занимается Связьстрой, мост через речку возводят, соответственно, мостовики. Но как-то само собой получилось, что плавстройотряд заботится о жилье, о быте всех строителей порта. Наверно, по праву старшего, наиболее сильного брата. В контору ПСМО обращаются с жалобами на все неполадки. Земснаряд, принадлежащий техфлоту, порвал, работая, подводный кабель. Но не на земснаряд, не в управление технического флота, а к главному инженеру плавстройотряда Кореневу идут пострадавшие с актом о повреждении. И все воспринимают это как должное.

Комсомольская организация ПСМО, самая крупная на стройке, тоже стала ведущей, задавала тон другим комсомольским коллективам. Но ведущая-то она ведущая, да только никаких прав по отношению к соседям у нее не имелось. И в общем, комсомольцы различных подразделений трудились и жили сами по себе, хотя делали одно дело. Затеяли весной молодежный субботник. Вышли дружно — каждый коллектив на свой участок. И тут выяснилось: на причале бульдозер срочно требуется — без него как без рук. А у дорожников бульдозер простаивал, бульдозерист от скуки на гармошке играл, девушек веселил. Перебросить машину с участка на участок — пятнадцать минут. Но чтобы согласовать, получить разрешение — потребовалось полдня. Так без бульдозера и работали на причале.

Тогда и возникла мысль создать объединенный комсомольский штаб стройки. А начальником штаба выдвинуть Алешу Тверцова, комсомольского секретаря из плавстройотряда. Вся молодежь в новом порту знала его. Да и как не знать: комплексная бригада Тверцова, состоявшая из демобилизованных моряков, каждый месяц перевыполняла планы. Сам Алеша, как передовой рабочий, на международный молодежный фестиваль ездил. Выступал потом, рассказывал интересно.

Стать начальником штаба Тверцов согласился не сразу. Ссылался на то, что в бригаде забот много, что учиться он хочет. Но на комсомольской конференции все выступавшие требовали в один голос: пусть будет Алеша. Другому нужно авторитет завоевывать, и еще неизвестно, завоюет ли, а У Тверцова авторитет прочный.

Олег Сысоев, давно знавший Алешу, даже позавидовал ему тогда белой завистью. Вот ведь парень скромный, ни в чем себя не выпячивает, даже в тени держится, а уважают его по всей стройке. Кого хочешь спроси: пойдешь в бригаду Тверцова? И ни один не откажется! Разве что самый отпетый лодырь. В этой бригаде не побездельничаешь, лишний раз не перекуришь. Алеша сам без дела сидеть не может и другим не дает.

Комната комсомольского штаба находилась в длинном деревянном бараке, где размещалась контора плавстройотряда. Сысоеву повезло: он застал Алешу буквально на ступеньках крыльца.

— Привет доблестному строителю!

— А, Олег! — обрадовался тот. — На минутку или с запасом?

— Три часа в резерве.

— Пойдем со мной, дорогой и потолкуем.

— Куда?

— К отделочникам. Ты же на соревновании у них был!

— Девичье царство?

— Точно, — улыбнулся Алеша. — Гречихина, их бригадир, так и говорит: мои царевны-лягушки. Пока в зеленых запачканных робах — лягушки. А как шкуру сбросят да причипурятся…

— Они, знаешь ли, и в робах… того… — Олег подыскивал подходящее слово. — Производят впечатление.

— Тогда тем более пошли, — сказал Тверцов. — У них после состязаний крепкая буча заварилась. Поняли, убедились, что могут лучше работать, и не хотят мириться с упущениями. Женя Гречихина у них молодец, настойчивая.

В голосе Алеши прозвучала особая теплая нотка, не ускользнувшая от Олега и неприятно удивившая его. Он чуть заметно пожал плечами, подумав: а в чем, собственно, дело? Мало ли кто может по-доброму отзываться о Гречихиной, ему-то что? Ну, видел ее один раз, хорошее осталось воспоминание… Вот и сегодня хотел завернуть туда, поглядеть, как работают девушки в новом доме. Обрадовался, узнав, что Алеша идет к ним.

— А ты, собственно, зачем к отделочникам? — спросил Сысоев.

— Решили мы с Гречихиной хронометраж провести, выяснить точно, как время расходуется. Я вчера у них до обеда пробыл. И знаешь, какая картина вырисовывается? Тридцать процентов рабочего времени в распыл идет. По всяким пустякам. Утром машина задержалась на двадцать минут, приехали с опозданием. Потом движок заглох. Прораб краску не выдал, разыскивали его по всему поселку. И вот более четверти времени — долой. А у нас острейшая проблема: людей нет.

— Может, один день такой несуразный?

— Девушки говорит — обычное явление.

— А вывод?

— Не знаю пока, — произнес Алеша. — Вот выясним положение, посоветуемся с главным инженером. Потом комсомольский штаб соберем.

— Ну и что?

— Тогда и решим, — улыбнулся Тверцов. — А иначе зачем штаб собирать?

Они приближались к пятиэтажному дому, выведенному под крышу, и Олег почувствовал вдруг странное беспокойство. Здесь он видел Женю. Возле вон той двери она остановилась тогда, оглянулась, махнула ему рукой.

Скосил глаза на сапоги — блестят. Одернул китель, поправил фуражку.

— Охорашиваешься? — приметил Алеша. — Не намерен ли ты, товарищ прапорщик, одну из царевен у нас умыкнуть?

— Скажешь тоже, — пробормотал Сысоев, но Алеша уже не глядел на него. Махнув рукой, крикнул:

— Гречихина, подожди!

Девушка в брюках, в распахнутой куртке-штормовке перебежала по дощечке через глубокую траншею с трубами. Олег не сразу узнал Женю: она выглядела сейчас стройнее, моложе. Наверно, одета была легче.

— Шефы пожаловали? — удивилась Гречихина.

— А что странного? На то и шефы!

— По праздникам являетесь, в выходные дни…

— А если так просто, поговорить?

— Разговаривать особенно некогда, — не очень дружелюбно ответила Женя.

— Ты чего агрессивно настроена? — удивился Алеша Творцов.

— Агрессоры нападают, а я защищаюсь.

— Верно о тебе говорят — палец в рот не клади.

— А что за радость чужие пальцы во рту! — усмехнулась Женя. — Ну, пойдемте в бытовку, там движок меньше грохочет.

Они оказались в квартире второго этажа, почти готовой для заселения. Пол был подметен, на столе, сбитом из досок, маленький букетик в стеклянной банке. Сразу видно: девушки тут заправляют. У парной, подумал Олег, всегда мусор, окурки, горелые спички. Впрочем, среди девушек тоже бывают разные. Дело, наверное, в самой хозяйке, в бригадире. Он еще прошлый раз отметил, и это особенно запомнилось: очень она аккуратная, чистая при своей в общем-то довольно маркой работе. Под курткой у нее тогда был свитер, а сегодня свежевыстиранная светлая блузка. На черных волосах, выбившихся из-под платочка, на щеках и на лбу снежинками белели мелкие капельки извести. Среди них, на виске, затерялась одинокая родинка.

Глаза у нее строгие, насмешливые — Олегу трудно было выдержать ее взгляд. Он вообще вроде бы робость испытывал перед этой необычной, красивой девушкой. Или ему

только казалось, что она необыкновенная? Алеша Тверцов не замечает ни красоты ее, ни удивительных глаз — рассуждает о том, что штукатуры не дорожат раствором, повсюду в коридоре засохшие лепешки. Раньше, когда раствор возили из старого поселка, отделочники экономили, берегли каждую каплю. А теперь готовят на месте — значит, и экономить не следует? Самим же трудно будет пол отчищать — вот и опять потеря времени. По собственной, между прочим, вине.

— Степы вертикальные, — сказала Женя.

— Естественно.

— Ну и естественно, что часть раствора попадает на пол.

Алеша не захотел принять шутку, упрямо мотнул головой… Какая-то странная нынче Женя, говорить с ней трудно. И Олег вроде нервничает… Пусть вдвоем потолкуют.

— Взгляну, как работают штукатуры, — поднялся Творцов.

— Осторожней, под брызги не попади, — насмешливо напутствовала Женя, но Алексей не ответил.

Девушка умолкла, постукивая пальцами по столу. Пауза неприятно затягивалась. Олег искал, о чем заговорить. Не о погоде же! Обрадовался, когда Гречихина произнесла негромко, будто оправдываясь:

— Алеша у нас капитальный парень… А раствора мы сейчас действительно больше нормы расходуем. Раньше вручную работали, а теперь добились — технику нам дали, соплование осваиваем. Вибратор теперь у нас. Бывает, что капризничает. Если густой раствор идет — шланги забиваются. А когда жидкий — много на пол стекает. Не свыклись еще мы с вибратором, а он с нами.

— Вот и сказали бы Алеше.

— Сам поймет. Он дотошный, — улыбнулась Женя, продолжая постукивать по столу, и Олег удивился, какие длинные, красивые у нее пальцы. Ни за что не подумаешь, что вот эти руки, такие ухоженные, изящные, знакомы с мастерком и затиркой, с кистью и холодной водой, с металлом и машинным маслом. Надо же так за собой следить! Даже розовый, неброский маникюр на ногтях.

— В город ездите к маникюрше? — вырвалось у него.

Женя смутилась: какой глазастый этот военный! Убрала руки под стол, нахмурилась.

— Сами делаем, за шестьдесят километров не наездишься… И вообще вы не тем интересуетесь, товарищ шеф.

— А чем мне надлежит интересоваться? — повеселел Олег.

— Передовиками производства, организацией досуга, культурно-массовыми мероприятиями.

— Вон сколько вопросов, а времени у нас мало, — расхрабрился Сысоев, видя, что она еще не преодолела смущение. — Давайте в другом месте поговорим.

— Когда же?

— В любой день после работы. Встретимся, а?

— Это что, свидание?

— Ну, если хотите, деловое. Для обсуждения вопросов.

— Надеюсь, деловая часть не затянется надолго? — теперь шутила и девушка.

— Все будет зависеть только от нас…

8

Женя недоумевала: как же случилось, что она сразу, почти не думая, согласилась встретиться с человеком, которого так мало знала? Неужели заросла, затянулась рана, заставившая ее бросить дом и родных, уехать сюда, о дальнюю даль? Или искренность, простота Сысоева покорили, подкупили ее?.. Впрочем, разговор-то действительно может у них пойти деловой.

Так рассуждала она, прекрасно понимая, что деловые беседы совсем не обязательно вести с глазу на глаз в вечернее время и что вообще этот круглолицый прапорщик явно неравнодушен к ней. Поглядывает несмело и удивленно, как на чудо, — это приятно Жене, хочется и правда быть красивей, добрей.

До самого конца рабочего дня не покидало ее возбуждение, все спорилось, все удавалось. Успела поговорить с Алешей Тверцовым, помогла девчатам завершить отделку на пятом этаже, с мастером условилась о задании на завтра. Потом возилась возле движка, помогая мотористу — разбитному вихлястому парню с жидкими усиками подковой. Языком-то парень действовал превосходно, трепался классно, а технику знал не очень, движок у него барахлил частенько. Вот Женя и выбрала время, посмотрела сама.

Пока отмыла руки, причесалась — завечерело. Девчата давно уехали на пароход. Затих дом-новостройка, только сантехники, переругиваясь, возились еще со своим громоздким оборудованием. Откуда-то потянуло дымком, и Женя забеспокоилось: вдруг огонь не загасили или мусор тлеет? Раздует ветром, вспыхнет среди ночи пожар.

Направилась к дальней, торцовой стороне дома, упиравшейся в срезанный склон сопки, заросшей непролазным кустарником и молодыми деревцами. За углом увидела костерок и три фигуры возле него. На чурбаке сидела Дора, такая раскрасневшаяся и вспотевшая, что оплыла краска с век и ресниц. Рядом — вихлястый моторист Листван. Рубаха расстегнута до самого пояса, на тощей груди наколка: орел, раскинув крылья, уносит в когтях девушку в изодранном платье.

Моторист перехватил взгляд Гречихиной, одной рукой застегнул рубашку, в другой держал прут с наколотым яблоком: пек над огнем. И Дора тоже пекла. За ее спиной, на расстеленной газете, — пустая бутылка. Куски хлеба, несколько огурцов. Навалившись на газету локтями, лежал третий компаньон — грузный, в старой спецовке. Лицо скрывали длинные грязные космы, по Женя узнала все-таки пьянчугу со странной кличкой Расстрига.

Всю эту картину охватила она разом, заметила, как заерзал моторист, недружелюбно покосилась Дора, с деланным равнодушием громко зевнул Расстрига. Прошла бы, наверно, мимо, предупредив, чтобы не забыли погасить костерок, но вот огонь-то и остановил ее. Очень уж споро, потрескивая, горело сухое свежеоструганное дерево. Да ведь это же столярка! Вчера привезли рамы, косяки, плинтусы, двери, сложили их в первом подъезде.

— Что вы творите?! Соображаете?! Дров вам мало? Кусты рядом! Обрезки досок валяются!

— Не мы, не мы! — заюлил моторист. — Кто-то до нас вытащил и поломал. Мы на готовое подошли, на огонек. Все подтвердят!

— Завтра же докладную подам! Как вы только додумались до такого безобразия! — негодовала Гречихина. — Мы эту столярку пять дней ждали!

— Да зачем докладную? Зачем подавать? — частил моторист, бросив в огонь прутик с яблоком. — Говорю, поломано было. Разве мы сами позволим в своей бригаде? Трое нас свидетелей против одной.

— Сухое горит весело, — ни к кому не обращаясь, сказал Расстрига, икнув. — Хрясь сапогом — и поленья!

— Не по делу возникаешь! — сурово оборвала его Дора.

— Чего еще? — лениво спросил тот.

— Псих на воле — хуже динамита! — расплывчато объяснила Дора и добавила с мужской грубостью: — Заткнись и больше не возникай!

Расстрига хмыкнул и повернулся на другой бок. А Дора, глядя на бригадира невинными глазами, сменила тон:

— Столярку правда не мы калечили.

— А кто?

— Может, шоферы, может, дорожники. Концов не найдешь, не докажешь. Попробуй лучше печеного яблочка.

— Спасибо за такое угощение. Дома чаю попью.

— Дело хозяйское. Мне тоже пора, — поднялась Дора. — А вы смотрите тут! Огонь погасить, чтобы ни одной искорки после вас не осталось!

— Не сомневайся, — заверил моторист.

— Отваливай, — буркнул Расстрига.

Женя и Дора вышли на дорогу, спускавшуюся к бухте, к мигавшим вдали огонькам. Уже засияли прожекторы на причалах, засветились иллюминаторы «Юпитера». Легкая, стремительная Женя шагала быстро, Дора с трудом поспевала за ней.

— Что ты с выпивохами этими связываешься? — упрекнула Гречихина.

— А чем они хуже других? Из Листвана, конечно, моторист — как из меня балерина, но это не его специальность, временно он у движка. Зато смекалистый, на ходу подметки рвет! Яблоки — дефицит, а он достал. Зря не попробовала.

— Ну, моторист ладно. А этот Расстрига, тунеядец несчастный? Среди дня пьяный валяется, сама видела.

— Пьяный прочухается — умней трезвенника будет, — не задерживалась Дора с ответом. — И не тунеядец он, а грузчик. Знаешь машину, которая на суда продукты возит? Он на этой машине теперь. День вкалывает, два гуляет.

— А, вот он какой, значит! — съязвила Женя.

— Как хочешь понимай, — ответила Дора. — Он, между прочим, в инженерном институте на повышенную стипендию учился. А потом плюнул: муть это. Он и так знает все, о чем им говорят.

— Гак уж и все?

— Чего ему в инженеры-то лезть, если инженер меньше работяг и заколачивает? Вот и ушел, как раньше из попов уходили. Я, говорит, студент-расстрига!

— Этому расстриге постричься бы не мешало. Или помыть, патлы, пуд грязи на них.

— Волосы грязные, да мозги светлые. — Дора защищала его с таким упорством, что можно было подумать: не влюблена ли? — Помнишь, как комиссию ждали по технике безопасности? Вечером узнали, что утром нагрянет, перетряслись все. Того нет, то неисправно. Мостков через траншею не оказалось, а за ночь не соорудишь.

— Помню. Сделали же мостки.

— Как бы не так! Никто их не делал, это Расстрига сообразил. Пришел к главному инженеру и говорит: давайте машину, две бутылки коньяку — и спите спокойно. Мостки будут без всяких нарушений инструкций и уголовного кодекса.

— На анекдот похоже.

— Спроси Коренева, он не скроет. Из своего кармана за коньяк платил.

— Сама расскажи.

— Все проще пареной репы, только соображать надо! — засмеялась Дора. — Когда общежитие строили, на всех траншеях новые мостки были. Крепкие, с поручнями. А общежитие закончили — и забыли про них. Валялись на обочине, потом истопник в кочегарку уволок. На растопку зимой. Восемь мостков. Расстрига пил в кочегарке, видел. Поехал гуда. Одну бутылку сразу прикончил с истопником. И вся история.

— На бесхозяйственности нашей нажился.

— Пользу принес. А вообще он правильно говорит: до черта добра пропадает. На одном металлоломе состояние приобрести можно.

— Что же он теряется?

— Ему много не надо.

— Захребетник же он, Дора, неужели не понимаешь?

— Каждый устраивается, как может. Все выгоду ищут.

— И добровольцы на стройку тоже за выгодой едут?

— Кто по молодости, по глупости приезжает, кто деньгу зашибить рассчитывает, а кто карьеру начать.

— О людях ты скверно думаешь, плохо их знаешь.

— А ты лучше? — насупилась Дора. — Где ты их узнала-то? У мамочки под крылом?

— Хотя бы здесь, на стройке.

— Ты тут чистенькая да наглаженная…

— А зачем в грязном ходить? Прачечная на пароходе для всех, утюг есть…

— Посмеиваешься, Гречихина… Прачечная, верно, для всех, только отмывать-то тебе, вижу, нечего. Без размаха живешь. Существуешь от получки до получки.

— А ты с размахом?

— Когда как! — Дора приоткрыла в усмешке крупные ровные зубы. Оглянулась, понизила голос: — Я два года на торговых судах работала. В рыболовецкой флотилии знакомых ребят навалом. Как придут с рейса — деньги не в счет, особенно когда в загуле. Зачем я в отпуск-то отпрашивалась?

Флотилию встречать ездила. Как ночь — кофточка заграничная. Или батник…

— Да ты что! — откачнулась Женя. — На себя наговариваешь!

— Может, и наговариваю, может, и нет. А тебя задело, видать! — возбужденно, с хрипотцой засмеялась Дора. — Может, не про себя говорю, чтобы твои глаза приоткрыть. Вот как люди-то, чуешь?

— И слышать о такой пакости не хочу!

— Ох, скукотно мне с тобой, со святошей! — Дора руки раскинула, потянулась так, что в плечах хрустнуло. — Сильного бы мне да красивого. Ты расстарайся, пограничников на танцы организуй. Чтобы и тот, чернявый, был, который с бровями. Я его охомутаю на вечерок!

— А Расстрига не приревнует?

— Смекнула, догадливая! Расстриге стакан коньяку, он и с копыт долой! Будет храпеть под кустом. А я под соседним кустиком с чернявым погреюсь.

— Надоело мне глупости слушать!

— Чего уж там, — примирительно произнесла Дора. — Поболтали и хватит. А насчет столярки лучше не вспоминай. Тогда остальная целей будет.

— Расскажешь завтра прорабу.

— Ладно, расскажу. Прорабу до лампочки.

Дора первая поднялась на палубу судна. Шла по трапу — короткая юбка открывала сзади крепкие белые ноги. Осанистая, с тяжелой походкой — словно из камня вытесана. Казалось, трап прогибался под ней. Глядя вслед Доре. Женя припомнила, когда появилась на стройке эта самоуверенная девица. Почти в одно время поселились они на «Юпитере», Дора чуть позже. И сразу неприятности у нее возникли — тряпки какие-то продавала втридорога. Беседовали с ней. Направили в передовую бригаду на перевоспитание. Ну и ничего, работает не хуже других, и норму дает, и сверх нормы. На гитаре играет неплохо. Только грубоватая и замкнутая. Иной раз весь день слова не скажет. Под настроение. Но ведь и Женя не очень уж разговорчивая, о себе не любит рассказывать.

А сегодня разоткровенничалась Дора. Дружков, что ли, защищала из-за столярки? Но почему она с ними?

9

Привычное, радостно-приподнятое состояние овладело Олегом на стрельбище. Он любил обстановку стрельб, так похожую на боевую, с четкими командами и докладами, с резкой дробью очередей, любил ощущать приятную тяжесть послушного оружия, испытывать волнение, которое превратится при виде мишеней в напряженную сосредоточенность. Эта любовь возникла у него еще в тот день, когда выполнял первое свое упражнение и все пули послал точно в цель. Словно победил в схватке с противником. И потом всегда стрелял на «отлично», получая при этом большое удовлетворение.

Со временем притупилась острота впечатлений, победы на стрельбище стали привычными, надвинулись, затянули многочисленные заботы, которые казались Олегу значительнее, важнее. И наверно потому, что давно не бывал на стрельбище, сегодня радостное настроение нахлынуло с той силой, какая бывала лишь в первые годы службы.

Упражнение выполняли молодые солдаты, показывая далеко не блестящие результаты. Некоторые успевали поразить лишь одну мишень. Желания было много, а мастерства маловато. Лишь несколько старослужащих пограничников получали пятерки.

Олег вспомнил: когда он был еще рядовым на заставе, в погранотряде имелся кружок по обмену опытом лучших стрелков. Комсомольцы организовали. Раз в месяц собирались воины на очередное занятие. Бывало по-разному. Иногда лучшие стрелки делились опытом с молодыми бойцами. Или встретятся одни лишь мастера огня, и тогда занятия идут совсем на другом уровне. Может, восстановить этот кружок? И польза, и интересно.

Изготовившись к стрельбе, Олег прикинул, где должны появиться мишени. Ну, сейчас… Палец уверенно лежал на спусковом крючке. Надавить нужно мягко, плавно…

Мишени возникли правее того места, где он ожидал. На секунду это смутило Олега, он заторопился. И глазам не поверил, увидев фонтанчики пыли, взметнувшиеся слева от мишени. Неужели промазал? Не может быть! Но спокойно, спокойно, не все потеряно!

Сысоев целился тщательно, наверняка. Очередь легла точно. Однако мысль о том, что потрачено много времени, подстегивала, торопила. Наверно, поэтому в третью мишень он опять не попал. «Как новичок! Стыдно!» Казалось, молодые солдаты с удивлением смотрят па прапорщика, переговариваются насмешливо: «Ну и стрелок этот помощник по комсомолу!..» Но молодым пограничникам было сейчас не до малознакомого им прапорщика, они обсуждали свои промахи и удачи. Лишь несколько сержантов и офицеров, знавших, каким хорошим стрелком был Сысоев, отметили его срыв. И если уж кто переживал за Олега, так это подполковник Дербаносов.

Со стрельбища они возвращались вместе в машине начальника политотдела. Тучный подполковник, утомившись за день, молчал, устало щуря глаза. Сысоев не выдержал:

— Поругали бы!

— За что?

— За блестящее выполнение упражнения, — невесело усмехнулся Олег. — В одну из трех все же сумел попасть…

— Ты сам себя казнишь.

— Радоваться нечему.

— Значит, все правильно, Олег Иванович, и мое вмешательство не требуется… Когда теперь на стрельбище? Опять через полгода?

— Завтра.

— Не получится. На завтра другие дела есть.

— Тогда послезавтра.

— Побеседуй с солдатами, которые слабо стреляли.

— Вот этого не хотелось бы, товарищ подполковник.

— Самолюбие?

— Хорошо беседовать, когда сам на высоте, а у меня не получилось.

— Не совсем получилось, Олег Иванович, так вернее. Главное, ты был рядом с солдатами на огневом рубеже. Они радуются и огорчаются, и ты тоже. Тебя со вниманием слушать будут.

— Есть у меня идея — кружок по обмену опытом лучших стрелков воссоздать. Помните, как раньше?

— Желающие найдутся?

— Я первый.

— Берись, Олег Иванович. Только не охладей через месяц. Сам-то ты после двух-трех тренировок мастерство восстановишь, а молодым солдатам заниматься и заниматься.

— Кстати, товарищ подполковник, мысль о кружке пришла мне в голову еще до того, как умудрился послать пули за молоком. Так что не о себе думал…

Начальник политотдела кивнул и снова полуприкрыл глаза.

Дорога, петляя по склону сопки, поднималась к перевалу. С каждым поворотом, с каждой петлей расширялся горизонт, а вершины соседних сопок словно бы оседали, становились ниже. Шофер, знавший каждый изгиб шоссе, гнал машину быстро, за стеклом мелькали кусты, деревья, каменистые осыпи. Дербаносов подумал: опытный водитель не совершит ошибок на этой трудной, полной неожиданностей дороге. Но вот уйдет этот шофер в запас, руль доверят молодому шоферу, и придется первое время сидеть рядом с ним, объяснять особенности шоссе, предупреждать о крутых поворотах.

Так уж повелось: до определенного времени человек набирается знаний и опыта, познает цепу ошибок и неудач, приобретает мастерство, терпение, житейскую мудрость, а потом передает накопленные ценности тем, кто идет следом. Что шоссе — его можно освоить за несколько поездок, гораздо труднее вывести на самостоятельную дорогу политработника или командира, научить сложному мастерству воспитывать людей, руководить ими. Только собственного опыта, собственных знаний тут мало, нужны педагогические способности, большой такт. И очень хочется, чтобы новое поколение не повторяло тех срывов, которые были у старших.

Вот Олег Сысоев — политработник, можно сказать, прирожденный. Требовательность сочетается у него с участливостью, доброта — с принципиальностью. Люди к нему тянутся. А ошибку совершил почти такую же, какую допустил когда-то Дербаносов, будучи еще секретарем комсомольского бюро батальона. Товарищи тогда оказали ему доверие, избрали единогласно как активиста, отличника боевой в политической подготовка. В ту пору Дербаносов действительно хорошо водил бронетранспортер, метко стрелял из всех видов оружия, имевшегося в батальоне. Занятия в поле доставляли ему радость. А став секретарем, все чаще и чаще начал засиживаться в казарме. Днем бойцы учатся, а у Дербаносова текущие дела в канцелярии, в штабе, в политотделе. По вечерам — мероприятия, совещания, заседания, лекции. Постепенно привык получать сведения о жизни батальона из вторых рук, оценивать положение по бумагам, по отчетам.

Выехал раз на ночное занятие, попробовал стрелять — получилось хуже, чем сегодня у прапорщика. Это совсем отбило охоту бывать в поле, на стрельбище. Успокаивал себя: и без того, мол, забот много, только успевай крутиться. И успевал, управлялся вроде бы неплохо, но авторитет его среди комсомольцев почему-то спадал. Из многочисленного актива осталось несколько человек: те, которые любили поговорить, выступить, покритиковать. Ребята, конечно, хорошие, только когда доходило до конкретных дел, они оказывались где-то на втором плане. Получилось даже, что мысль проводить технические викторины зародилась в одной из рот, а в комсомольском бюро узнали об этом лишь после того, как первая викторина прошла.

У Дербаносова достало тогда мужества сказать заместителю командира по политчасти, что чувствует себя не на месте, что люди не очень-то считаются с его мнением.

«А может, это ты не считаешься с ними, перестал понимать их запросы, интересы? — сказал замполит. И посоветовал: — В первой роте нынче занятия по защите от оружия массового поражения, иди потренируйся вместе со всеми». «Неловко, в норматив не уложусь», — признался Дербаносов. «Вот и позанимайся, зазорного в этом нет… И вообще: через день — в роту, во взвод. Чтобы вместе с солдатами от подъема до отбоя. Тогда все наладится…»

Совет, разумеется, был хороший, но не сразу понял Дербаносов всю его простую мудрость, не сразу преодолел внутреннее сопротивление: как это он, прошедший все ступени от рядового бойца до старшего сержанта, замещавший даже командира взвода, будет начинать все с азов, тренироваться вместо со стрижеными новичками.

И все же занимался, припоминал забытое, повторял пройденное, помогал солдатам и постепенно опять втянулся в жизнь подразделения. Узнал сильные и слабые стороны многих комсомольцев; волнения и заботы бойцов опять стали его заботами и волнениями. И уже не жаловался на недостаток интересных предложений, на нехватку активистов.

Наверно, каждый молодой политработник допускает в начале своего пути нечто подобное, и хорошо, если рядом окажется старший товарищ, поможет исправить ошибку. У Сысоева наступило, вероятно, такое время, и Дербаносову очень хотелось, чтобы прапорщик быстрее миновал трудный этап, чтобы раз и навсегда понял: настоящий политработником становится лишь тот, кто живет среди людей и для людей.

Поэтому и держал сейчас начальник политотдела своего молодого помощника под постоянным прицелом. Волю свою не навязывал, но на советы не скупился. Забота о контрольно-пропускном пункте, связь с шефами, поездки на заставы, на стрельбище — Сысоев не засиживался теперь в политотделе. Все время среди комсомольцев, среди молодежи — этого и добивался умудренный опытом подполковник.

10

Женя шла без дороги, по изреженному дубняку. Старых деревьев здесь почти не осталось — вырублены. Уцелели лишь тонкие деревца, да кое-где сохранились ветераны-инвалиды с изогнутыми, изуродованными стволами. Крона у них скособочена, сплюснута ураганными ветрами, налетавшими иногда с океана.

До встречи с Олегом еще порядочно времени, девушка не спешила, прогуливалась в свое удовольствие. Все на людях да на людях, хотелось и одной побыть, отрешиться от привычного будничного состояния. Ведь свидание! Забыла уже, когда и случалось такое.

Поднялась на лысую маковку невысокой сопки, где на груде больших камней растопырил могутные остроконечные лапы якорь, доставленный сюда с «Юпитера». Над ним трепетал на длинном шесте флаг стройки. Тут традиционное место свиданий, уже встретилась какая-то парочка. А Женя, как условились с Олегом, прошла дальше, на поляну, где весной и летом было много цветов. Отсюда видна бухта: голубое зеркало в карминном и золотистом обрамлении осенней тайги.

Девушка присела на шершавую колодину, с удовольствием вдохнула прохладный воздух, ощутив грибной запах преющей листвы, чуть заметный аромат увядшей травы. Здесь, на этой поляне, она встретила весной олененка. Без матери он, наверно, остался. Пятнистый и тонконогий, доверчиво выглядывал из кустов. Женя хотела приголубить его, но подумала: нет, не надо. Повадится ходить сюда, людей не станет остерегаться. Ну и нарвется на какого-нибудь негодяя.

Пугнула олененка, отогнала подальше в тайгу. Прокормится, травы много. А хищных зверей возле стройки нет. Семья тигров бродит за высокой грядой сопок, куда ребята уходят с двумя ночевками шишковать. Не ближний свет. Зато кедры там, говорят, необыкновенные…

Тайга нравится Жене, но еще больше нравится ей море. Всегда оно разное, любоваться им не устанешь. Прекрасное, величественное, вечное — оно действует благотворно, снимает с души горькую накипь, успокаивает и возвышает. Девочки из бригады знают пристрастие Жени к морю. В столовой стараются занять ей место возле окна: спиной к залу, лицом к распахнутому простору. Если бы не море, ей гораздо трудней было бы выдержать первые месяцы в этой бухте. Слишком резким, слишком болезненным был переход от прошлого к новой жизни…

После станкостроительного техникума вернулась она к маме и брату в родной город. Работа на заводе была интересная, приносила удовлетворение. И на книги, и на театр оставалось время. Легко ей было тогда, беззаботно и немного тревожно: где ее суженый, какой он, когда появятся? Ну, он и не задержался, явился: веселый, рослый с неизменной гитарой, с запасом шуток — душа любой компании. Сперва Женя только заглядывалась на него — он ухаживал за ее подружкой. А потом зачастил к ней. Подружка обиделась, перестала здороваться: отбила, дескать. А Женя не отбивала. Просто выяснилось: она нравится ему больше всех — что же тут поделаешь? Ну а про нее и говорить нечего: первая любовь, один свет в окошке.

Счастливый месяц пролетел, словно в розовом тумане. А потом кавалер затеял у Гречихиных дома обстоятельный деловой разговор. Через год, мол, на заводе будут сдавать новый корпус. Квартиры со всеми удобствами, по первому классу. Близко к центру — там теперь почти не строят, разве что только для начальства. У Жени есть полный шанс — он прощупал осторожно в завкоме ее возможности. Гречихина — кадровая работница, техник, человек нужный, ей не откажут. Сейчас надо поскорее зарегистрироваться, а потом, когда будет шесть месяцев беременности, взять соответствующую справку. Раньше шести месяцев не дают. Ну и требовать на троих две комнаты. Хлопоты он берет на себя. Дело за свадьбой и за беременностью.

Женя тогда онемела от удивления, от неожиданности, слушая безапелляционные рассуждения своего кавалера. Даже не спросил, пойдет ли она за него. Выверенные, расчетливые слова будто ледяной водой окатывали Женю… Уж не потому ли он от подружки ее отвернулся, что у Жени квартирная перспектива повыгодней? В центре… А потом появится шанс на трехкомнатную, он и Женю оставит легко и просто, с улыбочкой. А что, возьмет свою гитару — и поминай кик звали!..

Ни мама, ни брат не сумели понять ее. Выгодный, дескать, жених: хорошим крановщик, из себя видный, о будущем всерьез думает. Вон как насчет квартиры-то все рассчитал — такой ничего не упустит, мимо рта ложку не пронесет. И не почувствовали брат с мамой как изгадил красавец кавалер самое лучшее, самое нежное, что лелеяла она в душе с детских лет, берегла для любимого. И ведь опоганил, оскорбил, даже не заметив этого. Такая у него нравственная глухота, что и претензий не предъявишь — не поймет, не уразумеет. А сам упорный — будет ходить, приставать.

Очень одинокой оказалась Женя в тот трудный вечер. И кавалер, и родственники не о ней, только о себе думали… Сплавят ее с муженьком в новый лом — свободней будет… Ну и пусть! Не нужна она никому, и теперь сама проживет как-нибудь!

До рассвета лежала без сна, плакала потихоньку в подушку. А утром услышала по радио объявление, передававшееся, вероятно, не первый раз, но раньше она внимания не обращала. Диктор рассказал о строительстве нового порта, перечислил, какие специальности там требуются. Предупредил: люди очень нужны, но золотых гор не будет. Рабочие пока еще живут в палатках, в бараках… Вот только про старый пароход не упомянул. Не знал, вероятно.

В тот же день Женя подала заявление об уходе с завода. Кавалера видеть не могла. Мерзко звучал в ушах его голос: через шесть месяцев справочку о беременности… Уехала, разом оборвав все нити, даже не сказала куда. Маму предупредила: не волнуйся, не разыскивай, когда устроюсь — сообщу.

Далекая бухта встретила ее ярким солнцем и ласковым морем. Оказалось, что расположен этот район гораздо южнее того города, в котором Женя выросла. Однако старожилы шутили: широта у нас почти крымская, зато долгота почти колымская. И верно, вскоре начались затяжные, многосуточные дожди, туманы. Все намокло, разбухло. Автомашины останавливались на дороге метрах в трехстах от строительной площадки — не могли преодолеть разъезженное месиво. На плечах переносили грузы.

Не столько физическая усталость угнетала тогда Женю, сколько сырость и грязь. Возвращалась на пароход изгвазданная с ног до головы. С рассвета до темноты на холоде, в мокрой одежде — за ночь роба ее просыхала как следует. В каюте воздух казался вязким от влаги. Одно спасение было — горячий душ. Можно отогреться, отмыться.

Когда спрашивали: «Крепко достается тебе, подсобница?», она отвечала с улыбкой: «Ничего. Как в песне — в пасмурный день вижу я синеву…». Но, по совести говоря, синева эта виделась далеко не всегда.

Зима на берегу океана оказалась неустойчивой. Ветры дули такие, что ходить страшно было: подхватит, закрутит, унесет в воду. Однако ветер сметал неглубокий снег, твердела примороженная земля, легче становилось работать. Но вскоре опять наползали сырые туманы, опять расплывалась грязь.

Девочки вот говорят: построим дома для всех, пароход «Юпитер» пустят на металлолом — и меньше романтики станет в бухте. Жене тоже жаль будет пароход: привыкла к нему. Вроде бы неотъемлемая деталь местного пейзаже. Только разве это жилье? Девчонки-то совсем юные, первые самостоятельные шаги делают, им даже интересней в каюте, смеха больше. Женя, конечно, ненамного старше их, но хочется иногда подумать в тишине, отдохнуть от шума. Или сготовить обед, без спешки посидеть за столом, поесть из тарелок, которые вымыты собственными руками. Однако на пароходе даже это недоступно. Обязательно — столовая с ее очередью, с неизменными котлетами и вчерашним гарниром. До чего же стосковались руки по самому обычному бабьему делу!

А длинные зимние вечера, когда над мачтами воет пурга, когда носа не высунешь на палубу! В хорошую погоду хоть пройтись можно, постоять возле борта. А в плохую только спать, — что ж еще? Клуба пока нет, кино крутят раз в неделю. Библиотека только создается, новинок мало, а старое Женя перечитала.

Девчонки бегали на свидания. Летом иногда танцевали на пятачке. Отбивались от безжалостных комаров, от мошки, а все же танцевали. Женя вообще не ходила туда. И не встречалась ни с кем. Желания не было. После Нового года несколько раз поджидал ее у трапа один железнодорожник. Ничего, симпатичный, но голос его напоминал чем-то голос оставленного кавалера. Категоричность, деловитость — Женя даже поеживалась. И думала: неужели навсегда заглох в ней родничок надежды, неужели не нахлынет, не согреет большое безоглядное чувство?!

Что бы она делала без моря в самые горькие, тоскливые дни? Все, кроме моря, казалось тогда чужим и бездушным. До самой весны сомневалась: правильно ли поступила? Ну, уехала, а кому и что доказала? Маме — огорчение. Кавалер ее — мама сообщила — через месяц женился. Квартира у него в самом центре… А Женя? Боль и обида все равно при ней. От себя ведь нигде не скроешься.

Она и весну заметила не сразу, хотя всегда радовалась ее приходу. Пропустила то время, когда зажурчали в ложбинках и распадках ручьи. Скромные подснежники неразличимы были среди кустов. Но однажды теплым солнечным утром вышла Женя на берег, оглядела привычную уже ширь бухты, скалы над водой — в едва сдержала возглас удивления: склоны сопок, как в сказке, были сиренево-розовые. Зацвел рододендрон!

Бросилась в лес, затянутый прозрачной зеленой дымкой. Он звенел весь от неистового ликования птиц. На полянах — веселая пестрота: распустились анемоны, хохлатки, гусиный лук. Восторженно слушала Женя звуки весны, сердцем впитывая весеннюю свежесть и красоту, испытывая удивительную обновленность.

Это ощущение радости и новизны так и осталось в ней, хотя вскоре опять наползли тучи, посыпалась с хмурого неба нудная морось. Но она знала, что это временно, что солнце опять засияет ликующе и горячо. И все реже вспоминала о прошлом, о своем разочаровании. А с той поры как возглавила бригаду, минувшие переживания потускнели, отодвинулись. Забот появилось много. Женя даже подумывала: не слишком ли резко обошлась с мамой и братом? По-хорошему можно было проститься.

Успехи и неудачи бригады, участка, всей стройки волновали и занимали ее теперь. Она нужна была своим шумливым девчатам. Даже смеяться стала часто. Прораб заметил это, сказал, что у нее потеплели глаза. Единственно, чего боялась она, — еще раз обмануться. Кто их знает, этих мужчин, — может, и правда не понимают они любовь, да и не нужна она им?! Лишь бы обзавестись квартирой, домовитой хозяйкой да жить в свое удовольствие… Нет, не все такие, на стройке она видела семьи, которые хоть и живут в трудных условиях, во и взаимное уважение у них, и любовь. Повезло людям: встретились, нашлись в этом большом и подвижном мире. Но много ли таких?

Разочароваться один раз — тяжело. Разочароваться дважды — можно вообще потерять веру. Инстинктивно опасаясь этого, Женя критически, даже слишком критически, оценивала всех, кто пытался завязать с ней знакомство. Наверно, среди них были вполне достойные люди, но ни один не пробудил в ней интереса. Светловолосый прапорщик оказался первым. Внешне он обычен, ничего особенного, однако Женя сразу угадала в нем такое, что она не могла бы объяснить посторонним, а для себя определила одним емким слоном — надежность.

Она увидела Сысоева издалека, он поднимало по просеке и еще не заметил ее среди кустов. С острым любопытством, возникшим вдруг в ней, разглядывала этого человека, который уже как-то коснулся ее судьбы и, может быть, надолго останется в ее жизни…

Опять отметила она полное отсутствие в нем чего-нибудь нарочитого, показного. Китель мешковат чуть-чуть, мог бы к портному обратиться. Брюки отутюжены старательно, умелой рукой. Но женщина ли?.. Нет, они сама гладят па службе. Даже специальные комнаты для этого есть в казармах… Фуражка у него по всем правилам: не сдвинута на затылок, не набекрень. А ведь жарко, в гору поднимался. Привык, значит, следить за собой. Но вот походка не очень красивая: шагает широко, крупно, а руками почти не машет, словно скованы руки… Сказать ему, что ли? Женя усмехнулась: придираюсь, выискиваю? А зачем? Чего уж в прятки играть и с ним, и с собой? Явилась на свидание — выходи.

Она поднялась с колоды, и Сысоев, заметив ее, ускорил шаг. Остановился рядом, раскрасневшийся, с мелкими капельками пота на лбу. Жене приятно было — к ней спешил. И эта улыбка, и сияющие, немного смущенные глаза — все для нее и из-за нее.

Олег протянул букетик цветов, таких редких по осеннему времени. Она хотела спросить, где достал их, и осеклась на полуслове, сообразив: вот почему рукой-то не размахивал, цветы эти слабенькие берег… Женя невольно качнулась к Олегу, на секунду прижалась щекой к его плечу.

— Это так хорошо! — сказала она. — Спасибо!

— Пожалуйста! — ответил Олег, обрадованный неожиданным порывом девушки и несколько удивленный тем, что маленький букетик (правда, найти ого удалось с трудом) вызвал такие эмоции.

А раскраснелся Олег не столько от быстрой ходьбы, сколько от волнения. Для него, без труда шагавшего среди ночи по двадцать-тридцать километров с пограничным нарядом, пустяковой была эта сопочка с флагштоком и якорем на вершине. Волновался он так потому, что впервые в жизни, пожалуй, ощутил, где у него сердце. Заколотилось вдруг часто-часто. Судьба ого, что ли, решалась сегодня? Чего только не передумал Олег, Добираясь сюда из политотдела. Вдруг не придет Женя? А как держаться-то с ней наедине? Говорить о чем? Анекдоты рассказывать? Не силен он по этой части. Знал два-три, да и те, как назло, вылетели из головы.

Так получилось у Олега, что не имел он почти никакого опыта в обращении с девушками. В школе когда-то, еще в девятом классе, нравилась ему девочка-молдаванка, не весть как попавшая в их холодный северный город. Красные банты были всегда в иссиня-черных ее волосах. Жила она по соседству, с уроков иногда возвращались вместе. Она — болтушка, все время щебетала весело и быстро, он даже не улавливал половину. Вроде бы обалдевал от радости, особенно если она доверяла ему нести портфель. Потом ее семья исчезла столь же быстро и неожиданно, как и появилась. Отца девочки перебросили куда-то по службе. А Олег долго помнил чернявую девочку с бантами…

Когда служил срочную на заставе, на КПП, не было никакой возможности знакомиться, ходить на свидания. Некоторые шустрые ребята умудрялись, правда, заводить подружек, но большинство только переписывалось со своими землячками. А Олегу и писать некому было.

В школе прапорщиков жилось свободней, часто можно было ходить в город. Приятели познакомили Сысоева с одной ткачихой. Полная такая, улыбчивая, безобидная. Года на три старше Сысоева, замужем побывала, но выглядела очень даже молодо и подвижна была, как девчонка. Все ее на танцы тянуло. Но и за столом посидеть тоже любила, чтобы конфеты разные в вазе и торт красовался. С ней Сысоев чаевничать научился.

Ткачиха не скрывала, что Олег нравится ей, намекала полушутя насчет загса. И Сысоев привык заглядывать в уютную комнату. Особенно зимой, когда мороз гнал с улицы. Ни о чем серьезном он не задумывался. А она, когда приблизился выпуск, поставила вдруг вопрос ребром: что же ты, друг ситный, время напрасно тянешь? Не маленькая, чай, кое-чего отведала. Не хочешь расписываться — давай так поживем. Может, притремся.

Олег не знал, что и ответить. Обижать ее не хотел, а уж обманывать тем более. Сказал ей: «Хорошая ты, да, видно, не для меня». «А для кого? Для кого?» — истошно вырвалось у нее. «Не знаю, сама посмотри». — «Видеть я никого не хочу, кроме тебя!» Упала на диван и заплакала. Олег посидел рядом, без особого участия догладил ее горячие вздрагивающие плечи и ушел…

Вот такая была с ним история: если и любовная, то лишь с одной стороны. Для него ткачиха так и осталась хорошей знакомой, гостеприимной хозяйкой. А сейчас рядом с ним девушка, которая притягивала его, смущала красотой и серьезностью. Даже заговорила-то она не о пустяках, не о чем-то отвлеченном, а о своем деле, о стройке. Мастер у них очень тяжел на подъем. Пока давишь на него — шевелится. Ослабло давление — хоть трава не расти. Потормошили его — вот и потрудились сегодня удачно. И на завтра материал есть, рабочие места определены.

А дальше опять никакой ясности. Тем более холода на носу, а в холодную погоду одно мучение, залихорадит всю стройку. Нужен кипяток, чтобы по утрам двигатели отогревать. А где его возьмешь? Две зимы управление механизации возило горячую воду из старого порта. Дорога плохая, машина-водовозка запаздывала, поэтому техника простаивала, все страдали. К тому же вода на морозе быстро остывала, привозили теплую, такой не очень-то разогреешь. В общем, влетала вода в копеечку. На вес золота, можно сказать. Сколько толковали об этом, сколько нареканий от водителей, от мотористов, от строителей, а ответ один — в новом порту воду греть пока негде…

Она так увлеклась, рассказывая о неполадках, волновавших ее, что Олег даже улыбнулся, подумав: вот ведь они в лесу, вдвоем, со стороны взглянуть — влюбленная пара. И не поверит никто, что девушка с такой увлеченностью говорит о горячей воде, о простое машин… А может, это для того, чтобы преодолеть смущение?..

— Не интересно? — осеклась Женя, заметив его улыбку.

— Очень даже интересно. И пожалуй, нет ничего удивительного.

— В чем?

— Ну если люди, даже вот при такой встрече, говорят про свои дела: у кого какие тревоги, беспокойства. Разве лучше рассуждать о посторонних вещах, о луне, о погоде? Ради фасона, что ли, ради моды?

— Но и о работе тоже ведь не обязательно…

— Нет, конечно. Когда больше узнают друг друга, когда за спиной есть хоть какое-то общее прошлое, то и тем для разговоров становится больше. Только, по-моему, и тогда люди в основном говорят о своих долах и заботах.

— Особенно это уместно где-нибудь на праздничном вечере…

— Смеетесь, Женя?

— Немножко. Я ведь сама о роботе-то начала. И уж до конца доведу. Пароход наш видите? Труба дымит?

— Есть чуть-чуть.

— Ничего, скоро сильней задымит, как только похолодает. И горячей воды у нас там будет сколько угодно. Любой температуры. Наш старый добрый «Юпитер» производит кипяток непрерывно и в большом количестве. Растворный узел им отапливается. Так что управлению механизации нужно только договориться с управлением техфлота — и проблема решится сама собой.

— Так просто?

— Было бы! — вздохнула Женя. — Эта идея еще летом возникла. Трудно даже сказать, кто сообразил первый: девочки наши или Алеша Тверцов в комсомольском штабе… Пошли к главному инженеру, к нашему Кореневу. Он полностью «за». А между механизацией и техфлотом давние нелады…

— Приказал бы Коренев.

— Нельзя. Пароход-то списанный, кочегарка сверх всяких норм работает. Скажет техфлот: можем дать столько пару и столько кипятку — и все. Не проверишь, не заставишь. Да и управление механизации особенно не торопится. Ему тогда подъезд к пароходу делать придется, магистраль подтягивать. А на какие средства? Не проще ли по-старому? В сто раз дороже, зато без хлопот.

— Это же чистейший бюрократизм!

— А формально не придерешься.

— Значит, все будет по-прежнему?

— Алеша сказал: на заседании штаба обсудим.

— Меня предупредите, когда заседание. Послушаю.

— Рада буду!

— Чему?

— Могучей поддержке со стороны Вооруженных Сил!

— Опять смеетесь?

— А вы бы хотели, чтобы прямо сказала: рада буду снова увидеть вас!

— Очень хотел бы, — серьезно ответил Олег.

11

На стройке — обеденный перерыв. С ближних объектов люди пешком потянулись в столовую, с дальних — везли на грузовиках, в автобусах. Главный инженер плавстройотряда Коренев прошел по первому этажу столовой, поднялся на второй — Алеши Тверцова не было. Однако Коренев не огорчился — посмотрел, чем рабочих кормят. И вообще ему нравилось само это здание, пока лучшее в бухте: очень светлое, с высокими потолками, с простой, изящной отделкой. Даже сейчас, при большом стечении народа, здесь не тесно.

По вечерам на первом этаже занимается самодеятельность, наверху банкеты бывают, свадьбы. Полезное здание и красивое. Первое из многих будущих.

Коренев приятельски похлопал шершавую стену: служи, мол, давай на радость трудящемуся человечеству!

Даже для много повидавшего на своем веку Коренева стройка в этой бухте была особая, с большим размахом, рассчитанная на многие годы. Он понимал: эти причалы, будущий город на берегу — самое серьезное его детище, главное дело всей его жизни. А здоровье уже начинало сдавать, уже не хватало сил работать по двадцать часов в сутки, как прежде. Поэтому с особым вниманием приглядывался он к тем молодым строителям, в которых угадывал своих продолжателей. И одним из таких, может быть, самым капитальным среди капитальных парней был Алеша Тверцов.

Приметил его главный инженер давно, еще в самом начале. Нет, не в самом… Первыми, если быть точным, сюда прибыли «южные ударники» — так они себя называли. Сто пятьдесят одесситов, николаевцев, крымчан. Они-то и начали готовить строительный полигон на берегу.

Веселые были ребята. Додумались снять с «Юпитера» якорь и втащить его на сопку. Сил-то сколько потратили… Они же оборудовали пятачок для танцев, дали ему красивое название «Каравелла» и развесили там фонарики, сработанные под старину.

Стройка, особенно вначале, оно ведь как бой. Чтобы захватить плацдарм, нужен порыв, стремительный бросок. Это одно. А другое — закрепиться на плацдарме, удержать его. Тут требуется упорство, кропотливый настойчивый труд. Без оркестров и без громких фраз — Коренов терпеть не мог болтовни, особенно похвальбы и обещаний. Ты не говори, не обязуйся — ты сделай. А среди южан говорунов было порядочно. Под натиском однообразно-суровых будней начали они нести большие «потери». Через несколько месяцев почти половина ребят возвратилась в родные пенаты. Лишь немногие перенесли первую зиму, теперь их больше десятка не насчитаешь, но зато этот десяток — надежный.

Закрепиться на плацдарме, расширить его сумели демобилизованные моряки, прибывшие по комсомольским путевкам прямо с боевых кораблей. Запестрела тогда стройка черными бушлатами, тельняшками, голубыми воротниками-гюйсами. Редко кто из моряков имел строительную специальность, обучались прямо на месте, в бригадах, но народ был крепкий, дружный, смекалистый. Коренев понял: эти смогут!

Что там говорить, невзгод было достаточно. Холода, бураны, туманы, слякоть — явления обычные, их в расчет не брали. В любую погоду шли моряки строить первые здания, прокладывать липли связи, формировать территорию будущих причалов, забивать сваи.

Случалось, дул ураганный ветер, бушевал шторм, ливни размывали дорогу — прекращалось всякое сообщение с внешним миром, с Большой землей. По нескольку суток- люди хлеба не видели. Но работали.

Выдались три месяца, когда для строителей не оказалось почти никаких дел. Снабженцы не сумели завезти материалы. Получали тогда ребята по тридцать — сорок рублей в месяц. На еду не хватало. Ездили моряки в районный центр, загоняли портсигары, зажигалки, выходные ботинки — у кого что имелось.

Между прочим, там, в районном центре, рабочие руки тоже требовались позарез — возводился крупнопанельный домостроительный комбинат. Сто пятьдесят рублей — как с куста. Но моряки не поддались соблазну. На комсомольском собрании, которое вел Алеша Тверцов, постановили и записали: «Кто покинет бухту в трудный период — считать дезертиром. С таким не здороваться, не переписываться, руки никогда не подавать». Инструктор райкома комсомола потом выговаривал Алеше за такую необычную резолюцию, а Коренев похвалил: по существу, без болтовни решили ребята!

Молодцы моряки! В буквальном смысле слова донашивали тогда последние брюки, в столовую ходили раз в день. Одну сигарету курили втроем. И все-таки выдержали. Капитальные парни!..

За грудами привозного щебня открылось аккуратное двухэтажное здание из светлого кирпича. Коренев усмехнулся — первый самостоятельный объект комплексной комсомольско-молодежной бригады Тверцова. Долгое время насчет «самостоятельности» Алеше не везло. Хорошая бригада — ее постоянно бросали в прорыв, доделывать, «доводить до ума» то, что не успели другие. Чаще всего — крыши. Куда ни глянь — крыши тверцовские. На механических мастерских, на материальном складе, на общежитии. Потом очистные сооружения, водоводы, теплотрасса. Ворчали ребята: нет полного удовлетворения. Хотели «свое» здание возвести полностью — от «нуля» до «ключа». Коренов добился: поручили им построить блок подсобных помещений на новом причале. Сооружение не ахти какое по размерам, зато нужное. Тут и пункт управления, оборудованный электроникой, и администрация разместятся. Стоять этому зданию долго.

Тверцова инженер увидел возле костра. По пояс голый, загоревший до черноты, Алеша пристраивал над огнем объемистый бак. Поздоровался, натянул рубашку. От загара, от огня лицо у него словно из темной меди, с резко отчеканенными чертами.

— Много работы осталось?

— На три дня.

— Комиссия не прицепится?

— Еще раз все проверяю.

— Ладно, дело к тебе есть.

Из дверного проема медведем вылез громадный парень в старой тельняшке, в широкополой ковбойской шляпе.

— Алеша, ты где?.. A-а, начальству докладываешь! — Парень стянул шляпу: — Здравия желаю, товарищ главный. Вы того, извините меня…

— За что?

— Бригадиру тоже перекусить надо. А то ног на потянет… Ты скоро, Тверцов?

— Не знаю, — вопросительно глянул тот на Коренева.

— Посочувствую голодному человеку, долго не задержу, — улыбнулся инженер.

— Иди, я сейчас! — крикнул Алеша.

Коренев положил руку на твердое плечо Тверцова, слегка притянул к себе:

— А дело вот какое. Ты ведь в политехнический собирался, на факультет промышленного и гражданского строительства, так я помню?

— Да, говорил.

— Есть мнение направить тебя в институт от стройки. На подготовительное отделение.

На лицо Алеши растерянность.

— А как же тут?

— Да уж ладно, перебьемся.

— А я?

Приезжать будешь. С дипломом сюда вернешься. Впрочем, на севере, на востоке строек много.

— Неожиданно все… Подумать-то можно?

— Подумай, конечно. Только учти: опыт у тебя ость, хватка тоже. Пора о мозгах позаботиться. — Помолчав, добавил с необычной для него ласковостью: — Жаль расставаться с тобой, сынок. А надо, Самое время крылья тебе расправлять.

12

Старший лейтенант Шилов торопился на пирс встречать иностранное судно. Попросил Сысоева:

— В дежурку парня привели, поговорите с ним.

— Задержан?

— Возле проходной порта болтался, к японскому матросу приставал. Жевательную резинку выменивал, что ли… Преступления нет, а пристыдить надо. Чтобы достоинство не ронял.

— Понятно.

В дежурной комнате сержант Агаджанов говорил что- то узкоплечему, рыжеватому парню лет двадцати двух, а солдат Чапкин переминался нетерпеливо, намереваясь, вероятно, вставить свое слово. Задержанный одет был по распоследней западной моде. Полурубашка-полумайка, напрочь лишенная рукавов, открывала длинные, худые, но, чувствовалось, крепкие руки. На груди — гангстер в черной маске и, естественно, с пистолетом. Голубые брюки-техасы, не раз простиранные с содой, почти потеряли свой цвет, выглядели ветхими, заношенными. На самых неподходящих местах — заплаты. Колено украшено сердцем из красной тряпки и золотистой стрелой. Туфли, конечно, на высоких каблуках.

Олег назвал себя, сел против задержанного, продолжая приглядываться к нему. Лицо худощавое, подвижное. Нос какой-то бесформенный, вздернутый. Губы толстоваты, придают лицу капризное выражение. Глаза глубоко скрыты под темными ресницами, заглянуть трудно. Держится вроде бы уверенно. Но вот нога дернулась. В карман зачем-то полез. В другой. Волнуется все же! Или по природе вертлявый?

— В чем дело? — спросил Сысоев.

— Вот-вот, товарищ прапорщик! — обрадовался задержанный, будто союзника нашел. — И я тоже интересуюсь, в чем дело. И у старшего лейтенанта интересовался и вот у сержанта. Что такое произошло? Иностранный моряк, наш гость, спросил меня, где можно прогуляться и где можно это самое… Промочить горло. Я объяснил. Просто невежливо не отвечать. Верно, товарищ прапорщик?

— Верно, — усмехнулся Сысоев, — Отвечать надо. И за каждый свой проступок — тоже.

— Врешь ты, Листвин, — укоризненно произнес сержант Агаджанов. Видели мы с Чапкиным, как торговался ты с тем моряком. Резинка-то жевательная вот она, на столе. Две пачки. Что ты ему взамен дал? Деньги?

— Не шутите, товарищ сержант, я денежными махинациями не занимаюсь. Объяснил гостю, где можно прогуляться и отдохнуть. Он отблагодарил.

— Такой щедрый?

— Для них, — с нажимом произнес парень, — для них

это ничего не стоит. А, товарищ прапорщик? У них же до черта!

— У меня среди них нет знакомых, не могу судить, — ответил Сысоев, заметив, что Чапкин делает какие-то знаки. Кивнул разрешающе.

Солдат быстро шагнул к задержанному, выхватил из кармана его брюк несколько открыток, протянул прапорщику.

— А это уж наглость! — вскипел парень. — Без особого разрешения не положено обыск производить!

— Никто тебя не обыскивает. Ты врешь, а это против твоего вранья доказательство! — торжествовал Чапкин.

— Да, порядочные люди не врут, — кивнул Сысоев, разглядывая открытки. Цветная, стереоскопическая порнография. Чуть повернешь — одна поза, еще немного — другая. Сделано мастерски, ничего не скажешь.

— Это он тоже вам подарил?

— Открытки? Ну и ну! — Парень изобразил удивление. — Я их и не видел совсем! Я боком к нему стоял, он значит, и сунул.

— Незаметно?

— Ловкач этот морячок! Ну прямо фокусник!

— Да, богатый вам матрос встретился, — качнул головой Сысоев. — Если он за каждый ответ так расплачивается — в один рейс разорится. Вероятно, ответ ответу рознь…

— Вы за них не переживайте, они капиталисты. Их насчет ответов заострять нечего. Не сыграете. Говорю: жвачку я взял и спасибо сказал, а открытки он подсунул. И все. Проверяйте, если у вас такие права есть.

— Насчет прав ты знаток! — хмыкнул Агаджанов. Только про обязанности не выбывай.

— «Взял», «сунул», — брезгливо поморщился прапорщик, — не в атом суть в конце-то концов. Неужели не стыдно клянчить эти подачки, унижать свое достоинство? И наше тоже. Ведь этот иностранец по разговору с вами о всех судить будет.

— А чего плохого? У них этой резники навалом, а у нас дефицит. И газетах пишут: торговый обмен ведет к укреплению мира и дружбы.

— Когда государство с государством торгует — другое дело. На равных началах, со взаимным уважением. А вы как крохобор, как побирушка. Ни чести, ни гордости…

— Разрешите, товарищ прапорщик, — подвинулся ближе сержант. — Для него такие слова — пустой звук. На

разных языках говорим, он по другой траектории вращается.

— По какой такой траектории? — насторожился парень.

— А по той, где центром притяжения служит не совесть, а доход. Монеты, бизнес. Скажешь, нет?

— У тебя своя совесть, у меня — своя.

— В общем, ясно, — резюмировал Сысоев. — Товарищ сержант, вы его знаете?

— Листвана этого? Не первый раз возле проходной болтается. А раньше работал здесь, на причалах.

— Вы из бригады Тверцова? — удивился Олег. — Из комсомольско-молодежной?

— Ну, был.

— А теперь?

— Вытурили, наверно, — подсказал Агаджанов.

— Ничего не вытурили, квалификацию повысил. Мотористом теперь на жилых домах.

— Комнату скорее дадут? — сразу смекнул сержант.

— А хоть бы и так, тебе что?

Сысоев легким движением руки остановил Агаджанова, спросил:

— Значит, вы у Гречихиной?

— Там, — неохотно буркнул парень.

— Придется сообщить на работу о ваших коммерческих наклонностях. Пусть в бригаде подумают.

— Не надо, прапорщик! — В голосе Листвана звучала искренняя тревога.

— А что? У девчат языки острые? Про открыточки им расскажете…

— Говорю, не сообщайте… Завяжу с этим делом.

— Возле проходной или вообще?

— Намертво.

— Сержант, можно верить ему?

— Не в его интересах еще раз попадаться.

— Ладно, Листван. Жвачку свою забирайте, а открытки вот так! — Сысоев разорвал их на мелкие части, бросил в урну.

— Привет! — Парень шутовски козырнул двумя пальцами.

— Всего доброго. — Сысоев улыбнулся, спросил вроде бы невзначай: — Зарабатываешь, что ли, мало? На брюки не хватает, одни заплаты…

— Вы что, всерьез?

— Жалко, в таком старье человек.

— Не смекаете вы насчет барахла, — с чувством собственного превосходства произнес Листван. — Теперь новое не фонтан! В любой уважающей себя капиталистической стране кризис перепроизводства, ширпотреба навалом. Для желающих. А миллионерам это ни к чему. К какой вещи привык, такую и носит до дыр.

Рядовой Чапкин даже рот приоткрыл, пораженный наглостью и самоуверенностью Листвана. Не сразу нашелся и Сысоев. Помолчав, задал вопрос:

— Вы бриллианты когда-нибудь видели?

— Не доводилось, — сказал Листван.

— А кольца со стеклышками под бриллиант?

— Есть у девчат.

— Так вот бриллиант, хоть наш, хоть зарубежный, всегда остается бриллиантом. Имеет свою цену. А стеклышко — оно так и будет стеклышком. Подделкой. Самостоятельность ценится, а любой подделке грош цена. Ну и все. Сержант, проводите ого!

Когда за Листваном закрылась дверь, Олег повернулся к Чапкипу:

— Помните, вы удивлялись, на кого, мол, действуют картинки про «сладкую жизнь»? Бывает, однако. Начинается с малого. Открытки, жвачка, рубашка, музыка. Обмен, бизнес — вот постепенно и меняется человек. Сперва снаружи, потом внутри.

— Ну, Листвана-то мы, кажется, остановили?

Сысоев молча пожал плечами.

13

— Кто будет вести протокол? — спросил Алеша. Кто еще не вел? Ты, Семен? Бери стило, вот бумага… шестнадцатое заседание комсомольского штаба стройки считаю открытым. Пока есть два предложения, которые требуется досконально обмозговать. Другие по ходу дела…

Олегу Сысоеву, впервые попавшему на такое заседание странным показалось отступление от привычных форм. Всегда — выбор президиума, утверждение повестки дня. Демократия, одним словом. А здесь без раскачки, сразу главное. Да и вообще штаб этот никто не избирал, в составе его — секретари комсомольских организаций всех строительных подразделений и учреждений, создающих порт. Что-то есть в нем даже от военного штаба.

Слушая Тверцова, Олег исподволь, украдкой поглядывал на Женю, сидевшую с какой-то девушкой возле окна.

Не только поглядывал — любовался. Прежде он видел ее на работе в грубой куртке, с платочком на голове, с мелкими снежинками извести на щеках: этакий милый, озабоченный бригадир. Видел вечером в светлом коротком платье, которое подчеркивало ее стройность: Женя похожа была на голенастую школьницу-спортсменку. А сейчас совсем иная. Волосы гладко причесаны и собраны на затылке пучком, от этого лицо выглядело худощавым, аскетичным. Зеленая вязаная кофточка без воротника, оставляя открытой высокую шею, обтягивала ее плечи, казавшиеся теперь покатыми, женственными.

При всех этих внешних изменениях постоянным оставалось то, что больше всего нравилось Олегу: странное сочетание строгости, серьезности и удивления, ожидания чего-то необычайного. Таилось оно, это ожидание, в глубине больших карих глаз. А строгость придавали ей, вероятно, прямой ровный нос и четкая линия губ с поперечными щелочками-углублениями в уголках.

Странно: другие люди словно бы не замечают ее красоты. Присмотрелись, значит, привыкли. А может, у каждого свой идеал, свой вкус? Бот только Алеша Тверцов выделяет Женю среди других, чаще обращается к ней. Олегу даже неприятно.

Алеша между тем говорил собравшимся, что зима на подходе и опять начнутся мучения с горячей водой, опять будет простаивать техника. Вопрос этот важнейший, поэтому по предложению Гречихиной и некоторых других товарищей вынесен на заседание штаба для принятия решительных мер. А чтобы разговор был конкретным, штаб пригласил заинтересованных руководителей. Прежде всего хотелось бы услышать, что думает по этому поводу товарищ Коренев. Только теперь Олег увидел главного инженера и еще нескольких человек явно не комсомольского возраста, сидевших около самой двери. Вероятно, они вошли, когда заседание уже началось.

Коренев быстро прошел к столу. Алеша подвинул инженеру стул, но тот не сел, только оперся руками о спинку. Голос у него неприятный, каркающий:

— Идею вашу знаю. Получить кипяток и пар с «Юпитера» было бы идеально. Решение целого узла проблем. Но техфлот, который нам напрямую не подчинен, развязывать таков узел не поспешает. Известно, товарищи: кто хочет — всегда найдет возможность, кто не хочет — найдет причины. Для техфлота производство кипятка — лишняя нагрузка, планом не предусмотренная. И лишняя ответственность.

Взялся — а вдруг срыв? Вдруг технику в морозы оставят без кипятка? Неприятности. А зачем они им, зачем на себя ношу взваливать?

— Разве так рассуждают?

— Не я так рассуждаю, а стараюсь прояснить позицию техфлота. К тому же надо учесть, что управление техфлота далеко, в краевом центре, наши заботы его мало волнуют.

— Наши могут и не волновать, — сказал Алеша, — а государственные должны. Мы вот попросили экономиста подсчитать примерную экономию по всей стройке за зиму, если будет свой кипяток… Скажи, Аня.

Девушка, сидевшая рядом с Женей, поспешно надела очки в темной оправе и сразу стала очень похожа на сову. Сама, вероятно, зная, что очки не идут ей, глянула в бумажку и сказала быстро:

— Взяты только основные показатели. За четыре месяца стройка сэкономит на горячей воде двести пятьдесят тысяч рублей.

— Да ну! — ахнул кто-то.

— Не ошиблись? — подался к ней Коренев.

— Нет, мы брали оптимальные параметры. При этом не учитывались потери от простоя людей и техники свыше получаса, что бывает при опоздании водовозки не так уж редко. Не учитывали остывание привозимой воды. А также моральные потери, расхолаживание рабочих в начале смены.

— А если взять по максимуму? — подсказал Алеша.

Девушка еще раз глянула в бумажку, сняла очки и улыбнулась с явным облегченном: лицо у нее было круглое, румяное, приятное — только нос маловат.

— Максимальная экономия, по нашему мнению, за четыре морозных месяца может достигнуть четырехсот тысяч рублей. В холодную зиму, конечно, как в прошлом году.

— Есть из-за чего копья ломать? — задорно подмигнул собравшимся Творцов.

— Не копья, а межведомственные барьеры. — Женя произнесла это негромко, не все и услышали, но главный инженер сразу ухватился за ее фразу.

— Если бы только это! Представители техфлота утверждают, что котлы «Юпитера» работают на пределе. Большей нагрузки не выдержат. Может, и не так, а может, действительно котел сразу выйдет из строя. А от взрыва есть гарантия? Формально машина вообще уже не должна работать.

— Она способна!

— Кто это таком категоричный? — повернулся Коренев. — Вы? — уставился он на парня в морском кителе. — Вы с «Юпитера»?

— Можно мне?

— Да вы уже начали, — буркнул Коренев.

— Я механик, товарищи. Три года назад, когда «Юпитер» ходил по приморской линии, давление пара было в пять раз больше, чем сейчас. А что с того времени изменилось? Конечно, повозиться придется, но это мы сами… Готовясь к заседанию, мы, судовые комсомольцы, провели эксперимент. Взбодрили нашу старушку на сэкономленном топливе. Погоняли с хорошей нагрузкой — и хоть бы что. Хоть приноси якорь с берега и в море пускай пароход. Если он, конечно, не рассыплется при отходе… И учтите, особой нагрузки для производства кипятка не потребуется, всего вдвое больше против теперешней.

— Зафиксировано? — спросил Коренев.

— Что? — не понял механик.

— Акт, документ есть?

— Записано в журнале все, как положено. И кроме того, особый протокол с подписями участников эксперимента.

— Влетит вам за такую самодеятельность!

— Может, и влетит, — согласился механик. — Да уж очень цифры-то убеждают. Такая сумма!..

— Есть из-за чего копья ломать! — повторил, улыбаясь, Алеша. — Теперь скажи, экипаж своими силами справится с возросшей нагрузкой?

— Увеличится расход топлива.

— Это учитывалось.

— Двух человек придется в машину добавить за счет палубной команды.

— У палубной тоже треть штата.

— А какие у них заботы? Палубу выдраить, лед сколоть. борт подкрасить… Добровольцы найдутся, — махнул рукой механик. — Вчера вышел на корму, а там десяток детишек пасется, от двух до пяти. Ни одной мамы вблизи, а на бухте троса восседает детина с запорожскими усищами. «Чего делаешь?» — говорю. «Та за хлопцами доглядаю». — «А матери где?» — «Та в гамазин побиглы, там говядину привезли. А у мене все одно вахта, ось и дывлюсь, щоб за борт не сиганул кто…» Вполне можно, товарищи, на зиму оставить только вахту у трапа и убор-щика на верхней палубе. Те же самые матери снег смести помогут… Вот здесь все наши предложения, — протянул моряк аккуратную папку. — Ты, Алеша, в управление техфлота поедешь?

— Сначала в крайком комсомола.

— Верно, — кивнул главный инженер. — А еще надо в крайком партии и к начальнику пароходства. Чтобы скорее. Ударится техфлот в амбицию, начнет время тянуть, так и зима пролетит.

— Мне позвольте! — подняла руку Женя. — Прежде чем Тверцов поедет в крайком, надо нам статью написать. Со всеми подсчетами, предложениями и выводами. И статью эту — в краевую газету.

— Может, в «Комсомольскую правду»?

— Зачем сразу в Москву-то? — возразил Коренев. — У Москвы забот много, мы свои проблемы сами решать должны. Ну а уж если ничего ее получится…

— Со статьей решено, — сказал Алеша. — Займись этим, Гречихина, с нашим местным корреспондентом. Три дня хватит?.. Теперь о подъезде к «Юпитеру», о площадке для заправки водовозок, о трубопроводе.

— Подождем, пока в край съездишь.

— С трубами можно и подождать. А площадку все равно готовить надо. Сколько людей живет на пароходе, а в распутицу не подъедешь. Сделаем, чтобы автобусы, машины — прямо к трапу. Каждому комсомольцу придется по два дня отработать.

— Есть другое мнение, — поднялся Сысоев.

— Любопытно! Скажи!

— У нас многие пограничники после демобилизации на стройки ехать хотят. А свою стройку не видели, в новом порту не бывали, перспектив не знают. Особенно на дальних заставах. Хотим пригласить их сюда. Поработаем вместе, за один день справимся. А вы нашим товарищам стройку покажете.

— Спасибо зa такое мнение! — обрадовался Тверцов.

И Женя оживилась, заулыбалась — Олег уловил это краем глаза.

— В общем, люди будут и энтузиазм тоже, — весело заключил он. — Только чтобы материал, инструменты…

— Это уж наша забота, — сказал инженер.

14

До чего приятно постоять после рабочего дня под тугими обжигающими струями воды, смыть грязь и пыль, освежиться. В этом отношении на пароходе действительно хорошо: душевая открыта круглые сутки.

Женя вытерлась полотенцем, надела халат и, шлепая босоножками, пробежала в конец коридора, в каюту. Посидела, посушив волосы, поболтала с Зоей и Зиной. Девочки, отложив книги, решали «важный» вопрос: пить чай или нет? Не лучше ли бутылку кефира открыть?

Спать еще рано, можно подышать на палубе свежим воздухом, ощутить вечерние запахи. Если ветер с берега, он несет тонкий аромат тайги, смешанный с горечью полыни, обильно растущей на береговых откосах. А с океана летит ветер напористый, влажный: потрогаешь языком губы — они горько-соленые.

Повязала голову платком, чтобы не простудиться, поднялась наверх. Уже наползали сумерки. Хозяйки снимали с веревок белье. Несколько рыбаков маячили возле борта, тщетно ожидая поклевки. Рыба, наверно, первые сны смотрела.

Вдали, на рейде, вспыхивали огни. На мачтах — поярче, иллюминаторы — бледней. Световые пунктиры оконтуривали силуэты судов. Их было много. Они вытянулись длинной линией, словно улица образовалась там.

— Не помешаю?

— Олег? Какими судьбами?

— Шел по службе пограничник… Как раз мимо трапа… И ноги сами… Опомнился уже на палубе.

— Ну а дальше? — улыбнулась она. — Куда бы дальше завели эти самостоятельные ноги?

— Боюсь, что, кроме палубы, никуда. Смелости у них не хватило бы. Но сегодня у меня удачливый день. И оказывается, не менее удачливый вечер. Сразу увидел… тебя, — последнее слово Олег произнес не очень уверенно, хотя прошлый раз, гуляя в лесу, они условились обращаться на «ты». Однако условиться — это еще не все. Он помолчал, повторял решительно: — Тебя вот нашел.

— А меня будто подтолкнуло на палубу.

— Вечерняя прогулка?

— Огнями любуюсь. На город похоже, верно? Морской город вырос.

— Да, длинная очередь.

— Красиво.

— Ну, если так просто смотреть…

— А как еще можно?

— Вот если бульдозер простаивает, трактор или грузовик — это происшествие. Убыток, бесхозяйственность. Виновным по шапке дают. А тут не бульдозеры, не самосвалы — океанские суда

по нескольку суток теряют, ждут места у причала. Сколько средств в трубу улетает!

— Кому по шапке-то? Нам, строителям?

— Я о другом, о важности вашей работы. Не случайно торопят вас.

— Мы и сами торопимся, Олег. А ты скажи: правда ли, что раньше на этом самом месте, где «Юпитер» стоит, крабов ловили?

— Точно. Среди камней много их было. Даже на трап дозорного катера заползали.

— Неужели распугали всех? — перегнулась она через фальшборт, вглядываясь в черную воду. — Неужели ни одного не осталось?

— Есть, конечно, — не совсем уверенно произнес Олег. — Стройка закончится, тише станет, они и вернутся. Если воду не загрязним.

— Очень хочется, чтобы здесь красиво все было. Мы, люди, в красивых домах среди зелени. В лесу чтобы звери жили без всякой опаски, в море рыба ходила и крабы спокойно ползали. Чтобы всем хорошо.

— От нас с тобой зависит.

— Если бы только от нас… Фонтан возле столовой знаешь? Который с большой чашей? Рыбу туда запусти. Две горбуши. Интересно было смотреть. Только порезвились они недолго. Одна исчезла неизвестно куда, а другую горбушу вчера вечером пьянчуга стрескал. Под коньяк. Прямо сырую съел, только в соль макал. Укоряли его, а он говорит: закуски нет, магазин закрыт, торговая сеть виновата. Врачиха наша молоденькая объяснять начала. «Зачем пьете? Алкоголь сокращает жизнь». А он только смеется.

— Хорош тип! Я его знаю?

— Расстригой зовут. За бывшего студента себя выдает.

— Врезать бы ему разок!

— Товарищ прапорщик! — притворно изумилась она. — Это при вашей дисциплине, сдержанности?

— А как еще? Украл у людей радость и насмехается.

— Не объясняй, Олег, все правильно. Дора, подружка его, поздно явилась с гулянья. Какая уж от нее работа! А мы возимся, уговариваем, исправляем… Ладно, — тряхнула она головой, — ну их! Пошли лучше в каюту чай пить.

— Не поздно?

— Девочки спорила: заваривать или нет? А раз гость — спору конец.

— Ну, если так…

Женя вошла в каюту первая, чтобы предупредить соседок. Пока Олег ждал в коридоре, девушки мгновенно навели порядок. Сунули под подушки то, что не предназначено для широкого обозрения. Поправили одеяла. Даже столик успели свежей накидкой покрыть.

Олегу доводилось бывать в каютах разных судов, но когда оказался пятым в тесном помещении, едва не присвистнул тихонько: вот это да, повернуться негде! Хорошо хоть, девушки не курят, прогорклым дымом все провоняло бы.

Пока он осматривался, пошучивая насчет оперативного простора, Женя выставила на столик посуду. Зина принесла чайник с кипятком. Зоя — чайничек с заваркой. Света сбегала куда-то за конфетами. А когда все было готово для чаепития, вдруг выяснилось, что в салоне начинается приключенческий фильм. По телевизору. И все трое разом исчезли.

— До чего сообразительные! — смущенно усмехнулся Олег.

— Это они от удивления такими смекалистыми стали! — смеялась Женя. — Ты для них — как гром среди ясного неба. Сейчас небось ахают на палубе, обсуждают, радуются.

— Радуются?

— Ну за меня, — пояснила Женя. — Для них событие из ряда вон выходящее.

— Только для них?

— Не лови на слове, Олег. Тебе покрепче?

— Ага… Они правда на палубе? Не в кино?

— Какое кино!.. Может, на берег сходят. Да ты не переживай, пусть прогуляются. Мы ведь все друг для друга. Сроднились в этой каюте. Как расставаться-то с ними? Квартиру мне обещают! — Жене очень захотелось вдруг сказать об этом, посмотреть, как отреагирует Сысоев. Может, он тоже посоветует насчет справки на добавочную жилплощадь, и чтобы через шесть месяцев… «Фу, зачем же так о человеке?» Но, начав, она не могла уже остановиться: — Такая у меня новость. В третьем корпусе. Однокомнатную. Весной дом сдается. Девочки говорят: по самому высшему классу отделаем!

— Еще бы! Это ведь не зазорно.

— Что? — не поняла она, занятая своими мыслями.

— Не зазорно отделать для тебя. Ведь своими руками строите. Ну и как подарок тебе ото всех.

— Ах, тебя значит, этическая сторона занимает?

— Иронизируешь? — удивился Олег.

— Нет-нет, не обращай внимания. А ты что подаришь на новоселье?

— Не знаю… Это настолько неожиданно.

— Придешь новоселье-то отметить? — настаивала она.

— С огромной радостью, если пригласишь.

— А сам…

— Неудобно, если не зовут.

Он был так искренен и растерян под градом странных вопросов, что Жене захотелось сейчас же, немедленно выяснить самое главное.

— Скажи, невеста у тебя есть?

— Невеста и жених — это когда оба согласны?

— Разумеется.

— В таком случае — нет.

— А какой еще может быть случай?

— Когда он знает, а она, может, и не догадывается.

— У тебя, значит, девушка? Подруга? Близкая?

— Есть такая, это уж точно, — улыбнулся Олег, обретая уверенность. — Разве ты не подруга? Для меня — самая близкая и единственная.

— Правда?

— Точно, — повторил он, бережно обнимая ее плечи. Женя рывком придвинулась к нему, прижалась щекой и вдруг всхлипнула.

— Ты что? — встревожился он.

— Ничего, Олег… Я бываю противной, сама знаю… Но я постараюсь. Ты только внимания не обращай…

— Ага… — согласился он, хотя ничего не понял из несвязных слов. Ясно было одно: и ей и ему очень хорошо сейчас так, вместе.

15

Больше года ходил Олег по этой тропе, когда служил на заставе. Сначала рядовым, потом сержантом, старшим наряда. Знал каждый поворот, каждое дерево, каждый куст. Особенно на трудном участке в устье речушки, почти пересыхавшей в жаркую погоду и неистово клокотавшей в паводок, после дождей. На протяжении полутора километров путь усеян там большими и малыми камнями, громоздятся целые глыбы — остатки разрушившихся прибрежных скал. Надо иметь особую сноровку, чтобы прыгать с камня на камень, особенно когда они мокрые, скользкие.

Казалось Олегу, что освоил эту тропу навсегда. Сколько раз мысленно проходил по ней уже после того, как простился с заставой. А вот теперь приехал по комсомольским делам, получил у начальника заставы разрешение отправиться вместе с нарядом — и сразу убедился, что отвык, отяжелел без тренировок на трудной местности. Рядом беззвучно шагали младший сержант Игнатиков и рядовой Сосных. Будто по ровному асфальту — не глядели под ноги даже на крутых спусках. Раньше и Олег умел так, а теперь все внимание тропе, некогда наблюдать за местностью: за морем, за берегом, за склонами сопок. Словно новичок, от которого мало проку.

Конечно, походить в дозор неделю-другую, в дождь, в темную ночь — и снова привыкнешь. Да как ее выкроишь, эту неделю? И не одна такая тропа в полосе погранотряда, много троп, все не освоишь. И не надо. Но свою забыть нельзя…

На заставе у Олега дело: увольняется в запас комсомольский секретарь — кем заменить его? До перевыборного собрания надо посоветоваться с активистами, наметить кандидатуру. И начальник заставы, и его заместитель по политической части, и старшина, и те воины, с которыми успел поговорить Сысоев, — все очень хорошо отзывались о молодом солдате-первогодке Сосных. Разумеется, есть еще у него недочеты, опыта маловато, но парень старательный, добросовестный и веселый. Вот и решил Олег сходить с ним в наряд, присмотреться. Вроде бы намеревался новичка на тропу вывести, а новичок-то и сам может дать фору прапорщику. Игнатиков и Сысоев прошли каменный завал, ничего не заметив, а Сосных остановился, дал сигнал: что-то подозрительное, надо завал осмотреть.

Двое разом свернули вправо и влево, а Сысоев остался на тропе, подстраховывая их.

— Ну? — тихо спросил он, когда бойцы возвратились.

— Бурундук! — Улыбка у Сосных была мальчишеская, смешно морщился длинный, с редкими крупными веснушками нос. — Валежник за камнями, он туда орешки таскает.

— Запомни место, — посоветовал младший сержант.

— Не забуду.

С невысокого перевала открылся перед ними распадок — долина той самой речушки, с которой связано было одно из главных событий в жизни Олега. Место здесь необжитое, тайга глухая, не тронутая пилой. Дико тут и

красиво. Стремительно бежит вода под темным шатром сомкнутых крон. Прорываются к солнцу великаны — кедры, но еще выше их — крутые, выветренные скалы. А дальше с шипением набегают морские волны, вскипают пеной, бьются о камни и слабеют, истаивают среди них.

Особенно хорошо здесь сейчас, осенью. Сопки словно пожаром охвачены, пылают красным, багровым, оранжевым пламенем. Тянутся желтые, даже лимонные полосы. Только бы любоваться ярким радующим многоцветьем, но в долине почему-то часто сыплет мелкий дождь, который сразу гасит все краски. В распадке становится хмуро, неуютно, сыро. Слезятся скалы, плачут деревья, тускло поблескивает речная вода. Даже местные охотники не любят бывать тут, а пограничники так и называют этот распадок Сырым.

В эту долину и прорвался однажды нарушитель. 0н пришел с моря на маленькой деревянной лодке под парусом. Это очень рискованно, почти невероятно, однако противник был дерзкий, натренированный. Радиолокация лодку не обнаружила. Нарушитель высадился в устье речки, считая, что половина трудностей позади… Обо всем этом стало известно позже, а тогда, в дождливую осеннюю ночь, о прорыве через границу сообщила сигнализация. На заставе объявили тревогу. Но от заставы до Сырого распадка расстояние порядочное. Ближе всех к устью речки были двое: ефрейтор Сорокин и рядовой Сысоев.

Ныне Сорокина напоминает Олегу ефрейтор Григорий Кондин. Тоже сибиряк, тоже почти квадратный крепыш с могучими плечами, всегда сосредоточенный, немногословный. Кстати, Сорокин, как и Кондин, тоже был женат, после демобилизации уехал к своей благоверной и долго еще присылал письма, обстоятельно передавая приветы всем знакомым — от начальника заставы до малолетнего сынишки старшины.

Вот Сорокин и сообразил: в тайгу нарушитель не попрется. В таком мраке, при такой мокряди да при быстрой ходьбе даже в знакомом лесу на ровной местности глаз выколешь либо ноги сломаешь. А каково на крутых склонах, в дебрях, в хаосе поваленных ветробоем стволов?! Нет, если нарушитель не спятил, он туда не полезет. И на месте сидеть не будет. Знал, что берег моря патрулируется, он скорее всего пойдет вдоль речки. Она сейчас мелкая, прямо по руслу можно шагать. Следы, запахи вода смоет. Рано или поздно речка выведет нарушителя через необжитые верховья, через сопки-гольцы к железной дороге. А там

ищи-свищи. Конечно, пограничники перекроют где надо и реку, и подступы к железной дороге. Улучшится погода — поднимутся вертолеты. Но на все это надобно время. А нарушитель может свернуть в один из многочисленных притоков, затеряться в огромном таежном массиве.

Вероятно, Сорокин рассуждал тогда не столь стройно и логично, однако решение принял самое правильное. Они с Сысоевым двинулись по реке: один — вдоль правого, другой — вдоль левого берега. Иногда русло расширялось метров до ста, иногда суживалось среди скал, но даже в самых узких местах Олег не мог различить во мраке фигуру напарника. Шум деревьев, плеск потока заглушали шаги. Сорокин изредка кричал, подражая ночной птице, крик этот раздавался то впереди, то сбоку. Олег отвечал не очень умело, поэтому негромко, но чуткий сибиряк все же улавливал.

Жуть охватывала при мысли, что где-то близко, во тьме, враг. Он, может быть, слышит их сигналы, догадывается о преследовании. Вот сейчас из темноты рванется в упор острое пламя выстрела. И все, каюк. Спусковой крючок нажать не успеешь.

Часа через два Олег почти перестал думать о внезапной стычке, перестал ощущать страх. Он все больше и больше выматывался физически, стараясь не отстать от двужильного ефрейтора Сорокина. Были у них на заставе и марш-броски, и различные тренировки, но, чтобы бежать без отдыха во мраке по мокрым камням, натыкаясь на кусты и бревна, бухаясь в ямы с водой, — такого еще не случалось. Олег локоть разбил при падении, лицо было исцарапано в кровь, не хватало воздуха, но остановиться он не мог, не имел права. Вся воля была сосредоточена на одном — только вперед, только вслед за ефрейтором.

Черт с ним, с этим нарушителем, пусть появляется хоть в эту секунду! Оружие наготове. Мгновение — и все решится, наступит желанный отдых…

Занялось серое, туманное утро, и Олегу стало вроде бы легче. Усталое избитое тело одеревенело, он почти не ощущал ног. Просто переставлял какую-то тяжесть. Зато дыхание наладилось. Оно было частым, хриплым, но ровным. Двадцать, тридцать, может быть, сто раз ему казалось, что наступил предел, он не сможет поднять чугунные тумбы- ноги, но каждый раз поднимал, переставлял еще и еще. Больше того, когда увидел за поворотом на песчаной косе ефрейтора Сорокина, подававшего условные знаки, побежал. Грузно, тяжело, но побежал.

Нарушитель не оказал им никакого сопротивления. О том, что его преследуют, он, как выяснилось потом, не догадывался, однако понимал: рано или поздно пограничники обнаружат прорыв, развернут поиски. Следовало уйти как можно дальше от берега. Инстинкт самосохранении гнал, подстегивал его, не позволяя расслабляться. К рассвету он был почти уверен, что находится в безопасности. Пошатываясь от усталости, брел по воде, присматривая нависшее над руслом дерево. Такое, чтобы по наклонному стволу перебраться на следующей ствол и уж потом — на землю. Забиться в укромный уголок среди скал, поесть, выспаться.

И вдруг, оглянувшись, нарушитель увидел позади, в туманной дымке, смутные очертания человека. Даже упал от неожиданности, потом рванулся изо всех сил дальше, забыв про усталость. Надежда еще не оставила его. Может, охотник? Может, местный житель, рыбак? Ведь не кричат, не стреляют! Надо уйти, убежать, не поднимая шума, не вступая в борьбу. Он напряг всю энергию, сохранившуюся где-то в глубинных клеточках тола. Этого хватило еще километра на два. Потом у нарушителя закружилась голова, он перестал понимать, слышать. Споткнувшись о бревно, рухнул, раскинув руки, и больше не смог подняться.

Вид у него был страшный. Глаза навыкате, рот широко раскрыт — он судорожно, как рыба на песке, хватал воздух. Одежда изодрана в клочья, тело черное от слившихся синяков. Потеряв сознание от перенапряжения, он все еще продолжал «бежать»: ноги его равномерно дергались.

— Загнали! — сказал Сорокин.

Пограничники обезоружили нарушителя, осмотрели резиновый мешочек с деньгами и документами, тщательно проверили, не осталось ли чего в лохмотьях. Состояние Сысоева и Сорокина было не многим лучше, чем у врага. Но они продержались еще два часа, пока не подоспела тревожная группа.

Зато уж и спали потом! Им дали отдохнуть несколько суток.

Через неделю на заставу прибыл седоволосый капитан из штаба отряда. Он подробно расспрашивал о задержании, искал какую-то зацепку, какую-то изюминку. И ворчал, сетуя на свои трудности. Старый служака, много раз оформлявший представления на награды, он вспоминал, какие громкие, славные задержания были раньше. С долгими поисками, со стрельбой, с рукопашными схватками, с убитыми и ранеными. Сразу ясно, кому какой орден или медаль. А теперь техника плюс мастерство. Девять последних задержаний — без единого выстрела. Обнаружили, догнали, взяли. Вот и определи: кто при этом проявил мужество и героизм, кто достоин награды? А Сорокин и Сысоев вообще дров наломали. Вымотали нарушителя почти до смерти. Целая бригада врачей боролась за его жизнь. Тут и думай, кого награждать: пограничников или врачей? Кто герой в этой истории?!

Седоволосый капитан ворчал вроде бы шутливо, но в словах его крылась немалая доля истины, со временем Олег понял это. Не так уж много прослужил Сысоев на границе, но даже за эти годы охрана ее заметно усилилась, появилось много новой техники. И все же никакие технические новинки не могли заменить людей, особенно в сложных непредвиденных ситуациях. Вот таких бойцов, как младший сержант Игнатиков и рядовой Сосных, которые уверенно шагают по своей пограничной тропе, готовые в любую секунду оценить обстановку и принять единственно правильное решение, гарантирующее успех. Они обязательно найдут такое решение, ведь они изучили здесь все досконально, за их плечами опыт многих поколений советских пограничников, в том числе и маленькая крупица опыта прапорщика Сысоева.

Эти парни хорошо знают, как взяли нарушителя в Сыром распадке. Перед выходом в наряд Сосных сказал Олегу, что им, молодым солдатам, подробно объяснял все замполит. Но лучше, если товарищ прапорщик поделится воспоминаниями сам — от самого-то вдвойне интересней. И совсем хорошо было бы, если бы товарищ прапорщик провел солдат от того места, где начали преследовать нарушителя, до песчаной косы. По реке. И чтобы уложиться в то время, которое было у Сорокина и Сысоева. «Ночью и в дождь?» — весело спросил Олег. «Не обязательно, — заколебался солдат. — Ночью ничего не увидим. Но я попробовал бы. Чтобы все как в тот раз».

Теперь, стоя на перевале и оглядывая долину, яркую и красивую в этот солнечный час, молодой солдат припомнил недавний разговор, показал рукой:

— Как, товарищ прапорщик, сводите?

Сысоев ответил не сразу. Подумал: лучшего комсомольского секретаря искать не надо. Пора готовить собрание. И первое мероприятие нового секретаря — поход молодых воинов к месту задержания нарушителя. А уж Олег расскажет и покажет с удовольствием.

— Да, — произнес он. — Приеду в конце следующей недели. А за двое суток позвоню на заставу и условлюсь с вашим замполитом.

— До самой косы, значит? — вступил в разговор младший сержант Игнатиков. — Я вот и не побывал там. Далеко. Теперь уж и не побываю. — В голосе его прозвучала грусть. — Писарь спрашивает, куда документы выписывать.

— И куда же? — повернулся к нему Сысоев.

— До понедельника думать можно. Дома-то, конечно, неплохо, только кончается дом наш. Мать с отцом на центральную усадьбу переезжают… А я бы водителем определиться хотел. На грузовик. Чтобы мощный был…

— На субботник едете?

— Записался.

— Там встретимся, поговорим.

— Если отпустят.

— Попрошу вашего начальника, чтобы отправил всех «старичков», кто захочет. Все равно скоро без вас службу нести будут, пора привыкать.

— Это уж факт, — невесело ответил младший сержант.

Короткий отдых закончился. Они прекратили разговор и двинулись дальше.

16

Подполковник Дербаносов и главный инженер Коренев стояли метрах в ста от трапа «Юпитера», наблюдая, как трудится молодежь. Бульдозеры разравнивали площадку и съезд к ней с шоссе. Через определенные промежутки времени подходили тяжелые МАЗы, сваливали груды щебня — его разравнивали лопатами. На берегу появился уже первый бревенчатый «козел» — подставки для труб, по которым потечет к площадке горячая вода с парохода.

Нетерпеливому инженеру хотелось самому вмешаться в работу, переставить людей, отогнать один бульдозер к шоссе, чтобы не мешал другому. И щебенку можно разравнивать сперва бульдозером…

— Зачем спешить? — скрывая улыбку, сдерживал его подполковник. — Зачем же пирог сразу с начинки?

— Какой еще пирог, вы что?

— Присказка такая: все в свое время, значит. Пусть молодежь старается, субботник-то комсомольский.

— Соображения у них маловато.

— И у нас не сразу смекалка-то появилась.

— Учили нашего брата, носом тыкали.

— Приятно было?

— Не очень.

— Ну и не надо их тыкать. Не получится — подскажем. Да и сами они догадались — вой бульдозер к шоссе отогнали.

— Не велика догадка, — буркнул инженер, но по лицу видно было: доволен тем, что Алеша Творцов словно бы на расстоянии прочитал его мысль.

Алеша сегодня главный организатор на строительной площадке. У него двое помощников: Женя Гречихина — по линии гражданской, а Сысоев Олег — по военной. Главная их задача распределить людей так, чтобы каждому дело пришлось по душе. А некоторых строителей использовали по прямой их специальности, чтобы показывали, как надо работать.

Олег заранее расспросил своих пограничников, кто и что хотел увидеть в новом порту, на каком объекте себя попробовать. Некоторые уехали на карьер, где дробили взрывами и грузили в самосвалы щебенку. Кое-кто возился с трубами, помогая слесарям. Ефрейтор Кондин пошел к плотникам, возводившим «козлы», — там его определили ямки ломом долбить. Щеголеватый сержант Агаджанов, всегда умевший неведомыми путями уклониться от черной работы, нынче сам вызвался разбрасывать щебень вместе с девушками из бригады Гречихиной. Те встретили ого радостно, как старого знакомого. Особенно Дора. Вручила ему совковую лопату и распорядилась:

— Будешь возле меня… Девочки, у кого булавка есть?

— Зачем? — удивилась наивная Света-Светофор.

— Пришпилю этого красавца цыгана к своей юбке, чтобы ты не увела или к другой не сбежал.

— Да я не цыган! — скалил белые зубы Агаджанов.

— Все равно таких пришпиливать надо!

Поодаль от Доры, часто поглядывая в ее сторону, ковыряли лопатами сухую землю два ее дружка: моторист Листван и лохматый Расстрига. Работал, правда, в основном моторист, а Расстрига больше покуривал да пытался давать советы, но его не слушали. Пользы от этих тружеников немного, но хорошо уж и то, что субботник затронул даже таких равнодушных ханыг. «А может, они из-за Доры пришли? — подумала Женя. — А Дора из-за сержанта?.. Ну все равно сдвиг».

Олега Сысоева больше интересовала другая пара. Стройный, смуглый Агаджанов, поволновавший за свою недолгую жизнь много девичьих сердец, на этот раз сам был явно пленен девицей, которая особой привлекательностью не отличалась. Этакая кубышка, едва до плеча Агаджанову. Лицо грубоватое, бесцветное, заметны на нем только глаза — живые, озорные, даже какие-то шалые. А еще — ноги. Крепкие, как точеные столбики.

С сержантом ей весело. Хохочут, болтают, соседей подначивают. Олег редко видел Агаджанова таким оживленным. Вот и пойми, кто кому может понравиться! Застенчивая Света-Светофор, так и вспыхнувшая при появлении сержанта, стушевалась, постепенно переместилась в дальний угол площадки. А сержант и не заметил, как огорчил девушку.

Работа между тем на всех участках наладилась, мелкие неувязки мгновенно разрешал Алеша Тверцов. Женя договаривалась с Кореневым, когда бетонировать подъезд и площадку. Олег подумал: пора и ему размять плечи, тем более что землекопы не успевали за плотниками — трудно было долбить ямы для стояков в каменистом грунте. Но едва Сысоев снял китель, оставшись в сиреневой майке, как его позвал Дербаносов:

— Рано разоблачаешься, Олег Иванович. Сколько человек у вас в карьере работают?

— Восемь. И четверо на машинах с водителями.

— Съезди посмотри, как у них. На обод сюда в столовую привезешь.

— И поторопитесь, молодой человек, — добавил Коренев. — Вот пятьсот третий МАЗ подошел, там один из лучших наших водителей, капитальный парень.

В просторной кабине рядом с шофером сидел пограничник. Олег сам определил сюда младшего сержанта Игнатикова, мечтавшего водить мощную машину. Но не как пассажир катался: очищал кузов и даже щебенку разбрасывал пока водитель перекуривал между рейсами.

Втроем уместились на мягких сиденьях. Грузный МАЗ плавно тронулся с места и легко, без напряжения взял подъем. На удивленный вопрос Олега водитель ответил, как хозяин о любимой лошади:

— Умница у меня машина. Конечно, когда восемь тонн в кузове, такой прыти не будет, но все одно ровно идет.

— Восемь тонн! — восхищенно произнес Игнатиков. — А слушается, словно игрушка!

— Вы давно здесь? — спросил Сысоев шофера.

— Сразу после армии, третий год.

— Нравится?

— Стал бы торчать, если бы не по душе! Водители везде требуются.

— Заработок хороший?

— Хватает. Можно, конечно, местечко подыскать, где и вдвое отвалят. Да не в том счастье.

— А в чем? — Олег расспрашивал не столько для себя, сколько для Игнатикова, слушавшего с особенным интересом.

— В чем? — усмехнулся шофер. — Здесь теперь такого объекта не найдешь, куда мой труд не вложен. Хоть один камень, хоть одна машина грунта или бетона — моя! Полную биографию каждого здания, каждого причала знаю. Мой порт. Не в наследство достался — своими руками возводим.

— А мы опоздали, значит? — спросил младший сержант.

— Куда? — не понял шофер.

— Мы уже, значит, к готовенькому?

— Это ты брось, — улыбнулся водитель. — Насчет этого не горюй. История наша еще в самом начале, только разворачиваемся в полную силу. Оставайся! Через пару лет заслуженным ветераном считаться будешь. Придут новички, а ты среди них гоголем! Особенно если бороду распушишь. Растет у тебя борода-то?

— Подшучиваешь?

— А ты просеивай.

— В понедельник последний срок оформления документов, — напомнил младшему сержанту Сысоев.

— После работы посоветуюсь с ребятами — и тогда точка! — хлопнул себя по колену Игнатиков.

— Нашего полку прибыло? — спросил шофер.

— Где водителей-то учат?

— Курсы есть. Или в краевой центр командируют. А кто хочет бульдозеристом, тех аж под Москву, в Раменское, посылают. Там крепко готовят.

— Под Москву? Ни разу не был.

— Вот и поглядишь заодно.

— Я вообще-то на МАЗ хочу.

— Ну и обойдешься без Раменского. От нас в Москву туристами ездят. Специальный поезд.

— Это еще интересней. Насмотришься всего.

— Весело, — подтвердил шофер. — Я ездил.

Машина, прижимаясь к скалистому откосу, плавно повернула вправо. Впереди показался экскаватор, загружавший щебнем очередной самосвал.

17

Обедали все вместе — и строители, и пограничники — в большом зале столовой, на втором этаже. Столы были сдвинуты длинными рядами, по-праздничному накрыты скатертями. В вазах красовались яркие осенние листья. Это забота комсомольцев столовой: они провели субботник на своих рабочих местах.

После обеда гурьбой отправились на крайний причал угольного комплекса, уже подготовленный к сдаче. Расселись на кипах свежих, пахнувших смолою досок, на ящиках с оборудованном, а некоторые устроились прямо на бетоне, подстелив для порядка газету.

Денек был сухой, теплый. Солнце не палило, а ласково, прощально пригревало с бледно-синего, чуть тронутого дымкой неба. Под солнечными лучами хорошо, а в тени сразу ощущалось дыхание осени, прихватывал холодок.

Вода в бухте спокойная, лишь кое-где темнели на стеклянной глади полоски ряби. Олег подумал: куда бы ни бросила жизнь, он всегда будет помнить морской простор, всегда его будет тянуть сюда, к волнам и сопкам. Наверно, о чем-то подобном размышлял и Алеша Тверцов, тоже смотревший вдаль с грустной улыбкой. Встряхнулся, заметив приближавшихся Дербаносова и Коренева, спросил беспокойно:

— Ребята не заскучают, Олег?

— С чего бы?

— От агитации и пропаганды. Поработали хорошо, все довольны, и хватит. Можно и без речей.

— Ты о Дербаносове? Он вообще у нас речей не произносит.

— Начальник политотдела — да чтобы без этого? — усомнился Тверцов.

— В общепринятом понимании речи у него не получаются, — продолжал Олег. — Не считая официальных докладов, когда по бумажке читает. Я сам у него учусь.

— Чему?

— С людьми говорить.

— Закручено излагаешь, прапорщик. Давай-ка лучше его послушаем.

У кромки причала стояли отдельно три ящика с оборудованием. Впритык: небольшой, затем высокий и еще один — средней величины. Три ступени, как пьедестал почета, на котором спортсменам медали вручают. Худощавый инженер легко вскочил на средний ящик, жестом приглашая Дербаносова повыше, но степенный тучноватый подполковник осилил только нижнюю ступень. Глянул на большой ящик — великоват, трудно. Да и зачем, если и отсюда ему видно всех и слышно будет.

— Хочу напомнить вам, товарищи, о событии, которое произошло в нескольких тысячах километров от нас, о котором мы читали в газетах, да, может, не обратили особого внимания. Много значительных событий вершится повседневно в нашей стране… — Голос у Дербаносова негромкий, парни и девушки затихли, кое-кто переместился поближе. — В холодный ноябрьский день строители центрального участка БАМа, которые вели трассу из Тынды на Беркакит, уложили рельсы в том месте, где Становой хребет разделяет Амурскую область и Якутскую автономную республику. Из путеукладчика, стоявшего на амурской земле, выдвинулось двадцатипятиметровое звено железнодорожной колеи, покрытое золотой краской. Медленно опустилось на заранее подготовленное полотно. Это, товарищи, были первые рельсы в северной республике, с этого «золотого звена» началась дорога к богатейшим природным богатствам Южной Якутии. В знак нерушимой дружбы народов и для увековечения трудового подвига там, на разъезде Якутский, открыт теперь монумент. Вы знаете, что Байкало-Амурская магистраль дает возможность создать несколько крупнейших промышленных районов. Я немного скажу лишь об одном из них, о Южной Якутии, которая давно славится золотом, слюдой. А еще геологи обнаружили там мощные залежи каменною угля. Пласты его протянулись на многие километры вдоль северного склона Станового хребта. Причем уголь превосходный, коксующийся. — Подполковник сделал паузу, улыбнулся. — Некоторые товарищи, вижу, недоумевают: мы, дескать, порт строим, а нам про якутский уголь рассказывают…

— В огороде бузина, а в Киеве дядька! — озорно крикнул кто-то.

— А вот и не так! — возразил Дербаносов. — Совсем даже не так! Уголек этот пойдет не только для нужд нашей страны, но и во многие зарубежные государства. Каким образом? По железной дороге доставят его в морские порты, в том число и в этот, который возводится здесь. Мы ведь с вами находимся сейчас на первом причале угольного комплекса, в этих ящиках привезено к нам уникальное оборудование. Любой моряк знает: океанское судно загружается углем суток восемь — десять. А здесь с помощью новейшей техники судно будет загружаться за несколько часов. Представляете, какая экономия, какая выгода?!

И ведь у нас тут не только угольный комплекс, но и контейнерный терминал, и лесные причалы, и перегрузка нефтепродуктов будет. Тот, кто работает здесь, с уверенностью и гордостью может сказать: тружусь на самом передовом рубеже пятилетки. Вот у меня и всё. Теперь попросим товарища Коренева…

Алеша Тверцов повернулся к Сысоеву:

— А ты говорил, не умеет речи-то подполковник.

— Да разве это речь?

— А что же?

— Слово к друзьям, беседа.

Инженер Коренев одним рывком поднялся на самый большой ящик. Возвышался на нем, как памятник. Пиджак расстегнут, всем корпусом подался вперед. Говорил быстро, жестикулируя правой рукой, но и быстрота, и резкая жестикуляция только мешали слушать, рассеивали внимание, хотя рассказывал-то инженер об интересном, о том, что хорошо знал. О красавце городе для портовиков, который раскинется между сопками среди зелени. Дома в пять, девять, двенадцать этажей. В устье речки — большой парк с каналами для катания на лодках. Вон на том утесе — Дворец культуры. Но чтобы возвести этот сказочный город, требуется много людей. Если кто из демобилизованных останется здесь — будут приняты с превеликим удовольствием. Специальности по желанию: от самых простых до наиболее сложных. К примеру — автоматика, электроника. Без них не обойтись. Бухта, конечно, обширная и удобная, но, когда все причалы вступят в строй, в ней будет одновременно столько судов, что управлять ими без особой аппаратуры невозможно. Как самолетами на крупном современной аэродроме. Уже завезено оборудование станция наблюдения за размещением и движением судов в порту. Полтора десятка компьютеров. А ведь их монтировать надо, работать с ними. Кому как не молодым!

Для пограничников то, о чем говорил Коренев, было ново, а Тверцов слушал рассеянно, думая о своем. У основания причала стоит блок подсобных помещений, построенный комсомольско-молодежной бригадой. Шутка ли, одно из первых зданий в порту. Однако сейчас Алеша при виде своего детища не испытывал особого удовлетворения. Блок — пройденный этап. Закладываются крупные, сложные сооружения. Способен ли он работать на них, возглавляя бригаду? Он и на строительстве блока не раз ощущал недостаток знаний. А ведь его мечта — даже не эти трудные здания, а причалы.

Чем больше приглядывался он к гидротехническим сооружениям, тем сильнее они привлекали ого.

Вот здесь, где собрались сейчас комсомольцы, не так давно гуляли по мелководью волны, лениво плескались о камни. Земснарядам, землечерпалкам много пришлось потрудиться. Углубили дно настолько, что скроется пятиэтажный дом. И не только углубили, но и выровняли, зачистили, не оставив бугров и выступов. Лишь после этого предъявили дно строителям. Те проверили и взялись за свое. Плавучий кран вбивал в грунт длинные металлические шпунты. Сотни шпунтов. Сцепленные друг с другом, они надежным стальным барьером отгородили участок бухты, определив границу причальной стенки. Одновременно создавалась и территория причалов. В одном месте намывали морской песок, в другом сыпали щебень, валили камни. Затем укладывали массивные плиты, бетонировали фундаменты для различных построек. Прокладывали коммуникации, железнодорожные рельсы.

Сколько вложено во все это идей, точных расчетов, смелых решений! Конечно, при всех технических новинках, при всей механизации и автоматизации не обойтись без тех простых зданий, одно из которых завершила бригада Тверцова. Только гордиться-то особенно нечем. Вот сидят здесь пограничники, для них все пока внове, они начинают трудовой путь, а он, Алеша, уже прошел определенный отрезок, пора всерьез подумать о будущем. Прав инженер Коренев — надо ехать учиться! Передать эстафету молодым парням — и в институт…

Занятый этими мыслями, Тверцов не заметил, как ушли подполковник и главный инженер, начали расходиться ребята и девушки. Сысоев окликнул его:

— Ты куда сейчас?

— Здесь побуду.

— Как знаешь, — Олег не расспрашивал: у выхода с причала его поджидала Женя. Быстро направился к ней и смутился немного, когда она прямо при всех взяла его под руку. Неловко, скованно чувствовал себя под взглядами своих комсомольцев. Они вроде не очень-то удивились, но все равно неудобно.

— Ты что? — спросила Женя, уловив его напряженность.

— Ни разу так не ходил.

— Ей-богу?! — воскликнула она. — Ну и повезло мне! А как же ты знакомых своих провожал?

— За локоть брал. А так очень уж солидно вышагиваем.

— Мне нравится, что солидно. Потерпишь?

— С удовольствием.

— Ну насчет удовольствия-то не знаю…

— Все равно привыкать надо, — улыбнулся Олег.

От причала до стоянки «Юпитера» растянулась пестрая цепочка зеленых гимнастерок, ярких девичьих кофточек, темных спецовок. Хозяева и гости шли вперемешку: группами, парами. Младший сержант Игнатиков увлеченно толковал о чем-то с водителем МАЗа, на котором ездил днем. Сержант Агаджанов шагал вразвалочку, помахивая веткой. Рядом, задирая голову, семенила Дора. Может, они и в сторону бы свернули, к танцевальной площадке «Каравелла» или на сопку с якорем, но следом за ними неотступно плелись моторист Листван и лохматый Расстрига.

— Эх, жизнь, — ворчал моторист.

— Не жизнь, а малина.

— Только червивая…

Дора прикрикнула:

— Не возникай! — Глянула на приятелей затуманенными шальными глазами, упрямо склонила голову на крепкой шее: — Спокойной ночи, малыши! Слышали?

Приятели поотстали.

— Вечно они глаза мозолят, — сказала Женя. — Мало таких непутевых, вот они и выделяются, мельтешат.

— Не обращай внимания, — посоветовал Олег. — По крайней мере сейчас… Волосы у тебя полынью пахнут…

— Это от рук. Люблю полынь растирать в ладонях. Не правится?

— Наоборот, хорошо. Природный запах, никакими духами не заменишь.

Возле парохода на площадке, где работали с утра, кто-то запел песню. Сначала слышались только девичьи голоса. Неуверенно вплетались мужские. Присоединилась гитара. Постепенно хор набирал силу.

— Новое что-то? — прислушался Олег. — Мотив не знаю, слов не улавливаю. Новое, да?

— Девочки сами придумали. Понимаешь, такая у нас жизнь необычная, столько удивительного кругом, что песня прямо-таки носится в воздухе, только в руки не дается.

— Поймали же!

— Самодельная. Стихи не знаю чьи, а мотив Зина со Светой подобрали… Припев повторяют, слушай!

В рыбачьем краю, среди скал и утесов,

У бухты зеленой, в огне фонарей

Раскинется город — любимец матросов,

Желанная гавань для всех кораблей!

В вечерней тишине над стройкой песня разносилась далеко, поднималась к сопкам и уплывала в море. Голоса пограничников слились воедино с голосами строителей.

18

Сразу после работы Женя быстренько помылась и переоделась. Весь день было тепло и даже душно, словно в парилке, но на всякий случай она прихватила вязаную кофту. Хотелось погулять подольше, последние вечера такие хорошие, потом и вдвоем-то не побудешь, негде.

Олег должен был ждать ее у поворота дороги между новым и старым портом. Женя не торопилась — как раз успевала. Встретившаяся женщина, с картошкой в авоське, поздоровалась и улыбнулась понимающе:

— Твой уже разминается там.

У Жени даже лицо зарделось. И женщина-то малознакомая. Твой — говорит… Еще неизвестно, чей…

Увидела его — и едва сдержалась, чтобы не побежать. Крикнуть хотела: «Мой! Обернись!» Но подошла ровным шагом, даже улыбку пригасила, мысленно настраиваясь на будничный тон, чтобы не бросилась ему в глаза радость. Нарочно подумала: китель все-таки подогнать надо. Малость болтается. Олег считает, что так свободней, лучше. Но и про красоту забывать не следует.

Однако, как ни старалась, справиться с собой не могла. И глаза, и голос выдавали ее состояние.

— По пути к тебе новость узнала. Тетка встречная заявила, что ты — мой!

— С картошкой которая? — догадался Олег.

— Она самая.

— А ведь действительно везет тебе.

— Почему?

— Мне вот ни одни человек, хоть с картошкой, хоть без картошки, не сказал, что ты моя.

— Сам спроси.

— Спрашиваю, — посерьезнел Сысоев.

— А не видишь?

— Не очень.

— И не догадываешься?

— Пытаюсь.

— Тогда закрой глаза, только покрепче.

Олег сомкнул веки, и сразу руки Жени легко легли на его плечи, он ощутил ее теплоту, почувствовал ее дыхание. Мгновение — и она отстранилась.

— Теперь понял?

— Да, — сказал Олег. — Но для большей уверенности еще…

— Не надо, — попросила она. — Пойдем. Ты обещал сводить на смотровую площадку.

Взявшись за руки, направились они к бывшему непропуску, который высился впереди темной громадой, заслоняя половину горизонта. Свернули на дорожку, серпантином петлявшую по крутому склону. Под ногами хрустел гравий.

— Не торопись, — посоветовал Олег. — Устала ведь на работе-то?

— Ничего… У меня новость серьезная, — замедлила шаги девушка. — Заявился сегодня в обеденный перерыв Алеша Тверцов…

— Я скоро ревновать начну…

— Поздно хватился. Уезжает он в институт на подготовительное. Все уже решено. И веселый он, и грусть чувствуется… Есть, говорит, Гречихина, такое мнение: выдвинуть тебя начальником комсомольского штаба стройки. Ребята все «за», и в райкоме не возражают… Веришь, Олег, я прямо на лавку шлепнулась в бытовке нашей от неожиданности… Да ты, говорю, что это! Со своей работой едва справляюсь, на жесткий совмещенный график переходим, чтобы без простоев. Обязательства повышенные взяли. На свидания ходить некогда.

— Так и сказала?

— Конечно. Он же все знает, этот Тверцов… Срезу возразил: «Как так некогда, через день с Сысоевым встречаетесь!».

— А ты?

— А я говорю: «Мне этого мало, каждый день видеть хочу!» А Тверцов свое: это, мол, эгоизм и индивидуализм, три вечера в неделю можно и нужно общественным делам посвятить. Доводы он очень убедительно излагал. Ты, мол Гречихина, фактически была заместителем начальника штаба, в курсе всех событий. И вообще Гречихина молодец…

— И ты согласилась?

— С чем?

— С тем, что молодец? — Олег, посмеиваясь, ждал ответа.

— А кто же с такой похвалой не согласится? — шутливо повела плечами она.

— От скромности ты не умрешь.

— Другие причины найдутся… Короче говоря, Олег,

будут меня утверждать на заседании штаба. Не сумела я отказаться.

— И не надо. Попробуй свои силы. Алеша вон как справлялся!

— Он парень, ему легче, да и своих забот меньше. Но теперь уже поздно назад поворачивать.

— А я одобряю, коллега.

— Спасибо, — улыбнулась она.

Сделав еще несколько поворотов, дорожка вывела их на смотровую площадку, к клумбе с увядшими цветами, почерневшими от ночных холодов. Здесь, на юру, где всегда гулял ветер, сейчас было непривычно тихо и столь же тепло, как и внизу. Жене даже кофточку надевать не понадобилось. Она разглядывала контейнерный терминал, удивляясь: до чего же красиво! Но предполагала, что сверху эта махина похожа на ящик с яркими кубиками. И вообще вид отсюда удивительный. Сопки — как гряды застывших волн, все выше и круче. Склоны их уже не многоцветные, осенние краски поблекли. Облетает листва, изредился лес, заметнее проступила темная зелень хвойных массивов.

Вдали, над самыми высокими сопками, небо было чистое, прозрачное, кромка гряды словно бы плавилась в лучах заходящего солнца. И над головой, над портом, небо тоже было светлое, голубое, с мягкими оттенками — от розового до зеленоватого. Зато со стороны океана медленно наползали длинные узкие полосы легких облаков. Словно бы серебристая дымка затягивала небосвод, и дымка эта становилась все плотней, беспросветней. Ниже ее, скрыв от глаз водный простор, густела серая, клубящаяся завеса. На бухту надвигался туман.

Поняв это, Олег не выдал своего беспокойства, но настроение его резко изменилось. Темная осенняя ночь с туманом — самое тревожное время. Мысленно он был уже в порту, на контрольно-пропускном пункте…. Может, подполковник Дербаносов получил извещение об ухудшении погоды и сейчас разыскивает Сысоева, чтобы предупредить, напомнить?..

— Нет, ты скажи, нарочно, что ли, их так красят? — Женя продолжала восхищаться контейнерами. — Блестят, словно лакированные… Давай сядем.

— На море взгляни.

— Серость там. Сыро будет.

— Часа через два туман накроет всю бухту.

— Тем более посидим, пока есть время. После тумана дожди зарядят.

— Вниз пора.

Она внимательно посмотрела в лицо Олега, уловила его нетерпение.

— Спешишь?

— Надо в часть.

— А говорил — весь вечер…

— Нет, не получается.

— Объясни. — Она никак не могла уразуметь, что произошло… Может, он вдруг заболел?.. Или другая ждет? Олег не такой. Но почему эта деловитость, непонятная настороженность?

— Пойдем, прошу, — настаивал он.

— Мне и здесь хорошо.

— Пойми, Женя, — он колебался. — Пойми, у меня задание…

— Может, свидание?

— Не надо, — мягко возразил Олег. — Ты прекрасно знаешь, что этого не может быть.

— Я ничего не знаю. Двадцать минут назад ты шутил и собирался гулять до полуночи. А теперь какое-то задание. Ты что, плохо себя чувствуешь?

— Не могу сейчас объяснить. Так нужно. Пойдем.

— Я не тороплюсь. А ты — пожалуйста.

— Скоро сумерки, здесь пустынно.

— Скажите какая забота!

— Зачем ты усложняешь, Женя? Я еще успею проводить тебя.

— Спасибо. Я остаюсь здесь! — резко произнесла она. — Каждый поступает как хочет. Вполне демократично.

— Поверь, это необходимо. — В голосе его было столько тревоги, что Женя на секунду дрогнула, готова была согласиться. Но обида за испорченный вечер и уязвленная гордость оказались сильнее.

— Не спорь, иди, — сказала она.

— До завтра?

— Возможно! — Женя отшатнулись, не позволив Олегу обнять себя.

выпустила из виду: ведь Олег- то военный! Привыкла, что он — просто человек, который ей близок и дорог, помнила, что он комсомольский работник, но в голове не держала, что кроме всего прочего — и это, наверное, самое главное — он прапорщик, пограничник. У него есть и будут дела, о которых не имеет права рассказывать даже ей. К этому следует привыкнуть, чтобы не случалось разных недоразумений. Но как привыкнешь? Служебная ли обязанность заставила его сейчас прервать свидание, испортить вечер?

Он же сказал — задание! Разве этого мало? Может, это опасно, а он ушел от нее такой огорченный!

Женя вскочила и бегом бросилась со смотровой площадки. Догнать Олега она не надеялась. Просто противно и нелепо было теперь сидеть здесь.

19

У каждого молодого солдата бывают в начале службы свои трудности. Одному тяжела физическая нагрузка, другой долго не может освоиться в новом коллективе, третий медлительный, опаздывает в строй… А рядовому Руслану Чапкину невмоготу было сразу, без обдумываний и рассуждений, выполнять приказы. Парень смекалистый, начитанный, он прекрасно понимал: если подчиненные начнут обсуждать распоряжения старших, особенно в боевой обстановке, — пиши пропало! Пока вопросы да ответы — враг разобьет все войско. И вообще это будет не армия, а так, общественная организация, клуб любителей задушевного слова.

Умом-то Чапкин понимал, но натура его противилась всякий раз, когда требовалось выполнять приказ, целесообразность которого ему, Руслану Чапкину, не была совершенно ясна. Что поделаешь, такая у него дотошная, въедливая натура, из подобных людей получаются хорошие следователи, бухгалтеры, ревизоры. Ему бы расспросить, узнать все досконально — тогда он с охотой. А здесь коротко: выполнить и доложить!

Чапкин и выполнял не хуже других, и докладывал как положено, только с натугой, ломая себя. Зато особенно любил, когда на заставу или на контрольно-пропускной пункт приходили политработники. С ними побеседовать можно, они на какой хочешь вопрос ответят. Особенно прапорщик Сысоев. В нем Чапкин угадывал даже свои собственные черточки. Сысоев беспокоился: а все ли ясно солдатам, нет ли каких сомнений?

Нынче Руслан Чапкин был удовлетворен полностью. Сначала пограничников инструктировал старший лейтенант Шилов. Дольше и подробней обычного. У причала, дескать, стоит беспокойное судно, доставившее контейнеры. Моряки этого судна отмечают сегодня свой национальный праздник. Надо особенно тщательно выполнять все правила и соблюдать хладнокровие. Люди веселятся — нельзя им мешать. Но чтобы никаких провокаций. И безусловно, учесть погоду. Туман сильнейший. Бдительность должна быть предельная.

Вот о тумане и говорил потом прапорщик Сысоев. Напомнил, что обе кражи на терминале произошли при такой видимости, о точнее, при отсутствии всякой видимости. Давно не выпадала столь мрачная ночь, удобная для преступников. Так что у комсомольцев сегодня не только задача, но и сверхзадача — внимание не ослаблять ни на секунду. Пре любом подозрении реагировать немедленно.

Как и всегда. Сысоев без спешки, подробно ответил на заданные ему вопросы, но было в поведении прапорщика что-то не совсем обычное. Сразу-то Руслан и не разобрался. Лишь приняв в два часа ночи пост у трапа иностранного судна и оставшись один, Чапкин припомнил инструктаж, сообразил: расстроен был прапорщик, очень расстроен. Ни разу не улыбнулся. И вид усталый. Ближе к полуночи обошел прапорщик вместе со старшим лейтенантом весь контейнерный терминал, а потом сел играть в шахматы с Чапкиным.

Вообще-то он не слабак, но сегодня допускал непростительные промахи.

Впрочем, обо всем этом Чапкин подумал вскользь и сразу отогнал посторонние мысли. Никаких отвлечений, только смотреть, слушать, соображать.

Ночка действительно выдалась не из лучших. Белесая влажная муть затянула все вокруг. Прожекторы на причалах и судовые огни не в силах были пробить тьму и туман, тусклыми оранжевыми кругами светились во мраке. Смотришь на них — и видно: плывут, колеблясь, клубящиеся волны тумана. Иногда они густели, почти совсем заслоняя огонь, иногда свет разгорался ярче, белесая муть отодвигалась, открывая темный борт судов, портовый край, несколько ближних контейнеров. А потом опять все поглощала мгла, и напарник Чапкина, патрулировавший причал, надолго скрывался из глаз.

На судне, вопреки ожиданиям, было спокойно: моряки уже отгомонили, легли спать. Даже пьяные не рисковали, наверное, блуждать в таком тумане по палубе. Раздались несколько раз хмельные голоса, потом что-то звякнуло, словно стекло разбилось, и стало совсем тихо.

Будь Чапкин менее дотошным, не проникнись он нынче особым чувством ответственности, наверняка не уловил бы едва слышного стука металла по металлу, а уловив, не придал бы значения: мало ли что может стукнуть. Но Чапкин весь превратился в слух, вытянулся на носках и даже дышать перестал. Вот еще… Или только мерещится?

Перевел дыхание, глянул мельком на часы: два тридцать. И опять услышал, как тенькнуло, даже засек направление. Звук долетел не с судна, не с причала, а из глубины контейнерного терминала.

Ни секунды не мешкая, Чапкин дал условленный сигнал в дежурную комнату.

…Едва лишь на пульте вспыхнула лампочка, Олег Сысоев привычным движением тронул кобуру пистолета. Шагнул к двери. Следом трое пограничников и портовик — работник терминала. Старший лейтенант Шилов остался в дежурке — так условились заранее. Он должен руководить дальнейшими действиями в зависимости от обстоятельств. Оцепление, группа прочесывания, вызов служебных собак — это на нем.

Работник терминала уверенно вел Сысоева по прямой к причалу. Бежать невозможно — лоб расшибешь. Приходилось вытягивать руки, чтобы не стукнуться об угол контейнера. Народ был подобран опытный: сержант Агаджанов, ефрейтор Кондин и еще один солдат из старослужащих — Рыжов. Ни разу не звякнуло оружие, в тишине раздавался лишь шорох ног да легкое дыхание. Когда портовик кашлянул, зажав рот шапкой, — вроде бы хрюкнул, — звук этот показался слишком уж громким.

Олег мысленно выругался: с курильщиками лучше не связываться! Прихватило не вовремя! И потом помянул портовика плохим словом, когда шепотом разговаривал с Чапкиным. Оказывается, Руслан уловил этот кашель. Могли и другие услышать.

Чапкин указал направление, откуда долетали удары металла о металл.

— Расстояние? — спросил Сысоев.

— Не разобрал, туман глушит.

— Пойдете с нами. Рыжов, подмените его!

В глубь терминала двинулись медленно, ориентируясь по оранжевому пятну на кране-перегружателе. Агаджанов освещал сильным электрическим фонарем запоры и пломбы контейнеров. Рядом с ним — портовик и Чапкин. Чуть в стороне, прислушиваясь, вглядываясь в тьму, бесшумно ступали Сысоев и Кондин, готовые ринуться на любой шорох.

Глухой удар раздался впереди, приглушенный возглас. Рухнуло что-то тяжелое. Сысоев бросился туда, чуть не сбил Агаджанова.

— Товарищ прапорщик, вот… Упаковка!

Луч фонаря уперся в картонный ящик, валявшийся посреди узкого прохода между контейнерами. Над ним склонились Чапкин и портовик.

— Что произошло?

— Чапкин ногой зацепил, упал.

Портовик выпрямился, произнес уверенно:

— Вчерашний груз, сорокафутовые контейнеры надо смотреть.

— В упаковке что?

— Кассетные магнитофоны. Малогабаритные, последняя зарубежная новинка.

— Товарищ прапорщик! — позвал Агаджанов. — Сюда. Вскрытый контейнер!

— Свети! Так, понятно. Ни к чему не прикасаться. Сколько ящиков взято?

— Штук десять.

— Значит, орудовали минимум двое. Чапкин. доложи старшему лейтенанту.

— Есть!

— Как думаете, — повернулся Сысоев к портовику. — Вспугнули преступников или они сами ушли?

— Убегали. Иначе ящик не бросили бы.

— В какую сторону им удобной?

— Не к проходной… На пирсах наряд. Слева, за забором, шоссе. Скорой всего в дальний конец подались, к угольному комплексу. Там ночью глухо, причалы еще не действуют…

— Останетесь здесь, объясните все старшему лейтенанту.

— Одному остаться? — оробел портовик.

— Не бойтесь, преступники не вернутся.

— Я укроюсь, — сказал портовик.

— Только не очень, — усмехнулся Сысоев. — Наших не прозевайте… Чапкин пусть догоняет меня… Кондин, готовы? Сержант, гасите фонарь.

Трое пограничников исчезли во мгле.

20

С самого начала поисков Агаджанов не верил в успех. Кого найдешь в таком молоке? Он лучше других знал этот терминал, но сейчас тыкался, словно слепой котенок. За два дня, пока он не был тут, на площадку выгрузили новые контейнеры, переместив старые. Образовались совершенно незнакомые «улицы», «переулки» и «тупики». Здесь и днем- то не сразу разберешься. А преступники опытные, если нашли в таком хаосе именно тот груз, который им нужен. Ходы и выходы им известны. Без собаки их не обнаружить. Да еще сомнительно, возьмет ли собака след в такую мокрядь? А если следы свои преступники махоркой присыпали?..

Находясь в таком состоянии, Агаджанов думал не столько о розыске, сколько о недавнем свидании с Дорой. Томительно сладко было ему от этих воспоминаний, охватывала приятная расслабляющая волна. И немножко мучила совесть за допущенную нечестность. Не любил Агаджанов врать, а нынче покривил малость душой. Еще месяц назад ни за что не позволил бы себе нарушить порядок, но теперь, когда служба почти закончена, не удержался от соблазна.

Вечером явилась к проходной порта Дора, сумела вызвать сержанта. Предложила прогуляться в сопки. И такая она была нарядная, такая смешливая и возбужденная, что Агаджанов не устоял. Отпросился у старшего лейтенанта якобы до ларька за куревом (сигареты действительно кончились у него и у Кондина). Старший лейтенант велел управиться побыстрей. Дора смекалистая, сразу сообразила, что времени у них в обрез. Отошли метров за триста в лощину с густым кустарником, там она внимательно осмотрелась, прижалась к сержанту, сказала охрипшим вдруг голосом: «Здесь…»

Минуты не текли — летели стремительно. А Дора не отпускала, не давала подняться с сухой листвы. Просила: давай еще приду! Попозже, к полуночи. Он ответил: нельзя. С нуля до двух его время. «А потом, когда сменишься? Я подожду!» — «Кто же отпустит меня среди ночи? Сигаретами уже не торгуют», — засмеялся он.

А вообще разговаривали они мало. Агаджанов, помнится, спросил, где ее приятели, как отвязалась от них. Посоветовал подальше от таких держаться. «Ерунда! — ответила она. — Стервятники недоделанные, скучно им без меня, вот и таскаются. Сами-то лопухи — щами по утрам умываются». «Зачем щами?» — не понял Агаджанов. «Для профилактики, миленький, для профилактики!» — расхохоталась Дора и опять потянулась к нему.

И еще перед самым расставанием, когда угасла ее веселость и померк блеск в глазах, спросила: «Уезжаешь, значит?» — «Скоро». — «Ой, миленький, — почти простонала она, вцепившись в его рукав, — увез бы меня отсюда, пока можно. В любое место поеду, ноги тебе каждый вечер мыть буду, только вызволи ты меня!» «Откуда вызволять-то?» — удивился сержант. Дора глянула на него испуганно, будто лишнее болтнула. Подобралась, голос прозвучал с нарочитой бесшабашностью: «Это так, бабье… Скучать о тебе стану, цыган ты мой! Мало побаловались вдвоем». — «Еще побалуемся до отъезда». «Вот спасибо, утешил», — насмешливо кивнула она. С тем и разошлись.

Конечно, у Агаджанова и в мыслях не было увозить Дору с собой, никак не вписывалась она в его заранее распланированную жизнь. Задели ее слова какую-то струнку в душе сержанта, смятение и даже страх уловил он в голосе Доры. Но кто она для него, чтобы связываться всерьез? Так, легкомысленная девица. Сама на шею кинулись… Ну хорошо с ней, это верно, а может, и с другой так же будет? Из дому старший брат, человек деловой, хваткий, пишет, что все подготовлено к его приезду. Даже девушка есть на примете. Когда Агаджанов уходил на службу, она еще в школе училась. Отец у нее начальник в автосервисе. Естественно, своя машина, просторная квартира, дача на берегу озера, нужные связи. Ну и работа будет не маркая, уважительная — инструктор райкома ДОСААФ, какой-никакой, а все же руководитель. Брат торопит: третий месяц место держат, как бы не заняли.

При чем тут Дора, когда нужно скорей в самолет, скорей домой! Сейчас другая загвоздка: жениться ли сразу после демобилизации или погулять годок-другой? Надо на невесту взглянуть, а тогда решать. Была бы она похожа на застенчивую большеглазую Свету, по прозвищу Светофор, тогда и рассуждать нечего. Очень понравилась Агаджанову эта светленькая Светлана, однако знал он по опыту, что к такой чистюле подступиться не просто. А у него времени нет.

Еще тревожился Агаджанов насчет чемодана. Хватит ли одного? Может, второй купить? Подарков родным набирается много. Коралл приобрел в магазине сувениров. На океанском берегу собрал раковины гребешка: белые, словно фарфоровые, величиной с блюдце. Придут гости, а у демобилизованного стол накрыт потрясающе для сухопутного городка: перед каждым морская капуста в раковине… Шик!

— Сержант, — услышал он приглушенный голос Сысоева, — давайте правей.

— К берегу?

— На пирс.

Здесь, в дальнем конце терминала, было гораздо меньше контейнеров, зато попадалось груды ящиков, какие-то бревна, остатки строительных материалов. И никакого освещения. Прожекторы на действовавших причалах и на кране- перегружателе остались за спиной, о местонахождении их можно было лишь догадываться по слабому розовому свечению. Олег шагал осторожно, не поднимая высоко ног, чтобы не споткнуться обо что-нибудь. Левая рука вытянута вперед. И все же ударился плечом о столб, зацепился, вероятно, за гвоздь и, дернувшись, порвал китель.

Олег хорошо представлял себе, что творится в эти минуты в порту под покровом тумана. Контейнерный терминал уже оцеплен, началось прочесывание со стороны проходной. Группа Сысоева — это лишь разведка, которая рассчитывает в основном на случайную встречу с преступниками. Планомерный тщательный осмотр только развертывается. Еще и собаку, вероятно, должны пустить.

У ворюг три пути. Первый — через забор. Но он высокий, на нем колючая проволока, а за ним — шоссе. Слышно, как проезжают машины. Там не проскочат. Им выгодней бежать вдоль бухты, на угольный комплекс, и далее, на развороченный строительный полигон. Но и там их будет ждать достойная встреча.

Имелся еще один вариант: морем, на лодке. Однако и это не просто. Бухту патрулирует катер. На причалах, возле иностранных судов, пограничный наряд. Нет пограничников лишь на крайнем причале терминала, где еще ведутся днем строительные работы. Сейчас это, пожалуй, единственный неприкрытый участок. Поэтому и решил Олег повернуть туда. Ефрейтор Григорий Кондин, неотступно следовавший за Сысоевым с оружием наготове, сразу оценил маневр прапорщика. Отрезать путь отхода — это проще и полезней, чем искать воров наугад в обширном темном лабиринте.

Еще до службы, в родном сибирском селе, частенько хаживал Григорий на охоту. Лет двенадцать было ему, когда дядя по отцу начал брать с собой в тайгу. И примером учил, и словом: на отдыхе у костра рассказывая племяннику о повадках птиц и зверей, о том, что надобно настоящему охотнику. Без терпения, без настойчивости успеха не будет. Умей надолго затаиться в засаде, не выдавая себя ни малейшим движением. Напрягись весь, чтобы не пропустить тот единственный миг, который будет у тебя для точного выстрела. А если доведется преследовать зверя, не отступайся до самой последней возможности. Иди по следу, пока есть силы, и даже после того, как они иссякнут. На охотничьем самолюбии, но крепись. И при всем том, как бы ты ни ослаб, держи себя в напряжении: зверь может броситься неожиданно.

Дяде-охотнику таежные навыки очень помогли на войне. Зимой, бывало, часами лежал в укрытии, ожидая, пока обнаружит себя фашист. И укладывал врага первой пулей. Домой вернулся с двумя орденами. О снайперском мастерстве тоже рассказывал своему молчаливому племяннику.

Григорию повезло: попал не в технические войска. Что ему делать-то в авиации или на корабле? Там лесная наука не пригодилась бы, а для пограничника она в самый раз. Вот и теперь шагал он легко, крадучись, готовый мгновенно отреагировать на изменение обстановки. Ему нравилась эта собранность, волновала и радовала ответственность за важное дело.

Еще час назад у него были совсем другие переживания. Не оставляло беспокойство, вызванное приближавшимися занятиями стрелкового кружка. Послезавтра приедут комсомольцы с двух застав. Кондину бюро поручило рассказать им о своем опыте. А как рассказывать, какими словами? На практике, на стрельбище — это он с удовольствием…

Григорий надеялся, что успеет посоветоваться с прапорщиком, но, судя по всему, узелок на терминале завязался крепкий, и Сысоеву не до советов. А жаль. Слова у прапорщика весомые. Тем более для Кондина, который испытывал глубокое чувство благодарности к старшему товарищу, сумевшему помочь в трудные дни сохранить семью, обрести самого себя.

Впрочем, все эти воспоминания, ощущения проносились сейчас как-то прозрачно, поверхностно, нисколько не задевая главного, не расслабляя Григория. Всем существом своим Кондин нацелен был на поиск преступников. И вероятно, эта устремленность, желание добиться успеха как раз и подсказали ему мысль, которая никому не закралась в голову, даже сержанту Агаджанову, хотя он дольше других служил на контрольно-пропускном пункте, своими глазами видел, как закладывались и сооружались пирсы терминала.

Мысль эта возникла уже после того, как они вышли на оголовок пустого причала. Внизу плескались невидимые волны. Агаджанов осветил фонарем глянцевую, словно дымящуюся, воду.

Но едва луч отодвинулся дальше — сразу увяз в плотном тумане.

Здесь нагнал их проводник с собакой. Овчарка выскочила на пирс метрах в десяти левее Сысоева и завертелась на месте, заскулила от неудачи: на краю причала след обрывался.

Подбежали старший лейтенант Шилов, за ним Чапкин и еще несколько человек. Стояли тяжело дыша, разгоряченные, раздосадованные.

— Моряки предупреждены, — сказал Шилов, словно бы отвечая на невысказанный вопрос пограничников: что же теперь? — Моряки предупреждены, да ведь бухта большая и в такой сметане…

— Отчаянные бандюги, — подавил вздох Сысоев, — не побоялись от берега отвалить.

Вот тут Кондин и сообразил: может, вовсе и не уплыли преступники?

— Товарищ старший лейтенант, товарищ прапорщик! — заторопился он. — Где-то здесь, под причалом, труба выходит. Водосток. Большая труба, я видел с бухты… Агаджанов, ты должен знать!

— Есть труба! — припомнил сержант и даже ахнул негромко: — Товарищ старший лейтенант, как же это я сразу не сообразил!.. Она там, труба, где собака… Где след оборвался…

— Колодцы на территории терминала?

— Нет колодцев.

— Точно?

— Факт, товарищ старший лейтенант. Здесь узкая полоска терминала, шоссе близко, строители напрямую прошли. При мне трубы-то укладывали. За шоссе распадок, весной или после дождей ручеек бежал… Вот и убрали в трубу. Бригада Тверцова работала…

— Где ближайший колодец?

— За дорогой где-то…

— Немедленно в машину, сержант. Найдите Тверцова. Определите колодцы, поставьте охрану у люков. Захватите трех человек!

— Разрешите мне! — вызвался Кондин.

— Да, и скорее!

— Это оставь. — Сысоев забрал у Агаджанова фонарь. — Товарищ старший лейтенант, будем искать трубу? Спускаться надо…

— На чем?

— Я видел на кране толстую веревку с узлами, — доложил Чапкин.

— Шкентель с мусингами? — уточнил Шилов. — Бегом!

Сысоев лег на край пирса. Мокрый бетон неприятно холодил грудь и живот. Сказав, чтобы крепче держали за ноги, Олег свесился вниз, светя фонарем. Луч скользнул по стене, шероховатой от камешков и ракушек. Над поверхностью воды смутно обрисовывались какие-то балки, толстая цепь. Среди них, как пушечное жерло, чернело устье трубы.

— Тяните… Здесь она. — Олег вскочил, стряхивая с кителя налипший мусор. — Товарищ старший лейтенант, позвольте мне?!

— И мне! — Чапкин был уже здесь, у ног его змеей гнулся морской канат.

— Первым идет прапорщик Сысоев, — распорядился Шилов.

Закрепить трос было не за что. Трое пограничников удерживали его руками. Олег медленно, сжимая трос коленями пополз вниз. Наконец нога коснулась какого-то выступа. Под рукой — осклизлая цепь. Разбившаяся о причал волна обдала прапорщика градом брызг.

Отверстие трубы пугало неизвестностью. Сысоев на четвереньках влез в нее. Приподнялся. Ничего себе сток — диаметром побольше метра!

Из глубины трубы тянуло затхлостью, плесенью. Мелкие камешки впивались в колени. Олег подумал: давно не было дождей, сухо. Лесок и галька будут скрипеть под сапогами, а слышно в трубе далеко.

За спиной сопел спустившийся Чапкин. Протянул фонарь. Олег шепотом приказал солдату разуться и оставить фуражку. Сам тоже снял сапоги.

Лишь на секунду включил он фонарь, осветивший прямой ровный тоннель. На том отрезке, куда доставал луч, не было ничего подозрительного. Держа в левой руке фонарь, а правой пистолет, Олег, согнувшись, осторожно двинулся вперед.

21

Расстрига подремывал. Конечно, холодная труба с застоявшимся запахом плесени не самое удобное место для отдыха, но Расстрига давно научился приспосабливаться к любым обстоятельствам. В его запутанной бурной жизни бывало всякое: жаркий берег Кавказа и вечная мерзлота Таймыра, шикарные люксы гостиниц и жесткие скамьи камер предварительного заключения.

Когда-то, закончив производственно-техническое училище, он стал мастером по ремонту холодильных установок. Неплохо зарабатывал и на производстве и слева. Впрочем, это люди считали, что неплохо. А ему казалось мало. Хотел приобрести все, что правится, и как можно скорее. Но где ухватить солидный куш, не вступая в явное противоречие с законом? От трудов праведных не наживешь палат каменных — эту поговорку усвоил он с детства. А как их нажить, разные там хоромы-палаты, автомашину, гараж и все прочее?

Поднатужившись, Расстрига сообразил: закон, как телеграфный столб, не перепрыгнешь, но обойти можно. И принялся обходить, причем довольно удачно, наглея с каждым разом. И конечно, попался. Сперва-то показалось, что случайно, на ерунде. Но когда после отсидки попался еще раз, то понял: элементарной уголовщиной в наше время, в годы научно-технической революции, не проживешь. Думать надо.

В колонии он вел себя образцово-показательно, был на хорошем счету как сознательный и поддающийся исправлению. А тут как раз подоспела очередная амнистия.

Веселая жизнь в курортных городах требовала много денег. Особенно для начала, для укрепления связей. И Расстрига затеял новую «операцию», рассчитав все так, чтобы в случае неудачи подставить под удар своих помощников. Минимум риска — вот чего он хотел.

В новый порт Расстрига приехал как заурядный работяга-пьянчужка. К таким быстро привыкают. Ковыряется, дескать, помаленьку, никому не мешая. Всегда есть на подхвате пара рук, готовая за бутылку круглое катать, короткое таскать и даже длинное тянуть, если на закуску добавят. Роль, конечно, не очень сложная, однако и радости мало. Грязные космы носить чего стоило — голова зудит под ними. Или вот горбуша из фонтана. Пришлось на спор сырую жрать, едва не вырвало. Ну а какой бы он был форменный пьяница, если бы за бутылку сырую рыбу не слопал?

Расстрига ухмыльнулся во тьме: скольких же дураков за нос водил! Особенно этих, которые молча ежатся сейчас рядом с ним, — Листвана и Дору. Ну, Листван вообще хмырь пустопорожний, с самого начала запрограммированный как оболтус. С таким грех и не позабавиться. Это Расстрига понял сразу, едва увидев его около танцплощадки. Идет парняга, кулаки в карманы техасов заткнул, острые плечи вперед. На груди женская голова и яркие буквы — губную помаду рекламирует. Ну чистый американец в подтяжках, прямо из Сан-Франциско без пересадки. И конечно, жвачку жует. Упорно, сосредоточенно, как дело делает. Старается, чтобы люди видели. И невдомек ему в зеркало на себя глянуть: физиономия от рождения не для эстрады, нос бульбой, глаза подпухшие, сонные, а он еще челюстями туда-сюда, как корова.

Вообще, когда человек эту самую жвачку терзает, лицо его становится бессмысленным, тупым. Соответствует процессу. Есть, конечно, красавчики: хоть жуй, хоть плюй в общественном месте, им за смазливую мордашку все спишут. А таким, как Листван, если и брать в рот резинку, то лишь дома при загашенном электричестве, чтобы люди не шарахались.

Такому пижону что надо? Выделиться он хочет среди других, себя показать, над окружающими возвыситься. А выделиться ему нечем и показывать нечего, кроме протертых заграничных штанов с бахромой, с заплатана и красным сердцем на колене. Оригинально, конечно, только не очень. Это ведь каждый может. А дай такому пижону почувствовать себя выше дружков-приятелей, он землю грызть станет.

Охомутал Расстрига этого Листвана без всяких трудов. Подсказывал свои мысли, подталкивал в нужном направлении. Листван считал себя руководителем, решения принимал. Главарь — куда тебе! Вот и пусть радуется хмырь пустой — с главаря главный спрос. А Расстрига что? Ему предложили по пьянке, он и пошел, не зная куда. Сказали мешок нести — ну и понес… Про водосток Расстрига узнал стороной, а повернул разговор таким образом, что Листван сам вспомнил, как работал на стоке, сам и люк показал за дорогой, в распадке. Он и контейнеры своими руками вскрывал, и денег брал себе больше, как положено главарю, организатору. И не догадывался самоуверенный хмырь, что зонтики, по дешевке сбытые перекупщику, тот доплатил потом Расстриге по пятерке за штуку. Комиссионные.

С Листваном полный ажур. А с Дорой было труднее. Засек ее Расстрига еще в городе, когда возвратилась из рейса рыбацкая флотилия. Моряки гуляли в ресторанах и кафе, отмечали встречу с землей. Расстрига обретался при них, перехватывал по мелочам. И Дору тогда приметил. За вечер успела она, расторопная, в двух компаниях побывать, от двух морячков попользовалась.

Здесь, в новом порту, Расстриге требовался еще один человек.

Логика простая. Двое курочат контейнер, перетаскивают груз на причал, третий принимает в трубе. Хорошо бы женщина. Для маскировки, для того, чтобы товар укрыть. Опытная нужна и с изъянцем, с зарубкой, чтобы было за что зацепить. А где возьмешь токую на молодежной стройке?

Расстрига обрадовался, когда узнал в одной из отделочниц, работавших на жилом доме, Дору. Дождался, пока вышла после смены, поплелся рядом. Трепанулся о том о сем и почувствовал: девка — тертый калач. Сказал напрямик:

— Скучно живешь, красуля. Шерстяные чулки вяжешь семь метров длиной, через каждый метр пятка. Не загустеешь.

— А как загустеть-то?

— С нами поцокайся.

— Далеко ли зовешь?

— На базар семечками торговать.

— Навар какой?

— Что потопаешь, то и полопаешь. Загустеем — значит, все вместе.

Знал Расстрига, что женщину одними разговорами да посулами не закрепить. Убедил Дору отметить знакомство. Усидели бутылку на лесной поляне, потом пошли к нему в старый барак, брошенный геодезистами. Там Дора и осталась с ним на ночь, туда приходила еще и еще, пока не начала остывать.

Дора, в отличие от Листвана, сразу поняла, что Расстрига не простачок. И даже подыгрывала ему, показывая, что считает Листвана их верховодом. А тот и таял от удовольствия. Однако с Дорой были особые хлопоты, и чем дальше, тем больше. Надо же ей было углядеть пограничного сержанта, да еще и втюриться не на шутку! Начнет миловаться с этим парнем — мало ли что вгорячах с языка сорвется! Деваха от своих чувств запросто голову потерять может. Поэтому Расстрига решил при первой возможности брать товар покрупней и навсегда уматывать с новостройки.

А миленка Доры они все же использовали. Подослали ее к сержанту вечером, едва пополз туман. Чтобы узнала, когда наряд на причале сменяется. Деваху упрашивать не пришлось, сама стремилась к смуглявому. На всякий случай Расстрига предупредил, чтобы языком молола поменьше, а больше слушала… Всерьез предупредил.

Выяснила Дора: миленок ее сменяется в два часа. Сразу после двух и начали — самое надежное время.

Удалось взять девять магнитофонов. Десятую коробку Листван выронил, услышав чьи-то шаги и кашель.

Да, охранять контейнеры стали не так, как до первой вылазки. Пора рвать когти. Девять «магов» — это верняком пять косых у барыги. Теперь только вылезти из этой трубы, а там — ищи-свищи! Никто, даже Дора, не знает, откуда Расстрига, какая у него фамилия…

Дора все-таки молодец, с ней можно иметь дело. Свернулась и дремлет, как кошка. Устала со своим миленком. А балбес Листван поскуливает, будто шелудивый щенок. И зябко ему, и курить хочется, и сидеть надоело. Открывай, мол, люк, какого черта время тянуть?! Даже цыкнул на него Расстрига:

— Заткнись, начальник! Небо в клеточку видеть хочешь?

Самого простого не понимает, балбес: теперь их наверняка ищут. Пограничники и милиция шуруют в порту в вокруг порта, машин понагнали, собаку приволокли. Вылез, наткнулся — и точка. Да что там пограничники! Встретишь кого на дороге, на тропинке или в поселке — и сразу подозрение. Откуда среди ночи, да еще с багажом?! А днем сотни людей ходят туда-сюда, и они имеют полное право ходить где хотят и когда хотят.

Дважды отсиделись в трубе под люком, переждали переполох. И теперь нечего рыпаться.

Но это Листван только вначале скулил. Потом полез в темноте к Доре — согреваться. Та отпихнула его. Листван выругался, долго бурчал что-то себе под нос. Наконец умолк. И вовремя. Обостренный слух Расстриги уловил далекий непонятный шум. Будто едва ощутимо загудело в трубе и что- то потрескивало. Затихло. Потом опять, посильнее. Неужели там, в порту, сообразили насчет трубы?

Горячая волна страха охватила Расстригу. Стало вдруг так жарко, что он рванул ворот брезентовой куртки.

Может, шторм разыгрался и вода бьет в трубу, захлестывает? Однако какой шторм без ветра! Нет, это люди… Но какого дьявола он скис? Трубу нашли — еще не значит, что поймали! Сейчас не спешить, не дергаться, действовать быстро и наверняка.

Он не только слушал, но и неотрывно глядел в черноту, почти не мигая, и успел уловить мгновенную вспышку света. Даже не вспышку — далекий отблеск. И все понял.

— Листван, нас засекли, — шепотом сказал он. — Спокойно, вылезаем. Ты первый. Бери две упаковки. Кастет при тебе?

— В кармане.

— Достань на всякий случай. И двигай. За тобой Дора. Тоже две упаковки. Я остальные. Давай! Только спокойно! — еще раз предупредил Расстрига.

Листван вздрагивающими пальцами нащупал металлическую крышку люка, приподнял, не заметив тяжести, беззвучно отодвинул в сторону. То ли от волнения, то ли от свежего воздуха закружилась голова. Замер на несколько секунд и сразу почувствовал толчок — его торопили. Тощий ловкий Листван легко выскользнул из люка. Зато тяжеловесную Дору поднимали всем гамузом. Расстрига подсаживал снизу, а Листван тянул ее с такой силой, что у самого онемели руки.

Наконец все трое наверху, среди кустов. Расстрига осторожно закрыл люк. Выпрямился. Глубокая предутренняя тишина царила вокруг. Лишь неподалеку, на шоссе, сердито пофыркивала мотором машина. Туман был густ по-прежнему, и это обнадеживало.

Подняв мешок. Расстрига рукой показал направление: по тропинке, параллельно шоссе. Листван сделал несколько осторожных шагов, обретая уверенность, обогнул куст и остолбенел: прямо перед ним стоял человек.

— Ты уже здесь? — прозвучал вопрос, показавшийся бы нелепым, если бы Листван в тот миг способен был соображать. Но он даже не слышал слов. Сработал инстинкт. Пути назад не было, а здесь только один…

Листван кинулся на человека и с размаху ударил кастетом.

Расстрига метнулся в противоположную сторону.

Дора, растерявшись, топталась на мосте.

22

Три года флотской службы — закалка на всю жизнь. Алеша Тверцов вскочил, как по тревоге, собрался в минуту и по привычке, наверно, надел бескозырку, висевшую над кроватью. В ней побежал к машине, и никто из пограничников не удивился, вроде так и должно быть — в боевой форме товарищ.

Агаджанов объяснил коротко: надо найти люки водостока и взять под охрану. Алеша задумался: времени все же прошло немало с той поры, как сдали объект. На территории порта люка нет, это точно. Сток срезает лишь дальний угол контейнерного терминала. Первый люк метрах в ста за шоссе, где распадок идет на возвышение. Там кончаются кусты и начинается молодой дубняк.

Оставив на дороге машину, направились к люку. Впереди Агаджанов с Тверцовым. Затем, выдержав минутный интервал, Кондин с напарником. Невысокую насыпь над стоком облизали дождевые и талые воды, она густо заросла травой. Сержант потерял ее в темноте. Продирался через кусты. Потрескивали сухие ветки.

Нет, так не годится! Агаджанов обернулся к Тверцову, спросил:

— Где насыпь?

— Левее. За ней тропка проторена.

Тверцов не ошибся. Он первым вышел на тропинку и прибавил шагу. Агаджанов теперь не видел Алешу, но это не вызвало беспокойства — с тропы не собьешься. Надо дождаться Кондина, показать путь, чтобы не лез напрямик.

Между тем Тверцов припомнил: люк рядом. Сейчас будет большой камень-валун, а там еще шагов пять.

Алеша не очень удивился, когда за кустом возникла расплывчатая, словно бы колеблющаяся в тумане фигура. Значит, кто-то из пограничников опередил его.

— Ты уже здесь? — спросил он. — Когда успел?

Темная фигура рванулась к нему настолько стремительно, что Тверцов отшатнулся. И вдруг голова его словно бы треснула, раскололась с оглушающей болью…

Агаджанов, услышав голос и какой-то шум впереди, ринулся туда и лицом к лицу столкнулся с Дорой.

Встреча эта была настолько неправдоподобной, невероятной, что сержант сразу даже не поверил в реальность случившегося. Он был настолько потрясен, что не заметил распластанного на земле Тверцова, не услышал звука удалявшихся шагов.

— Ты? — ощупал он плечо Доры.

— Я!

— Здесь? Почему?

Дора, оттолкнув руку сержанта, опустилась на колени, всхлипывая и роясь в карманах. Вытащила платок. Только теперь Агаджанов увидел Тверцова, лежавшего под кустом. Дора торопливо вытерла с его лица кровь.

— Живой? Кто его?

— Листван это! — выкрикнула Дора.

— Где он? — Агаджанов метнулся в одну сторону, другую, не зная, куда бежать. Испуганный, полный отчаяния вопль, прозвучавший в тумане, приковал его к месту. Палец замер на спусковом крючке.

— Товарищ сержант! — раздался спокойный голос Кондина. — Товарищ сержант, где вы?

— Здесь! — облегченно выдохнул Агаджанов. — Что у вас?

— Взяли одного! Прямо на меня выскочил.

— Давайте сюда!

Возле ног сержанта с лязгом сдвинулась крышка люка, сильный луч фонаря полоснул по голым веткам, по стволам деревьев.

— Кто? — снова вскинул оружие Агаджанов.

— Свои! Сысоев! — Прапорщик оказался рядом с сержантом. — Как тут?

— Плохо… Тверцов вот… — Сержант осекся, не зная, как доложить.

— Дышит он! — крикнула Дора. — В больницу его! Трое пограничников осторожно подняло Алешу и понесли на дорогу к машине. Туда же повели Листвана с Дорой. Опасаясь за жизнь Тверцова, Олег торопил Агаджанова: скорее к докторам, да осторожней, не растрясите.

Мысли были заняты Алешей. И только проводив машину, оставшись на место преступления вдвоем с Чапкпным, Олег сообразил, что взяты не все воры. Унесено было девять упаковок с магнитофонами. Четыре здесь, а где остальные? Спрятаны? В трубе их нет, в кустах не успели бы… Впрочем, чтобы размахнуться и забросить коробку, нужны лишь секунды. Но зачем бросать? Нет, наверняка был третий, который уходит сейчас все дальше и дальше.

Выругав себя за поспешность, за то, что не допросил Листвана, прапорщик приказал Чапкину:

— Доложите старшему лейтенанту о задержанных. Прошу срочно людей и розыскную собаку. Я осмотрю местность.

Руслану Чапкину в эту ночь довелось побегать, как никогда в жизни. Носился на полной скорости, рискуя ноги сломать при такой видимости. И теперь стремительно ринулся через кусты по откосу.

Сысоев принялся медленно ходить около люка, постепенно расширяя круги. Подсвечивал фонариком.

Поймал себя на том, что движется крадучись, стараясь не производить никакого шума. Тогда бы и фонарь не надо включать. Да и шума здесь было уже достаточно. Просто привычка. И еще — неприятное ощущение одиночества. Плохо, когда никого нет рядом, фланги и тыл не прикрыты. Все время хочется оглянуться. Черт его знает, где этот третий.

Может, выжидает удобный момент, чтобы напасть?! Нет, зачем нападать? Смысл кокой?..

А Женя так и не поверила, что у него важное дело, задание, что он не мог не уйти… Спит она теперь преспокойно в своей глубокой морской койке. Тепло, тихо в каюте. Приснился бы он ей сейчас, шарящий среди кустов, с пистолетом наготове, в порванном кителе, мокрый, перемазанный ржавчиной. Увидела бы стонущего Алешу на руках у ребят… Моториста Листвана с отвисшей челюстью, с полными ужаса глазами… Кошмаром посчитала бы все это. Но, к сожалению, и такое еще случается.

Он не обнаружил ничего подозрительного, никаких следов третьего преступника и подумал, что собака не сможет начать поиск. Но опытная овчарка запомнила те запахи, по которым шла в порту от вскрытого контейнера до причала. Сперва потянула к шоссе, куда увели Листвана. Однако при второй попытке пошла в противоположную сторону, в молодой дубняк.

Через лес, по кустам, по мокрым и скользким каменистым россыпям бежали за собакой пограничники. Несколько раз она теряла след на крутых откосах, пришлось задерживаться, упуская время. Но не это беспокоило Сысоева. Он уже понял, куда стремился преступник.

Километрах в двух за поселком — перекресток дорог. От магистрального шоссе, ведущего в краевой центр, ответвлялись там асфальтированные ленты и проселки в центр района, в колхозы, на лесопункты. Движение не прекращалось и глубокой ночью, особенно теперь, когда уборочные машины вывозили с полей картофель. Без труда можно найти попутку в любую сторону. На перекрестие, как и предполагал Олег, след оборвался.

23

Право же, очень хорошо, что в кабинете начальника политотдела окно занимает почти всю стену, а белые шторы всегда раздернуты. Просторная комната полна света. На душе легче и спокойней становится, особенно когда чувствуешь за собой вину. Не в темницу идешь для разноса, а на деловой чистосердечный разговор.

Подполковник Дербаносов расспросил Сысоева и Агаджанова о подробностях операции, о том, как действовал каждый комсомолец. Какие просчеты были допущены?

— Этот… Расстрига на моей совести, — хмуро произнес Олег. — Сообрази я сразу, успели бы догнать.

— Жаль, конечно, что не взяли его, но не это главное. Суть в том, что шайку мы обезвредили. Третий сообщник теперь известен милиции. — Дербаносов умолк, вопросительно глядя на Агаджанова. — А вы что скажете?

— Скверно, товарищ подполковник. Совсем скверно!

— Это вы о Тверцове?

— Не прощу себе, зачем его вперед пустил! Говорит, место знаю. Раз знаешь — веди. Не подумал, что бандит может оказаться там.

— Мысли чем-то заняты были?

— Так точно, товарищ подполковник. Все прикидывал, покупать второй чемодан или одного хватит.

— Да, — кивнул Дербаносов. — В этом ваша промашка, и наша тоже. Верно, Олег Иванович?

— Я о чемоданах не думал.

— Видели мы с вами, что Агаджанов и некоторые другие старослужащие на домашний лад перестроились, а действенных мер не приняли.

— Товарищ подполковник, прапорщик Сысоев беседовал со «старичками». Со мной в том числе, — возразил Агаджанов.

— Значит, не нашел самых верных слов.

— И слова хорошие были. Только как-то мимо ушей они… Да и не маленький я, сам соображать должен…

— Понимаете, какая вещь! — невесело усмехнулся Дербаносов. — Формально вам отвечать вроде бы не за что… Разве только за свидание с Дорой. Да и то вы с разрешения командира из дежурки ушли. Получается, что и проступок-то невелик. А служили вы хорошо, безупречно служили, этого не зачеркнешь. Так что покупайте себе второй чемодан и отправляйтесь…

— Не нужен мне чемодан, товарищ подполковник! На той неделе собрание, а я уеду, камень на душе увезу. На всю жизнь! Разрешите мне остаться?

— Не горячитесь, Агаджанов, я ведь вас не упрекаю… До собрания остаться хотите, комсомольцев послушать?

— Совсем хочу. — Сержант поднялся, вытянулся. — На сверхсрочную буду проситься. Или в школу прапорщиков, как Сысоев. Если доверите…

— Да вы сидите. Хорошо подумали, Агаджанов?

— Дома жизнь спокойная, товарищ подполковник. А здесь еще трудности… Я, может, не убедительно объясняю, только все равно не уеду теперь отсюда. Не возьмут на сверхсрочную — буду в порту работать. В бригаду Тверцова пойду, чтобы со спокойной совестью… А может, все-таки оставите на сверхсрочную? — с надеждой посмотрел он на Дербаносова.

— Товарищ подполковник, я поддерживаю, — сказал Сысоев. — Горьким опытом научен сержант.

— А чемодан-то как же? — улыбнулся Дербаносов.

— Да выброшу я все барахло!

— Не надо. Чемодан сам по себе вещь полезная. А рапорт подавайте, если решили. Я поговорю с полковником.

Из кабинета начальника политотдела Олег вышел, когда уже смеркалось, в длинном коридоре зажглись электрические лампочки. Едва открыл дверь в свою рабочую комнату — услышал телефонный звонок. Лейтенант-инструктор, стучавший на пишущей машинке, указал подбородком:

— Возьми трубку. Пять раз тебя спрашивали. И все женщина.

— Прапорщик Сысоев слушает.

— Олег! — узнал он взволнованный голос Жени. — Олег, ты способен меня простить?

— За что?

— За вчерашнюю глупость… Боже мой! Мы только что ходили к Алеше.

— Как он?

— Спит. Врач сказал, что слаб очень. Не меньше месяца продержат его.

— Откуда ты говоришь?

— От себя. Из конторы плавстройотряда. Из комсомольского штаба, — уточнила она. — Иначе к вам не дозвонишься.

— Пользуешься служебным положением? — улыбнулся Олег.

— Спасибо! — радостно прозвучало в ответ.

— Почему? Чем заслужил? — не понял Сысоев.

— Потому что шутишь! Значит, не сердишься!

— Я сейчас иду! К тебе. Можно?

— И я тоже. Бегу! Олег, милый, где встретимся?

— На дороге! — ответил он.

1978

Афганские перевалы

1

Сведения, которые Абдул Махмат получил от надежных людей, были настолько необычны и важны, что он решил без промедления отправиться в горы, хотя сам не ходил к моджахединам[2] уже давно. И возраст не тот, чтобы отмеривать ногами большие расстояния, и рисковать не хотел, не имел права. У него было двое связных — мужчины молодые и быстрые. Имелся тайник, который раз в неделю навещали посланцы с гор. А сам Абдул Махмат должен был вести тихую жизнь, не привлекая внимания, не возбуждая подозрений. Давать задания агентам, получать от них сообщения, слышать и видеть все, что происходит в городе, переправлять информацию по назначению — вот круг его обязанностей. Для других дел были другие люди, Абдул их не знал.

Каждый день несколько часов просиживал он в дуканах, куда с стекались все новости, степенно беседуя со своими сверстниками. Каждую пятницу бывал в мечети на проповеди муллы. Жители соседних улиц давно привыкли к Махмату, молодые сотрудники царандоя[3] почтительно здоровались с ним. Ну а в том, что к нему в скорняжную мастерскую часто заходят посетители, не было ничего удивительного, настораживающего. Наоборот, странно, если бы не заходили.

Руководство в Пешаваре[4] очень ценило Махмата это — ему было известно. Еще бы не ценить им, скороспелым политикам, самозваным «вождям», укрывшимся вдали от выстрелов, хорошо законспирированного резидента, находящегося в самом центре событий, да еще имевшего военное образование. Правда, военную школу Махмат закончил давно и служил потом недолго — необходимости такой не было для обеспеченного человека, — но знания-то остались. Там, в Пешаваре, не скупились на оплату, деньги текли на его счет в надежном европейском банке, пережившем две мировые войны. Если в ближайшие годы не удастся возвратить себе власть и землю, Махмат сможет выйти из этой игры, уехать на отдых. Осталось у него кое-что и от прошлого состояния. Но пока есть здоровье и силы, он будет бороться с теми, кто отнял его собственность, отобрал прекрасную виллу в зеленой долине возле Кабула, где Махмат рассчитывал провести в тишине и спокойствии остаток своей жизни.

Гордился Абдул Махмат тем, что знаком с одним из богатейших людей мусульманского мира, с Сабхатуллой Моджаддади, владельцем огромных угодий, на которых до Апрельской Революции трудились десятки тысяч дехкан. Теперь Моджаддади возглавляет «Фронт национального освобождения Афганистана», стал руководителем организации «Братья мусульмане» и ее филиала «Мусульманская молодежь». Абдул Махмат верил в него: этот человек не захочет терять то, что у него было, не отступит от борьбы, заплатит все, что причитается, своим надежным сторонникам. Моджаддади знает: его давнишний друг живет сейчас под чужим именем в большом городе, поставляет важные сведения, необходимые дли руководства движением, для их заокеанских покровителей.

Абдул Махмат старался быть очень осторожным. Нет, не отправился бы он без крайней надобности в дальний путь, лишь важность и срочность полученных известий толкнули в дорогу. А точнее, мысль о том, что моджахедины в горах не осознают, не поймут особенностей его сообщения, ничего не сделают, чтобы сорвать замысел кафиров.[5] Молодежь не разбирается в тонкостях политики. Этим головорезам лишь бы стрелять… А пока сведения попадут в Пакистан, к руководителям, пока там разберутся, поспорят, примут решение — будет уже поздно.

Наступил случай, когда нужно рискнуть самому.

После утреннего намаза Абдул Махмат привычно вытряхнул и сложил молитвенный коврик. Обращение к аллаху укрепило дух Мехмата, веру в полезность и праведность его поступков. Велел позвать помощника — управляющего всеми делами в мастерской. Сказал ему, что покидает город на три дня. Если кто спросит — уехал в кишлак проведать дочь, которая вышла замуж за сарбаза[6] и теперь ждет ребенка.

Разгладил перед зеркалом широкую, как лопата, почти совсем седую бороду, начинавшуюся от висков, оттенявшую смуглость лица. Надел поношенный халат, прошелся от стены до стены, чуть сутулясь и приволакивая левую ногу. Этот халат и походка делали его лет на десять старше, а к старикам больше почтения. Ничем не отличался бы Махмат от пожилого досточтимого ремесленника, если бы не глаза под кустистыми, без седины бровями. Властый, надменный взгляд выдавал его: не из простых. Но глаза не сменишь. Абдул Махмат приучил себя говорить с людьми тихим голосом, потупившись, не оскорбляя собеседника пристальным разглядыванием. С трудом давалось ему такое смирение…

Из дому вышел через дверь, ведущую в садик, а дальше — в глухой переулок и на аллею. Слава аллаху, никто из знакомых, любивших совать нос в чужие дела, не встретился на задворках.

Аллея была обсажена соснами, округлые, густые кроны которых давали приятную тень. Здесь, в городе, осень еще не чувствовалась, но загородные холмы, видимые отсюда, уже побурели, кое-где облысели, как горбы старых верблюдов. Под бледно-голубым, будто выцветшим, небом, на самом краю горизонта, темнели далекие вершины хребта. Там, в горах, мог уже выпасть новый снег.

С сосновой аллеи Махмат свернул в полузаброшенный квартал: до революции там жили одни бедняки, многие из которых переселились в новые дома, в квартиры бежавших богачей. По узенькой грязной улице, где не разойтись нагруженным ишакам, минуя развалившиеся дувалы и кучи мусора, Абдул Махмат, срезав большой угол, выбрался к широкой асфальтированной дороге. Тут было людно и шумно. Торопились пешеходы. Проносились моторикши с пассажирами в колясках, желтые такси, ярко разрисованные частные машины. Медленно проползли два бронетранспортера.

Там, где дорога шла на подъем, над шоссе тянулся дощатый забор, выкрашенный в зеленый цвет. Совсем недавно это был голый холм, открытый ветрам и солнцу: даже верблюжья колючка неохотно росла на сухой каменистой земле. Но обосновавшиеся здесь сарбазане шурави[7] изменили все: начали с палаточного городка, затем собрали здания из щитов и брусьев, построили каменные дома, принялись качать воду в лощине и даже посадили деревья. Про эти деревья в городе почему-то говорили особенно много. Никогда, мол, они не росли на холмах и не смогут расти. Но деревья, заботливо поливаемые каждый летний день, окрепли, зазеленели. И хотя Махмата раздражал даже вид гяуров, злила чужая военная форма, он не мог не отдать должное целеустремленности и своеобразной тактичности русских. Они ведь не расположились в городе, в тенистом парке, — они разместились, никого не стеснив, не заняв ни одного митра полезной, обрабатываемой земли. Вели себя очень сдержанно, ни во что не вмешиваясь, не демонстрируя свою силу. Сами обслуживали себя. Больше того, они помогали афганцам, вместе с жителями строили школы, больницы, восстанавливали мосты.

Но при всем том для Махмата пришельцы с севера были непримиримыми врагами, как и свои афганские партийцы. Серьезная опасность заключалась как раз в поведении, в доброжелательности русских. К ним присматривались, их старались попять.

А главное: при новой власти не было места ему, Абдулу Махмату. Жилище, работу Махмат, конечно имел, но для него этого ничтожно мало, он не хотел поступаться тем, чем располагал до революции. В этом была суть противоречий. А каким флагом, какими лозунгами их прикрывать — это дело второстепенное. На обложке карточки члена мусульманской организации «Иттихад» напечатано: «Борьба с неверными — наша цель! Если ты погибнешь в этой борьбе, то обязательно попадешь в рай». Расплывчато, но хорошо сказано. Под таким призывом можно объединить многих верующих.

Медленно, волоча ногу, приблизился Махмат к широким воротам, на решетчатых створках которых ярко выделялись большие красные звезды. Прохаживался часовой с автоматом. Богатырского, двухметрового роста военный с повязкой на рукаве смотрел в глубину двора, где виднелся длинный ряд автомашин. Оттуда к воротам шли трое. Это были женщины. Одна, статная, черноволосая, полная, в зеленом (военная форма?) платье, несла чемоданчик, сверкавший никелированными углами и застежками. Другая, худенькая, светловолосая и светлолицая (тоже в форменной одежде) вела, обняв за плечи, девочку лет десяти в пестром платьице, что-то говорила, склонившись к ней. Смуглая, длинноногая девочка была, несомненно, афганкой. Но как она попала сюда? И понимает по-русски? К тому же Махмату показалось, что она плачет.

Легковая с зеленым брезентом автомашина нагнала женщин. Молодой высокий офицер спрыгнул с подножки, оставив дверцу открытой. Светловолосая женщина поцеловала девочку. Другая, та, что с чемоданом, устроилась с девочкой на заднем сиденье. Офицер — рядом с водителем. Машина подкатила к распахнувшимся воротам. Дежурный с повязкой откозырял, пропуская ее. А та, светлая и худенькая, махала вслед рукой из глубины двора.

Абдул Махмат не мог понять, что бы все это значило. Он лишь подумал: неужели гяурам не хватает людей, зачем они берут в армию женщин? Или это жены больших начальников, приехавшие вместе с ними? Или, действительно, русские стремятся во всем уравнять женщин с мужчинами? Для чего? У тех и у других есть свои обязанности, свои заботы. Мужчина никогда не сможет рожать и кормить грудью детей, пусть это делает женщина, пусть не забывает: без мужчины она ничто, обездоленное существо, лишенное радостей жизни. И еще: женщине трудно пасти отары в горах, рука ее слаба для того, чтобы вонзать кинжал в сердце врага, — пусть это делают мужчины. Аллах всем определил предназначение, и нет необходимости противоречить мудрым установлениям всевышнего.

Но это — случайные наблюдения, случайные мысли… Вскоре внимание Махмата было поглощено кое-чем белее интересным и важным. Он отошел на километр от военного городка, когда из ворот появилась колонна грузовиков. Ровно гудя двигателями, строго соблюдая дистанцию, машины проследовали мимо него. Насчитал девять. Кузова пустые. Надо выяснить, куда направляются грузовики. Перестав волочить ногу, с трудом сохраняя степенность, он быстро зашагал к повороту дороги, где шоссе огибало высотку, загораживавшую обзор. Хоть и запыхался, но успел добраться до поворота, пока машины не скрылись из виду. Так и есть, они двигались к новому элеватору, сооруженному с помощью русских специалистов. Шли за зерном, и это подтверждало те сведения, которыми располагал Махмат.

Отдохнув несколько минут в реденькой тени полузасохшего дерева, Абдул принялся ловить попутную машину. Было самое удобное для этого время. С восходом солнца жители плодородной долины, протянувшейся на десятки километров, едут в город, везут продавать овец и коз, хурму и апельсины, всякую домашнюю снедь. Машины забиты до предела, особенно частные автобусы — хороший заработок для водителей. В кузовах, в салонах автобусов теснятся люди и животные. Гвалт, духота, дурманящие острые запахи. Мальчишки сидят на крышах, гроздьями висят на подножках. Это — утром. Зато из города дехкане разъезжаются без спешки, в разные часы, машины идут полупустые. И какой шофер не остановится, увидев седобородого мужчину, поднявшего руку?!

Автобус, подобравший Махмата, был разрисован в крупную клетку, наподобие шахматной доски. Автобусу положено быть красным. Не нарушая этого правила, хозяин размалевал кузов квадратами разных оттенков: розовыми, багровыми, просто красными, желто красными. Эту мозаику покрывал налет пыли, но все же вид у автобуса был необычный, привлекавший внимание.

Машина было обшарпана и так гремела на ходу всеми своими частями, что казалось, вот-вот развалятся. Однако толстощекий веселый шофер, напевая что-то, вел ее быстро и столь ловко лавировал в потоке других машин, осликов с повозками, среди перебегающих дорогу пешеходов, что Махмат сказал себе: этот рейс автобуса далеко не последний, старая машина ото послужит своему хозяину и базарному люду.

В салоне было человек десять, да еще пестрая телка лежала в проходе, уткнувшись мокрыми губами в ногу дехканина. Абдул занял место ближе к водителю, где меньше трясло, и, устроившись поудобней, закрыл глаза. Надо было беречь силы, путь предстоял длинный и опасный. Здесь, возле города, дорога спокойная, ее охраняли военные посты. Пролетали вертолеты, контролируя окрестности. Моджахедины не проникали сюда, тем более днем. А вот дальше к горам, где редки населенные пункты, они устраивают засады и минируют шоссе даже в светлое время. Откуда им знать, в кого попадет пуля, выпущенная по автобусу: в партийного активиста, в простого дехканина или в их же сторонника.

2

Сменив три попутные машины, Абдул Махмат к вечеру оказался в знакомых ему предгорьях. Еще недавно здесь тянулись вдоль речки богатые кишлаки, окруженные садами, полями, бахчами. Особенно хорошо вызревали дыни — крупные, сочные. Но как раз тут начиналось несколько ущелий, прорезающих с запада на восток горный хребет: они казались сейчас, издали, черными узкими провалами в монолите высоких гор. По этим ущельям проникали из Пакистана боевые группы и отряды моджахединов. Весной здесь гремели бои. Многие кишлаки опустели. Дома, глинобитные дувалы разрушены. Виднелись следы пожарищ, воронки. Мрачно чернели безлистые, обугленные деревья. Редкие машины проносились по шоссе на большой скорости.

С гор потянуло холодом. Пора было остановиться на ночлег. В темноте нарвешься на моджахединов или на сарбазов, могут выстрелить, даже не окликнув. Здесь война.

Впереди — пост афганской армии. Несколько сарбазов возле дощатой будки на краю шоссе. Полузарытый в землю бронетранспортер, накрытый маскировочной сеткой. Метрах в двухстах — одинокий, низкий, каменный дом, похожий на дзот. Когда-то тут был караван-сарай, а теперь только этот дом и остался. Далее, на холме, размещался гарнизон. Длинные дома-казармы были сложены из крупных камней и напоминали крепостные форты. Вокруг казарм тянулась ломаная линия окопов с заграждением из колючей проволоки. На вышке несли дозор сарбазы, смотрели в бинокль на восток, на горы, где зияло чернотой устье глубокого ущелья.

Махмат приблизился к посту. Молодые сарбазы в суконных форменных рубашках почтительно поздоровались с ним. Махмат сразу определил, кто тут главный. Это был крепыш лет двадцати пяти, старавшийся казаться строгим. Хмурился, а в глазах светилось почти мальчишеское любопытство и нетерпение. Он явно не очень большой начальник, сарбазы чувствовали себя с ним свободно, разговаривали почти как с равным.

— Куда ты идешь, старик? — спросил крепыш.

— В кишлак, к своей дочке. Она родила и сейчас одна с ребенком.

— А где ее муж?

— Он такой же сарбаз, как и ты, только глупее… Скажи, разве ты женат?

— Нет, — хмуро и неохотно ответил крепыш.

Наверно, Махмат коснулся чего-то неприятного для него, но нужно было продолжать эту тему, ведь Махмат отвечал на важный вопрос.

— Вот видишь! А тот глупец завел ребенка как раз тогда, когда должен был отправляться на службу!

— Но ребенок-то не виноват.

— Поэтому я и иду туда.

Сарбазы заулыбались. Крепыш — его звали Искандер — позвонил куда-то по телефону. Велел Махмату подождать здесь, возле будки.

Минут через пятнадцать появился капитан с автоматом и с пистолетом в большой кобуре. Он был высок, длиннорук и очень худ. Сарбазы вытянулись, увидев его, он кивнул им и устремил пытливый взгляд на Махмата.

— Кто такой?

Капитан не проявил должного уважения к старшему, поэтому Махмат в свою очередь произнес резко:

— Так не встречают гостя. Скажи прежде, кто ты?

— Я начальник поста Фарид Гафур. Покажи свои документы и объясни, чего ты хочешь.

По акценту, по характерным чертам темного лица Махмат определил, что перед ним хазареец, и сразу испытал прилив неприязни. Он не выносил хазарейцев, нищую, издавна презираемую народность, живущую на бедных землях Хазараджата — обширной области в центре страны. Много в Афганистане людей, говорящих на разных наречиях, а хазарейцы среди них — рабы, слуги самого низкого сорта. Абдул Махмат, как настоящий мусульманин, считал: аллах создал хазарейцев для того, чтобы они безропотно выполняли самую грязную и унизительную работу. Надо же кому-то ее выполнять? Кто батрачил у помещиков, у богатых дехкан? Как правило — хазарейцы. Кто был «живым грузовиком» в городах, — держась за длинные оглобли, таскал за собой большую телегу, наполненную дровами, углем, камнями? Хазарейцы. Кто работал грузчиками, уборщиками, мусорщиками? Опять же представители этого презренного племени.

Так было всегда. Среди хазарейцев почти не имелось грамотных, очень редко кто из них становился муллой, духанщиком. Но в последнее время эта народность все настойчивее требовала себе равных прав с другими племенами. Особенно после революции, которая открыла им такие же возможности, как и белуджам, пуштунам, таджикам, нуристанцам и всем остальным. Недавние рабы слишком много о себе возомнили, их дети учатся теперь в лицеях и университетах. Даже на должность Председателя Совета Министров Афганистана выдвинули хазарейца. Вот до чего дошло! Аристократ и землевладелец Абдул Махмат скрывается под жалкой маской хозяина скорняжной мастерской, а потомок раба управляет страной! Этот вот капитан-хазареец распоряжается здесь. Махмат вынужден показывать ему бумаги, отвечать на вопросы, смиряя свой гнев.

— Я иду к дочке, которая родила мне внука, — еще раз объяснил он. — Становится холодно, а мне негде спать.

— У нас не самое подходящее место для отдыха, — хмуро сказал капитан.

— Что поделаешь, не я торопил ночь, она застала меня в пути.

— Следуй за мной.

Из будки Фарид Гафур и Абдул Махмат вышли вместе, сопровождаемые двумя сарбазами. Было уже темно, по-осеннему непроглядно темно. С гор веял промозглый, сырой ветер. Шагая вслед за капитаном, Махмат споткнулся о камень, произнес ворчливо:

— Нельзя ли включить фонарь? Неужели пет фонаря?..

— Нельзя, — сухо ответил Гафур. — Бьют снайперы. Шакалы с гор по ночам крадутся сюда. А советских друзей поблизости нет.

— Разве афганские шакалы стали настолько трусливы, что даже ночью боятся русских?

— Шакалы трусливы всегда и везде. Они знают, что нас здесь мало, только поэтому и рискуют приближаться.

— Поставили бы побольше.

— Шоссе длинное, — уклончиво сказал капитан, открывая массивную дверь в сложенной из камня стене. — Мы пришли. На посту посторонним находиться нельзя. Ночуй в доме караван-сарая. Он между постом и казармами. Здесь отдыхаю я.

— Тебе не страшно без охраны?

— С двух сторон наши, и я здесь не один. — Фарид Гафур зажег керосиновую лампу, осветившую голые стены, низкий потолок, заделанные ниши узких, как бойницы, окон.

— Стены надежные, — одобрил Махмат.

— Я давно уже ничего не боюсь, почтенный. — В голосе капитана звучали насмешка, и горечь. — Ты проходил мимо сгоревшего кишлака? Так вот, я работал учителем в этом кишлаке. Меня вызвали, на три дня в город. А когда вернулся, кишлака уже не было. Бандиты сожгли даже мечеть. Лучшим моим ученикам они отсекли пальцы правой руки, чтобы не могли писать. И моей дочери отсекли тоже. А потом, убегая, бросили гранату в комнату, где находились дочь и жена. Ты можешь представить, почтенный как выглядит человек, на груди которого взорвалась граната? Я не узнал жену… Чего же мне теперь бояться?

— Ты так спокойно говоришь об этом! — воскликнул Махмат, чтобы проявить сочувствие.

— Спокойно?! — Капитан смотрел на него большими, налитыми яростью глазами. — Эта боль всегда во мне. Бандиты отняли у меня семью, даже брата, который учился в Кабуле и исчез неизвестно куда.

— Осталась твоя жизнь.

— Осталось несравненно больше, — усмехнулся Фарид Гафур, — осталась моя родина, осталась наша революция. Хочу увидеть нашу победу. Но если я погибну, начатое дело доведут до конца другие товарищи.

Перед Махматом был не просто враг, а враг убежденный, непримиримый, знающий, за что и как надо сражаться. Не жену, не девчонку, а его самого следовало бы казнить в первую очередь. Он — один из тех, кто разрушил прежний порядок на афганской земле. Чем грамотней, чем умней человек, тем сильнее его влияние на других. А этот хазареец получил образование, значит, опасен вдвойне.

Чтобы не выдать своей ненависти, Махмат долго молчал, глядя в глиняный пол, стараясь вернуть рассудительность и хладнокровие. Лицо у него было усталое и сердитое. Именно это выражение лица все больше располагало к нему Фарида Гафура. Капитан думал, что перед ним откровенный, добропорядочный человек, который не заискивает ни словами, ни жестами, ни сладкой улыбкой, как это делал бы хитрец или лжец.

Сарбазы между тем приготовили ужин: чай с сыром и лепешками. Пригласив Махмата, капитан произнес участливо:

— Ты очень утомился, почтенный старик?..

— Дорога нелегкая, — ответил Махмат. И вдруг спросил обидчиво: — Почему ты назвал меня почтенным стариком? Мне только шестой десяток.

— Тебе неприятны эти слова?

— Я их не заслужил. Или я выгляжу старше своего возраста?

— Нет. — Улыбка тронула обветренные губы капитана. — По телефону так назвал тебя Искандер. Для него ты действительно очень даже не молод. Извини и не сердись.

— Твои сарбазы — уважительные молодые люди, — похвалил Махмат, довольный тем, что удалось перевести беседу в новое, менее опасное русло.

Потом, едва Абдул устроился на жестком ложе и сделал вид, что спит, капитан заботливо набросил на него какую-то куртку. Взял автомат и ушел с одним из сарбазов. Махмат долго прислушивался. Где-то очень далеко прозвучало несколько выстрелов. Проехали по шоссе автомашины, и наступила полная тишина.

Когда Абдул Махмат проснулся, в доме никого не было. Через единственное незаделанное окно проникал утренний свет. Возле Махмата, на расстоянии протянутой руки, стоял темно-зеленый ящик, накрытый какой-то тряпкой. Абдул приподнял ее: под тряпкой были гранаты. Много гранат, но все без запалов. Нарочно или случайно оставили их здесь? Не следит ли за Махматом через какую-нибудь щель настороженный глаз сарбаза? Этот капитан, он совсем не прост…

Повертев гранату в руке, подбросив на ладони, Махмат положил ее назад в ящик, даже не обратив внимания, как там тряпка, сползла ли, скомкана ли… Отнекиваться? Зачем. Полюбопытствовал, посмотрел, и только.

Абдул опять задремал…

Завтракали вдвоем с капитаном. И вновь завязался разговор. Им было интересно беседовать: вероятно, это был тот интерес, который возникает между людьми, имеющими разные желания и стремления. Подсознательно хочется понять, кто перед тобой, как мыслит, чего добивается.

— Ты партиец? — спросил Махмат.

— Я вступил в партию после трагедии в нашем кишлаке.

— Тебе стали больше платить?

— Я получаю столько же, сколько любой офицер моего звания и должности.

— Тогда, может быть, тебе дали хорошую, доходную должность?

— Слишком много яда в твоей шутке, — нахмурился капитан, и при этом брови его сошлись на переносице. Необычные, очень широкие, густые и черные брови, похожи на продолговатые прямоугольники.

— Шутка должна быть острой, чтобы не быть пресной, — ответил Махмат. — Так я разговариваю со своим зятем. Правда, он моложе тебя.

— Пойми, почтенный, я сам попросился на этот пост. Он один из трудных на нашей дороге. Каждую неделю мы кого-нибудь хороним или отправляем в госпиталь. Но и бандитам достается от нас. Помнишь сержанта Искандера, с которым вчера говорил на шоссе?

— Мне показалось, он понимает шутку…

— Ты не ошибся. К тому же Искандер отважный боец. Душманы боятся его. Искандер часто отправляется на свободную охоту, подстерегает бандитов при выходе из ущелья. Он тоже из нашего кишлака, его семья сгорела в доме, остатки которого видны отсюда, с холма. Бандиты стреляли по дому, чтобы никто не выскочил из огня. А дверь привалили камнем. И еще примерно половина бойцов нашего гарнизона — из соседних, уничтоженных врагами кишлаков. И мы не уйдем с этой дороги, со своего поста. До тех пор, пока не исчезнет последний бандит.

— Вы недооцениваете душманов. Их подолгу и хорошо учат, у них опытные инструкторы. А кто учил вас?

— Да, платные инструкторы обучают неплохо, — скупо улыбнулся Фарид Гафур, но даже улыбка не смягчила его суровости. — Спасибо за предупреждение. Нас учит революция, учит сама жизнь. Может, и медленнее, но надежней. Между прочим, ты можешь встретить душманов в пути. Будь осторожен.

— Зачем? Разве они тронут меня? Разве я не афганец?

— В сгоревших кишлаках тоже жили афганцы. Одни лишь афганцы. Среди них моя дочь и жена… Душманы могут придраться к любому пустяку. Убьют тебя, чтобы забрать деньги, если они у тебя есть. А если бандиты узнают, что ты ночевал в доме начальника поста…

— Что особенного? С твоего позволения я расскажу им о нашей беседе.

— Не забудь добавить: мы крепко стоим здесь. Каждый, кто сунется сюда с оружием, обретет смерть!

— После таких слов они будут пытать меня, как агитатора.

— Видишь разницу? Мы выслушиваем любые твои слова.

— Аллах рассудит нас всех!

— Думаешь, аллах покарает бандитов за их кровавую жестокость? Тогда зачем было допускать ее?

— Жестоким может быть Магомет, но аллах всегда справедлив, — смиренно ответил Махмат. — Мы недостойны судить о высоких деяниях. Прими мою признательность за отдых, я не упущу возможности воздать тебе. На улице уже солнце, по дороге идут машины, мне пора.

— Всему свое время, — согласился Гафур и кивнул в сторону ящика с гранатами, который стоял на прежнем месте. — Ты хороший человек, почтенный, мы убедились.

— Хороший или нет, об этом знают только на небе. — ответил Махмат, с удовлетворением подумав о том, что осторожность оказалась нелишней. Вел себя естественно, подозрения не вызвал.

— Посадить тебя на попутную машину?

— Позабочусь о себе сам. Это будет важно при встрече с душманами. Я сказал все.

Издевка почудилась Фариду Гафуру в голосе говорившего. Но с чего бы? Нет, старик искренне поблагодарил за ночлег, не надо думать о нем плохо. Фарид, наверно, просто устал, раздражен после бессонной ночи.

На правах гостя Абдул Махмат не спеша дошел до будки возле шоссе, рассматривая и запоминая окрестности, подступы к обнесенным проволокой казармам. Простился на шоссе с молодыми сарбазами и зашагал дальше, щуря глаза от яркого блеска снегов на вершинах темневшего впереди хребта. Изредка поглядывая назад, на пост, припоминал слова капитана Гафура, сержанта Искандера и огорченно думал, что непримиримых врагов, подобных им, становится с каждым днем все больше и больше.

3

Как и предполагал Абдул Махмат, моджахедины не смогли по достоинству оценить важность принесенного им известия. Командир отряда Сулейман был энергичен, самоуверен, очень молод — чуть старше двадцати лет. Вероятно, для солидности отпустил бородку, рыжую от хны; такими же были и волосы под полувоенным, цвета хаки кепи с большим козырьком. Не снимал черные очки, внешним видом выделялся среди своих подчиненных, большинство которых носило привычные халаты, просторные штаны-шаровары, тюрбаны, каракулевые шапки или фески: бросив оружие, они могли раствориться, исчезнуть среди местного населения.

Пожалуй, не только молодость, но и внешность свою маскировал командир. Не хотел быть узнанным. Речь его свидетельствовала об образованности, походка была легкой, руки сильные, но холеные, не привыкшие к физическому труду. Среди примерно пятнадцати миллионов афганцев, подавляющее большинство которых составляют дехкане, ремесленники, пастухи, охотники, торговцы, таких людей найдется немного. И те из них, кто оказался на стороне моджахединов, старались по возможности не раскрывать себя. Борьба продолжалась, и еще неизвестно, чем она кончится.

Пришельца из города Сулейман встретил с подчеркнутым радушием. Сказал, что знает о нем, имеет приказ оказывать всяческое содействие. Предложил отдохнуть в хижине пастуха, которую занимал сам (его люди располагались в нескольких пещерах). Почтителен был до приторности, величал Махмата не иначе, как «дорогой гость». Но едва заговорили о деле, развернув новую, хрустящую карту американского производства, Сулейман позволил себе не согласиться с доводами Махмата, выразил сомнение и даже недовольство.

— У меня в отряде десять групп по пять-шесть человек. Вместе с ячейкой управления — семьдесят бойцов. Из них половина специально обучена минированию дорог и населенных пунктов. Наша задача и наша тактика определены командованием. Взрывы на шоссе, засады, уничтожение боевых машин и транспорта.

— Я хочу именно этого, — сказал Махмат.

— Мы уничтожаем отдельные бронеединицы и автомобили, а вы говорите о большой колонне русских грузовиков. У большой колонны будет сильное охранение, ее прикроют с воздуха. Мы получим ответный удар после первых же выстрелов.

— Речь идет не о нападении. На пути колонны два перевала. Ближний перевал мы успеем заминировать, сделать непроходимым, если послать людей прямо сейчас, чтобы они успели опередить колонну.

— Далеко. Трудно.

— Мы обязаны сделать это, — твердо произнес Махмат. — Мы должны закрыть перевал, иначе нам не простят.

— Было бы чего прощать, — пренебрежительно поморщился Сулейман, измеряя еще раз расстояние по карте. — Не успеем.

По голосу Сулеймана понял Махмат, что командир отряда торгуется, хочет заполучить за эту операцию как можно больше.

— Нужно успеть! — решительно повторил Махмат. — В крайнем случае обстреляем и задержим колонну на подступах к перевалу.

— А охранение?

— Пошлите две группы с гранатометами и минометами. Что важнее: операция или десяток ваших людей, которых мы можем набрать в любом кишлаке?

— Кто захочет подставлять свою голову, не видя в том смысла? Вам известно, дорогой гость, какие сейчас расценки? За уничтоженную автомашину платят не так уж много. За бронетранспортер — восемьдесят тысяч афгани. За танк — сто тысяч. Есть смысл рисковать. Машины рвутся на минах — мы получаем деньги. Такая наша работа. Теперь мы готовимся сбить вертолет. У нас есть переносное зенитное орудие, мы хотим пробраться ближе к аэродрому. Руководство обещает за уничтоженный вертолет миллион афгани. Целое состояние! — Сулейман возбужденно потер руки. — И если командование предлагает такие деньги, значит, это очень важно… Мы постараемся. С большими деньгами можно поехать куда угодно, хоть во Францию, хоть в Америку, пожить в свое удовольствие. А вести бой нам невыгодно. Бой дает много потерь и мало доходов. Зачем мне терять специально обученных минеров-подрывников?

— Сейчас особый случай.

— Хорошо, дорогой гость, я пошлю людей на перевал ставить мины. Я сам пойду с ними. Но задержать русских в долине не в наших силах.

— Очень прошу тебя, Сулейман, остаться здесь и руководить всей операцией. Никто не знает лучше тебя людей и местные условия. У тебя есть рация?

Сулейман ответил помедлив, поколебавшись:

— Радиостанция неисправна.

Махмат понял, что с радиостанцией все в порядке, но Сулейман, как и многие моджахедины, не хочет ее использовать. Не только из-за боязни, что противник запеленгует передачу, определит местонахождение отряда. Перейдя границу, оказавшись в Афганистане, моджахедины получали самостоятельность, действовали по своему усмотрению, избегая столкновений с войсками. А будешь поддерживать связь с Центром, тебе навяжут невыгодные, опасные дела. Если приказ получен, его надо выполнять. Так лучше не получать.

— Эти радиостанции… — притворно вздохнул Сулейман. — В походе они ломаются, а у радистов нет опыта.

«Ты хитер, но меня не проведешь!» — подумал Махмат. А вслух сказал тоном, не терпящим возражений:

— Радиограмму мою отправить сегодня!

— Мы попробуем, — усмехнулся Сулейман. — Мы поищем возможность.

На несколько секунд он снял свои большие темные очки, и Махмату показалось: где-то видел этого человека! Или очень похожего? И я видел недавно. Но при каких обстоятельствах? Широкие прямые брови. Малоподвижное, с резкими чертами лицо хазарейца…

— Что в машинах? Что везут русские? — спросил Сулейман.

— Рис, — коротко ответил Махмат, продолжая напряженно припоминать: где? когда?

— Только и всего? — не скрыл разочарования Сулейман. — Это не военный груз. Мои люди будут огорчены. Что нам за это заплатят?

— Ошибаешься. У русских очень опасный груз. Обещаю, что за каждую уничтоженную машину вы получите, как за бронетранспортер.

— Я передам это обещание минерам и скажу, чтобы они постарались.

— Скажи, — согласился Махмат. И спросил неожиданно: — Кто твой отец?

— Отвечать не обязательно? — насторожился Сулейман, — Я же не интересуюсь, дорогой гость, твоим настоящим именем.

— Ты учился и Кабуле? Тебе помогал старший брат? — напористо продолжал Махмат, по недоумению, по растерянности молодого человека видя, что не ошибся.

— Мы поговорим об этом, если вернемся туда, — показал Сулейман и сторону Пакистана.

— Можно и так, — удовлетворенно произнес Махмат, чувствуя, что упрочил свое положение. — Теперь ты понял: я знаю гораздо больше того, чем ты предполагаешь. И чтобы избежать ошибок, во всем слушай меня.

— Хорошо, — согласился Сулейман, но голос его прозвучал раздраженно и глухо.

«Он с нами до первого резкого поворота, — решил Махмат и, ведя разговор, не переставал думать о собеседнике: — Отец его, конечно, дехканин, в лучшем случае дуканщик. Старший брат сумел получить образование, поднялся над своим кругом. Он — гордость семьи. Заботился о младшем. Работал за двоих, а младший рос баловнем. Ему все прощалось… Учиться в Кабуле нелегко, денег мало, а без них нет удовольствий. Протянул год-другой. Кто-то предложил хороший заработок. Вроде бы за пустяки. Листовки спрятать или патроны. Запутался в долгах. Пригрозили разоблачением, переправили в Пакистан. Образованные люди там очень нужны. А молодой человек оказался сообразительным, практичным…»

— Радиограмма в Центр и минеры на перевал — это немедленно! — распорядился Махмат. — Две группы ночью выдвинуть к дороге. Пусть ведут наблюдение. В случае необходимости обстреляют и задержат колонну. Наш командный пункт здесь. Я сказал все!

Сулейман четко повернулся, как настоящий военный, и вышел из хижины. Теперь он сделает, что требуется, — Абдул Махмат был в этом уверен.

4

Медицинские сестры Павлина Павленко и Антонина Рамникова считали себя старожилами военного городка. Еще бы! Прибыли сюда, в Афганистан, еще в прошлом году. Теперь-то медики в сборных домах разместились, с водопроводом и электричеством, а тогда были большие палатки, отапливаемые железными печурками. Не очень согреешь такую палатку зимней ночью, когда дует с далекого Гиндукуша ледяной ветер. В бочке вода замерзала. Девушки не ныли, не жаловались. Добровольцами ведь приехали. Думалось, ждут их выдающиеся события, подвиги, но здесь была почти та же самая работа, что и в обычной больнице. Травмы, ожоги, переломы. Только пациентов поменьше, да все сплошь молодые парни, неохотно воспринимавшие осмотры, лечебные процедуры. Однако привозили и раненых, чаще всего пострадавших от мин, и тогда девушки трудились, забывая о времени.

Весной в военном городке впервые устроили танцы. При острейшем дефиците представительниц прекрасной половины рода человеческого девушки вынуждены были танцевать, не считаясь с усталостью. Легли спать позже обычного. А среди ночи их разбудили — срочно потребовалась помощь. Наскоро умывшись, Павлина и Тоня отправились по вызову в операционную. У худенькой хрупкой Антонины слипались глаза, рослая и выносливая Павлина за руку вела подругу через плац.

Вошли в ярко освещенный операционный блок — и сонливости как не бывало! На столе, на белой простыне, лежала афганская девочка, не подававшая признаков жизни. Ее нашли разводчики в далеком кишлаке, в полуразрушенном доме, рядом с мертвой, изувеченной взрывом женщиной. На правой руке девочки были отсечены пальцы. Четыре (кроме большого) — по самое основание. Афганский фельдшер, оказавший ей первую помощь, остановил кровотечение, обработал рваные осколочные раны на бедре. Советские вертолетчики быстро доставили девочку в город, ее отвезли в больницу. И там обнаружилось самое опасное — проникающее ранение живота. Не нашлось медика, который взялся бы оперировать едва живую пациентку. Не делали в той больнице сложных операций. И тогда обратились к советским хирургам.

Рентген — мгновенно. Подготовка к операции — считанные минуты. Трое врачей перекинулись несколькими фразами. Медсестры заняли свои места. Но едва сделан был первый разрез, анестезиолог доложил: давление минимальное. Срочно нужна кровь.

— Этой группы у нас нет, — сказала Павлина Павленко. — Возьмите мою.

— Или мою, у нас одинаковая, — торопливо произнесла Антонина.

— Хорошо. Прямое переливание! — распорядился хирург.

Четыреста граммов крови сотворили чудо: восковые щеки девочки порозовели, шевельнулись густые черные брови.

Через три часа извлечены были осколки и предстояло обработать, зашить раны. Девочке сделали второе переливание. На этот раз донором стала Тоня Рамникова.

Утром, когда девочка была отправлена в реанимационное отделение. Павлина и Тоня, вернувшись в свою комнату, поставили на плиту чайник. Павлина сказала:

— А знаешь, мы с тобой теперь родственники. Две мамы одного ребенка…

Так появилась у них общая «дочка». Смуглая большеглазая, с резкими чертами лица, первое время пугливая и молчаливая. Даже когда разговаривал с ней специально приглашенный для этого афганский офицер — переводчик, пытаясь узнать, откуда она, кто родители, девочка отвечала односложно, укрываясь за широкой спиной Павлины, присевшей на ее кровать.

Все свободное время девушки по очереди проводили возле своей «дочки». Выходили ее. С помощью замполита разведроты Тургина-Заярного, знавшего местный язык, выучили несколько понятных девочке фраз. Имя свое она произнесла гортанно и быстро. Замполит сказал, что зовут ее Салией, но можно и Зульфией. Однако медсестры стали звать девочку Софией, Сонечкой, Соней. Созвучно ведь. И она охотно отзывалась на это имя.

Летели дни. Соня начала ходить, аппетит у нее был хороший. Держать ее в доме, где лечились одни мужчины, было неудобно, а выписывать рано, врачи еще опасались осложнений. Тогда обе «мамы» решили взять «дочку» к себе. Конечно, комнатка у них маленькая — узкий пенал, но третья койка поместилась. А главное: чистота, режим и постоянное наблюдение за больной.

Для Павлины Павленко и Тони Рамниковой их смуглая длинноногая Соня действительно стала словно бы родной. Самой большой радостью для них было видеть девочку веселой, слышать ее тихий гортанный смех. Но смеялась она редко. И очень боялась выходить, даже с «мамами», за ограду военного городка. При виде бородатых мужчин в халатах она вздрагивала от страха, тянула «мам» назад, за надежные ворота с красной звездой.

Если девочка была дорога Павлине и Антонине, то можно понять, насколько привязалась к медичкам Соня, не имевшая теперь никого из родных. Понимали это и командир медицинского батальона, и начальник гарнизона, навестивший девочку после операции. Но не может же Соня постоянно находиться в воинской части. Надо как-то устроить ребенка.

Местные афганские товарищи пытались найти родственников девочки, но тот кишлак, где разведчики подобрали ее, был разорен душманами. И соседние тоже. Уцелевшие жители разбрелись кто куда. Оставалось одно: определить девочку в интернат, чтобы жила там среди ровесников и училась в недавно открытом женском лицее.

Обе «мамы» исподволь готовили свою «дочку», уже сносно понимавшую русскую речь, к предстоящему расставанию. Однако под тем или иным предлогом откладывали его со дня на день. А девочку ждали в интернате, в классах начались занятия.

И тут командир медицинского батальона, человек в общем-то душевный и мягкий, счел нужным проявить свою власть. Тем более что и предлог возник подходящий. Пригласил медсестер к себе в кабинет. Произнес ласково и вроде бы извиняясь:

— В командировку вам придется поехать.

— Когда? — шагнула к нему Тоня, сразу оценившая все последствия такого предложения. — На какой срок?

— В Загорную провинцию. Там наш гарнизон между Ближним и Дальним перевалами. Дорожники там наши, связисты, боевое охранение на дороге. Новых людей много. Ваша задача определить группу крови у всего личного состава. Работы на два дня.

— Вертолетом? — Павлина тоже начала понимать, чем все это оборачивается для «дочки».

— В Загорную провинцию идет наша автоколонна. Так что будьте готовы.

— А Соня? — в одни голос воскликнули девушки.

— Сами знаете, ей учиться пора. Пусть привыкает собственными ногами шагать, — отвел взгляд майор, чтобы девушки не заметили в глазах сочувствия, не «нажали» бы на него, рассчитывая побыть со своей «дочкой» хотя бы еще несколько суток. — Утром подойдет машина. Лейтенант Тургин-Заярный отвезет девочку в интернат.

— И я с ним, можно? — попросила Павлина.

— Да, конечно, — торопливо ответил майор, чувствуя облегчение от того, что трудный разговор близится к завершению.

Наутро у ворот военного городка как раз и состоялись те проводы, которые видел Абдул Махмат, направлявшийся в горы.

Лейтенант Тургин-Заярный, замполит по должности и востоковед по образованию, человек очень вежливый, скупой на слова, довез девочку до интерната. Повел ее в дом. А Павлина, поцеловав «дочку», осталась в машине. Боялась, что не выдержит, разревется. И Соне лишняя нервотрепка.

Когда захлопнулась за девочкой высокая дверь, заплакала Павлина по-бабьи, закрыв лицо рукавом. Зеленая ткань сразу намокла, почернела от слез.

5

В девять тридцать — инструктаж офицеров и прапорщиков, которым предстояло отправиться в рейс. Собрались в кабинете подполковника Астафурова, назначенного начальником колонны. Этот неторопливый сибиряк был человеком уважаемым, досконально знавшим свое дело, только выступал обычно длинно и скучновато. Хлебом его не корми, а дай возможность подчеркнуть важность воинов-автомобилистов в общей системе Вооруженных Сил. Особенно на данном этапе. Большинство собравшихся неоднократно выслушивали инструктажи Астафурова, вообще-то весьма нужные и полезные; каждый наизусть знал, с чего начнет Иннокентий Афанасьевич очередной разговор.

Подполковник поднялся, произнес, растягивая в окончаниях слов гласные буквы:

— Для новичков скажу, а для других повторю: в Афганистане нет железных дорог. Совсем нет. И с автомагистралями не густо. Некоторые районы вообще отрезаны горами. С ними связь авиацией или по караванным тропам. Шоссе здесь как артерии, питающие жизнь. Душманы учитывают это. Они превратили транспортные линии в главный объект своих нападений. А кто, спрашивается, может перевезти грузы, доставить все необходимое нашим войскам в гарнизоны, помочь афганским друзьям? Частично вертолетчики. Но главным образом — мы, автомобилисты. В таких условиях роль автомобильных войск вообще, каждого командира и солдата в частности, особенно велика… Попрошу некоторых товарищей не улыбаться. Я не устану напоминать о важности нашей работы, о нашей особой ответственности. И вы не забывайте говорить об этом своим подчиненным…

Вступление окончено. Голос Астафурова зазвучал громче:

— Обстановка. В Загорной провинции голод. Весной душманы разгулялись там, пользуясь тем, что дорога на перевалах обледенела, была засыпана снежными лавинами. Бандиты запретили дехканам обрабатывать землю, чтобы не кормить, дескать, партийцев, сарбазов и гяуров, то есть нас. Будто мы когда-нибудь хоть зернышко. В общем, пристреливали крестьян, которые решались сеять. Большинство полей осталось пустыми. Да еще засуха. Запасы продовольствия там на исходе, а впереди зима. Вертолетами-то все не перебросишь, — не упустил Астафуров возможности хоть косвенно похвалить автомобилистов. — Афганское руководство обратилось к нашему командованию с просьбой: пока перевалы открыты, доставить в Загорную провинцию рис, зерно и другие необходимые грузы. Первая колонна в составе сорока восьми грузовиков и двух спецмашин к отправке готова. Сопровождает колонну разведывательная рота старшего лейтенанта Вострецова… Василий Васильевич?

Вскочил невысокий офицер в выгоревшей на солнце форме. Лицо словно из темной бронзы, а брови и усы белые, будто чужие, приклеенные. Зубы в улыбке сверкали, как у шахтера, поднявшегося из забоя. Молодые командиры взводов смотрели на него восторженно, с завистью. Кто в гарнизоне не знал Вострецова?! Это ведь он весной на марше получил радиограмму: душманы жгут кишлаки в предгорьях. Оставив боевые машины на окраине кишлака кинулся Вострецов со своими разведчиками в огонь, в пылающие дома. Сколько они тогда детей, женщин, стариков от мучительной смерти спасли! А сами сколько получили рубцов и ожогов! Но дело сделали мужественно, лихо и расчетливо — без потерь. Отсюда и слава у Вострецова, и новенький орден.

— Садитесь. — Подполковник был явно доволен бравым видом разведчика. Поискал глазами: — Заместитель командира разведроты по политической части лейтенант Тургин-Заярный, он же будет главным нашим переводчиком.

Поднялся офицер, по внешнему виду которого опытный военнослужащий сразу определил бы: не кадровый. Форма на нем вроде бы как у всех. И портупея, и белый подворотничок. Но чего-то ему недостает. Одежда малость мешковата, кобура чуть-чуть съехала на живот, да и встал он медленнее, чем подобает лейтенанту.

— Кто не знаком, прошу любить и жаловать. — Сказал Астафуров.

Дальше последовало главное, то, что будет изложено в письменном приказе. Но лучше узнать подробности пораньше, чтобы обдумать, потолковать с подчиненными. Маршрут. Наиболее опасные участки. Сигналы управления. Группа технического замыкания… Офицеры записывали — кому что было важнее.

— Напомните людям: при нападении, если колонна встанет, четные номера занимают оборону слева, нечетные — справа… Вы свободны, товарищи… Разводчикам остаться. Сюда, поближе.

Бесшумно передвинув стул, Вострецов сел напротив Астафурова. Рядом Тургин-Заярный.

— Наше выступление откладывается на двадцать часов, — сказал Астафуров. — Отправляемся завтра. Предвижу вопросы и объясняю: сейчас по нашему маршруту двинулся афганский боевой агитационный отряд. Афганские товарищи сочли, что так безопасней. Отряд расчистит путь и проведет работу среди населения. Наша задача несколько упрощается. Но очень важно наладить тесное взаимодействие с отрядом.

— Чей БАО пошел? — поинтересовался Вострецов.

— Командир БАО старший капитан Али Джабар. Мы с ним обговорили детали.

— Толковый парень, — сказал Вострецов.

— Какой он парень, Василий Васильевич? — укорил щепетильный Астафуров.

— Офицер толковый, — поправился разведчик.

— Другой разговор, — кивнул подполковник и повернулся к Тургину-Заярному: — Вам придется контактировать с ними.

— Знаю. Мне объяснили в политотделе.

— С этим покончено. Теперь про особый груз. У нас две спецмашины с толом для афганских строителей. В бутощебеночный карьер.

— Заботка! — сказал Вострецов.

— И еще, — подполковник весело прищурился, — с вами две медсестры до Дальнего перевала. Тоже особого внимания требуют.

— Не меньше, чем тол, — поддержал шутку старший лейтенант Вострецов. — Две среди мужиков… Но это не по моей части, это для замполита. Радуйся, Юрий Сергеевич, скучать не придется.

— Сделаем все, что нужно, — ответил замполит, обращаясь не столько к командиру разведроты, сколько к подполковнику Астафурову. — Куда их? В середину колонны?

— Думаю, в самый конец. Следом, с установленным интервалом, пойдут спецмашины, техническое замыкание и боевое охранение. А бандиты с нашей боевой техникой не очень-то любят связываться. Ну и в смысле мин безопасно, столько колес перед ними…

— Насчет этого я спокоен, — сказал Вострецов. — БАО дорогу проверит.

— Все может быть, — предупредил Астафуров. — В один момент душманы мину поставят. Так что не расслабляйтесь… Девушек посадите в кабины к лучшим водителям.

Когда молодые офицеры были уже у двери, подполковник спросил весело:

— Ну, как вы теперь, дружно животе?

— Да, — бросив взгляд на Вострецова, ответил лейтенант Тургин-Заярный. — Почти сработались.

— Надеюсь, Василий Васильевич… Ну, все. Вы свободны.

Выйдя из штабного дома, офицеры остановились возле крыльца. Старший лейтенант озорно толкнул замполита твердым, словно бы каменным, плечом, произнес:

— Слушай, Юрий Сергеевич, сейчас мы с тобой, можно сказать, ни в чем не расходимся. А что было-то, помнишь?

— Ничего особого и не было. Процесс становления.

— Процесс! — крутнул головой Вострецов. — Вежливый ты человек, Юра. Не зря тебя Аспирантом кличут!

— Кто? — удивился Тургин-Заярный.

— Солдаты наши. Сам слышал.

— Мало ли что они придумают. Пошли…

Месяца три назад, когда Тургин-Заярный только начинал службу в разведроте, ни он, ни командир не могли предположить, что будут они разговаривать вот так — на равных, по-дружески. Причин тому имелось много. Предыдущий замполит был под стать Вострецову — отважный, всегда веселый, за словом в карман не лез. Жили они душа в душу. Вострецов знал: оставь роту на замполита — можно быть спокойным, вполне управятся. Но ранен был тот отличный товарищ в ночной перестрелке. А вместо него прислали в боевое подразделение полугражданского интеллигента. Вострецов аж выругался мысленно, когда замполит очки напялил, чтобы разобрать мелкий текст. И это — офицер разведроты, которой положено быть всегда впереди, в самых горячих местах!

Лицо у лейтенанта свеженькое, чистенькое, продолговатое. На длинных пальцах ни ссадин, ни царапин. И очень уж вежливый: все «пожалуйста», «извините», «кстати». Вострецов же с детства терпеть не мог этаких ученых мальчиков, принадлежавших, в его понимании, к разряду «дачников». Насмешливое, неуважительное отношение к ним унаследовал он от родителей, главным образом от отца, имевшего добротное хозяйство в подмосковной деревне на берегу роки.

Рос Васька Вострецов парнем крепким, задиристым, верховодил среди сверстников. Лазал на деревья разорять птичьи гнезда. На санках съезжал с самой крутой горы, рискуя свернуть себе шею. Летом с утра до вечера пропадал на речке, прыгал в воду с высокого обрыва на зависть и удивление ребят, дрался отчаянно, — все было. Но учился неплохо. Отец хотел вывести Ваську в инженеры, за его занятиями следил и успехи поощрял. После восьмого класса купил ему мотоцикл и пообещал автомашину, когда станет студентом.

Столица была рядом, местность вокруг их деревни живописная, весной отбоя не было от горожан, желавших снять дачу. Хозяева брали с них немалые деньги. Но и завидовали: тут, мол, возишься в земле, гнешь спину, добывая копейку, а эти, чистенькие, вон с какими деньгами приезжают. Легко, значит, они им даются. И невдомек было дачным хозяевам, тем более озорному, бездумному Ваське, что дачу снимают горожане лишь по крайней необходимости, чтобы вывезти на воздух, на свежие продукты, к реке своих детей, стариков, да и самим укрепить здоровье; что всю зиму копят деньги, отказывая себе во многом, чтобы на три летних месяца выехать на лоно природы.

Семья Тургиных-Заярных, жившая в большом среднеазиатском городе, была как раз такой «дачной»: Юру и двух его сестер каждое лето вывозили отдыхать, не считаясь с расходами. Отец и мать, преподавали иностранный язык в школе, а учительский заработок был невелик. Если Василию Вострецову без особого ущерба для бюджета купили мотоцикл, то для Юры большим и памятным событием было приобретение настоящего взрослого велосипеда. «Жигули»-то ему, конечно, никто и не обещал, хотя Юрий с детства испытывал тягу к автомашинам.

Василий учился ради награды, подгоняемый поощрениями. Юрий же охотно, с радостью впитывал разнообразные знания. И вполне естественно: встретились бы они до армии — не нашли бы общего языка. Вострецов и сам понимал, какой перелом свершился, когда попал он в высшее военное училище.

Крепкому, выносливому Василию служба давалась легко. К дисциплине постепенно привык, характер имел общительный. Его выдвинули на должность младшего командира, появилось чувство ответственности. Да и возраст пришел такой: пора было соображать, каким делом заниматься всерьез. Принялся наверстывать то, что было упущено прежде. Не пропускал ни одного культпохода в театр или музей, крепко нажал на художественную литературу. Танцами увлекся. Бальные осилил — это ли не шик! А по военным наукам (они ему особенно нравились) вообще шел одним из первых на курсе.

Полюбив воинскую службу, Василий Вострецов снисходительно поглядывал на студентов, на гражданских парней. Настоящим мужчиной может быть только военный. Кадровый офицер знает и умеет все: разбирается и в искусстве, и в самой современной технике. Может подолгу находиться в лесу, в пустыне, под дождем, на морозе. Надо — он строитель. Надо — отличный стрелок. В любой обстановке постоит за себя. А тут явился в разведроту мешковатый, молчаливый лейтенант с университетским значком: ни внешнего вида, ни командирского голоса. В штаб бы его или в политотдел. А насчет того, что языки знает, — еще посмотреть надо. Сержант Ширинбаев, из Таджикистана товарищ, с обязанностями переводчика худо-бедно справлялся, хоть и без диплома. К тому же отличный командир бронетранспортера.

В армии, конечно, сослуживцев не выбирают. Прислали — надо взаимодействовать. Первое время Вострецов с замполитом почти не разговаривал. Лейтенант тоже редко обращался к Вострецову. Присматривался, беседовал с людьми. Через неделю, наверно, произошел один случай. У бронетранспортера заглох двигатель. «Колдовали» над ним безуспешно три водителя. Вострецов поторапливал.

Подошел Тургин-Заярный, аккуратно снял фуражку, отдал ее солдату, попросил одного из водителей подвинуться, протянул руку с длинными, как у музыканта, пальцами.

— Товарищ лейтенант, не замарайтесь, — с плохо скрытой иронией произнес сержант Ширинбаев. — Мы уж как-нибудь сами.

Бойцы затихли. Вот сказанул сержант! Интересно, что ему замполит ответит?! А Тургин-Заярный словно не уловил насмешки. Тщательно вытер ветошью пальцы, ответил:

— Спасибо, товарищ сержант. Верно, причина такая, что ее обязан устранить водитель без посторонней помощи.

Слышавший все это Вострецов мысленно одобрил тогда поведение замполита. Правильно поступил лейтенант. Без крайней необходимости не следует офицеру подменять подчиненных. Пусть думают и работают сами.

Текли дни. Лейтенант вместе с ротой выходил на задания, занимался всем тем, чем положено заниматься замполиту, особенно заботился о досуге, об отдыхе солдат и сержантов. Организовал выпуск фотогазеты. И хоть времени было в обрез, начал готовить вечер «Представляюсь коллективу». Пусть каждый боец роты выступит перед товарищами. Один песню спеть может, другой на гитаре сыграть, третий собственные стихи прочитает, четвертый спляшет, пятый фокус покажет… Интересно ведь, когда твой товарищ по службе откроется вдруг с совершенно новой стороны.

Дела у замполита вроде бы шли неплохо, но все же он еще не стал своим в роте, не тянулись к нему люди. Продолжало влиять отношение командира. Это ведь Вострецов сказал про намеченный вечер: «Поменьше бы художественной самодеятельности, на обслуживание техники часов не хватает». «Люди целый день на занятиях, им разрядка нужна», — ответил замполит.

В июле потребовалось как-то доставить на дальнюю точку двух корреспондентов, а заодно и почту. Маршрут был не только опасный, но и трудный, с крутыми подъемами и спусками. Вострецов получил приказание отправить боевую машину и бронетранспортер. Старшим обязательно должен быть офицер. Скрепя сердце назначил старшим Тургина-Заярного и при этом опять разозлился на него. Новичок ведь, заволновался бы, расспросил, что да как. А замполит воспринял распоряжение с полным спокойствием. «Марку держать умеет», — подумал Вострецов.

Первая половина пути прошла благополучно. Тургин-Заярный доложил по радио: все в порядке, готовимся в обратную дорогу. Оставив на точке корреспондентов, взяли там несколько бойцов, отслуживших срок. И вот после длительного крутого спуска боевая машина пехоты, двигавшаяся головной, вдруг остановилась. А местность очень даже подходящая для бандитов. Высокий кустарник, глыбы камней.

— Ширинбаев, помогите водителю, — приказал лейтенант, а сам быстро организовал охранение, выдвинул на опасные участки парные дозоры. Затем поспешил к БМП.

— Что случилось?

— Заклинило бортовую передачу, — доложил водитель.

И Ширинбаев поддержал: точно заклинило.

— Подробности, — потребовал замполит. — Припомните пожалуйста, как все было.

Водитель рассказывал поспешно, волнуясь. Машина закапризничала, сделалась вдруг непослушной, из-за ребристого листа показался дым.

— Стоп! — прервал Тургин-Заярный. — Oткиньте лист.

— Зачем, товарищ лейтенант? — удивился Ширинбаев. — Бортовая передача…

— Это не передача, — прервал замполит. — Думаю, зажаты тормозные ленты. Давайте посмотрим.

Тургин-Заярный сам занялся регулировкой. Работал он настолько привычно и быстро, что Ширинбаев не переставал удивляться: откуда такая хватка у лейтенанта? И когда замполит распорядился: «Закройте лист. По машинам!» — сержант пробормотал смущенно:

— Простите меня, товарищ лейтенант!

— За что?

— За ту шутку глупую, когда советовал не замараться.

— А-а, — усмехнулся замполит. — Забыто, Ширинбаев. Полностью. Понятно?

— Так точно! — повеселел сержант.

Случай этот, разумеется, стал известен всей роте. Бойцы поглядывали на лейтенанта с уважением. Определить такую неисправность в полевых условиях способен далеко не каждый. Даже Вострецов, не удержавшись, высказал Тургину-Заярному свое одобрение:

— Молодец, лейтенант! А я, знаешь, не сообразил бы. Не сразу, во всяком случае… Конечно, после спуска… Ты этот, гуманитарий, а сработал как технический специалист.

— У гуманитариев кругозор шире, — не без иронии произнес Тургин-Заярный.

— Зато у технарей знания глубже в своей области.

Вострецов не заметил, как перешел в разговоре на «ты», будто с давним приятелем. А замполит сразу уловил доверительно-дружеский оттенок, ответил тем же:

— Прежде чем звездочки на погоны дать, учили меня кое-чему. А раньше, понимаешь ли, автоспортом увлекался. В гонках участвовал, разряд у меня.

— Чего же молчал?

— А ты спрашивал?

— Верно, — признался ротный, — однобоко я на тебя смотрел.

— Ты и сейчас однобоко смотришь. В твой стереотип политработника я не укладываюсь, а потому раздражаю тебя. Но привыкай. Люди ведь все разные.

После этого разговора начал таять ледок между командиром и замполитом. Вострецова одолевало любопытство: что за человек этот Тургин-Заярный?

— Слушай, ну и фамилию ты себе отхватил! — полушутя сказал он однажды, когда остались вдвоем в ротной канцелярии.

— Какую? — чуть пожал плечами лейтенант.

— Ну, это… — щелкнул пальцами Вострецов, — очень роскошную. Из дворян, что ли?

— Среди дворян, кстати, было немало революционеров, — как школьнику, пояснил Тургин-Заярный. — В том числе и большевики, создатели нашей партии.

— В учебниках читал. Мне про тебя знать интересно.

— На какой предмет?

— В разведку, может быть, на смерть, вместе пойдем.

— Это аргумент, — согласился замполит. — Мой прадед, получивший эту двойную фамилию, был офицером. Похоронен, кстати, в Бухаре. Мой дед, штабс-капитан, погиб в пятнадцатом.

— Ого! — Рука Вострецова потянулась к затылку.

— Отец в сорок первом командовал батальоном. Кстати, разведывательным батальоном. Знал немецкий и польский. После второго ранения списан по чистой.

— Ну, а ты что же? С таким, понимаешь, наследством в шляпе ходил?

Удивление командира роты было настолько искренним, что Тургин-Заярный не удержался от улыбки:

— Кстати, сейчас я здесь. Где стреляют.

— А ведь точно, — произнес Вострецов уважительно. — Ты что же, прямо из университета к нам?

— Нет, работал. Последний год был инструктором горкома партии.

— Ну, лейтенант, с тобой не соскучишься! — хлопнул себя по колену Вострецов. — Дальше в лес — больше дров! Ты хоть солдатам все это о себе расскажи!

— Зачем? Слова…

— Так ведь слово у политрука вроде бы основное оружие. А из тебя каждую фразу клещами тащить приходится. Редкий случай, чтобы политработник — такой вот молчун!

— Лучше одно маленькое дело, чем сто слов.

— Ну, слова тоже требуются, — не согласился Вострецов. — В трудной обстановке завернешь покруче — людям сразу веселее становится.

— Насчет твоих «завертываний» мы еще потолкуем, — нахмурился тогда Тургин-Заярный.

А Вострецов подумал: «Да, с характером замполит. И вежлив, и голоса никогда не повысит, а от своего — ни на шаг!»

6

Молодой хазареец, именовавший себя Сулейманом, считался среди моджахединов удачливым командиром. Первый раз он пришел из Пакистана в Афганистан рядовым, а затем привел группу, и вот теперь ему был доверен целый отряд. В общей сложности около года тайком орудовал он на родной земле, но никогда Центр не проявлял такого внимания к действиям отрядов их зоны, как сейчас. После радиограммы, отправленной по настоянию Абдула Махмата, на радиостанции под Пешаваром словно прорвало плотину. Обычно раз в неделю приходила оттуда короткая шифровка с указаниями, а теперь Центр вызывал отрядную станцию чуть ли не каждый час, передавал тексты, расшифровывать которые мог только Махмат. И чем больше их поступало, тем раздраженнее становился городской гость.

Центр отреагировал на донесение Махмата не только быстро, но и слишком уж бурно. Запросы, уточнения, распоряжения поступали одно за другим, словно Махмат был тут, в Афганистане, всемогущ, знал все замыслы афганского и советского командования, мог противостоять этим замыслам. Абдул Махмат подозревал, что Центр специально демонстрирует свою активность, чтобы руководителей в Пешаваре не обвинили в бездеятельности. Но кто мог обвинить? Лишь тот, кто платит, кто поставляет оружие!

Махмат не знал, что его сообщение вызвало переполох в одном из руководящих ведомств большой заокеанской страны. Именно в этом ведомстве родился замысел акции, которую вот уже несколько месяцев последовательно осуществляли моджахедины в Загорной провинции. Акция эта должна была получить широкое политическое звучание. Вскоре туда, в труднодоступную провинцию, намечено было переправить группу журналистов из различных, в том числе из неприсоединившихся, стран. Пусть своими глазами увидят, до какого разорения, до какой нищеты довела афганских крестьян революция. Заброшенные поля, опустевшие жилища, истощенные голодом люди. Пусть журналисты расскажут об этом читателям всего мира, опубликуют фотоснимки, запустят телевизионные репортажи. Более того, в строгой тайне готовилась инсценировка, которая убедила бы журналистов, что для уничтожения посевов применялись советские ядохимикаты, отравляющие вещества. И уже подбиралась за океаном группа журналистов, все чаще, словно бы случайно, прорывались на печатные страницы потрясающие сообщения о голоде, о массовой гибели афганских крестьян. Но это были пока пристрелочные выпады. Главная сенсация — впереди. Оставалось лишь раздуть до предела начавшуюся кампанию. И вот теперь столь удачно развивавшаяся акция — под угрозой срыва!

Из тех немалых средств, которые Соединенные Штаты бросили для разжигания войны в Афганистане, распорядители кровавых кредитов не пожалели бы по крайней мере несколько миллионов, чтобы сорвать доставку зерна голодающим крестьянам. Вот и летели из-за океана гневные требования в руководящий центр моджахединов, а оттуда шли радиограммы в отряд Сулеймана, к Абдулу Махмату. В самой длинной из радиограмм сказано было так: русские везут в Загорную провинцию нашу гибель. Если крестьяне получат рис, потом ни один моджахедин не появится в тех краях, влияние борцов за веру будет полностью подорвано и сокрушено…

Что еще мог предпринять Махмат? Он нес в этой обстановке самую тяжелую ношу. Он был исполнителем указаний, а это хуже всего. Он был готов к угрозам из Центра, к открытому бою с противником, даже к бою, не обещавшему удачи. Ко многому был готов, но только не к тому, что произошло. Русская колонна не появилась…

В то утро, когда, по расчетам Махмата, должны были подойти советские грузовики с рисом, в кишлаки предгорья с громкой музыкой, привлекавшей людей, прибыл боевой агитационный отряд. Сначала наблюдатели моджахединов приняли его за ожидаемую колонну. Три десятка боевых, специальных и грузовых машин растянулись вдоль шоссе более чем на километр. Но недоразумение вскоре выяснилось. Агитационный отряд продвигался от кишлака к кишлаку, проводя собрания жителей, занимаясь своими делами, а советской колонны все не было.

Пролетел день, наступила ночь, на дороге прекратилось движение. И тут Махмат пал духом, почувствовав себя обманутым. Что могло случиться? Ошиблись осведомители, которых он считал надежными: приняли рейд БАО за рейс по спасению голодающих? Или это специальная дезинформация, рассчитанная на то, чтобы раскрыть агентуру моджахединов? Или слишком плоха погода на Дальнем перевале и снежные заносы заставили русских отказаться от своего намерения?

Как бы там ни было, если колонна не появится, отвечать будет прежде всего он, Абдул Мехмат. За ненадежную работу агентов, за ложную тревогу, за то, что мины разрушат шоссе на Ближнем перевале: этой дорогой чаще пользуются сами моджахедины, чем афганские или советские войска. И еще хуже: его могут заподозрить в обмане, в предательстве, и уж тогда не сносить головы. Руководители в Пешаваре беспощадны к отступникам, а руки у них длинные. Уж он-то знает…

Прежде всего — не расслабляться, выяснить обстановку. Рано, рано ухмыляется молодом Сулейман, потомок презренных рабов хазарейцев! Плохо он знает, на что способен Абдул Махмат. Эта усмешка дорого обойдется ему, едва оперившемуся и слишком самоуверенному командиру. Сейчас Махмат приоткроет перед ним западню.

— Гебе известно, кого заранее предупреждают о прохождении военных колонн?

— Об этом знают начальники дорожных постов, контрольно-пропускных пунктов. Помощники начальников.

— Вот здесь — один из крупных постов, — ткнул пальцем в карту Махмат.

— Я не хотел бы идти туда, — понял его Сулейман.

— Ты боишься? — насмешливо прищурился Махмат. — Боишься неверных?

— Там неподалеку кишлак, в котором я жил. Меня могут узнать.

— Кто? Люди Гульбеддина[8] прошлись в тех местах железной метлой. Они сожгли даже мечеть, чего могли бы и не делать.

— Мечеть сгорела сама, — возразил Сулейман, озираясь: даже упоминать грозное имя безжалостного начальника, не вознося хвалу, боялись моджахедины. — Мечеть сгорела, а жители остались. Немного, но есть.

— Мы постараемся сделать все быстро. Между казармой и постом есть постройка, в которой отдыхает капитан с двумя-тремя сарбазами. Попробуем захватить его. Я бывал там и знаю, как подобраться к дому. Есть ложбина с северной стороны. Я сам поведу вас! — Махмат испытующе смотрел на молодого командира.

— Когда?

— Готовь людей, выступаем перед сумерками. Я сказал все.

— Мои люди готовы, — самоуверенно ответил Сулейман, и по его тону Махмат понял: этот щенок не знает, что постом командует его старший брат Фарид Гафур.

Кроме необходимости добыть точные сведения о положении на дороге, о колонне русских грузовиков, Махмата подстегивало еще и странное мстительное чувство: хотелось столкнуть в смертельной схватке двух хазарейцев, поднявшихся с презренных низов. Оба они — его враги, хотя различие между ними значительное. Капитан Фарид Гафур — враг открытый. Но трудно сказать, кто опасней — этот капитан или его алчный, хитрый братец, скрывающийся под именем Сулейман. У напитана четкие принципы, и за одно это его можно уважать. А Сулейман — этот на все пойдет ради наживы. Еще одно подтверждение тому, что против революции сражаются не столько люди, сколько деньги. Большие заграничные деньги. Сам Махмат давно убрался бы подальше от опасности, если б ему не платили. А уж такие, как Сулейман, — тем более. Он берет афгани или доллары за каждый выстрел. Обидно, что в случае победы моджахединов Сулейман потребует себе почета. Придется делиться не только деньгами, но и властью с ним и ему подобными.

Абдул Махмат прекрасно понимал: борьба идет не на жизнь, а на смерть. В такой борьбе каждый союзник хорош. Но о Гульбеддине и его людях думал всегда с недовольством и осуждением. Садист он. Образованный, решительный, упрямый в достижении цели садист с внешностью фанатика. Большая черная борода, надменное лицо, лихорадочно блестящие глаза, какие бывают лишь у людей, с повышенной возбудимостью. В его глазах явственно отражались и радость, и насмешливость, и сладострастие, но чаще всего — ненависть. Дикая ненависть, пугающая даже приближенных Гульбеддина.

Махмат давно знал этого теперешнего «вождя», еще когда тот занимался на инженерном факультете Кабульского университета. Однако это не такое знакомство, которым можно гордиться. Об этом лучше умалчивать. Тем более что Гульбеддин, поступив в военное училище, «прославился» половыми извращениями. Скандал был настолько громкий и грязный, что его не могли замять в военном ведомстве, как ни старались родственники Гульбеддина — богатые землевладельцы. На сей раз даже деньги оказались бессильны. Редчайший случай — представителя влиятельного клана выгнали с военной службы.

Озлобленный Гульбеддин порвал со своими прежними дружками, исчез за границей. Долгое время провел в Соединенных Штатах. А вернувшись, не очень-то и скрывал, связи с американской разведкой. Решился даже на политическое убийство, за что оказался в тюрьме. Но ненадолго. Еще до Апрельской революции Гульбеддин перебрался в Пакистан и сколотил в Пешаваре большую банду головорезов для «особых действий» на территории Афганистана. Самым настоящим мародером он был: уже тогда его люди грабили и убивали за деньги.

После революции формирования Гульбеддина послужили основой для создания первых моджахединских отрядов, а сам Гульбеддин из бандита превратился в руководителя «Исламской партии Афганистана», и повстанческого генерала. Поскольку он начинал борьбу не на пустом месте, а имея оружие, базы и кадры, поскольку пользовался доверием и кредитом американцев, то и преуспел больше других лидеров. Его отряды безжалостно уничтожали всех, кто поддерживал новую власть, жгли и взрывали клубы и школы. Убивали учителей и даже мулл, которые признали революцию. Если встречались в кишлаках люди с отрезанными носами или ушами — значит, побывали в руках гульбеддиновцев. Если зверски зарезана ночью женщина с детьми — значит, гульбеддиновцы отомстили тому, кто ушел в народную армию. Сгорел кишлак, дехкане которого вступили в кооператив, — опять же попятно, чьих рук дело.

Абдул Махмат не одобрял чрезмерной жестокости моджахединов, потому что видел: в конечном счете жестокость оборачивается против них самих, вызывает у людей не страх, а только ненависть к ним, осложняет и, может быть, обрекает на провал борьбу за основную цель, за возвращение привилегий, которыми издавна обладали избранные аллахом семьи.

7

Ровные шеренги вытянулись вдоль плаца, против здания штаба. На правом фланге — разведчики. Дальше — водители: все в сапогах, в касках, в рабочих, защитного цвета бушлатах, перехваченных широкими ремнями. Медсестры Павлина Павленко и Антонина Рамникова могли бы в строй не становиться, им были определены места в машинах, но Павленко решительно заявила лейтенанту Тургину-Заярному: «А мы чем хуже? Мы вместе со всеми!» Тот вежливо ответил: «Пожалуйста» — и сам отвел их на левый фланг, замыкающими.

Голос подполковника Астафурова громко звучал над плацем. Говорил Астафуров с крыльца штаба, кряжистая фигура его видна была всем.

— В этот раз, воинам-автомобилистам, доверена особая задача. Знаю, некоторые думают: что за важность, рис везем. Мы и людей доставляли, и боеприпасы, а тут — зерно… Однако хочу, товарищи, чтобы все прониклись чувством ответственности. Этот рис — для десятков тысяч мирных жителей, их будущее. И чтобы это самое будущее обеспечить, нам предстоит трудная дорога, надо преодолеть два перевала. И я уверен: никакие сложности, никакие происки врагов не помешают нам с честью выполнить наш интернациональный долг. Не существует преград, которые способны остановить нас, советских воинов!

Обычным, но всегда волнующим был сложившийся в гарнизоне ритуал отправки людей в дальний рейс. Особенно для новичков, для молодых бойцов. Кто знает, сколько суток проведут они в пути, что случится за это время, кто и когда возвратится в военный городок…

Встал рядом с подполковником ефрейтор Иван Сказычев. Произнес решительно:

— От имени всех наших водителей, от имени комсомольцев заверяю командование: приказ будет выполнен, мы приложим все старание и умение!..

В утренней тишине торжественно зазвучал Гимн Советского Союза. Напряглись, застыли воины: по-особому остро и волнующе воспринималась эта мелодия вдали от Родины, перед дальней дорогой.

Подполковник Астафуров еще раз окинул взглядом весь строй от старшего лейтенанта Вострецова на одном и до девушек-медсестер на другом фланге. Помедлил несколько секунд и отрубил резко, словно перешагнул невидимый рубеж:

— По машинам!

Все, что было до этой команды, сразу отступило, отодвинулось. Для каждого солдата и офицера начался новый, совершенно необычный, чреватый любыми неожиданностями отрезок жизни. Даже то, что казалось Павлине давно знакомым, представлялось сейчас иначе. В грузовиках она не ездила, что ли? А теперь словно другими глазами осмотрела просторную, светлую кабину, приборный щиток. Чистота — ни пылинки. За сиденьем аккуратно уложены постельные принадлежности: матрац, одеяло, подушка, простыни. Надолго, основательно готовились в путь водители. Невольно дрогнуло сердце, когда Ваня Сказычев привычным движением проверил крепление автомата в кронштейне, ощупал левой рукой мешочек с гранатами.

В кузовах автомашин, где меньше было мешков с рисом, громко переговаривались солдаты. Они устраивались перед дальней дорогой неспешно, основательно, расстилая плащ-палатки, удобнее укладывая свое оружие и снаряжение.

Ефрейтор Сказычев весело подмигнул Павлине:

— Девушка, не робей! На войне только первые двадцать лет страшно.

— А я и не робею, с чего ты взял?

— Из собственного богатого опыта.

— Ну да, ты ведь уже двадцать первый год в боях и походах.

— А ты очень понимающий собеседник. — улыбнулся Сказычев. — Знаешь, как скучно одному в кабине день за днем? А с такой раскрасавицей только бы ездить!

— Иван! — нахмурилась Павлина.

— Все, Пава! Это последний комплимент. Впереди совместная служба и чистая братская дружба.

Павлина была довольна, что попала не к кому-нибудь, а именно к Сказычеву, которого давно и хорошо знала. Они прибыли в гарнизон почти в одно время. Доводилось встречаться по комсомольским делам, в самодеятельности. Надежный парень. Не беспокоилась Пава и за подружку свою Тоню, которая находилась в следовавшей за ними машине. Вместе с ефрейтором Борисом Башниным, водителем не менее опытным, чем Иван. Вот только добродушия такого, открытости и общительности такой, как у Сказычева, не было у Башнина. Но уж это, как говорится, индивидуальные особенности.

Миновав ворота военного городка, боевые машины и грузовики сворачивали вправо, выезжая на широкую магистраль. Иван вел автомобиль со спокойной уверенностью, плавно вписывая большой грузовик в крутые повороты дороги. Даже рисовался малость перед пассажиркой своим мастерством, но Павлина не замечала его стараний. Смотрела с нескрываемым любопытством, подавшись вперед. Приходилось ей бывать в афганском городе, летала на вертолете в дальние гарнизоны, повидала много интересного, а на такой вот широкой, шумной, с яркими машинами магистрали оказалась впервые.

Грузовики у афганцев высокобортные, черные. На кузовах автобусов — пропыленные хвосты, лисьи и беличьи, разноцветные ленты и тряпочки. Частные машины расписаны кому как вздумалось. Один хозяин нарисовал на борту досточтимых паломников в белых тюрбанах, другой — полуголых женщин на фоне синих волн. Почти у всех машин сзади и спереди болтались цепочки, шнурки с кисточками. У кого попроще, у кого сверкающие серебром или позолотой.

— Злых духов висюльками ублажают, чтобы пассажиров сберечь, — усмехнулся Сказычев. — Лучше лихачили бы поменьше на своих барабухайках.

— А что это такое — барабухайки? — спросила Пава. — Слово-то я слышала.

— Как тебе объяснить, — хмыкнул Сказычев. — Ну, афганские грузовики с наращенными бортами, с навесом над кабиной, чтобы кузов больше вмещал. А вообще-то мы, водители, любую раскрашенную, перестроенную машину барабухайкой зовем. Раздрызганные они здесь, в горах, на плохих дорогах побитые, но ходят. На честном слове. Видишь, сколько драндулетов допотопных! Почти весь автопарк надо менять!

— Вижу, — сказала Павлина, не сводя глаз с дороги.

В отличие от Сказычева, ее интересовали не столько машины, сколько люди. Шли дехкане в просторных рубахах, широких штанах или в халатах. Семенили женщины, у многих из них лица были закрыты чадрой. Пешеходов обгоняли юркие моторикши. Особенно умиляли Павлину остроухие ослики, тянувшие тележки. И все это гудело, кричало, спешило без всякого видимого порядка.

Нескончаемо, один за другим, тянулись пригородные кишлаки, утопавшие в желтеющей листве деревьев: сквозь листву виднелись красные, оранжевые, желтые плоды. Ребятишки-продавцы протягивали с обочины фрукты и сигареты. Распахнуты были широкие двери многочисленных дуканов, прямо на улице перед ними жарился шашлык — ароматный запах его доносило в кабину. Здесь текла мирная жизнь, о войне напоминали только посты афганской армии да вооруженные патрули партактивистов. Но чем больше увеличивалось расстояние между кишлаками, тем чаще встречались замаскированные на возвышенностях, врытые в землю бронированные машины, окольцованные траншеями.

— Тут спокойно, — говорил Сказычев, не отрывая взгляда от асфальта. — Бандиты боятся сюда нос совать. Везде бы так. Разницу-то не поймешь, пока сам не увидишь.

В кабине становилось душно. Полуденное солнце палило с белесого неба, нагревая металл. Вершины дальних гор колебались, будто покачивались, в знойном мареве: казалось, вот-вот приподнимутся и уплывут темными облаками. Ослепляюще сверкала вода в речушке, бежавшей возле шоссе. Заметно уменьшилось движение на дороге, почти исчезли пешеходы, укрывшиеся от жары. Местность становилась однообразней, редко виднелись постройки. Попался навстречу караван верблюдов, нагруженных пестрыми тюками. Прошли дехкане, человек двадцать, с мотыгами в руках и оружием за спиной.

Павлина начала подремывать, но вдруг почувствовала, как напрягся Ваня Сказычев, объезжая углубления на дороге. Ушли под колеса темные пятна гари на асфальте. Справа валялись остовы автомашин, блестело в низкой рыжей траве стеклянное крошево.

— Наши машины? — тихо спросила Павлина.

— И наши, и афганские. Засада была, и мины поставлены. Гляди, как «Татру» изуродовали! Мощный наливник, на двадцать тонн цистерна. Сколько добра-то пропало! В кишлаки небось горючее вез, людей греть, а они его… — Ваня глянул на девушку, осекся на полуслове. — Ну, не расстраивайся. Говорю, привыкнешь. Дальше опять кишлаки будут. Дорога спокойная.

— До самого перевала?

— Почти до самого, — Сказычев помолчал, спросил: — Послушай, Пава, только откровенно… Мы, ребята, по службе здесь. Интернациональный долг, наша обязанность, все ясно. А вот вас-то, девчонок, что сюда привело? Романтика, что ли?

Павлине и ее подругам не раз приходилось слышать подобные вопросы. Обычно отвечали на них, как писали в заявлениях с просьбой отправить в Афганистан: «Хочу испытать себя в трудном, настоящем деле». Это звучало убедительно, патриотично и в общем-то было правдой, хотя, конечно, почти у каждой из девушек были какие-то свои, особые, причины. Павлина, отвечая, добавляла иногда: вся ее прошлая жизнь, дескать, привела к тому, что оказалась здесь.

Поздним и единственным ребенком в семье была Пава. Отец ее восемнадцатилетним парнем попал на фронт в конце войны. А после победного мая вернулся домой на Черниговщину при одной ноге и двух костылях. Да и левую-то ногу с трудом сохранили врачи. Лицо было исполосовано шрамами от осколков. Стесняясь своей внешности, мучимый болью в ноге, Павел Павленко жил замкнуто вдвоем со старой матерью. Окончив техникум, работал контролером на консервном заводе, все свободное время помаленьку копался в саду, выращивая цветы, или строгал, мастерил что-нибудь: очень любил работать по дереву. От табуреток до наличников крыльца — все было сделано собственным руками.

Лишь через пятнадцать лет после войны, оставшись без матери, встретил фронтовик в приднепровском селе немолодую женщину — участковую фельдшерицу: рослую, сердечную, с нерастраченным душевным теплом. Переехал к ней. Родилась у них дочка. И поскольку особых надежд на увеличение потомства не было, а в семье Павленко издавна старших сыновей называли Павлами, то по обоюдному согласию супруги нарекли девочку Павлиной. В общем-то обычное на Украине имя, ставшее редким лишь в последнее время.

Ласковая, дружная сложилась у них семья. Росла Павлинка девочкой крепкой, веселой, радуясь цветам и солнцу, чистым снегам и озорному дождю. Мать и отец дорожили каждым часом, проведенным вместе. По вечерам читали вслух. Когда Пава была маленькая — детские книжки. А подросла — каждый предлагал то, что ему нравилось. Отец — Джека Лондона и Шолохова. Мама очень любила биографии знаменитых людей, таких, как Павлов, Сеченов, Пирогов. А Павлинка увлекалась стихами: наизусть знала поэмы Лермонтова.

Летом сообща работали на огороде, в саду. Пенсия-то у отца невелика. Фронтовик разве что только не ночевал в саду. Впрочем, иногда и ночь там проводил, жег костры, спасая деревья от поздних заморозков. Зато яблок и варенья хватало на всю зиму. И картошки своей — до новин. Вот ковров, модных люстр и прочих атрибутов внешнего благополучия у них не водилось. Зато чистота да уют! Старый дом содержался аккуратно, красиво. Отец частенько выпиливал, вырезал что-то в сарае или ковылял по двору, постукивая топориком. Павлине очень нравилось это мягкое, веселое постукивание, будившее ее по утрам.

Странное дело, кое-кто из знакомых, из соседей, у которых комнаты ломились от новейшей мебели, а гардеробы — от модной одежды, завидовали спокойной скромной семье Павленко. Вечно эти знакомые куда-то спешили, стояли в очередях за дефицитом, что-то доставали. А семья фронтовика приобретала лишь самое необходимое из одежды и мебели. И книги.

Вся родня, все знакомые с малолетства звали девочку не Павлиной, а Павой. И в школе тоже. Рослая, кареглазая, с густыми черными волосами, с горделиво посаженной головой она сама ощущала свою привлекательность. Движения ее были неторопливы, походка ровная, словно бы плыла, не размахивая опущенными руками, а лишь отставив, как крылышки, ладони. Этакая цветущая сельская красавица, несколько флегматичная на первый взгляд. Но, унаследовав от матери женственность и стать, Павлина переняла у отца его обостренную восприимчивость и откровенность суждений. Отец был очень требователен к себе, может быть, даже слишком требователен. Вставал и работал, превозмогая боль, даже тогда, когда ему надо было бы лежать да лежать, как поняла потом дочь. Он терпеть не мог хныканья, пустого времяпрепровождения, хвастовства. Павлина тоже.

Здоровье отца ухудшалось. Возникла опасность ампутации второй ноги. Его положили в больницу. И опустел весенний сад, остались без хозяина молодые яблоньки, не слышно было по утрам веселого постукивания топорика. Сразу после выпускного вечера в школе, как была в белом платье, поехала Пава к отцу. Он встретил ее радостно, сказал, что нога почти не тревожит. Вероятно, скоро выпишут. «Ты только учись, доченька. Учись, пока есть возможность, — несколько раз повторил он. — В институт поступай. Мы-то вот не осилили с мамой…» «Я обязательно поступлю, — успокоила его Павлина. — Но не в этом году. Я просто не знаю, куда мне идти, кем хочу быть…»

А про себя решила: надо работать и учиться, чтобы не осложнять положение семьи, чтобы не уезжать надолго, пока отец в тяжелом состоянии. Так складывалась жизнь, что Пава и мыслями, и заботами, и делами была вроде бы взрослее своих сверстников. Она ощущала ответственность не тягостную, а естественную и даже приятную. Она просто не понимала тех ровесников, особенно мальчишек, которые всерьез, с азартом спорили о каких-то пустяках: о проигрыше футбольной команды или об организации танцевального вечера, увлекались записями каких-то истерически орущих заграничных певцов, бренчали на гитарах и, подобно девчонкам, увлеченно толковали о прическах и джинсах. Пава не считала нужным скрывать свое мнение по этому поводу. Парни в селе хоть и заглядывались на нее, хоть и относились с уважением, но явно побаивались. Эта выложит все, что думает, не побоится.

Летом, трудясь в саду и на огороде, Пава прикидывала, что же ей делать. На свете, по ее мнению, испокон веков было три вида основных, необходимых для жизни работников. Те, кто кормит, кто учит (создает здоровье нравственное), и те, кто лечит (заботится о здоровье физическом). Другие работники тоже важны, разумеется, но не настолько. Никто, например, не обойдется без еды. Необразованный глупец не изобретет пороха и не построит самолета. А уж из больного человека и вовсе какой труженик? Так считала максималистка Пава и сделала для себя соответствующие выводы. К сельскому хозяйству нет у нее интереса.

И педагогического призвания вроде бы не чувствует. А вот медицина привлекает. Если поступит в училище, через два года сможет помогать семье, заменит в сельском медпункте нему.

Так Павлина оказалась в большом областном городе и основательно, как привыкла браться за все, начала заниматься. Присматривалась к новым для нее городским условиям. Что поразило Паву на первых порах, так это облегченность здешней жизни. Печку топить не надо, газовые баллоны менять — тоже, об огурцах, помидорах, картошке — вообще об урожае — никаких забот. Сходи в магазин, на базар — и все в порядке. А как каждую картофелину, каждое яблоко выращивали — горожанину вроде и дела нет. Отработал восемь часов на заводе или в учреждении — и занимайся чем хочешь: гуляй, отдыхай, возись с детишками. Ни тебе огород поливать, ни на вечернюю дойку спешить. Ну, женщины-то, конечно, хлопочут по хозяйству, а для мужчин вообще курорт. Два дня в неделю не знают, куда себя девать. Возле пивного бара часами толкутся, костяшками домино с утра до вечера столы разбивают…

В медицинском училище ребят было мало, да и те какие-то равнодушные, несамостоятельные. Дважды на собраниях обсуждался вопрос о баскетбольной площадке. Хороших предложений хоть отбавляй, а дел — никаких. И обсуждали бы еще раз десять, если бы не Павлина и ее подруга-землячка Оксана. Они встали и заявили: завтра после занятий выходим расчищать площадку. Насчет лопат и грабель сейчас договоримся с завхозом.

Паву привлекали люди умные, решительные, возвышенные. Среди сверстников таких что-то не замечала. Может, они еще не доросли, не сложились, не проявились характеры?

Подружка Оксана позвала однажды в дискотеку. Ничего, интересно, только очень душно, даже смрадно. И слишком уж истово дрыгались, развлекаясь, парни и девушки, будто не время убивали, а творили что-то серьезное. Павлина послушала музыку, потанцевала часок — и хватит. На свежий воздух потянуло.

Красивую простушку углядел в ней высокий, уверенный в себе, довольно симпатичный на вид парень. Увязался вместе с приятелем провожать Павлину и Оксану. Потом как-то само собой разделились на пары. Павлина с ним, городским да бывалым, держала ухо востро, однако парень вел себя прилично. Спортсмен. На тренера учится.

— А чем занимаетесь? — спросила Пава.

— Зимой лыжами, летом футбол, плавание. Выкладываемся — во! У нас ребята отборные.

— На лыжах ходить интересно, — согласилась Павлина. — И плавать тоже. Ну, а дело-то у вас, у отборных, какое-нибудь есть, чтобы пользу приносить? — Пава не простила самоуверенному парню зазнайства, насмехалась над ним, но он, судя по всему, не улавливал этого.

— А спорт разве не польза? Развитие до предела возможности организма…

— Конечно, развитие и укрепление… Очень хорошо отдохнуть, развеяться после работы.

Удивляясь наивности провинциалки, парень снисходительно объяснил ей, как важен спорт для здоровья народных масс, для повышения нашего престижа за рубежом. Слушая его, Павлина думала, что тысячи, может быть, десятки тысяч таких вот крепких парией занимаются лишь тем, что бегают, прыгают, играют в спортивные игры. Пусть, конечно, играют. Только для настоящей закалки им бы в поле, на покосе или на жатве поработать. Месяц на картошке, а месяц в своем физкультурном институте или там в техникуме. Как говорится, практическое сближение города с деревней. В колхозе рабочих рук не хватает, а такие вот богатыри наращивают мускулы на стадионах.

Когда остановились под развесистым деревом, где было совсем темно, парень вдруг бесцеремонно сунул руку в разрез ее платья. Павлина была так поражена этой наглостью, такая захлестнула ее обида, что в первое мгновение она даже не отреагировала, а парень обнял за плечи, притянул к себе. И тут девушка опомнилась. Отброшенный яростным ее ударом, парень неуклюже распластался на земле. Рука у Павлины была сильная…

Девочки в медучилище судили-рядили потом по-разному, но большинство сходились во мнении: если нахал, если в первый же вечер руки распустил, значит, подолом ему. А подружка Оксана сказала Павлине наедине: «Зачем ты так, чуть не искалечила парня! Кому богатства-то свои бережешь?» — «Суженому». — «А есть ли они, суженые-то?» — усомнилась подруга. «Для каждой из нас имеется, только он может пройти, не заметив», — ответила Павлина. «Это как же?» — «А вот так! Встретит крашеную, размалеванную, под другими хлопцами побывавшую и зашагает дальше своей дорогой. Зачем ему осколки-то склеивать?» «Чокнутая ты все-таки!» — заявила Оксана и после этого разговора отдалилась от Павы, перестала делиться с ней своими переживаниями.

С красным дипломом дернулась Павлина в родное село. Отец был дома и даже пытался помогать по хозяйству. Минут двадцать повозится возле яблонь или в малиннике — час отдыхает. Дом вновь словно бы наполнился жизнью, особенно приятным было для Павы привычное постукивание отцовского топорика.

Вызвался отец украсить деревянными фигурками двор колхозного детского сода. Несмотря ни на что радовался человек и других радовал. Павлина думала: маме очень повезло, что встретила такого человека. Ждала долго, да вот и выждала. У Павы пока не было друга, к которому безоглядно потянулась бы сердцем. А вообще-то все у нее шло слишком уж гладко. Учеба давалась легко, в работу втянулась сразу, без затруднений. С детства видела, как работала мама, все больные были известны наперечет, кто с каких пор и на что жалуется, кого чем лечить. У нее было такое ощущение, будто живет и трудится она вполсилы, а где-то — другой мир, полный важных свершений, борьбы, кипения страстей.

Отец говорил ей: «Высокую меру ты берешь. Пава». — «Разве это плохо?» — «Для людей — хорошо, полезно. Для себя — трудно».

А когда узнал, что Павлина едет в Афганистан, не упрекнул ее, не выдал своей тревоги, даже вроде бы одобрил решение: «Что ж, и я в войну заявление подавал в комсомольский райком. Только помни, дочка, маму бы нам одну не оставить…»

И теперь здесь, на военной службе, Павлина беспокоилась не за себя — за родителей. Как отец, встает ли с постели? Как мамино сердце? Знала, не напишут о себе всей правды, скроют любую беду, чтобы не взволновать, не встревожить дочь…

Ну а на вопрос Вани Сказычева она ответила фразой, которая стала ужо привычной: «Хотела испытать себя в трудном и важном деле». По существу, если не вдаваться в детали, правильный был ответ.

8

Примерно такой же разговор велся в это время и в кабине грузовика, который шел вслед за машиной Ивана Сказычева. Только тон был другой. Ефрейтор Борис Башнин, считавший себя парнем, видавшим виды, для девушек неотразимым, испытывал некоторое раздвоение. С одной стороны, он уважительно относился к тем немногочисленным медицинским сестрам, которые делили с солдатами все трудности службы в ограниченном контингенте советских войск на территории Афганистана, хорошо знал, что сами ребята осаживают, одергивают ухажеров, пытающихся «закадрить» какую-либо из девушек, осложняя своей назойливостью их жизнь. Случалось, что крепко доставалось от сослуживцев таким ухажерам. С другой стороны, светловолосая, с синими глазами Тоня Рамникова нравилась ему, а сдерживать свои желания и стремления Борис не любил, не привык.

Черт возьми! На гражданке на такую худышку, наверно, и внимания не обратил бы, а здесь не поймешь, не разберешь: может, и правда красавица? Все при ней. И ножки стройные, и фигурка ладная… Лицо, правда, вытянутое вперед, словно бы заостренное, и рот великоват. Эх, бросил бы сейчас баранку, обнял бы… А вместо этого приходится пустой разговор плести… Вообще-то можно и словами воздействовать, подготовить почву. Впереди две или три ночи…

— Ты памятку советским воинам в Афганистане видела? Маленькая такая книжечка.

— То есть как это видела? — Тоня пожала плечами. —

Всем ее вручают, и нам тоже. Прочитала от корки до корки.

— Обратила внимание, как там насчет женщин-то сказано?

— Ничего особенного.

— Это с твоей точки зрения… На местных женщин даже смотреть пристально не рекомендуется, чтобы не оскорбились, не говоря уж о всем прочем. Я так считаю, что главная трудность тут дли ребят как раз в этом вопросе. Особенно, для тех парней, которые еще дома, до службы, это самое… бриться привыкли, — ухмыльнулся Башнин.

А здесь, если даже в гости пригласят жители, ни одной женщины в доме не увидишь. Не положено им появляться. И не спрашивай хозяина о жене, о дочках — обидеться может… На улице встретишь — в чадре или отворачиваются, прикрываются. Сзади вообще глядеть бесполезно — балдахин висит: ни ног, ни талии. Понимаешь, Тонь, даже глаза стосковались. Про другое уж умалчиваю.

— Понять могу, посочувствовать — нет.

— Как же не посочувствовать! — притворно огорчился Башнин. — А говорят, натура у женщин добрая, отзывчивая.

— Э, Боря, было бы на что отзываться!

— Для меня, может, женское внимание — это самое важное, — с улыбкой, вроде бы полушутя, но с дальним прицелом гнул свое Башнин. И продолжал балагурить до той минуты, пока не вырвался у него игривый вопрос: — Каким ветром занесло тебя, Тонечка, сюда, к суровым хребтам Гиндукуша?

Ответ Тони о желании испытать себя, проверить в трудных условиях ни в какой мере не удовлетворил Башнина. Грубовато, с иронией, как вообще привык говорить с девушками, Борис сказал:

— Что ты мне лапшу на уши вешаешь? Мы здесь вдвоем, не на собрании — зачем мозги пудрить? Благородные порывы — это, конечно, само собой. Только на одних порывах далеко не уедешь. — Усмехнулся: — Женихов, что ли, мало в твоей родной местности? Или душевную драму пережила?

— Я сюда из Мурманска. Там женихов хоть отбавляй. Моряки! А за лапшу, между прочим, обидеться можно: на первой же остановке прости-прощай, машин много!

— Ладно, шуток не понимаешь. Извини, раз уж ты такая…

— Шуточки твои, Боря…

— А что? Вполне современные, на изысканном молодежном языке.

— А я, знаешь, к простому русскому языку больше привыкла. С самого рождения.

— Заявлено — значит, точка! — И после паузы Борис добавил: — Но на вопрос ты все же полностью не ответила. Очень любопытно знать, почему ты не в мурманской спокойной поликлинике сейчас, не в ресторане с моряками балдеешь до полного выпадения в осадок или, к примеру, не нянчишь ребеночка, а трясешься со мной по этой опасной дороге вон к тем диким горам, где ждет нас холодная ночь, а может быть, доже и пуля?! Или тебе афганцы так нравятся? Только не говори насчет нашего общего долга, это я сам знаю.

— Нравятся! — тряхнула пышными светлыми волосами Тоня. — Девочку нашу, которую мы вынянчили, видел?

— Без пяльцев-то? А как же!

— Простились мы с ней, и до сих пор сердце болит. Нравится, Боря, не то слово. Полюбили мы нашу Софию-Сонечку. На всю жизнь не забудем. На самом краю пропасти она была, и мы отстояли… Только из-за этого стоило бы сюда ехать.

— Убедительно, — согласился Башнин.

— Ты смекалистый, — в голосе девушки звучала насмешка, но лицо оставалось серьезным.

Тоня расстегнула пуговицу нагрудного кармана, достала пластмассовый пакетик, по форме и размеру похожий на календарик. Ногтем раскрыла створки, поднесла «книжечку» к баранке, чтобы Борису удобнее было видеть. Перед ним была фотография офицера. Лицо, воротник кителя, край погона. Глубокая узкая ямочка рассекает подбородок. Твердый взгляд в упор — не всякому выдержать…

Машина вильнула, и девушка поторопилась убрать фото.

— Кто? — спросил Башнин.

— Старший лейтенант Кругорецкий. Впрочем, теперь может, и капитан.

— Для тебя он кто?

— Самый дорогой человек. Первая любовь…

— Значит, была и вторая?

— Как сказать… Было что-то, только совсем другое.

— Чего же замуж за него не вышла? Не предлагал?

— Наоборот, Владлен — рыцарь без страха и упрека, каких мало. Это уж точно. Руку предложил по всем правилам. И сказал при этом: «За офицера выходят, либо не зная их жизни, либо по очень большой любви». Я-то представление об офицерских семьях имела. Сегодня в столице, а завтра на краю земли, в дальнем гарнизоне. Ни квартиры постоянной, ни обстановки. Муж сутками не бывает дома. Да еще если сапер… Профессия, конечно, почетная, но слишком уж героическая. С ума сойдешь, ожидая. Сестра моя за офицером, всю жизнь по гарнизонам мотается. Ну, и не дала я Владлену определенного ответа. Сказала: «Подожди, разберусь». И встречались, как прежде. Почти как прежде. Он терпел год. Однажды спросил: «Решай, меня переводят».

— Ну, а ты? — На лицо Башнина — напряженное любопытство.

— Колебалась. Напишу, мол… И все. Только когда не стало Владлена рядом, поняла: никто и никогда его не заменит, никто мне не нужен… Такая тоска была, такие черные дни… И адреса нет… Через знакомых, через десятые руки все-таки дозналась: в Афганистане он. И сразу в военкомат с заявлением.

— А дальше? Это же как в хрестоматии по литературе! — воскликнул Борис.

— Почему в хрестоматии? В книгах.

— Книги! Кто их читает сейчас, в наш век транзисторов и телевидения? — Башнин обретал обычный тон, однако уже без намека на высокомерие. — Ну и как, встретила ты его?

— Оказалось, это не так просто. Афганистан большой.

— Адрес выясни через политотдел, напиши ему.

— Может, так и сделаю, — неуверенно произнесла Антонина. — Я ведь одна во всем виновата. Об этом и скажу ему. Но чтобы глаза в глаза, чтобы видеть, как он воспримет.

— Фамилия-то, говоришь, Кругорецкий? Владлен? Чем черт не шутит, вдруг услышу где, ездим-то много. Передать ему что-нибудь?

— А то и передай: Тоня, мол, в Афганистане. Ищет, верит, надеется.

— Усек, — кивнул Башнин, притормаживая грузовик. — Ухаживать, значит, за тобой нет никакого смысла.

— Насчет смысла — сам понимаешь. А ухаживать — почему же? — улыбнулась Топя. — Ухаживай. По-товарищески.

— Энтузиазм не тот, — скороговоркой ответил Борис, следя за предыдущей машиной. — Все, доктор. Привал…

Легкая заправка реактора, — ткнул себя пальцем в живот, — разминка и перекур, но без дремоты. — И скомандовал дурашливо, обрадованный остановкой: — А ну, медицинская гвардия, вылезай!

Первое, что увидела Тоня, спрыгнув с высокой подножки, — неширокий ручей, который подходил в этом месте прямо к шоссе, а затем убегал в широкую долину. Там, среди кустов, угадывались какие-то постройки. Впереди, до самого поворота, выстроились машины, ребята уходили вправо, по своим делам, другие плескались, освежаясь, в ручье. Лишь дозорные маячили в кузовах грузовиков, в люках бронетранспортеров. Вился дымок над походной кухней.

Резко затормозив, остановился бронетранспортер разводроты. Лейтенант Тургин-Заярный потоптался, разминая ноги, оглядел, щурясь от солнца, окрестность. Чем-то напоминал он озабоченного школьного учителя. Подозвал Сказычева, Башнина, трех солдат из кузовов автомашин. Распорядился:

— Вот что, герои будущих сражений, прочешите кусты за ручьем, не спрятался ли где бородатый бандит. Тут и левее. Продвиньтесь до тех камней и залягте спиной к дороге. На десять минут. — Повернувшись к медсестрам, спросил: — Девушки, десяти минут хватит в зеркальце за ручьем посмотреться? Вполне? Действуйте, товарищи. И так — на каждом привале. Сказычева назначаю старшим.

— А вы? — удивленно взглянула Павлина.

— На время оставлю вас. Начальство требует, — покзал он туда, где у изгиба дороги едва различимо виднелись головные машины колонны.

9

Выносливые, натренированные, привычные к ночным походам мятежники шагали быстро, неся оружие и боеприпасы. Абдул Махмат, хоть и имел при себе только пистолет, гранату и нож, с трудом поспевал на ними, спотыкаясь на каменистой тропе. Сулейман, поглядывая на часы, несколько раз вежливо поторапливал «дорогого гостя», но все же из-за него группа задержалась и вышла к посту лишь незадолго до рассвета. Километров двадцать преодолели одним броском, и Махмат настолько выбился из сил, что повалился на влажную от росы, колючую и жесткую, как щетина, траву, источавшую слабый и приятный полынный запах.

Сулейман в эти минуты словно забыл о городском госте. Успех налета во многом зависел сейчас от него, и он ощущал уверенность в том, что проведет бой с успехом. Эта уверенность передавалась и его людям. На стороне Сулеймана было по крайней мере три преимущества. Неожиданность — раз Отличное знание местности — он помнил в окрестностях поста каждый камень и бугорок — два. И еще — мастерство, которому он обучался в лагере под Пешаваром. Сулейман был благодарен инструктору-рейнджеру как называли их в лагере. Хороший был рейнджер, даже очень хороший — хладнокровный, опытный, терпеливый. Он знал много способов добиться успеха в тайной войне, начиная от рукопашной схватки и кончая минированием дорог. Советовал использовать в борьбе любые средства, чтобы уничтожить противника, и самому остаться живым. Не гнушаться ни клеветой, ни ударом в спину. Драка есть драка, в ней побеждает сильный и ловкий.

У рейнджера был маленький, приплюснутый нос и массивный подбородок. Такой большой, такой тяжелый подбородок, что прежде всего привлекал взгляд — прочие особенности его внешности как-то не воспринимались, не запоминались. Рейнджер разговаривал по-английски, знал французский и немецкий языки, определить его национальность было практически невозможно. Сам он однажды, основательно зарядившись виски, назвал себя профессиональным убийцей высшего класса. Нe приведи аллах столкнуться с таким один на один!

Этот «человек с запада» завораживал слушателей рассказами о войне в Южной Африке, о кровопролитиях в Центральной Америке. Да, он досконально знал свое дело, не зря получал большие деньги. Почтительно внимая ему, Сулейман думал, что со временем наберется опыта и сам станет таким же «господином обучающим», будет готовить новичков, находясь вдали от боев и хорошо зарабатывая. Пока молод, очень важно иметь деньги, много денег, которые обеспечивают все удовольствия в жизни. А денег-то как раз и не хватало Сулейману.

В основе обучения в лагере была программа диверсионно-разведывательных подразделений (от взвода до роты), принятая в армии США и в вооруженных силах стран НАТО. Соответствовало и вооружение: тактика и оружие испытывались здесь в боевых условиях. Диверсионно-разведывательные подразделения имели в своем арсенале ножи, гранаты, пистолеты, пистолеты-пулеметы, автоматические и снайперские винтовки, пулеметы (в том числе крупнокалиберные), гранатометы, ручные противотанковые ружья, противотанковые управляемые ракеты, безоткатные орудия, небольшие 51-миллиметровые минометы. Кроме того, мятежники центральных формирований (в отличие от местных, непосредственно в Афганистане) тренировались в стрельбе из всех других видов оружия, в постановке мин, в подготовке взрывов. Стреляли без ограничений, не жалея боеприпасов. Поставщикам, наверно, это было очень выгодно: чем больше израсходуют патронов и снарядов, тем крупнее будут новые заказы.

Много получил от своего наставника-рейнджера старательный ученик Сулейман. Даже перенял его настороженную, пружинистую походку хищника, в любой момент готового отскочить при опасности или кинуться на жертву. Но главное, что уяснил он за время занятий, — это настоятельнее, многократно повторявшееся требование рейнджера не действовать сегодня как вчера, по шаблону. Конечно, определенные стандарты, предусмотренные для той или иной типичной ситуации, но это лишь примерные схемы. Обстановка никогда не бывает одинаковой даже в двух-трех аналогичных случаях. К тому же она обычно меняется в ходе действия. Инициатива, самостоятельность решений, способность маневрировать — эти качества обязательны для командира диверсионно-разведывательного подразделения.

Сулейман считал, что всем этим он уже обладает. Сейчас он выделил не одну, а две главные группы. Первая группа захвата атакует пост на шоссе. Вторая — постройку, оставшуюся от бывшего караван-сарая, что между постом и казармами. На каком-то из этих объектов наверняка будет находиться начальник поста или его помощник, то есть те, кто знает обстановку на дороге, предупрежден о передвижении колонн. Кроме того, группа из десяти моджахединов интенсивным огнем блокирует казармы на холме, чтобы ни один человек не смог выйти оттуда на помощь атакованным сарбазам. И еще небольшая группа перекроет огнем шоссе севернее поста, откуда может подоспеть подкрепление.

Люди подчинялись ему беспрекословно. Знали: выскажешь какое недовольство или сомнение — из операции не вернешься. Это тоже была школа рейнджера. Да и Гульбеддин говорил: если ишак спотыкается на одну ногу, отруби ему три остальные — больше он не споткнется.

Нарушил сейчас Сулейман лишь одно правило: не создал ячейку управления. Такая ячейка, состоящая из командира, заместителя, наблюдателей и радиста, осуществляет связь со всеми группами в общее руководство. Но средств связи в отряде не было. Да и налет предполагался стремительный: ударить всем одновременно и сразу отойти к месту сбора. Главный объект — пост на дороге. Сулейману надо быть там.

— Вы наш гость, — сказал он Махмату, — вам не обязательно идти дальше.

— Я ночевал в доме, знаю подступы к ному.

— Но будьте осторожны. Центр спросит за вас. — Сулейман беспокоился, конечно, прежде всего о себе.

Моджахедины бесшумно и быстро, будто не ощущая тяжести снаряжения, растворились во тьме. С Махматом осталось пятеро. Сжимая правой ладонью рубчатую рукоять пистолета, он пошел по пологому склону, стараясь, чтобы не хрустели под ногами мелкие камешки, высохшая верблюжья колючка. Это не удавалось: слишком грузен и непривычен к такому ночному передвижению был городской человек.

Махмат торопился, чтобы приблизиться к дому, пока не началась стрельба, не переполошились сарбазы. Внезапно, спящими, хотел захватить их. Может, и удалось бы, но ночную тишину прорезал вдруг страшный, полный ужаса вопль. И сразу же в той стороне, на дороге возле поста, затрещали пулеметные очереди, раздались взрывы гранат.

За возвышенностью, за казармами, открыла огонь группа боевого обеспечения, отвлекая внимание гарнизона. Взлетели, озарив местность, ракеты. Из казарм ударили пулеметы. И, чего никак не ожидал Махмат, из каменного дома караван-сарая навстречу ему тоже хлестнула пулеметная очередь. А он и не знал, что с этой стороны есть амбразура. Наверное, она была заложена, как и окна. Эту маленькую каменную крепость без пушки не взять. Боеприпасов там много — сам видел. Только время потеряешь.

— Следовать за мной! — скомандовал Махмат, отползая к сухому руслу ручья.

Туда, в промытую вешней водой ложбину, не залетали пули, можно было бежать во весь рост. Бой грохотал за спиной, на возвышенности, а впереди, на дороге, потрескивали лишь отдельные выстрелы. Махмат спешил туда, чтобы объединиться с Сулейманом, узнать о пленных.

10

Начальник дорожного поста капитан Фарид Гафур по ночам не спал. Это уже никого не удивляло. На всех постах, расположенных в опасной зоне, офицеры в темное время суток либо не спали вовсе, либо отдыхали по очереди, не разуваясь и не расставаясь с оружием. Ночь — время шакалов и душманов, всех тех, кто нападает исподтишка. Какой уж тут сон! Однако, в отличие от других офицеров, от подчиненных ему бойцов, Фарид Гафур и днем не ложился отдыхать. Он расслаблялся лишь тогда, когда его совершенно одолевала усталость, засыпал мгновенно, присев на ящики с патронами в дорожной будке или свалившись на деревянную лавку в доме караван-сарая. Часто даже не успев разуться, расстегнуть ворот и ослабить, ремень. Сарбазы осторожно снимали с него ботинки, заботливо подсовывали под голову свернутую шинель.

Отдохнет часа три — и вновь на ногах, вновь как пружина.

Ел капитан как все, паек был добротный, да и фруктов поблизости, в заброшенных садах, было много, только бери, но при всем том оставался он очень худым, несоразмерно высокому росту, и сарбазы считали: это потому, что мало спит командир. Удивлялись: прикорнет ненадолго, как птица на ветке, и хватит ому. И никто, за исключением сержанта Искандера и еще нескольких земляков, давно знавших капитана, не задумывался: отчего так? Лишь земляки догадывались, когда и почему лишился Фарид Гафур покоя и сна.

Началось все в тот страшный день, который переломил надвое его жизнь. Возвращался он из города, с учительского совещания, довольный, радостный. Было о чем рассказать жене: на совещании его ставили в пример. Другим-то людям не будет он говорить об этом, неудобно хвалить самого себя, а жена поймет, что это не хвастовство, порадуется вместе с ним… А еще двух молодых учителей, только что окончивших лицей, обещали прислать ему для работы с детым младшего возраста. Сам он будет заниматься со старшими, им требуется больше внимания.

Вез Фарид Гафур подарки жене и дочке. Так хорошо было у него на душе, так ярко светило солнце, такой праздничной была свежая зелень полей и горных склонов, что он глазам не поверил, когда увидел вдруг среди зелени черные обугленные деревья, кусты с обожженной свернувшейся листвой, закопченные стены выгоревшего изнутри дома. Разрушенный, пустынный кишлак был перед ним. Валялось несколько трупов. К запаху гари и паленой шерстя примешивался тошнотворный запах разложения. Нигде ни одной живой души. Лишь собака с перебитой задней ногой появилась было на улице, да и та при виде Гафура торопливо проковыляла за разбитый дувал.

Почудилось, стонет кто-то, зовет… Может, жена или дочка? Он бросился к школе. Стон — все ближе, все явственней. Вбежал в комнату, которую занимал с семьей, и увидел женщину на полу: она лежала навзничь, ногами к глухой стене. Вся верхняя часть ее тела была изуродована взрывом, однако Фарид Гафур сразу узнал свою жену. И едва не упал без сознания возле нее. Но где-то совсем рядом все еще слышался стон, будто кто звал его, и это давало ему надежду… Гафур поспешил на этот звук о увидел только полусорванную дверь. Она слегка покачивалась на одной петле, жалобно поскрипывая…

Фарид Гафур пытался узнать хоть что-нибудь о судьбе дочери. Разыскал несколько земляков, бежавших в горы во время налета душманов. Эти уцелевшие свидетели рассказали, как отрубали бандиты кисти рук мальчикам-школьникам и пальцы девочкам, осмелившимся учиться писать. Учителю Гафуру грозили отрубить обе руки, забить мелкими камнями глотку, чтобы задохнулся в мучениях. А когда к кишлаку подоспели сарбазы и началась сильная стрельба на окраине, душманы принялись взрывать и поджигать дома. Мужчин и молодых женщин угнали с собой, остальные люди бросились кто куда. Многие погибли от пуль, от мин. А из уцелевших никто не хотел возвращаться в кишлак, потому что душманы грозились прийти снова.

В тот вечер Гафур, измученный всем виденным и пережитым, лег спать на плоской крыше своего дома, завернувшись в кошму. Мертвенно и холодно мерцали в черном небе далекие звезды. Тишина была глухой, давящей, почти физически ощутимой, лишь где-то за садами скулил, подвывая, шакал. И представилась вдруг Гафуру его дочка с расширенными от ужаса глазами, ее худенькая смуглая ручонка с окровавленными обрубками пальчиков. Пронзил душу страшный, умоляющий крик. Она просила, взывала: где ты? спаси нас! Гафур вскочил. Ему казалось, что сходит с ума. Бросился вниз, сорвал дверь, продолжавшую раскачиваться и скрипеть. Прочь из этого выморочного кишлака! Он тогда пешком отправился в город, шагал до полного изнеможения, пока не подкосились ноги, и беспамятно заснул прямо на траве.

Стой поры так и повелось. Пока бодрствовал, теплилась у Гафура надежда, что дочка жива. Ее не было рядом с матерью, никто не видел ее мертвой. Может, убежала в страхе куда глаза глядят, попала в какой-нибудь дальний кишлак. Он разыщет ее, свою кровиночку. И брат, неизвестно куда исчезнувший из Кабула, тоже еще может найтись. Они соберутся вместе, и у Гафура опять будет семья. Конечно, никто не заменит ему жену, да он и не сможет видеть возле себя другую женщину, но рядом с ним будут самые дорогие люди, спокойно жить под одной крышей — вот о чем он мечтал. Это — когда был на ногах, когда мог рассуждать логично, когда разум еще владел чувствами. А едва приляжет, намереваясь заснуть, возникает перед ним лицо дочери, звучит в ушах ее голосок.

Какой уж тут сон, одна мука! Гафур решил вообще не ложиться. Когда уставал до продела, когда перед глазами начинал плыть туман, и ноги становились ватными, непослушными, он засыпал где придется. Словно проваливался в глухую тьму, без сновидений, без кошмаров…

И вот наступили еще одна ночь, не холодная, но уже по-осеннему длинная и темная. Прекратилось движение на шоссе. По рации передали, что крупных душманских групп поблизости не замечено. Возможны одиночные попытки минировать дорогу. Патрулям следовать по шоссе с получасовым интервалом. В каждом патруле не менее трех бойцов. Привычный режим.

После полуночи Фарид Гафур подробно проинструктировал двух сарбазов — метких стрелков, которых решил отправить в засаду к разрушенному кишлаку. Туда, в сады, наведывались с гор душманы. Голодно было бандитам в каменных ущельях, фруктов хотелось. Пробирались поодиночке даже днем, маскируясь среди кустов. Узнав об этом, Гафур решил проучить бандитов. На подходе к садам есть совершенно открытая каменистая полоса шириной метров триста, ее и возьмут под наблюдение сарбазы. Никто не проскочит. Обойдутся проклятые душманы — кровавые убийцы — без персиков, без винограда и без хурмы. Пусть американскими консервами давятся.

Близилось утро, и уже можно было считать, что ночь прошла спокойно. На рассвете группы душманов возле шоссе обычно не появлялись, опасаясь, что не успеют скрыться в горах. Гафур чувствовал, как его одолевает усталость, как тяжелеет тело: он не спал всю прошлую ночь, весь минувший день и теперь должно было наступить наконец забытье. Подумал, что останется здесь, в будке. Вот сейчас проводит в засаду сарбазов и присядет на ящики… Да, пора отправлять бойцов.

Вместе с сарбазами и сержантом Искандером капитан прошел метров двадцать вдоль дороги до того места, где бойцы свернули с шоссе на едва приметную тропинку. Поначалу их еще было видно, но вот они уже будто растворились во тьме. И в этот момент там, где исчезли сарбазы, раздался страшный крик, скорее не крик, a испуганный, удивленный, полный боли вопль.

— Ложись! — скомандовал Гафур и выхватил из кармана гранату.

Искандер, упав за камень, полоснул длинной очередью из автомата. Из темноты понеслись ответные очереди.

За спиной Гафура, возле будки, всполошились, кричали сарбазы. Сам он, пригнувшись, пятился туда, он нужен молодым бойцам, чтобы придать им уверенность. Почти ослепнув от ярких вспышек близких выстрелов, Гафур смутно различал фигуры, бегущие прямо к нему. Резкий толчок опрокинул его на асфальт. Он даже не понял, чем его так хлестнуло, почему упал, отчего граната вдруг стала такой тяжелой. Но ее во что бы то ни стало надо было бросить остановить тех, кто, топая и ругаясь, бежал к посту.

В замах и бросок Гафур вложил все оставшиеся силы. И сразу же потерял сознание.

11

Махмат прибежал на пост, когда стрельба там уже кончилась. При свете ракет асфальтированное шоссе казалось речкой средь темных берегов. Как разбитое суденышко, валялась опрокинутая будка. Ядовито чадила куча какого-то тряпья.

— Кого захватили? — задыхаясь спросил Махмат моджахедина, обшаривавшего труп сарбаза.

— Они там, — выпрямившись, показал басмач.

— А командир?

— Сулеймана позвал аллах, — прозвучал равнодушный ответ. Моджахедин снова запустил руку в карман убитого.

Раздражение охватило Махмата. Начинался рассвет, надо было спешить на место сбора, уводить отряд подальше от опасности в горы. Придется теперь брать командование на себя.

Ему показали несколько трупов на дороге. Первый слева мертвец выглядел неестественно маленьким. Сулейман?! Он лежал на боку, подтянув колени и охватив их руками. А лицо было белым и чистым: ни осколки, ни пламя взрыва не коснулись его.

Вспыхнула целая гроздь ракет. Оранжевым веером развернулась очередь трассирующих пуль. Недолет. Сарбазы с холма, от казарм, нащупывали мятежников. При новой вспышке ракет Махмат узнал еще одного убитого. Вытянувшись во весь рост и раскинув руки, лежал поперек шоссе долговязый капитан Фарид Гафур.

Встретились, значит, два брата! Старший, так беспокоившийся о младшем, и младший, почтительно вспоминавший о заботливом трудолюбивом старшем брате. Вряд ли узнали друг друга во мраке, в скоропалительной ночной стычке братья, ставшие волею судьбы непримиримыми врагами.

Ни жалости, ни сочувствия не испытывал Махмат. Одно беспокойство. Лучше бы уцелел Сулейман. Придется теперь тащить его труп. И скорее, скорее в разрушенный кишлак, в ущелье, начинающееся за ним. Пленных можно допросить по пути.

— Берите Сулеймана! — позвал он маджахединов и, видя как те неохотно приблизились к изуродованному трупу командира, заорал злобно: — Быстрой, собаки, пока кафиры не вспороли вам животы! Быстрей! — И побежал трусцой к черневшему впереди дувалу.

12

Возле афганского поста, подвергшегося нападению душманов, колонна вынуждена была задержаться. Ночью побывали бандиты, они могли заминировать дорогу. Вперед, проверяя шоссе, пошли саперы. К тому же, когда проезжали через сгоревший кишлак, душманы, стреляя издалека из развалин, повредили один грузовик, его ремонтировали специалисты из группы технического замыкания. Подполковник Астафуров решил взглянуть, как они управляются, а заодно осмотреть колонну, вытянувшуюся на обочине шоссе под защитой афганского гарнизона, который сейчас, в светлое время, надежно контролировал с холмя всю окружающую местность.

За рулем командирского «уазика» — капитан Орагвелидзе, заместитель начальника колонны по технической части и давний приятель Астафурова. Неисповедимые пути воинской службы свели их здесь, в Афганистане, во второй раз, после того, как один побывал на Дальнем Востоке, а другой — в группе войск на западе. Годы пронеслись, и вот опять они вместе. Худощавый, горбоносый, вспыльчивый Вахтанг Орагвелидзе очень любил поговорить, он просто физически не мог молчать, а медлительный, терпеливый Астафуров способен был подолгу, не перебивая, слушать южанина. Вроде бы и невнимательно, рассеянно слушал, думая о своем, разглядывая карту или делая пометки в записной книжке, но всегда улавливал главное. «Говори, говори, Вахтанг, — поощрял Астафуров. — Ты не мешаешь». — «А, не мешаю? Только и всего?»

Обижался, умолкал напитан, но лишь на короткое время, а затем опять принимался рассказывать смешные или поучительные истории, анекдоты. Но все это, разумеется, наедине и не в ущерб службе. Дружеским расположением командира Орагвелидзе не злоупотреблял. Вот и сейчас он быстро и осторожно вел машину, внимательно поглядывая по сторонам, смуглое лицо его было сосредоточено, внимательны, а язык словно бы работал сам по себе, подробно излагая, как отец Вахтанга увлекся выращиванием особой шоколадной хурмы, которая гораздо лучше обычной грузинской и местной афганской хотя бы потому, что совершенно не вяжет рот и долго не портится.

— Что это? — Капитан притормозил машину. — Вот додумались, а!

— Ты о чем? — спросил Астафуров. — Вроде бы все нормально. Грузовики стоят с необходимыми интервалами.

[пропущена страница в скане]

гонял, против шерсти гладил! Такие шуточки, как с этой кухней, просто немыслимы были!

— Другое время — другие обстоятельства. Не мог же я поощрять буйную фантазию юнцов, — улыбнулся Иннокентий Афанасьевич. — В каждом из вас тогда с полста лошадиных сил играло, только держи таких мальчиков, не отпускай тормоза.

— Но согласись — помягчал ты? — шутливо настаивал Орагвелидзе.

— Ну, хорошо, хорошо, — добродушно проворчал Астафуров, удивляясь тому, что вот и Вахтанг заметил перемены, происшедшие в нем.

Он-то думал, что внешне остался прежним, а оказывается, не совсем так… Только теперь, в зрелом возрасте, накопив большой командирский опыт, обрел Астафуров возможность глубоко анализировать свои взаимоотношения с подчиненными, безошибочно определять причины служебных успехов или неудач. Он всегда был вроде бы неплохим офицером, во всяком случае, начальство ценило его, без задержек выдвигало на повышение. Но какая огромная разница между бывшим командиром взвода лейтенантом Астафуровым и теперешним подполковником Астафуровым! Тогда он был почти ровесником своих подчиненных, без погон ничем не выделялся бы среди них, должен был поддерживать собственный авторитет прежде всего требовательностью к себе, к сержантам и рядовым бойцам. Старался во всем быть первым: от физической подготовки до стрельбы из всех штатных видов оружия. Крепко, может быть даже чрезмерно, доставалось от него мешковатым хлопцам, пришедшим с гражданки. Но ведь это как раз и требовалось, чтобы быстрее стали они настоящими солдатами. И, наверное, не случайно после увольнения многие присылали ему добрые письма, звали в гости.

Поднявшись на ротную ступень, Астафуров чувствовал себя гораздо увереннее, был старшим среди равных, не столько распоряжался, сколько старался помочь новичкам: убеждал, объяснял… Он всегда, и согласно уставу, и по велению души, заботливо относился к своим подчиненным, тут его совесть чиста. И все же до определенной поры заботы имели некий официальный оттенок. Иннокентий Афанасьевич понял это, когда последний раз ездил в отпуск. Так получилось, что служил он в разных округах, и разных гарнизонах, а жена училась, потом работала все в одном и том же городе. Только в гости наведывались друг к другу: за год месяца два-три были вместе. Сын, воспитывавшийся не столько матерью, сколько бабушкой, не привык к отцу, дядей называл, пока был маленький. И вообще изнеженным рос в женском обществе.

Однако жена Астафурова была умницей, он не имел оснований ни в чем упрекнуть ее. Во всяком случае, поводов для упреков она не давала. А вот с единственным наследником как быть? Встретил его сын на вокзале, Иннокентий Афанасьевич чуть не ахнул: настолько подрос, возмужал парень. Уже и усики пробиваются. Этакий плечистый увалень, ростом с отца. И собственные убеждения у него, которые с юношеской горячностью готов отстаивать перед любым авторитетом. С удивлением и тревогой подумал Астафуров, что через год-другой сын наденет солдатскую шинель и многое в его становлении, и его дальнейшей судьбе будет зависеть от того, к каким офицерам, к каким воспитателям он попадет.

Совсем иначе стал смотреть теперь на солдат и сержантов подполковник Астафуров, видя в них не только подчиненных, не только военнослужащих, но и просто молодых людей с разными характерами, угадывая в каждом из них черты, свойственные собственному сыну. Плохо это или хорошо, но он все больше превращался из сурового начальника в заботливого отца. Думал, со стороны это не заметно, а вот Орагвелидзе узрел, в точку попал.

Они ведь действительно были очень молоды, эти юноши. Шутки у них подчас мальчишеские. Обходя перед новым заданием строй, вглядываясь в лица, удивляясь разнообразию внешности и характеров, Астафуров невольно думал: неужели эти вот белобрысые, веселые и озорные мальчишки, только что оторвавшиеся от мирной жизни, согодня отправятся вместе с ним в трудный рейс, на заминированные дороги, под пули душманов? Каждый раз, желая уберечь от нравственной перегрузки тех, кто слаб, кто не уверен в себе, Астафуров говорил: «Если не можешь или не хочешь идти в рейс, оставайся здесь. Есть робота в парке, в казарме… Три шага вперед, шагом марш!»

И сколько было у него рейсов, столько раз отдавал он эту команду — ни один из парней не вышел из строя! Даже самые вроде бы зеленые с виду новички. Один из таких плакал потом от пережитого потрясения, когда пули бандитов попали в кабину машины, ровной строчкой прошили автоцистерну. Худенький такой, узкоплечий парнишка забивал пустыми патронными гильзами пробоины в цистерне. Слезы текли по его щекам, но ведь работал, сам подручными средствами производил ремонт… А теперь он сержант, правая рука командира взвода, теперь ему цены нет, как и многим другим парням, получившим закалку здесь, в ограниченном контингенте войск. И конечно, прав бывалый прапорщик Бакланов, оценивший шутку, не запретивший солдатам изобразить на походной кухне, почти во весь бок, знак качества. То ли отмечая заслуги повара, то ли в назидание: давай, мол, харч повкусней да побольше… Астафуров улыбнулся своим мыслям. А капитан Орагвелидзе обиделся:

— Понимаешь, я тебе рассказываю, как у отца хурма померзла, а ты смеешься! Скажи, что в этом смешного?

— Ну, извини, слышу я про хурму. Знак качеств вспомнил.

— А-а, — недовольно поморщился Орагвелидзе. — Меняется у тебя характер, Афанасьевич. Прямо скажу, на глазах меняется.

— В лучшую или худшую сторону?

— Тут, понимаешь, есть разные аспекты. С какой стороны смотреть…

Слушая рассуждения Орагвелидзе, Астафуров продолжал думать о своем. Что ценит в нем командование? Вероятно, самостоятельность. Именно поэтому доверяют ему возглавлять трудные дальние рейсы, действовать в отрыве от основных сил. В таких рейсах часто и резко меняется обстановка, нужно на месте оперативно принимать решения. Наверное, у Астафурова это получалось: чего-чего, а ответственности за свои поступки он никогда не боялся. Заботился прежде всего об общем деле, о выполнении задания, а не о своих выгодах и интересах. Если живешь по такому принципу, в конечном счете всегда будешь прав.

Он тряхнул головой: ну, нашел время философствовать! Займись-ка конкретным делом. Мишину подбили. Первую, но наверняка не последнюю. Как избежать потерь — вот о чем следует помозговать.

В конце колонны специалисты из группы технического замыкания ремонтировали поврежденный грузовик. Водитель, младший сержант, еще не успокоившийся после пережитого волнения, чуть заикаясь, рассказал подполковнику, что произошло. Ехал он почти в середине колонны, и вдруг словно щелчки железом по железу, резкие такие щелчки! На смотровом стекле — трещина! Мотор захлюпал… Не сразу сообразил, что очередью стегануло. Подумал, с бензонасосом что-то. Машины-то мимо идут одна за другой, а его отстает, управляться не хочет. И стоп — вроде бы поршень в цилиндре заклинило.

Но тут уж ремонтники подоспели, на буксир взяли. Так что полный порядок.

— Спасибо, — сказал Астафуров. — Молодец, младший сержант, не растерялся.

— Слушай, после службы в автодорожный техникум или институт поступай, — посоветовал Орагвелидзе. — Лучшую характеристику дадим!

Водитель пытался улыбнуться, но улыбки не получалось на бледном, перепачканном смазкой лице.

Машина была повреждена основательно. Астафуров, выяснив объем работ, посмотрел на часы, спросил Орагвелидзе:

— Сколько времени требуется?

— Наши ремонтники всегда укладываются в норматив, — не без гордости ответил капитан. — Сделаем как положено, и даже быстрее.

— Уверен, — кивнул Астафуров. — Но сегодня счет на минуты. Перебросьте мешки в другие грузовики. И поскорее.

— Товарищ подполковник! — загорячился было Орагвелидзе, но Астафуров оборвал его:

— Все! Машину оставить здесь, у афганских товарищей. На обратном пути заберем. Сейчас важно время, понятно?

— Не совсем, товарищ подполковник…

— Сопоставь: нападение на пост, обстрел колонны — разве это случайность? Нет, звенья одной цепи. Душманы пытаются задержать, притормозить нас. Для чего — еще не ясно. Может, надеются, что перевалы наметет снегом, может, готовят нам какую-нибудь пакость.

— Начинаю понимать, товарищ подполковник.

— Приказываю! — голос Астафурова зазвучал строже. — Орагвелидзе лично возглавить группу технического замыкания. Впредь вышедшие из строя машины, которые могут замедлить движение колонны, буксировать до первого дорожного поста или населенного пункта, где есть афганские или наши подразделения. Быстро доставить груз — наша цель. Этому подчиним все.

— Так точно! — ответил капитан, щелкнув каблуками сапог. Очень уж любил Вахтанг Орагвелидзе этакую щеголеватость.

А подполковник, которого молодые офицеры, видимо, считали несколько занудливым, повторил:

— Решение принимай сам, на месте. Если ремонт мгновенный, то делай. Но без риска, без потери времени. Оставленные машины потом подберем.

Орагвелидзе промолчал, но в знак уважения командиру наклонил голову и опять непроизвольно прищелкнул каблуками хромовых, отлично сшитых сапог.

13

Возвратиться в город было гораздо труднее, чем покинуть его. И не потому, что при въезде внимательно проверяли документы: бумаги у Махмата в полном порядке. Но из города он уходил к своим, а возвращался к чужим, к ненавистным ему порядкам, подавляя злобу, прикидываясь смиренным торговцем-ремесленником. Для какого-нибудь презренного хазарейца нынешнее положение Абдула Махмата было бы очень почетным. Как-никак владелец мастерской. А он, пуштун-аристократ, ни на минуту не переставал считать себя оскорбленным.

Многочисленные пуштунские племена, испокон веков занимавшиеся скотоводством, земледелием и охотой, высокомерно относились к горожанам. И уж тем более — представители племенной знати. Имея неограниченную власть над своими сородичами, они стремились сохранить традиции пуштунов, независимость от города. Скажи даже самому бедному пуштуну: «Твой отец парикмахер» или «Твой отец слесарь» — и этим оскорбишь его до глубины души. Значит, ты не из свободных людей, а из низкого рода, занимающегося ремеслом. Большим унижением было для Махмата укрываться в чужом городе под видом хозяина скорняжной мастерской. Хорошо хоть не столярной или, к примеру, портновской, а именно скорняжной, потому что работа по выделке кож и мехов, неразрывно связана со скотоводством, представлялась пуштунам не столь низменной, как другие.

Мастерская специализировалась на каракулевых шапках: их носит по меньшой мере столько же афганских мужчин, сколько предпочитает носить чалму. Спрос был немалый, доход тоже. А с минувшей зимы начали еще шить овчинные дубленые тулупы. Для афганцев такие тулупчики-пустины, защищающие не только от холода, но и от мокрого снега, — одежда обычная. И для богатых, и для бедных. У богатых, разумеется, отделка и качество куда лучше. Раньше пустины и стоили-то недорого. А теперь за границей покупают дубленки, не жалея денег. В городе целая улица мастерских-лавочек, где шьют пустины, а все мало, втягиваются в эту доходную работу новые ремесленники.

Сам Абдул Махмат до мелких забот не снисходил. Раз в день, для соблюдения порядка, появлялся он в мастерской, иногда встречал наиболее уважаемых заказчиков. Всеми делами занимался его помощник — мастер, опытный скорняк и ловкий коммерсант. Благодаря ему мастерская процветала, а Махмат мог посвящать время своим главным заботам. Пока он находился среди мятежников, никто в городе не должен был заметить его отсутствия. Мастер позаботится об этом, но риск есть, надо скорей добраться до дому.

Прежде чем выйти на асфальтированную магистраль и ловить попутную машину, Махмат часа два провел в развалинах кишлака, настраиваясь на городской лад. Старался подавить в себе желание распоряжаться, командовать повелительным громким голосом, хотел изменить выражен лица, осанку, походку. Как артист перед появлением на сцене. За короткий срок из грозного начальника, внушавшего страх и почтение моджахединам, Махмат превратился в добродушного седобородого торговца, плечи которого заметно гнулись под тяжестью прожитых лет. Направляясь к дороге, он готов был ответить приветствием на приветствие, улыбкой на улыбку любого встречного. Махмат почти не замечал, как припадает на одну ногу, чуть приволакивая ее, — это получалось само собой и свидетельствовало о том, что он полностью вжился в роль, которую ему вновь предстояло играть.

14

Боевой агитационный отряд — БАО, — такого подразделения никогда не существовало ни в одной армии. Рождение подобных отрядов было обусловлено сложной и своеобразной обстановкой, создавшейся в Афганистане, где борьба велась не столько за территорию, сколько за умы и сердца людей. Хорошо зная военную историю, Юрий Сергеевич Тургин-Заярный хотел понять: локальна ли эта новая организационная форма, характерна ли она лишь для местных условий или это веление времени, определенный шаг вперед, и опыт афганских БАО важен, полезен для тех стран и регионов, где продолжается, нарастает национально-освободительное, революционное движение? Во всяком случае, Юрию Сергеевичу очень хотелось поближе познакомиться со структурой и действиями боевых агитационных отрядов, может быть, даже написать статью для военной печати. Месяца два, как начал собирать материал: в офицерском общежитии военного горочка осталась у него папка, в которую он складывал вырезки из местных газет, свои наброски. Было там несколько фотографий. И теперь, получив приказание подполковника Астафурова догнать БАО и оставаться там для постоянной связи, Юрий Сергеевич обрадовался: появилась возможность самому познать особенности этого отряда.

Тургин-Заярный взял опытного радиста и на бронетранспортере сержанта Ширинбаева устремился за БАО.

Впереди — последний в долине, перед подъемом на перевал, большой, растянувшийся вдоль дороги кишлак, славившийся крупными мандаринами. Агитационный отряд как раз приближался к нему, когда Юрий Сергеевич нагнал афганское подразделение и перебрался из бронетранспортера в машину-салон старшего капитана Али Джабара. Неделю назад Джабар вместе с другими офицерами БАО целый день провел в советском военном городке, в политотделе, — обменивались опытом работы. Тургин-Заярный был переводчиком. Там они познакомились и теперь при встрече трижды приложилось щекой к щеке, как здороваются друзья.

В салоне было прохладно, уютно. На стенах плакаты и стенды с фотографиями лучших бойцов подразделения. В выгородке, ближе к кабине, негромко повторял позывные радист, поддерживающий связь с головной и замыкающими машинами отряда. Али Джабар сгреб с откидного стола карты и схемы, положил их на откидную лавку-кровать. Наголо остриженный солдат быстро накрыл стол скатертью, нарезал дыню: сочные ломти ее желтели в большом расписном блюде.

— Будь как дома, — по-русски сказал Джабар.

— Ташакор,[9] — улыбнулся Юрий Сергеевич, расстегивая воротник.

Они были почти ровесники. Джабар немного постарше. И еще в политотделе, с первых минут знакомства, почувствовали взаимный интерес, часто возникающий между людьми примерно одного уровня, одного интеллекта, но которые прошли разную школу жизни. Им обычно есть о чем поговорить, посоветоваться, поспорить. Юрии Сергеевич знал, что Али Джабар окончил с старейшее и лучшее в Афганистане военное училище «Харби Пухантун».[10] Еще будучи курсантом, вступил в подпольную организацию Народно-демократической партии, принимал участие в Апрельской революции. Недавно прошел дополнительную подготовку на новом — политическом факультете своего же, теперь значительно изменившегося училища, ставшего основной школой офицерских кадров народной армии.

— Дорогой друг, ты должен извинить меня за недостаточное внимание, — с восточной обходительностью заговорил Джабар, огорченный тем, что не может более достойно принять гостя. — Мои саперы уже на окраине кишлака. Мне надо быть там.

— Я с тобой.

— Может, тебе лучше отдохнуть с дороги?

— Я не устал. Если только не помешаю…

— Наоборот, буду очень рад.

В юрком командирском «уазике» проехали они почти вдоль всей колонны БАО до широкого арыка, за которым начинался кишлак. Расспрашивая старшего капитана о назначении тех или других машин, Юрий Сергеевич получил некоторое представление о структуре отряда, по численности, по количеству техники, равному примерно мотострелковому батальону. Головными, замедляя движение всей колонны, двигались саперы и разведчики, тщательно обследуя дорогу и прилегающую к ней местность. Затем основное подразделение — агитационно-пропагандистская рота. На полную громкость, привлекая людей и задавая мирный тон, работала звуковещательная станция на колесах. Из ее репродукторов, включенных перед вступлением в кишлак, разносилась музыка: народные мелодии и современные афганские песни.

Далее — машины с киноустановкой, с раскладными агитстендами, с запасом книг, листовок, плакатов. Автобус с пропагандистами, и инструкторами. Артисты — целый ансамбль с инструментами. Машины, оборудованные для медицинской помощи населению, с соответствующим персоналом. Грузовики с продовольствием: в некоторых кишлаках, ограбленных душманами, людей надо было сперва накормить, а потом уж агитировать и просвещать.

Поскольку отряд со своим обширным пропагандистским, медицинским и другим разносторонним хозяйством действовал, как правило, в отдаленных районах, в отрыве от воинских частей, он должен был иметь надежную защиту. Для того, чтобы в любой момент подтвердить слово делом, отразить нападение душманов, отбросить врага — в отряд включены были две боевых роты. Одна следовала на грузовиках, другая на бронетранспортерах. А в отряде Али Джабара, который проводил работу среди жителей горных кишлаков, имелся еще и взвод минометов, способный «выкурить» бандитов, засевших на обратном склоне возвышенности или среди каменных глыб.

Давно известно, что на больших, слабозаселенных пространствах, где отсутствуют технические средства связи, новости тем не менее распространяются с телеграфной быстротой. Но не птицы же их переносят! Вероятно, люди там привыкли ценить каждое сообщение, сразу обмениваются ими с соседями, на каком бы расстоянии они ни находились. Сейчас было совершенно ясно, что в кишлаке знали о подходе БАО. Мальчишки с кульками мандаринов и гранатов ожидали у мостика через арык. Предлагали лепешки в обмен на бензин, торговались крикливо и весело. Хотя было время дневного отдыха, возле дуканов, на низеньких квадратных столах, поджав ноги, сидели седобородые старики, внешне безучастно взирая на проезжавшие мимо машины.

— Знают и ждут, — подтвердил Али Джабар. — С любопытством и радостью.

— Даже с радостью? Ты уверен?

— Если не все, то многие. Отличие нашего отряда от воинских подразделений в том, что нас никто не опасается. Люди знают: наше главное оружие — убеждение. Нас ждут и друзья, и колеблющиеся, и те, кого душманы силой заставили помогать себе. С нами люди говорят откровенно. У нас половина солдат в боевых ротах — бывшие душманы или пособники бандитов. Переубедили мы их, осознали они ошибку, перешли к нам. Теперь это не только надежные сарбазы, но и превосходные помощники в пропагандистской работе…

Офицеры остановились на площади, неподалеку от мечети, наблюдая за тем, как размещаются возле дувалов машины, как привычно и умело приступают к своим делам сотрудники и бойцы отряда. Командиры рот распределяли солдат в охранение на случай появления душманов. Инструкторы по работе среди населения беседовали со стариками, с представителями местных властей. Выясняли обстановку, приглашали на митинг. Посреди площади агитаторы устанавливали стенды. Механики готовились демонстрировать кинофильм. Из динамиков звуковещательной станции, на радость ребятишкам, по-прежнему лилась музыка, прерываемая громкими объявлениями: всех жителей созывали на площадь. А отрядный мулла неторопливо беседовал с местным муллой о том, как лучше открыть митинг.

У мусульман все дела предваряются молитвой, все праздники, собрания, общественные работы начинаются чтением корана, небольшой проповедью.

— Аллах велик! Идите ко спасению! — высоким голосом пропел отрядный мулла, когда смолкли динамики.

Юрия Сергеевича не удивило такое начало митинга, знал, в Афганистане испокон веков наибольшим почтением пользуются две категории людей — священнослужители и дуканщики. И тех и других в стране примерно по двести пятьдесят — триста тысяч. Более полумиллиона!

При виде отрядного муллы с отличиями ходжи, бывавшего в Мекке — святая святых мусульманского мира, люди, собравшиеся на площади, притихли, разглядывая его. Какой благородный, седой, степенный мулла! Кому же еще верить, если не ему? А он идет вместе с партийцами…

Слова муллы звучали весомо, убедительно.

Потом выступил старший капитан Али Джабар, рассказал, что дает новая власть народу. Дехканам — землю. Духанщикам — свободу торговли. Всем бедным людям — работу и кров. Детям — образование. А что несут, к чему призывают вожди душманов, стоящие за их спиной богачи? У них одна цель — вернуть прошлый, несправедливый порядок, сохранить свою власть и свои миллионы…

Сменялись ораторы на импровизированной трибуне. Слушая их, Юрин Сергеевич не без удовольствия отмечал: понимает почти все, что они говорят. И с чувством глубокой признательности вспомнил отца, с малолетства приобщавшего его к языкам. После госпиталя, после списания «по чистой», отец, несмотря на тридцатилетний возраст, поступил в институт иностранных языков. Там и познакомился с мамой. Когда родился Юра, отец, уже преподававший в школе, установил дома твердый порядок: два дня у них в семье все говорили только по-английски, два дня — только по-французски. А в школе Юрий учился вместе с таджиками и узбеками, дружил с ними, играл на улице. Перед выпуском из школы он свободно говорил, читал и писал на четырех языках, это кроме родного. А главное — вкус к языкам почувствовал. Потом, занимаясь в Ташкентском университете, овладел дари и пушту. И вот теперь здесь, за рубежом, сдавал свой главный экзамен. Причем — трудный экзамен. В Афганистане у каждого племени свой язык, в каждой долине свое речение, в каждом кишлаке свой акцент. На общей основе, конечно, но все же различие большое. Приходилось Юрию беседовать с белуджами и хазарейцами, с гильзяями и с голубоглазыми жителями высокогорий — нуристанцами. Хоть и не без труда, но объяснялся со всеми.

Всматриваясь в толпу, заполнившую площадь, Тургин-Заярный обратил внимание: тут почти не было мужчин — молодых или средних лет. Много мальчишек, подростки. Старики. Обособленной группой стояли женщины. А где же настоящие-то хозяева кишлака? Он спросил об этом Али Джабара, который уже принял доклады своих помощников и инструкторов о настроении и нуждах жителей, знал общую обстановку.

— Мужчин достаточно, — ответил старший капитан. — Мужчины есть в каждом доме. Кишлак почти не тронут войной. Душманы не зверствуют: здесь по двум причинам. Горы рядом — бандиты являются сюда за продуктами, иначе с голоду подохнут. Вместо денег дают квитанции с печатью своего главаря: в будущем, мол, расплатятся. Это первое. И еще вот что. Увели бандиты в свой отряд молодежь, человек шестьдесят. Под угрозой расправы увели. Теперь эти люди, душманы не по своей воле, часто сюда приходят, ночуют в своих домах, помогают вести хозяйство. Конечно, басмачи такие семьи не трогают. Грабят и убивают лишь тех, у кого сыновья в нашей армии. Или наших активистов, служащих, которые от нового государства зарплату получают. Днем здесь вроде бы народная власть, а ночью — душманы. Поэтому и подозрительность, и неуверенность: опасаются мужчины показаться на площади. Укрылись в тайных пещерах, в погребах я кяризах.[11] Тем более душманы распускают слухи, что сарбазы забирают все мужское население, заставляют воевать на своей стороне.

— Что это за власть такая — от восхода до заката? — пожал плечами Тургин-Заярный.

— Будем новый комитет создавать, людей подберем. Это входит в наши обязанности, — озабоченно сказал Джабар.

Насколько запуганы, одурманены бандитскими россказнями люди, Юрий Сергеевич понял по вопросам, которые жители задавали отрядному мулле и командиру отряда. Правда ли, что китайцы захватили русские земли, вытеснили из богатых, плодородных долин и теперь русские откочевали в Афганистан, чтобы поселиться здесь? Правда ли, что русские забрали у афганцев все зерно и хотят увезти его к себе? Говорят, большая колонна машин с зерном идет по шоссе…

— Куда она идет? — в свою очередь спросил мулла, отвечавший весело и остроумно. — Где Россия? Она там, на севере. А колонна движется сюда, на юг. Если зерно повезут обратно на север, то лишь через ваш кишлак, другой дороги нет. Вам известно, какой голод в Загорной провинции, вам известно, почему там голодают дехкане? Душманы довели их до полного разорения, а русские помогут спасти. Зерно везут этим несчастным людям!

— Так не бывает! — крикнули из толпы.

— Нет, бывает! — посуровел мулла. — Русские пережили трудные войны, перенесли тяжелый голод. Они понимают горе. Они привыкли делиться с другими.

И снова вопрос. На этот раз такой, что смолкли все собравшиеся на площади.

— Вчера за арыком душманы подбили русскую машину. Мы боимся, что русские отомстят за это.

Выступил вперед старший капитан Али Джабар, обвел взглядом настороженную толпу, произнес:

— Вот советский офицер. Пусть он объяснит.

Это явилось полной неожиданностью для Тургина-Заярного, говорить он не собирался. Но Джабар прав, на такой вопрос должен ответить именно он. И на языке, который понятен собравшимся.

Для раздумья времени не было.

— Конечно, «спасибо» я вам не скажу, — начал лейтенант. — Ошибается тот, кто считает, что виновники останутся безнаказанными. Но еще больше ошибается тот, кто думает, будто мы начнем мстить жителям кишлака. Душманы как раз и хотят этого, разжигал вражду. Однако мы хорошо знаем разницу между бандитами и мирными жителями. Правительство Афганистана пригласило нас сюда для того, чтобы мы помогли афганскому народу установить прочный мир и спокойствие в стране.

По взглядам, по выражениям лиц Юрий Сергеевич понял: сказано как раз то, что было нужно. Люди поверили ему. Громче и уверенной звучали на площади голоса.

Митинг кончился. Разбившись на группы, жители беседовали с агитбойцами. Тургин-Заярный поспешил к своему бронетранспортеру, который стоял впритирку к высокому дувалу, рядом с машиной-салоном командира БАО. Связавшись по радио с начальником колонны, лейтенант доложил Астафурову обстановку. Подполковник забеспокоился:

— Ночью душманы приходят? Местные? Попроси Джабара, пусть заночует в кишлаке, а утром туда Вострецов прибудет. Иначе натыкают нам бандиты сюрпризов на дороге.

— Видимо, Джабар сам намерен остаться. Будут джиргу[12] собирать.

— Что значит «видимо»? Передайте ему мою просьбу, а потом доложите. Чтобы полная ясность.

— Есть. Выполню, — ответил Тургин-Заярный.

Просить старшего капитана не покидать кишлак не пришлось. У агитбойцов было еще много дел. Сколачивали местный отряд самообороны из крестьян, пострадавших от бандитов, из тех, кому басмачи не позволяли обрабатывать полученную после революции землю. К удивлению Юрия Сергеевича, в отряд сразу записалось более пятидесяти человек. Тридцать из них тут же получили оружие.

— Ничего странного, — сказал Али Джабар. — Многие дехкане на нашей стороне, им надоели поборы и угрозы бандитов. Они ждут твердой поддержки, а у нас еще руки до всего не доходят, не везде мы успеваем. Я с инструкторами подсчитал: в кишлаке каждая четвертая семья от душманов пострадала.

— Не опасно давать им оружие? Не попадет ли оно в руки бандитов? Надежны ли добровольцы?

— Афганец — хозяин своего слова. Обман редок. Не позволяет мужская гордость, не позволяет коран, — с достоинством произнес Али Джабар. — С каждым добровольцем говорил я или мой помощник, каждый дал клятву мулле сражаться с душманами.

— Вам, конечно, виднее, — согласился Тургин-Заярный.

До поздней ночи в кишлаке продолжалась агитационная и организационная работа. Возле мечети в присутствии стариков, следивших за соблюдением справедливости, офицер-интендант раздавал жителям очень дефицитный товар — мыло. С таким расчетом, чтобы каждой семье досталось по два куска. А рядом, на площади, крутили кинофильмы. У киномеханика имелся порядочный запас лент, но зрителям особенно понравилась одна: документальная картина «Таджикская ССР», озвученная на языке дари. Может потому, что пейзаж был похож на здешний, и люди тоже — внешностью по крайней мере.

Дома, в Союзе, фильм воспринимался бы как обычная короткометражка, повествующая о привычных буднях. Но в афганском кишлаке, где не было электричества, клуба, медицинского пункта, где почти не имелось грамотных, где жизнь протекала за высокими глухими дувалами по тем правилам, которые были установлены сотни лет назад. Где словно бы законсервировалось фанатичное мусульманское средневековье, — здесь этот фильм, светлый и солнечный, даже Тургину-Занрному показался удивительным, увлекательным. А жители, особенно женщины и дети, воспринимало его, как яркую чудесную сказку, хотя и ничего особенного не было в фильме. Люди работали на полях. Не с мотыгой, конечно: парни и девушки вели тракторы, хлопкоуборочные комбайны. Широкий арык, в котором начали разводить рыбу. Праздник в кишлаке, общее веселье, без различая пола и возраста: народная музыка, пляски, песни. Седобородый аксакал — ветеран войны и труда с внучкой на руках, она перебирает его награды. Муж встречает жену возле родильного дома — подарила ему двойню. Здесь же и директор совхоза: вручил счастливой семье ключи от новой квартиры. И школа. Девочки и мальчики в красивой форме, с цветами в руках. Просторный класс. Молодая учительница рассказывает о том, как за несколько десятилетий Советской власти преобразилась жизнь на таджикской земле.

— Еще! — просили зрители. — Покажи еще!

Ленту продолжали крутить до тех пор, пока со стрекотом аппарата не слился треск пулеметной очереди, раздавшейся за окраинными постройками. Стрельба никого не испугала, к ней здесь привыкли, однако сеанс пришлось прекратить.

Короткие перестрелки начали вспыхивать то в одном, то в другом месте. Командиры боевых подразделений доказывали: душманы стреляют издалека, наугад. Старший капитан Джабар, посмеиваясь, объяснил Тургину-Занрному: местные басмачи, насильно взятые в банду и скрывающиеся в ближних горах, привыкли ночь проводить в семье — поесть, выспаться в тепле. А сегодня сунулись — невозможно. И ночь холодная. Пальбой согреваются…

Только у моста через арык душманы проявили активность. Наступали под прикрытием двух пулеметов. Наверно, хотели взорвать мост. Али Джабар послал туда четыре бронетранспортера. Они осветили ракетами ровные, без кустарника, подступы к мосту и так прочесали окрестность плотным пулеметным огнем, что бандиты отказались от своей попытки.

После полуночи Али Джабар и Тургин-Заярный, сопровождаемые пятью сарбазами, обошли боевые подразделения. Бодрствовала примерно половина солдат, остальные спали здесь же, на рубеже, возле дувалов. В одном месте слышалась громкая перебранка. Сердитый, обиженный голос из темноты жаловался, что дома у него больная жена и некому позаботиться о скоте. Даже подоить.

После короткой паузы — вопрос:

— Надолго вы к нам?

— Навсегда! — крикнул командир взвода.

— Жене, что же, умирать без меня? А коровы? А козы? Есть тут кто-нибудь из наших дехкан?

Ответил один из местных добровольцев, назвал говорящего но имени, пообещал утром сходить в его дом, помочь.

— И к моим зайди!.. К моим тоже! — раздалось еще несколько голосов.

Старший капитан спросил добровольца:

— Ты хорошо знаешь этих людей?

— Как не знать, соседи. Сказали им душманы: или в горы, или прощайся с жизнью.

— Крикни, пусть идут домой. Хоть до утра, хоть совсем. Мы не тронем.

Опять начались переговоры. К словам, далеко разносившимся в тишине, прислушивались не только душманы, бродившие на подступах к кишлаку, но, наверно, и многие жители. Юрий Сергеевич мысленно похвалил Джабара: и эту необычную ситуацию старший капитан использовал для агитации.

— Кто обещает не тронуть, нас? — крикнули из темноты.

— Наш начальник Джабар. Он здесь.

— Оружие не отберете?

— Если поклянетесь не применять его в кишлаке.

— Согласны.

Старший капитан сказал добровольцу:

— Пусть идут с оружием. — И добавил тише, для Тургина-Заярного: — Вырвем их из банды. Кто сам прекращает борьбу, тому амнистия.

— Но завтра мы двинемся дальше, и сюда явятся душманы. У них расправа короткая, — высказал сомнение Юрий Сергеевич.

— Оставлю здесь взвод с энергичным офицером, пока не окрепнет отряд самообороны.

Мимо провели трех бандитов, неотличимых от местных крестьян ни одеждой, ни внешностью. Один был совсем молодой, босой, вздрагивал то ли от холода, то ли от страха. Этот, скорее всего, о маме соскучился.

Джабар подозвал инструктора по работе среди населения.

— Поговорите с ними. Напомните про амнистию. Не захотят остаться в кишлаке, предупредите: пусть больше не появляются здесь.

Инструктор с несколькими агитбойцами отправился вслед за душманами.

Офицеры вернулись на площадь. Надо было поспать хотя бы несколько часов. В машине-салоне были приготовлены постели на откидных лавках. Джабар, едва лег, сразу заснул. А к Юрию Сергеевичу сон не шел. Сказывалась давняя привычка: любил он полежать, вытянувшись, подвести итоги дня, подумать о чем-нибудь приятном. На этот раз мысли были хаотичны — слишком много накопилось впечатлений. Вспомнил, как год назад, в это же время, он приехал в отпуск к отцу. В первый вечер оба отправились на рыбалку. Варили уху на костре и долго, увлеченно говорили о будущей диссертации Юрия. Советовал отец использовать в ней побольше сравнительно-исторического языкового материала. И еще отец сказал тогда огорченно: зря все же Юрий не стал военным, не продолжил семейную традицию. Мир всегда и всем нужен, только ведь его отстаивать требуется. Чтобы никто не посмел сунуться к нам…

Отец слишком категоричен в своих суждениях, но в общем-то он прав. Одно дело — юноша, выросший среди сугубо штатских людей, которые мало что знают о воинском порядке, об особенностях военной службы, и совершенно другое — если человек родился в офицерской семье, с малых лет воспринял многое из того, что необходимо защитнику Родины. Даже если никто не говорит с ним специально о службе, сама обстановка, сам быт дают себя знать. По одним лишь семейным фотоальбомам Юрий еще и детстве изучил все воинские звания в прежней русской армии и в Красной Армии. А военные книги и журналы, окружавшие его с детства! А воинские праздники, когда в кругу отцовских друзей, бывших офицеров-фронтовиков, неизменно велся разговор об извечном мужском долге оборонять Отечество. А воспоминания о формировании, о маршах, о разводке, об отходах и наступлении! Юра, слушая, зримо представлял себе все это.

Быстро и легко освоился он на военной службе. Самолюбие его не страдало от необходимости беспрекословно подчиняться, как страдает оно у некоторых новичков, особенно людей взрослых, самостоятельных, с высшим образованием. Опять же потому, что много раз слышал от отца и ого друзей простую и важную истину: не научившись повиноваться, никогда не научишься повелевать.

…Оказавшись в Афганистане, Юрий сразу почувствовал себя уверенно, даже когда столкнулся со скептическим отношением к себе Вострецова. Знал: надо служить добросовестно, и рано или поздно все наладится. Где-то он сейчас, неутомимый, отчаянный разведчик? Задремал перед новым напряженным днем в бронетранспортере или все еще на ногах, обеспечивает безопасность колонны? А о медсестрах кто позаботится? Ефрейтор Ваня Сказычев — парень надежный, да слишком молод, неопытен. Впрочем, девушки способны сами постоять за себя. Особенно Павлина. Как точно ей имя выбрали. «Выступает словно пава». Юрий Сергеевич улыбнулся, пытаясь представить ее лицо. Какая строгая и яркая красота! И стихи Лермонтова тоже добит… «Вдали бежит гремучий вал. В горах безмолвие ночное…» Действительно, тишина-то какая! Утро, наверное, скоро…

15

Как ни странно, в эту необычную ночь Павлина Павленко хорошо отдохнула. Незадолго до сумерек, когда остановилась около поста боевого охранения, где несли службу советские солдаты. Место било ровное, далеко просматривались окрестности. Грузовики разместились возле поста, со всех сторон встали боевые машины. Вперед выдвинулись дозоры.

— Вы ни о чем таком не беспокойтесь, — говорил девушкам Ваня Сказычев. — Командиры знают, где ночь провести. Я тут уж который раз — ни один душман не суется. Вокруг — словно скатерть. А на этой сопочке наш наблюдательный пункт, там приборы ночного видений у ребят, все как на ладони… Вот их домик. Они сами слепили из камней и глины. Можно у них переночевать, они рады будут, только неловко. Тесновато у них, кого-то на улицу придется выселить.

— Зачем? — сказала Пава. — Вдруг еще и тревога ночью, без нас укатите…

— Без вас не уедем, — заверил Сказычев, — но уж, правда, давайте вместе… Кабины — как отдельные номера в гостинице. Белье новое, все в лучшем виде. Только без этих самых удобств. Стукни в любое время, я проснусь, провожу. А умыться — арык рядом.

— Спасибо, никуда мы с Тоней не уйдем, — сказала тронутая его заботой Пава. — Но вы-то с Башниным как?

— В кузовах на рисе устроимся. Рис за день нагрелся, до утра тепло будет. Бушлаты у нас, плащ-палатки.

Потом уж, когда поужинали и напились чаю, подошла

боевая машина, из нее выпрыгнул невысокий, ладно сбитый командир разведроты. Волосы, брови, усы совсем белесые: обесцвечены солнцем или от природы такие? Предложил:

— На ночь бронетранспортер вам выделю. Душновато, правда, будет, зато полная гарантия от пуль и осколков.

Павлина и Антонина оценили любезность командира роты. Ведь каждая бронированная машина важна ему в опасное время, ночью-то. Зачем такая роскошь? Да и Ваня Сказычев расстроился, сник: вроде как обидели его недоверием.

Девушки, поблагодарив, отказались.

Ночь наступила темная, нигде ни огонька. Звезды блестели тускло, словно затянутые кисеей. Изредка подавали голос шакалы. Павлина лежала в нижней рубашке на свежей, пахнущей лавандой простыне и удивлялась этой ночи и самой себе. Странно все же: находится далеко-далеко, в полусказочном (для Черниговщины-то!) Афганистане, между горами и пустыней, неподалеку затаились басмачи-бандиты, а она вот спокойно отдыхает в кабине автомобиля, вдыхает запах солярки, смазки, кожи — и хоть бы что! У изголовья пистолет, две гранаты. И ей нисколечко не страшно. Верит в предусмотрительность, опытность командиров. Да и ребята придут на помощь, случись что. Совсем рядом, в кабине другого грузовика, — Тоня Рамникова, «девушка с тайной», как называют ее в госпитале. Но Павлине-то давно известна эта «тайна» про сапера Владлена Кругорецкого, которого Тоня очень хочет увидеть и сказать ему о своей любви… За кабиной, в кузове не спит кто-то из автоматчиков. А метрах в ста от грузовиков стоит бронетранспортер разведчиков, и там бесшумно прохаживаются наши парни в маскировочных халатах. И еще на сопочке бодрствуют ребята возле приборов ночного видения… Так что можно отдыхать спокойно.

Как наяву, видела Павлина, уснув, Ваню Сказычева, а потом лейтенанта Тургина-Заярного, но видела очень даже по-разному. Улыбающийся Ваня, заботясь о ней, нес от арыка воду в котелке и почему-то проливал возле подножки, снова спешил к арыку (наверное, Паве хотелось пить!). А Тургин-Заярный быстро шел по широкой аллее среди цветущих кустов жасмина к какому-то зданию с высокими белыми колоннами. Останавливался, поджидая Паву, а она торопилась, боясь отстать, потерять его…

Стук в дверцу кабины разбудил девушку на рассвете. Поеживаясь от холода, Павлина быстро оделась. Утро было удивительное. Она давно обратила внимание, какие необычайные здесь восходы и закаты. Афганистан — в середине Азии, отделен от морей-океанов большими просторами суши, горными хребтами. Тучи появляются не часто. Утром особенно волнует еще не поблекшая от зноя глубокая небесная синева. И нежно розовеющие вершины гор на фоне этой синевы. Может, эти внеземные, непорочные, восхитительные краски и внушили мусульманам мысль о святости и непостижимости аллаха, о грешности, малоценности человеческой жизни, которая полностью находится во власти всевышнего… Но это, видимо, прежде так было, теперь-то молодые «борцы за веру» сами решали свои и чужие судьбы: наскоро помолившись, шли стрелять в таких же мусульман. А более богатые «правоверные» платили за это.

Мысли Павы прервал голос Вани Сказычева. Подражая радиодиктору, ефрейтор «вещал»:

— Московское время шесть часов четыре минуты. Температура воздуха десять градусов Цельсия. Кто не хочет остаться без завтрака, срочно направляется к арыку. Охрана и оборона умывающимся обеспечена. Из ПХД[13] кашу с тушенкой. Опоздавшие пеняют на себя!

До чего же хорош он был, этот курносый, сероглазый россиянин с розовыми от холодной воды щеками, с доброй улыбкой, успевающий позаботиться обо всем. Даже букетики цветов вручил Павлине и Антонине перед отправлением в путь. По-осеннему блеклыми были эти степные с мелкими листочками цветы, но зато источали запах ночной свежести и грустную горечь, впитанную многими поколениями растений из сухой, каменистой земли.

Главное — девушкам было приятно такое внимание.

Опять побежала под колеса машины однообразная серая лента асфальта. Вспомнив недавний сон, Павлина улыбнулась, спросила Ивана:

— Ты теперь на всю жизнь шофер, да?

— Почему, елки зеленые? — удивился он.

— Грузовик здорово водишь. Кик по струнке идет.

— Это служба, Пава. В наше время каждый должен уметь водить.

— Не с таким мастерством.

— Навык. Я со школы за баранкой, автодело у нас преподавали. Не хотел, потом пошел, как и все. Не поверишь, Пава, о чем я думаю-то давно, — разговорился Ваня. — В четвертом классе учился, когда у нас в овраге кости мамонта обнаружили. Ученые к нам в район приезжали. А я очень удивлен был и словно по-новому мир воспринял. Тысячелетнее прошлое с нынешним днем соединилось, и я не сам по себе, а частичка огромного потока жизни. Будто я еще при тех мамонтах жил и даже раньше, и в ответе за все прошлое и настоящее. Даже не знаю, как объяснить тебе. Ну, когда повзрослел, вроде бы сформулировал: осозналась связь времен.

— Понимаю, — сказала Пава, ласково коснувшись ладонью его плеча.

— Узнать мне захотелось, что было до нас. Где начало цепи, как она движется. В общем, историком решил стать. А точнее — археологом. Только учебники очень сухие, скучные. И кто их только пишет… Я вот на раскопки ездил, два сезона там работал. Своими руками очищал, доставал то, к чему люди прикасались две тысячи лег назад. Их тепло ощущал. Ты не представляешь, до чего это интересно. И после демобилизации опять на раскопки поеду. Приазовье, Дон. Скифы меня интересуют. А машину водить — везде пригодится. Особенно в экспедициях.

— Завидую по-хорошему тебе.

— Почему? — удивился он.

— Определившиеся вы все, со своими целями. И ты, и Вострецов, и лейтенант Тургин…

Как всякому человеку, рассказавшему о себе, открывшему свои заветные мысли, Ивану не очень-то приятно было услышать в момент откровения такое обобщение. Но сразу понял: слишком разоткровенничался перед человеком, которого в общем-то мало знал. Лично для него это важно, это его цель, а для Павы, видно, всего-навсего обычнейший разговор. Надо поскорее переменить тему. Восстановить равновесие в подобных случаях может не обида, а наоборот, легкая насмешка над собой, отвлекающий юмор. Хотя и нелегко дается такой переход.

— Верно! — заулыбался Иван. — Кто со специальностью, тот очертил свой круг. А чего волноваться? Вон лейтенант Тургин-Заярный — у него университет, он за будущее не тревожится. Спокоен, как танк.

— А танк разве спокойный? — приняла шутку Павлина.

— Чего ему нервничать? Он весь в броне, пулю даже не чувствует. А вот моя газель, — похлопал он по дверце кабины, — моя газель сразу реагирует в случае каких недоразумений. В нас камень попадет, и то риск. А танку что!

— Может, не машина, может, сам ты нервничаешь? — поддела его девушка.

— Обо мне верно: человеческие слабости нам не чужды, — весело продолжал Сказычев. — Случай такой был. Отдыхали мы после перевала. Вечером, в сакле. Только расположился на ковре, чай пью, моя газель на улице как загудит! Мы вскочили — и за дверь! А от наших машин двое духов[14] со всех ног к горам удирают. Подобраться значит, хотели к грузовикам, а моя умница засигналила, предупредила.

— И сама — за ними! — подхватила, дорисовывая сценку, Павлина. — И гудит, и рычит, и несется за духами по камням, через арыки. Бандиты орут от страха, оружие бросили, а машина не отстает! Едва потом поймали ее!

— Ну, елки! — восторженно вырвалось у Сказычева. — Ох, и голова у тебя, Пава! Расскажу ребятам — повеселимся.

— Не поверят!

— Хорошую выдумку всякий поймет.

Дорога между тем становилась все хуже. Иван объезжал воронки: старые, засыпанные щебнем, и недавние, с выкрошившимся по краям асфальтом. Трещины, как паутина, разбегались от них. Не попадалось теперь ярких красивых автобусов, исчезли моторикши. Больше стало военных афганских машин, изредка проносились разрисованные частные легковушки.

Высохшие арыки пересекали запущенные, необработанные поля. Темными, пугающими лабиринтами тянулись глиняные дувалы. Кишлаки казались вымершими. Лишь кое-где виднелись дехкане, паслись ослики.

— Тут людям житья нет, — пояснил Сказычев. — Гульбеддин из ущелий наведывается. Трудное место. Если я машину остановлю, сразу прыгай вниз и ложись за скаты.

— Знаю. Как там Тоня моя… — забеспокоилась, поглядывая назад, Павлина.

— А что Тоня! Машина у Башнниа новая, водитель он первоклассный. В таксисты пойдет, когда погоны снимет.

Уловив в голосе Сказычева какую-то странную нотку, Павлина спросила:

— Вы с ним друзья?

— Мы-ы-ы? — протянул Ваня.

— В одном взводе, всегда вместе.

— Сослуживцы, — поясная Сказычев. — Надежные сослуживцы до увольнения в запас. Только и всего.

Чувствуя, что словоохотливый Ваня отвечает на этот раз слишком сдержанно, Павлина не стала расспрашивать. Она и сама заметила какой-то холодок во взаимоотношениях двух водителей. Разные они, очень разные. Внешне вроде бы схожи, одного роста, со спины не отличишь. Только у Вани волосы посветлей, а у Бориса иссиня-черные. Оба улыбчивые, но у Вани улыбка добрая, глаза светятся теплом и радушием, а Башнин насмешлив, высокомерно-снисходителен. Когда девушки впервые прибыли в военный городок и поселилась в холодной палатке (топить печку не умели, да и угля не хватало), пришел к ним Ваня Сказычев. Принес ведро сэкономленного ребятами угля, повозился у печки, наладил ее. И еще вернулся потом, извинившись за беспокойство: сухие сосновые щепки-полешки принес на будущее для растопки. А Башнин явился в палатку с гитарой и очень скоро начал намекать девушкам, что тепло может быть не только возле печки, есть и иные, более приятные способы обогрева. Подмигнул Павлине: давай, мол, без вещей на выход. После чего и был выдворен ею.

Ваня вообще обо всех заботится. Такой у него характер. А Башнин — тот больше о себе… Борис, конечно, веселий парень, отличный специалист, но какой-то разбитной, несерьезный, что ли. Нет в нем чистоты Сказычева, интеллигентности, как у Тургина-Заярного… И удивилась Павлина: о чем бы она ни думала теперь, мысли ее так или иначе возвращались к лейтенанту. Вот странно! Разве таким представляла она себе человека, который понравится ей?! Он должен быть решительным, мужественным и благородным. Рыцарем нашего времени. А Тургин-Заярный? Учитель с близоруким прищуром глаз. Аспирант, как его называют ребята. Не ее вроде бы идеал, но вот постоянно хочется видеть его, и все тут!

16

Доложив обстановку, командир разведывательной роты старший лейтенант Вострецов с несвойственной ему нерешительностью потоптался возле походного стола, за которым сидел над картами начальник колонны. Уловив какую-то недосказанность, Астафуров вскинул брови:

— Что еще у вас?

— Женщина, товарищ подполковник, умереть может. Молодая совсем. Вот тут кишлачок небольшой возле запруды. Духи его обстреляли. Женщина как раз во дворе была, три пули попало. Раны гноятся…

— Что же там, никакого медика нет?

— Был врач афганский из агитационного отряда и санинструктор с ним, только бесполезно. Муж, брат и отец у нее совсем темные, никого не подпускают. Нельзя, мол, чтобы мужчина женщину раздевал и смотрел. Верой запрещено… Она же, говорю, у вас концы отдает, а вы про веру… Но их не проймешь. Ладони вот так складывают, — показал Вострецов, — и глаза к небу. Пусть, значат, аллах решает… Врач сунулся было в комнату, а муж на него, как бешеный, аж слюна изо рта брызжет. Одежду порвал, со двора вытолкал.

— Печально, — сказал Астафуров. — Ну а мы-то способны помочь?

— По их обычаям, мужчину нельзя подпускать, а ханум — можно. Если ханум приедет, пусть осматривает, пусть лечит, они согласны.

— Та-ак, — раздумчиво качнул головой Астафуров. — Насколько я понимаю, в радиусе ста километров вокруг наверняка есть только две медицинских ханум. Хоть и не врачи…

— Они сумеют! Разрешите, товарищ подполковник! — С надеждой смотрел на него Вострецов, даже белесые брови на темно-бронзовом лице напряженно приподнялись, изогнулись. — Колонну мы не задержим. На бронетранспортерах сгоняем, а оттуда по проселку угол срежем, настигнем вас.

— А мину вы там на проселке не поймаете?

— Местных жителей проводить попросим, они знают. — И, видя, что Астафуров колеблется, добавил просительно: — Позвольте, товарищ подполковник! Не подведем!

— Ох, Вострецов-Вострецов! Слышали, что о вас капитан Орагвелидзе говорит? Он разведроту спасательной командой назвал, а вас — главным спасателем. Если за десяток километров вправо или влево от дороги имеется хоть один человек, которому помощь требуется, наверняка знать будете.

— Это моя обязанность, товарищ подполковник, знать все, что происходит справа и слева от маршрута, впереди и сзади. Вы же сами с меня спросите. Хотя бы для того, чтобы обезопасить капитана Орагвелидзе с его технарями!

— Не обижайся, Василий Васильевич, — сказал Астафуров, стараясь скрыть довольную улыбку, всегда появлявшуюся у него при виде Вострецова. — Не сердись на Орагвелидзе. Все мы сейчас в той или и ной мере спасатели. Гордись, разведчик! А насчет медсестер вот что. Приказывать им в данном случае я не имею никакого морального права, но к просьбе вашей присоединяюсь. Если они согласны, пусть едут.

— Разрешите идти?

— Да ведь по пойдешь— пулей помчишься, — с напускной ворчливостью произнес Астафуров, любуясь ладным, энергичным офицером.

— Так точно, помчусь, — озорно улыбнулся Вострецов.

— Про осторожность не забывайте, — напутствовал его подполковник.

Через несколько минут командир разведроты был уже в конце колонны. Объяснил девушкам, кому требуется помощь «медицинских ханум», предупредил о возможной опасности, передал слова Астафурова: не приказ, дескать, а просьба, думайте сами.

— Думать нечего, — отрезала Павлина Павленко. — Сумку в кабине возьму и — едем. Скорей, Тоня!

— Ну, девочки! — восторженно крутнул головой Вострецов. — Будь я холост, не сходя с места предложение бы сделал! Руку и сердце на всю жизнь!

— Мы вам не девочки, товарищ старший лейтенант, — строго ответила Павлина. — Это во-первых. А во-вторых, сразу двум предложение не делают. Что-то слишком омусульманились вы, товарищ старший лейтенант.

— Три жены — это ж одеть, обуть надо! — засмеялась Антонина.

— Ничего, как-нибудь справлюсь! Не цепляйтесь к словам-то, — отшучивался Вострецов, помогая девушкам забраться в бронетранспортер.

По каменистой проселочной дороге машина неслась грохоча, переваливаясь с борта на борт, разговаривать было почти невозможно. Со слов старшего лейтенанта Павлина поняла только, что раны у женщины совсем не леченные, возможна гангрена. Старалась припомнить все, что могло сейчас пригодиться: и занятия в медицинском училище, и действия врачей на операциях… Конечно, до самостоятельных операций они с Тоней не доросли, а уж помощь-то оказать сумеют.

Обогнув опасные заросли тутовника (из этих зарослей душманы обстреляли кишлак), машина вынеслась к окраинным постройкам и резко затормозила. Девушки оказались в столь необычной обстановке, что поначалу даже растерялись немного. Мгновенно собралась на улице толпа бедно одетых, хмурых людей. Дехкане с удивлением, с недоверием разглядывала русских женщин в странной зеленой одежде. Женщины-сарбазы — такого здесь еще никто не видел! Две женщины среди мужчин — какое бесстыдство!

Суетился муж раненой — молодой, небритый, в рваном халате. Глаза у него были воспаленные и безумные. Он разгонял мальчишек, скрывался в доме, опять выскакивал. Павлина подумала: очень переживает за свою жену.

Пока медсестры готовили для осмотра раненой комнату, пока мыли руки и переодевались в халаты, старший лейтенант Вострецов навел на улице полный порядок. Один бронетранспортер занял позицию за домом, развернувшись в сторону зарослей тутовника. Второй — перед домом. Разведчики в пятнистых рыже-зеленых халатах оцепили двор. Жители не восприняли эти действия как враждебные. Наученные горьким опытом, они знали, что подобные меры безопасности просто необходимы, так как душманы могут появиться в любую минуту, могут открыть огонь, не считаясь с тем, что здесь оказывают помощь раненому человеку. Более того, бойцы местного отряда самообороны, оттеснив жителей, создали внешнее кольцо оцепления, некоторые залегли с оружием среди камней. Сержант Ширинбаев перевел слова старика хозяина дома: пусть ханум не беспокоятся, весь кишлак знает, что отец, муж и брат пострадавшей поклялись убить всякого, кто попытается помешать лечению.

Раненую внесли в комнату. Даже на ощупь — температура у нее была высокая. Лицо воспаленное, с темными провалами глаз. Женщина стонала вымученно, негромко. Павлина решительным жестом приказала мужу удалиться. Одна нервозность от него и никакой пользы. А пожилому, спокойному брату велела остаться. Пусть смотрит, как обрабатывают раны, может, сам потом хоть что-нибудь сделает…

Раны были неопасными, во всяком случае, сами по себе не смертельными. Вероятно, женщина стояла боком к стрелявшему: одна пуля попала в руку над локтевым сгибом, другая пробила грудь ниже соска, а третья скользнула под грудью, распоров кожу. Но как они выглядели, эти раны! Ничего подобного Павлина даже представить себе не могла. Сверху — тряпка. Потом какие-то листья. Все это в сгустках запекшейся крови, в гное. Девушка засомневалась: не поздно ли, не началась ли гангрена? Надо, однако, сделать все возможное.

Женщина застонала громче, ей было больно. Брат, застывший у двери, был настолько бледен, что Павлина боялась: не грохнулся бы он на пол в обмороке. Оборачивалась, привлекала его внимание, показывала: вот так надо промывать рану, так перевязывать. Ты видишь? Ты сможешь? Говорила она по-русски, примешивая те немногие слова, которые знала, но мужчина, кажется, понимал. Даже руки у него двигались, повторяя движение рук медсестры.

— Ей легче, — сказала Пава. — Вот и глаза открыла.

— Еще бы не легче, — подтвердила Тоня. — Столько убрали с нее… Не раны — клоака какая-то…

— Заканчивай, а я посмотрю, что из медикаментов оставить.

— Ты не очень-то, — забеспокоилась Тоня. — Лишнего нет, а впереди всякое может быть.

— Понадобится — найдем! — заверила Пава, доставая из сумки бинты и лекарства.

Позвав сержанта Ширинбаева, девушки с ого помощью подробно проинструктировали брата пострадавшей и еще какую-то женщину, не снявшую паранджи. Объяснили, когда перевязывать, какие лекарства давать. Ширинбаев записал бы, но дехкане были неграмотны.

Когда вышли из дома, увидели, что во дворе приготовлено угощение — миски с лепешками, с фруктами. Павлине совсем не хотелось есть. Ее даже мутило слегка. Еще стояли перед глазами гнойные запущенные раны, еще ощущала тяжелый запах разложения. Она устала. Но физически, не от работы, а от пребывания в непривычной обстановке. Скорей бы к своим, в общую колонну, в просторную кабину грузовика к доброму и улыбчивому Ване Сказычеву. Эта кабина представлялась ей сейчас словно бы уголком родного дома, со знакомыми запахами, с надписями на нашем языке, с рычагами и приборами, сделанными где-то на Волге или на Каме. Наверное, только далеко от Родины возникает столь острое чувство приверженности ко всему нашему.

— Лучше не надо, — сказала Павлина сержанту Ширинбаеву.

Но тот, насупившись, попросил:

— Не обижай старика. Он небогатый человек, но выставил все, что есть в доме, в знак уважения.

Девушки сели на ковер против седобородого хозяина, а тот, пробормотав какие-то слова, коричневой рукой со скрюченными пальцами поднес каждой наполненную чаем пиалу. Ширинбаев сказал, что он не все понимает у старика, но главное ясно — хозяин от всего сердца благодарит русских ханум и желает им долгой, счастливой жизни.

За дувалом гудели двигатели бронетранспортеров, слышались голоса разведчиков. Быстро вошел во двор старший лейтенант Вострецов, окинул взглядом живописную группу на ковре, сказал весело:

— А что, дорогие гости, не надоели ли вы хозяевам. — И Ширинбаеву: — Объясните — нам пора. Дорога дальняя и небезопасная.

Старик закивал понимающе.

Толпа на улице расступилась перед девушками, образовав коридор. Почтение и уважение было на лицах дехкан.

— Знаете, чему они удивляются? — на ходу объяснил Вострецов. — Приехали издалека, горючее жгли, перевязку сделали, медикаменты оставили — и все бесплатно. Не укладывается это у них… Ну, по коням!

Солнце ярко освещало раскинувшуюся впереди равнину с зарослями кустарника, с редкими одинокими деревьями. Куда ни посмотри — ни одной живой души. Кустарник, глыбы камней, снова кустарник. Бронетранспортеры шли по едва заметной дороге, потом свернули в сухое русло. На Павлину удручающе подействовал суровый, однообразный пейзаж. Тут ведь и заплутаться недолго, и на душманов нарваться. Вострецов, вероятно, почувствовал беспокойство Павлины. Внимательно посмотрел на нее, на Тоню, улыбнулся.

— Прочь сомнения, спасительницы! У нас проводники надежные, из местных охотников, — показал он на головную машину, в которой с автоматами наготове сидели трое афганцев и среди них — муж пострадавшей женщины.

— Очень уж мрачно тут. Глянь, Тоня, — обратилась Павлина к подруге. — Эти камни — словно застывшие животные. Вон тот похож на верблюда. Дальше — мамонт на боку и хобот вытянул. А помельче — будто стадо баранов.

— Похоже, — согласилась Тоня. — И за каждым камнем может бандит прятаться.

— Ну, на все камни их не хватит, — усмехнулся Вострецов. — Голо здесь, отряд не укроется. Быстро с вертолета ущучат. В зеленых зонах — там да. Сады, деревья высокие, развалины домов и дувалов, камыш возле воды. Это «духам» как раз по нутру.

— Товарищ старший лейтенант, вас! — Сержант Ширинбаев протянул Вострецову шлемофон.

Командир роты поговорил с подполковником Астафуровым, уточнил место встречи с колонной. Разведчики двигалась наперерез ей. До шоссе было уже недалеко, в бинокль можно было рассмотреть грузовики, поднимавшиеся на пологую возвышенность. «Вот мы и дома», — подумала Павлина. И вдруг впереди длинными, во весь «магазин», очередями застрочили несколько автоматов. Так стреляют люди ошеломленные, застигнутые врасплох: лишь бы противника остановить, самим оглядеться, сообразить что к чему.

Прозвучала команда, разведчики мгновенно оказались на земле, на бегу разворачиваясь в цепь. Павлина немножко растерялась: а им с Тоней что делать? И вообще — что происходит?!

Прогрохотал пулемет бронетранспортера, девушка проследила цветную трассу, протянувшуюся в ложбине, заросшей кустарником, но ничего не увидела там. И как бы в ответ на пулеметную очередь воздух рассекла огненная полоса, метрах в тридцати от машины полыхнуло яркое пламя, растеклось в стороны, побежало по сухой траве, по низеньким кустикам. Снова полыхнуло — подальше. Языки пламени вскидывались слева и сзади, приближаясь к бронетранспортеру.

— Ну, гады! — Вострецов, намеревавшийся спрыгнуть, задержался на броне, поправил шлемофон. — Я «Кедр»! Бьют термитными ракетами… И по колонне, вижу! Нет, машину не посылайте, не пройдет. Хватит одного отделения. Через пять минут атакую. Есть, работаю! — Положил шлемофон на броню, распорядился возбужденно-весело: — Ширинбаев! Машины туда, на гальку, где нет травы. За камни. И закройся, а то схлопочешь подарочек в люк.

— А мы? — спросила Полина. — Мы с вами?

— Нет! — отрезал старший лейтенант. — Понадобитесь — вызову! — И легко, бесшумно спрыгнул па землю.

Слева опять брызнули огнем термитные ракеты, но на них никто не обратил внимания: впереди разгорелась сильная стрельба, били автоматы, ручной пулемет. Рвались гранаты. И сразу все стихло, как по команде. Нельзя было понять, что там произошло.

Дым от горевшей травы затянул все вокруг, проникал в бронетранспортер: слезились глаза и першило в горле. Ширинбаев беспокойно ерзал на сиденье: подберутся бандиты, ударят с близкого расстояния… Павлина с Тоней тоже начали нервничать. Хуже всего — неизвестность. Но тут наконец появились двое разведчиков, вскочили на броню.

— Поехали! Тропу видишь? По ней!

Начался подъем. Дым относило ветром, видимость улучшилась. Вскоре машины оказались на продолговатой поляне, с двух сторон стиснутой откосами, покрытыми густим, в рост человека кустарником. Полдюжины ишаков беспокойно перебегали с место на место, шарахаясь от своих мертвых сородичей, валявшихся возле груды полосатых тюков, похожих на свернутые матрацы. Некоторые тюки были вскрыты, виднелось термитные ракеты, блестели рассыпавшиеся патроны. У входа в небольшую пещеру теснились подростки лет двенадцати-тринадцати, все неимоверно грязные, покрытые пылью, копотью костров. На черных лицах испуганно блестели глаза. Возле ребят сидел на камне пожилой человек, обросший седой щетиной. Одежда на нем вся была не только грязной, но и рваной. Особенно изодраны были необъятной ширины шаровары, сквозь прорехи виднелись тощие ноги, покрытые какими-то струпьями. На круглом лице — блаженная, бессмысленная улыбка.

— Он что, сумасшедший? — обратилась Павлова к сержанту Ширинбаеву, расспрашивавшему ребятишек.

— Здоров как бык, — брезгливо ответил тот. — Кайф ловил на привале, конопляного зелья накурился. Бандиты убежали, а этот на ногах не стоит.

Постепенно выяснилось, что все подростки — из одного кишлака, расположенного возле пакистанской границы. Бандиты забрали их, чтобы вели ишаков. Пообещали заплатить. Вот уже несколько суток караван двигался в глубь Афганистана, чтобы доставить боеприпасы какому-то отряду. Куда именно — ребята не знали. Шли днем, не вызывая подозрений. Четверо торговцев и мальчишки-погонщики везут товар для продажи — что тут особенного? Еще двое душманов, в том числе и этот, в драных шароварах, изображали калек, нищих (они уходили вперед, в лежащие на пути селения, вынюхивали, нет ли опасности).

Сегодня остановились пораньше, чтобы покормить ишаков, дать им отдых. Ждали вечера, когда на шоссе прекратится движение и можно будет пересечь дорогу. Большая колонна, появившаяся на шоссе, с начала не встревожила бандитов. Такими силами на мелкую дичь не охотятся. Душманы затаились, наблюдая.

И тут с противоположной стороны показались бронетранспортеры! Бандиты решили, что их выследили и окружают. Вспыхнула паника. Не растерялся только главарь банды. Велел подросткам лезть в пещеру, затащить туда «нищего», обалдевшего от анаши. Сам стал пускать ракеты: то в сторону шоссе, то по бронетранспортерам. Хотел, видимо, остановить русских, преградить путь огнем. Но другие бандиты побежали, скрылись среди зарослей и кустов. И главарь побежал за ними, дав последнюю очередь из автомата по ишакам.

Душманов не преследовали. Чешут небось быстрее зайцев. Машина не пройдет, а пешком не догонишь. Ну и дьявол с ними! Павлине очень интересно было наблюдать за Вострецовым: он действовал уверенно, будто много раз бывал в такой вот исключительной ситуации. Подросткам велел забрать ишаков, еду, всякие шмотки и идти в кишлак, где находилось подразделение БАО. «Нищего» — на броню, чтобы допросить, когда очухается. Торопил разведчиков, которые таскали в пещеру тюки с боеприпасами, чтобы взорвать все разом. Павлина, опасливо глянув в ту сторону, сказала:

— Так тихо-спокойно было, и вдруг — на тебе! Вот ведь какая случайность!

— Ну, нет! — возразил услышавший ее Вострецов. — Неожиданностей и случайностей для нас, разведчиков, не существует. Идет сражение без фронта и тыла, со всеми вытекающими из этого обстоятельствами. Значит, каждую секунду надо быть на боевом взводе и — чтобы ни малейшей беспечности или расслабленности! Такая уж у нас работа! — не без гордости заключил он.

17

Старший капитан Али Джабар объяснил лейтенанту Тургину-Заярному, что сейчас, в начале осени, Ближний перевал особых трудностей для перехода не представляет. Есть опасные места, где шоссе тянется по самому краю ущелья, но в общем-то риска не больше, чем на городской улице с напряженным движением. Вот когда дорога покроется льдом, когда начнется сход снежных лавин, тогда на перевал будут подниматься лишь самые смелые и опытные водители.

С хорошим настроением отправились в путь. Однако вскоре обстановка резко осложнилась. Не доходя до перевала, где дорога сужалась, где не свернуть ни вправо, ни влево, головная машина БАО напоролась на мину.

Саперы отряда начали расчищать путь, но одна из мин оказалась «ловушкой», трое сарбазов погибли при взрыве.

Колонна БАО, сжавшись, застыла на серпантине шоссе. Джабар и Тургин-Заярный на «уазике» подъехали к месту происшествия. Осмотрели закопченную, с пошелушившейся краской боевую машину, под кормой которой взорвалась мина. Пробоина зияла в днище. Дальше на шоссе чернела свежая воронка и трепыхались флажки, ограждавшие опасную зону.

Командир саперного взвода, лейтенант лет тридцати пяти, с черной щетиной на впалых щеках, с большими сильными руками, вероятно, недавний рабочий, еще не оправился от пережитого потрясения. А случилось вот что. После того как подорвалась боевая машина, саперы обезвредили американскую мину натяжного действия — выпрыгивающую. А следующую не смогли. Возможно, это был самодельный фугас. Саперы — не новички, соблюдали все меры предосторожности.

— Что будем делать? — ровный спокойный голос Али Джабара заставил Юрия Сергеевича внутренне собраться.

— Не знаю, — растерянно ответил командир взвода. — Это новая мина… Погибли лучшие. Я попытаюсь сам…

— Что значит — попытаюсь? У тебя нет уверенности, что снимешь следующую мину?

— Нет, — признался лейтенант. И добавил виновато: — Если бы Владлен Бахтияр…[15] Вызвать бы его… Он подскажет.

— Мины не трогать, — распорядился Джабар. Укоризненно качнул головой. — Я попрошу советских товарищей. Опять попрошу.

Сапер, потупившись, разглядывал свои могучие, в ссадинах руки.

— Свяжите меня с подполковником Астафуровым, — обратился старший капитан к Юрию Сергеевичу.

— Пойдемте к бронетранспортеру. Я доложу обстановку и передам микрофон вам.

Они направились к машине, которую сержант Ширинбаев успел вывести в голову колонны. Тургин-Заярный спросил на ходу:

— Кто такой Владлен Бахтияр?

— Ты не знаешь? Ну да это наши его так зовут, капитан Владлен Кругорецкий, командир оперативно-cаперной группы. Легендарный человек среди саперов. Про него говорят: взрывчатку сквозь землю видит…

— О капитане Кругороцком доводилось слышать. — припомнил лейтенант. — Его недавно орденом наградили. Но он ведь в другом гарнизоне.

— Легендарный человек Бахтияр, — повторил Али Джабар и объяснил, испытывая, вероятно, неловкость из-за того, что не мог управиться своими силами: — Командир взвода — хороший и смелый сапер. Но сейчас я не могу разрешить ему… Пусть успокоится, почувствует уверенность.

— Понимаю. — Тургин-Заярный посмотрел на часы: — Наша колонна должна выйти на эту отметку в пятнадцать ноль-ноль. Значит, задержка?

— Попрошу доставить советских саперов на вертолете, — сказал Джабар.

18

В предгорьях дул сильный сухой ветер, нес песчаную пыль, такую мелкую, что она проникала даже в герметичные кабины грузовиков, скапливалась маленькими, нежнейшими на ощупь сугробиками. Пыль забивалась в глаза, скрипела на зубах. Ваня Сказычев время от времени отплевывался, открывая дверцу. Павлине делать это было как-то неловко, она вытирала рот платком, и тот вскоре стал грязно-серым.

Впереди, упираясь вершинами в синее небо, громоздился горный хребет. Дорога заметно шла на подъем, в горы словно разрастались, увеличивались, преграждая путь грозной, непреодолимой стеной. Слева потянулась речка. Сначала она бежала в овражке, этот овражек становился все глубже, стены ого — круче. Постепенно он превратился в узкое ущелье, на дне которого поблескивала вода. И дорога теперь все время шла над самым ущельем, повторяя его изгибы.

Миновали крутой подъем, и вдруг — стоп. Справа открылось небольшое ровное плоскогорье. Часть машин свернула туда, а хвост колонны так и остался на шоссе, вытянувшись по обочине. Утомленные долгим рейсом, люди с веселыми возгласами выскакивали из машин, бежали к лесистому склону, к ручейку-водопаду, брызгавшему из покрытой мхом расселины. Задымили костры. Возле обнесенного оградой сарая — овечьей кошары — громко заговорил транзистор: передавали последние известия из Москвы.

— Располагайтесь и отдыхайте, — оказал девушкам старший лейтенант Вострецов, хмуря белесые брови.

Тон был такой, что Павлина не решилась ни о чем расспрашивать. А вообще-то, почему бы и не отдохнуть? Вокруг спокойно. Ветер утих, солнце заливает плоскогорье теплыми лучами. Малиново светятся вдали снеговые вершины. Хорошее место для отдыха!

Ваня Сказычев пояснил девушкам: вот зимой они застряли на Дальнем перевале, это да! Метель, дорогу занесло. Трое суток пробивались метр за метром. Пообморозились. Выдохлись. А сейчас что: загорай в свое удовольствие! Вон редколлегия собралась, боевой листок выпускают.

Сказычев всегда в подходящий момент доброе слово найдет.

У командира разведвзвода, который прикрывал тыл колонны, девушки попросили бинокль, зеленоглазый застенчивый лейтенант не смог отказать им. Павлина и Тоня забрались в кузов на мешки с рисом и с любопытством осматривали окрестности. В бинокль-то гораздо интересней. Придвинулись зубцы и пики гор. Пава разглядела далекое селение, несколько овечьих стад на склоне. Не про эти ли горы, не про этот ли хребет рассказывал на первом привале Юрий Сергеевич, замполит разведроты? Кто-то из бойцов тогда спросил: откуда это слово странное— Гиндукуш? И правда, откуда? Павлина сто раз его слышала, а вот что означает — не знала. А замполит — словно энциклопедия. Пояснил: из двух частей состоит слово. «Хинду» — индиец, индус. А «куш» — смерть. Получается — «смерть индийца». Павлина удивилась: они воевали на этом хребте? Может, большое сражение было? Замполит улыбнулся: нет, дело не в войнах и не в сражениях. Индийские купцы с давних пор известны по всей Азии, они проникали с товарами в самые дальние, в самые труднодоступные уголки. Одних нажива вела, других любопытство, жажда познания. Из теплой страны, от теплого моря шли на север, в суровый Афганистан. А путь лежал через высокие, упиравшиеся в небо хребты, где даже среди лета бушевали метели, ветер срывал путешественников с узких обледеневших карнизов, бросал в бездонные ущелья. Под снежными и каменными лавинами гибли целые караваны.

Существует поверье: через хребты проходили лишь наиболее справедливые, честные, не алчные. А погибали в основном те, кто рассчитывал на большую наживу, брали с собой слишком отягощавший груз. И еще добавил замполит, что теперь у людей гораздо больше

возможностей покорить горы, преодолеть их. Помогает новая техника. Но все же и по сей день Гиндукуш пропускает лишь людей мужественных, выносливых, а главное — с чистой совестью. Наши колонны идут на трудные перевалы не с корыстной целью, не ради эгоистических интересов и чьего-то обогащения, а только для того, чтобы помочь людям, стремящимся к новой жизни.

«И потому, согласно афганскому поверью, мы вполне можем надеяться на успех», — полушутя закончил тогда свой рассказ замполит.

Полюбовавшись в бинокль лесными зарослями, которые словно зеленые языки, спускались в темные провалы ущелий, Павлина посмотрела ближе, на отдыхающих ребят. Особенно много бойцов Над головами солдат медленно, лениво кружились большие вороны. В бинокль, что ли, казались они такими огромными, разъевшимися… Посмотрела простым глазом: да, прямо-таки великаны, разжиревшие к осени. И людей не боятся, пролетают низко, надеются чем-нибудь поживиться. Какие они неприятные!

Проскочил мимо бронетранспортер, в люке — старший лейтенант Вострецов, лицо все такое же хмурое, озабоченное. Миновав кошару, бронетранспортер повернул к дальнему краю плоскогорья. Уж не душманов ли там обнаружили?

Еще какая-то крупная птица появилась на горизонте. Две. Орлы, что ли? Ваня Сказычев уверял, что здесь они водятся. Нет, это же вертолеты! Один из них начал снижаться недалеко от того места, где остановился бронетранспортер Вострецова.

— Садится! — обрадовалась Тоня, острым локотком подталкивая подругу. — Дай взглянуть! — Припала к окулярам, вслух комментируя: — Завис. Лестницу сбросит? Нет, ниже пошел. А что, место ровное… Ой, Пава, собака выпрыгнула!.. Собака и солдат. Даже не овчарка, а так… Мешок какой то, ящики, — увлеченно продолжала Тоня и вдруг, ахнув, закрыла руками глаза.

— Ты что? — испугалась Павлина, едва успевшая подхватить выроненный подругой бинокль.

Тоня, поднявшись на мешках, напряженная, как струна, левой ладонью прикрывала от солнца глаза, правой на ощупь искала бинокль:

— Дай! Дай, скорее!

Выхватила его у Павлины, вскинула к глазам и сразу словно обмякла, упала на мешки с рисом.

— Нету! В бронетранспортере они!

— Кто?

— Владик! — выдохнула Антонина. — Владик мой.

— А ты не ошиблась?

— Я? Ошиблась? — Тоня и плакала и смеялась одновременно. — Плечи прямые. Фуражка вот так, низко… Ой, дура, бинокль выронила! Но это он, точно он!

— Выясним, — заверила Павлина.

— Как? Бронетранспортер, видишь, к перевалу пошел.

— Вернется же Вострецов.

— Он вернется, а Владлен улетит… И зачем он сюда, сапер-то? — забеспокоилась Тоня. — Да еще на вертолете, а? — тревожно смотрела она на подругу.

— Вот что, хватит гадать и предполагать, — решительно произнесла Павлина. — Пошли к разведчикам. Лейтенант этот с зелеными глазами что-нибудь да знает!

19

Капитан Кругорецкий готовился к отъезду. Все, закончился срок его службы в ограниченном контингенте советских войск в Афганистане. Впереди — учеба в инженерной академии. Но когда его срочно вызвали в штаб, прямо из столовой, с обеда, он сразу понял: это не по поводу его отъезда. Опять, значит, какая-то неожиданность, задержка. Усмехнулся: этак ведь в академии из списка вычеркнут — за неявкой… Ничего, несколько дней в запасе у него еще есть…

Начальник штаба, моложавый лихой офицер, сам недавно окончивший академию, прекрасно понимал состояние капитана, настроившегося на отъезд. Коротко ознакомил его с обстановкой, подчеркнул важность доставки продовольствия голодающим жителям Загорной провинции, сказал:

— Желательно, чтобы вы, Владлен Николаевич…

— Уверен, оперативно-саперная группа справится без меня. Люди подготовлены.

— Наверняка справится, — согласился начальник штаба. — Но тут случай особый, Владлен Николаевич. Оперативность требуется, иначе застрянет большая колонна, первая такая колонна. И к тому же психологический момент. Представляете, боевая машина подорвалась, трое саперов! Нервы… Может, там действительно мины нового типа или какой-то новый «сюрприз».

Сейчас, как никогда, вы нужны. Именно вас просят направить.

— Кто просит?

— Старший напитан Джабар. И подполковник Астафуров.

— Они зря суетиться не станут.

— То-то и оно! — облегченно вздохнул начальник штаба. — Вертолет заказал. Сколько на сборы?

— Час, — ответил Кругорецкий, прикидывая, кого из людей взять, какое снаряжение захватить.

Все. Он отключился от других мыслей, забот и хлопот, уже видел перед собой только одну цель. Наверное, в умении отбрасывать все лишнее в критический момент, в способности полностью сосредоточиться на самом важном в своем деле — в этом, наверное, и была основа той удачи, которая сопутствовала Владлену Кругорецкому в трудной работе минера. В той работе, в которой, по присловью, ошибаются только два раза. Причем первый раз — когда ее выбирают…

За то время, пока саперы (пять человек и минно-розыскная собака) летели на вертолете до плоскогорья, пока тряслись в грохочущем бронетранспортере, поднимавшемся к перевалу, Владлен Кругорецкий ни разу не подумал об Академии, о предстоящем отъезде. Он мысленно был уже на месте происшествия, сопоставляя и анализируя те скудные сведения, которые сообщил ему начальник штаба. И еще в пути сделал первую прикидку: на какую хитрость пустились в этот раз душманы и какую ошибку допустили афганские саперы, не впервые обезвреживавшие мины? В узкости, на крутом повороте, они наверняка с миноискателями проверили дорогу перед машинами, но ничего не обнаружили. Почему? Там, в скалах, вполне вероятны выходы на поверхность железной руды. Значит, в наушниках миноискателей посторонние звуки, помехи. А первая мина, возможно, была итальянская, пластиковая, в ней всего семь граммов металла — боек взрывателя. Очень трудно обнаружить такую.

Что задумал коварный душман-изувер? Вторая мина была обычной, стандартной, без особых сложностей. Она-то и расхолодила афганских саперов, притупила внимание. Сняли ее привычно, поторопились взяться за следующую. А та была поставлена на неизвлекаемость. И — трех человек как не бывало!

А дальше? Если бандит-минер начал хитрить, он не одну ловушку устроил. Наверняка две-три следующие мины будут обычными, «легкими» для умелого сапера, а затем опять какая-нибудь подлость-головоломка.

Прибыв к месту взрыва, капитан Кругорецкий сразу понял: обстановка гораздо сложнее, чем он предполагал. Тот, кто выбрал участок для минирования, был не только коварен, но и весьма опытен. Здесь, на протяжении ста двадцати метров, дорога была вырублена в скалах, шла по самому краю глубокой пропасти. Примерно посередине — поворот, над которым козырьком нависал выступ горы. Расчет бандитов ясен: поставить неизвлекаемые фугасы. Если их даже и обнаружат, взорвать на месте обычным способом, накладными зарядами, невозможно — от взрыва нескольких мин рухнет в пропасть большой кусок дороги, обвалится нависший выступ. Понадобятся недели напряженного труда, чтобы заново пробить путь. А впереди зима, заносы, снежные лавины…

Пока это только предположения: надо было проверить их, а тогда уж принимать решение. Какое, этого Кругорецкий еще по знал. Сейчас, как говорится, действие первое — выявить мины.

— Заслоны выставлены? Не обстреляют нас? — спросил Кругорецкий старшего капитана Джабара.

Тот понял без помощи Тургина-Заярного, показал рукой:

— Один взвод поднялся выше дороги. Один — на склоне ущелья. Один — возле речки.

— Добро. — Капитан Кругорецкий повернулся к свозя саперам, окинул взглядом, привычно проверяя экипировку.

Ребята надели бронежилеты, настроили миноискатели. Младший сержант Михаил Усманов держал на поводке Гезу, собака перебирала передними лапами, предчувствуя работу. Поодаль, возле машин, стояли афганские солдаты. Кругорецкий попросил Джабара и Тургина-Заярного отойти туда же, в безопасное место. Улыбнувшись, сказал Усманову:

— Пускай свою красавицу!

Потрепав рукой густую шерсть на загривке собаки, младший сержант ласково подтолкнул ее: «Ищи, Гела! Ищи!»

Собака понятливо опустила к земле черный кончик носа осторожно шагнула вперед. За ней, уступом, в зону минного поля двинулись саперы. Наблюдая за их неторопливыми действиями, Кругорецкий с радостью и мимолетной грустью подумал: эти парни, с которыми он проработал целый год, вполне могут теперь обойтись без него.

20

В ту осень, когда Миша Усманов начал учиться в восьмом классе, выдался холодный, дождливый сентябрь. В одну из суббот Миша с родителями приехал на садовый участок, чтобы подготовить его к зиме. Совсем недавно здесь било тепло, зелено, радостно. Миша носился на велосипеде вместе с друзьями, ходил за грибами в старый таинственный лес. А теперь все было пустынно, уныло. Завяли цветы. От сырости потемнели постройки.

Кое-как обогрев выстывший домик электрокамином, поздно вечером улеглись спать. А на рассвете Миша пробудился от странного звука: кто-то повизгивал на крыльце и вроде бы скребся в дверь. Миша приоткрыл ее. Густой промозглый туман окутывал сад. Капало с крыши. Такая была сырость, что сразу повлажнело лицо. А щенок, оказавшийся на крыльце, был совсем мокрый, тощее тело содрогалось в ознобе. Миша схватил его, завернул в какую-то тряпку, прижал к себе. Отогрев, напоил молоком.

Откуда он появился? Из леса, где летом, случалось, щенились собаки, ила из соседней деревни? Или кто-то из садоводов, уезжая в город, бросил щенка на произвол судьбы? Скорее всего, из леса, потому что было в щенке что-то от волка: и окрас, и морда, и форма ушей. Хотя лапы, особенно задние, коротковаты и тонки, как у самой обычной дворняги. Этакая овчаро-дворняго-волчья помесь.

Родители не очень-то хотели брать приблудного беспородного щепка. Однако Миша заверил, что сам будет ухаживать за ним, сводит к ветеринару. И учиться станет не хуже, а даже лучше, чем прежде. Во всяком случае, без троек. И Геза поехала с ними в город.

Почему такая кличка — Миша не смог бы объяснить, она возникла как-то сама собой. Когда у Михаила спрашивали потом, он отвечал: а почему бывают Трезоры, Дины, Акбары? Ну, а Геза — кличка, по крайней мере, не затасканная.

К следующему лету Геза стала красивой и довольно большой собакой. Правда, короче и ниже овчарки, но все-таки… Выделялась она не размерами, а собранностью, сбитостью и необыкновенным окрасом, который специалисты называют чепрачным. Другого, общепринятого определения, пожалуй, не подберешь. Густая, вязкая шерсть у нее была изжелта-серой, стальной, палевой, темнея к спине и голове, светлея к животу и хвосту. Широкий, неярко выраженный черный ремень тянулся от головы и даже переходил на пушистый хвост, а вытянутая морда была почти черной. Грудь широкая, сильная, глаза карие, умные.

Ни на выставки, ни на занятия в клуб собаководов не ходил Миша со своей беспородной любимицей. Но вот однажды оказались они на площадке, где инструктор за плату обучал породистых псов правилам поведения и преодолению препятствий. Лениво, неохотно, за лакомство выполняли команды раскормленные собаки. Некоторые боялась подниматься по крутой лестнице, ходить по буму, прыгать через барьер. А Геза с первого раза ваяла все препятствия, причем сделала это играючи, весело, будто понимая, что доставляет Мише удовольствие. Или, может, без колебания подчинялась ему, испытывая полнейшее доверие…

Близилось время идти на военную службу, и Миша затосковал. Как же он будет без Гезы? А она без него? В военкомате просил: берите нас вместе! Заявление подал. Но вежливый пожилой майор, посмотрев на Гезу, сочувственно объяснил: такие не нужны. Розыскной, караульный пес должен быть сильным и злым. Какой прок в том, что Геза послушная, умная, даже смелая: задержать нарушителя помочь пограничнику она не сможет. Слаба.

Трижды ходил Миша просить в военкомат. С майором на улице здоровался, словно давний знакомый, но тот, вероятно не в состоянии был оказать содействие: ему дают распоряжения — он выполняет. В военкомате-то впервые и услышал Миша от уволенного в запас сержанта о собаках-минерах: мол подбирают для этого дела собак с тонким чутьем, натаскивают их. А ведь у Гезы чутье — на удивление. Причем не верхнее, а именно нижнее: голову к земле словно магнитом тянет. От предка-дворняжки или от предка-волка унаследовала Геза стремление кормиться самостоятельно. На улице ни одной косточки, ни одной куриной ножки, выброшенной из окна, не пропустит. Бранил ее за это Михаил, побирушкой звал, но в этом отношении Геза оказалась упрямой и не исправимой. К тому же, как известно, понятие собаки о чистоте и брезгливости отличается от человеческого, и с этим нельзя не считаться.

Смирившись с привычкой Гезы, Миша обратил внимание на ее особое чутье. Странно — десять, двадцать собак равнодушно пробегут по какому-то месту, не уловив запаха, не проявив ни малейшего интереса. Пробегут — и все. А Геза остановится, принюхается и начинает копать. То дохлого крота извлечет из земли, то старую, даже ей ненужную кость, то еще что-нибудь. Но ведь почувствовала, обнаружила!

Снова пришел Миша к майору, рассказал об этой особенности Гезы, и майор не выстоял, дал Усманову и его собаке направление в военную школу служебного собаководства. Может быть, даже какую-то инструкцию нарушил при этом. Сердечная благодарность тому майору. И не от одного Миши Усманова.

В школе собаководства Михаила встретили довольно прохладно — не первый раз прибывали такие энтузиасты со своими питомцами. Здесь служба, эмоции не в счет. И инструктор-прапорщик равнодушно проследил, как выполняет Геза команды, как работает на препятствиях. И зайца, дескать, можно научить спички зажигать… Красивая, ловкая волчица, да что проку — легковата… Однако был этот прапорщик большим знатоком и любителем собак и сразу изменил свое отношение к Гезе, едва началась проверка на чутье и сообразительность, оценил ее способности. Надо же, прошла зону без единой промашки! Талант!

То, что другим собакам давалось после многочисленных тренировок, Геза постигала сразу и безошибочно. Вроде бы даже недоумевала: почему волнуется хозяин, тревожится инструктор? Из-за этих вот несъедобных пустяков в земле, от которых идет такой едкий, противный запах, что не почувствовать его просто невозможно? Геза легко обнаруживала взрывчатку, улавливала даже запах рук, оставшийся на металле или пластмассе. Сразу понимала, где земля взрыта, разрыхлена. Для человеческого глаза незаметно, а она видела: здесь копали!..

И вот — Афганистан. Бывалые саперы, до минимума сводившие усилия душманов по «минной войне» на дорогах, считали, что Геза, несомненно, входит в число лучших минно-поисковых собак. Во всяком случае, более чем за год боевой работы Геза не ошиблась ни разу, не поставила под удар Михаила Усманова, капитана Кругороцкого, их товарищей по оперативной группе.

Горький запах тротила притупляет, убивает обоняние: чем оно тоньше, тем быстрее происходит губительный процесс. В один отнюдь не прекрасный день это может отразиться на работе. Кроме того, запах тротила постепенно разъедает легкие. Но это на поиски мин практически не влияет, а лишь со временем сказываются на здоровье собаки. Помня об этом, саперы — особенно, конечно, Миша Усманов — очень берегли Гезу. Собаке разрешалось работать не болев двух часов, потом отдых. В жаркую погоду, когда запах тротила становится особенно острым и вредным, собаку лучше вообще не выводить на поиск. Но иногда заставляет необходимость. Миша Усманов строго соблюдал для Гезы особый режим. В обычное время — не более полутора часов поиска. В жару — полчаса. Мало? Зато точность гарантирована, а это главное. Был недавно разговор нового начальника штаба с Михаилом Усмановым, вызванный тем, что у того приближался конец службы.

— Собаку отпустить не можем, — сказал ему начальник. — Уникальная собака. Сколько жизней спасла и еще сколько спасет! Вы сознаете это?

— Вполне. Но оставить Гезу нельзя. Поймите, я очень прошу вас, нашу с ней взаимную привязанность. Если я даже пересилю себя, если уеду, Геза работать не будет. Это конец для нее. Геза очень уважает капитана Круторецкого, слушается его, даже ластится, но работать отказывается наотрез.

— Значит, оставайтесь вместе. У вас за спиной техникум, вы отлично служите, награждены боевой медалью. Звания прапорщика достойны.

Так говорил начальник штаба. И капитан Кругорецкий тоже несколько раз беседовал с младшим сержантом: «Хочу, Миша, чтобы ты возглавил оперативно-саперную группу. Есть у тебя знания, есть опыт. Вы с Гезой здесь очень нужны…»

И вот любимый командир, сдержанный в разговорах, никогда не дающий в обиду своих подчиненных, на самые рискованные дела ходивший первым — этот командир, к которому так привык Миша Усманов, завтра отправится в академию. И просит заменить его. Хотя бы на первое время.

Командира можно понять. Но Михаилу так хотелось домой, в семью, к старым друзьям! А с другой стороны, если узнает, что без него погиб здесь кто-то из саперов, не простит себе этого! Будет думать: окажись там мы о Гезой, товарищ остался бы жив…

Сейчас, шагнув сладом за собакой в зону минного заграждения, младший сержант Усманов неотрывно наблюдал за реакцией Гезы, следя боковым зрением за соседом с миноискателем. Уехать или остаться здесь — этот вопрос он обдумает после.

Как Геза беспредельно верила своему хозяину, чувствуя его настроение, его желания, так и Усманов полностью доверял собаке, ощущая ее состояние. Он видел: Геза довольна, что есть работа, что на нее смотрят, что ее обязательно похвалят и приласкают, если она определит, откуда источается неприятный, но привычный для нее запах.

В такие минуты Геза поглядывала на людей, даже на своего хозяина, словно бы с лукавой, снисходительной насмешкой: эх вы, сколько у вас всяких железок, всяких приборов, приспособлений, а не можете уловить то, что я улавливаю одним лишь своим кожано-бархатистым носом! Это же так просто.

21

Асфальта здесь, на горной дороге, поблизости от перевала, не было. Геза, чуть натянув поводок, шла зигзагами от скалы к обрыву и обратно, особенно тщательно обнюхивая углубления, кучки мелких камней. Позади — метров десять. Собака вдруг замерла, приподняв правую лапу. Опустила ее не вперед, а назад, немного попятившись. И сразу же села, навострив уши, чуть пошевеливая хвостом.

Как положено, как учили: перед миной — мордой к мине. И сидела так не двигаясь, пока вокруг шарили миноискателями, пока Усманов не воткнул рядом с ней красный флажок — сигнал опасности. Только после этого собака и проводник столь же осторожно двинулись дальше.

Первые мины, как и предполагал капитан Кругорецкий, оказались обычными, если вообще можно говорить про обычность при поиске и обезвреживании взрывоопасных предметов. Итальянские мины механического действия. При массовой постановке они, конечно, очень опасны. Но для квалифицированного специалиста это в общем-то простая арифметика. Важно обнаружить. Потом зацепи «кошкой», спрячься в укрытие, дерни шнур, вытащи мину из гнезда. Если в течение двух минут не грянет грохот, значит, мина без «сюрприза». Две минуты — это с перестраховкой. Затем иди, вывертывай взрыватель. У пластмассовой мины хозяйственный сапер снимет еще и верхнюю часть — крышку. Из крышек получаются хорошие абажуры: ребристые, прозрачные, желтые. Отверстие для взрывателя соответствует размеру электропатрона. Но это, разумеется, на любителя.

Может, итальянцы специально делают подобные корпуса мин с расчетом на разные нужды, чтобы убытка не потерпеть? Не будет спроса в одном качестве — реализуют в другом. Унификация! Только не очень-то гуманны эти их унифицированные поделки.

Владлен Кругорецкий называл обычные мины «заманихами». Они снижали психическое напряжение, настраивали на определенный лад, на конвейерную работу: успокаивали, вселяя уверенность. Молодой минер может расслабиться. А Кругорецкий приучал подчиненных всегда быть в форме, всегда начеку, подходить к каждой мине как к совершенно неизвестной, способной преподнести любую неожиданность. Поспешишь — на воздух взлетишь… Владлен Николаевич прежде всего старался уяснить: почему именно в этом месте противник поставил такие мины?

Главное — понять вражеский замысел.

Особое внимание Кругорецкого привлекла четвертая мина. Она была поставлена на значительном удалении от предыдущих. За ней ровной цепочкой вытянулись еще шесть красных флажков. И весь этот комплект — с четвертой по десятую — на самом опасном участке дороги. От нависшего над шоссе выступа до крутого поворота, вырубленного в скале. При взрыве одного заряда сдетонируют другие, и тогда…

Странно вела себя Геза. Обычно она не подходила больше к обнаруженной мине, над которой стоял флажок. А сейчас, возвращаясь от поворота, задержалась возле четвертой мины, опять села мордой к ней. Принюхивалась, недовольно фыркая.

— Что, волнуется? — спросил Усманова капитан. — Или устала, отдохнуть пора?

— Вероятно, очень сильный запах раздражает ее. Может масса больше обычной?

И миноискатель здесь, несмотря на помехи, давал особый, высокий звук. «Возьмусь сам», — решил Кругорецкий, твердо придерживающийся правила: наиболее трудное, наиболее опасное — командиру. У него самый большой опыт, самые глубокие знания, самое отточенное мастерство. Без этого командирами среди минеров не становятся. А если и становятся, то ненадолго…

Малой саперной лопаткой Кругорецкий осторожно снял верхний слой каменистой сухой почвы. Рыхлая была почва, копали, вероятно, минувшей ночью. Саперы издали наблюдали за действиями командира и Михаила Усманова. Поблизости находилась лишь Геза. Лежала метрах в пяти, вывалив красный, копьеобразный язык, не сводя внимательных карих глаз с Кругорецкого и Усманова. Это была всеми признанная привилегия Гезы: следить за тем, как откапывают обнаруженные ею мины. Может, интересно ей было знать, что это за штуки, которые источают такой неприятный запах. А может, не оставляла надежды на то, что из какой-нибудь ямки появится не бесполезный вонючий предмет, а нечто вкусное, вроде любимых Гезой куриных ножек, которых она совсем не получала здесь, на военной службе. Кормежка была хорошая, сытная, но очень уж однообразная.

Капитан и младший сержант между тем работали саперными лопатками. Вскоре Кругорецкий, отстранив Усманова, достал нож. Легкими движениями, миллиметр за миллиметром, соскабливал он грунт до тех пор, пока тускло не блеснул металл. Левой рукой капитан отгреб мелкие камешки. Окопал «клад» с боков: образовалась довольно обширная яма, углубленная по краям. Кругорецкий и Усманов переглянулись: ясно — самодельный фугас. Металлический бак литров на двадцать пять, наполнен тротилом. Наверное, в ближайшем кишлаке реквизировали бак душманы. Пара тонких проволочек, присыпанных землей тянулась от него к следующей мине. Значит, точно: расчет на то, чтобы разом взорвалась вся цепочка мин, обрушив в пропасть участок дороги. Хитер подлец — бандитский минер!

Обезвреживать нестандартные, самодельные фугасы особенно трудно и опасно. Никакие правила, никакие инструкции здесь не помогут. Постановщик мины, в зависимости о намеченной цели, от настроения, даже от своего характера, может снабдить заряд самыми неожиданными сюрпризами. Попробуй зацепить, оборвать какой-нибудь проводок, чуть сдвинуть корпус фугаса — и грянет взрыв. Такой бак с тротилом разнесет все вокруг!

Кругорецкому известно было, что афганские товарищи-саперы называют его счастливым, везучим. Да и в своей части он считался удачливым. Но разве суть в везении? Просто он знал те качества, которые помогали ему в сложной обстановке. Прежде всего — точный расчет, основанный не только на доскональном знании своих действий, но и на угаданных замыслах противника. Выдержка, хладнокровие, терпение. И осторожность. Глубокая осторожность, сама по себе отрицавшая работу для быстроты, для показухи. И если одна способность — предварять поступки размышлением, умение анализировать, проникать мысленно в планы противника, — если эта способность была дарована ему от природы и он только развивал ее, то своей выдержкой, хладнокровием, терпеливостью он мог гордиться: эти качества выработал в закрепил и себе сам.

Был в его жизни такой случай. После школы пошел он работать на плавучий кран, где долго, до самой пенсии трудился его отец. Хорошее, интересное дело. На реке со сменой мест, без однообразия. К концу лета поставили их углублять фарватер обмелевшей реки. Могучие металлические клешни черпали со дна песок, переносили на баржу, которая доставляла его к берегу, для городских строителей. Однажды вместе с песком подняли продолговатую, проржавевшую, много лет проложившую в реке авиабомбу. У крановщика хватило разума и выдержки плавно опустить бомбу в трюм баржи. А затем крановщик кубарем скатился по трапу и на глазах изумленного Владлена в чем был кинулся в реку. За ним, посрывав верхнюю одежду, сиганул весь «экипаж» — двое усатых тридцатилетних мужиков.

Владлен был поражен их трусостью, слепым, животным стремлением поскорее бежать от опасности. Ему было стыдно за них. Сам он мог бы тогда обрубить якоря и отвести плавкран от баржи. Но презрение к этим трусливым эгоистам удержало его: он не желал опуститься до их уровня. Остался один на один со ржавой, уже потревоженной бомбой. Она могла ахнуть каждую секунду, но могла не взорваться и долгое время, как все те годы, которые пролежала после войны. Владлен думал: неужели ей приспичит именно сейчас? Но если бы он даже знал, что бомба вот-вот рванет, самолюбие все равно не позволило бы ему позорно бежать с плавкрана, как бежали заднепровские бахчевики, устроившиеся летом «зашибить деньгу» на кране…

Владлен вскипятил воду и заварил чай, поджарил себе яичницу с маслом. Отвлекают такие занятии. Попытался даже читать книгу о выдержке и мужестве полярников, но его вce время тянуло взглянуть на бомбу.

Саперов тогда прибыло двое: красивый, надменный с виду лейтенант в высоких сапогах и узкоглазый кривоногий молоденький солдатик, наверное из какой-нибудь кавалерийской семьи, из казаков, а скорее — из калмыков. Что поразило Владлена — оба были совершенно на равных, этот заносчивый красавец лейтенант и скромный невидный солдатик. Различие в званиях, в возрасте, во внешности — ни что не отражалось на взаимоотношении этих соратников, вместе идущих на смертельный риск. И наверняка не в первый раз.

А как они работали, эти саперы! Осмотрели, ощупали ржавую бомбу, вроде бы даже обнюхали ее. Казалось, взорвут здесь, на рейде, и дело с концом. Но нет, они сами усложнили задачу. Взрывать бомбу в черте города, недалеко от причалов, от новых домов — опасно. Ее надо везти в безлюдное место. Таким был их вывод.

Насколько эти двое отличались от тех трусливых калымщиков! Вот люди так люди! Не о себе думали, не рассчитывали, что им выгоднее, а осознанно шли на риск. Владлен будто духовную родню встретил, надежных товарищей, с которыми можно идти уверенно по жизни…

Он счастлив был, что лейтенант разрешил ему тогда остаться на кране, работать вместе с саперами. Подцепив бомбу железными челюстями, Владлен осторожно перенес ее с баржи в кузов автомашины. Он с гордостью осознал себя человеком, который способен рисковать раде других и имеет право за это уважать себя. А такое уважение, если разобраться всерьез, удел далеко не каждого. И Владлен уже не мог отказаться от этого права. Он стал сапером. Это был его единственный и окончательный выбор…

Сейчас для Владлена Кругороцкого главным было терпение. Методично, осторожно, очень медленно ощупывал и вынимал он каждый камешек, расковыривал, раскапывал почву вокруг бака. И одной лишь левой рукой, не щадя ее, оберегая правую, чтобы пальцы правой не поранились, не утратили чувствительности до той поры, когда придется делать самое тонкое, самое опасное… Ныли ссадины на левой руке, сочилась кровь из-под ногтя, но он терпел. Необходимо было терпеть.

Жарко, душно. Нагревшиеся за день камни источали тепло. Глаза заливал едкий пот. Очень хотелось пить. Но нельзя отвлекаться, нельзя хотя бы на секунду прерывать ритм, настрой, ощущение удачного проникновения во взрывоопасный комплекс. И Владлен копал. Лишь когда нащупал закругленность, главный обвод днища, переменил позу. Вытянул из ямы онемевшую левую руку, опустил правую. Подумал: а сколько же он работал? Минут десять? Час? Каким долгим кажется время в моменты смертельной опасности…

Кругорецкий провел кончиками пальцев правой руки под днищем бака, разыскивая тонкие проволочки, а обнаружил не только их, но и нечто иное: холодные, конусообразные чушки… Вот оно что! Под фугасом, оказывается, есть еще один «этаж» — артиллерийские снаряды. Ясно! Саперы попытаются извлечь бак из земли, но «довесок» выполнит свою функцию. Громыхнет взрыв — горы содрогнутся окрест!

Что может и должен сделать сейчас минер? Разорвать страшную цепочку. Вот они, тонкие проволочки под днищем бака, ведущие к заряду, который обеспечивает неизвлекаемость фугаса. «Ловушка» очень сложная — опасная. Верно. Во всяком случае, после нее душман вряд ли устроил еще какой-нибудь «сюрприз». Надо учитывать: бандиты работали в темноте, торопливо.

Будешь слишком хитрить, извращаться в такой обстановке — запутаешься, подорвешь сам себя.

Все это взвесил капитан Кругорецкий, прежде чем сделать главное — разъединить провода. На всякий случай приказал Михаилу Усманову отойти за выступ скалы и увести туда Гезу. Младший сержант повиновался молча и быстро. Михаил знал закон минимильного риска. Порог этого риска может быть очень высоким, очень тяжким, но нарушать его сапер не имеет права. Что бы ни случилось с Кругороцким, начатую им работу обязаны довести до конца его товарищи. И прежде всего младший сержант Усманов — самый опытный в группе после капитана.

22

Колонна, растянувшаяся от зоны минирования до овечьей кошары, была большой и с каждым часом увеличивалась. Впереди — три десятка машин афганского боевого агитационного отряда. Затем грузовики с рисом и охранение: бронетранспортеры, боевые машины пехоты. А сзади все подходили и подходили афганские высокобортные барабухайки, автобусы, частные легковушки, поводки, ослики с поклажей. По всей округе разнеслась весть о том, что в Загорную провинцию идет колонна, которая расчистит путь через перевалы, распугает душманов. Хлынули на шоссе те, кто давно не мог попасть домой или к родственникам, кому нужно было за перевалы по тем или иным делам. Даже кочевники подоспели ближе к вечеру и остановились в предгорьях со своими стадами. Кочевники тоже боялись идти через перевал, опасаясь мин на дороге и появления душманов, которые без зазрения совести отбирали баранов, телят и верблюдов.

Никто не знал, почему не движется колонна, тронется ли она дальше, пока светло, или нет. Люди волновались, особенно женщины с детьми. Надвигалась ночь, холодная в возвышенных местах, на плоскогорье: надо было как-то устраиваться, кормить малышей. Да и страшно: шакалы-душманы могли подобраться во тьме, напасть или открыть издали стрельбу по кострам, по женщинам, по скоту. Естественно, афганцы стремились ближе к военному лагерю, под защиту советских бойцов: гражданские начали перемешиваться с военными, а это в данной ситуации не сулило ничего хорошего.

Подполковник Астафуров и старший капитал Али Джабар, посоветовавшись, решили послать взвод афганских солдат, чтобы отделили гражданских лиц, позаботились об охране их от бандитов. Отправили туда и лейтенанта Тургина-Заярного на бронетранспортере. Ему поручено было организовать взаимодействие советских и афганских подразделений.

Юрий Сергеевич улыбнулся, выслушав приказ. Вот как получается в этом рейсе: мотается он из головы в конец колонны попеременно с командиром роты Вострецовым. Командир только что прибыл в зону минирования, привез оперативно-саперную группу, а замполит, едва успев переброситься с ним парой слов, поспешил вниз по дороге. Туда же была направлена Астафуровым походная кухня с большим белым знаком качества на зеленом боку. Чтобы своих накормить и гражданских тоже: не оставлять же голодными афганских женщин с детьми. Уже в пути, связавшись по радио, Тургин-Заярный заручился разрешением подполковника при необходимости сделать две закладки: перловый суп, каша с тушенкой, и еще раз то же самое — для афганцев.

Поторопил командира бронетранспортера сержанта Ширинбаева: давай, мол, побыстрей. И упрекнул себя: а зачем? Колонна застряла надолго. Значит, Паву увидеть спешит? Соскучился?.. Очень хотелось ему понять, как относится к нему девушка: совершенно равнодушна или все-таки выделяет из числа других? Для этого надо бы при встрече посмотреть ей в глаза. Нет, у нее не просто глаза — очи, такие они большие, красивые и выразительные. Уж они-то не обманут!

И верно, увидел он: озарились изнутри, радостно заблестели глаза Павы. Но — лишь на мгновение. И сразу потухли, соответствуя строгому, озабоченному выражению ее лица… Может, какие неприятности у нее?

Беседовал замполит с собравшимися вокруг разведчиками, водителями, мотострелками, а сам поглядывал в сторону Павлины, переговаривавшейся о чем-то с Тоней Рамниковой. Объяснил Юрий Сергеевич, что задержка произошла из-за минного поля, но там уже работают наши саперы. Дело такое, что срок не определишь. Если разминирование затянется, колонна в ночь на перевал не пойдет, рискованно. Надо готовиться к ночлегу. Окрестности проверены с вертолета, банд нет, но отдельные душманы появиться могут. Поэтому офицеры и солдаты ни на минуту не должны ослаблять бдительность.

Едва бойцы начали расходиться, Павлина придвинулась ближе к Тургину-Заярному, коснулась его руки, спросила не по-военному, впервые обратившись по имени:

— Юра, скажите, там Кругорецкий?

— Да, — удивленно ответил он. — Он что, ваш знакомый?

— Это ведь жених Тони. Ну, любимый ее. Из-за него Тоня здесь!

— Вот это новость! А она знает?

— Видела. Рвется туда, к перевалу. Вы бы отправили ее, а?..

— Но каким образом?

— Юрий Сергеевич, вам лучше знать! Ну, там ведь могут быть раненые, а она медсестра.

Разговаривая, они приблизились к грузовику, возле которого стояли ефрейторы Сказычев и Башнин, оба cepьезные озабоченные. Тоня сидела на камне, низко склонив голову: видны были лишь светлые волосы да худые острые плечи.

— Хватит кукситься! — строго сказала Павлина. — Замполит поможет, — заявила она, будто о решенном.

— Товарищ лейтенант! — подняла Тоня бледное, с покрасневшими глазами лицо. Как пушинку, смело ее с камня. — Товарищ лейтенант, родненький! Это такой случай! Один раз за всю жизнь! Я искала его, ждала, а он — рядом. Совсем рядом!

— Капитан Кругорецкий занят важной работой.

— Я знаю, я все понимаю, — торопилась девушка убедить замполита. — Не помешаю, буду смотреть издалека. Пока не закончит… Мне обязательно надо! Очень надо его увидеть.

Тоня смотрела на Тургина-Заярного умоляюще, Павлина — с надеждой и требовательностью. «Вот попал под перекрестный огонь! — усмехнулся Юрий Сергеевич. — Что же делать? Предлог, конечно, есть, медсестра там может понадобиться. Да и случай действительно редчайший!»

— Рискованно, — вслух подумал он. — Иди опасно. Три километра — и на подъем. В узкостях машины не стоят, пустые участки, туда и бандит проникнет…

— Ничего, ничего, я добегу!

— Влюбленных бог бережет! — вставил Башнин.

— Нет, так не годится, — возразил Иван. — товарищ лейтенант, разрешите?

— Слушаю вас, Сказычев.

— Боевую машину послать бы или бронетранспортер. Со срочным донесением.

— Радиосвязь безотказная, Сказычев.

— Не все же сообщишь по радио, — развивал свою мысль заботливый Ваня. — Секретное донесение. Хотя бы про кочевников со стадами. Вон их сколько, и с оружием есть. Там любой враг затесаться способен. Кто их проверял-то?

— Ты прав, Сказычев, но и об этом можно по радио. И ни к чему нам придумки-выдумки. Отправим боевую машину, — решил замполит. — Несколько слов напишу Астафурову, — потянулся он к полевой сумке и вдруг ощутил теплое дыхание на щеке, почувствовал прикосновение губ: в порыве благодарности Павлина поцеловала его.

Юрий Сергеевич покраснел, смутился, не зная, что сказать, как поступить. Хорошо ему было, но нельзя же так: в рейсе, при исполнении служебных обязанностей. Не наедине ведь! Но улыбающаяся Павлина смотрела на него такими сияющими глазами, что язык не повернулся осудить ее.

— Везет же людям! — Борис Башнин переводил взгляд со счастливой Павы на Тоню, достававшую из кабины грузовика свой чемоданчик. — Везучий сапер-то! А тут за всю службу ни разу…

— Стихни! — Павлина шагнула к нему с таким решительным видом, что ефрейтор попятился. А Юрий Сергеевич подумал весело: «Царь-женщина! Это будет хозяйка в доме!»

23

Сколько имел Владлен Кругорецкий шансов на благополучный исход? Вероятно, пятьдесят на пятьдесят, пока раскапывал этот замысловатый фугас. Шансы возросли, когда осталось последнее — разъединить поблескивающие жилки проводов, тянувшиеся от бака. Теперь уж от него ничего не зависело. Он сделал все. Здравый смысл, логика — на его стороне. Но как нелегко бывает решиться на самое последнее движение. Один миг — и после него или конец всему, или ты останешься в атом многоцветном мире, прелесть которого особенно остро ощущается в такие мгновения.

Прочь колебания, посторонние мысли!

Правой, непострадавшей рукой Кругорецкий вытянул провода из-под бака. В этом не было никакого безрассудства. Провода должны быть длинными. Не мог же душман соединять их ночью, свесившись вниз головой, под днищем бака, вслепую. Слишком велик риск. Да и зачем? Бандит соединил жилки, потом засунул их под днище. Для надежности зубами стиснул проводки в месте соединения — следы прикуса сохранились. Противно было касаться пальцами этого места.

Усилием воли Владлен заставил себя не закрыть глаза, не моргнуть в тот миг, когда провода разошлись… И — ничего не случилось. Только удивила тишина. Внутренне, подсознательно он ожидал, значит, страшного, уничтожающего грохота. Но было очень тихо. Лишь где-то вдали перекликались сарбазы. Камень, постукивая, скатился с обрыва. И слишком уж громким показался Владлену голос Усманова: младший сержант просил разрешения подойти.

По всему телу медленно разливалась усталость. Спадало нервное напряжение. Хотелось лечь на спину, не двигаться, бездумно смотреть в голубое небо, на бело-розовые вершины. Но он не мог позволить себе такой роскоши. Работа не закончена. Он ощупал каждый снаряд: нет ли еще какого подвоха? Вынул из тротиловых шашек взрыватели. Однако и это еще не все. Впереди были другие мины, их будут снимать парни его группы. Владлен обязан познакомить их с этим основным и самым сложным в комплекте фугасом.

Подозвал своих бойцов и афганских саперов. Объяснил порядок, очередность действий, дал каждому ощупать снаряды под днищем бака, провода, тянувшиеся к другим минам, к дополнительному, рассчитанному на неизвлекаемость приспособлению, к тротиловым шашкам. Распределил обязанности: кому вытаскивать обезвреженный им фугас и снаряды, кому заниматься дальнейшим разминированием. Оставил Усманова старшим, а сам на ватных, непослушных ногах направился вниз по дороге, к машинам. Рядом, с восхищением глядя на капитана, шел командир афганских саперов, поддерживая его за локоть: по себе зная, наверное, капая реакция наступает после того, когда вот так повозишься с минами.

— Бахтияр! Бахтияр! Ташакор! — восторженно восклицали сарбазы, мимо которых они проходили.

Как во сне, принимал Владлен поздравления, слушал благодарные слова подполковника Астафурова и старшого капитана Джабара. А ему бы сейчас холодной воды глоток и сесть — больше ничего.

Кругорецкий опустился на выступ скалы, покрытый плащ-палаткой. Кто-то подал ему котелок. Владлен его окровавленными руками и, сдерживая желание осушать все разом, принялся пить маленькими глотками: так продлишь удовольствие и верней утолишь жажду.

24

Группа мятежников, посланная Сулейманом заминировать подходы к Ближнему перевалу, добросовестно выполняла задание. Опытные минеры, обученные американскими инструкторами, использовали разнообразные «ловушки». Затем они отправились обратно в свой лагерь. Но не все. На противоположной стороне ущелья остались трое наблюдателей со снайперскими винтовками. Они должны были доложить командованию о результатах операции для получения соответствующей оплаты. И при необходимости своим огнем помешать разминированию.

Имея запас продуктов и теплую одежду, наблюдателя затаились в нагромождениях камней. Они видели все: как подошла афганская колонна, как подорвалась боевая машина, а затем — трое сарбазов. Как появились русские саперы с собакой, закопошились там, на дороге. Стрелять в них душманы не решились, боясь выдать себя: неподалеку, метрах в трехстах, расположилось боевое охранение, не меньше взвода афганцев.

Задуманного не получилось, не прогремели мощные взрывы, не обрушился в пропасть участок шоссе, унося с собой людей и технику. С такой новостью нельзя было возвращаться к Сулейману — мог сгоряча уши отсечь. Настроение было скверное. Надеялись неплохо заработать в этом походе, а получается — почти ничего. Взорванная боевая машина — восемьдесят тысяч афгани. Трое саперов — каждый по семь тысяч… Малограмотные басмачи, кое-как сложив эти цифры с помощью пальцев, вздыхали от огорчения. Львиную долю возьмет Сулейман, остальное разделит среди моджахединов всей группы — по одной бумажке только и достанется.

Отходя вдоль ущелья вниз, к предгорьям, наблюдатели не выпускали из виду колонну, замершую на шоссе. Из английской винтовки «Бур» с оптическим прицелом умелый снайпер точно бьет на километр и даже дальше. Вот и искали они, чем поживиться. Ударить бы наверняка, с выгодой, и чтобы безнаказанно исчезнуть. Но как?

Задержались там, где ущелье сужалось, а на противоположной стороне, на овечьем выпасе, скопилось особенно много машин: и военных, и гражданских. Лежа среди камней, долго выбирали цель. За убитого офицера хорошо платят — тридцать тысяч, но с такого расстояния трудно определить, кто офицер, да и попадешь не наверняка. Лучше поджечь автомобиль.

В конце колонны, на некотором расстоянии от других грузовиков, стояло несколько крытых машин. Не штабные, антенн на них не было. Зато они ближе. Их, правда наполовину скрывали бугры, оставшиеся после строительства дороги, но душманы нашли такую точку, с которой одна из машин видна была почти вся. Ее и взял в перекрестие оптического прицела самый меткий бандит. Еще двое готовились бить по людям.

25

Советские бойцы не спеша поужинали и теперь покуривали, мыли котелки возле ручья — водопада. Около походной кухни собрались афганские сарбазы и женщины с детьми. Много женщин. И в чадрах, и с открытым лицами, некоторые одеты привычно для русского глаза. Ваня Сказычев посмотрел — есть очень даже симпатичные. Кивнул понравившейся, хотел развеселять, улыбку вызвать, однако безрезультатно. Никакой реакции. Суровость, потупленный взор. Такое у них воспитание.

Потом Сказычев забрался в кабину: лейтенант Тургин-Заярный приказал ему передвинуть грузовик вправо, стать впритирку к Башнину. А сюда подойдет бронетранспортер, прикроет спецмашину с толом от возможного обстрел из-за ущелья. Не лишне подстраховаться на период темноты.

Тургин-Заярный шагах в пяти от грузовика разговаривал с афганским офицером: Ваня видел крепкую шею и широкую спину афганца, обтянутую форменной суконной рубашкой. Чуть подальше Павлина и Борис Башнин прибирали после ужина «стол» — растянутую на земле скатерть. Лицо у Павлины, как всегда, строгое. Она, конечно, поругивала сейчас Башнина. И было за что. Обидел Башнин сержанта Ширинбаева. Мимолетно, ради краевого словца. Остроумие свое, как всегда, продемонстрировал. Сержант вызвался приготовить особый, зеленый среднеазиатский кок-чай. Кипятил на костре воду, искренне огорчаясь, что у него не та заварка. Ваня так и не понял, какой номер чая в походных условиях лучше, восемьдесят шестой или девяносто восьмой, но ни в этом дело, не в номерах. Да и не в чае, в конце концов, хотя заварка действительно была необычная. Прозрачный напиток, зеленоватый и вроде бы с желтизной. Запах и вкус приятные. Все хвалили Ширинбаева: и Павлина, и Тургин-Заярный, и Сказычев. Лишь Башнин как-то странно улыбался. Ширинбаев долго ждал его оценки. Не выдержав, спросил ревниво:

— Скажи, нравится тебе кок-чай?

— Ничего, — равнодушно ответил Борис. — Горячий. Только вроде бы до нас ого уже пили… верблюды.

Зачем же так! Ваня поспешал с шуткой: Башнин, мол, еще тот ценитель! Привык из водопровода пить, сырую и с хлоркой. Она ему больше по вкусу…

Ширинбаев понял старание Сказычева, засмеялся, но в душе, конечно, был обижен.

Прежде чем двинуть машину, Иван осмотрелся: Пава скатерть складывала, продолжая выговаривать Башнину. Бойцы прилегли на бушлатах, на плащ-палатках возле кошары, слушали радио. Машины, походная кухня, афганские барабухайки. Привычная обстановка для военных водителей, много повидавших на дальних дорогах.

И вдруг в какой-то миг все разом переменилось: события понеслись с невероятной скоростью, не оставляя времени для обдумывания. Возможны были только мгновенные решения и поступки. Срабатывало то, что было заложено в каждом всем его прошлым, всей предыдущей жизнью.

Выстрелов Ваня не услышал. Гудел мотор. И ветер дул в сторону ущелья, относя звук. Зато увидел: из спины афганца, ниже лопатки, брызнул фонтанчик крови, рубаха в том месте стала мокрой и черной. Афганец медленно оседал на землю, размахивая руками, будто хотел ухватиться за что-то, удержаться. И в эту же секунду краем глаза Ваня увидел, как вспыхнул двигатель спецмашины с толом, мгновенно осознал страшную угрозу: взрыв разнесет все вокруг, могут пострадать люди возле кошары и кухни, ближайшие грузовики с рисом.

Сам сообразил или уловил жест замполита, это не важно: он двинул грузовик вперед, чтобы толкнуть горящую машину туда, куда она была развернута — в сторону ущелья, до которого было метров пятьдесят, не меньше.

Ваня ударил в корму, толкнул спецмашину как раз в тот момент, когда в пылающую кабину, охваченную розовый с черной каймой пламенем, вскочил замполит и сразу же вывалился оттуда дымящимся комом. Но лейтенант успел сделать, что нужно, и тяжелая машина сдвинулась, пошла, преодолев канавку для стока воды. А вот у Сказычева заглох при ударе мотор, и грузовик застрял.

На призывный крик замполита бросились Павлина и Башнин, вместе с лейтенантом стали толкать горящую машину, и Ваня тоже присоединился, с разбегу нажал плечом, навалился всем телом, чувствуя: идет, катится, милая!

Он ничего не видел вокруг: ни солдат, спешивших от кошары на помощь, ни замерших возле кухни женщин. Только твердый борт, только медленно вращающиеся колеса, только переступающие сапоги. Что-то треснуло, грохнуло, ярче полыхнуло пламя, опаляя жаром лицо, и сразу же раздался голос замполита:

— Ложи-и-ись! — надсадно, задыхаясь, хрипел лейтенант, сам тем не менее продолжая толкать машину.

И Сказычев сообразил, что команда относится только к Павлине, упиравшейся в борт рядом с ним. А та будто не слышала.

Машина все так же медленно, тяжело продвигалась вперед.

Нечеловеческий яростный крик лейтенанта пронзил уши:

— Ложись! Падай!..

Никто не упал.

С размаху, носком сапога ударил замполит по напряженной ноге девушки, и она, охнув от боли и от неожиданности, свалилась лицом вниз, осталась позади. И, не поняв или не захотев понять, что произошло, возле нее бухнулся на землю Борис Башнин.

Павлина вскочила, чтобы бежать за машиной, но нога у нее подвернулась, и девушка снова упала, не сводя глаз с двух согнутых спин. До пропасти было совсем близко, но машина, спотыкаясь о камни, двигалась все медленнее. Там не хватало еще хотя бы двух рук, хотя бы одной человеческой силы! А Борис Башнин лежал, втиснувшись в ямку, ладонями закрыв затылок.

Павлина не могла встать и, плача от бессилия, ползла, ползла, ползла вслед за друзьями.

— Борька! — закричала она, с трудом поднявшись на колени. — Борька, беги! Помоги им!

Слова ее подхлестнули Башнина, взметнули с земли. Вытянув перед собой руки, он бросился на помощь товарищам.

Охваченная пламенем машина качнулась у края пропасти, клюнула носом и вдруг исчезла, растворилась в огромной ослепительной вспышке. Павлина ощутила резкую, колющую боль в ушах, но боль эта сразу прошла, вместо нее нахлынула слабость. Все стало каким-то туманным и зыбким. Казалось ей, будто плавно покачиваясь, уплывает она во тьму, в тишину…

26

Завершав утренний намаз, Абдул Махмат вытряс и неторопливо свернул коврик. Как всегда, обрел он в молитве спокойствие духа, укрепился на весь день. Расчесал перед зеркалом широкую, почти совершенно седую бороду, поправил тюрбан и вышел на улицу. Остывший, очистившийся за ночь воздух еще не нагрелся под жарким солнцем, еще не поднялась над городом пыль, не стлался вдоль улиц пахучий дым и запах жареного мяса. Дуканщики распахивали двери своих лавок, обмениваясь приветствиями, почтительно здоровались с Мехматом, с другими прохожими. Усаживались в тени торговцы апельсинами, яблоками, хурмой, мандаринами. Продавцы ковров прямо на асфальте расстилали свой товар: пусть покупатели смотрят и выбирают. Хороший ковер не пострадает, если по нему будут ходить люди, даже ездить машины. Наоборот, он станет лишь мягче.

Открывались лавочки пустин-доз, тех мастеров, которые шьют и тут же продают дубленые полушубки. За свою лавку Махмат был спокоен, надежный мастер откроет ее не позже других, выложит покупателям дубленки не хуже, чем у соседей. Наперебой расхваливали свой товар мальчишки, предлагавшие сигареты, конфеты, дешевые украшения. Улица постепенно превращалась в шумный базар.

Махмат шагал не спеша, чтобы люди увидели его, и чтобы самому побольше увидеть, услышать. Все было спокойно, обычно, будто и не свершилось никаких событий за последние дни. Да, для этих людей действительно ничего не произошло. Звуки боя не доносились сюда издалека, где побывал Махмат. Тем лучше. Можно продолжать свое дело.

Он свернул на аллею, под округлые кроны старых сосен, дававших густую тень. Любовался стройными минаретами мечетей, устремленными ввысь, будто соединявшими грешную землю с чистой небесной голубизной. Не без удовольствия думал о том, что скоро будет есть мягкий душистый шашлык у знакомого дуканщика, среди таких же, как он, степенных рассудительных людей, будет неторопливо беседовать с ними.

Громкие веселые голоса, оторвавшие Махмата от приятных мыслей, заставили его поморщиться. Он и не заметил, как очутился возле женского лицея, открытого после революции в доме богатого землевладельца, уехавшего за границу. Проклятые кафиры все хотят вывернуть наизнанку. Вместо того чтобы растить из кротких девочек хороших жен и хозяек, взялись обучать их наравне с мальчиками. Двенадцать лет учебы. Сколько глупостей, сколько сомнений в справедливости порядка, установленного аллахом, вобьют в женские головы за столь большой срок!

Эти девочки не будут носить чадру, безропотно подчиняться хозяину дома. Какая уж тут покорность и скромность, если они с утра пораньше играют в мяч на лужайке, бесстыдно обнажив не только лица, но и руки, и ноги до самых колен. Тьфу!

Обозленный Махмат, обычно весьма наблюдательный, не обратил внимания на девочку, которую видел недавно возле ворот военного городка. Ту девочку, которую увезли в военном автомобиле. Не рассмотрел он лица юной хазарейки с широкими прямоугольными бровями, очень похожего на лицо капитана Фарида Гафура, погибшего на дорожном посту. И уж конечно не мог разглядеть Махмат, что на правой руке девочки не было пальцев, отсеченных кинжалом гульбеддиновца за то, что эти пальцы могли выводить буквы. Девочка по привычке держала искалеченную руку за спиной. А рубцы от осколков гранаты скрывало платье.

Махмат поспешил дальше, чтобы не слышать веселого гомона. Светлый дом лицея, в широкие окна которого вливались лучи солнца, остался у него за спиной. А девочка, сделав несколько неуверенных шагов, присоединялась к подругам. И вскоре голос ее слился с веселыми голосами других детей. Начинался их новый день. Учеба, игры, любовь, труд, жизнь — все было у них впереди.

27

Колонна машин миновала Ближний перевал. Шоссе, петляя, спустилось в широкую долину, по дну которой, перевивая протоки, струилась река. Дальше, до самого неба громоздились горы, покрытые у подножий косматой, пятнистой шкурой лесов с небольшими квадратами крестьянских полей. Мирно тянулись ввысь дымки над домами кишлака. Туда, в кишлак, ушел боевой агитационный отряд старшего капитана Али Джабара. А грузовики остановились возле протоки. Водители запасали воду.

Начальник колонны подполковник Иннокентий Афанасьевич Астафуров собрал возле своей командирской машины офицеров и прапорщиков. Был он выбрит, затянут ремнями, белый подворотничок оттенял смуглость загара. Как всегда спокоен. Лишь голос выдал переживания. Говорил подполковник глуховато и вроде бы неохотно, сильнее обычного растягивая слова. Старший лейтенант Вострецов неужели опять поведет речь об особой важности автомобильных войск, о той ответственности, которая возложена на весь личный состав их колонны. Очень не хотелось сейчас Вострецову слышать этих фраз. И Тургин-Заярный, дорогой замполит Юра, столько языков знавший, не любил многословия…

Нет, подполковник в рассуждения не пустился. Медленно снял фуражку, повернулся к капитану Орагвелидзе, попросил:

— Скажи, Вахтанг…

По лицу капитана было видно, как он волнуется. Шагнул вперед, произнес с трудом:

— Там, над пропастью, мы с афганскими саперами поставили большой камень. И выбили на нем надпись: «Вечная слава тем, кто до конца выполнил свой долг!» На двух языках. Каждая проходящая машина салютует теперь длинным гудком. — Орагвелидзе вытер платком лоб, пригладил черные волосы. — А потом, друзья, когда в этих местах навсегда прекратится стрельба, мы воздвигнем здесь памятник. Я уже представляю его мысленно. Очень красивый памятник!.. Вот и все, что хотел вам доложить.

Воины склонили обнаженные головы.

И вновь заговорил подполковник. Напомнил об особенностях маршрута, сказал об опасных участках, о задачах группы технического замыкания, о порядке движения и о том, что ночью в горах выпал снег. Всем необходимо подготовить приспособления для противоскольжения, чтобы в любой момент можно было «обуть» колеса грузовиков.

Помолчав, продолжал потеплевшим голосом:

— Дорогие мои товарищи! Половина пути у вас за спиной. И, думаю, не наиболее трудная половина. Дальний перевал будет и сложнее, и выше. Но нас ждут люди, нас очень ждут люди, которым нужен рис, нужно спокойствие, нужен мир… И мы дойдем! — негромко, но уверенно произнес подполковник.

1983–1985

Примечания

1

Он был обнаружен радиоразведкой Тихоокеанского флота вскоре после того, как десант вышел из базы. Позже, в 20 часов 20 минут, отряд противника заметила наша подводная лодка «Щ-127», действовавшая юго-восточнее Сейсина. Получив сообщение об этом, командующий объявил тревогу по флоту и принял другие необходимые меры. (Прим. авт.)

2

Моджахедины — «борцы за веру», так называют себя афганские контрреволюционеры-мусульмане. (Все примечания — от автора.)

3

Царандой — афганская народная милиция

4

Пешавар — пакистанский город, в районе которого сосредоточены базы и лагеря афганских контрреволюционеров.

5

Кафиры — неверные, вероотступники.

6

Сарбаз — солдат.

7

Сарбазане шурави — советские солдаты.

8

Гульбеддин Хекматнар — один из наиболее активных и жестоких руководителей афганской контрреволюции.

9

Ташакор — спасибо.

10

«Харби Пухантун» — дословно — «военный университет».

11

Кяризы — подземные водосборники, водоводы для орошения полей.

12

Джирга — общее собрание, совет.

13

ПХД — пункт хозяйственного довольствия.

14

Дух (разг.) — душман.

15

Бахтияр — счастье. Здесь — в смысле счастливый, везучий, удачливый.

Content

Владимир Дмитриевич Успенский

Ухожу на задание… сборник рассказов

С волны на гранит

Девушка в морской форме

Меньше пены, салага!

Увольнение в город

Опыт — дело наживное

Очень вежливый лейтенант

Боевая проверка

Щупальца Спрута

Бывалый вояка

К этому мы готовились

Особое задание

С десантом на борту

Один за всех

Пепел развеян по ветру

Из огня да в полымя

Пулеметчик стреляет стоя

Клочок бумаги

Встреча возле ручья

Первый и последний

Ночная атака

Пальцы на горле

Братская могила

Привидение спускается с потолка

Светлая память. Эпилог

Ухожу на задание…

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

Афганские перевалы

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

Примечания