Рейчел Корбетт

История Рильке и Родена. Ты должен измениться

Rachel Corbett

You Must Change Your Life. The Story of Rainer Maria Rilke and Auguste Rodin

© 2016 by Rachel Corbett; Печатается с разрешения автора и литературных агентств Larry Weissman Literary, LLC и Prava I Prevodi International Literary Agency

© «Издательство АСТ», 2019

* * *

Вступление

Впервые я прочитала «Письма к молодому поэту» в двадцать лет. Тонкий томик в твердом переплете с золотым тиснением названия на обложке мне дала мама. Имя автора удивляло и притягивало – Райнер Мария Рильке.

В то время я жила в обычном университетском городке на Среднем Западе, в бесцветном мире банальных трудностей и заурядных сверстников. Ни я, ни мои знакомые не собирались зарабатывать литературным трудом. Надвигался выпускной, но точно стремилась я лишь к одному – уехать. Только вот ни денег, ни четкого направления у меня не было. Мама сказала, что для нее в молодости «Письма» стали некой отдушиной и, вероятно, могли прийтись по душе и мне.

Когда тем вечером я читала книгу, мне чудился шепот длинных немецких предложений, где звучали все те слова поддержки, в которых так нуждаешься в юности. «Одиночество – лишь растущая вокруг пустота. Верь сомнениям. Печаль – это жизнь, чьи объятия несут перемены. Ищи убежище в одиночестве». Я осознала, что все плохое можно перевернуть с ног на голову: нет стремлений – нет ожиданий, нет денег – нет обязанностей.

Оглядываясь назад, я понимаю, что советы Рильке могут восприниматься несколько легкомысленно. Но едва ли стоит его в этом винить. Ему было всего двадцать семь, когда он написал первое из десяти писем молодому поэту девятнадцати лет, Францу Ксавьеру Каппусу. Разве полагал Рильке, что их соберут в каноничную книгу «Письма к молодому поэту», которую станут в равной мере цитировать на выпускных, свадьбах и похоронах и признают едва ли не самой претенциозно-интеллектуальной книгой практических советов всех времен?

Пока неопытный поэт направлял слова, слова направляли его самого, и перед нами разыгрывалось становление творца. Книга не утрачивает своей привлекательности потому, что в ней воплотился дух возбужденных перемен, которые ее создавали. Возьми ее в пору любых невзгод, открой наугад страницу, и непременно найдешь утешения, сказанные как будто для всех разом и лишь тебе одному.

И хотя историю рождения «Писем» сейчас знают многие, мало кому известно, что мысли, которые Рильке направлял Каппусу, нельзя назвать исключительно его собственными. Поэт начал переписку после переезда в Париж в 1902 году, куда перебрался, чтобы написать книгу о своем кумире, скульпторе Огюсте Родене. По мнению Рильке, первозданные необузданные чувства в творениях Родена – жадная страсть «Поцелуя», отчужденность «Мыслителя», трагическое страдание «Жителей Кале» – влияло на души молодых творцов по всему миру.

Роден пребывал на пике сил, когда открыл неизвестному поэту двери в свой мир; сначала Рильке вошел в него в качестве назойливого ученика, а спустя три года и в качестве самого доверенного помощника. И все это время он записывал изречения и остроты своего учителя, а затем в измененном виде они часто доходили до Каппуса. Как итог, голос Родена отчетливо слышится на страницах писем, его мудрость эхом переходит от Рильке к Каппусу и к миллионам жаждущих молодых людей, которые читали «Письма» в последующее столетие.

За годы жизни я не раз краем уха слышала, что Рильке довелось поработать с Роденом. Никаких подробностей не сообщалось, кроме этой ничтожной малости, но и она рождала в моем уме любопытство. Эти две личности настолько отличались, что никак не походили на жителей одного континента и одной эпохи. Роден – здравомыслящий француз, разменявший седьмой десяток, а Рильке – романтичный немец за двадцать. Роден – материалист, полагающийся на ощущения; а Рильке – идеалист, опирающийся на духовность. Творения Родена низвергали в бездну, а Рильке – возносили в обитель ангелов. Но вскоре я поняла, насколько тесно переплетались их жизни: творческое развитие одного отражалось в другом, а их характеры, кажущиеся полярными, дополняли друг друга – будь Роден горой, то Рильке стал бы окутавшим ее туманом.

Мои отчаянные исследовательские попытки понять, как эти две личности – старик и юноша – находили понимание, привели меня к эмпатии. То, что сегодня мы знаем как способность сопереживать чужим чувствам, зародилось в качестве явления философии искусства, призванного объяснить, почему определенные картины и скульптуры вызывают у зрителей отклик. Рильке изучал это понятие в университете, когда оно только входило в обиход, а вскоре оно стало широко использоваться в фундаментальных трудах Зигмунда Фрейда, Вильгельма Воррингера и других выдающихся мыслителей того времени. Появление термина «эмпатия» отражается во многих климатических сдвигах в искусстве, философии и психологии Европы «конца века», оно изменило само отношение творцов к своему творчеству, а также отношение к искусству зрителей последующих поколений.

Стоит сосредоточиться на схожести Родена и Рильке, тут же проступают разногласия между ними, которые в конечном счете их и развели. Их отношения с женщинами и то, какое место они отводили женщине в обществе, сыграло важную роль в их видении друг друга. Обоих привлекали целеустремленные, независимые женщины, но, в конце концов, женились они на тех, кто жертвовал собственными стремлениями ради мужа. Роден нередко предостерегал Рильке: женщины по своей природе склонны к манипуляциям, чтобы отвлекать мужчину от его занятия; и долго время Рильке безоговорочно верил шовинистским взглядам наставника. Но смерть дорогой подруги поэта, чей художественный талант оборвала трагическая беременность, перевернула все представления Рильке о жертве на благо искусства.

И все-таки книга эта – портрет двух художников, бредущих по лабиринтам парижских улочек в поисках своего пути к вершине мастерства. Но больше она о том, как желание творить помогает юным художникам преодолевать самые опустошительные детские травмы и созидать любой ценой. «Ты должен измениться» – это не просто творческий приказ, полученный самим Рильке, но и приказ, который он отдает всем скованным, ранимым молодым людям с жадно горящими глазами, людям, которые однажды надеются робко занести руку с инструментом и броситься в бой.

Закрыв мамин томик «Писем к молодому поэту», я прижала книгу к груди с чувством, какое бывает всякий раз, когда заканчиваешь то, что навсегда оставляет глубокий след. Затем я вновь открыла ее и на форзаце увидела дарственную надпись. «Письма» подарил маме друг, когда она, будучи примерно моего возраста, переживала свой собственный переходный период. Мамин друг перенес на форзац одно из самых известных высказываний Рильке. «Может, все драконы нашей жизни – на самом деле принцессы, которые просто ждут от нас поступков, хотя бы одного, благородного и прекрасного. Может, то, что нас пугает, – это нечто беззащитное в своей сути, жаждущее нашей любви».

«Дерзай, – как будто призывала надпись. – Мчись навстречу неизведанному. Ступай, куда не зовут, и не останавливайся».

Часть первая. Поэт и скульптор

Глава 1

Долг всякого художника – научиться видеть, но юный Огюст Роден прозрел по-настоящему. В пансионе он постоянно щурил глаза, но только после пяти лет учебы разгадал, почему расплывается доска, – виной тому близорукость. Часто, не желая слепо таращиться в пространство, Роден обращался к окну, на Бове, древний городок на севере Франции, где безраздельно царствовало одно здание – грандиозный собор Святого Петра.

Наверное, ребенку он виделся чудовищной громадиной. Возведение выдающегося образца готики, задуманного одним из самых высоких соборов Европы: вместе с шатким пирамидальным шпилем он возвышался бы над землей на полторы сотни метров, началось в 1225 году. За три столетия здание дважды обрушалось, и в 1573 году строительство в конце концов забросили. Но место все равно было удивительным – воздушный замок из камня, стекла и железа.

Жители Бове проходили мимо собора равнодушно, хотя, вероятно, неосознанно и отмечали его исполинские размеры. Юного же Родена созерцание спасало от удручающей действительности уроков. Влекла его вовсе не вера, а исписанные преданиями стены, живущая под сводами темнота, линии, арки, свет и тень – все это гармоничным согласием напоминало ему человеческое тело. Вытянутый позвоночник нефа с ребрами нервюрного свода, раскинутые подобно крыльям или рукам аркбутаны, а посредине, как человеческое сердце, – средокрестие. Штормовые ветра с Ла-Манша раскачивали столбы-устои, и, казалось, что тело это в вечном движении ищет равновесия.

В силу возраста, мальчик не понимал архитектурной логики этого строения, но в 1853 году он покидал пансион с твердым убеждением: настоящие знания дал ему лишь собор Святого Петра. Потом он не раз возвращался сюда и, с благоговейным трепетом «далеко запрокинув голову», исследовал своды и воображал обитающие в стенах секреты. Вместе с верующими он молился в соборе, вот только не Богу. Форма – вот чему нужно молиться, перед чем преклонять колени, думал он.

Франсуа Огюст Рене Роден родился в Париже 12 ноября 1840 года. В этот год, ставший знаменательным для будущего французского искусства, также родились Эмиль Золя, Одилон Редон и Клод Моне. Только всходили эти ростки Прекрасной эпохи на истощенной, холодной почве. Во время монархического правления короля Луи-Филиппа I в Париже, оглушенном Промышленным переворотом и Великой французской революцией, властвовали порок и нищета, о чем рассказывается в «Цветах зла» и «Отверженных». Новые производства привлекали сотни приезжих, но город не справлялся с их наплывом. Чужаки набивались в тесные квартирки, делили кровати, еду и болезни. Нечистоты переполняли канализацию, и по узким средневековым улочкам, множась, текла зараза. Толпы людей разносили холеру и сифилис, а нехватка пшеницы запредельно взвинтила цены на хлеб, отчего резко увеличилась пропасть между бедняком и крупным буржуа.

Город отчаянно боролся с растущим числом нищих, проституток и беспризорников, и отцу Родена, служившему в жандармерии, всегда находилась работа. Как и противоречивый сыщик Жавер в «Отверженных», Жан-Батист Роден охранял улицы Парижа от сутенеров и куртизанок во время Июньского восстания 1832 года, а затем и во время революции 1848–1849 годов, когда монархия окончательно пала. Родену-старшему, властному и безупречно честному, работа подходила, и он постепенно продвигался по службе.

Когда в 1848 году на улице Сен-Жак выросли баррикады, Жан-Батист вместе с женой Мари, работавшей швеей, отправили восьмилетнего Огюста в Бове, в школу-интернат. Там хрупкий рыжеволосый мальчик спокойно пережил кровавые восстания, охватившие Париж, где Бодлер мчался по улицам, размахивая ружьем, а Бальзак едва не умер от голода.

Огюст не преуспел в учебе. Он прогуливал уроки и получал плохие отметки, особенно по математике. Однако улучшающееся служебное положение отца обязывало к подобающему образованию, и такое давали в Бове, хотя оплата обучения и легла непосильной ношей на плечи семьи. Но все же спустя пять лет Жан-Батист решил: пустая трата денег – образование, которое вряд ли пригодится в работе. Так что в четырнадцать лет Огюст покинул школу. Мальчик всегда охотно работал руками – вероятно, самое место ему в ремесленном училище.

Вернувшись в Париж, Роден с трудом узнал родной город. За год до того новый президент Франции Наполеон III поручил барону Жоржу Эжену Осману преобразовать столицу – или разрушить до основания, тут мнения расходились. Осман был одержим симметрией, он раздробил город на манер обширной сети и разделил округа по классовой принадлежности. Сравнял с землей покатые холмы, чтобы сгладить горизонт и привнести порядок. Старые, выложенные булыжником, петляющие улочки он расширил до мощеных бульваров, непригодных для баррикад и протестов, но приветливых к уличным торговцам. Масштабный проект по очищению захватил весь город. Инженеры создали новую канализационную систему, и путешественники стекались в город, чтобы взглянуть на это новаторство. На улицах повсюду появились тысячи газовых ламп, которые ночами разгоняли тьму и распугивали преступников.

На развалинах тысяч снесенных средневековых домов выросли многоквартирные пятиэтажные здания в стиле неоклассики, выстроенные из одинаковых каменных блоков безупречно ровными рядами. Город стремительно менял облик, и у многих парижан это вызывало отчуждение – старинные дома сменялись безликими однообразными зданиями.

Лучше останки растерзанных домов, чем бесконечная стройка на улицах, – так считали многие.

Преобразование столицы Османом растянулось на десятилетия, и скульпторы, которые работали на заказ, не сидели без дела. Фасады новых зданий требовали карнизов и каменных украшений. Готовила крепнущий класс ремесленников, а также будущих часовщиков, плотников и мастеров художественной ковки, прежде всего Специальная императорская школа математики и рисования, известная в народе как Малая школа, Petite École. Обучали в ней бесплатно, поскольку задумывалась она для рабочего класса, как подобие более престижной Высшей школы изящных искусств, École nationale supérieure des Beaux-Arts. Высшая школа взрастила таких художников, как Ренуар, Сера и Бугро, а увидеть на выставке воспитанника простого учебного заведения – дело почти что неслыханное.

Роден вернулся в Париж без ясных интересов и стремлений и в 1854 году поступил в Малую школу. Художником себя он еще не считал и, разумеется, пока не разделял восторженных взглядов, которых придерживались преподаватели Высшей школы, – для них искусство было сродни религии, языку и праву. Главным и важнейшим делом того времени, да и всей жизни, для Родена была скульптура.

Некоторые биографы полагают, что из-за близорукости у Родена необычайно обострилось осязание. Вероятно, именно поэтому он постоянно мял в ладонях глину. И даже монокль в конце концов купил, чтобы разглядывать мельчайшие детали. Чаще всего он работал, уткнувшись носом в материал (или, как насмешливо заметила одна из его любовниц, – в своих натурщиц).

Большинство одноклассников Родена, как и он сам, поступали в надежде изучать живопись. А на деле довольствовались лишь уроками рисунка, поскольку карандаши и бумага стоили дешевле, чем краски и холст. И все же это огорчение обернулось для Родена удачей – он попал в золотые руки Ораса Лекока де Буабодрана, учителя, который сначала буквально, а затем и фигурально открыл Родену глаза.

Каждое утро Роден брал принадлежности для рисования, обматывал тощую шею шарфом и к восьми часам шел на урок рисунка. Лекок, коренастый человек с мягкими чертами лица, каждое занятие неизменно начинал с одного задания – срисовать. Он полагал, что всем великим художникам присуща тонкая наблюдательность. А ею в полной мере не овладеть, если не постигнуть истинной природы объекта – не разложить его на составляющие: сначала скопировать прямую линию от точки А к точке Б, а затем добавлять разные диагонали и кривые, пока из частей не проступит целое.

Как-то утром Лекок выставил перед классом предмет и велел перенести его на бумагу. Прохаживаясь по рядам вдоль парт, он наблюдал за работой учеников и вдруг заметил, что Роден сначала намечает размытые очертания, а затем сам додумывает детали. Мальчик никогда явно не бездельничал, отчего же он выполнял задание неправильно? И тогда Лекока осенило: да он же просто плохо видит! Вот так одно-единственное задание открыло, что загадочное заболевание, которое преследовало Родена целых десять лет, – обычная миопия.

Уроки Лекока дважды переворачивали жизнь Родена, но вторую перемену он осознал не сразу. Лекок часто отправлял учеников в Лувр, чтобы изучать картины. Не делать с них наброски, а по-настоящему запоминать пропорции, композицию и цвета. Всю юность Роден провел на скамьях перед Тицианом, Рембрандтом и Рубенсом. Их творения звучали внутри него музыкой – рождались шепотом и нарастали до грохота. Каждый мазок кисти врезался в память, и вечерами, уже дома, мальчик вдохновенно рисовал наизусть.

Все свободное время Роден отдавал Национальной библиотеке, где по иллюстрированным книгам повторял шедевры искусства. Общим наброском он срисовывал картины великих итальянских мастеров карандашного рисунка, а дома по памяти добавлял детали. Мальчик буквально поселился в библиотеке и к шестнадцати годам – редкий случай для его ровесников – получил официальный допуск в зал гравюр и эстампов.

Некоторые полагают, что одержимость Лекока копированием учила лишь одному: повторять чужие творения. Однако такой подход к измерению и форме во многом остается традиционным, математическим и созвучным программе Высшей школы. И все же не к этому стремился Лекок. Он считал, что начинающий художник лишь тогда смеет нарушить форму, когда в совершенстве познает ее основы.

«Природа искусства неповторима», – утверждал он.

На самом деле, когда ученики выполняли его задание, они узнавали особенности картины и постепенно осмысляли свои ощущения. Мягко изогнутая линия несет покой? Густая тень рождает смятение? Какие цвета тревожат память? Стоит художнику найти эти связи, смутные чувства проясняются и принимают вещественный облик творений. Прежде всего новаторский метод Лекока учил, что изображать форму нужно не во внешних тонкостях, а в ощущениях и представлениях. Слияние материи и чувства.

К шестнадцати годам у Родена уже появились задатки своеобразного стиля. Блокноты тех лет показывают, что скульптора неистово увлекали контур и непрерывность формы. Фигуры в его набросках сливались телами в гармоничные группы, позже это станет характерной чертой его творчества и в более зрелой форме проявится в великих «круглых» скульптурах «Граждане Кале» и «Поцелуй».

Роден пронес уроки Лекока через всю жизнь и помнил их, даже когда снискал славу скульптора, который поражает, а не подражает. Пригодились они и много лет спустя, когда скульптор работал над бюстом Виктора Гюго, который отказывался позировать подолгу. Роден украдкой разглядывал писателя, когда они встречались в холле или Гюго читал в другой комнате, а затем лепил по памяти. Смотрят глазами, а видят сердцем – вот, чему научил его Лекок.

Все, что давали в Малой школе, Роден изучил очень быстро. Он так стремительно расправлялся с заданиями, что вскоре учителям стало нечего ему давать. Общение с одноклассниками его не интересовало – только работа. Единственное исключение – его необычайно участливый друг Леон Фурке, который разделял любовь Родена к неторопливым разговорам о смысле жизни и роли художника в обществе. Подростки часто бродили в Люксембургском саду и размышляли: а Микеланджело и Рафаэль тоже отчаянно стремились к признанию? Мальчишки грезили о славе, но Фурке первым понял, что судьба эта уготована только Родену. И хотя Фурке все с большим искусством резал по мрамору – Роден так этому и не научился, – он всегда предвидел, какое будущее ожидает его друга, и позднее несколько лет выполнял его заказы.

«Ты рожден для искусства, а я – высекать в мраморе ростки твоей мысли, потому нам и не следует расставаться», – писал Фурке другу.

К 1857 году Роден собрал все наивысшие награды, которые давала школа за рисование. Не преуспел он, пожалуй, только в одном: не научился изображать человеческое тело, что было эталоном всех художественных достижений. Роден считал тело человека «живым храмом». Вылепить человека из глины – все равно что построить собор. Человеческое тело восхищало Родена всю сознательную жизнь. В детстве он часто наблюдал, как мама катает сдобное тесто и вырезает из него забавные фигурки. А как-то раз мама передала Огюсту обсыпанный мукой комок теста, и он тоже стал лепить головы и нелепые тела, которые затем погрузили в кипящее масло. Как только сдобные человечки покрывались корочкой, их вылавливали ложкой – уморительно нелепые фигурки появлялись одна за другой. Позже Роден назвал это своим первым уроком искусства.

Скульптуры заказывали только «настоящим» художникам, потому ремесленные школы и не учили рисовать с натуры. Кто хотел изучать человеческое тело, поступал в Высшую школу. Вот почему в 1857 году, отучившись три года в Малой школе, Роден решил принять участие в суровых вступительных испытаниях.

На протяжении шести дней он в полукруге других художников и скульпторов трудился над экзаменационной работой с натуры. Некоторые источники утверждают: за работой он так яростно размахивал руками, что другие поступающие с любопытством наблюдали за ним. Уже тогда Роден создавал непропорциональные тела с массивными конечностями, чем в дальнейшем и прославился, но приемная комиссия посчитала его искусство таким же неудобным, как и его жестикуляцию, и в конечном итоге отклонила заявку. Он сдал экзамен по рисунку, но провалился на скульптуре и не поступил.

В следующем семестре Роден вновь пробовал поступить и еще следующем, но оба раза ему отказывали. Неудачи привели юношу в такое отчаянье, что заволновался отец. Он написал сыну, призывая не терять надежду: «Наступит день, когда ты станешь поистине великим человеком и о тебе скажут: художник Огюст Роден мертв, но он жив для потомков, для будущего».

Жан-Батист знал об искусстве только одно: оно плохо оплачивается, но понимал силу упорства: «Думай о таких словах, как усилие, воля, решимость. И тогда победишь».

В конце концов Роден смирился. В Высшей школе правили связи, а решения принимались знатью, которая «хранила ключи от Рая Искусств и закрывала врата пред всяким истинным талантом!» Он подозревал, что причиной отказа стало отсутствие рекомендательных писем, которые остальные ученики предоставляли благодаря семейным связям.

Больше Роден ни в какую художественную школу не поступал. Он не отказался от искусства, но, отвергнутый «раем», перестал подражать умиротворенным скульптурам греков и римлян и обрел некую эстетику выживания. С тех пор на творчество его вдохновляла сама жизнь со всеми ее заурядными невзгодами. Все чаще он выбирает образы, где фигуры отчаянно цепляются за жизнь или гротескно гибнут под нее напором.

Когда Родену исполнилось восемнадцать, он задумался, как заработать на жизнь. И 1858 году нашел постоянную работу: мешать гипсовые растворы и вырезать заготовки для украшения зданий. Он был всего лишь шестеренкой отлаженного механизма, запускал который архитектор, чьи чертежи требовали цветочных гирлянд, или кариатид, или демонических голов, и Роден делал их из гипса. Затем форму повторял в камне или металле камнетес, и, наконец, детали архитектурного замысла попадали к строителям, которые крепили их на здание.

Такой подход подавлял Родена, лишал его вдохновения. Однажды он поймал свое отражение в зеркале и на мгновение решил, что видит собственного дядю, который тоже работал с гипсом и носил халат, вечно перепачканный белым. Теперь Роден все чаще сомневался, что способен на большее. Мечта быть художником – очевидно, попросту глупость. «Лучше бы рожденному бедняком работать не покладая рук и не зариться на большую мошну», – с горькой обидой писал он сестре в то время.

Однако чем глубже Роден погружался в заведенный порядок, тем шире распахивался перед ним новый мир. Как-то раз вместе с сослуживцем Констаном Симоном он собирал в саду листья и цветы. Когда юноши вернулись в мастерскую, чтобы вылепить из глины собранные образцы, Симон приметил, как работает Роден.

«Лучше делать не так, – посоветовал Констан младшему товарищу. – Ты лепишь лист плашмя. Переверни другой стороной, кончиками вверх. Передай не рельеф, а глубину».

Он учил: всегда отталкивайся и стремись от центра формы к зрителю, иначе получишь простой набросок.

«Я сразу же все понял, – рассказывал Роден. – И с тех пор всегда опираюсь на этот принцип».

И как только он сам не додумался, ведь такая потрясающе простая логика! На примере листа он научился большему, чем дают своим воспитанникам всякие художественные школы. Юные художники так околдованы античной скульптурой, что окружающий мир едва ли их трогает. Они увлеченно подражают новым исполинам, рожденным последними выставками, и вовсе не замечают повседневного мастерства, которым обладают ремесленники вроде Симона.

Теперь однообразную утомительную работу Роден сравнивал с тем, как строители собора Святого Петра по камешку возводили свое великое творение. Только в отличие от них он беззаветно любил не Бога, а природу. Если боготворить каждый созданный лист, найдешь в работе гордость верного служителя природы. Ведь строителей собора не помнят порознь, да и тому, кто украшает здания, не видать славы. Величие собора принадлежит всем его создателям и переживет каждого из этих безымянных мастеров.

«Как бы хотел я разделить трапезу с теми камнетесами!» – писал Роден.

Позже он предостерегал юных художников от «мимолетного опьянения» вдохновением: «Где я постигал скульптуру? Когда наблюдал за деревьями в лесу, гулял вдоль дорог и глядел на облака… где угодно, кроме школы».

И только одному природа не научила Родена – не дала важнейшее знание о человеческом теле. Вживую изучать анатомию не вышло, и Роден выбрал более простой путь. Он стал часто наведываться в Музей патологической анатомии Дюпюитрена, который находился вниз по улице от Малой школы. Там выставляли пораженные болезнями конечности – очевидно, оттуда и родом исковерканные руки, которыми за годы работы Роден наградил уйму своих статуй и по которым, как утверждают некоторые врачи, с первого взгляда легко определить недуг.

В оставшееся время Роден изучал животных. Буквально на каждом шагу в городе встречались рынки, где покупали и продавали собак, свиней и рогатый скот; но больше всего Родену полюбилась конная ярмарка на углу бульвара Хопиталь перед лечебницей Сальпетриер. Он смотрел, как лошадей выводят из стойл и рысью гоняют туда-сюда по грязной улице. Иногда ему встречалась художница-натуралист Роза Бонёр, которая переодевалась мужчиной, чтобы спокойно работать над своей знаменитой картиной «Конная ярмарка».

Еще Роден частенько захаживал в Сад растений, зверинец на юго-западе Парижа, где на семидесяти акрах расположились ботанический сад, первый в мире общественный зоопарк и Музей естественной истории, куда он записался на курс зоологического рисунка. В сыром подвале музея невыразительный учитель рассказывал классу об особенностях скелета и строении костей. Человек этот никогда не ругал работы учеников, только бродил от одного к другому и бормотал: «Хорошо, очень хорошо». Научные подробности утомляли учеников, и они развлекались тем, что высмеивали дешевые костюмы учителя и то, как его живот отчаянно напирал на пуговицы.

Еще до конца семестра Роден бросил учебу, о чем потом сожалел. Позже выяснилось, что учитель – мастер маскировки: Антуан-Луи Бари был одним из самых выдающихся скульпторов-анималистов в истории Европы. Бари, которого порой называли «Микеланджело из зверинца», с 1825 года изучал хищников в клетках сада, и очень часто в этом ему помогал друг, художник Эжен Делакруа. Когда животное умирало, первым его препарировал Бари, чтобы сравнить действительные размеры со своими творениями. Однажды, в 1828 году, Делакруа известил друга о свежем трупе такой запиской: «Лев мертв. Мчись галопом».

Бари, бывший ювелир, бросал вызов закостенелому реализму своего времени и создавал безумно выразительную бронзу. Под его рукой питон не просто душил и валил поверженную антилопу на землю. Змей кольцами оплетал жертву, сливался с ней в тесных объятиях, вытягивал из жертвы жизнь и сознание, и этот образ стал сокрушительной аллегорией безличия войны. В 1851 году на Парижском салоне[1] критик Эдмон де Гонкур увидел скульптуру Бари «Ягуар, пожирающий кролика» и написал, что статуя знаменует смерть исторической скульптуры и провозглашает триумф современного искусства.

Великий анималист не испытывал недостатка в работе, но всегда стремился к совершенству и отказывался продавать творения, которые не соответствовали его суровым требованиям. Потому при огромном таланте он зарабатывал несоизмеримо мало и всю жизнь выглядел, как нищий.

Роден только в зрелые годы осознал, какое значение имело то, что Бари изучал животных. Озарение снизошло, когда однажды днем он прогуливался по парижской улице и рассеянно поглядывал на витрины. В одной из них краем глаза он заметил пару гончих. «Они мчались. Были и здесь, и там – ни секунды не стояли на месте, – скажет он позже про скульптуру. Взглянув ближе, Роден увидел подпись своего бывшего учителя. – И вдруг меня озарила мысль: это и есть искусство, мне открылась величайшая тайна – как выразить движение неподвижного. Тайну эту раскрыл Бари».

Теперь во всех работах Роден стремился к движению. Внутренним чутьем он разгадывал малейшие признаки – как натурщик сгибает руку или склоняется – и создавал фигуры с глубиной и размахом. Человеческие фигуры у Родена обладают животной мощью: когда он лепил необычайно мускулистую натурщицу, он говорил, что воображает ее пантерой. Годы спустя критик Густав Гефро назвал это долгом старому мастеру. Роден «подхватил искусство скульптуры там, где Бари обронил его; от жизни животных он перешел к животной жизни человека», писал критик в «Правосудии».

Стоило Родену найти смысл своей работы – воплощать чувства движением, – он отдалился от исторических героев и зашагал в ногу с быстрым современным миром вокруг.

Глава 2

Однажды в детстве Рильке приснилось, будто он лежит на земляном холме у пустой могилы. Над головой сумрачно возвышается надгробие, а на нем высечено имя: «Рене Рильке». Страх сковал мальчика – шевельнешься, камень качнется и столкнет в могилу. И лишь одна возможность сбросить оцепенение: сменить на могильной плите свое имя на имя сестры. Рильке не знал, как это сделать, но понимал, что обретет свободу, лишь переписав судьбу.

В кошмарах мальчика навязчиво преследовал страх быть раздавленным камнем. Не обязательно могильным, просто чем-то «непомерно огромным, невыносимо тяжелым, запредельно близким», что часто предвещало болезненные перемены – перерождение во власти краха грядущего.

Смерть и правда тенью следовала за поэтом с самого дня его рождения 4 декабря 1875 года. София (Фиа) Рильке, молодая хозяйка зажиточного дома, за год до рождения единственного сына потеряла маленькую дочь. Появившегося на свет мальчика она восприняла как замену дочери и даже нарекла его женским именем – Рене Мария Рильке. Иногда она звала сына своим домашним именем, Софи. Мальчик родился на два месяца раньше срока, был не по возрасту мелким и легко сходил за девочку.

До самой школы он носил воздушные белые платья и длинные волосы. Такое расщепление личности отразилась на Рильке двояко. С одной стороны, он рос с чувством, что суть его натуры глубоко ошибочка. Но, с другой стороны, покорность радовала маму, чего не удавалось добиться никому, особенно отцу.

Йозеф Рильке служил смотрителем железнодорожной станции под командованием австрийской армии. Вопреки надеждам жены, вышедшей из хорошей семьи, до офицерского звания он не дослужился и остаток семейной жизни расплачивался за это ее разочарование. Йозеф был хорош собой и подавал большие надежды, чем и покорил невесту, но София превыше всего ставила положение в обществе, потому и не простила супругу, что не получила обещанного дворянского титула.

Йозефа в свою очередь возмущало, как жена хлопочет вокруг сына, и позже винил ее, что Рене занялся безустанным стихоплетством. Действительно, Рене приобщился к поэзии, благодаря желанию матери «облагородить» сына; если дворянский титул нельзя получить, его можно «подделать», решила София. Еще не умея читать, Рильке уже заучивал стихи Фридриха Шиллера, а к семи годам переписывал целые поэмы. По настоянию матери он учил французский, само собой, никакой не чешский. Во времена имперского правления Австро-Венгрии чешский считался языком слуг, а господствовал в Праге немецкий.

Рильке родился в этом разобщенном городе и вскоре понял, что пол – не единственная сомнительная граница его детства. Поэт принадлежал к немецкоязычному меньшинству Праги, которое, в отличие от коренного большинства, пользовалось разнообразными культурными и экономическими привилегиями. Либеральные семьи, вроде семейства Рильке, стремились к доброму соседству со славянами, но держались своих школ, театров и районов, отгороженных уличными знаками на немецком. В дальнейшем Рильке освоил русский, датский и французский, но так и не выучил исторический язык своей родины, о чем сожалел всю жизнь.

Мальчику исполнилось девять, когда София стала жить отдельно от Йозефа. Свою веру она превратила в исступленный культ, и позже Рильке заключил, что мать «искала в жизни неопределенного». К этому времени он уже не походил на девочку – превратился в тонкого юношу с узкими плечами, и родители по обоюдному решению отправили его в кадетское училище Святого Пельтена неподалеку от Вены. Рильке охотно последовал по стопам отца, но вовсе не потому, что интересовался войной или гимнастическими упражнениями. Изящная форма, порядок и традиции – вот как мальчик представлял военных и отчего тянулся к ним.

Однако надежды Софии и Йозефа, что их сын добьется большего, чем отец, вскоре рухнули. В училище Рене наконец сменил кукол на гантели, но тут же угодил в одну клетку с пятьюдесятью жестокими мальчишками совершенно другого склада. Он быстро понял, что жизнь в кадетском училище ничего общего не имеет с порядком и изяществом.

Все детство Рильке жаждал лишь повзрослеть. Слишком благородный для мальчишек из рабочего класса, но недостаточно благородный для аристократов. Он бы смирился с одиночеством, но и здесь ему не повезло. Одноклассники считали Рене слабаком, задавакой и добродетельным занудой – с такими качествами лучшей мишени для нападок и унижений не придумаешь.

В детстве над Рильке постоянно издевались, и однажды он с болезненной ясностью осознал, почему его обижали: «Удар по лицу был такой силы, что у меня задрожали коленки, но своему бесчестному обидчику я сказал – до сих пор слышу эти слова – не дрогнувшим голосом: “Христос терпел и нам велел безмолвствовать и не роптать. Когда ты бил меня, я молил Господа моего даровать тебе прощение”. Сперва этот жалкий трус вытаращил глаза, а затем презрительно расхохотался…»

Мальчик укрылся в часовне, где зализывал раны и лелеял праведное негодование. Вероятно, тогда у него и зародился хронический недуг неясного происхождения, который преследовал его до самой смерти. Некоторые полагают, что загадочные болезни Рильке попросту выдумал, и это вполне вероятно, ведь когда мальчик и правда не ходил в школу шесть недель из-за легочной инфекции, он понял, что сострадание легко обернуть себе на благо. И все же те, кто видел его припадки, утверждали, что судороги и болезненная бледность выглядели слишком убедительно и отметали всякие сомнения.

Как бы то ни было, в военной академии убежищем для Рильке стал лазарет. Он надежно укрывал от мучителей и, что важнее, давал время и место для чтения. Сутками напролет мальчик переваливался в кровати с боку на бок и не расставался с книгами. Он рыдал над строками Гёте. Отметки по литературе улучшились, зато ухудшились результаты по фехтованию и физической подготовке. Хотя Рильке и отставал по этим предметам, он все еще видел себя офицером и даже доказывал это наставникам, однажды расписав на восьмидесяти листах «Историю Тридцатилетней войны».

По совету учителей Рильке разослал свои стихи в газеты, и некоторые даже напечатали. Этим скромным приработком мальчик и жил до пятнадцати, после родители наконец вызволили его из «темницы детства», как он звал училище. И тут же отправили в торговую академию в австрийском городке Линц, но и там Рильке не добился больших успехов. Заметив с «презрительным беспокойством», что сын продолжает писать стихи, отец уговаривал его больше внимания уделять учебе и писать только по выходным. Йозеф считал, что сын вполне справится и с учебой, и с увлечением – так ему виделось сочинение стихов. Но для Рене стихи были «детьми мечтаний», и он ни за что не желал променять их на скучную конторскую работу. Поэт, который пишет только по выходным, поэтом «вовсе называться не смеет» – так он решил.

Юноша не проучился и года, когда дядя Ярослав, сжалившись, предложил оплатить частного учителя в Праге, чтобы племянник закончил учебу дома. Преуспевающий юрист, Ярослав теперь звался фон Рильке и считался знатным человеком, не в пример брату, от которого титул мучительно ускользал. Дядя без труда оплатил племяннику уроки и, не имея наследников, явно прочил того в преемники и будущие владельцы состояния и конторы.

Ярослав назначил Рильке стипендию на время обучения в старшей школе и университете. Однако никакое право начинающий поэт изучать не собирался. Его влекло писательство, но сообщить об этом дяде не пришлось – той зимой Ярослав скончался от инсульта.

Хотя Рильке и не выполнил желание дяди, щедрость Ярослава не пропала попусту. За год до окончания школы Рильке написал десятки рассказов, пьес, новостных статей и выпустил собственный литературный журнал. Он вступил в кружок писателей и даже обзавелся парочкой друзей. В 1894 году Рильке издал свою первую книгу: томик приторной любовной поэзии, на которую его вдохновило первое серьезное увлечение – «яркая падучая звезда» по имени Валери. В сентиментальных стишках только и говорилось, что об умытых росой цветах и поющих девах немецкого романтизма, и, вопреки убеждению, немедленной заслуженной славы книга не принесла.

Пьесы в духе психодраматики тоже не принесли Рильке успеха, но он и мысли не допускал, что причина в их незрелости. Виноваты были, конечно, читатели, которые попросту ничего не смыслили в поэзии. Прага – город минувшего, кладбищ, замков и недалеких обывателей, думал Рильке. Люди здесь так увязли в прошлом, что даже выглядят старыми. «Нет для них иных перемен, кроме гниющего гроба и рассыпающихся одежд», – писал он.

Рильке восторгался многими славянскими традициями, восхищался народной историей и почитанием родины, но нищета мешала всем этим людям любить литературу. Куда хуже были благополучные австрийцы – они могли бы наслаждаться искусством, но интересовались только положением в обществе и деньгами.

Когда Рильке исполнилось двадцать, он вдруг осознал: если поэзия вскоре не прославит его, сомнения родителей оправдаются. А если оправдаются, его насильно пристроят в банк или адвокатскую контору в Праге, где он и застрянет, вероятно, до конца жизни. Город не настраивал на творчество, воздух здесь «с трудом вдыхался, густой от стылого лета и непрожитого детства», писал он.

Знакомые поэту молодые люди перебирались в города, где поощряли искусство. Многие отправлялись в Париж, но Рильке не признавал непомерного влияния французов на художественный мир Восточной Европы. Потому и предпочел Мюнхен, который тогда был интеллектуальным ядром Европы. Горожане там больше всего стремились в лекторий. В кафе светская молодежь обсуждала заявление Ницше о «смерти Бога», а художники выступали против академизма, в результате чего в 1892 году родился Мюнхенский сецессион – на пять лет раньше, чем схожее движение Густава Климта в Вене.

Рильке мог получать стипендию дяди только на время учебы. Поэтому осенью 1896 года он поступил в Мюнхенский университет с намерением отринуть все, что до сих пор определяло его личность. Ярый католицизм матери, военные чаяния отца, провинциализм Праги – даже свое имя! – все это он оставлял позади.

В конце девятнадцатого столетия в среде интеллигенции немецкоязычных стран появилась мода на изучение индивидуума и его поведения в социуме. На стыке философии и неврологии рождались новые учения о разуме. Так, природу сознания теперь изучала феноменология, а подсознания – психоанализ. А точкой слияния этих двух систем чаще всего становилось искусство или же наука о нем, эстетика. Психологи исследовали, как чувства человека откликаются на произведения искусства, что побуждает некоторых людей к творчеству, и это открывало для них новые стороны человеческой природы, которые ранее никогда не изучались в лабораторных условиях.

Психология как наука возникла случайно, когда в 1860 году немецкий ученый Вильгельм Вундт проводил обычные исследования на время реакции. Он подвесил на хронометр маятник от часов и назвал конструкцию «мыслемером», и вдруг осознал, что эксперимент измеряет не только неврологические явления, но и подсознательные. Время реакции как будто соединяло произвольное и непроизвольное вниманием, мозг и разум. Если научному изучению поддается первый, так почему бы не изучать и второй? В 1879 году Вундт основал первую в мире лабораторию экспериментальной психологии в Лейпциге.

Но только Теодор Липпс из следующего поколения философов связал воедино новую науку Вундта и собственное учение, эстетику. Липпс стоял у истоков феноменологии, но со временем отдалился от этой дисциплины и ее номинального лидера Эдмунда Гуссерля в поисках ответа на главный вопрос своих исследований: почему мы наслаждаемся искусством?

В те времена ученые отвечали на этот вопрос математическими понятиями. По их мнению, внутренний взор привлекают определенные геометрические единства. Липпса не удовлетворило сухое физиологическое толкование. Такой подход объясняет восприятие, но никак не удовольствие, которое, как полагал философ, задействует более субъективные силы: например, настроение индивидуума или багаж его знаний.

Уравнение наверняка можно поменять на противоположное, решил он. Что, если не искусство рождает в глазу наслаждение, а сам глаз создает искусство? Ведь только зритель превращает размазанную по холсту краску в красоту. (Современник Липпса из Вены, историк искусства Алоиз Ригль, позже назвал это «вовлеченностью зрителя».) Получается, что краска становится цветом, лишь когда мозг раскладывает ее на тона, на оттенки, которые пробуждают воспоминания и чувства. Если зритель посчитает картину красивой, из простого предмета она превратится в предмет искусства. Тогда созерцание обращается созиданием и наблюдатель становится творцом.

Название для своей теории Липпс взял в 1873 году из диссертации немецкого студента по имени Роберт Фишер, изучавшего эстетику. Когда человек переносит свои чувства, мысли или воспоминания на какой-то предмет, в дело вступает то, что Фишер назвал einfühlung, буквально – «проникновение в чувство», «вчуствование». В 1909 году британский психолог Эдвард Титченер перевел это слово как «эмпатия», взяв за основу греческое empatheia, буквально – «в чувстве». Этот термин открыл Фишеру, почему, глядя на произведение искусства, мы подсознательно «проникаемся формой и проникаем в нее». Такой телесный мимесис он назвал «мускульной эмпатией», и этот тезис вызвал отклик у Липпса, который однажды на танцевальном представлении, по его признанию, будто «с усердием повторял» за танцорами. Это понятие Липпс связал с другими соматосенсорными подражаниями, например зеванием и смехом.

Эмпатия объясняет, почему порой мы словно растворяемся в сильном произведении искусства. Звуки вокруг исчезают, или шевелятся волосы на затылке, или теряется счет времени. Иногда пробуждается «внутреннее чутье» или прорывается плотина воспоминаний, как от мадленок в романе Пруста. Сильное произведение искусства распахивает перед человеком мир окружающий, а человек распахивает перед таким искусством мир внутренний. Без эмпатии алая краска не побежит кровью по венам, а голубое небо не наполнит легкие воздухом.

Как ни парадоксально, но выходит, что эмпатия – по определению эгоистичное чувство, ведь мы наслаждаемся сопереживанием. А еще эмпатия – это чувство жизнеутверждающее, через нее мы сливаемся с миром. И напротив, если искусство не пробуждает ответных чувств, говорят, что оно «отторгает». В нем нет «проникновенности», или оно не «укладывается в голове». Вот где срабатывает только одно чувство – восприятие.

Европейская интеллигенция тут же взяла на заметку исследование Липпса на тему einfühlung и стала широко его использовать. Историки искусства пытались объяснить, почему определенные культуры создают определенные виды искусства, Ригль назвал это Kunstwollen, «жажда созидания». В 1906 году один из студентов Липпса, Вильгельм Воррингер, выдвинул новаторскую теорию, в которой объединил исследования своего учителя по эмпатии и работы другого профессора, социолога из Берлина Георга Зиммеля. Воррингер использовал двучлены по методу Зиммеля – этот релятивистский подход объяснял идею (например, симметрию) через понимание ее полярности (асимметрии) – и описал полярность, которую ставил в основу всей истории искусства, дав своей книге соответствующее название: «Абстракция и эмпатия».

Размытое понятие из немецкой истории искусств без психологов никогда не превратилось бы в краеугольный камень человеческих чувств, как сегодня мы понимаем эмпатию. В 1896 году в Вене молодой профессор Зигмунд Фрейд признавался приятелю, что его захватило учение Липпса, «кажется, единственного ясно мыслящего писателя среди нынешних философов». Пару лет спустя Фрейд поблагодарил Липпса за то, что получил от него «смелость и способность» написать книгу «Остроумие и его отношение к бессознательному». Он углубил исследование Липпса и заявил, что психоаналитикам не обойтись без эмпатии, чтобы понимать пациентов. Своих студентов Фрейд призывал, наблюдая за пациентами, не судить, а сострадать. Лучше не выпячиваться, а «настроиться на восприятие» и «поставить себя на место другого».

Сегодня за пределами научных кругов о Липпсе мало кто слышал, и все же в свое время он был интеллектуальным светилом и крайне востребованным лектором. Вечерами по пятницам он вел оживленный психологический клуб, где участники обсуждали различия между действием и бездействием, а логики спорили с психологами. Также Липпс недолго редактировал журнал об искусстве, который ставил грандиозную задачу: выстроить всю историю искусства в хронологическом порядке, но начать не с первых картин, а с самого зарождения творчества.

В 1894 году Липпса назначили деканом факультета философии при Мюнхенском университете, и со всего мира потекли на его лекции мыслители и художники. У него учились румынский художник Константин Бранкузи и русский Василий Кандинский. Первым делом к Липпсу на курс по основам эстетики записался и Рильке, когда приехал в Мюнхен.

Как признавался сам Рильке, поступив в университет, он все еще не чувствовал себя взрослым. Поселился он в Швабинге, районе в центре города, битком набитом студентами и художниками. Помимо лекций Липпса, Рильке записался на курсы дарвинизма и искусства Возрождения, где особенно живо интересовался картинами Сандро Боттичелли, чьи печальные Мадонны с молящими глазами будто «отражали саму суть страстных стремлений современности».

Вскоре Рильке уже вращался в обществе Зигфреда Вагнера, сына известного композитора, и Якоба Вассермана, немецкого романиста. Вассерман познакомил его с работами датского писателя Енса Петера Якобсена, чья книга о молодом «мечтателе, что барахтается в пучине сомнений и самокопания», «Нильс Люне», долгие годы служила главным источником утешения для поэта. Но несравнимо больше Вассерман подарил Рильке, когда в 1897 году представил его поэтессе Лу Андреас-Саломе. Ни одна женщина за всю историю не обладала таким небывалым интеллектуальным влиянием, как Андреас-Саломе. Радикальные феминистки в России XIX века вдохновлялись ею просто немыслимо.

Урожденная Луиза фон Саломе, дочь прибалтийского немца, служившего в русской армии, была талантливым философом и писателем, но сегодня ее помнят скорее как музу. Она дважды отказывала в замужестве Фридриху Ницше, который как-то раз сказал о ней: «До сих пор мне не встречались люди умнее»; и отвергла предложение его друга, философа Пауля Рэ. Она не желала выходить замуж за обоих, но восторгалась их умом и потому предложила сожительствовать «святой троицей» от интеллекта. Поразительно, но оба согласились.

Эту фотографию сделали в 1882 году, чтобы запечатлеть «пифагорову дружбу», как говорил Ницше: на ней двое мужчин тянут деревянную телегу с Саломе (здесь ей двадцать один), которая помахивает хлыстом. Однако восторги троицы вскоре оборвались – в дело вступила ревность, и, не успев образоваться, союз распался. Саломе решила провести зиму в Берлине с одним лишь Рэ. Тот с готовностью подчинился, записав в дневнике: «Бесспорно, мне следует размышлять об “истоках сознательного в индивидууме”, но, черт возьми, все мысли только о Лу».

Ницше, преданный и покинутый, настиг пару на вокзале в Германии и тут же умчался прочь, чтобы больше никогда с ними не встречаться. Позже в письме к ним он сообщал, что их жестокость понудила его к «неумеренному принятию» опиума. Ницше все-таки не покончил с собой, он уединился на севере Италии и за десять дней написал «Так говорил Заратустра», где встречается знаменитая фраза, которую приписываю Саломе: «Идешь к женщине? Не забудь плеть!»

Четырьмя годами позже Саломе вышла замуж за сорокаоднолетнего филолога Карла Андреаса. (Поговаривали, что согласие он вырвал угрозами самоубийства.) Однако последовали два веских условия: никакой интимной близости и никаких детей. Саломе желала свободы в связях, будь то Рэ или другие возможные возлюбленные, не требовала она верности и от Андреаса. Она даже сводила его с подходящими пассиями. Не всегда брак складывался гладко – Карл нажил ребенка от служанки, и девочка так и осталась в доме супругов, но отношения они так и не разорвали.

Самый главный дар Андреас-Саломе – ее тонкий аналитический ум. Она обладала поразительной способностью понимать даже невнятные идеи выдающихся мыслителей эпохи и часто открывала в доводах неожиданную сторону. Она как бы врачевала ум: слушала, подмечала, анализировала и возвращала идеи обратно, освещая тенистые уголки логики.

Рильке записался в длинный список обожателей, едва узнал об этой женщине. Он только закончил цикл стихотворений «Явления Христа» – вызов христианским догмам, – который писался под впечатлением от Ницше, и тут один приятель-редактор предложил ему почитать эссе на схожую тему «Еврей Иисус» авторства Саломе.

Всю ночь Рильке изучал написанное, и под конец он почувствовал в себе близкое литературное родство с автором. Вскоре она стала получать стихи без подписи. Имя таинственного отправителя Андреас-Саломе узнала только весной 1897 года во время поездки в Мюнхен. Когда Рильке услышал о ее приезде, он уговорил Вассермана, общего знакомого, устроить встречу за чаем.

Андреас-Саломе, на четырнадцать лет старше Рильке, прибыла в квартиру Вассермана в свободном хлопковом платье, складки которого смягчали ее грубоватую фигуру. У нее было по-русски широкое лицо, а пепельно-русые волосы она собирала в пучок на затылке. Вскоре выяснилось, что она восхитительный рассказчик. Вся комната внимала ее прямым и категоричным рассказам о людях и местах, рассказам удивительно беспорядочным, не связанным ни временем, ни логикой.

Рильке околдовала «мягкая, мечтательная и блуждающая улыбка» Лу, а она позже отметила в дневнике, что в глазах поэта отражалась его душа. И следом колко добавила: «Без царя в голове».

Поэт сразу же потерял голову. Тем же вечером он написал матери, что встретил «известную писательницу». А утром отправил письмо Андреас-Саломе, в котором признался, что допоздна зачитывался ее работами, и теперь чувствует с ней близость: «Вчера не впервые я коротал с Вами сумрак, – написал он и добавил, что надеется однажды прочитать ей свои стихи. – Большего счастья вообразить я не в силах».

Сначала «человеческие качества» Рильке очаровали Андреас-Саломе больше, чем его поэзия. Она не помнила ни строчки из тех первых, неподписанных писем, но когда теперь перечитывала свои ответы, думала, что «нашла его послания не слишком впечатляющими». По-настоящему в Рильке ей нравилось «мужское изящество» и «мягкая, но настойчивая властность и превосходство». Лу казалось, что его внешность безупречно подходит его личности. Через две недели после знакомства они провели вместе выходные на Баварском озере, где тут же стали любовниками.

Следующие несколько месяцев пара не расставалась: днем Рильке читал свои стихи, а вечерами Андреас-Саломе готовила постный борщ. Вскоре он тоже по ее примеру отказался от обуви и мяса. А еще сменил тесные деловые костюмы на широкие рубахи и свободные крестьянские одеяния.

Рильке испытывал к Саломе безудержную страсть, в которой позже винил юность, когда «опьяненные любовью бросаются в объятья друг друга и растворяются друг в друге бесстыдно, беспорядочно, беспокойно». Лу не чувствовала того же смятенного обожания, что и Рильке, но она искренне почитать талант поэта и считала, что все его дурные качества легко исправить, достаточно слегка их «причесать». Она лепила такого Рильке, который бы ей больше нравился.

Он перенял у нее изысканный почерк и по ее совету развивал в себе мужественность. Имя «Рене» звучит слишком женственно и по-французски, заметила она и предложила сильное немецкое «Райнер».

Поэт с готовностью отдался во власть Андреас-Саломе. Она стала не столько первой его большой любовью, сколько наперсницей, наставницей, музой и даже матерью – если и не для самого юноши, то для художника, который в нем рос.

«Я такой же податливый, как воск, в твоих руках. Владей мной, лепи меня, закончи меня», – написал он в автобиографическом рассказе после встречи с Лу.

Он радостно принял крещение новым загадочным именем, которое мистически существовало само по себе. Писатель Стефан Цвейг хотел вышить буквы этого имени золотой нитью. «Райнер Мария Рильке, – писал еще один друг поэта, – даже в имени твоем – поэзия».

Не прошло и года, Рильке бросил Мюнхенский университет и последовал за Андреас-Саломе в Берлин. Ее родная Россия стала буквально мифопоэтическим символом славянского самосознания, которого поэт, выросший под флагом Австро-Венгрии, лишился. Лу учила Райнера языку, и теперь он надеялся овладеть им настолько, чтобы переводить русскую литературу.

В 1899 году любовники впервые вместе посетили Москву. Незнакомцы редко видели в высокой женщине и кротком юноше явно младше возлюбленных. Литературный критик Федор Фидлер принял Рильке за пажа Андреас-Саломе, а писатель Борис Пастернак вспоминал, что встретил поэта на железнодорожной станции с «мамой или старшей сестрой». Позже к паре присоединился муж Андреас-Саломе и своим появлением внес еще большую путаницу.

Любовники не обращали внимания на слухи. В те дни их занимало только одно – встреча с кумиром обоих Львом Толстым. Задача не из легких. К тому времени писатель разменял седьмой десяток, отошел от дел и слыл человеком недружелюбным. Теперь он писал только горькие заметки, в которых поносил современное искусство и безбожную молодежь, его создающую. Молодым гостям стоило внять этому предупреждению, но они были настроены решительно. Андреас-Саломе обратилась к высокопоставленным знакомым и добилась приглашения на чай в доме писателя.

Встретил их сутулый сердитый старик, лысый, с белой бородой, которую явно часто дергали и тягали. Почти с порога он закричал на Андреас-Саломе, но Рильке ни слова не разобрал в потоке быстрой русской речи. Однако вскоре понял, что приняли их единственно потому, что писатель не согласен был с работами Лу и хотел высказать ей свое недовольство. Толстой, ярый христианин, заявил, что она слишком романтизирует русские народные традиции и предупредил ее не перенимать крестьянских суеверий.

Разговор прервал крик мужчины из другой комнаты. Старший сын Толстого заметил, что верхняя одежда Рильке и Андреаса-Саломе все еще висит в прихожей, и закричал: «Что! Еще не убрались?» Гости решили, что это последнее предупреждение и поспешили прочь, а вслед неслась отповедь Толстого. Голос его преследовал их по всей улице, пока, наконец, его не заглушил колокол.

Несмотря на такой холодный прием, пара решила еще раз попытать встречи с ним следующим летом. Когда гости прибыли в загородное имение Толстого, писатель предложил им или разделить обед с его семьей, или втроем отправиться на прогулку. Все знали, что жена Толстого отличалась крайне сварливым нравом, поэтому гости с радостью выбрали второй вариант. Сначала Толстой говорил о литературе благосклонно, но затем назвал поэзию бесполезной формой искусства. При этом обращался он исключительно к Андреас-Саломе, совершенно не замечая Рильке, чем ставил поэта в совсем уж нелепое положение. Позже в дневнике Рильке писал, что Толстой будто «воображал жизнь чудовищем, а себя – единственным борцом с ним».

В другое время Рильке расстроила бы отповедь Толстого, но она вдохновила поэта для нового творения – поэтического сборника в форме средневекового молебна. По возвращении в Берлин он засел за работу над «Часословом», летописанием собственных поисков бога поэзии, который написал в трех частях между 1899 и 1903 годами. Когда книга вышла, он передал Андреас-Саломе подписанную копию.

«Все в руках Лу навечно

Райнер»

Действительно, во многом именно благодаря ей появилась на свет самое выдающееся произведение Рильке.

«Ты держала в руках мою душу и лелеяла ее», – позже признался он. Она увлеченно критиковала поэта за сентиментальность и этим усилила его стихи. Из страсти к Лу у поэта родилось одно из самых пронзительных любовных стихотворений всех времен.

Погасишь взор: Тебя узреть бы смог.

Закроешь слух: Тебя услышу всё же.

Бегу к Тебе – и мне не надо ног.

Без языка молюсь Тебе я, Боже.

Отнимешь руки, обниму Тебя

огромным сердцем – как вложив в ладонь[2]

В то время даже слепоту Рильке принял бы с благодарностью, ведь тогда Лу оставалась бы подле него. Он будто бы эгоистично призывает заботиться о себе, но в то же время его собственная любовь была бесконечно щедрой.

К лету 1900 года навязчивость поэта стала утомлять Андреас-Саломе. Его письма неотвязно следовали за ней повсюду. Однажды в России она отправилась навестить родственников без него, а он закатил истерику. Хуже, чем те письма с мольбами вернуться, он ничего ей не писал, и они лишь убедили ее задержаться подольше. Десять дней одиночества для Рильке прошли в отчаянии. Встречал Саломе лихорадочно дрожащий поэт, и она объявила, что в Берлин они возвращаются порознь – придется поэту самому выдумывать себе занятия. Лу возвращалась «ко времени наедине с собой, как четыре года назад», когда только повстречала поэта. Но в дневнике она сокрушалась, что не может «прогнать его, навсегда прогнать». Но она своего добьется, даже «через жестокость (Пусть убирается прочь!)».

Неизбежность разлуки сломила Рильке, но он не смел спорить с возлюбленной. Через день после возвращения в Берлин он по приглашению друга отправился в коммуну художников на севере Германии. Наконец Андреас-Саломе получила долгожданную свободу, но, как и обещал стих Рильке, отделаться от поэта легко не получилось. Всю оставшуюся жизнь он взывал к возлюбленной, когда не мог писать или забредал в такие дебри собственной души, где боялся пропасть навсегда. Каждый раз Лу приходила, спокойно брала его за руку и выводила на свет.

Глава 3

В конце 1850-х Роден бросил занятия в Саду растений; четыре года после этого он работал на других скульпторов и в то же время по утрам и ночам создавал собственные творения. Первую мастерскую он устроил неподалеку от мануфактуры Гобеленов[3], в бывшей конюшне, которая не отапливалась и едва ли годилась для работы. Каждый месяц мастерская обходилась Родену в десять франков, поэтому средств на опытных натурщиков не оставалось – за пару часов позирования те обычно просили больше, чем скульптор зарабатывал за весь месяц. Так что Роден довольствовался дилетантами, которые отчаянно нуждались в деньгах и соглашались работать за нищенку плату.

Пожилой грек-чернорабочий по имени Биби с радостью позировал Родену ради лишнего стакана. Вначале скульптор всячески отвергал мысль лепить сломанный нос и «до крайности уродливую» физиономию – она «немыслимо ужасала» его. Но Биби, трижды в неделю подрабатывавший подметальщиком в других мастерских, просил мало, поэтому с осени 1863 года Роден скрупулезно стал работать над бюстом: тяжелые следы, которые жизнь оставила на лице Биби, рытвинами и глубокими бороздами отражались в глине.

Следующие полтора года Роден проблесками открывал красоту в лице натурщика. У Биби оказалась прекрасная форма головы, а безобразный «фасад» скрывал вполне благородные черты: очевидно даже некоторое сходство с лицами из Лувра, решил Роден, ведь и среди них немало одряхлевших.

Бюст совершенно не вписался в гладкие рамки портретного искусства того времени. Бодлер почти не преувеличивал, когда пятнадцатью годами ранее вызывающе озаглавил свое эссе «Почему скульптура нагоняет тоску». До сих пор скульпторы создавали всего лишь украшения – например, ажурную резьбу для соборов или военные монументы для парков. Вплоть до конца века даже лучшие скульптуры встречались только на зданиях: так, «пьяные танцоры» Жана-Батиста Карпо оказались на крыше парижской Гран-опера. Статуи попадали в музей только в одном случае: если лишались своего исконного обиталища.

Осознанно или нет, «Человек со сломанным носом» бросил открытый вызов многолетней нерушимой традиции. Безызвестные люди всегда олицетворяли грехи. Но уродство роденовского Биби подлинное, а не иносказательное. Это был самодостаточный, а не обличительный образ, как позже писал Рильке: «Тысячью голосами вопят терзания на этом лице, но обвинений не слышно. В нем нет мольбы к миру, суждения скрыты, а все противоречия нашли согласие».

Представить бюст публике Роден решил на Парижском салоне 1864 года. Все большую известность приобретали современники скульптора – Моне, Сезанн, Ренуар, хотя академические круги признавали их еще не до конца. Прошлый салон отклонил две трети заявок, в том числе скандальную картину Мане «Завтрак на траве». Но художники устроили собственную выставку, насмешливо прозванную «Салон отверженных», которая привлекла гораздо больше посетителей и принесла Мане широкую известность.

Той зимой, когда проводилась выставка, в мастерской Родена стоял леденящий холод. Затылок глиняной скульптуры треснул и осколками осыпался по полу. Когда однажды утром Роден пришел в мастерскую и увидел разгром, он сначала долго разглядывал останки своего творения, а потом решил, что так бюст выглядит даже лучше.

Теперь маска отражала настоящего, истощенного Биби, что Роден и стремился передать, в ней отпечатался жизненный холод в самом буквальном смысле.

На выставку 1864 года Роден подал уже маску, а не бюст, но судьи отвергли работу и в тот год, и в последующий. Теперь Роден воспринял отказ с большей стойкостью. Он знал, что своей скульптурой сделал важнейшее открытие, даже если никто этого больше не осознает. Биби научил Родена, что красота – это правда, а не совершенство.

«Уродливо лишь бездушное искусство…» – заключил он. Человек несет в себе недостатки и потому не тянется к безупречному. Людям симпатичны шрамы, морщины и складки – вместе они напоминают о прожитых годах.

«Маска задала направление всей моей работе», – позже скажет скульптор. – Она была первым достойным творением с натуры».

Как только Роден осознал свой талант, он понял, что дар не дается безвозмездно. Искусством нужно делиться с другими, иначе оно теряет всякую ценность. Отныне на плечи Родена легла тяжелая ноша – искать зрителя и открывать ему глаза на то, что обыкновенно скрыто от взора. Потому многие одаренные так и не находят своих талантов и вечно страдают, нося внутри зияющую пустоту, подобную неразделенной любви. Роден, как и Рильке, провел юность под гнетом своего таланта. И только в 1864 году он встретил женщину, которая станет свидетелем его восхождения и будет предана ему до конца своей жизни.

Когда Роза Бере познакомилась с Огюстом Роденом в 1864 году, ему было двадцать четыре, а ей восемнадцать, и она уже работала по найму. Роза только что покинула винодельню родителей в Шампани и занималась шитьем. Она расшивала цветочными украшениями дамские шляпки на той же улице, где в своей мастерской Роден лепил каменные цветы для нового оперного театра – Театра Монпарнас на улице Гэте; его возводили на месте снесенного Османом на бульваре Тампль (в народе этот бульвар чаще звали «бульваром преступлений»[4]).

У Бере были пепельно-каштановые волосы, непослушными колечками выбивающиеся из-под чепца. Строгое замкнутое лицо оживляли глаза, которые то и дело возбужденно вспыхивали – Родена это сразу же покорило. «В ней не было изящества городских женщин, но ее здоровое, сильное и крепкое тело принадлежало дочери природы, а по-мужски живое, честное и ясное очарование только усиливало женскую притягательность».

В конце концов Роден предложил Розе позировать ему. Вероятно, Бере нуждалась в деньгах или новом друге в чужом городе, но она с радостью согласилась.

Девушка взялась за работу с «упорством пушечного ядра», как говорил Роден. Часами позировала ему в холодной студии: одна рука вытянута, будто кладет на туалетный столик зеркало, а другая зачесывает наверх волосы.

«Я вложил в нее всего себя», – сказал Роден о статуе, которую вылепил с Бере и которая стала его первой скульптурой в натуральную величину и называлась «Вакханка». Роден работал над ней по утрам и в воскресенье, до основной работы, которая заключалась в том, что он создавал глиняные эскизы для известного художника-романтика Альбера-Эрнеста Каррье-Беллёза. Денег, чтобы отлить «Вакханку» в бронзе, Родену не хватало, поэтому он отложил работу и воплощал другие задумки. В конце концов в мастерской закончилось место, и Родену пришлось переезжать. Когда грузчики тащили терпеливую «Вакханку», у них задрожали руки, и статуя рухнула на землю. Роден ринулся на звук, но застал уже «гибель несчастной вакханки».

А вот Бере из плоти и крови не собиралась так просто уходить. После первого же позирования, она «привязалась ко мне, подобно животному», говорил Роден. Вскоре пара стала любовниками, их союз, построенный вокруг совместной работы, по праву считается выдающимся. Скульптура была работой Родена, а Роден был работой Бере. Она помогала ему в мастерской, позировала по утрам, а вечерами возвращалась и закрывала влажными тряпками сырую глину, чтобы та не пересохла. Шить она не бросила, и Роден то и дело помогал ей пришивать пуговицы.

Он неохотно признал свою зависимость от Бере. Когда его спрашивали об их отношениях, он отвечал, пожав плечами: «Без женщины не обойтись». Но Роден не верил, что мужчине нужна жена, поэтому, когда в 1866 году у пары родился сын вне брака, в метрике записали «Огюст-Эжен Бере», отец – неизвестен.

И все-таки свой союз они пронесли через всю жизнь, Бере всегда оставалась для Родена главным советником, партнером, любовницей и прежде всего опорой для его дара.

Следующие десять лет Роден посещал выставки только в качестве зрителя. Одиннадцать лет прошло с тех пор, как Парижский салон отверг «Человека со сломанным носом», но Роден больше так и не подал ни одной заявки. Он чувствовал, что будущее скульптора зависит от единственной статуи и не желал напоминать о себе, пока не создаст совершенный шедевр.

Навыков лепки ему хватало, но разрозненные знания никак не желали перерождаться в полноразмерные скульптуры. У Лекока он научился вниманию; у Бари – движению; но изучить человеческое тело до сих пор было негде. Поэтому в 1875 году он отправляется в Италию, к истокам – к Микеланджело.

Набив сумку французскими сосисками – не есть же бедную железом итальянскую пищу, – Роден сел в поезд. Маршрут он выбрал живописный, через Францию и Бельгию, чтобы по дороге увидеть готические соборы.

«Динант прекрасен, но Реймс, его собор – такой красоты я не встречал даже в Италии», – писал скульптор Бере.

Когда он приехал зимой во Флоренцию, весь город праздновал четырехсотлетие со дня рождения Микеланджело. Первым делом он посетил Капеллу Медичи, где Лоренцо Медичи работы Микеланджело сидит в задумчивой позе, которую позже повторит «Мыслитель». Роден изучил очертания всех статуй Микеланджело, что были во Флоренции, а затем отправился в Рим, чтобы взглянуть на росписи в Сикстинской капелле. Эта поездка сбила его с толку. Микеланджело принимал решения, которые шли вразрез с тем, чему Роден научился у греческих мастеров в Лувре.

«Постой! сказал я себе, для чего здесь этот изгиб? Почему приподнято бедро и опущено плечо?»

Микеланджело никогда не допускал случайностей, и Роден снова учился. Вспомнив уроки Лекока, он рисовал в альбомах, но «не перерисовывал творения, а лишь строил каркас, выстраивал в уме систему, чтобы понять скульптора». Постепенно «великий искусник раскрыл некоторые свои тайны».

Через месяц Роден вернулся домой полный задумок. Он тут же принялся за работу над статуей, которая наконец станет его пропуском на выставку. Позировал ему хорошо сложенный молодой бельгийский солдат. В одной руке мужчина сжимал прут наподобие копья, а другую будто в тревоге вскидывал над головой. Скульптор исступленно изучал тело натурщика со всех сторон: спереди, сзади, в профиль, анфас, с поворотом в три четвери. Он взбирался по стремянке, чтобы разглядеть натурщика сверху, и ползал по полу, чтобы разглядеть снизу. Три месяца он стоял на одной ноге и в общей сложности полтора года потратил, чтобы дюйм за дюймом вылепить очертания.

В результате получился до жути правдоподобный гипсовый человек, скульптура, которую Роден назвал «Бронзовый век». Глаза человека полуприкрыты, будто он увидел нечто кошмарное – растерзанную возлюбленную, которую, возможно, и сам только что растерзал. В конце концов Роден убрал копье, поскольку оно мешало разглядывать фигуру в профиль, и это добавило большую загадочность позе.

Салон 1877 года принял «Бронзовый век». И принял с таким восторгом, что власти Франции заказали копию для города. Но неуемная тщательность больно ударила по Родену. Критики жаловались на чрезмерную правдоподобность «Бронзового века». Больше похоже на «исследование, чем на статую; раболепный портрет натурщика, лишенный характера и красоты, поразительно точная и низкопробная копия», писал Шарль Тардье из журнала «Искусство». Появились и другие обвинения, будто бы Роден отлил статую прямо с тела, бесчестным способом «живого слепка».

Правительство отправило экспертов, чтобы лично исследовать работу. Они заключили, что хотя статуя и не отливалась с живого тела «в полном смысле, однако же “живой слепок” бесспорно играл не последнюю роль в ее создании, так что статуя не относится к искусству».

Из всех оскорблений, которыми Родена осыпали за всю свою долгую, неоднозначную карьеру, обвинение в создании «живого слепка» было одним из самых жестоких. Все равно что обвинить писателя в плагиате.

«Я телесно и душевно изранен», – говорил он Бере. Но не показывал это в страстных письмах, которые в свою защиту писал в газеты. Он умолял экспертов взглянуть на фотографии натурщика, где отчетливо видно, что тот крупнее скульптуры, следовательно, обвинения в создании «слепка» беспочвенны. Он обратился к группе ведущих скульпторов современности, в том числе Александру Фальгьеру и бывшему своему работодателю Каррье-Беллёзу, чтобы те письменно опровергли обвинения. Они пошли дальше и стали восхвалять статую, как пример «редкой способности создавать с натуры, и даже больше – характера».

Наконец, три года спустя, такое свидетельство мастеров убедило недавно назначенного заместителя министра искусства Эдмона Турке. В 1880 году он повторил государственный заказ на бронзовую статую. В том же году, вдобавок к этому жесту доброй воли, Турке рискованно сделал второй заказ малоизвестному скульптору. Город планировал построить Музей декоративного искусства и искал оформителя для входа.

С помощью этого заказа Роден собирался доказать, что он не только декоратор. Требовалось всего лишь создать двери с узорчатыми украшениями, но скульптор задумал сотворить самые величественные двери в истории Парижа: бронзовые врата высотой двадцать футов, усыпанные более чем двумя сотнями крошечных обнаженных фигурок, на которые художника вдохновила «Божественная комедия» Данте. Задумка зрела в голове Родена с тех пор, как он увидел в Италии «Райские врата», бронзовые двери баптистерия работы Лоренцо Гиберти, а также цикл не до конца высеченных скульптур Микеланджело, где рабы отчаянно вырываются из мраморных пут. Уже дома Роден вдруг полюбил «Божественную комедию» и так часто ее перечитывал, что всегда держал томик в заднем кармане.

Город одобрил задумку и выделил скульптору восемь тысяч франков и бесплатную мастерскую в Мраморном депо, принадлежавшему государству. Однако это не освободило Родена от работы на Севрской фарфоровой мануфактуре, где он десять лет изготавливал вазы.

Так зародились «Врата ада», которые завладели скульптором на всю оставшуюся жизнь.

Во дворе Мраморного депо на траве всюду валялись ненужные мраморные плиты – законченные и полуготовые. Мастерские находились между Университетской улицей и Сеной, на крошечном отрезке земли, который раньше именовался Лебединым островом. Сюда город ссылал «останки» свергнутых королей или отправлял для восстановления монументы, которые пострадали во время военных действий. Некоторые проводили в забвении годы, и скульпторы в конце концов растаскивали их на части.

Мастерские рядами тянулись по периметру двора, и в них работали исключительно над государственными заказами. В 1880 году Роден перебрался в мастерскую «М», которую делил с молодым художником Жозефом Обахом. С годами «Врата» все больше разрастались, и Роден занял также мастерские «H» и «J».

Мастерскую заполняли куски мокрой глины, и потому в ней всегда было сыро и холодно. Тепло давала только чугунная печурка. Но по сравнению с прежней мастерской в конюшне эта казалась Родену верхом совершенства, и он неистово принялся за работу. Задумка билась в голове и готовилась вот-вот проклюнуться, «как птенец из яйца». Город дал ему долото, чтобы вызволить из скорлупы все мысли, и Роден сперва оживил Уголино, который на самом последнем круге ада вечно вгрызается от голода в тела собственных сыновей, а также Франческу и Паоло, виновных в прелюбодеянии. Сначала Роден хотел усадить на камень перед любовниками Данте, но потом отказался от столь явной отсылки к тексту, ведь он создавал не подробные иллюстрации к произведению.

В итоге для статуи Роден выбрал неизвестного человека. Наверху «Врат» устроилась фигура, что «поджимает ноги и подпирает кулаком подбородок». Она не совершает подвиг, а просто размышляет. «Обильными всходами неспешно прорастает мысль в его уме. Он уже не мечтатель, а создатель», – говорил Роден.

Скульптор начал работать с туловища, а не с ног, как это принято. Сначала он сделал эскиз: вылепил из глины изогнутый позвоночник, чтобы найти мышечные пропорции. Правое плечо опущено к приподнятому бедру, в точности как у «Бельведерского торса» Аполлония, – этот изумительный мраморный этюд художники повторяют с эпохи Возрождения. С каждым последующим повторением статуя обрастала деталями и в конце концов выросла до шестидесяти сантиметров. В последующие годы подмастерья скульптора, работавшие с бронзой и гипсом, увеличили ее размер втрое – до двух метров.

Изначально статуя называлась «Поэт», вероятно, в честь Данте или Бодлера (ранние наброски скульптуры появились на полях поэмы «Цветы зла», которая рассказывала историю одного писателя: сидя на камне, он предавался размышлениям, а нагая женщина в одних лишь драгоценностях отвлекала его своими прелестями). Возможно, что Роден подразумевал древнегреческое слово poïesis, которое превращает поэта из простого создателя стихов в некоего волшебника, философа, скульптора или творца иного рода.

Впоследствии Роден назвал статую «Мыслитель» и отчасти отразил в ней собственные поиски того, что значит быть художником. Он видел в художнике просто рабочего и своей статуей выразил почтение той борьбе, что происходит в нем. «Мыслитель» настолько погружен в свои размышления, что это отражается на всей его фигуре – между бровей залегла глубокая складка, голова склонилась. Плечи согнулись, как у Атласа, но давит на них не тяжесть всего мира, а его собственной головы. Кулак подпирает подбородок, рот молчит, а взгляд, уткнувшись в землю, не видит страданий вокруг. Как правило, скульптуры восхваляли военных героев и аристократов, Роден же создал памятник простому человеку. Поза «Мыслителя» – это поза мольбы современных художников.

Пару лет спустя фотограф Эдвард Стейхен сделал снимок (теперь он висит в Метрополитен-музее), который укрепил мифическое убеждение, будто скульптура есть автопортрет Родена. На этом снимке Роден стоит возле своего «Мыслителя» и таким же жестом попирает кулаком подбородок. Темная экспозиция фотографии стирает границы между человеком живым и неживым, превращает художника и его творение в личность и ее альтер эго. Тела обоих от шеи до пят укутывают тени, и кажется, будто тела эти лишь подпирают тяжелые головы. Позднее Рильке написал про «Мыслителя», что «все его тело – это голова, а вся его кровь – это разум».

Один из вариантов «Мыслителя» Роден усадил на деревянную рамку высотой в четыре метра, которая позже станет «Вратами ада». Он пробовал. Когда посетители спрашивали о грудах дерева, которые заполняли всю мастерскую, скульптор отвечал: «Это моя дверь». Сначала, и часто уже при свете свечей, Роден лепил рельеф и фигуры из глины, а затем крепил на опоры портала. Размер скульптур, с одной стороны, отвергал сомнения, что они могли быть отлиты по живому, с другой же – хорошо показывал мастерство создателя. Благодаря знаниям готической архитектуры Роден собрал страдающие потерянные души в скульптурные группы так, чтобы тенями добиться большего драматизма. Тела вытягивались и изгибались, будто из них вынимали внутренности.

«Врата» часто считают вершиной творчества Родена, но на самом деле эта композиция так и не была закончена. Она все обрастала деталями и увеличивалась в размере и, наконец, выросла до шести метров в высоту и девяти метров в ширину. Роден работал над «Вратами» тридцать семь лет и лишь однажды показывал ее полностью в глине, а вот в бронзе, вопреки планам, она была отлита уже после смерти Мастера. Более доходные заказы отодвигали работу, к тому же Родену всегда не хватало помощников. Они долго не задерживались – прочь их гнал или избыток таланта, или его отсутствие.

На самом деле Мастер был беспощадным самоучкой. Хоть у него и были руки гения, но его ум был «мешаниной Данте, Микеланджело, Гюго, Делакруа», как писал Эдмон де Гонкур после визита в ателье Родена, через два года после начала работы над «Вратами». Гонкуру гигантская беспорядочная груда напомнила коралловый риф, а Роден показался «творцом задумок, набросков, фрагментов в тысячи изображений, тысячи мечтаний, который ничего не доводит до конца».

Работе Родена в то время постоянно мешало еще одно обстоятельство: юная скульпторша Камилла Клодель. В 1882 году Альфред Буше взял творческий отпуск и отправился исследовать Флоренцию, а Родена попросил о дружеской любезности – вести днем по пятницам уроки искусства у маленького класса.

Нетрудно понять, чем скульптору приглянулась талантливая студентка со светло-каштановыми волосами и льдисто-голубыми глазами. По природе она была прямолинейна, где-то даже груба: громко вздыхала от скуки, бормотала под нос замечания и говорила с отчетливо деревенским произношением. Многих в ней поражала резкость, но Родена девушка просто пленила. Дерзкое очарование Клодель хорошо передает один шутливый опросник того времени:

Каким должен быть мужчина?

Послушным жене.

Какой должна быть женщина?

Лишать мужа покоя.

Назови свою главную добродетель

У меня их нет: они все скучные.

Также ясно почему девушка в восемнадцать лет не ответила немедленной взаимностью сорокалетнему мужчине. По совету учителя она только что вместе с семьей перебралась из французской деревеньки в самое сердце Монпарнаса, чтобы изучать искусство в Париже. Художники здесь были повсюду, почти в каждой квартире и в каждом доме, и впервые в жизни Камилла не чувствовала себя изгоем. Среди всех этих восторгов немолодой учитель фурора, конечно, не произвел. Судя по шутливым вопросникам того времени, брак Камилла едва ли воспринимала серьезно.

Через год Роден уже любил Клодель отчаянно и безмерно. Иногда она отказывала скульптору в свиданиях, и тогда он выискивал любой предлог, чтобы наведаться к ее другу, где рассчитывал ее найти.

«Сжалься же надо мной, жестокая девчонка! Прекрати эти мучения! Ни дня больше не выдержу я без тебя!» – писал скульптор Камилле в 1883 году.

Роден и Клодель отличались разительно, но все же их связывало бесспорное сходство. Огюст искренне верил в талант Камиллы и при всякой возможности хвалил ее перед другими. А Камилла же постепенно проникалась его «бойкими и блестящими» творческими советами. Оба они пылко отдавались работе и признавали ее главенство прежде всего остального.

В 1885 году Роден искал помощника для нового заказа. Скульптурная группа «Граждане Кале» задумывались как памятник шести жителям французского портового городка, которые в XIV веке ценой своих жизней спасли сограждан во время английской осады. Впервые в свое ателье Роден допустил женщин – Камиллу Клодель и ее подругу Джесси Липскомб.

Вскоре Клодель стала главным подмастерьем Родена и вместе с ним работала над «Гражданами» и «Вратами».

Пока другие помощники болтали и курили, Камилла в облаках сигаретного дыма сосредоточенно и молчаливо лепила крохотные руки и ноги – Роден доверял это только ей. Уже через год между скульптором и его ученицей пылала бешеная страсть. Чувства были такой силы, что возлюбленные заключили договор, по которому Роден обязался не заводить других любовниц и учениц. Он поклялся оставить Бере и шесть месяцев провести с Клодель в Италии, а после – жениться на ней.

Отношения с Камиллой глубже раскрыли интерес Родена к женщинам как в искусстве, так и в жизни. Теперь он охотно заводил знакомства с мужчинами, многие из которых женились на талантливых женщинах. В скульптурах теперь чаще появлялись женские образы, нередко похожие на Клодель. Пробовал он и разные эротические композиции. Одна из них – мраморная скульптура влюбленных в натуральную величину, которую он закончил в 1889 году и назвал «Поцелуй». Мужчина и женщина сплелись в столь тесных объятиях, что, даже обойдя статую по кругу, невозможно разглядеть их лица. Скрытая от чужих докучливых взглядов, пара уединилась в собственной вселенной, подобно Клодель и Родену, по крайней мере ненадолго.

Работы пятидесятилетнего Родена приводили критиков в полное замешательство. Как относиться к художнику, который не учился в Высшей школе и не постигал мастерство ни у одного из ныне живущих мастеров? И который, мало того, вовсе не чурается своего дилетантства. Не пытается скрыть или исправить ошибки, а напротив, всячески их подчеркивает.

Пока критики с недоверием оценивали талант скульптора, художники принимали его с распростертыми объятиями. Поль Сезанн горячо почитал творчество Родена и по некоторым свидетельствам во время первой встречи с кумиром в 1894 году даже не сдержал слез. Сезанн гостил в доме Моне вместе с Октавом Мирбо, Жоржем Клемансо и Густавом Жеффруа, которому излил свои чувства, сказав: «Месье Роден вовсе не заносчивый, нет, он ответил на мое пожатие!» На тот момент Сезанну исполнилось пятьдесят пять, но он преклонил колено перед скульптором, чтобы выразить свое почтение.

Не меньше благоговел перед Роденом и Стефан Цвейг. Однажды австрийский писатель, приехав в мастерскую скульптора, наблюдал, как тот подправляет бюст, над которым в то время работал. Роден собирался показать Цвейгу мастерскую, но так увлекся работой, что напрочь забыл о госте. Оторвавшись наконец от бюста, он с удивлением увидел стоящего рядом писателя. Цвейг тут же оборвал поток извинений. «Я всего лишь пожал его руку с признательностью. А хотел расцеловать».

В 1891 году Эмиль Золя стал во главе «Общества французских писателей» и первым делом заказал Родену памятник в честь Оноре де Бальзака. До сих пор великому писателю не создали ни одного монумента – вопиющее бесстыдство с точки зрения Золя. Он считал, что с работой под силу справиться только Родену, которого, кстати, не без издевки, называли «Золя в скульптуре». По мнению критиков, обоих «коснулось эротическое безумство», и оба рисовали реализм откровенно, без прикрас.

Роден взял заказ, но вид будущего памятника не оговаривал – вероятно, и сам не знал еще, каким он получится. Сперва он хотел всестороннее изучить автора и в первую очередь побывать в его родном городе, а затем найти натурщика с подходящей наружностью. Одновременно скульптор работал над памятниками другим французским гениям: Гюго, Бодлеру и живописцу Клоду Лоррену.

Работе мешали и участившиеся ссоры с Клодель. С годами слава Родена росла и привлекала натурщиц и других почитателей. Камилле казалось, что чужаки покушаются на священный союз, и в ней разгоралась ревность. Теперь она все чаще сомневалась, что Роден выполнит обещание и оставит Бере.

Бере прекрасно знала о связи скульптора и Камиллы. Она терзалась, но отворачивалась, лишь бы сохранить отношения с Роденом. Но бездействие здесь не годилось, ведь Бере чувствовала, что впервые за все время любовное увлечение Огюста несет опасность. Женщины стали непримиримыми соперницами, и Бере однажды даже угрожала Клодель ружьем, когда застукала ту подглядывающей в кустах возле дома. Камилла же в отместку рисовала противницу то уродливой людоедкой, которая воинственно размахивает метлой, то диким зверем, что ползает на четвереньках. Роден тоже был на этих рисунках – высохший, плененный и раздетый донага. Сам скульптор делал вид, что повлиять на ситуацию не может. Он с легкостью поддерживал отношения с обеими женщинами и никак не мог взять в толк, почему Клодель не ценит, что ее любят больше.

В конце концов обиды и обманутые надежды сломили Камиллу. Переживания поглощали все ее силы и отвлекали от работы. В 1893 году она вдруг осознала, что потеряла в Родене часть себя, и первой предложила расстаться. Скульптор не желал ссоры и, хоть и был подавлен, покорно отступил и начал подыскивать дом для себя и Бере в предместьях Парижа.

Разрыв с Роденом лишь положил начало бедам Клодель. В густой тени его таланта собственное дарование Камиллы с трудом пробивалось. К тому времени все знали о ее связи со скульптором и во всяком ее творении выискивали влияние Родена. Она не бежала от слухов и открыто обвиняла скульптора в том, что он бесстыдно воспользовался ее молодостью и талантом художницы.

К ужасу Клодель, Роден не исчез из ее творческой жизни. Через год после расставания на выставке, куда Камилла отправила бюст своей работы, Роден так о нем отозвался для журналистов: «Тяжелейший удар. Отныне мы соперники». Долгие годы он тайно продвигал ее работы и обеспечивал места на выставках.

Когда Камилла узнала, благодаря чьему заступничеству получила в 1895 году заказ, она превратила работу в жестокую месть. Четыре года она воплощала мстительную фантазию в трех бронзовых фигурах в натуральную величину: крылатая старуха тащит безвольного пожилого мужчину, который одной рукой бессильно тянется к обнаженной женщине, что стоит на коленях. Девушка протягивает мужчине руку и молит его вернуться. Но слишком поздно – чудовище цепко держит жертву в когтях.

Отношения Камиллы с семьей всегда были напряженными, а когда в 1902 году она впервые представила публике скульптурную группу, которую назвала «Эпоха зрелости», разногласия обострились. Мать и сестра обвинили ее в том, что она запятнала честь семьи. А брат, поэт и христианин Поль Клодель, впервые увидев скульптуру, пришел в ужас и так описал свои впечатления: «Обнаженная девушка – моя сестра! Моя сестра Камилла униженно преклонила колени в мольбе – гордая возвышенная девушка показала себя в таком свете».

Больше двадцати лет Клодель не покидала своей мастерской. От волнения она разучилась говорить на людях и взяла привычку тихо беседовать с собой. Тайные действия Родена за спиной развили в ней стойкую манию преследования – женщина была убеждена, что он следит за ней и ворует идеи. До 1913 года она жила убогой жизнью, а затем брат отправил ее в психиатрическую лечебницу. Он верил, что демону «Эпохи зрелости» сестра отдала больше, чем Родену. Клодель лишилась «души, таланта, ума, красоты, жизни – всего сразу».

Другие, однако, не были так уверены в ее безумии. Некоторые друзья, посещавшие Клодель, говорили, что рассудок ее ясен и она хочет поскорее вернуться домой. Количество написанных писем только подтверждают это.

«Мое сердце разбито из-за того, что я вынуждена здесь жить, я больше не человек», – написала она матери в 1927 году. Она не понимала, почему должна быть наказана, если ее использовал Роден, старый «миллионер». Но ее мольбы не были услышаны, и она провела в лечебнице тридцать лет, до самой смерти в семьдесят два года. Похоронили Камиллу Клодель в общей могиле.

Страшней всего, пожалуй, что самый главный ее страх воплотился в реальность – ее имя тесно сплелось с именем Родена. При жизни Клодель, ее связь с Роденом была темой частых обсуждений и даже в 1899 году легла в основу драматической пьесы Генрика Ибсена «Когда мы, мертвые, пробуждаемся». Когда же она умерла, ее брат пожертвовал многие ее работы музею Родена, в котором сегодня выставлена самая большая коллекция скульптур Камиллы.

Глава 4

За четверть века население многих европейских городов возросло и к началу века увеличилось вдвое, а то и втрое. Писатели все чаще стали показывать стремительную урбанизацию через болезни. Крупные города утопают в смоге, в реки, как гной из нарывов, стекают сточные воды, воздух пропитан серой, зараза множится, а в тесных коморках люди живут буквально на головах друг у друга.

С безотчетным ужасом жители боялись болезней, и вскоре страх и сам как недуг захватил города. На медицинских факультетах все чаще звучит новый диагноз – «истерия», источником которой считали матку. Более пяти тысяч умалишенных, больных эпилепсией, нищих и не поддающихся иному лечению женщин запирали в Сальпетриер, лечебницу рядом с Садом растений на месте бывшей пороховой фабрики.

Сальпетриер можно было назвать «фабрикой смерти». «В этих стенах прозябают и влачат жалкое существование тьма созданий известной породы: старухи, нищенки, отвергнутые в ожидании смерти на скамье, безумцы, что придаются тоскливой ярости или горестным рыданиям в палатах среди таких же одержимых или в одиночных клетках… Это Версаль боли», – писал журналист Жюль Кларети.

Пациенты спали по трое-четверо на одной кровати. А главный врач называл свои владения не иначе как «необъятным вместилищем всяческих страданий».

Руководил этим адом Жан-Мартен Шарко, который получил прозвище «Наполеон неврологии» и стал отцом-основателем этой науки. При нем Сальпетриер превратился из «дикого обиталища паралича, припадков и судорог» в ведущую лечебницу, где обучали и изучали. Шарко был блестящим ученым, но на утренних лекциях он устраивал целое представление, как заправский шарлатан, и оглушительно ревел с трибуны. Люди заранее выстраивались в огромные очереди, чтобы вживую взглянуть, как на подмостках ученый гипнотизирует или усмиряет больных истерией.

В 1885 году лекции Шарко привлекли молодого невролога из Вены, Зигмунда Фрейда.

«Шарко потрясающе увлекателен: каждая его лекция – это маленький шедевр смысла и исполнения с прекрасным стилем; они настолько глубоко впечатляют, что услышанное еще долго эхом звучит в ушах, а увиденное навсегда остается перед глазами», – писал Фрейд.

После обучения у Шарко Фрейд отказался от теоретических исследований и по возвращении в Вену погрузился в клиническую медицину. Он распространял среди коллег суждения Шарко об истерии и вскоре на их основе создал собственную науку – психоанализ.

По мнению Фрейда, Шарко был «визуалом», то есть «человеком видящим». Не в силах точно определить неврологическую основу истерии, он сосредоточился на симптомах этой болезни – на ее зрительном воплощении. Диагнозы он ставил интуитивно. Шарко увлекался живописью и нарисовал иллюстрации ко многим наиболее частым проявлениям истерии: преувеличенная мимика, подергивание мышц лица, напряженные позы. За всю карьеру ученый собрал такое количество слепков и рисунков измученных болезнью тел, что в конце концов открыл собственный анатомический музей, которых в то время появлялось все больше в ответ на возросший интерес с болезням и упадку. Научный контекст, вырастающий из чисто художественной плоскости, вынудил ученое сообщество наблюдать и отображать.

Шарко хотел сблизить науку с искусством и написал книгу, в которой ставил диагнозы персонажам на исторических полотнах, а следовательно, и самим художникам. Его последователь Макс Нордау издал схожую книгу о декадентстве, которая принесла ему мгновенную известность. Он заклеймил всех импрессионистов истериками с тусклым зрением и малоразвитым цветовым восприятием, что объясняло, почему Пюви де Шаванн писал «выцветшие» картины, а Поль-Альберт Бенар предпочитал «кричащий» основной цвет.

Постепенно истерия из чисто клинического заболевания превратилась в культурное явление. Золя написал целый цикл из двадцати романов о нервном упадке семьи Ругон-Маккаров. То, как Роден изобразил Дантов ад на «Вратах», отражало действительное положение дел в Париже конца века. Искореженные фигуры, мечущиеся в агонии душевных расстройств и неврозов, словно сошли с иллюстраций Шарко. Преисподнюю скульптора населяют обыкновенные люди, которых поглотил кошмар собственных земных страстей. Любовь обернулась войной, желания затмевали разум. В аду Роден не искал справедливости – наказание нужно живым.

Роден тяжело переживал разрыв с Камиллой Клодель, но тем не менее продолжил работу над памятником Бальзаку. Он обещал закончить монумент за полтора года, но на самом деле потратил на него семь лет. Сначала он решил добиваться портретного сходства, но быстро отказался от этой затеи, поскольку внешность Бальзака едва ли отражала его талант. Ту же самую ошибку он едва было не допустил и в работе над «Мыслителем»: на первых порах взялся изображать Данте-человека, но не его внутреннею составляющую, не работу его ума.

В другой задумке Роден пытался изобразить творческую природу Бальзака, сделав статую обнаженной, но в наготе очевидно не доставало почтения. Следующая поза – слишком много академизма. Шея получалась то слишком слабой, то слишком могучей. Наконец, Роден решил закутать Бальзака в халат – только так фигура выходила правдивой. «Озаренный вдохновением среди ночи, облачится ли писатель иначе, когда станет возбужденно ходить по комнате в погоне за тайными видениями? – объяснял Роден своему биографу. – Я должен показать Бальзака в кабинете, задыхающимся, с растрепанными волосами, с затуманенными мечтой глазами… нет ничего более прекрасного, чем откровенная правда действительной жизни». Однако когда статую впервые представили публике на выставке Национального общества изящных искусств в 1898 году, многие посчитали работу Родена чрезмерно правдоподобной.

В каталоге «Памятник Бальзаку» называли главным сокровищем салона, и это привлекло многих поклонников писателя, которые иначе бы оставили выставку без внимания. Но к ужасу своему они увидели вовсе не любимого литератора с книгой в руке, а какое-то гигантское чудовище. У этого Бальзака были мясистые губы, двойной подбородок и выпирающий под бесформенным халатом живот. Критики вдохновенно добавляли ужаса вопросами: это тающий снеговик? шмат говядины? пингвин? кусок угля? почему на нем больничный халат? он ласкает себя под одеждой?

Те, кто никогда не имел веры в Родена, пришли в ужас. «Как отыскать красоту в желваках, наростах и истерическом коверканье? – писал один критик о своих попытках разглядеть то же, что и поклонники Родена. – Как это ни прискорбно, мне это не удалось, и я посыпаю голову пеплом. Перед этим богом я не склонюсь».

Члены общества, которое делало заказ на памятник – и которых Золя все эти годы умолял о терпении и вере, – тут же отвергли работу. И вновь на защиту Родену встали его друзья. Моне восхвалял «невероятно прекрасную, величественную скульптуру» и страстно убеждал Родена не обращать внимания на «никчемных дураков». Оскар Уайльд назвал голову скульптуры «великолепной». Тулуз-Лотрек, Майоль, Дебюсси, Бодлер и Анатоль Франс – все публично поддержали скульптора. Примечательно, что в этом хоре не слышался голос Золя, который не подписал письмо и выразил «надежду, что в столь добропорядочной и благородной стране, как Франция, Роден не утратит уважения и почитания, на которые ему дают право верность принципам и выдающиеся успехи в работе».

К тому времени Золя уже не возглавлял Общество французских писателей и с головой погряз в другом скандале. Четыре года назад военное министерство Франции несправедливо обвинило в государственной измене одного капитана еврейского происхождения и после сослало в отдаленную тюрьму на Чертов остров. Однако в ходе расследования выяснилось, что осужденного, Альфреда Дрейфуса, ложно обвинил в шпионаже начальник Второго бюро (военной разведки), который был замечен в антисемитизме, покрывал настоящего преступника и пытался сохранить репутацию министерства.

Золя написал пылкую разоблачительную статью на четыре тысячи слов, в которой требовал возобновить расследование по делу Дрейфуса. Вышла она на первой полосе газеты «Аврора» под заголовком «Я обвиняю». Обличительная статья расколола европейскую интеллигенцию на два лагеря. Поль Сезанн, Эдгар Дега и Поль Валери встали на сторону консерваторов и поддержали обвинения против Дрейфуса, а Моне и Марсель Пруст взяли сторону Золя, который представлял левых, настроенных на защиту Дрейфуса. Суд приговорил Золя к году заключения «за клевету», но писатель сбежал в Англию.

Споры долго не утихали, но Роден ни разу не выступил в защиту своего верного друга и соратника. Не ясно, то ли скульптор поддерживал антисемитские настроения, то ли просто держался в стороне от политики. Крайне редко он высказывался о событиях, которые не касались его напрямую. Друзей часто поражало, что он не осведомлен о явлениях современной культуры, например, не знал, кто такой Чарльз Дарвин. Порой такая отстраненность обижала друзей Родена, а Золя так и не простил скульптора, что тот не поддержал его в тяжелейшее время.

Удивительно, но знакомство Родена с Золя все же принесло пользу «Памятнику Бальзаку». На его защиту встали многие сторонники Дрейфуса, которые не подозревали о размолвке между Роденом и Золя. Многие видели в памятнике, который подвергался резким осуждениям, символ несправедливых обвинений и связывали его с Дрейфусом. Частные коллекционеры осыпали Родена предложениями купить скульптуру, а некий союз английских художников отчаянно вымаливал у Родена разрешение выставить скульптуру в Лондоне.

Решающее слово оставалось за Роденом, и он отказался продавать своего Бальзака, заявив, что этот образ для него важен и он «принял решение единолично владеть статуей». Роден также заявил, что он слишком стар, чтобы защищать свое искусство. Хотя и признал, что отказ заказчика покупать скульптуру обернулся для него «финансовой катастрофой».

Вероятно, Роден отказался «защищать свое искусство» не потому, что был «слишком стар», а потому что знал – этого и не требуется. Пусть французы еще не полюбили его всем сердцем, но в Англии его буквально боготворили. В тот год, когда публике впервые представили «Памятник Бальзаку», англичане уже владели десятью бронзовыми копиями «Человека со сломанным носом», тогда как во Франции была лишь одна. А на следующий год Уильям Ротенштейн, покровитель искусств и в будущем главный апологет скульптора в Англии, устроил в своей новой лондонской галерее выставку эротических рисунков Родена. Ротенштейн считал эти работы одновременно классическими и пророческими и видел будущее скульптуры в таком свете, которого Роден не смел еще коснуться.

Кроме того, в то время англичане высоко ценили бюстовые скульптуры. «Автомобили и лошади – недолговечны и быстро приходят в негодность, бюсты же пережили Рим, – убеждал леди Нэнси Канард поторопиться с заказом, пока Роден окончательно не постарел, ирландский драматург Джордж Мур. – Когда рука Родена потеряет твердость, а взор утратит былую ясность – скульптура как таковая умрет», – говорил он.

Молодые английские художники отправлялись в Париж, чтобы брать уроки у мэтра. Альфонс Легро, старый приятель Родена и товарищ по Малой школе, теперь преподавал в Школа изящных искусств Феликса Слейда (Лондон) и устраивал студентам, отправляющимся в Париж, частные уроки у скульптора. Среди них был и Пен Браунинг, сын английского поэта Роберта Браунинга. Под руководством Родена юноша вылепил небольшую статую Аполлона с нимфой. Увидев, что получилось, поэт пришел в такой восторг, что немедленно в благодарность пригласил Родена на обед. «Подобно Рембрандту он оживляет страдания и видит красоту и поэзию даже в сгорбленных старостью спинах», – так он описал творчество скульптора.

Роден, который в детстве мечтал стать оратором, оказался от природы хорошим учителем. Еще в Бове он иногда произносил речи в пустых классах пансиона. Однажды за этим занятием его поймали другие ученики – на перемене между занятиями он сидел за учительским столом и эмоционально рассказывал что-то пустому классу. Мальчишки наблюдали в дверях и сдавленно хихикали, и Роден, наконец, испуганно очнулся. Теперь, когда к нему стекались ученики со всего мира, он задумался о создании собственной школы.

Осенью 1899 года вместе с двумя бывшими подмастерьями Антуаном Бурделем и Жюлем Дебо он открыл Институт искусств Родена на бульваре Монпарнас. Едва начался набор, в школу записалось тридцать человек – в классе не осталось свободных мест. «Стоило его увидеть, стоило поговорить с ним, и хотелось немедленно браться за работу», – говорил один из учеников Родена.

Вскоре в немецком журнале «Кунст унд Кюнстлер» появилось предположение, что Высшая школа в будущем рискует уступить Институту искусств Родена. Эту новость скульптор встретил с большой радостью. Он так и не забыл, что академическое учебное заведение в свое время отвергло его, – что же, теперь пришло его время отвращать юных художников от закостеневших традиций.

Однако не только Институт Родена подрывал устои многолетней и безраздельной власти Высшей школы в обучении искусству. Академия Жюлиана и Академия Коларосси, основанные художником и скульптором, также создавались в противовес Школе изящных искусств и также широко распахивали двери для приезжих и женщин. Что же касается Института Родена, то среди первых учеников оказались американка Сара Уитни, шотландка Оттили Макларен и немка Клара Вестхоф.

Клара Вестхоф родилась в северном городе Бремен и отличалась нескладно-высоким ростом, тяжелой челюстью и темными глазами. Ее спокойствие напоминало тенистый лес, к тому же она была молчалива. В семнадцать лет Клара отправилась изучать скульптуру в Мюнхен и повстречалась с художником Фрицом Макензеном, который был старше нее. Макензен рассказал Кларе об уединенной коммуне художников, которую он основал в деревеньке Ворпсведе неподалеку от Бремена, и девушка безоговорочно последовала туда. Некоторое время молодая скульпторша, погруженная в себя, наслаждалась покоем среди колдовских болот и таких же непризнанных обществом художников. Однако к двадцати одному году она поняла, что не желает всю жизнь прозябать в крошечной коммуне.

Как только Вестхоф узнала, что знаменитый скульптор Роден открыл собственную школу, она тут же собрала вещи. И зимой 1899 года уже взбиралась по ступеням пяти лестничных пролетов к своей тесной комнатенке в отеле на Монпарнасе. В те времена парижские художники чаще селились на Монмартре, холмистой местности, которая лишь тридцать лет назад вошла в состав города. Богема облюбовала район благодаря дешевому жилью и доступным развлечениям вроде кабаре «Ша Нуар» и «Мулен Руж», которое в точности повторяло настоящие мельницы Монмартра. Однако вскоре эти заведения стали привлекать толпы путешественников, которые съезжались посмотреть на «подлинный» Париж, и домовладельцы поспешили на этом нажиться. Они вдруг потребовали, чтобы жилье оплачивалось вовремя, а не в долг, холстом или словом. Богачи наводнили Монмартр, и все прежнее население потекло на юг, в Монпарнас. Сначала здесь открылось кафе «Клозери де Лила», а следом и «Ле Дом», и к приезду Вестхоф множество кафетериев обслуживали толпы праздношатающихся обитателей Монпарнаса – «монпарнасцев», как их называли.

Через пару месяцев в соседнюю комнату переехала и немецкая подруга Вестхоф, Паула Беккер. Она приехала вечером, и до самого утра девушки не могли наговориться. Они подружились за год до того, в Ворпсведе, когда Беккер заметила, с какой нежностью Клара лепит бюст. Вероятно, скульптор деликатная натура – так решила Паула, и вскоре юные особы стали каждый день вплетать друг другу в волосы лилии и танцевать вальс после обеда.

Подруги, несмотря на различия, все же дополняли друг друга: Беккер, изящная рыжеватая блондинка с огромными карими глазами, открыто смотрела на мир, а Вестхоф была хмурой и замкнутой. Беккер всегда переполнял восторг, и если Вестхоф поддавалась смущению в обществе, задора Паулы хватало на двоих.

В Париже ни капли не интересовались немецким искусством, и это, а также «женское творчество» сплотило подруг. Они вместе исследовали город и выискивали, где продавали дешевый ячменный кофе и любимые булочки. Посещали выставки и открывали для себя выдающихся французских художников, например Моне и Сезанна. Последний так впечатлил Беккер, что она кругами ходила по галерее, где выставляли его работы. Вероятно, в его холодных картинах она нашла отклик на собственное творчество, чего не могла добиться от ворпсведских натуралистов.

В отличие от подруги, Кларе Вестхоф не вскружил голову Париж. Паула наслаждалась бурлящим потоком города и новыми веяниями, свободными от предрассудков, а Клара интересовалась только работой и мечтала впечатлить Родена, и эта жажда приносила все больше разочарований.

Первый обмен любезностями в мастерской скульптора дал Кларе большие надежды. «Он был очень мил со мной и показал все свои нынешние работы, – писала она родителям. – К сожалению, как он объяснил, целый ряд причин препятствует нашей совместной работе». И все же она надеялась, что ее творчество преодолеет поверхностные суждения и однажды она «пригласит месье в собственную мастерскую посмотреть на ее работы».

Лекции Родена вдохновляли Вестхоф. Самые сложные понятия скульптор излагал ясно и сжато, и материал легко усваивался. «Посредственности окутывают собственную работу тайной и притворяются, будто ее невозможно постичь, но хороший учитель способен научить многому», – говорила Оттили Макларен, ученица Родена.

Но Вестхоф не желала просто вдохновляться примером Родена. Она хотела, чтобы он больше внимания уделял ее работам. Однако скульптор наведывался в мастерскую Клары раз или два в месяц. И в конце концов и вовсе стал отправлять подмастерьев.

В то время Роден отчаянно искал средства, чтобы принять участие во Всемирной выставке 1900 года. Официально город его не приглашал, но и не запрещал ставить павильон на государственной земле. И хотя за павильон предстояло выложить восемьдесят тысяч франков, такую возможность скульптор упускать не собирался. В то время в Париже проживало без малого три миллиона человек, а на время выставки, с апреля по ноябрь, город готовился принять еще несколько раз по столько. Как много людей могли познакомиться с его творчеством!

Он попросил для себя треугольный клочок земли на пересечении Кор-ла-Рейн и авеню Монтень – площадь Альма. В городском совете неоднозначно относились к Родену и потому решение вынесли не сразу. Ускорил процесс один политический деятель, который тайно увлекался поэзией и благоволил Родену. Скульптор прекрасно осознавал свое везение: «Будь мы не в Париже, а в Италии времен Борджиа, меня бы уже отравили», – писал он. Добавим, что ни у кого из художников не было своего собственного павильона.

Роден занял деньги в трех банках и, вложив все свои сбережения, построил шестиугольник на стальном каркасе с оштукатуренными стенами, что-то в стиле Людовика XVI. Снаружи росли деревья, и солнце, пробираясь сквозь листву, сочным живым светом заливало внутреннее пространство через высокое арочное окно. Так и было задумано: скульптуры следует смотреть только при дневном свете, считал Роден.

Подготовка к выставке отнимала все время, и в апреле Роден навсегда закрыл свой Институт искусств. Клара Вестхоф в разочаровании засобиралась обратно в Германию. Но задержалась, так как ей хотелось быть свидетельницей феерии, которая развернулась в городе в связи с предстоящей Всемирной выставкой. Месяцами они с Паулой украдкой следили, как рабочие возводят новые выставочные павильоны. Город активно готовился, чтобы предстать перед всем миром и доказать: Париж – король Прекрасной эпохи, и готов править бал в XX веке.

Едва на календарях 1899 год сменился 1900-м, отчаянье и беспокойство, захватившие Париж в конце столетия, сменились радужными ожиданиями. Если раньше люди с опаской принимали Промышленный переворот, то теперь восторгались возможностям, которые открывали новые технологии. Производство начинало опираться на желания потребителей, а необычайные достижения неврологии и психологии сокрушали страх перед истерией.

В том же 1900 году Париж принимал Четвертый международный психологический конгресс. На нем были обнародовали результаты исследований, которые показали, что широкие массы стремятся познать неизведанное. Разгорелись жаркие споры вокруг статей о гипнозе, внечувственном восприятии и парапсихологии. За пару месяцев до этого Фрейд издал «Толкование сновидений», где объявил сновидения «кратчайшим путем» к подсознанию. Одни ученые увлеченно погрузились в исследования этих тайн, другие считали эти загадки позором для науки.

Всемирная выставка стала утопией широких масс, «фантасмагорией, в которой люди искали развлечений», как позже писал Вальтер Беньямин. Дамы в пышных шляпах и кавалеры при изящных тростях – все жаждали одного: увидеть новинки прогресса: уже появился кинематограф, все больше становилось автомобилей, не переставали удивлять чудеса электричества, да еще добавить к этому достижения искусства. В июле 1900 года в Париже открылось метро, объединившее разрозненные районы, станции были оформлены в духе модного ар-нуво. По обе стороны Сены в дни работы выставки выросли колоритные городки: одни подражали арабским базарам, павильоны других напоминали альпийским шале. Новый мост Александра III с удобными пешеходными дорожками соединил Елисейские Поля с Эйфелевой башней, которая, хоть уже и стояла одиннадцать лет, сияла как новая под слоем свежей золотой краски.

Сердцем выставки стал Дворец электричества, восемнадцатиметровое здание, на крыше которого в колеснице мчалась фея. Внутри зеркала и фонтаны отражали ослепительный свет электрических ламп.

Большой дворец со стеклянной куполообразной крышей и Малый дворец в форме трапеции строились, чтобы показать выдающиеся образцы французского искусства. В одном выставлялись произведения современных художников, другой собрал коллекцию старых мастеров (среди них почему-то оказались и все импрессионисты). На выставку попали три работы Камиллы Клодель, в том числе и «Глубокая задумчивость», в которой многие увидели женское отражение роденовского «Мыслителя». Статуя изображает женщину в тонком платье, стоящую на коленях у очага, рукой она держится за каминную полку. Фигура ранимая, очень тонкая в отличие от образа Родена. Опасность, неоднозначность, осуждение – женская интеллигенция того времени видела жизнь именно так.

На общей выставке Роден выставил один из бюстов и «Поцелуй» – мелочь по сравнению с тем, что можно было увидеть в его личном павильоне, расположенном на четырехстах квадратных метрах ниже по улице. Там было представлено 165 скульптур, в том числе «Памятник Бальзаку», «Шагающий», гипсовая версия «Врат ада» и бесчисленное количество частей тела.

На тот момент эта личная выставка стала самой большой для скульптора, но, вопреки надеждам, немедленной славы не принесла. Возможно, все дело в том, что празднествам открытия сопутствовал дождь, а световые представления и выступления танцоров привлекали зрителей куда больше? Когда Роден пожаловался Жану Лоррену, что мимо его павильона едва ли кто-то проходит, поэт согласился: «На авеню Монтень не видно и кошки».

Но дальновидные поклонники искусства знали, что Родена пропустить нельзя. Один из учеников скульптора заметил, что те, кто пришел в день открытия, явно интересовался искусством больше, чем друг другом. Вскоре молва разнесла весть о необыкновенных – эротических, исковерканных – формах, и через пару недель Роден уже приветствовал в своем павильоне Оскара Уайльда, семейство будущего президента Германии фон Гинденбурга и танцовщицу Айседору Дункан. Когда заглянул молодой фотограф Эдвард Стейхен и увидел Родена возле «Памятника Бальзаку», он загорелся идеей сделать портрет скульптора.

Дункан настолько покорил Роден, что она защищала его творения перед зеваками, которые подчас ворчали: «И где здесь голова? А рука где?» – «Неужели вы не понимаете, что дело вовсе не в этом – это же символ, отражение идеальности жизни!» – горячилась танцовщица.

Вскоре Роден получил хорошие новости от критиков. Эссеист Рудольф Каснер объявил его «самым современным среди живущих ныне художников». «Истории нужен лишь он один. Не лишено смысла сказать, что искусство родилось в Греции, выросло у Микеланджело и умрет после Родена. Он буквально “создавал эпоху”».

Не меньше восхищались выставкой и две подруги – Вестхоф с Беккер. «Я ходила вчера, пойду и сегодня, эти дни буквально стали новой вехой моей парижской жизни, – писала Паула Беккер друзьям в Ворпсведе, убеждая их посетить выставку. – Роден с невероятной силой познал и отразил “саму жизнь и ее дух”. Для меня он сравнится только с Микеланджело, а в некотором роде даже ближе. Стоит жить, пока такие люди есть на земле».

Выставка вдохновила молодых женщин, и в Ворпсвед тем летом они вернулись с полными идей головами.

Глава 5

Люди стекались со всего света, чтобы взглянуть на первую Всемирную выставку нового тысячелетия, но некоторые художники бунтовали против величайшего события и стремились отгородиться от общества. Одним из таких мест уединения стала деревушка Ворпсведе в Нижней Саксонии, где домики с соломенными крышами кутались в бесконечные поля.

В середине 1880-х студент дюссельдорфской Академии художеств Фриц Макензен каждое лето приезжал в Ворпсведе, чтобы писать залитые солнцем пейзажи. Серебристые березы соседствовали здесь с черными от торфа озерами. С деревьев осыпались зрелые яблоки. В этом месте возрождалась душа, истощенная стремительным потоком жизни в большом городе и тоскливым формализмом художественной школы (в то время в искусстве властвовал моральный реализм, и часто о нем отзывали пренебрежительно). Вскоре Макензен заманил в Ворпсведе и своих друзей из Дюссельдорфа, Генриха Фогелера и Отто Модерзона, пообещав, что деревня крестьян и собирателей торфа подарит им возрождение.

В 1889 году все трое решили не возвращаться больше в город, и так родилась коммуна художников. Люди ехали сюда в надежде, что на благотворной почве их собственный талант тоже даст ростки. Единственным учителем ворпсведцы признавали природу – облака над головой дают не меньше знаний, чем кисть в руке.

Не прошло и десяти лет, как в коммуну потянулась молодежь, в том числе Клара Вестхоф и Паула Беккер, а в августе 1900-го Фогелер пригласил в Ворпсведе молодого поэта Райнера Марию Рильке, которого встретил на вечере во Флоренции. Они сговорились, что Фогелер нарисует романтические иллюстрации к некоторым стихам Рильке, и художник предложил поэту заняться этим сообща.

«До чего широко открываются здесь глаза! Они хотят объять все небо!» – писал Рильке по прибытии в Ворпсведе. Большинство жителей коммуны обитали в старом крестьянском доме, Фогелер же превратил свой дом в памятник немецкому югендстилю. Крыльцо с перилами и сводчатым навесом вело к девственно-белым стенам, увитыми виноградными лозами. У Фогелера были шоколадно-карие глаза и тонкое мальчишеское лицо, он приветливо встретил Рильке и предложил поэту «голубую комнату под крышей», которую берег для самых дорогих гостей.

Молодые обитатели коммуны возлежали в креслах. В вазах повсюду стояли полевые цветы. Кто-то играл Шуберта на пианино. Девушки носили венки из роз, а юноши – жесткие классические стоячие воротнички.

Именно такая расслабленная обстановка и требовалась Рильке после всех отказов, которые он получил за год, – от Андреас-Саломе, Толстого и, совсем недавно, от Чехова. Рильке не раз посылал драматургу свои переводы «Чайки» и молил прочитать их, но Чехов так и не ответил. Кроме того, Рильке писал балетному импресарио Сергею Дягилеву, который в то время был редактором российского журнала «Мир искусства», с просьбой помочь в организации художественной выставки в Берлине. Дягилев отказался, и выставка не состоялась.

Ворпсведцев связывали теплые, дружеские отношения, они верили, что любовь, дружба и искусство могут существовать рука об руку, и в этом Рильке находил утешение.

«Я верю этому месту и желаю, чтобы оно даровало мне возможности и путь к грядущему, – писал он. – Здесь я могу вновь просто жить».

Ворпсведцы, однако, не сразу приняли поэта. Мужчины здесь носили бархатные жилеты и длинные английские пальто, а Рильке приехал в сандалиях и тонкой крестьянской рубахе. Он старался придать себе богемный вид, но больше походил на слугу-славянина или чешского националиста, и даже экономки потешались над ним за спиной.

Да и стихи не поразили эстетствующих с первого слова. Едва приехав в Ворпсведе, Рильке появился на еженедельном салоне. Когда подошел его черед делиться своим творчеством в озаренной свечами комнате, он стал читать стихи спокойным низким голосом. С каждым словом уверенность Рильке в своем произведении крепла. Краем глаза он заметил, что две девушки в белых платьях напряженно следят за ним из бархатных кресел. Это были Беккер и Вестхоф, которые только что вернулись из Парижа.

Когда Рильке закончил, слово взял пожилой профессор Карл Гауптман. Он заявил, что последняя строка портит стихотворение и ее лучше убрать. Поэт окаменел от столь дикого предложения. К тому же было унизительно слышать подобное от человека, который писал «надуманную, отрывочную» и «вымученную» прозу в тетради из свиной кожи. Хуже того, Рильке оскорбили на глазах у женщин, которым, вне всяких сомнений, понравились его стихи!

Но Беккер в своем дневнике отчасти опровергла выводы Рильке. Ей казалось, что тексты Гауптмана, пусть «сложные и вялые», но в то же время «значительные и глубокие». Большее впечатление на нее произвели не стихи Рильке, а его внешняя мягкость, «его маленькие трогательные руки» и «милое и бледное лицо». Поэт был бесспорно талантлив, но сравнивать сентиментальную поэзию с прозой Гауптмана, по ее мнению, было ошибочно, потому что они слишком разные. В тот вечер вспыхнула битва «реализма с идеализмом» и не утихнула даже после того, как потухли все свечи.

В следующее воскресенье Рильке вновь заметил девушек в белом. Он смотрел в окно, когда они вдруг двумя лилиями выросли посреди вересковой пустоши. Беккер в тот день первой пришла в салон, ее лицо оживленно сияло под широкополой шляпой. Следом появилась Вестхоф, величественная богиня в платье с высокой талией, крупными складками ниспадавшем к ее босым мозолистым ступням. Она вошла в комнату, и Рильке отметил, как темные кудри развеваются вокруг «мрачно прекрасного лица». Она сияла ярче всех и будто озарила своим появлением весь дом. «В тот вечер я часто глядел на нее, и каждый раз она была прекрасно по-новому, – писал Рильке. – Особенно в умении слушать».

Гауптман вновь пустился в рассуждения, быстро испортив настроение вечера. Он говорил больше всех, а когда беседы смолки, разразился застольной песней. Вечера с вином неизбежно несли Рильке одиночество. Он не любил ни алкоголь, ни пляски. И, конечно, этот Гауптман все время танцевал с Вестхоф.

Сначала поэт даже пытался участвовать в общем веселье. «Одним я пожимаю руку, других избегаю, улыбаюсь и хмурюсь, радуюсь и огорчаюсь, сижу в углу, нюхаю пиво и дышу сигаретным дымом». Все действо казалось «тошнотворным», совершенно по-немецки пошлым: мужчины уткнулись в кружки, воздух до густоты пропитан сигаретным дымом, звучит отчаянно пьяный смех. В конце концов поэт решил отправиться спать.

Едва он сделал пару шагов, как с приятным удивлением заметил, что две девушки в белом последовали за ним. Их щеки, разгоряченные танцем, пылали от смеха, а тела источали жар. Рильке распахнул окно, и они присели на подоконник, чтобы остудиться. Когда дыхание успокоилось, девушки обратили взоры на отблески лунного света. Поэт наблюдал, как веселье покидает их черты, а взгляды внимательно устремляются в ночь. В тот миг в обрамлении окна рисовалась картина перемены: Беккер и Вестхоф из обычных девушек вдруг превратились в наблюдательных художников. Когда подоконник опустел, Рильке, вдохновленный увиденным, написал в дневнике пару стихотворных строк, где художницы предстали «едва свободными от плена, но все же рвущими оковы…»

Рильке решил, что творческая жизнь художника начинается лишь с концом детства, когда оно еще не закончилось до конца. Стоит открыться миру с неожиданным восхищением ребенка, и сознание заполняют видения, как той ночью лунный свет наполнил жаждущие глаза двух юных женщин. Поэту оставалось лишь обратить поток видений в искусство, и Ворпсведе прекрасно для этого подходило. «Путешествие в Россию несло ежедневные потери, оно оставило во мне болезненный след, и глаза мои до сих слепы: не умеют ни познавать, ни удерживать, ни отпускать – какой груз… Учиться этому следует у людей, и лучше всего людей, которые окружают меня сейчас, что так похожи на место, где живут».

Сначала Рильке обратился к Отто Модерзону, высокому рыжебородому художнику тридцати пяти лет, более взрослому и зрелому по сравнению с большинством обитателей коммуны. Его мастерскую заполняли меланхоличные пейзажи и стеклянные шкафы с мертвыми птицами и растениями, по которым он изучал цвет и его увядание. Поэт рассказал Модерзону о своем желании познавать мир глазами художника, и тот согласился, что молодым талантам следует открываться жизни подобно чаше. Наполнят до краев не ответы, а если повезет – образы, так он сказал.

Следом Рильке отправился к Пауле Беккер. За «разговорами и молчанием» они удивительно сблизились, и «золотоволосая художница» все больше оттесняла в сердце поэта «мрачную» скульпторшу. Но творчество Клары Вестхоф по-прежнему интересовало Рильке больше (как и скульптура в целом в отличие от живописи, которую однажды он насмешливо обозвал «заблуждением»). А что же Клара? Мальчишески голубые глаза поэта сразу же очаровали ее, затмив менее привлекательные черты Рильке. Тем временем Отто Модерзон тайно ухаживал за Паулой Беккер. Он уже был женат, но в тот год жена скоропостижно скончалась, и влюбленные поспешно обручились. После этого Рильке обратил все свое внимание на Вестхоф.

Его симпатия в первую очередь строилась на уважении к творчеству этой девушки. Романтическому развитию отношений мешала скрытность Клары. Но она каждый день рассказывала Рильке об искусстве скульптуры и делилась историями об обучении у Родена, и это все больше сближало молодых людей. После долгих разговоров поэт возвращался в свою комнату и записывал все на страницах дневника.

Однажды он предложил Кларе совместно написать эссе о Родене. Со временем близость между ними переросла в нежность, а проза сменилась поэзией. Рильке описывал в стихах сильные руки Вестхоф – он всегда восхищался этой особенностью скульпторов, поскольку верил, что их руки способны менять мир.

Но… через шесть дней Рильке оставил Клару и отправился в Берлин. Он никогда не намеревался осесть в коммуне и не желал злоупотреблять гостеприимством.

Свою связь они поддерживали в письмах. Рассказы Клары насыщали поразительно сочные образы, и порой Рильке видел в своих ответах всего лишь пересказ ее опыта. Однажды он признался, что страстно жаждет «наполнить свою речь ее видениями и отправить покачивающиеся под грузом слов караваны в каждый уголок ее души».

В феврале Вестхоф приехала к Рильке в Берлин. Он не поклонялся новой возлюбленной, как Андреас-Саломе, и отчасти именно это поэта и привлекало. В дневнике он вскользь заметил, что рядом с Андреас-Саломе терял свое мужское начало. «Обеспечивать, давать, приглашать, направлять – я хотел всего этого, но…» – признавался он. Временами он чувствовал, что для Лу он «не больше, чем жалкий надоеда». Рильке ничего не мог предложить своей прекрасной взрослой любовнице, зато «девица Вестхоф» никогда в нем не сомневалась. Ее симпатия освежала своей чистотой и простотой.

В следующем месяце, к всеобщему удивлению, Рильке и Вестхоф объявили о помолвке. Они вернулись в Ворпсведе, чтобы поделиться новостью с друзьями, и Отто Модерзон написал в письме Беккер: «Знаешь, кого я видел? Клару В. и малютку Рильке, который дышит ей в подмышку». В то время Беккер училась в кулинарной школе в Берлине, сдавшись под давлением отца, который убеждал ее посвятить всю себя будущему супругу. Он написал ей на день рождения весьма тягостное письмо, где призывал «неустанно заботиться о благополучии жениха» и не поддаваться «себялюбивым мыслям…»

К марту Беккер не выдержала. «Готовка, готовка, готовка! Терпеть уже не могу! Не потерплю в будущем. И вообще терпеть не собираюсь! – предупредила она Модерзона. – Я вновь буду писать картины, так и знай».

Беккер дала себе зарок завести детей только после того, как исполнит свою мечту. Но она опасалась, что у Вестхоф не хватит стойкости на подобное. С самого начала она предсказывала, что Клара принесет себя в жертву своей влюбленности. С появлением Рильке подруги все больше отдалялись. Беккер мечтала, чтобы они дружно жили все вместе, как раньше, но этому не суждено было сбыться. «Для меня будто не осталось места в ее жизни, – писала Паула. – Я вынуждена к этому привыкать. Как же я хочу вновь вернуть ее, без нее жизнь потускнела».

Куда больше новость о помолвке расстроила Андреас-Саломе. Она выступила против союза якобы не из ревности, а потому, что новые обязательства загубят творчество Рильке на корню, не дав ему распуститься. К тому же поэту, по ее мнению, не хватало зрелости, чтобы взвалить на плечи заботу о семье. «Последний раз» она призвала Рильке одуматься – или навсегда о ней забыть. А уже перед самой отправкой вложила в письмо признание, написанное на обороте квитанции за молоко, в котором сообщала, что готова видеться с ним, но лишь в моменты его отчаяния, лишь в самые «темные часы» его жизни.

Андреас-Саломе поставила жесткий, но вполне оправданный ультиматум. С самого рождения семья была чем-то мифическим для поэта. Получилось так, что сначала он воплощал мечты своей матери о дочке, затем – о соответствии благородному титулу, а теперь сочинял собственную историю о семье. Однажды в письме к Вестхоф он описал мысленный образ семьи в духе барокко. В приглушенном свете поэт возится у плиты. Стеклянные тарелки блестят от меда, на столе золотисто-белое масло, русская скатерть, хрустящий хлеб и чай с ароматом гамбургской розы, гвоздики и ананаса. Лимонные дольки тонут в чашках, как «солнце в золотом закате». Повсюду розы на длинных стеблях.

На самом же деле изо дня в день Рильке ужинал овсянкой. Но искренне верил, что брак – часть взросления для мужчины, и художнику нужно пройти этот путь от ребенка до мужчины. К тому же той весной вся коммуна в Ворпсведе будто разом решила пережениться: Генрих Фогелер только что женился на молодой деревенской девушке Марте Шредер, а Беккер с Модерзоном собирались заключить брак в следующем месяце.

Вестхоф и Рильке поженились в конце апреля 1901 года, свадьба прошла в гостиной родительского дома Клары в Обернойланде. Своему другу поэт сказал, не скрывая снисхождения, что «брак этот единственной целью имеет помочь милой молодой девушке найти себя».

На следующий месяц пара перебралась в деревушку по соседству с коммуной художников и поселилась в доме с соломенной крышей. Они жили на тупиковой улице, и сначала ничто не отвлекало их от работы. За год Вестхоф заполнила дом скульптурами, а Рильке написал монографию о пяти ворпсведских художниках, затем, буквально за неделю, вторую часть «Часослова». Но вскоре безмятежное уединение нарушилось – Клара забеременела и в конце года родила девочку. Ее назвали «прекрасным библейским именем» Руфь.

За годы творчества сквозь перо Рильке лилось множество чувств, но свою дочь он на удивление описал размыто и обще. «Она наполнила жизнь богатством», – одна из самых радостных строк, которые он написал. С появлением дочери семья для Рильке стала законченной единицей, переход в зрелость завершился. Но «невыразимые словами» голод и слезы этого «крошечного создания» сбивали поэта с толку.

В феврале 1902 года, через пару месяцев после рождения Руфь, Клара в письме пожаловалась подруге, что теперь чувствует себя «прикованной к дому». Раньше она брала велосипед и мчалась навстречу полуденному солнцу, а все необходимое помещалось за спиной. «То, что я раньше искала в мире, теперь окружает меня в доме, но от меня требуются постоянные усилия – и я вкладываю и вкладываю их без конца, а вокруг меня ждет мир. И не отпускает… И мир приходит ко мне, тот мир, которой я не ищу вне».

Письмо привело Паулу в ярость. Дело было не столько в том, что написано, но скорее в том – как. Слова Клары звучали чуждо, будто принадлежали Рильке. Месяцами в Пауле копились боль и обида, и теперь она с яростью накинулась на подругу. «Я мало знаю о вашей жизни, но кажется мне, что прежнюю себя ты обратила накидкой и расстелила под ноги своему королю». Беккер спрашивала себя: отчего бы Кларе самой не надеть «золотую накидку»?

Положение ухудшилось, когда Клара забыла о дне рождения подруги. «Ты совсем обо мне забыла, – писала Беккер. – Разве любовь бывает скупой? Разве любовь может одного оделить, а другого обделить?»

И тут же она обратила перо против Рильке. К тому же письму она приписала: «Дорогой Рейнер [так в оригинале] Мария Рильке. На дух тебя не выношу. Признаюсь».

Она умоляла Рильке вспомнить, как маленькой семьей в верпсведской коммуне они делились счастьем, любовью к искусству и Бетховену. Благодарила за то, что выслал последнюю свою книгу – «прекрасную». И тотчас накинулась на манеру письма поэта: если решит ответить на письмо, то «прошу, молю, заклинаю, оставь свои шарады. Мой муж и я – простые люди и с трудом выносим загадки, после них только болит голова, да и сердце тоже».

Через два дня Рильке нанес ответный уничижительный удар. Он упрекал Беккер, что любви ее, должно быть, не хватает силы, если в час нужды она не коснулась его новоиспеченной жены. Неужели самолюбие затмило для нее новообретенное счастье подруги? Почему нельзя просто понять, что он и Клара многим пожертвовали, чтобы жить вместе?

Поэт напомнил Беккер, что она сама всегда восхваляла склонность подруги к уединению. А теперь лицемерно порицает то, что раньше воспевала. Не лучше ли «с упоением» ждать, когда Клара «откроет врата нового уединения и впустит тебя. Ведь и я молчаливо и с полным доверием жду за вратами». А затем добавил, озвучив самый живучий свой миф о браке: «Главнейшая задача двух людей в союзе, по моему мнению, – оберегать одиночество друг друга».

И Беккер сдалась. Неважно, насколько корыстна была риторика Рильке, – спорить с такой величественной подачей было не под силу. Ответ она написала только в своем дневнике, заметив, что в первый год после свадьбы чувствовала безутешное одиночество, облегчить которое могла одна лишь Клара Вестхоф. Вероятно, их пути никогда больше не пересекутся – с болезненным осознанием приходится смириться.

Паула все глубже погружалась в уныние, и Модерзон винил в этом Рильке и Вестхоф. В своем дневнике он жаловался, что они ни разу не побеспокоились о работе Паулы и ни разу ее не навестили.

Рильке нисколько не преувеличил трудности, с которыми столкнулась семья в те дни, и себялюбие тут не при чем. Отцовство лишило его стипендии, которую он получал в наследство от дяди Ярослава, пока учился в университете. Творчество тоже почти не приносило дохода. Критики разгромили сборник рассказов «Последний в их роду», и книжные магазины с трудом его продавали.

Между тем, провалилась художественная выставка, которую Рильке организовал в Вене и Берлине. Издатели пренебрегали его книгами, а газеты не брали на должность художественного критика. Он надеялся, что соберет подходящие университетские рекомендации и получит ученую степень, но и на это тоже требовались деньги, которых не было.

Отец предложил Рильке место в пражском банке, но в ответ поэт заявил, что ему тошно от такого предложения. Пришлось бы бросить все, чего он так тяжело добивался, и вернуться к тому, от чего бежал. В этом «холоде все умрет». Конечно, отец действовал из лучших побуждений, но почему же он не понимал, что такая работа убьет творчество? Почему искусство часто рассматривают как высокомерие? Для Рильке искусство было долгом, чем-то вроде обязательного прохождения военной службы. Он решил, что скорее умрет от голода сам и заморит голодом семью, чем поступит на работу в банк. Такая судьба – это «смерть, но смерть жалкая».

Наконец весной 1902 года немецкий издатель Ричард Мутер сказал Рильке, что готовит цикл монографий о художниках, в который войдет работа Юлиуса Майера-Грефе о Мане и работа самого Мутера о Леонардо да Винчи. Мутер знал, что поэт только закончил монографию о художниках Ворпсведе, и предложил написать еще одну – о Родене. Плата составляла жалкие 150 марок, но Рильке отчаянно нуждался в деньгах и согласился не раздумывая. В глубине души он сознавал, что уцепился за возможность сбежать из дому, прочь от угнетающих семейных будней. Его охватила жажда «настоящих чувств, настоящей жизни в настоящем мире», как было до женитьбы. Переехав в Париж, он сможет «работать в библиотеках, собраться с мыслями и написать о Родене, которого давно боготворит и обожает».

Решение Рильке об отъезде через пару месяцев после рождения дочери многие восприняли, как непростительный эгоизм. «Сначала жениться и завести ребенка, а потом думать о заработке – до чего же гнусно», – писал в дневнике Модерзон. Однако Клара Вестхоф вынужденно воздержалась от сильных возражений, поскольку сама способствовала встрече как бывшая ученица Родена, воспользовавшись старыми связями. Она даже отправила скульптору несколько изображений своих работ, чтобы напомнить о себе. Ответа долго не было. Так вышло, что Роден в это время был в Праге, где проводилась крупнейшая выставка его работ. Следом скульптор отправился на Венский сецессион, чтобы взглянуть на выдающийся цикл Густава Климта «Бетховенский фриз». Когда Роден увидел картины вживую, он взял Климта за руку и сказал: «Вы прекрасный художник! Вы понимаете свое ремесло!»

В июне Роден вернулся в Париж и получил письмо от Рильке, в котором поэт сообщал, что осенью намерен посетить город и провести исследования для монографии о скульпторе. Он также умолял Родена «хоть слово» написать Вестхоф, которая с волнением ждала признания учителя.

К счастью для Рильке, Роден был убежденным книголюбом. Он создал десятки статуй на основе художественных произведений, а писатели в свою очередь оказывали скульптору наибольшую поддержку. Считалось, что на скульптора большое влияние имеют критики и писатели: он часто менял свои работы в угоду их замечаниям. Да и что Роден потеряет, если примет пылкого молодого писателя? Поэтому он написал теплый, но короткий ответ, где заметил, что помнит Вестхоф – не обделенного талантом и воображением скульптора, – и с радостью примет Рильке на время его исследования. Роден собирался провести в Париже сентябрь или ноябрь и приглашал Рильке на это время.

В августе поэт написал в ответном письме, что приедет в сентябре. Он еще раз попытался решительно напомнить скульптору о своей жене, спросив, согласится ли Роден оценить новые наброски жены, если та лично их покажет. До самого отъезда Рильке изучал творчество скульптора и «погрузился в него с головой». «Чем больше я слышу о его работах, чем больше их вижу, тем больше растет мастер в моих глазах. Сравнится ли кто среди ныне живущих мастеров с ним в величии?» – размышлял Рильке.

Выразительная сила роденовских работ находила естественный отклик в душе молодого романтика. Напряжение позы «Мыслителя» отражало умственное состояние героя, а тесные объятия влюбленных в «Поцелуе» – средоточие чувств. Такое невозможно не оценить.

В жизни Рильке уважал увлеченную преданность Родена своему ремеслу: богатство и земные радости он положил на алтарь искусства, которое ценил превыше золота и хлеба. Он жил скромно и все время проводил за работой, в компании своих творений, а не друзей или семьи. Как однажды написал Рильке про скульптора: «Все небо для него – лишь камень». Поэту нравился такой обет отшельничества, ведь по его мнению отказ от благ оживлял душу.

Ему вдруг пришло на ум, что Роден станет тем учителем, которого он так безуспешно искал в России. Рильке намекнул на эту свою надежду в другом письме: «Печальна участь тех юношей, кто не мыслит жизни без поэзии, живописи или скульптуры, но не находит истинных наставников и в результате погружается в бездну забытья; для них поиски великого учителя отнюдь не поиск слов или знаний: они ищут пример, горячее сердце, руки, творящие величие. Они ищут вас».

В августе 1902 года Рильке собрал вещи и разложил их в чемодане в безукоризненном порядке. Он готовился оставить жену и ребенка и отправиться не за тем, чтобы просто писать, а чтобы понять, каким должен быть художник.

Роден и представить не мог, с каким мощным устремлением поэт посвятит себя задаче, которая приняла практически библейские масштабы. Рильке станет поклоняться творчеству Родена, будто оно – это религия, а сам скульптор – Спаситель. Как Иисус Навин последовал за Моисеем на Святую землю, так и Рильке увидел в своем путешествии начало нового будущего. В жизни его постоянным было лишь это.

Часть вторая. Учитель и ученик

Глава 6

Душным августовским днем Рильке прибыл на Северный вокзал Парижа. Грандиозное стеклянное здание наводняли толпы народа, и приезжим советовали немедленно поручать вещи носильщику, чтобы уберечься от воров и карманников, которые охотились на зазевавшихся путешественников.

Едва поэт, в наглаженных брюках и застегнутой под горло рубашке, очутился на улице, город изумил его до глубины души. Никогда прежде ему не доводилось бывать в таких крупных индустриальных городах – автомобили, скорости, бесформенные толпы прохожих. Машины вытеснили ручной труд и выгнали бесправных рабочих на улицы. Поэт везде замечал истерзанные болезнями тела с открытыми гнойными нарывами, иссушенные солнцем донага деревья, нищих с «пересохшими колодцами» вместо глаз. Он также отметил, что повсюду были больницы.

Городские обитатели напоминали Рильке жуков – так же копошатся в помоях и суетливо снуют под гигантскими ногами жизни. До появления больших городов и общественного транспорта люди редко сталкивались друг с другом на улицах. Здесь же было не протолкнуться: по улицам текли огромные безликие потоки, а глаз чужака разом вбирал всю полноту богатства и нищеты французской столицы.

В самом низу этого муравейника обитали побирушки, которые обустраивали свое убогое жилье отходами буржуазного класса. Богатые, проносясь в своих колясках, оставляли за собой мусор, а лошади – лошадиный навоз. Часто собаки быстрее нищих подбирали объедки. Рильке писал, что вечно спешащие извозчики «не объезжали, а презрительно стремились переехать», будто зазевавшийся прохожий – рытвину на дороге. Уже работало метро, но трамваи пользовались большей популярностью. Вскоре для Рильке стало очевидно: случись что, никто не остановится и не придет на помощь. В отличие от Мюнхена, здесь никого не заботило бедственное положение молодого поэта. В Париже люди сами боролись за место под солнцем.

И все же по дороге в гостиницу поэт, перепрыгивая мусорные кучи, ощутил небывалый восторг. Все вокруг было в новинку – мосты, повозки, булыжные мостовые, – как будто это декорации пьесы, на которые, кроме него, никто больше не обращал внимания. Про себя он повторял названия улиц на чужом языке, и ритм французских слогов завораживал: André Chénier, vergers… Да, Париж был грязным, но, во всяком случае, грязь эту видели и Бодлер, и Гюго, думалось ему.

Однако когда Рильке добрался до Латинского квартала на другом берегу Сены, он уже пресытился восторгами. Район больше не считался богемным – художники теперь взбирались на холмы Монмартра, где селились в подвальных комнатушках или в знаменитом общежитии Бато-Лавуар, как вскоре поступят Пикассо и Кес ван Донген. В ту пору квартал населяли студенты Сорбонны, что находилась вниз по той же узенькой улице Тульер, где в крохотной гостинице остановился Рильке.

Открыв дверь, поэт попал в тесную и весьма неуютную комнатенку. Подголовник кресла лоснился от касаний грязных волос, на полу лежал истертый коврик, а в мусорном ведре догнивал огрызок яблока. Единственное окно выходило на каменную стену, и следующие пять недель Рильке задыхался от этого вида. Что еще хуже, здание напротив десятками окон, «словно глазами», таращилось сквозь занавески на его комнату.

Разложив ровными рядами письменные принадлежности, Рильке зажег фитиль керосиновой лампы. Затем устроился в глубоком кресле, которое идеально подходило согнутому усталостью человеку, и пустился в размышления о том, куда его привела жизнь.

В понедельник 1 сентября, около трех пополудни, Рильке покинул гостиницу, неспешно прошелся вдоль Сены и вскоре уже был в Мраморном депо, где стал разыскивать Родена. Двор был неровный и неухоженный, скорее он походил на карьер, а по всему периметру тянулись комнатки-мастерские, ателье. Иногда на двери ателье «J» вывешивалась табличка, которая извещала посетителей: «Скульптор ушел в собор».

К счастью, в день, когда Рильке постучал в двери мастерской, таблички не было. За дверью оказалась мрачная комната, в ней «обитали сумрак и пыль». Посреди комнаты – пьедестал, а рядом – пара мешков глины. У Родена были короткие волосы и мягкая серебристая борода. Он возился с гипсом, не обращая внимания на голую натурщицу. Одежда его задубела от глинистых клякс. Вопреки ожиданиям Рильке, скульптор оказался ниже ростом и вид имел более благородный. На носу его устроились очки без оправы, а сам нос вытекал изо лба, «будто корабль выходящий из гавани», заметит поэт.

Скульптор оторвался от своего занятия, взглянул на гостя и, смущенно улыбнувшись, предложил ему стул. Он напоминал льва, и рядом с ним Рильке еще больше стал похожим на мышонка; сходство усиливали жиденькие усики под острым носом. В свои двадцать шесть Рильке был тонким и бледным, а Родену уже перевалило за шестьдесят, он был плотным человеком с тяжелой поступью и окладистой бородой, как будто притягивающей его к земле.

Рильке, пусть плохо, но знал французский и смог поддержать любезную беседу. Роден указывал то на одно любопытное творение, то на другое: вот гипсовая рука, а вот рука из глины. И это «творение», и то «творение». Рильке решил, что французский куда более изысканный язык, чем немецкий, и подходит для разговоров об искусстве. К его удивлению, Роден оказался неожиданно легким человеком. Он смеялся одновременно и весело и смущенно, «как ребенок, получивший чудесный подарок».

Через какое-то время скульптор вернулся к работе, но позволил гостю свободно разгуливать по мастерской. Поэта поразило, с какой легкостью Роден создает свои работы. Со стороны это выглядело, как будто ребенок лепит снеговика: скатал один комок глины, прилепил его на другой, затем вырезал рот и большими пальцами наметил глаза. Чем больше деталей появлялось у бюста, тем больший подъем чувствовал Рильке. Он наблюдал, как Роден кругами ходит вокруг своих статуй; пол под ним скрипел и стонал. Тяжелым взглядом скульптор выбирал какую-то деталь и потом, сотворив, рассматривал ее так близко, что буквально расплющивал нос о глину. Пара щипков рождала лицо, а резкие удары молотка по долоту – тело. Работа шла быстро, Роден будто «обращал часы в минуты», скажет потом Рильке.

Поэт мог бы бесконечно наблюдать за мэтром, но не желал в первый же день злоупотреблять гостеприимством. Он поблагодарил Родена за восхитительное знакомство с творчеством и поспешил откланяться. Когда скульптор пригласил его и на следующий день, Рильке был на седьмом небе от счастья. Роден планировал работать в загородной мастерской и полагал, что с ее устройством потенциальному автору будет полезно ознакомиться.

Домой Рильке вернулся вдохновленный великодушием Родена. Трудно пожелать более добросердечного объекта для изучения. «Он мне сразу полюбился, – написал он жене. – Я это сразу понял».

Следующим утром Рильке освежил в памяти еще несколько фраз по-французски, надел дешевый, но чистенький костюм, и в девять часов сел на поезд, отправляющийся с вокзала Монпарнас. Он с нетерпением ждал знакомства с загородной мастерской скульптора, которая находилась в Мёдоне, к тому же он истосковался деревенскому воздуху.

Мёдон лежал к юго-западу от Парижа, всего в двадцати минутах езды на поезде, и Роден любил это место. Здесь казалось, что ты попадаешь в другую страну. Дымовые трубы города, скрывшись за холмами, пыхтели в отдалении. Старые домишки напоминали овец, разбредшихся по полю и пощипывающих травку. По признанию самого скульптора, когда он впервые попал сюда, в нем пробудилось «беззаботное счастье» детства. В итоге было куплено скромное имение в стиле Людовика XIII под названием «Сияющая вилла», а в 1895 году на ее территории Роден построил маленькую мастерскую – случилось это через два года после разрыва с Камиллой Клодель, а сам разрыв, вероятно, и послужил причиной побега из Парижа.

Рильке, в отличие от скульптора, виды за окном нисколько не очаровывали. Да и Мёдон не показалась ему пасторальным раем. От станции вела невероятно грязная дорога, домишки невообразимо тесно облепляли берега Сены. Городские кафе живо напоминали грязные остерии в Италии. Совсем не в таких декорациях Рильке представлял прославленного скульптора.

Что и говорить, Мёдон здорово отличался от Живерни, где располагалось ухоженное имение Клода Моне. Художник сам разводил экзотические цветы и даже построил пешеходный мостик над прудом с водяными лилиями, который потом рисовал неоднократно, а в имении Родена властвовала дикая природа. От ворот «Сияющей виллы» тянулась заросшая аллея, усыпанная похрустывающим гравием и каштанами. Дом из красного кирпича выглядел невзрачно.

На стук отворила женщина в фартуке и с мыльной пеной на руках. Рильке поприветствовал по-французски эту седую изнуренную старуху, ощупывающую его подозрительным взглядом, и сообщил, что ему назначена встреча с месье Роденом. В этот миг на пороге появился сам скульптор и пригласил гостя в дом.

Скудно обставленные комнаты напомнили Рильке жилище Толстого. В доме не было ни газа, ни света, не было и картин, по крайней мере, на первом этаже, – ничто не отвлекало внимания от вида за окном. Но было здесь и кое-что особенное: например, коллекция глиняных ваз, обнаженные фигуры классической Греции, предметы искусства этрусков и частично сохранившиеся римские Венеры. В одной комнате стояли простой стол на четырех ножках и стулья с прямой и жесткой спинкой, поскольку подушки, как считал Роден, расслабляют: «Глупое занятие укладываться, но не спать днем», – однажды сказал он. Побывав в полуспартанской обстановке, кто-то из гостей заметил, что «всякому тут становится ясно: повседневность месье Родена совершенно не интересует».

Роден и Рильке отправились на прогулку по территории имения. Скульптор рассказывал гостю о своей жизни, но это было не просто дежурное интервью. Роден понимал, что перед ним такой же художник, как и он, только моложе, поэтому все его рассказы обернулись уроками, из которых Рильке мог бы почерпнуть примеры. Прежде всего было выделено главное наставление: трудись, неустанно трудись, «этому я посвятил юность». Но просто выполнять свою работу (Роден никогда не говорил, что занимается «искусством») – этого, пожалуй, будет мало, работой нужно жить. Но есть одно условие: чтобы жить работой, следует отвергнуть все земные блага – хорошее вино, удобные диваны, даже собственных детей, если они отвлекают от занятий.

Рильке слушал его внимательно, хотя не всегда разбирал быстрый французский говор. Он не отрывал взгляда от скульптора, а тот вообще на него не смотрел. Порой Роден так увлекался собственными размышлениями, что напрочь забывал о собеседнике, казалось, его совершенно не интересовался, слушают ли его.

Когда Роден остановился, чтобы перевести дыхание, Рильке сообщил, что хотел бы сделать мастеру подарок. Он вырвал несколько страниц из своего блокнота со стихами и передал ему. Стихи были на немецком, но Роден, читая, кивал, и Рильке казалось, что он все же одобряет его творчество, хотя бы строй, если не содержание.

В полдень за обедом им составили компанию красноносый мужчина, девочка лет десяти и женщина около шестидесяти, та самая, что открывала дверь. Удивительно, но Роден не представил Рильке остальным. Сев за стол, он недовольно сказал, что еду задержали. Громыхнув тарелками, женщина что-то резко ответила, но Рильке не разобрал слов, впрочем, смысл и без того был ясен. Поэт нашел лишь одно объяснение разыгравшейся сцене: женщина, вероятно, была женой Родена.

«Чтоб все съели!» – гаркнула Роза Бере, а это была она, на сидящих за столом. Рильке подчинился, беспокойно возя приборами по краям тарелки и старательно избегая мяса. Однако Роза решила, что поэт не ест мяса из скромности, и подкладывала ему добавку. Зато Роден, явно получая удовольствие от еды, шумно загребал полные ложки, будто обедал в одиночестве.

Когда обед закончился, Роден пригласил гостя в мастерскую. Рильке с облегчением последовал за ним, они завернули за дом, и глазам поэта предстал павильон со Всемирной выставки. Как оказалось, после закрытия выставки Роден выкупил у соседа участок земли и перевез свой павильон, который, конечно же, был гораздо больше прежней мастерской.

Но дело даже не в размерах: павильон напоминал скульптору приятные дни, можно даже сказать, дни триумфа. Проданные на выставке работы принесли двести тысяч франков, а его павильон посетило столько людей, что когда Роден перевез оставшиеся работы в Мёдон, немецкий издатель Карл Бэдекер написал местному мэру, чтобы уточнить «часы работы “Музея Родена”».

Рильке вдруг осознал, что Роден окружает себя статуями, как ребенок игрушками. Этот человек не желал для себя большего счастья, чем проводить дни среди своих творений.

Скульптор открыл дверь мастерской, и увиденное лишило Рильке дара речи. Здесь как будто велась «работа века»: мастера в рабочих халатах колдовали над огромными глыбами мрамора, волокли по полу исполинские каменные блоки, растапливали печи для обжига. Солнце лилось сквозь сводчатое стекло и озаряло гипсовые тела так, что они казались ангелами или «обитателями аквариума», как напишет Рильке. Яркая белизна обжигала, как сияние снега под солнцем, – нестерпимо хотелось зажмуриться. Но Рильке с жадностью вбирал в себя увиденное.

Через пару минут Роден удалился, а гость, охваченный благоговейным восторгом, остался осматриваться. Рильке не знал, с чего начать. Незаконченные скульптуры занимали целые акры: на столах громоздились конечности, стоял торс с неподходящей для него головой; переплетение рук и ног, мчащихся, тянущихся… Казалось, будто на эту местность обрушилась буря и повсюду раскидала руки и ноги. Среди прочего были здесь и заготовки работ, о которых Рильке только читал в книгах, в том числе для «Врат ада», они хранились в гипсе, разложенные по многочисленным полкам и шкафам.

Было очевидно, из всех частей тела Роден больше всего любил руки. Хорошо подготовленный гость знал: чтобы угодить мэтру, нужно спросить его: «Можно ли взглянуть на руки?» В разных видах они встречались по всей мастерской: старые мудрые руки, сжатые кулаки, нанизанные на соборный шпиль пальцы. Однажды Роден заявил, что создал двенадцать тысяч рук и десять тысяч разбил. Долгие годы он лепил конечности для Каррье-Беллёза и теперь проверял своих возможных учеников за работой над руками.

Рильке немедленно осознал урок, крывшийся в этих руках, чаще «не больше мизинца, но полных жизни, от которой бьется сердце… в каждом слепке чувство, в каждом любовь, преданность, доброта и поиски». Когда в своих стихах Рильке описывал руки, они непременно тянулись к миру. Руки выражали потребность: женщина тянется к возлюбленному, ребенок держится за мать, учитель указывает путь ученику. Для Родена руки заключали целый мир, полный внутренней решимости. Не жалкое предложение в повествовании тела, а своя история, рассказанная в линиях и очертаниях, которые, сливаясь, рождали поэзию.

Руки самого Родена были волшебны. Роден мечтает не головой, а руками, решил Рильке, ими он воплощает в жизнь все свои фантазии. Отныне поэт желал только одного – оказаться в этих дарующих перемены руках. Он верил, что его призвание предрешено, и ждал лишь наставника, чтобы наконец ожить. Только Роден, чьи руки заставляли двигаться бронзовых мужчин, а сердца зрителей учащенно биться, способен своим прикосновением менять жизнь. Опосредованно, через Всевышнего, Рильке описывает это в «Часослове».

Я вычитал из Слова Твоего

безмолвного, из жестов понял,

какими Ты лепил нас, мял в ладони

(лучистые, теплы, премудры жесты).

К четырем часам глаза Рильке достаточно насытились для первого дня. Они болели от усталости, когда поэт ранним вечером вернулся в Париж. И все же он нашел силы отправить письмо Кларе Вестхоф, в котором говорилось, что поездка укрепила его веру в Париж и оправдала решение приехать сюда.

«Я счастлив, что в жизни столько величия, и мы находим путь к нему в этом смятенном мире… – Но на письме появились кляксы, и пришлось прощаться: – Глаза болят, утомилась и рука».

Спустя пару дней Рильке еще раз наведался в Мёдон. И снова неловкость за обедом в компании Родена и Бере, и вновь та же самая маленькая девочка. (Возможно, дочь Родена, а может быть, всего лишь соседка, поскольку у пары был только сын.)

После еды мужчины уединились на скамейке в парке. Девочка последовала за ними: она то устраивалась на земле у их ног, то оборачивалась, то бежала исследовать голыши на аллее. Порой она останавливалась и следила, как шевелится рот скульптора во время разговора, а затем вновь убегала.

Чуть погодя девчушка вернулась с фиалкой. Цветок застенчиво лег в большую ладонь в ожидании ответа. Но Роден смотрел сквозь «робкую крохотную ручку, сквозь фиалку, сквозь ребенка, сквозь весь этот маленький акт любви», заметил Рильке. Как ни в чем не бывало, скульптор продолжал беседу, и девочка отступила.

Скульптор рассказывал Рильке о своей учебе, затем пустился в рассуждения о школах искусств, где, по его мнению, учили лишь рабски повторять природу в доступных подробностях. Там редко встречались учителя вроде Лекока, который научил Родена видеть чувствами, глазами, «прорезавшимися в сердце».

Малышка вновь попыталась привлечь внимание скульптора. Ее новое подношение, раковина улитки, наконец заинтересовало Родена. Он перевернул раковину и улыбнулся: «Вуаля». Вот он, прекрасный образец в духе греческого искусства, сказал Роден. Гладкая поверхность, простая геометрия – раковина будто излучала жизнь. Внешне она отражала безупречные законы природы, как совершенное произведение искусства.

И – вуаля – раковина неожиданно открыла Рильке устройство роденовского разума: как улитка, прячется он в свое укрытие, выглядывая лишь по собственному желанию.

Рильке решился заговорить. Старательно подавляя немецкий акцент, он спросил, какое место скульптор уделяет любви в жизни художника. Как найти гармонию между искусством и семьей? Роден ответил, что лучше быть одному, разве что обзавестись женой, ведь «мужчине не обойтись без женщины».

После бесед Рильке в одиночестве отправился на прогулку в лес, чтобы обдумать жесткую правду, которую ему открыл скульптор. Дом Родена удручал. В семье не было любви. Скульптор знал об этом и нисколько не переживал. Он знал лишь то, кем являлся, – творцом, художником, и больше для него ничего значения не имело. Он придерживался собственных правил, и оценивать его по чужим было ошибочно. Он жил в своей вселенной, и это, по мнению Рильке, куда важнее, чем жить в мире, созданном другими. Теперь Рильке будто даже одобрял, что скульптор не понял его поэзии и не знал других языков. Невежество надежно оберегало его священное царство.

Рильке вдыхал холодный сырой воздух, и внутри него росло чувство свободы. Ему стало легче – теперь он получил направление, хоть и не знал пока, как достичь цели. Он верил Родену, который сказал, что усердный труд сам проведет по нужному пути.

После прогулки в лесу все вокруг виделось по-новому. Теперь Рильке замечал красоту вокруг: безмятежное небо, пара лебедей в пруду, тянущиеся к солнцу бутоны роз. Даже усыпанная каштанами аллея вдруг обрела иной смысл – стала дорогой, ведущей вперед. Пускай путь и зарастает густо дикостью жизни, но настоящий художник не сбивается с дороги, несмотря ни на что.

Тем вечером Рильке написал жене: «Художник не смотрит по сторонам». Вот почему великие люди вроде Родена и Толстого живут просто, «отвергая все, в чем не нуждаются». «Выбирать следует или одно, или другое: или счастье, или искусство».

Как же воспринимала эти новости Клара Вестхоф, которая ухаживала за ребенком в Германии? Рильке писал, что в первую очередь они с женой – не супруги, бредущие по одному пути, а художники, которые идут параллельными, но разными дорогами. Он поддерживал искусство Клары, но редко сочувствовал жалобам на трудность воспитания ребенка. Когда Клара сетовала на утомление, он говорил, что легкая усталость – вполне здоровое чувство. Покровительственный тон он иногда смягчал притворными хвалами: при такой твоей силе и стойкости «одной ночи хватит, чтобы отдохнуть».

Но в том сентябре Клара не стала так просто уступать. Она пожелала приехать в Париж и еще раз повидаться с Роденом. Рильке согласился, но убедил оставить Руфь. Париж едва ли подходит для ребенка – так он решил. Начать с того, что это обойдется неимоверно дорого, гостиницы переполнены, а времени хватает только на работу. По утверждению Рильке, Роден поддержал его. «Я говорил с ним о тебе и о Руфь… Да, нужно трудиться, только трудиться. И быть терпеливым».

Вестхоф послушалась мужа. Она оставила Руфь родителям в Обернойланде, городке неподалеку от Ворпсведе, и собиралась поехать в Париж на следующий месяц.

Рильке провел в компании Родена десять дней и затем написал своему новому учителю письмо. Он признавал, что довольно странно общаться в письменном виде, ведь они часто встречаются, но языковой барьер мешал поэту в полной мере выразить свои чувства. В крохотной комнатенке Рильке сидел за столом и старательно подбирал слова, чтобы точно объяснить скульптору, насколько тот его вдохновляет. Роден дал ему силы, дал возможность пережить страдания одиночества, научил принимать жертвенность и «находить смирение даже в смятении бедности». Он писал, что жена поддерживает его и вскоре тоже приедет в Париж. Если бы только они оба нашли работу в городе, то не спешили бы уехать. Поэт чувствовал, что это путешествие «переродит его жизнь».

Вместе с письмом он послал пару рифмованных строк, которые родились у него во время прогулки по Люксембургскому саду.

«Почему я пишу эти строки? Вовсе не уверенность в их достоинстве ведет мою руку, а желание к Вам приблизиться», – признавался Рильке.

Роден стал для поэта примером в искусстве и жизни. Он знал, что скульптор не разберет немецких строк, но все же хотел, чтобы тот хотя бы взглянул на них. Наконец, он перешел к главной цели письма.

«Я пришел к Вам не столько, чтобы написать о Вас, – признался Рильке, – сколько спросить: как мне жить?»

Неизвестно, ответил Роден на письмо или нет, но следующие пару месяцев Рильке свободно посещал мастерскую – о большей поддержке поэт и не мечтал, – и каждое мгновение стремился упрочить связь со скульптором.

Лучшими были дни, когда поэта приглашали в Мёдон по утрам. Он приезжал, вооружившись списком вопросов, и получал ответы у пруда или во время прогулок. Иногда такие беседы тянулись за полдень. Роден с удовольствием рождал для своего ученика новые метафоры, а тот покорно их записывал, как голубь подбирает хлебные крошки.

Однажды Роден вырвал из земли гриб и перевернул его.

«Посмотри, всего лишь за ночь, за одну только ночь появляются все эти пластинки. Вот где хорошая работа».

В другие дни Рильке наблюдал за Роденом в мастерской. Одним взмахом своего инструмента, будто мечом, скульптор отрубал конечности или голову, задыхаясь, полосками отсекал глину. Долотом прорезал нужное ему, пока воздух не заполняло облако пыли. Он мог разобрать творение по частям. Мог вцепиться в конечность, как хищник в добычу, и отбрасывал ее в мусор. Иногда он оставлял тела вовсе без рук и ног. В конце концов, получался «не цельный дом, выстроенный от крыши до фундамента, – говорил писатель Жан Кокто, – а лестничный пролет, балкон или часть двери».

В отличие от Рильке, Роден не ждал вдохновения, не ждал, что чистые чувства перельются из его души в бездвижную материю. Родену Бог казался «слишком великим, чтобы прямо вдохновлять людей». По его мнению, лишь руки художника создают «земных ангелов». К бесформенной глине он подходил, «не зная, что в конце концов получится; так червь прогрызает свой путь во мраке земли», – писал Рильке в монографии. Роден брал глину в свои большие руки, плевал на нее, начинал лепить и в процессе работы наполнял предмет силой, оживлял его.

«Художник не имеет права на выбор. Его работу наполняет дух беспрекословного послушания», – говорил Рильке.

Роден работал с чрезвычайной оживленностью, наверное, и поэтому его творения получались живыми. Ему также помогал свет. При правильной геометрии всех граней свет плавает и мечется по фигуре, создавая видимость движения. Иногда успешность работы Мастер проверял свечами – язычки пламени озаряли стыки света и тени. Однажды Роден показал этот опыт своему ученику в Лувре. Они пришли в музей перед самым закрытием и поднесли свечу к Венере Милосской. Роден велел наблюдать за светом, а сам принялся обводить свечой очертания статуи. Свет мягко тек по поверхности, не подпрыгивая на трещинах и стыках, – их просто не было. Роден верил, что свеча открывает все недостатки.

Рильке пробыл в Париже почти месяц, когда Роден получил заказ на портрет, который требовал бездны времени. Он погрузился в работу, и даже выходные теперь не мог отдавать долгим беседам с поэтом. Рильке решил на время оставить скульптора в покое и самостоятельно изучить Париж. Чтобы узнать о художественном развитии мастера, он собирался проследовать по его пути в родном городе.

Прежде всего он отправился в Лувр и с удивлением обнаружил, что разбирается в искусстве: теперь в Нике Самофракийской он видел «чудо движения», а Венера Милосская, на его новый вкус, оказалась слишком пассивна и бездвижна.

Целую неделю с девяти до пяти Рильке проводил в Национальной библиотеке, где Роден в юности срисовывал иллюстрации. Поэт хотел проделать то же с великими французскими символистами – так изучить строки Бодлера и Поля Валери, чтобы скользить по их рифам, как палец скользит по сырой глине. Еще он часами разглядывал репродукции готических соборов – горных хребтов Средневековья, – он знал, что Роден боготворит их.

Каждый день после закрытия библиотеки он шел пешком в свою гостиницу вдоль Сены, но ненадолго задерживался на острове Сите и наблюдал, как солнце скрывается за башнями собора Парижской Богоматери. Собор, построенный в честь Девы Марии, разрушали в каждой новой войне, а затем вновь отстраивали, орнамент украли, но стены не дрогнули, как воля живой Девы Марии. Собор, переживший унижение, казался Рильке еще более прекрасным. В этот час река обращалась «серым шелком», а город сиял огнями, как падшими звездами. Вскоре темноту наполнят музыка и запахи, но собор давал убежище от этого. Здесь, как в лесу или океане, мир затихал, а время останавливалось.

Немыслимо стоять перед собором и не оценить вложенный в него труд. Усердие, с каким его возводили, так же притягательно, как и сама совершенная структура здания. Рильке околдовывала мысль, что строители день за днем, год за годом по камню возводили этот шедевр.

«Если бы они работали только по вдохновению, строительство никогда бы не закончилось», – думал Рильке.

Призыв Родена «трудиться, неустанно трудиться» шел в разрез со всем, что Рильке узнал в Ворпсведе о слиянии искусства и жизни. Собор построен лишь потому, что его создатели вложили в него свои жизни.

Поэт потратил годы, наблюдая за облаками в ожидании музы, которая так и не пришла. Пример Родена призывал к действию. Теперь работа значила жизнь без ожидания. Кроме того, Рильке сделал вывод: «Работать – значит, не умирать».

Глава 7

Биографы начали бы с самого начала. Они рассказали бы, как мальчик-Роден тупым лезвием резал по дереву, чтобы заработать на хлеб. Или как юноша-Роден работал на Севрской фарфоровой мануфактуре. Определили бы, кто первым повлиял на него – Данте, Бодлер, Микеланджело, – и когда случилось пророческое пробуждение, где та граница, которая повлияла на будущее гения. Такой подход одновременно «привычный и трогательный».

Но историю Огюста Родена нужно рассказывать иначе. Рильке, по крайней мере, хотелось поведать ее по-другому. В октябре Роден отправился в Италию, чтобы навестить друга, и у Рильке образовались три недели беспрерывной работы над монографией. За сломанным письменным столом он размышлял, как же начать пугающую первую страницу.

Он неотрывно смотрел на кирпичную стену за окном. Ходил из угла в угол и оттягивал начало работы. Привыкнув держать окна открытыми, Рильке страдал, когда ветер вносил в комнату жирный запах картошки фри, смешанный с больничными йодовыми испарениями. Когда вонь делалась нестерпимой, поэт отправлялся в Люксембургский сад, где прислонялся головой к решетке и глубоко дышал. Но даже запах цветов, густо растущих в саду по краям дорожек, раздражал его чувствительное обоняние.

В гостиницу он возвращался всегда до восьми вечера, прежде чем улицы заполнялись пьяными. В комнате, где прежние ароматы вытеснял запах горящего керосина, он садился за стол и подумывал, чтобы начать книгу с рассказа о скульптурах, которые прославили Родена. Но потом решил, что слава Родена едва ли связана с его работами. На писчей бумаге поэт отметил: «Слава – это всего лишь скопление недомолвок вокруг нового имени».

Нельзя начинать рассказ и с детства скульптора – увидев Родена за работой, Рильке решил, что он уже родился великим. Его величие подобно грандиозности готического собора или царственности каштана в полном цвету. Чтобы рассказать такую историю, поэту пришлось бы начать с ветвей и двигаться в обратном направлении к стволу, а затем вгрызться в землю, где покоится расколотое зернышко.

Рильке не спалось. Грохот трамваев мешал до конца расслабиться. А если и удавалось задремать, возвращались домой соседи: они оглушительно топали по лестнице, и поэт подскакивал в страхе, что они сейчас вломятся к нему.

Лежа без сна, поэт призывал Бодлера, как ангела-хранителя. Он повторял про себя начало бодлеровского стихотворения в прозе «В первом часу ночи» из сборника «Парижский сплин»: «И вот! Я наконец один!.. отступила тирания человеческих лиц!» Но тут же Рильке принимался сравнивать себя с Бодлером, и подступал новый приступ тревоги.

Роден никогда не сталкивался с такими трудностями. Никогда не задавался он вопросом, почему стал художником, и в этом ли его предназначение.

– Какой была ваша жизнь?

– Хорошей.

– У вас были враги?

– Не те, что мешают работе.

– А слава?

– С ней работа обернулась долгом.

– А ваши друзья?

– Они ждут моих работ.

– А женщины?

– Работа научила меня их уважать.

– Но вы тоже однажды были юны?

– Тогда я ничем не отличался от остальных. В юности ты ничего не знаешь, знания приходят с возрастом и никогда не торопятся.

В отсутствие Родена поэт искал компании других художников, которых почитал. Он познакомился с испанским портретистом Игнасио Сулоагой, который хоть и был всего на пять лет старше Рильке, но уже приобрел широкую известность в Европе и в тот год выставлял несколько работ на Венецианской биеннале. Обладатель бочкообразной груди и густых черных усов, баскский художник излучал непринужденную уверенность. Он никогда не делал набросков для своих картин – сначала прямо на холсте обозначал контуры углем, а затем заполнял их темными красками.

Сулоага привел Родена в такое восхищение, что однажды скульптор за одну его картину заплатил тремя своими статуями. Позже Рильке осознает, что Сулоага станет единственным, помимо Родена, художником в Париже, который «глубоко и надолго поразит» его. Но связь их преимущественно была односторонней. Рильке не раз отправлял баскскому художнику восторженные письма, но никогда не получал столь же восхищенных ответов, как, вероятно, хотел. И все же однажды Сулоага пригласил поэта в свою мастерскую, где представил ему работу другого выдающегося мастера – Эль Греко. Буйные библейские сюжеты художника, «рожденного греком», но прославившего эпоху Испанского Ренессанса, поразили Рильке дикой глубиной, какую прежде он видел лишь в собственных кошмарах. Эль Греко создавал непропорциональные тела, длинные и гибкие, как пламя свечи, и явно опережал не то что свой XVI век, но и нынешнюю эпоху.

В этом же месяце Рильке пришлось готовиться к скорому приезду жены в Париж. Он нанял две комнаты на улице Аббе де л’Эпе, в доме № 3, в Латинском квартале, в паре кварталов от гостиницы. Супруги собирались жить под одной крышей, но в разных комнатах. В реальности пара виделась лишь по воскресеньям, когда супруги читали друг другу отрывки из «Нильса Люне». На день рождения Рильке подарил жене сборник эссе «Жизнь художника» Густава Жеффруа и подписал: «Кларе. Любимой матери. Художнику. Другу. Женщине». Ни слова о жене или возлюбленной. Но тогда Клара, вероятно, не обратила на это внимание. За месяц она уже получила несколько заказов, так что второе пребывание в Париже оказалось более плодотворным, чем первое.

Что еще важнее, она получила возможность видеться с Роденом. Каждую субботу скульптор устраивал день открытых дверей в своей мастерской, и почти всякий раз Клара носила туда свои работы.

«Близость к Родену ее не смущала, а скорее подбадривала, помогала развиваться, взрастила в ней уверенность и спокойствие – пребывание в Париже в конце концов принесло ей пользу», – писал Рильке.

После посещения Мёдона вместе с мужем Клара заметила, что там она «освободилась в окружении того, что несет человеку лишь добро. Прекрасные фрагменты и целые фигуры стояли в траве или возвышались на фоне неба, лужайка будто приглашал к детским забавам, а в небольшом углублении покоился озаренный солнцем античный торс».

К этому времени Рильке почти закончил монографию. Он в полной мере изучил и исследовал творчество Родена и благодаря этому стал иначе смотреть на мир:

«Теперь цветы пробуждают во мне невыразимую массу чувств, а животные дарят необъяснимо странные восторги. Порой таким образом я воспринимаю и людей – руки живут своей жизнью, губы произносят слова; на все я теперь смотрю с большим спокойствием и верностью». И хотя Рильке учился видеть как художник, он еще не освоил это ремесло. Где же «инструмент моего искусства, молот, мой молот?» – спрашивал себя поэт. Как создавать предметы из слов? Как основы творчества Родена применять к поэзии?

Роден предложил поэту выполнить задание, которое сам делал еще студентом. «Следи за животными», – сказал ему когда-то профессор Бари. Выдающийся скульптор-анималист уже не придавал большого значения этой задаче, она вошла в его кровь. Но Роден быстро осознал, почему художники еще с пещерных времен поклоняются животным.

Раньше зоопарки служили местами исследования до тех пор не изученных представителей фауны и олицетворяли колониальное величие. Путешественники и первооткрыватели отправляли на родину львов и обезьян, и Франция выставляла их на всеобщее обозрение, отдавая дань своим храбрецам на чужбине. Для художников зоопарки служили музеями, где открывались ранее невиданные художественные формы. Писатель Генри Джеймс однажды заметил, что для Бари Сад растений стал «Африкой и Азией». Художник Анри Руссо по прозвищу «Таможенник» не один год провел на скамьях в саду, где вдохновлялся на свои дремотные живописные картины джунглей.

В отличие от человеческого зоопарка, зверинец, в котором обитали медведи, газели, фламинго и змеи, Рильке воспринял как убежище. Животные в клетках были сродни одушевленным вещам, и поэт изучал их, как Роден осматривал свои статуи на пьедесталах. Каждый зверь – целая непознанная планета. В этом путешествии Рильке опирался на учение бывшего своего наставника по Мюнхенскому университету Теодора Липпса и на его основе создал способ осознанного наблюдения, который назвал einsehen, «вглядывание».

«Вглядывание» – это удивительное путешествие от поверхности предмета к его сердцу, где восприятие служит чувственной связью. Рильке постарался разделить «вглядывание» и «изучение», поскольку последнее опирается лишь на точку зрения смотрящего и приводит к очеловечению животных. «Вглядывание» же берет за основу позицию объекта. Оно не только делает вещи человечными, но и делает человека «вещественным».

В случае с камнем, например, следует вглядеться вглубь, туда, где зарождается само свойство камня. Затем наблюдатель должен обратиться внутрь себя, тоже почувствовать, как, рождаясь внутри, каменная тяжесть утягивает книзу. Именно восприятие запускает в теле этот процесс, но для этого зрителю нужно быть одновременно и наблюдателем и наблюдаемым. Когда к наблюдению присоединяется сострадание, мы видим не только глазами, но и кожей.

«Ты, вероятно, рассмеешься, – писал Рильке другу, – если я расскажу, где мое величайшее, всеобъемлющее чувство, земное благословение. Я должен признаться: снова и снова, здесь и там вглядываюсь я, и открываются мне, как дар божий, быстрые, глубокие, вечные моменты».

Слова, которыми Рильке описывал радость от познания мира новым способом, вторили мыслям Липпса о том, что эмпатия освобождает человека из одиночного плена разума. В то время, когда Рильке в Париже изучал животных в зверинце, Липпс в Мюнхене работал над своей теорией эмпатии и эстетических наслаждений. В своем выдающемся труде на эту тему он выделил четыре типа эмпатии: 1) общая осознанная эмпатия – видеть движение в привычных объектах; 2) эмпирическая эмпатия – наделять одушевленными качествами неодушевленное; 3) настроенческая эмпатия – устанавливать связи между эмоциональным состоянием и цветом или музыкой, например «весело желтый»; 4) чувственная внешняя эмпатия – когда движения и жесты отражают внутреннее состояние.

На примере животных Рильке нашел подтверждение всем выводам своего наставника. Инстинкты животных схожи с человеческими, но отсутствие общего языка общения не позволяет полностью изучить их природу. Тогда художники изучали животных как диковинку, но с фауной, в отличие от неодушевленных предметов, легко устанавливался зрительный контакт. Эта отдача связывала путами две отдельные жизни и воплощала «вовлеченность зрителя», без которой, по мнению австрийского искусствоведа Алоиза Ригля, ни одно произведения искусства не добьется успеха.

День за днем Рильке ходил в зоопарк и учился «вглядываться», а вечерам делал грубые наброски увиденных животных. Особенно его притягивала одинокая пантера, мечущаяся в клетке. Она напомнила маленькую гипсовую пантеру из мастерской Родена. Тот неимоверно восхищался скульптурой: «Как же она прекрасна», – и Рильке решил в Национальной библиотеке отыскать бронзовый первоисточник. Вновь и вновь рассматривал он скульптуру в выставочном шкафу и наконец понял, что в ней увидел Роден: «В этой крохотной гипсовой статуе я увидел замысел скульптора, значение античности и связь скульптора с нею. В этой статуе столько жизни, сколько и в подлинном звере, эта крошечная скульптура (высотой в ширину ладони и длиной в ладонь) многогранностью не отличается от большого произведения искусства, и все эти грани живые, подвижные и разнообразные. И это всего лишь гипс! Но до чего же достоверно изображен крадущийся шаг, положение широких лап, и эта полная силы осторожность, бесшумность…»

Гипсовая пантера вызвала в Рильке те же чувства, что и в Родене пара гончих Бари, когда скульптор наткнулся на них в витрине магазина и осознал, что неодушевленный объект может двигаться с живостью одушевленного. Рильке не отпускал эту мысль, когда он описывал пантеру в одной импрессионистической зарисовке, из тех, что называл «картинами настроений», и позже, когда эта зарисовка переродилась в самое знаменитое его стихотворение «Пантера». Начинается оно с образа кошки, мечущейся в клетке.

Взгляд меркнет зверя, и: одни лишь прутья

проходят мимо, – впредь не держит свет.

Как будто потерялась в прутьях суть, и

за тысячью их – мира больше нет.

Вероятно, читатель может связать метания пантеры с бедственным положение самого поэта. Но в стихотворении нет и следа поэта! Рильке больше не привлекает к себе внимание цветистыми описаниями. К примеру, он ни слова не говорит о размере пантеры или о ее мехе. Вместо этого он описывает животное через неволю: плен становится недоступной свободой. «Стена» из прутьев движется, а пантера превращается в клетку, в предмет. Затем угол зрения смещает с Рильке на пантеру, когда животное слышит звук собственных шагов, и таким образом круговорот симпатии Рильке превращает в тему стихотворения. Под конец поэт возвращается к глазам пантеры: «Над глазом пленка тонкая тогда / внезапно тишина пронзает тело». Образы проникают в глаз животного, проходят к самому сердцу, где остаются навсегда.

Наконец Рильке нашел путь из мира внутри себя в мир вещественных объектов. Как юный Роден запоминал картины в Лувре, так и поэт сначала собирал образы внутри себя, придавал им форму – и только затем брался за перо. Он получил их, а не создавал, позволял им лепить себя. Как позже скажет главный герой единственного романа Рильке: «Люди думаю, что стихи – это чувства (даже самые ранние), но на самом деле стихи – это опыт».

«Пантеру» Рильке написал в 1902 году, и стих стал первым в прорывном сборнике «Новые стихотворения», который сам поэт часто называл «вещными стихами». Скульптурно выстроенная работа, в которой глубоко отразилось влияние Родена, – это алхимическая смесь разных средств. Годы спустя Джон Бэнвилл напишет для журнала «Нью Йорк Ревью оф Букз», что этот радикальный поэтический опыт «был столь же уникальным, как творения Элиота и Паунда».

С наступлением зимы у Рильке закончились идеи. Бессловные дни сменялись месяцами, но так «ничего и не происходило», писал он. Роден и дальше проходился по его жизненному пути, как бурный поток, оставляя позади людей и будничные события, «словно пересохшее русло, где больше не пролегает его путь». Но вопреки воле поэта и желанию «держаться одного русла и налиться силой», творчество Рильке растекалось множеством бессмысленных ручейков.

Был ли он слишком слаб? Слишком ли велико было его желание? Когда-то он верил, что, укоренившись глубоко в землю домом и семьей, он научится «лучше наблюдать, лучше осязать, лучше осознавать». Но хоть жизнь и сделалась более определенной, но так и осталась «жизнью вовне», говорил поэт. Никоим образом не принесло это изменений в его существование, ведь он «столь страстно мечтал стать настоящим среди настоящего».

Той осенью, когда Рильке писал «Пантеру», курсант военного училища австриец Франц Ксавер Каппус девятнадцати лет от роду сидел под сенью столетнего каштана и читал сборник стихов. Каппус учился в училище Святого Пельтена, но за военной формой скрывался талантливый писатель. Когда он услышал о совершенно новом поэте, который осовременил немецкий романтизм, тут же взял последний его сборник «Мне на праздник» и устроился с ним в траве.

Рильке бунтовал против традиций романтизма, но, наполняя страницы ангелами, святыми и богами, он, хоть и признавал всю мощь религиозных символов, но при этом наделал их светскостью. В одном стихе персонаж Христа спал с продажными женщинами и жаловался, что Мария Магдалена не смогла от него зачать. Такая непочтительность сделала поэта кумиром молодежи. Австрийский писатель Стефан Цвейг вспоминает, как вместе с одноклассниками на уроках переписывал Рильке и Ницше в тетради, пока учитель читал «устаревшие лекции» о Фридрихе Шиллере.

Нетрудно представить, в какое восхищение пришел Каппус, всего двумя годами младше Цвейга, когда впервые прочел недружелюбные стихи Рильке. В тот день книга так увлекла ученика, что он не заметил, как подошел любимый учитель Франц Горачек. Профессор отнял у Каппуса книгу и взглянул на обложку: «Стихи Райнера Марии Рильке»? Он пролистал книгу, пробежал взглядом по строчкам, провел пальцем по отметкам на краях. Затем покачал головой и сказал: «Значит, наш ученик Рене Рильке стал поэтом».

Горачек рассказал, что пятнадцать лет назад служил капелланом в училище Святого Пельтена, когда здесь учился бледный болезненный мальчик. Он описал Рильке как «тихого, серьезного, весьма одаренного юношу, который держался крайне замкнуто». Он «терпеливо продержался» четыре младших класса в училище, но перейти в средние классы не успел – родители забрали его из училища, и с тех пор Горачек ничего о нем не слышал.

Конечно, Каппус невольно стал проводить параллели между собственной жизнью и судьбой Рильке. Оба попали в военное училище из восточно-славянских городов – Рильке из Праги, а Каппус из румынского города Тимишоара. Оба стояли на пороге военного будущего, что «в корне противоречило» самой природе юношей, как говорил Каппус. Оба ходили по одной земле, носили одинаковую форму и мечтали об одном, и, размышляя об этом, Каппус решился написать Рильке, в ком «надеялся найти понимание – из всех лишь в нем одном». Он упомянул общего знакомого Горачека и вложил в письмо несколько собственных стихов с просьбой их оценить.

Жизненные обстоятельства того времени не позволяли Рильке дать хороший совет о будущем. В декабре он закончил монографию о Родене, но крошечная плата никак не изменила бедственного положения. Не хватало средств даже, чтобы рассылать копии своих книг друзьям: «Я не могу их купить», – признавался он тогда. Стремительно таяли и гонорары за предыдущие работы.

Рильке и Вестхоф провели рождественские каникулы в Париже, но тосковали по друзьям и родным, оставшимся в другой стране. Поэт написал Отто Модерзону письмо с новогодними поздравлениями, желая сгладить разлад со старым другом. Он жаловался на Париж такими словами: «…здесь много прекрасного, но даже сияющая вечность этих чудес едва ли вознаграждает страдания от жестоких смятенных улиц и чудовищных садов, людей и вещей». И убеждал Модерзона «держаться своей страны!» Единственное приятное впечатление от Парижа, по мнению поэта, – это Роден. «Время обтекает его, и так он работает день за днем всю свою долгую жизнь, будто нерушимо, незыблемо и почти безымянно».

Модерзон не нуждался в увещеваниях.

«Этот дикий кошмарный город пришелся тебе не по вкусу – охотно верю, – писал он в ответ. Для Модерзона города были рассадниками болезненного эгоизма, ницшеанства и модернизма. – Во всем свете не сыщется ничего милее, чем мирная строгость деревни. Я не вынес бы жизни в таком городе – я бы взглянул на искусство, которое там хранится, насладился им и вновь вернулся к тишине и спокойствию».

Однако в отличие от Модерзона, который любил вечерами полеживать на диване с трубкой в зубах, его жена все еще с любознательностью интересовалась дальними местами. Пауле Беккер было двадцать пять, и юность не позволяла ей сдаться и превратиться в отяжелевшую сельскую женщину, удрученную и «согнутую сохой», как писал Рильке. Однообразие деревенской жизни и рожденные в ней скучные пейзажи притупляли чувства. После поездки в Париж вместе с Вестхоф три года назад, немецкие художники казались Беккер смиренными по сравнению с французскими. В Париже творили будто бы без оглядки на всеобщее одобрение. Стоило подумать о возвращении в этот город, сердце билось чаще.

Теперь, когда отношения с четой Рильке налаживались, Беккер увидела для себя возможность. Модерзон не желал отпускать жену одну. Но, помня, с какой жертвенностью она посещала ненавистную кулинарную школу, он согласился отпустить ее в феврале 1903 года.

Беккер с трудом сдерживала восторги, когда садилась на поезд до Парижа незадолго до своего двадцать шестого дня рождения. Она воображала, что подхватит свою прежнюю парижскую жизнь: каждый день художественные выставки, шампанское и философские беседы с Вестхоф, а по субботам – долгие прогулки за городом. Беккер остановилась в той же маленькой гостиничной комнатке, которую подруги снимали во время учебы.

Как только Рильке и Вестхоф освободились, Беккер вечером помчалась к ним в Латинский квартал, едва ли не повизгивая от щенячьего восторга. Она поведала хозяевам ворпсведские сплетни, но Рильке и Вестхоф остались безучастны, словно были выше жизни маленького городка. В их поведении не было грубости, но было кое-что похуже. Деланное радушие. Ни теплоты, ни близости, и, что еще хуже, никакого счастья. Супруги только и жаловались на нехватку денег и переутомление. Беккер убеждала их отдохнуть и на денек съездить в деревню, но они категорически отказались, предпочитая работу.

На следующий же день Беккер написала мужу о «горделивом унынии» супругов. «Призыв Родена “трудиться, неустанно трудиться” они восприняли слишком буквально – они не выбираются за город по воскресеньям и больше вовсе не наслаждаются жизнью».

Поэт без умолку болтал о Родене и посвященной ему монографии, но Беккер виделось в этом плохо скрытое честолюбие. «Пламя Рильке постепенно затухает, но маленький огонек желает вновь вспыхнуть от света великих умов Европы: Толстого, Мутера, ворпсведсцев, Родена и нового друга – Сулоаги», – писала Паула мужу. Последние работы ее подруги, изображения разрозненных частей тела, слишком явно напоминали Родена. «Посмотрим, как она поступит, чтобы не стать его меньшей копией».

И все же одержимость Рильке великим скульптором оказалась полезна для Паулы – открыла двери для знакомства с мэтром. Каждое воскресенье скульптор устраивал в своей мастерской день открытых дверей для друзей и других художников. Поэт написал записку, в которой назвал Беккер «женой весьма талантливого художника» (та заметила «оскорбительное замечание»), и таким образом обеспечил ей свободный вход.

Когда в следующие выходные Паула прибыла в студию, там уже собралась целая толпа. Девушка замешкалась на пороге, не решаясь подойти к скульптору и отдать рекомендательную записку. Наконец она собралась с духом, нерешительно приблизилась к Родену и протянула листок. Но скульптор даже не взглянул на него, кивком пригласив ее войти.

Оказавшись в мастерской, Паула могла свободно и подолгу разглядывать скульптуры. Не каждая работа находила отклик в ее душе, но вместе творения обладали такой силой, что она немедленно поверила замыслам скульптора.

«Его не волнует одобрение публики», – думала она.

Перед уходом она осмелилась и попросила дозволения посетить мастерскую в Мёдоне. Удивительно, но отказа не последовало: жду в будущее воскресенье.

В следующие выходные Беккер поездом прибыла в Мёдон, но скульптор оказался занят, однако помощник передал его разрешение свободно изучать имение. Беккер отправилась на прогулку и посетила павильон, в котором уже однажды бывала на Всемирной выставке, – теперь она поняла, как глубоко в этих работах отразилось поклонение Мастера природе.

Чуть позже пришел и сам Роден и пригласил Беккер в мастерскую. Он достал несколько стопок рисунков, и Паулу поразило, что Мастер всегда начинает с простых карандашных набросков, которые затем щедро окрашивает акварелью. Яркие дикие цвета не вязались с мягкостью скульптора.

Вскоре Роден вновь завел любимую тему: «Работа, – сказал он, – вот, где я нахожу удовольствие».

Те же речи в устах Рильке неимоверно раздражали Беккер, но каждое слово Родена пьянило. Девушка поверила, что скульптор действительно живет своей работой – доказательства притаились в каждом уголке мастерской. Рильке же, который мог похвастаться только парочкой посредственных книжонок и при этом постоянно жаловался на всё, просто цитировал слова скульптора.

Беккер написала мужу и велела немедленно приехать в Париж, поближе к Родену. «Это правда: все, что есть необычайного в искусстве, есть в Родене».

Однако радостное возбуждение покидало ее, стоило прикоснуться к заразному убожеству супругов Рильке. Сначала Беккер стремилась спасти свою поездку и подстраивалась под интересы друзей. Однажды вместо пикника за городом она отправилась вместе с ними на выставку японских художников, где впервые увидела тягучие, будто написанные детской рукой линии. Но в марте Рильке вновь слег с третьей подряд лихорадкой. Беккер принесла к постели больного тюльпаны, а затем заявила Модерзону, что «не в силах больше терпеть» поэта. Она поцеловала обручальное кольцо и решила прервать свое пребывание в Париже.

В ожидании поезда на Ворпсведе Беккер писала мужу, что Вестхоф пойдет на пользу, если Рильке уедет на некоторое время. Клара получала все больше заказов на бюсты, а брюзжание мужа явно тянет ее книзу.

В то время Рильке разделял мнение Беккер о себе. С окончанием монографии о Родене он вновь обеспокоился, где добыть средства для существования и вдохновение (если оно вообще будет) для новой книги. «Я совсем не могу писать – осознание, что от моего творчества зависит хлеб насущный, и вовсе лишает меня сил работать, – писал Рильке той весной шведскому психологу Эллен Кей, своей подруге и покровительнице. – Я жду звона в тишине, но на призыв силой он не явится».

Стол поэта опустел, не считая пары не отвеченных писем. Наконец в феврале 1903 года Рильке сел за ответ ученику военного училища, которое сам посещал в детстве. Поэт не знал юношу по имени Франц Ксавер Каппус, но с радостью получил вести о профессоре Горачеке. Учитель всегда нравился Рильке, поскольку единственный из всех преподавателей не был военным.

«Дорогой друг, я лишь недавно получил Ваше письмо. Благодарю за Ваше глубокое и любезное доверие», – выводил Рильке черными чернилами своим витиеватым каллиграфическим почерком.

Каппус уже отчаялся получить ответ, когда пришел конверт с голубой печатью и парижской маркой. Адрес был написан «прекрасным, четким и уверенным почерком», заметил Каппус. Письмо приятно оттягивало руку. В ответ на две страницы письма Рильке исписал восемь. Он помнил, с каким волнением ждал нового звона творческого колокола, и посоветовал юному поэту хорошенько обдумать, справится ли он с тяжелой ношей творческой жизни.

«Какая причина побуждает писать? Глубоко ли проросли в сердце ее корни?» – рассуждал Рильке. Спроси себя: «Умру ли я, если не смогу писать? И в самый тихий час ночи спроси себя вот что: должен ли я писать? Если сердце ясно скажет “должен”, значит, строй свою жизнь ради этого долга, но будь готов отдать ему все силы, ибо искусство – это не выбор, а вечное стремление души».

Рильке не стал судить стихи Каппуса, сказал лишь, что они лишены ясного голоса и «еще не обрели независимость». Он просил юношу больше не посылать их издателям и критикам, в том числе и самому Рильке. Так он получит лишь внешнее признание, а поэтические заветы идут изнутри. Кроме того, критика дальше всего от искусства, считал Рильке, а суждения «по большому счету сводятся к довольным, но неверным толкованиям».

Письмо Рильке побудило Каппуса немедленно сесть за ответ. Не известно, что он написал, поскольку его письма не публиковались, но известно, что за пять лет поэты обменялись примерно двадцатью письмами. Также известно, что Каппус считал блуждающие размышления Рильке об одиночестве, искусстве и любви очень трогательными, глубоко чувственными, и предсказал, что письмам найдут отклик «в растущих и развивающихся душах сегодня и завтра». Вскоре после смерти Рильке он принес письма его жене и дочери и предложил их издать.

В продуктивной переписке Рильке видел возможность для развития своего творчества. Он с крайней тщательностью подходил к составлению писем – легче переписать целую страницу, чем испортить вид зачеркнутым словом, – и дал издателю разрешение о посмертной публикации своей переписки. После смерти Рильке в 1926 году Руфь вместе с мужем Карлом Зибером разобрали всю корреспонденцию, которая составила семь тысяч писем. В издательства попали несколько сборников: письма к главному издателю в Дании вышли в 1927 году, а в 1928-м, одновременно с письмами к Родену, появились письма к биографу Морису Бетцу. В 1929-м издательство «Инсель-Ферлаг» издало переписку Рильке и Каппуса под названием «Письма к молодому поэту».

О Каппусе известно немного, поскольку семья Рильке решила не включать его имя или его биографию в первую публикацию книги, хотя в дальнейшем некоторые издания предваряло его вводное слово. Неясно также и почему Рильке поддерживал переписку с незнакомцем, который ничего не мог ему дать. Однако судя по тому, что некоторые письма обращены Рильке будто к себе в юности, нет сомнений в том, что он сочувствует молодому поэту и товарищу по «бесконечной жуткой каторге» военного училища.

Куда важнее, однако, своевременность писем Каппуса. Он написал Рильке в то время, когда поэт искал свою точку опоры в Париже, и нашел – в лице Родена, – поэтому оценил желание другого найти свое место. Деревянный Пиноккио стал «настоящим мальчиком», как только отец разглядел его доброту; молодые художники находят опору, когда видят свое отражение в глазах наставника.

В то время Рильке сам был крайне наивным, но Каппус негласно возвел его в свои учителя, и Рильке серьезно отнесся к такой ответственности. Он писал Каппусу письма важным тоном, на который осмелится только новичок – примерять одежды учителя и проверять, как они сидят. Но Рильке знал, что не вправе давать советов о творчестве: «Я написал одиннадцать или двенадцать книг, но почти ничего за них не получил, заплатили же и вовсе только за четыре».

Если суммировать, Рильке не стал давать Каппусу советов о деятельности поэта – он стал рассказывать о поэтической жизни. Этого он ждал от Родена, и с тех пор письма к Каппусу станут для него чем-то вроде полевых заметок.

Глава 8

Через два дня после того, как Паула Беккер заявила, что Рильке и Вестхоф следует на время расстаться, Рильке именно так и поступил. Он еще не оправился после сильного приступа лихорадки и решил, что изношенное зимой тело излечит только Средиземное море. Клара осталась в Париже, чтобы закончить работу, а Рильке, получив немного денег от отца, сел на переполненный поезд до Тосканы, завернулся в верблюжий плед и всю дорогу дрожал.

Поэт остановился на фешенебельном прибрежном курорте Виареджо у подножья мраморных гор вблизи городка Каррара. Он тут же нарядился в красно-черный полосатый купальный костюм и с томиком «Нильс Люне» отправился босиком бродить по песчаному пляжу. Мягкий песок и солнце обычно питали Рильке живительной силой, но не в этот раз. Море казалось уныло гладким, а соленый воздух вызывал жажду. Столики в ресторанах были, к сожалению, круглыми, а не квадратными. А хуже всего, что вокруг повсюду звучала немецкая речь.

Хотя Рильке прятался за французскими газетами, официанты все равно принимали заказы на немецком. Молодожены за соседним столиком ворковали по-немецки. В отдалении громко болтали приезжие. «Я густо очерчивал свое одиночество, но – безуспешно», – писал Рильке жене.

Казалось, будто за ним повсюду следует семья. Немецкий был оружием гордыни, с помощью которого мать возносилась над чехами, и языком военного правительства, раздавившего отцовскую гордость. Для самого Рильке немецкий был языком обидчиков и символом незаслуженного превосходства. На обеды он стал все чаще уединяться в собственном номере.

Не в силах сосредоточиться на чтении, в апреле Рильке написал два письма молодому поэту Францу Каппусу. В то время Рильке старался ужиться с неуверенностью и даже пробовал восхвалять ее:

«Времени здесь нет, года ничего не значат, и десять лет – ничто. Художник не подсчитывает и не рассчитывает, а зреет подобно дереву, не подгоняя рост, и стойко переносит весенний шторм – в нем нет страха, что лето не наступит. Ведь оно придет. Но придет лишь к терпеливому», – писал поэт.

Подобным образом он однажды описал и Родена, как «затопленное собой» дерево, что «глубоко вырыло место для его сердца».

Неизвестно, нашел Каппус в этих словах утешение или нет, но самому Рильке они не помогли – он по-прежнему чувствовал себя ростком. Поэт посоветовал юному другу найти наставника и назвал тех, от кого получил больше всего знаний о творчестве:

«Глубине и бесконечности искусства я научился лишь у двоих: у величайшего писателя Йенса Петера Якобсена и Огюста Родена, скульптора, что не имеет себе равных среди всех ныне живущих художников».

Возможно, Каппусу хватило мудрости не сближаться с наставником. Выдающееся влияние Родена вдохновляло Рильке, но в то же время и бросало тень ничтожности на его творчество. Поэт боялся, что его работам не хватает вещественной силы прорицательного скульптора. «Меня мучает физическая боль от невозможности передать телесную форму», – писал Рильке. Стихами не заполнить выставки, а глагол не равен жесту.

Волнение, охватившее поэта, повторяло его детские ночные кошмары о чем-то «непомерно огромном, невыносимо тяжелом, запредельно близком». Потянулись дни без единого написанного слова. Он отдалился от дома и отдался на волю течению. Что дальше? Он представлял, как вернется к Вестхоф в Париж, но не знал, чем там займется. Возможно, возьмется за книгу о друге Родена художнике Эжене Каррьере, знаменитом своими задумчивыми портретами в размытых коричневых тонах.

До того как Рильке покинул Италию, вышла его тонкая книга о Родене. В ней не было сухой академической критики, которую Рильке осуждал в письмах Каппусу, вместо этого поэт смаковал творчество скульптора подобно вину, вдыхал ароматы и катал на языке, чтобы в полной мере раскрыть его словами, которые соответствовали театральности самих работ Родена. О «Вратах ада» Рильке написал так:

«Он создал тела, что всюду касаются друг друга, сплетаются так тесно, как сцепившиеся звери, и сливаются в один организм; тела, что слушают словно лица и вздымаются подобно рукам; цепочки, венки, побеги, тяжелые грозди – все это тела, в которых сладость греха рождается из корней боли».

Поскольку книгу Рильке писал главным образом, чтобы упражняться в искусстве наблюдения, в результате в ней раскрылся не только предмет изучения, но и сам автор.

«Ни одна другая книга его авторства, – писал Тобиас А. Райт в 1918 году во вступительной статье к собранию сочинений поэта, – не дает столь полного представления о мировоззрении Рильке в Жизни и Искусстве, как сравнительно небольшая монография об Огюсте Родене».

Практически в каждой критической статье о книге «Огюст Роден» отмечается восторженное отношение Рильке к скульптору: здесь и «восхищение», и «излишняя привязанность», и «сплошная чувствительность», и «восхваление».

«Это стихи в прозе. Степенный читатель увидит избыточность и напыщенность, но поэзия всегда строится на чрезмерности», – писала одна австрийская газета.

Рильке попросил жену лично передать Родену один экземпляр и письмо, где выразил сожаление, что наставник не может читать по-немецки. И клятвенно пообещал, что не в последний раз пишет о скульпторе.

«С этой тоненькой книгой Ваше творчество не покинет моих мыслей, – писал Рильке. – Отныне и навсегда я обязуюсь запечатлеть Ваше искусство в каждом своем творении, в каждой книге, которую осмелюсь закончить».

Поэт также сознался, что не может сосредоточиться с тех пор, как покинул Париж, и порой читает о Родене, чтоб «в шуме моря и ветра услышать голос» скульптора. Получив книгу и письмо, Роден ответил короткой запиской: «Премного благодарен за книгу, полученную от мадам Рильке». И выразил надежду, что монографию однажды переведут на французский.

После этого связь между скульптором и поэтом оборвалась.

С Тирренского моря надвигался шторм, и Рильке почувствовал знакомое беспокойство. День за днем погода повергала городок в «смятение и неистовство», небо затянулось серой пеленой. Поэт укрылся в своей гостиничной комнате и за одну уединенную неделю закончил третью часть «Часослова». Парижский смог и бетон окрасили тридцать два стиха под общим названием «О бедности и смерти» в темные оттенки, которые разительно отличались от идиллических ворпсведских настроений предыдущих двух частей.

В этой книге Рильке признал перемены в себе. Он возносит мольбу небу и призывает камень, под которым боялся погибнуть в детских кошмарах, но теперь это связано с невыносимым желанием обрести наставника:

Дай мне стеречь Твои просторы,

стоять и слушать камень Твой.

Многие стихи наполнены верой, что высшая сила способна выдавить творчество из поэта, как выдавливают сок из зерна, но таким переменам поэт радовался:

зато есть – Ты! – я в сумраке Твоём! —

простри же длань, свершись на мне рукою

Творческие излияния опустошили Рильке. Оконченная книга не возродила его, а лишила смысла жизни. В мае поэт вернулся в Париж, но не успел взяться за новую работу, как тут же вновь заболел. Рильке не работал, закончились заказы и у Вестхоф, и паре нечем стало платить за парижское жилье. И когда Генрих Фогелер пригласил супругов вернуться в Ворпсведе, они обреченно согласились. Пока Вестхоф готовила свою мастерскую к переезду, Рильке лежал в кровати и страдал о потере одиночества, которая неизбежно последует за возвращением в коммуну. Но потом решил, что переезд поможет сблизиться с Лу Андреас-Саломе. Два с половиной года он не позволял себе писать подруге, отношения с которой охладели после объявления о помолвке с Вестхоф. Но сейчас ему больше, чем когда-либо, требовалась помощь Лу. Вспомнив предостережение, написанное на обороте «последнего письма», Рильке решил, что «самый кошмарный час» настал.

В июне перед отъездом из Парижа поэт написал бывшей любовнице письмо. «Неделями я мечтал написать письмо, но не смел из страха поспешности», – признавался в нем Рильке. Теперь он возвращался в Германию и молил Андреас-Саломе увидеться хотя бы раз. Она перебралась в предместье Гёттингена, университетского городка на севере, где муж Лу получил должность профессора.

Андреас-Саломе получила письмо поэта вместе с экземпляром монографии, будучи уже, как сама шутила, «сельской женщиной» с собакой и курятником. Она жила в буковой долине у подножья лесистых гор. За чтение Лу взялась неспешно, но день за днем все больше увлекалась. В конце концов она поняла, что книга не столько возносила хвальбы скульптору, сколько отображала его творческое мировоззрение. Такое достижение, которое наверняка требовало «смены духовных установок», затмило всякое прошлое раздражение.

Через пару дней Рильке получил ответ; как только он развернул письмо и увидел прямой каллиграфический почерк, похожий на его собственный, напряжение мгновенно отступило. Андреас-Саломе открыто признавалась, что книга буквально вышибла из нее дух.

«Ты отдался противоположности, тому, что тебя дополняет, примеру для подражания, который давно искал, – так люди отдаются браку, – не знаю, как иначе выразить свои мысли… эта книга похожа на обручение… на священный разговор… принятие того, чем еще не был, но таинственным образом стал», – писала она. «Вне всякого сомнения», книга стала самым выдающимся творением поэта на этот момент. «Отныне я буду твоей опорой», – обещала Лу.

У Рильке задрожали руки. Он не знал, с чего начать ответ, ведь столько всего хотелось рассказать.

«Не стану жаловаться, – пообещал поэт, но солгал, не в силах удержать поток боли и горечи. Он рассказал бывшей любовнице о трех приступах болезни, которые пережил зимой, о парижской пытке и отсутствии вдохновения и добавил: – Мне больше не к кому обратиться за советом, кроме тебя, – лишь ты одна знаешь меня настоящего».

«Два старых бумагомараки» вновь как ни в чем не бывало стали обмениваться письмами. Рильке рассказывал, что до сих пор не изгнал многие свои юношеские страхи. Порой жизни других людей настолько захватывали его, что он боялся – не сотрется ли граница между чужим и своим. Чужие страдания затапливали разум, как чернила просачиваются сквозь бумагу. Может, его вовсе и не существует? Вероятно, так и есть, однажды решил поэт и написал Андреас-Саломе: «Во мне нет ничего настоящего».

Рильке рассказал об одном болезненном событии, случившемся в Париже. Однажды по пути в библиотеку он оказался позади дерганого мужчины, чье поведение доктор Шарко называл бы «пляской святого Вита». Мужчина то дергал плечами, то кивал, то мотал головой. Двигался он отрывистыми прыжками и скачками. Рильке с любопытством наблюдал за ним и вдруг почувствовал, будто зрительно переместился в его тело. Он видел, как в мышцах собирается напряжение и нарастает до неизбежных спазмов. И тут же в теле поэта произошли сходные изменения, будто, наблюдая, он подхватил ту же болезнь. Против воли он следовал за мужчиной по улице, его «тянул страх человека, [который] неотделимый более от моего собственного».

Описание этого случая растянулось на несколько страниц письма, а завершился эпизод замечанием поэта, что памятный день вообще обернулся полным провалом. До библиотеки он так и не дошел – кому захочется читать после такого потрясения?

«Меня затопил, истощил чужой страх, который будто вытянул из меня все силы до последней капли».

Такое случается сплошь и рядом, говорил Рильке. Эти страхи следует обратить на благо искусства, но они, наоборот, высасывают все творческие силы. Как, спрашивал Рильке Андреас-Саломе, научиться обращать такие мощные чувства на благо поэзии?

И получил однозначный ответ: ты уже умеешь. Она писала, что он очень живо рассказал о мужчине, и теперь этот образ живет не только в поэте, он передался и ей самой. Незачем изводить себя поисками таланта, когда он уже есть – и доказательством тому – последнее письмо.

Андреас-Саломе усиленно заинтересовалась фрейдизмом и обнаружила, что страхи Рильке – обычное явление эпохи «конца века». Беспокойство растущим количеством людей и отчуждение в городах подтолкнуло многих изучающих разум к более социологическому подходу. Двести лет назад Рене Декарт, исследуя сознание индивидуума, сказал: «Я мыслю, следовательно, я существую», теперь же ученые задавались вопросом – как мыслят другие люди. И как понять, есть ли у других людей собственные личности?

Последний вопрос стал результатом изысканий Теодора Липпса, старого учителя Рильке. По его убеждению, если einfühlung отражает восприятие себя через объекты, то наблюдение – это не пассивное поглощение, а живое узнавание. Это перемещение личности. И если человек видит свое отражение в искусстве, значит, может увидеть и в других людях. Рильке обладал феноменальной способностью к этому – и это стало его величайшим поэтическим даром и тяжелейшей ношей.

Андреас-Саломе с пониманием отнеслась к положению Рильке, но убеждала открыться своему дару. Лелеять этот дар, как росток в душе. «Ты будто стал плодородной землей, и все, что в тебя попадает, – пусть искалеченное и изломанное, с отвращением отринутое, – магической силой превращается в пищу сокрытого ростка… обращается глиной, становится тобой». Поэт должен воровать болезнь и смерть, исследовать мучения ради поэзии.

Рильке пробовал воспользоваться советом и, вместо того чтобы отречься от мужчины, отождествлял себя с ним. Он уже научился «вглядываться» в животных и растения, а теперь совершенствовал свой художественный дар и переходил от натюрмортов к живой натуре. Вероятно, думал он, отрывистые движения дерганого мужчины не слишком отличаются от его собственных. Оба просто шли по жизни не так, как все.

В последующие месяцы поэт излагал эти отрывки восприятия в письмах к Андреас-Саломе. Постепенно рождались картины и звуки Парижа, и появился образ человека, способного их испытать. Рильке назвал его Мальте Лауридс Бригге. Этот юный поэт-датчанин станет главным героем единственного романа Рильке и, подобно прообразу, тоже отправится в Париж и также будет бороться с его влиянием. Он тоже будет взволнован видом мужчины с подобием синдрома Туретта, а описание этого случая в «Записках Мальте Лауридса Бригге» в точности повторит описание из писем Рильке. Следующие месяцы поэт все больше отдалялся от друзей и семьи, и Мальте стал его ближайшим соратником.

Возвращение Рильке и Вестхоф в Ворпсведе нельзя назвать счастливым. За время их отсутствия Генрих Фогелер высадил сад, отремонтировал дом и ждал появления на свет второго ребенка. Рильке, нового несгибаемого ученика Родена, разочаровало, что старый приятель погряз в семейной жизни и забросил искусство, главный акт творения. Фогелер стремился к бытовому удобству, что противоречило проповедям Родена, и Рильке решил, что Ворпсведе «теряет величие и значимость».

Ворпсведцев в свою очередь удивили Вестхоф и Рильке, особенно, когда потребовали раздельные спальни. За год до того вышла монография поэта о ворпсведских художниках, но в коммуне ее восприняли с холодком. Рильке взялся за написание только ради денег, о всех художниках, кроме Отто Модерзона, он был невысокого мнения. Но он не хотел никого унижать и потому отказался от всяких суждений. Вместо этого Рильке рисовал художников «в процессе становления», о чем и написал во вступлении. Он описал их детство и жизнь в коммуне. Когда Беккер прочитала книгу, она назвала содержание напыщенным и незначительным. «Много пустых разговоров и красивых предложений, но сердцевина ореха пуста», – заявила она. В своем труде Рильке отчего-то ни разу не упомянул Беккер, лучшую художницу Ворпсведе, и этим все усугубил.

Тем же летом случилось еще одно несчастливое воссоединение, когда Рильке и Вестхоф отправились за Руфь, жившей у родителей Клары в деревенском доме неподалеку от Ворпсведе. Девочка выросла, одичала и бегала голышом по двору. Тревожные голубые глаза сперва не узнали родителей. Она нерешительно подошла к Рильке, а через пару дней звала его «дядя» или «хороший дядя». Со своей стороны он не в силах был дать ей нужного внимания. Его беспокоила необходимость связываться с этой маленькой жизнью. Забота о ней лишала его одиночества и убеждала, что девочка в нем разочаруется. К концу лета Рильке жаждал сбежать из Ворпсведе.

Вестхоф решила, что пришло время последовать совету Родена и поехать в Рим, чтобы изучать скульптуру по примеру учителя. Рильке отправился вместе с женой на «римские зимние каникулы», собираясь погрузиться в новое увлечение – изучение готической архитектуры. Он с удовольствием провел бы время в сельской местности, но супруги на пару месяцев сняли виллу неподалеку от города. Весной город наполнился немецким языком, будто солдаты маршем взбирались на холм. Вестхоф осталась в Риме, а Рильке не выдержал бы еще одного сезона.

Он выбрал для себя путешествие по континенту: из Италии – в Швецию и Данию. Писать «Записки» он начал в Италии, но поскольку главный герой был датчанином, Рильке почувствовал необходимость отправиться в Копенгаген, «город Якобсена». В те дни он не поддерживал ни с кем связь, как вспоминает друг поэта Стефан Цвейг.

«У него не было ни дома, ни адреса, куда бы можно было писать, ни жилища, ни рабочего места. Он всегда двигался по миру, и никто, даже он сам, не знал заранее, куда заведет его путь».

Вестхоф направляла все письма, адресованные Рильке в Скандинавию, в том числе письмо Франца Каппуса двухмесячной давности. Рильке был благодарен за это письмо, объяснив, что юный поэт в то время «испытывал сложности». Каппус волновался, что тяжелое детство могло лишить его сил для взрослой жизни.

Должно быть, в его строках сквозила досада, потому что в ответ Рильке восхитился «прекрасным беспокойством о жизни». Он согласился с Каппусом, что «пол – это сложно, безусловно», и сказал, что ответит, как только появится у него достойный совет. Ужасное лето в Ворпсведе стало для него уроком. «Перерасти друзей – значит, освободиться для собственного роста», – писал Рильке. Когда мир вокруг очищается, люди начинают опасаться твоего одиночества. Но следует сохранять «уверенность и спокойствие, не мучиться сомнениями и не пугаться счастливой уверенности, которую они не поймут». Силы следует искать в пустоте, которая, если вдуматься, – не более чем пространство. Когда движешься в ее глубину, стоит быть добрым с остальными.

Рильке посоветовал молодому поэту забыть урок из первого письма: «не писать любовных стихов». Роден научил Рильке, что простота рождает значимость, как клетка или зернышко в конце концов дают побеги. Вот почему Каппусу следует сосредоточиться на повседневности, на том, что «едва ли кто-то видит, но что внезапно может стать большими и значимыми».

Куда бы Рильке ни отправился, всюду за ним следовали болезни: гнетущая зубная боль, жжение в глазах, больное горло, «душевная тошнота». Что еще хуже, у поэта не было желания творить и, следовательно, не было средств к существованию. В отличие от других писателей того же уровня, Рильке не хотел разбавлять свой творческий опыт учительством или журналистикой. К последнему занятию он испытывал «безымянный ужас», поскольку журналисты всегда остаются в рамках времени, а поэт не в ладах с ним. Перерыв в творчестве Рильке решил посвятить «исследованиям».

Сперва он хотел возобновить учебу, но решил, что и так уделил ей чересчур много времени. Чему его научили все эти «слова ради слов» и «теории о теориях»? Он перепахал обширные поля французской литературы в Национальной библиотеке и, оторвав наконец голову от книги, вдруг понял, что в результате обзавелся только бесчисленными заметками, а ничего своего так и не написал.

В мае 1904 года Рильке разработал собственную программу для независимого учебного курса. Вышел насыщенный и пространный список, где среди прочего значилось: изучить датский язык, прочитать словарь немецкого языка братьев Гримм, читать книги по биологии, написать монографии о Йенсе Петере Якобсене и Игнасио Сулоаге, прочитать историю Франции Жюля Мишле, переводить литературу с русского и французского, посещать научные лекции и эксперименты и написать новую книгу – «прочную последовательную прозу», которая и станет «Записками Мальте».

В список не попали история искусства и философия. Рильке обратился к «настоящему». Изучение природы – это сбор камней и листьев, которые притягивают к земле. «Есть звездное небо, но то, что известно о нем человечеству, мне недоступно, как и неведомо мне расположение звезд», – вот как он тогда считал.

Поможет ли такое образование «с большей уверенностью набрасываться на работу и завладевать ею, приведет ли к «усердному труду», что лежит в основе всего»?

Из всего в жизни Рильке извлекал урок. Он стремился познать каждый город, овладеть сполна каждым чувством. Когда поэт разрабатывал свою учебную программу, он писал Каппусу, что даже любовь следует расценивать как объект изучения, возможно, даже как подготовительный курс. «Любить – совсем не плохо», потому что любить трудно. «Любить другого человека – это труднейшая из задач, последнее величайшее испытание и проверка, действо, по сравнению с которым остальное – лишь подготовка. Вот почему молодость, которая лишь начинает познавать мир, еще не знает любви – она ей учится».

Эта логика породила парадокс, который преследовал Рильке всю жизнь. Если учиться лучше в одиночестве, то и учиться любви следует в одиночку. «Любовь вовсе не требует слияния, самоотдачи и срастания с другим человеком, – писал поэт Каппусу. Влюбленные сохраняют свой облик, а если увидят в любви «обузу и возможность учиться, вместо того чтобы теряться в свете и легкомысленной игре… тогда многие следующие поколения продвинутся вперед и ощутят некое облегчение – и этого будет достаточно».

Учебная программа Рильке ставила и другую задачу: «Найти особого человека, готового помочь, чтобы обучение обернулось делом двух людей». Для этого поэт хотел найти «учителя опытного», но в то же время и терпеливого. Того, кто захочет обучать поэта с глазу на глаз и вынесет «все вопросы и желания, рожденные огромным богатством неопытности», писал Рильке.

Самым подходящим поэту виделся Георг Зиммель, немецкий социолог, знакомство с которым состоялось через Андреас-Саломе. Лекции Зиммеля пользовались невероятным успехом, а известность он приобрел за год до того благодаря эссе «Большие города и духовная жизнь». В нем Зиммель на примере родного Берлина исследовал неврологическую психологию современного ему городского жителя.

Зиммель заявил, что у жителей больших городов развиваются «защитные органы» для защиты от чувствительной перегруженности. Но в то же время эти органы притупляют эмоциональное восприятие, и люди становятся менее чувствительными, более мыслящими и равнодушными. «Пожалуй, есть лишь один психический феномен, безусловно характерный для города, – унылый пейзаж», – писал Зиммель.

Нарисованная социологом среда идеально подходила в качестве декораций для «Записок» Рильке. Герой, датчанин, подобно Рильке переживет «быструю смену отдаляющихся картин» и «усиление чувствительной жизни» – характерные черты городской жизни по Зиммелю. В конце концов Рильке согласился с заключением Андреас-Саломе, что и в эмоциональных лихорадках есть польза. Тем ноябрем он писал Каппусу: «Всякое обострение полезно, если оно попадает в кровь, но не отравляет и не заражает, а насыщает радостью, прозрачно чистой до самого дна».

В начале 1905 года Рильке написал Зиммелю и спросил, собирается ли тот в следующем семестре давать лекции в Берлине.

Ответ был отрицательный – Зиммель планировал сделать перерыв в лекциях и это время посвятить исследованиям на тему творческих проявлений тревоги в современном мире. На самом деле, он хотел просить Рильке об одолжении: представить его Родену. Социолог полагал, что работы Родена облекают в форму беспокойный дух современности.

«Роден создал по-новому гибкие сочленения, породил поверхности новых насыщенных оттенков, открыл иной подход к слиянию тел и частей тел, по-иному подошел к распределению света, стыкуя, противопоставляя и соотнося разные плоскости, и в человеческой фигуре появились новые движения, раскрывающие внутренний мир человека…» – писал Зиммель.

Для него Роден стал конечной точкой в эволюции скульптуры с эпохи Возрождения. Четыреста лет назад Микеланджело создал «Давида», замершего в удобном противоположении, и женские фигуры, лениво раскинувшиеся на кушетках, а фигуры Родена, напротив, пропитаны напряжением и шаткостью и замерли в положении вечных перемен.

Рильке с радостью готов был услужить двум величайшим творцам того времени и поспешил их познакомить. Пока Зиммель готовился написать самое выдающееся эссе о Родене под названием «Творчество Родена как отражение духа современности», Андреас-Саломе пригласила Рильке к себе в Гёттинген – такую возможность поэт упускать не желал. Он только что закончил редактировать рукопись «Часослова», которую в апреле собиралось представить читателям влиятельное издательство «Инсель-Ферланг», и, пребывая в приподнятом духе, отправился навстречу долгожданному воссоединению.

Пребывание в «Луфриде», как называлось имение, оправдало все ожидания Рильке. Старые друзья читали друг другу в саду, а Андреас-Саломе готовила любимые вегетарианские блюда поэта. Когда Шиммель, любимый пес Лу, внезапно заболел и умер, Рильке горевал вместе с бывшей возлюбленной. Слезы Андреас-Саломе только утвердили его во мнении, что «не стоит притягивать в жизнь волнения и заботы, в которых нет необходимости; я чувствовал то же самое, когда в детстве потерял кролика». Когда Рильке засобирался обратно, Лу пообещала, что отныне двери ее дома всегда открыты для поэта, а на пороге будут ждать зеленые кожаные тапочки.

Можно только догадываться, как Клара Вестхоф отнеслась к воссоединению мужа с бывшей возлюбленной, с которой еще лично не встречалась. Рильке пытался объяснить жене, что Андреас-Саломе сыграла значительную роль в становлении его «внутреннего мира» и что Кларе тоже следует считать ее «необходимой и важной». Вероятно, Кларе вовсе не требовались никакие убеждения. Она уже вернулась из Рима и подыскивала для себя мастерскую в Ворпсведе, где могла бы давать уроки искусства и не расставаться с Руфь.

Паула Беккер обрадовалась, когда узнала, что Рильке отправился в путешествие «изучать то одно, то другое». Теперь, когда подруги вновь жили рядом, они проводили вместе почти каждый день. Беккер взялась рисовать портрет Клары в белом платье, а Руфь, пухлое «хорошенькое создание» четырех лет, играла возле них на полу. Клара прижимала розу к ключице и твердо сжимала губы. Взгляд устремлен вбок и смотрит в пустоту. В тот момент она так глубоко погрузилась в собственный разум, что Беккер, при всем ее таланте, едва ли удалось отразить это на портрете.

Подруги часто говорили о независимости: Вестхоф вовсе не возражала, что муж отдаляется, а Беккер пыталась хоть немного отдалиться от своего супруга. Когда Рильке письмом сообщил жене, что Георг Зиммель вернулся из Парижа в Берлин, а сам он намерен поехать туда же сразу после Гёттингена, Клара решила, что мужу полезно «познакомиться с интеллигенцией Европы», – по крайней мере, так писала Беккер.

Одним холодным днем в мастерской Паула закинула торф в печь и призналась Кларе, что мечтает покинуть Ворпсведе. Впервые Клара видела, насколько тягостна печаль подруги. Паула «рассказывала, как важно для нее вновь оказаться “в большом мире”, вновь вернуться в Париж, и слезы дорожками катились по щекам». Париж для нее и был «всем миром».

Отчаянье Беккер ощутил и Модерзон. Паула была несчастна в деревне, и художник винил в этом честолюбие жены. Впервые ему не понравилось творчество жены, и в своем дневнике он написал: «То, во что Паула превратила свое творчество, больше не доставляет мне былой радости. Она не принимает советов – увы, очень глупо». Обнаженные фигуры на ее картинах напоминали примитивные полотна, которые вошли в моду в Париже. Модерзон полагал, что жене следует обратиться к более «художественным» произведениям. Он решил, что все женщины-художницы невероятно упрямы. Яркий тому пример – Вестхоф: «Никого для нее не существует, кроме Родена, и она слепо ему подражает», – писал Модерзон.

Беккер соглашалась, что подруга все еще «под влиянием личности [Родена] и его великих простых заветов». Вот почему той осенью неожиданное письмо от Рильке с новостями о Родене так взбудоражило Клару. Поэт почти три недели посещал в Берлине лекции Зиммеля, а за день до отъезда получил весточку от скульптора. Роден разыскал берлинский адрес поэта и сообщил, что наконец прочитал перевод монографии. И хотя Роден не давал точной оценки, вероятно, он был очень доволен книгой, поскольку написал:

«Мой драгоценный друг! Пишу, чтобы выразить почтение и дружескую любовь человеку и писателю, который уже приобрел широкое влияние своей работой и талантом».

Рильке от руки переписал для Клары записку, чтобы она могла насладиться каждым словом. Необычайная теплота послания приободрила поэта и разожгла желание посетить скульптора.

«Мне нужно увидеть Вас, Учитель, вновь ощутить горящую жизнь Ваших творений, что так меня впечатляют», – написал Рильке в ответном письме. Поэт сообщал, что они с Вестхоф планировали поездку во Францию осенью, и спрашивал, примет ли скульптор гостей в сентябре.

Роден не только согласился увидеться с супругами, но и пригласил их погостить в Мёдоне. На обороте письма секретарь скульптора приписал, что Роден настоятельно просит супругов остановить в его доме, чтобы поговорить.

Вестхоф и Рильке погрузились в мечты о предстоящем путешествии на виллу в Мёдоне, где «широко и далеко простираются сады», а Беккер тем временем молча стояла в стороне. «Следуй моему примеру», – говорила подруге Вестхоф, и Беккер решила поступить именно так. Впредь она станет как-нибудь да припрятывать каждую свободную монетку. Чего бы это ни стоило, но она пообещала себе однажды вернуться в Париж.

«Для каждого человека совершенно точно найдется учитель. А каждому учителю без сомнения найдется ученик», – писал Рильке, когда впервые оказался в Ворпсведе. В то время он искал наставника на замену Андреас-Саломе, а теперь видел в Зиммеле возможную замену Родену.

А Роден тем временем повсюду искал себе нового ученика. Подходящую кандидатуру он нашел в феврале 1905 года, когда нанял нового натурщика – Эдгара Вареза, двадцатиоднолетнего студента консерватории с темными итальянскими чертами. Разговоры с юношей все больше занимали скульптора – юный музыкант переосмыслял музыку с точки зрения скульптуры. Детство Вареза прошло в Турине, и теперь он восхищался римскими соборами и хотел перевести этот архитектурный стиль в «музыкальные блоки», твердые, как гранит. Роден предложил юноше работу секретарем в Мёдоне и пообещал помочь со связями. У скульптора было много знакомых музыкантов, в том числе Клод Дебюсси, кем Варез восторгался.

Но у Родена не было времени, чтобы выполнить свою часть сделки. В июне скульптор в компании Игнасио Сулоаги отправился в путешествие по Испании, а Вареза оставил отвечать на письма. Сулоага, тридцати трех лет, познакомил Родена с боем быков, который скульптор посчитал «отвратительной бойней». После они отправились посмотреть на картины Франсиско Гойи и Эль Греко, что Родена вовсе не впечатлило. Скульптор беспрестанно бубнил, что Эль Греко «просто бездарный художник». Когда галерист предложил Сулоаге запрестольный образ святого Иоанна Крестителя работы Эль Греко всего за тысячу песет, Роден обозвал такую покупку безумством. К счастью, Сулоага был другого мнения, и картину все-таки купил.

Испания разочаровала Родена, а Варез не спешил сочувствовать. Юноша отличался буйным нравом, его раздражало, что Роден до сих пор едва ли способствовал продвижению ученика. По его словам, старик только «постоянно болтал вздор с видом Господа Бога». Роден «ни капли не смыслит в музыке», решил Варез и в сентябре, напоследок обозвав учителя un con – подонком, – стремительно покинул мастерскую.

Через десять лет Варез переедет в Нью-Йорк и практически в одиночку проложит путь электронной музыке в этот город. «На самом деле музыка существует в трех плоскостях: горизонтальной, вертикальной и энергичного нарастания и затухания», – заметил однажды музыкант. Он хотел изобрести новые инструменты, чтобы добавить четвертое измерение: «звукопроекция – чувство, когда звук покидает нас и никогда не возвращается назад… путешествие в космос».

Наудачу Рильке поездом прибыл во Францию как раз через неделю после отъезда Вареза. Три года назад в тот же день поэт впервые увидел Париж. Он пошел прежней дорогой от Люксембургского сада до Лувра вдоль Сены и понял, что в городе почти ничего не поменялось. Любимый вегетарианский ресторан стоял на прежнем месте, и Рильке заглянул, чтобы заказать привычное блюдо: инжир, дыня, артишок и томаты с рисом.

Но когда он приехал в Мёдон, где собирался гостить десять дней, оказалось, что у Родена поменялось многое. Имение стало более практичным и даже современным. Роден провел электричество и построил новые мастерские и жилье для растущего числа помощников. Также он приобрел смежный участок земли, где поставил фасад в духе неоклассицизма с парой колонн, найденных на месте прежнего шато д’Исси, разрушенного в 1871 году.

«Мир разросся вокруг него, – писал Рильке. – Восхитительно, как Роден проживает свою жизнь, просто восхитительно!»

Роден открыл на стук и приветствовал поэта, как «большая собака, и в изучающем взгляде загорелось узнавание». Он поинтересовался состоянием Вестхоф, чей отец скоропостижно скончался в августе, отчего Клара вынуждена была остаться с матерью в Германии. Затем к Родену один за другим наведывались старые друзья, и Рильке осознал, что за три прошедших года жизнь скульптора значительно изменилась.

После Всемирной выставки 1900 года слава Родена гремела от Богемии на востоке до Америки на западе, где в 1903 году состоялась его персональная выставка. В том же году на родине его назначили командором ордена Почетного легиона. Роден стал самым дорогостоящим художником в мире, и аристократы выстраивались в очереди, чтобы увековечить собственные лица в бюстах его работы. Теперь Роден сам выбирал, с кого лепить, и чаще всего предпочтение отдавал выдающимся деятелям искусства, таким как Джозеф Пулитцер, Густав Малер и Виктор Гюго. Некоторые коллекционеры старались завлечь Родена на необыкновенные вечеринки, но он редко получал удовольствие от такого времяпрепровождения. На вечеринках Роден обычно жаловался на усталость и к девяти, когда приходило время сна, уходил. Скульптор говорил только по-французски и на вечеринках за границей кивком отвечал на все непонятные вопросы, удивляя хозяев необычайной чопорностью.

Родену воздалось за все годы бесплатного труда, и хотя новое положение радовало скульптора, позднее признание не смогло бы «обернуть добром пережитые беды, проживи еще хоть двести лет». Успех пришел к Родену слишком поздно и уже не доставлял наслаждения. Он не нуждался в дорогой еде или материальных благах – любил только свое собрание произведений искусства.

Роден не знал, как обращаться с прихлебателями, которых привлекал его свет. Скульптор стал подозревать, что друзья используют его ради денег и связей. Он обвинял работников в воровстве. Каждый раз помощь кому-нибудь обращалась против самого Родена.

Рильке увидел, насколько учитель стал отстраненным. «Ученики считают, что должны превзойти и обогнать меня, – говорил скульптор поэту. – Они все против меня. Ни один не приходит на помощь. Вот почему учитель так обрадовался возвращению самого верного своего ученика.

Роден позволил Рильке оставаться как угодно долго. Тут же поэт попал в круг ближайших друзей Родена и познакомился с живописцем Эженом Каррьером и критиком Шарлем Мори. Рильке присутствовал на собраниях в парижской мастерской скульптора. Роден даже обращался к поэту за помощью в названии статуй, что всегда удавалось ему неважно.

Когда Рильке пришло время уезжать, Родена озарила мысль. Он так и не нашел никого, кто бы вызывал доверие, на замену Эдгару Варезу. Некоторое время секретаря замещал юный Огюст, сын Родена, но он не справлялся с быстротой переписки. Кто лучше подойдет на такую должность, чем преданный писатель? И Роден предложил поэту работу.

В те дни секретарями чаще всего служили мужчины и по большей части занимались каждодневной перепиской знаменитостей и богачей. Роден предлагал поэту двести франков в месяц за то, чтобы читать и отвечать на письма, и обещал предоставить жилье на территории имения в Мёдоне. Работа не обременительная, всего два часа по утрам, так что остается полно времени на собственное творчество.

Поэт пришел в такой восторг от оказанной чести ведать важными делами учителя, что у него «кругом пошла голова».

Но хватит ли его скромного французского? – спрашивал Рильке. Роден только пожимал плечами – кажется, поэт способен быстро учиться.

Рильке был вне себя от счастья. Как позже напишет Андреас-Саломе, «исполнилось его самое заветное желание – жить бок о бок с учителем, принадлежать ему безраздельно».

Рильке полностью с этим соглашался. «Я остаюсь с великим человеком, который мне дороже отца, с Учителем, – писал Рильке другу. – Он предлагает мне поселиться рядом, и я не желаю отказываться – теперь я делю с ним дни, и наши ночи наполнены одинаковым».

Почти в тех же словах написал Рильке скульптору о своем согласии, отметив, что великое счастье – слушать учителя днем и ночью, если он «снизойдет до разговоров».

Так что в сентябре 1905 года Рильке стал не просто пылким учеником Родена, но и его доверенным постоянным помощником. Поэт перебрался в личный трехкомнатный дом с видом на Севрскую долину. Из окна виден был мост, соединяющий два берега Сены, и этот мост стал «станцем. В этом моя жизнь». С новой невиданной силой познал он «радость жизни».

Глава 9

Каждый день Рильке поднимался в семь утра. В этот час Роден уже бодрствовал, и порой поэт видел, как он в халате прохаживается в саду, прежде чем облачиться в деревенские одежды – сандалии и широкий берет. Они вместе завтракали кофе и фруктами, а затем поэт разбирал гору писем.

«Рильке самозабвенно погрузился в работу, – писал один из подмастерьев скульптора. – Впервые переписка Родена не запаздывала, а все документы пребывали в полном порядке».

Задача была не из легких. Роден никогда не продавал скульптуры через посредников и потому все счета вел сам. Он следил за каждым словом и тщательно проверял переписку, которую вели секретари. Он часто и резко менял взгляды, постоянно устраивал проверки и требовал записывать все внезапные наблюдения, высказанные им вслух. Никогда не знаешь, что может пригодиться.

Следующие несколько месяцев Рильке общался только с Роденом, не считая приезда Вестхоф в октябре, и поэта такое положение вполне устраивало. Они обсуждали «все подряд» и часто вместе молчали. Иногда Рильке ждал возвращения Родена из Парижа, чтобы вдвоем наблюдать, как солнце садится в пруду, по которому неспешно плывут молодые лебеди. Роден очень любил этих птиц, и когда на пруду поселились первые из них, серые и дикие, он велел охотникам убить всех лягушек и жаб в окрестностях, чтобы накормить лебедей.

После захода солнца Роден желал Рильке доброй ночи словами: «Не падай духом!» Сначала такое обращение смущало поэта, но потом он понял. Скульптор желал ему стойкости, потому что знал, «как важна эта каждодневная стойкость для молодых».

Теперь, когда Роден получал столько помощи в мастерской, у него появилось свободное время для путешествий. Если выпадала возможность, Рильке присоединялся к скульптору в однодневных поездках на природу или паломничеству к соборам. Рильке решил воспользоваться вновь обретенной близостью с Роденом и собрать материал для второго эссе о нем; оно стало второй частью в последующих переизданиях монографии. Теперь поэт записывал каждое слово учителя, подобно юному Платону, жадно внимавшему Сократу, который никогда не касался пером бумаги.

Трижды в неделю учитель и ученик вставали в пять утра, садились в поезд, а затем пересаживались на извозчика и часам бродили в парках Версаля. «Он показывает всё: вид в отдалении, движение, цветок, и всё, к чему он обращается, прекрасно, известно, поразительно и молодо, – писал Рильке жене. – Даже самое незначительное является и открывается ему».

Рильке подмечал интересные пейзажи, а Роден высказывал о них свое мнение. Однажды зимой они увидели «китайскую деревню» в зоопарке, скульптора она совершенно очаровала, а вот Рильке заметил болезненных обезьян с огромными и пустыми глазами туберкулезников, а вид тропически-розовых фламинго, «расцветающих в морозном воздухе», вызывал едва ли не физическую боль. Затем поэт обратил внимание учителя на бабуинов, «бросающихся на стены». Рильке казалось, будто матушка-природа не удостоилась исправить их «невыразимого уродства» и такой жестокостью свела обезьян с ума.

Что ж, ответил Роден, природа долгим опытным путем выводила совершенную человеческую форму. Следует проявить к бабуинам благодарность хотя бы за это.

Иногда к экскурсиям присоединялась Роза Бере, и Рильке понял, почему Роден оставался с ней все эти годы. Она легко могла назвать всех птиц и все деревья в лесу. В этом они с Роденом были очень похожи – оба наслаждались сиреневыми вспышками крокусов или сидящей на ветке сорокой. Однажды Роза нашла раненую куропатку, и им пришлось вернуться раньше срока, чтобы она могла ухаживать за птицей. Рильке назвал Розу «доброй и преданной душой».

Родена и Бере связывала молчаливая нежность. Однажды в декабре, в первую неделю Рождественского поста, Роден, Бере и Рильке посетили воскресную службу в соборе Парижской Богоматери. Бере всегда заботилась о нуждах своего возлюбленного, и в тот день она поставила для спутников два стула. Скульптор опустился на один из них, положил шляпу на колени и закрыл глаза. Почти два часа он просидел, склонив голову и распластав бороду по груди, вслушиваясь в звуки органа и сопрано, которые «белыми птицами» взмывали под своды собора, как заметил Рильке. Иногда лицо Родена озарялось слабой улыбкой. Когда музыка стихла, он встал, подошел к Бере, которая терпеливо ждала все это время, и они покинули собор, так и не сказав за весь день друг другу ни слова.

Так и жили они в Мёдоне маленькой семьей из трех человек. В ноябре они вместе отпраздновали день рождения скульптора, торт в тот день украшали шестьдесят пять свечей. А через месяц той же компанией и сладостями отметили тридцатилетний юбилей поэта.

Через несколько недель Рильке вернулся в Германию, чтобы провести Рождество с Вестхоф и Руфь. К тому времени Клара уже забрала дочь из дома матери, и теперь они жили вдвоем в собственном домике. Вернувшись, Рильке застал жену за работой над бюстом дочери – непростая задача лепить непоседливую четырехлетку. Они так давно не проводили время семьей, что решили на время отложить работу и просто наслаждаться праздниками.

А в Мёдоне тем временем копились письма, и по возвращении Рильке ожидала гора работы. В тот месяц у поэта даже не было времени, чтобы вместе с Роденом посетить собор в Шартре. Но скульптор назвал город «акрополем Франции» и настаивал, что «изучение французских соборов, и прежде всего собора в Шартре, – наиполезнейший урок!» Скульптор не раз говорил, что вместо художественной школы стоило преклоняться перед собором в Шартре, шедевром света и тени. Он считал собор мудрейшим из учителей, у которого Рембрандт мог бы научиться всему о контрастной игре света и тени.

Роден понимал, что любовь к готической архитектуре приходит не сразу. Сложные украшения ошеломят непривычный глаз. Но верил, что непременно нужно учить по-новому видеть соборы, чтобы испытать тот же восторг, какой сам скульптор испытывал мальчишкой перед собором в Бове.

Итак, одним серым бесцветным утром в январе Рильке и Роден час проехали на поезде среди пшеничных полей и в половине десятого прибыли в Шартр. Церковь одиноко возвышалась в центре города, как старая каменная горгулья. Вокруг ее стен разворачивалась деревенская диорама домов. Шартрский собор, построенный между 1194 и 1235 годами, является одним из самых больших соборов Франции, а его неф в два раза шире собора Парижской Богоматери.

Рильке и Роден разглядывали собор с почтительного расстояния, запрокинув головы, чтобы лучше видеть две башни, утратившие одинаковость после пожара. С годами семнадцатиметровые контрфорсы выцвели в основании и бледно почернели у верхушек. Всю поверхность покрывало каменное плетение и арабески. Обычно Роден неспешно изучал собор в молчании, но в тот день он то и дело нарушал тишину ворчанием – собор восстановили отвратительно, оставив повсюду шрамы. Правый боковой портал лишился «мягкости», а в окнах недоставало витражей. Шартрскому собору нанесли куда больший ущерб, чем собору Парижской Богоматери.

Рильке почувствовал сильный порыв ветра, налетевший тяжело и неожиданно, как прохожий в толпе, и этот онемелый холод тоже отвлекал. Поэт взглянул на Родена, но тот застыл неподвижной скалой и будто ничего не заметил. Новый жестокий порыв ветра налетел с востока и хлестнул нежное каменное тело ангела, замершего в южном углу церкви. Его улыбка была мудрой, как у Моны Лизы, подумал Рильке, а в руках ангел держал солнечные часы.

Перед этой блаженной фигурой, под тяжелыми ударами ветра поэт остро ощутил свою смертность, будто они с Роденом были «двумя пропащими душами».

Наконец, Рильке заговорил:

– Приближается шторм, – сказал он.

– Ты не понимаешь, – возразил Роден. – В столь великих соборах всегда гуляет ветер. Они живут в объятиях ветра, что волнуется и мучается их величием.

В тот день из-за морозного ветра учитель и ученик вернулись в Париж раньше. Но сначала резкие порывы открыли душу Рильке и поселили в ней образ каменного ангела.

В усыпальнице парижского Пантеона покоятся выдающиеся люди Франции. Надпись на фасаде куполообразного мавзолея, где захоронены Вольтер, Золя, Руссо, Гюго и многие другие, гласит: «Великим людям благодарная отчизна». Но парижский Пантеон стал скорее не усыпальницей, а прославленной мизансценой национальной памяти после Великой французской революции.

Весной 1906 года власти Парижа решили установить «Мыслителя» перед главным входом, и это стало величайшим достижением скульптора того периода. Родена переполняла гордость, что его статуя увековечит память всех мыслителей, нашедших покой в стенах Пантеона, станет памятником для памятников.

По мнению историка искусства Эли Форе, таким образом официальные власти пытались искупить притеснение и «гонения, которые долгое время подвергали скульптора». Двери, что оставались закрыты для Родена более полувека, с тех пор, как ему не удалось поступить в Высшую школу, наконец распахнулись. Получив доступ в национальную святыню, Роден наслаждался тем, что назвал «свободами».

Но свобода учителя обернулась для ученика рабством, во всяком случае, так Рильке отзывался о своей работе той зимой. Два года потребовалось Родену, чтобы прорваться через бюрократию и договориться об отливке «Мыслителя» в бронзе, и вся бумажная работа легла на плечи его секретаря. Рильке не успевал ответить на все письма, коробки с которыми теперь заполняли две комнаты. Ответы на французском отнимали вдвое больше времени, чем письма на немецком, – все потому, что Рильке стремился к идеальной грамматике. Он разрывался между двумя переписками, своей и учителя, и каждый день писал сотни писем.

Теперь работа занимала больше оговоренных двух часов и отнимала время у личного творчества. Иногда «комок необработанного материала» скапливался в душе поэта, и он мечтал запрыгнуть в первый же поезд и отправиться к Средиземному морю. В ноябре вышел «Часослов», законченный в Италии, и был встречен с неожиданным восторгом.

Рильке никогда не читал рецензий на свое творчество – как он однажды заметил, это равносильно тому, чтобы слушать, как твоей возлюбленной восторгается другой мужчина. Но критики щедро осыпали «Часослов» похвалами, ведь в нем отразилась «самая возвышенная тема, к которой может стремиться поэзия: поиски душой Бога», как одним из первых писал немецкий покровитель искусств Карл фон дер Хейдт. За два года распродали весь первый тираж в пятьсот экземпляров, второй тираж составил в два раза больше.

Теперь творчество Рильке вызывало небывалый интерес, и поэту пришлось обновить «Книгу картин» для второго издания сборника. «Все дело “всего лишь во времени”, но где его взять?» – спрашивал поэт у Андреас-Саломе.

Несколько немецких университетов пригласили Рильке читать лекции зимой, и у поэта появилось законное основание просить отпуск, тем более что темой лекций был Роден.

Скульптор неохотно отпустил секретаря, и в феврале тот отправился в Германию. В первом же университете, в Дюссельдорфе, поэта принимали с королевскими почестями. Но вскоре после приезда он получил сообщение о болезни отца, который, вероятно, уже мог не оправиться. Рильке не сорвался в Прагу, вместо этого он провел потрясающую лекцию в Дюссельдорфе, а затем отправился в Берлин. Он жаждал увидеть Андреас-Саломе и Вестхоф и впервые лично познакомить женщин. Встреча прошла прекрасно, и позже Рильке благодарил Андреас-Саломе за теплоту, с которой та отнеслась к его супруге.

Пока поэт развлекал аристократов, в Праге умирал его отец. Две недели спустя Рильке получил сообщение о его смерти, где указывалось, что об останках покойного позаботиться некому. Новости дошли до Родена, и тот немедленно отправил поэту телеграмму с соболезнованиями и предложил помочь с расходами в случае необходимости. Поэт добрался до Праги к бледному телу отца, возлежащему на подушках, чтобы организовать похороны. Он не желал, чтобы мать присоединилась к нему у могилы усопшего.

Под конец жизни Йозеф Рильке с печалью, но все-таки принял деятельность сына. Но поэт хранил убеждение, что отец был «совершенно не способен любить», и сам он, вероятно, унаследовал этот недостаток. Однако, возможно, неумение любить не было причиной, почему поэт тянул с возвращением в Прагу, – просто он старательно оттягивал встречу с тягостными воспоминаниями детства.

Он выдержал в городе всего несколько дней, а затем сел на поезд до Парижа.

В Мёдоне его ждало новое тяжелое испытание. Учитель лежал под грудой одеял в своей кровати красного дерева, сраженный лихорадкой. Скульптор редко болел, но если болезнь все-таки добиралась до него, то совершенно сбивала с ног. Он также оплакивал свою потерю – в том месяце от рака гортани умер дорогой друг скульптора, Эжен Каррьер. Каррьер не просто был одним из первых почитателей творчества Родена, он также возглавлял комиссию, которая решила установить «Мыслителя» в Пантеоне.

Но за несколько недель до торжественного открытия ситуация внезапно переменилась. В феврале, вскоре после отъезда Рильке, усилились враждебные настроения в сторону «Мыслителя», и проект оказался на грани срыва. Критики, выступавшие против установки, заявляли, что статуя, «смысл которой ниже пояса», как отзывался о ней писатель Жозеф Пеладан, не заслуживает места в Пантеоне. Макс Нордау, ученик доктора Шарко и автор книги о дегенеративном искусстве, осмеял статую, увидев в ней «зверское лицо, узкий одутловатый лоб и мрачный, как полночь, взгляд».

Один хулиган даже перебрался через забор Пантеона и с топором ринулся на временную гипсовую копию «Мыслителя». Когда его схватила полиция, он кричал: «Я отомщу! Вернусь и отомщу!» Вандала увели, но выяснилось, что он душевно не здоров и в позе «Мыслителя» бедняге почудилась насмешка над тем, как он ест кабачки. И хотя это жестокое нападение не относилось лично к Родену, оно все же сразило скульптора.

Над Роденом повисла и другая угроза общественного скандала, едва не лишившая скульптора остатков душевного здоровья. В то время скульптор относился ко всему с болезненным подозрением и когда получил посылку от неизвестного отправителя, тут же закопал ее в саду, уверенный, что в ней бомба. Некоторое время спустя Роден получил письмо от старого приятеля, в котором тот интересовался, понравился ли скульптору греческий мед.

Собственные переживания Рильке отошли на задний план, и поэт ринулся на выручку учителю. Он не смел оставить осажденного учителя, когда тот стал так уязвим, полагая, что «сейчас, больше чем когда-либо, ему требуется поддержка, даже незначительная». Роден не имел понятие о растущей славе ученика за границей и о том, каким спросом стали пользоваться его работы.

Некоторое время Рильке поддерживал шаткий баланс, но в апреле случился раскол, и все рухнуло. В том месяце ирландский драматург Джордж Бернард Шоу заказал Родену бюст. Писатель, которому тогда было сорок девять, захотел свой портрет, «пока расцвет не остался далеко позади». Славу Шоу как театрального критика, пишущего статьи для «Сатердей Ревью», вытесняла известность драматурга, писателя сатирических моралите, которые постоянно ставили в лондонском театре «Ройал-корт», в том числе и последнюю комедийную пьесу «Майор Барбара». Шоу был социалистом и вегетарианцем, его пьесы насыщены страстными политическими сообщениями, приправленные живым остроумием.

Роден не говорил по-английский и не желал учиться, к тому же работы Шоу не читал. В то время скульптор все еще оправлялся после тяжелой лихорадки и потому пригласил писателя в Мёдон вместо более удобной парижской студии, где Шоу должен был двенадцать раз позировать. Писатель согласился и заплатил за бронзовый бюст двенадцать тысяч франков. Нужно быть «изумительным простофилей», говорил он, чтобы заказать бюст другому скульптору.

Но Шоу и представить не мог, какой ужас ему предстоит пережить. В первую встречу Роден большим металлическим циркулем измерил голову писателя от огненно-рыжей макушки до кончика раздвоенной бороды. Затем он вылепил лицо писателя в шестнадцати разных профилях. И когда Шоу уже решил было, что его исследовали со всех возможных сторон, Роден велел ему лечь на кушетку, чтобы уловить детали на макушке и ниже подбородка. Когда Родена удовлетворила основная форма, он погрузился в изучение деталей.

Драматурга заворожила дотошность Родена в деталях, и под впечатлением от работы скульптора он написал в 1912 году знаменитое эссе:

«За первые пятнадцать минут, придавая куску глины лишь отдаленное напоминание человека, он создал настоль живой черновик бюста, что я готов был тут же его забрать и освободить скульптора от дальнейших работ… Затем этот черновик обрел точно переданные черты во всем их живом отображении. После изображение таинственным образом вновь вернулось в колыбель христианского искусства, и мне вновь захотелось сказать: “Ради всего святого, остановитесь и отдайте мне этот образец византийского искусства!” Следом, к моему ужасу, портрет приобрел мягкие черты изящного искусства восемнадцатого века. Через день сменился век, и бюст обрел явственный отпечаток Родена – живая голова, прообраз которой покоится на моих плечах. Эту работу следует изучать эмбриологу, а не эстету. Руки Родена творят не как руки скульптора, а как руки самой Жизни».

Вероятно, долгими часами позируя Родену, драматург впервые полюбил его работы. Через пару лет Шоу перепишет греческий миф о Пигмалионе, художнике, который влюбился в собственное творение, но напишет его с точки зрения самого творения. Шоу даст творению имя Элиза Дулиттл.

Несмотря на то что Шоу восхищало творчество Родена, мужчины были полными противоположностями. Шоу был веселым рассказчиком, Роден же был практически лишен чувства юмора, и особенно остро это проявлялось в те дни. Драматург лишь однажды видел скульптора смеющимся, когда скормил Капу, собаке Родена, половину своего десерта.

Шоу не воспринимал жизнь серьезно, и потому строгость Родена все больше занимала драматурга. Он сидел на детском стульчике и с трудом сдерживал смех, когда Роден, размешивая воду с клеем, не заметил, как заляпал стоящего сзади человека. С «неописуемым удовольствием» наблюдал драматург, как скульптор срезает сгибы лопаткой, а затем леской срезает голову и невозмутимо отставляет ее в сторону.

Попытки Шоу шутить на ломаном французском не облегчали взаимодействие. Однажды Родена спросили, о чем они говорят во время сеансов позирования, и он ответил: «Месье Шоу не говорит по-французски, но ведет себя вызывающе и этим производит впечатление». С английским у Родена дела обстояли еще хуже, и он смущал слушателей, когда произносил фамилию драматурга: «Бернар Шув».

Рильке знал об английской литературе не больше Родена, но полагал Шоу весьма интересным гостем. Он считал, что Шоу так же умен, как Оскар Уайльд, но без всякой претенциозности. А когда позирование растянулось на три недели, Шоу произвел впечатление прилежного натурщика. Вся его фигура выражала нацеленность и решимость, стоя, он походил на колонну, выдерживающую больше собственного веса. И вскоре в послеполуденные часы Шоу уже вел разговоры с поэтом, а не скульптором.

Рильке размышлял о том, чтобы написать следующую работу о Шоу. Он написал письмо издателю драматурга, в котором хвалил Шоу за изумительное и деятельное позирование. «Редко натурщик оказывает такую помощь при создании своей копии», – писал Рильке. И попросил выслать несколько книг драматурга, чтобы изучить их.

Наконец весной Роден получил новости, которые улучшили его настроение. Выдающиеся художники, политики и президент общества «Мужчин и Букв», которое ранее отвергло «Памятник Бальзаку», выступили в защиту «Мыслителя». Они сумели пересилить критиков, и 21 апреля статую официально открыли.

За открытием Рильке наблюдал с Шоу и женой скульптора. Министр искусства Анри Дюжарден-Бомец приветствовал «Мыслителя» и Родена высокопарной речью. После стольких лет гонений «поистине творческий художник, которым руководит сострадание и твердые убеждения, наконец может мирно работать в свете вселенского обожания».

Во время празднования к ним присоединился друг Шоу фотограф Элвин Лэнгдон Коберн, который приехал из Лондона, чтобы сделать снимки Родена. Шоу, сам фотограф-любитель, привез с собой в Мёдон камеру, Роден заметил ее и разрешил себя свободно фотографировать. В Мёдоне Шоу сделал один снимок Рильке – поэт облокотился о каменные перила, веки его набухли, и весь вид выражал усталость. Но Шоу не решился сам делать снимки Родена, а убедил Коберна сфотографировать скульптора: «Ему не понравилась еще ни одна собственная фотография: Стейхен правильно решил снимать лишь силуэт. Другую такую грандиозную фигуру тебе не найти, уверяю – все твои прежние модели годятся лишь, чтобы добавлять желатин в эмульсию для негативов».

Коберн ухватился за такую возможность. За несколько дней он сделал десятки снимков самого скульптора, его работ, и даже одну совместную фотографию Шоу и Родена по обе стороны от незаконченного бюста. Шоу не преувеличивал описание Родена, решил Коберн: «Он похож на древнего патриарха или проповедника».

Когда Шоу собирался принять ванну в свой последний парижский день, ему пришла мысль. Выбравшись из ванной, он попросил Коберна запечатлеть его в позе «Мыслителя» – обнаженным. Друзья веселились, когда делали снимок, а затем сели на поезд в Англию.

Когда снимок появился на следующей Лондонской выставке, критики отзывались о нем с отвращением, не в силах поверить, что Шоу участвовал в подобном бесстыдстве. Драматург отчаянно защищался и утверждал, что бюст отражает лишь добрую славу, а полноразмерные портреты показывают «лишь костюмы, из которых торчат головы – какой в этом прок?» Фотография показала настоящего Шоу. Или просто стала спонтанной шуткой.

Шоу был поражен, когда увидел три законченных бюста – гипсовый, бронзовый и «сияюще» мраморный. «Он увидел меня. Никому до сих пор это не удавалось», – сказал Шоу о бюсте.

Жену драматурга пугало невероятно сходство бюста с живым мужем. На лбу лежали два завитка волос, будто красные дьявольские рога. На невыразительном лице – лишь намек улыбки.

Годы спустя Шоу шутил, что в словарях его будут отмечать как: «Шоу, Бернард, позировал для бюста Родена, иначе неизвестен».

Глава 10

В 1905 году парижская мастерская Родена напоминала публичный дом. Менее богатые художники обходились женами в качестве натурщиц, Роден же теперь все время содержал множество натурщиц, даже когда в них не было нужды. Постоянно одни натурщицы растягивались на пьедесталах, другие раздевались за ширмами, а остальные бесцельно слонялись со скучающим видом.

Скульптор полагал, что интересные движения приходят случайно, и потому натурщицы свободно бродили среди вина и фруктов. Иногда он замечал что-то особенное и принимался внимательно наблюдать, поигрывая долотом. И вдруг: «Замри! – неожиданно кричит скульптор натурщице и, впившись в нее взглядом, слепо шарит в поисках инструмента. – Не шевелись!» Чаще всего неуклюжим нарочитым позам скульптор предпочитал именно такие случайные движения. Но иногда его озаряла какая-нибудь мысль, и натурщица превращалась в податливую глину.

Для скульптора натурщицы были предметами, а не личностями, и когда одной из его любимец пришлось вырезать аппендицит, Роден набросился на врачей, которые превратили ее в «фарш». «Они вскрыли юное тело, чтобы достать немного внутренностей, а ведь должны ему поклоняться!» – жаловался Роден.

Скульптор часто сравнивал своих натурщиц с животными: одну японку «без грамма жира» назвал фокстерьером, а английским женщинам приписал лошадиные ноги. Он любил всяких натурщиц, вне зависимости от фигуры и веса, в том числе и беременных.

Он засиживался допоздна и при свете свечей делал наброски. Порой соседи видели, как Роден в рабочем халате и с подсвечником прохаживается по темным коридорам здания, будто колдун. Всего за пару лет он нарисовал сотни женских фигур, часто с разведенными ногами. Иногда на этих рисунках женщины ласкали друг друга или мастурбировали. Некоторые считали такие работы порочными. Когда мастерскую посетил поэт Уильям Йейтс вместе с любовницей Мод Гонн и поэтессой Эллой Янг, женщины отказались заходить в комнату с рисунками. Скульптор утверждал, что там хранятся его величайшие творения, и Йейтс из уважения уступил, но Гонн и Янг так и не изменили решения. «Он сошел с ума, зверски и чувственно сошел с ума», – говорила Янг.

Однако Роден был не единственным мыслителем в Европе того времени, который глубоко исследовал границы сексуальности. В том же году вышла книга Фрейда «Три очерка по теории сексуальности», в которой психоаналитик рассуждал, что в основе мотивов человеческого поведения всегда лежит сексуальность, которая развивается в человеке с младенчества нормальным или ненормальных путем, в зависимости от условий жизни. Шесть лет назад Фрейд определил законы бессознательного в книге «Толкование сновидений», а теперь ученый поставил секс в основу всех бессознательных желаний, крушений и наслаждений. Для Родена и многих венских художников, в том числе Густава Климта и Эгона Шиле, изображение самых потаенных проявлений человеческой психики было непреодолимым вызовом.

Несправедливо называть стиль Родена того периода исключительно порнографическим, однако неверно считать его намерения невинными. «Разумеется, я не чужд плотских радостей», – говорил Роден социологу Георгу Зиммелю, который той весной изучал скульптора. Натурщицы возбуждали в Родене нормальные чувства, но «без сладострастия плоти». И мужчин, и женщин скульптор охотнее изображал нагими, но предпочитал все же женщин, поскольку они скульптора «понимали лучше мужчин. В них больше чувственности. Мужчины слишком прислушиваются к друзьям».

Но вовсе не женских ушей он доискивался. Поползли слухи о непристойностях, которые творились в мастерской скульптора, стали поговаривать, что Родена свела с ума «эротомания». «Весь Париж судачил о весьма пикантных похождениях Родена», – говорил Зиммель. Скульптор получил прозвище «султан Мёдона».

Некоторые женщины отказывались позировать из-за печально известной озабоченности художника, другие соглашались с опаской. «Исключительно восхищают натурщицы, которые приходят ко мне впервые, – однажды жаловался Роден подмастерью. – Они раздеваются со страхом и дрожью, будто заразились стыдливостью в других мастерских. Неужели обо мне ходит настолько злая слава?»

Слава была действительно недоброй, и часто оправданно. Некоторым даже взгляд Родена казался хищным. Когда скульптор находил черты женщины интересными, он изучал их с почти непристойным вниманием. Жертвой его жадного взгляда могла стать любая – дочь галериста или жена покровителя искусства. Хуже всего приходилось натурщицам во время схематических рисунков, когда скульптор рисовал, не отрывая взгляда от модели и одновременно руки от бумаги. Он не столько стремился изучить изгибы тела, сколько почувствовать его кончиками пальцев, но иных моделей осязаемый ласкающий взгляд неожиданно успокаивал.

Иногда натурщицы подвергались не только символическим домогательствам роденовского карандаша, скульптор порой действительно переходил границы. Однажды ему позировала американская танцовщица Рут Сен-Дени, и он, упав на колени перед обнаженной, замершей от неловкости девушкой, стал покрывать поцелуями ее руки. Отступил Роден, только когда в мастерскую вошел журналист, и девушка тут же испуганно умчалась прочь.

Одни прощали художнику творческие чудачества, других они соблазняли. В смежной комнате какая-нибудь девушка всегда ждала, когда Роден закончит работу, – об этом свидетельствует Альма Малер, жена австрийского композитора Густава Малера, бюст которого однажды лепил скульптор. В своих мемуарах Малер вспоминает, что «в соседней комнате скульптора неизменно и безуспешно ждала какая-нибудь девушка с алыми губами, а скульптор едва ли замечал ее и не обращал внимания даже во время перерывов в работе. Какой же силы было его обаяние, что вынуждало этих девиц – таковыми их считает “общество” – невозмутимо мириться с таким отношением».

Одна из таких навязчивых девиц – валлийская художница Гвен Джон, которая стала постоянной любовницей, cinq-à-sept скульптора, или женщиной, с которой скульптор спал перед возвращением домой после рабочего дня. Связь эта длилась несколько лет, но затем Джон стала парализующе одержима Роденом, и он резко оборвал отношения.

Вероятно, изначально Рильке потянулся к Родену из-за отношения скульптора к женщинам. Многие видели в Родене Пигмалиона, чьи большие руки способны лепить и менять людей. Так объясняла свое влечение к Родену и Айседора Дункан, которая в двадцать лет танцевала в Париже. Она устала от вычурного неестественного балета и создала собственный танцевальный стиль. Часто она танцевала босиком. «Она не обращала внимания на мелочи, – говорил ее друг Жан Кокто. – Она хотела жить во всю силу, вне красоты и уродства, ухватить жизнь, быть с ней лицом к лицу, глядеть в глаза. Она принадлежала школе Родена».

За вдохновением Дункан, как и Роден, обращалась к древнегреческому искусству, коленопреклоненным женским изображениям на танагрских статуэтках, свободным туникам и очертаниям греческих ваз.

В первую встречу Роден лично провел для Дункан экскурсию по своей мастерской.

Много позже Айседора описывала эту встречу весьма чувственным абзацем в своей автобиографии.

«Он нежно водит по статуям рукой, ласкает их. Вспоминаю, что тогда мне подумалось, будто под его рукой мрамор течет, подобно расплавленному свинцу. Вдруг он взял немного глины и смял ее в ладони. И тяжело задышал. От него исходил жар, как от пылающего очага. Спустя мгновение глина превратилась в женскую грудь, трепещущую в руках скульптора».

Затем Дункан пригласила Родена в свой класс и показала ему уже свое искусство. Очевидно, ей удалось впечатлить скульптора.

«Его взгляд пылал, когда он смотрел на меня из-под полуприкрытых век, а затем, с тем же выражением, с каким смотрел на свои работы, он подошел ко мне. Он ласково провел рукой по моей шее, груди, коснулся рук, бедер, голых ног и ступней. Он мял мое тело, как глину, и источал жар, который обжигал и плавил меня. Я жаждала отдать ему все свое существо…»

Но стыд взял верх над Дункан в тот вечер. Она высвободилась из хватки Родена, прикрылась и указала скульптору на дверь, отношения не зашли дальше.

«Какая жалость! – писала Дункан впоследствии. – Я часто сожалею, что из-за детского недоразумения упустила возможность отдать свою девственность самому великому Пану, всемогущему Родену. Разумеется, этим я обогатила бы Искусство и саму Жизнь».

Все любовные увлечения Родена не могли сравниться с чувствами скульптора к Камилле Клодель, но в 1904 году Роден повстречал герцогиню Клер де Шуазёль. Несмотря на имя, Шуазёль не была француженкой – что жаждало обличить все общество – и едва ли могла считаться настоящей герцогиней.

Тринадцать лет назад урожденная Клер Каудерт, богатая американка из Нью-Йорка, вышла замуж за французского маркиза Шарля-Огюста де Шуазёля. Все свое состояние он спустил на азартные игры, но это не помешало ему однажды из маркиза превратиться в герцога и передать титул жене. Дочь выдающегося нью-йоркского адвоката и свояченица Конде Наста, издателя журнала Vogue, больше интересовал титул, а не деньги.

Герцог де Шуазёль написал Родену письмо с просьбой оценить унаследованный бюст, который, вероятно, подлежал продаже, и на встречу со скульптором пришла жена герцога. В какой-то момент скульптор и герцогиня вступили в личную переписку, и уже через год Шуазёль называл себя «младшей женой» Родена. Многие друзья скульптора усмотрели в этом первый знак долгой изнуряющей борьбы, которая ждала Родена впереди. Для них «герцогиня» была худшим карикатурным воплощением американок. Она пахла шартрезом и бренди. Хохотала над собственными шутками, непонятными окружающим. Прикрывала несвежий макияж новым и красила волосы хной под цвет помады. И хуже всего – совершенно не разбиралась в искусстве.

Но Роден, будучи на шестьдесят пятом году, оживился благодаря Шуазёль, которая была младше на двадцать четыре года. Его не волновали дурные манеры герцогини – многие говорили то же о Клодель, – и никогда в жизни он не смеялся так много. Бюст Шуазёль – одна из немногих улыбающихся работ Родена.

Однако Шуазёль во многом подавила волю Родена. При знакомстве он показался ей «очень дурно одет, вел себя совершенно неучтиво, был унылым и полностью разбитым», и герцогиня решила изменить скульптора. Она решала, как он будет одеваться, что есть, как стричься. По ее настоянию скульптор нанял брадобрея, который каждое утро подравнивал и душил бороду. Свободную рубаху Роден сменил на дорогой костюм и цилиндр – эти вещи шли ему, как моржу водолазка.

Шуазёль считала себя проводником Родена по современному миру. Когда репортер «Нью-Йорк Таймс» спросил герцогиню, правда ли, что скульптор проводит много времени в компании американки, она ответила: «Да, и я с гордостью ношу звание музы величайшего в мире скульптора и дочери величайшей в мире страны…»

Однако Шуазёль не желала оставаться просто музой для Родена. Она хотела стать агентом, счетоводом, женой и, наконец, главной владелицей его состояния. Вскоре двери мастерской уже не были радушно открыты для всех – друзьям теперь приходилось брать пропуски у консьержа, чтобы попасть в нее. Когда Гертруда Вандербильт Уитни, талантливый скульптор и богатая наследница, чей дед владел зданием на той же улице (в то время здание снимала Эдит Уортон), приехала учиться у Родена, то пришла в ужас, когда узнала, что герцогиня не пускает гостей скульптора. «Не стоит его беспокоить, пока я здесь. Я все улажу. Я – Роден!», – якобы утверждала Шуазёль.

Своей деспотичной властью над дверями студии герцогиня заслужила от журналистов прозвище «Цербер роденовской мастерской». Другие называли ее «Лихорадка».

А Мёдон тем временем оставался в неведении относительно кричаще-безвкусных парижских слухов о Родене. Рильке был настолько занят перепиской Мастера и поглощен визитом Шоу, что у него не оставалось времени на поездки в Париж.

Двадцать третьего апреля, через пару дней после отъезда Джорджа Бернарда Шоу в Лондон, поэт разбирал почту Родена и вдруг натолкнулся на неожиданное письмо. Написал его Уильям Ротенштейн, один из горячих сторонников роденовского искусства в Лондоне.

По просьбе своего друга Роджера Фрая, недавно назначенного хранителем живописи в Метрополитен-музее, Ротенштейн приехал в Париж, чтобы оценить кое-какие работы, которые музей желал купить. В Париже Ротенштейн встретился с Роденом, и тот представил ему Рильке.

Поэт восторгался новым знакомым и вскоре после встречи послал Ротенштейну записку. Рильке писал, что они с Роденом будут счастливы принять Ротенштейна в Мёдоне. Также он описывал успех на торжественном открытии «Мыслителя» в Пантеоне и восторгался Шоу, чей новый бюст отражал «потрясающую силу».

То апрельское письмо было сердечным ответом Ротенштейна. Он выражал любезность и благодарил за теплые слова. И хотя ничего необычного в письме не было, Роден, который просматривал всю корреспонденцию, пришел в ярость. Он не давал Рильке разрешения писать своему другу. Скульптора не волновало, что письмо было совершенно безобидным, – сам факт его существования воспринимался им как непростительное предательство.

Вскоре Роден нашел следы второго письма, написанного Рильке в обход скульптора, – на этот раз ответ был на немецком и пришел от выдающегося коллекционера и писателя барона Генриха Тиссен-Борнемиса. Письмо немедленно было предъявлено поэту. Рильке, который тушевался при любых стычках, пытался объяснить, что переписка велась от лица секретаря Родена, поэтому письмо и было прислано на его имя. Поэт напомнил учителю, что тот одобрил изначальное письмо к барону. Вероятно, он уже забыл об этом?

Что касалось более серьезного нарушения, переписки с Ротенштейном, Рильке сказал, что Роден представил его англичанину как друга, а не как работника. И потому он не видел дурного в том, чтобы написать невинную записку новому знакомому.

Роден, однако, отказался слушать возражения. Упрямство скульптора поразило Рильке, но все знакомые Родена уже привыкли к этому. «Характер Родена меняется, он стал нетерпеливым и деспотичным, он приказывает так, будто рубит невинным головы. Самые преданные друзья бегут от него в страхе», – писала близкая подруга скульптора Джудит Кладель.

Роден тут же выгнал Рильке, «жестоко и несправедливо», решила Кладель, когда услышала новости. Поэт почувствовал, будто его вышвырнули, как «вороватого слугу». Девять месяцев преданной службы, и вдруг изгнание – тяжелейшее наказание за оппортунизм. Сам Ротенштейн пришел в ужас, когда спустя годы узнал, что письмо «бедняге Рильке» в тот день «вызвало такую обиду в Родене». Однако он понимал, что скульптор давно и печально известен за свой «тяжелый характер».

Уже не впервые Роден набрасывался на своего работника. На любую ошибку он реагировал, как внезапно разбуженный лев, сначала бросался в ярости, а позже каялся в излишней вспыльчивости. Он постоянно увольнял и снова нанимал своих подмастерьев. Со своим любимцем он поступал так пять раз за два года.

Разрушительная энергия Родена в работе рождала удивительные отсечения конечностей и фрагменты тел. В отношении же с людьми она просто разрушала. Когда молодой натурщик и будущая звезда немого кино Лу Телеген принес Родену глиняную статуэтку, которую сделал сам, причем впервые, для оценки, скульптор, коротко взглянув на нее, взял инструмент и принялся вносить изменения. «Когда он закончил, от изначальной статуэтки ничего не осталось. А получившееся он просто разрушил и, сказав: “Начни сначала”, – просто ушел», – писал Телеген в мемуарах. Роден всегда называл лопатку лопаткой и никак иначе, если не мог придумать более простого названия.

Еще до появления Рильке слава сделала скульптора чувствительным к возможному предательству. К тому же он тяжело перенес, что самый преданный ученик едва ли не заискивал перед Шоу во время тяжелых недель перед торжественным открытием «Мыслителя» в Пантеоне, когда скульптор больше всего нуждался в поддержке.

К вечеру Рильке собрал вещи и покинул маленький домик в Мёдоне.

У Родена не было времени, чтобы искать замену Рильке. Поэтому, когда Альберт Людовичи, знакомый из известной семьи художников, предложил на эту должность своего сына, Роден согласился не раздумывая.

Двадцатипятилетний английский писатель Энтони Людовичи восторгался работами Родена с тех пор, как впервые увидел их в 1900 году на Всемирной выставке. Но когда он прибыл в Мёдон на свою новую работу, то был несказанно разочарован. Бесконечные посетители студии явно утомили и ожесточили скульптора, и он сильно постарел. Тогда Роден был полностью поглощен заказами на бюсты, но и работа над другими скульптурами ни на миг не прекращалась. Роден буквально запустил фабрику по производству копий своих старых работ во всех размерах и материалах. Для каждой восковой или глиняной статуи подмастерья создавали десятки гипсовых копий. Часть из них отливалась в бронзе, а часть отправлялась в камнетесные мастерские, где скульптуры вырезались в мраморе.

Грубые деревенские манеры Родена привели изысканного юношу в ужас, он посчитал скульптора «необразованным, неотесанным, невоспитанным человеком, имеющим близкие домашние отношения с женщиной», Розой, явно «много ниже по положению». В отличие от Рильке Людовичи не думал, что может чему-то научиться у скульптора, и потому завтракал в одиночестве.

Также юноша полагал, что Роден бывает неимоверно несправедлив, требует от своих работников «бесспорной симпатии, терпения и обожания» до полного их самоуничижения, но редко возвращает доброе отношение. Людовичи не удивился, когда служанка рассказала про увольнение его предшественника. Он подумал, что это в точности напоминает басню Эзопа о двух горшках: глиняный горшок не может выдержать более крепкий железный.

Как и Рильке, Людовичи написал книгу о времени, проведенном у Родена, но в «Личных воспоминаниях об Огюсте Родене» нет безудержного восхваления – только объективные факты. В своей книге Людовичи показал, как дурно обращался Роден с собственным сыном, Огюстом Бере, чье имя даже не произносил. Людовичи лично видел душераздирающие письма, которые сын писал отцу, часто обращаясь к скульптору «месье Роден, скульптор, командор ордена Почетного легиона».

Огюст видел имя отца в газете и направлял отцу поздравления об успешных выставках и наградах. Людовичи также знал, что письма эти оставались без ответа.

Роден всю жизнь стеснялся сына, считал его недалеким. Неясно, действительно ли Огюст Бере страдал от душевного расстройства или же Роден слишком жестоко относился к сыну. Некоторые биографы утверждают, что Бере ребенком вывалился из окна, но это лишь предположения. Также не делалось никаких исследований мозга мальчика. Как бы то ни было, с самого начала скульптор считал сына обузой и часто надолго отправлял к тетке.

Не изменилось мнение отца и о подросшем сыне. Людовичи с ужасом узнал, что Огюст Бере, несмотря на состояние отца, живет как нищий и с трудом сводит концы с концами, работая продавцом в магазине подержанной одежды.

Через полгода Людовичи, чувствуя себя усталым и недооцененным, оставил работу секретарем. Позже он писал, что закончил службу, как Рильке, «после жестокой ссоры из-за пустяка, на который Роден ответил невыносимой жестокостью».

Позже Людовичи станет консервативным христианским писателем и довольно известным последователем Ницше. Однако он поддерживал Гитлера и идеи евгеники и впоследствии был предан забвению. Спустя год после окончания Второй мировой войны Людовичи перестал писать о феминистках и вторжении темнокожих в Великобританию и написал рецензию на новое английское издании монографии Рильке о Родене. Он ожидал, что поэт разразится жестокой тирадой из мести за увольнение. На самом деле такая мысль едва ли приходила поэту. Перед вторым изданием он раздумывал, не сделать ли монографию более критической. Он начал переживать, что прежний восторг окрашен «требованиями, которым Роден учил нас», а не настоящими достижениями скульптора. Но в конце концов решил, что еще не пришло время нового слова о Родене. Противоречивые мнения о скульпторе только запутают читателя и разрушат торжественный дух публикации.

Людовичи понравилась убедительная и необычная книга Рильке. В своей рецензии он заметил, что «Рильке слишком щедрый, слишком понимает природу, глубоко понимает человеческую природу, чтобы из-за одной вспышки уставшего и превозносимого художника иначе оценивать работу скульптора».

В Евангелии от Луки есть притча о блудном сыне, в которой потерянный сын возвращается домой к отцу. Младший из двух братьев, он заранее забирает свою часть наследства и отправляется в путешествие по миру, пока старший работает дома, помогая отцу. В конце концов у блудного сына заканчиваются деньги, и он возвращается домой измученный, голодный и без гроша в кармане.

Увидев сына, отец бросается к нему и заключает в объятия. «Готовьте пир!» – велел отец, чем привел в ужас старшего сына. Почему они должны праздновать возвращение беспечного себялюбивого мальчишки, когда сам он столько лет был предан отцу, но не получил никаких почестей. Отец ответил, что прежние дела блудного сына не имеют значения. Важно лишь то, что он все-таки вернулся: «…брат твой сей был мертв и ожил, пропадал и нашелся» (Лк. 15:32).

Рильке размышлял над этой притчей, подыскивая новое жилье в Париже. К удивлению, помощь пришла от еще одного блудного дитя в этом городе – от старой приятельницы Паулы Беккер. Три месяца назад Беккер среди ночи тайком покинула Ворпсведе, пока муж спал. Она написала Рильке письмо, в котором говорила о намерении приехать в Париж и где утверждала: «Я – не Модерзон, но я уже и не Паула Беккер. Я – это Я». Она хотела вновь повидаться с Рильке, с Роденом, но больше всего жаждала снова работать.

Рильке не ожидал, что Беккер способна самостоятельно так долго продержаться, но для жизни ей хватало мольберта, стула из сосны и рабочего стола. Она поселилась в прежней гостинице неподалеку от Люксембургского сада, в доме номер 29 по улице Кассет. Гостиница была переполнена, но комнаты стоили дешево, да и плата вносилась раз в неделю. В мае Рильке обратился к Беккер, и она помогла поэту снять комнату наверху.

Он тут же перебрался в новое жилище, выходящее окнами на церковный неф, который будто падал в небо подобно тонущему кораблю, так казалось поэту. Сел за новый стол и сообщил Вестхоф неожиданную весть о собственном увольнении. Рильке попытался с пониманием отнестись к оскорблению и написал жене, что, вероятно, скульптор почувствовал страдания подчиненного и изгнал его из сочувствия ему. Соглашение не могло длиться вечно, возможно, такой исход вполне «удачен».

Но на следующий день Рильке излил свои чувства в письме Родену. «Я глубоко ранен случившимся», – писал поэт. Скульптор настолько легко прогнал его, что Рильке ощутил себя рядовым служащим, хотя считал себя «личным секретарем только для внешних условий», а в действительности, как позже заметила Андреас-Саломе, «был другом в полном и свободном распоряжении».

«Секретаря не подпускают так близко», – писал Рильке. Он вновь попытался оправдаться, говоря, что все случившееся – всего лишь недоразумение, а вовсе не обман доверия. И вне зависимости от мнения Родена, верность Рильке скульптору оставалась непоколебима. «Я понимаю, что Ваш мудрый организм отвергает все, что считает опасным для собственного существования… Мы больше не увидимся, но, подобно тем апостолам, что сокрушаются в одиночестве, я начинаю новую жизнь, жизнь, которая провозгласит торжество Вашего примера и найдет в Вас утешение, честность и силу».

Изгнание не просто ранило Рильке. Оно оборвало важное творческое развитие поэта. Он чувствовал себя не вовремя обрезанной виноградной лозой, и «на месте рта лишь зияла пропасть». Свое уязвимое состояние он отразил в стихотворении «Автопортрет 1906 года», написанном в том же году.

И страх и синева, и то, что в нас

смиренье, но не рабство, только детства

страх, и служенье, женское подчас.

И рот, большой и ровный, вот сейчас:

нет, не вещать, а правоты юродство

всем предъявлять. Лик без дурного сходства,

Написание этих строк отразилось и в его портрете. Беккер практиковалась в рисунке человека для занятий в Академии Жюлиана, но не могла нанять натурщиков. Рильке согласился позировать ей по утрам. Но вдруг во время одной такой сессии в дверь постучали. Беккер выглянула на улицу сквозь щель в шторах и вновь поспешила их плотно задернуть. Она резко обернулась и прошептала: «Это Модерзон».

В письмах муж обвинял Беккер в эгоизме и жестокости. Беккер возражала, что обвинения в бессердечности несправедливы, поскольку искусство – тоже форма любви. Модерзон умолял вернуться, Беккер умоляла отпустить.

Некоторое время Рильке не позволял втянуть себя в конфликт, но теперь вдруг оказался между двух друзей. Он переживал, что если будет слишком поддерживать творческие стремления Беккер, то выйдет, будто он занял ее сторону. В тот день поэт ушел, а Беккер разговаривала с Модерзоном, но Париж покидать она не собиралась и вскоре после этого написала мужу: «Прошу, избавь нас обоих от мучений. Отпусти меня, Отто. Я не хочу быть твоей женой. Не хочу этого. Прими это. Просто прими. Не мучай себя больше».

Сестра Беккер пришла в ярость, а старый приятель Карл Гауптман назвал Паулу невежественной и слабой. Рильке так и не принял ни одну сторону, но свое мнение о ситуации выразил, отказавшись и дальше позировать. Так что портрет Беккер не закончила и вновь вернулась к натюрмортам.

В некотором роде этот незаконченный портрет лучше передает характер изображенного на нем человека. Беккер не стала изображать бледно-голубые глаза и сонные веки, а оставила темные невыразительные круги. Такими и были глаза поэта: широко распахнутые, но беззащитные перед видениями. Рот «большой и без затей», совсем как в стихотворении. Но на портрете Беккер рот слегка приоткрыт, будто виноградная лоза из стихотворения. Оба портрета передают перемены, но работа Беккер прозорливо уловила момент перехода.

Отдалившись от Беккер, следующий месяц Рильке провел в гостинице аскетом. Он «преклонял колени и поднимался в одиночестве комнаты, и всякое происходящее в ней было священно: даже однообразие разочарования и отчаяния», писал поэт жене.

Поэзия стала богом для Рильке, а слова – ангелами, что ведут в обитель божества. Тогда к нему и вернулся шартрский ангел и принес стих. В «Ангеле с солнечными часами» Рильке смиряется с расстоянием, которое отделяет его мир от мира ангелов. Он вспоминает, как ветер едва не сбил его с ног, но ангел остался неподвижен. И он задается вопросом, как хорошо этот ангел, неусыпно держащий солнечные часы, понимает другой мир, и пишет в последней строке: «Что в нас ты, камень, понял на свету?»

Все мысли, которые последние девять месяцев бродили в голове Рильке, восторженно полились на бумагу и оформились в первую часть двухтомного сборника «Новые стихотворения». И хотя поэт вновь писал, у него не было ни денег, ни стремлений. Вновь он почувствовал себя отвергнутым блудным сыном.

Теперь, когда его против воли изгнали из «отчего» дома, он увидел притчу в другом свете. Возможно, путешествие блудного сына в неизведанные земли – это не себялюбие, а храбрость. На самом деле можно только пожалеть старшего сына, не решившегося уйти. Он полагал, что судьба человека привязана к месту рождения и жизнь состоит из непрерывного тяжелого труда. А блудный сын отправляется навстречу приключениям, почувствует свободу и даже, может быть, найдет Бога.

Таким блудного сына изобразил Роден – на коленях и с воздетыми к небу руками. Сначала работа называлась «Блудный сын», но затем название изменилось на «Молящийся», однако Рильке считал, что оба неверны и написал в монографии: «Это не статуя сына, молящегося отцу. При таком отношении Бог необходим, а эта коленопреклоненная фигура – изображение всех, кто в Нем нуждается. Весь мир принадлежит этому мрамору, но он одинок».

В стихотворении «Уход блудного сына» Рильке отразил это мнение.

и всё ж, рука с рукой, прочь, решено,

рвать, исцелённое б рвалось так снова,

но прочь: куда? в безвестность, нет иного,

А в последних строках поэт восторгается уходом блудного сына, а не его возвращением:

Всё на себя взять, и исчезнуть из не —

удержанного, уронить, ни с чем

оставшись, умереть, да, но зачем —

И это ли начало новой жизни?

Во всяком случае, для Рильке это стало началом новой главы. Он по-настоящему покинул дом Родена и к концу июля вновь переехал – сначала на берег Бельгии, а затем в Берлин. Покровитель поэта Карл фон дер Хейдт послал ему две тысячи марок в качестве поддержки в тяжелое время.

«Последнее время было весьма сумбурным, а отъезд из Парижа – трудным и внутренне сложным», – писал своему покровителю Рильке.

В сентябре поэт решил посмотреть Грецию и написал фон дер Хейдту с осторожной просьбой выслать денег и на это путешествие. Поэт планировал закончить второй очерк о Родене и считал лучшим местом для работы Грецию, духовную родину скульптора.

Но планы нарушила баронесса, пригласив Рильке погостить в ее доме на Капри. К тому времени терпение фон дер Хейда истощилось. Он упрекал Рильке за жадность и утверждал, что финансовая поддержка требуется художникам лишь в начале работы, а впоследствии они должны стремиться к независимости.

Ответ Рильке намеренно запутал, заявив, что не в состоянии себя обеспечить именно потому, что стремится к независимости. Работа у Родена слишком долго лишала его собственного творчества, и он не собирается вновь променять свободу на заключение.

В конце концов, фон дер Хейдт выслал деньги, и на свой тридцать первый день рождения Рильке отправился на Капри.

Не только покровителя поэта раздражала его дорогостоящая прихоть – путешествия. В Берлине Вестхоф жаловалась новой подруге Андреас-Саломе на частые отсутствия мужа. «Внутренний брак», основанный на письмах и расстоянии, вынудил Клару в одиночку растить Руфь, а дохода от преподавания едва ли хватало на жизнь.

Андреас-Саломе пришла в ужас. И посоветовала подруге обратиться в полицию, если муж вскоре не займется своими отцовскими обязанностями. Вестхоф, должно быть, догадывалась, что любое предложение о законном решении дел (особенно поступившее от дорогой Лу) унизит Рильке и наверняка пойдет во благо. В письме она передала мужу слова подруги.

Письмо вполне ожидаемо испортило Рильке итальянские каникулы. В ответ поэт принялся пылко оправдываться перед женой и иносказательно перед Андреас-Саломе, которая наверняка узнает о письме. Он обвинял подругу в лицемерии и напоминал, что именно она убеждала его ставить искусство прежде всех внешних требований. Отцовство – прекрасное стремление, но призвание поэта важнее, писал он, напрочь забыв, что изначально Андреас-Саломе советовала вовсе не заводить семью.

Рильке молил жену о понимании и восторгался ей. Он не собирался сворачивать со своего блудного пути: «Я не оставлю своего опасного, иногда крайне безответственного пути, не променяю его на более понятное, более смиренное положение, пока последний, единственный голос не заговорит со мной», – говорил он.

Рильке ценил любовь, просто он предпочитал ее в непереходном состоянии – без объектного дополнения, как лучистый круг. Иначе любовь превращается во владение, а любимый человек – в собственность. Точнее он выразился в «Записках Мальте»:

«Любить – значит, сгорать в пламени. Любить – значит, освещать мир бесконечной свечой. Любить – значит, уходить. Любить – значит, терпеть».

Домашний очаг Рильке считал самым обжигающим пламенем, и предпочел бы выпрыгнуть в окно, чем сгореть заживо, – может, он и чувствовал себя лишь декорацией, но шрамы лучше, чем безликость. Семья по мнению поэта полностью уничтожала личность.

Он не понимал, что жена отчасти с этим соглашалась, – видел лишь, что она хотела стремиться к своему предназначению. И пока Рильке проводил рождественские праздники на Капри, Вестхоф отправилась в Египет, где друзья предложили ей несколько заказов и временное жилье.

Никогда прежде не видел ее поэт такой целеустремленной: «После первой встречи с Роденом она ни к чему больше так не стремилась, как сейчас».

Теперь, когда для поэта начался новый виток творчества, он немного завидовал занятости жены. Путешествие в Италию оказалось полнейшей ошибкой. Там его все отвлекало: в городе повсюду пьяные немецкие туристы, а гости хозяйки много болтают и мало работают. И хотя в Италии легко найти тихий уголок для работы, лишь в Париже поэту удавалось по-настоящему трудиться. Город стал для него подобием военной академии, где приходилось преодолевать страх и работать несмотря на него.

Только в этот раз он дождался конца учебы.

«И вновь мне ужасно захотелось одиночества, парижского одиночества. Как же прав я был, когда думал об этой необходимости, и какой же вред причинил себе, когда, вопреки всякому пониманию, отчасти упустил, отчасти потерял такую возможность. Случится ли она вновь? Тут, кажется мне, нет однозначного ответа», – писал поэт в феврале.

Так он провел время до весны, до возвращения жены из Египта. Они провели вместе две недели в Италии, но всякий след былой страсти между ними стерся. Рильке жаждал услышать рассказы жены об Африке, но у нее не нашлось историй. На ее лице застыла гримаса разочарования, и это напомнило поэту Бере, о которой один знакомый сказал: «Бог мой! Неужели обязательно напускать на себя вид такой нелюбви». И вновь пути Вестхоф и Рильке разошлись: на этот раз она отправилась в Германию, а он – во Францию. И хотя она долгие годы поддерживали связь, брак их развалился.

Рильке знал, что в этот раз Париж станет другим. Теперь он ничей сын и ничей секретарь. Он едва ли отец и муж теперь. Влюбленные сплетаются, будто лозы, говорил поэт, и ему наконец-то удалось выпутаться из этих объятий. Когда Франц Каппус однажды пожаловался, что любимые его покидают, Рильке посоветовал ему обратить внимание, «как расширяется пространство вокруг». В этой пустоте поэт наконец обрел себя – где-то между строк, где наконец свободно задышал.

Глава 11

Двадцатый век порывал с веком девятнадцатым, а новое поколение художников без оглядки на прошлое устремлялось в непознанное. В Западной Европе многие прониклись интересом к колониальным культурам и в собственном творчестве обращались к «примитивному» африканскому искусству, заигрывали с сексуальными табу. Всего за несколько лет бархатные мазки импрессионизма сгустились в угловатые линии кубизма, а дамы Моне с солнечными зонтиками в руках уступили место моделям Тулуз-Лотрека в перьях, бесстыдно выставляющим напоказ чулки вместе с подвязками.

Синхронное наступление кубизма во Франции, футуризма в Италии и экспрессионизма в Германии проложило дорогу новому абстрактному искусству, которое обещало то ли раскрепостить живопись, то ли полностью ее уничтожить – смотря с чьей точки зрения судить. И, если считать, что у той эпохи был свой литературный манифест, то им, без сомнения, стала вышедшая в 1908 году книга немецкого историка искусства Вильгельма Воррингера «Абстракция и эмпатия: психология стиля».

Изначально работа задумывалась только как диссертация, и двадцатишестилетний кандидат в доктора наук не мог даже предположить, какой восторженный прием будет ждать его труд с первых же шагов. Идея книги пришла к нему случайно. Как он потом писал в предисловии к одному из поздних изданий, тему для будущего исследования он искал долго и безуспешно, пока в 1905 году она не нашла его сама, и случилось это во время посещения им парижского музея этнографии в Трокадеро.

Мало кого из парижан привлекало тогда это старомодное, запущенное здание, обломок Всемирной выставки 1878 года. И в тот весенний день, как вспоминал позднее Воррингер, по залам музея бродил лишь он, да еще двое господ постарше. В одном из них он узнал ни кого иного, как Георга Зиммеля, своего бывшего профессора из Берлина. Социолог приехал в Париж ради встречи с Роденом, которую ему помог устроить Рильке.

Профессор, по-видимому, не узнал тогда своего бывшего студента, так как они не перебросились и парой слов. Но именно в те несколько часов сосуществования в пространстве музея «в контакте, состоявшем исключительно в атмосфере его присутствия» Воррингер испытал «в неожиданном, взрывном акте рождения мир идей, которые впоследствии нашли себе путь в мою диссертацию и сделали мое имя известным публике».

Вернувшись домой, Воррингер засел за обширный, сугубо теоретический труд, в котором отвечал на вопрос о том, почему художественные течения возникали именно в те периоды истории, когда они возникали. Без ответа остался другой вопрос – каким именно образом присутствие Зиммеля в музее помогло ему выйти на тему диссертации. Скорее всего, он вспомнил работу профессора о социальных возмущениях и порожденных ими новых течениях в искусстве. Идею о связи социума и эстетики молодой диссертант соединил с учением другого своего бывшего наставника, Теодора Липпса, чья теория «вчувствования» (einfühlung) сформировала представление Воррингера о том, что все искусство развивается между двумя полюсами: абстракцией и эмпатией. На протяжении всей своей истории искусство объединяет эти полюса, доказывал он. Момент, когда то или иное художественное течение дополняет собой уже существующий спектр, всегда связан с психологическим здоровьем современного ему общества.

Эмпатическое искусство стремится быть предметно-изобразительным и процветает лишь во времена достатка. Художники в такие периоды разрабатывают техники, позволяющие достоверно изображать пространство, глубину, а также иные живописные иллюзии с целью окружить себя изображениями своей благословенной реальности. Воррингер утверждал, что, поднося зеркало реальному миру, художники итальянского Ренессанса или греческой античности устанавливали тождество между его красотой и своим творчеством.

Абстракция же возникает из хаоса. Художники, на чью долю выпадали война или голод, стремились внести порядок в свою взбаламученную жизнь при помощи математически выверенных форм, таких как геометрические мозаики Византийской империи или пирамиды Древнего Египта. Ритмичность повтора успокаивает, доказывал Воррингер, а прямые линии геометрических фигур сменяют плавные округлости человеческого тела, когда художники пытаются дистанцироваться от окружающей их убогой реальности.

Закончив рукопись, Воррингер разослал копии всем, кто, по его мнению, мог удостоить ее хотя бы беглого просмотра. Одним из таких адресатов оказался критик Пауль Эрнст, который, не разобравшись, что перед ним неопубликованная студенческая работа, решил посвятить ей статью в популярном немецком журнале по искусству «Кунст унд Кюнстлер», где превознес ее до небес за ее провидческую своевременность.

Предложенная Воррингером бинарная оппозиция может показаться чрезмерно простой, даже упрощенной, однако смелость теории и разнообразие положенного в ее основу художественного материала заинтриговали публику немедленно. Едва номер журнала со статьей Эрнста лег на прилавки книжных магазинов, посыпались заказы на сам текст, который еще не был даже переплетен. Запросил экземпляр книги и мюнхенский издатель Райнхард Пипер. Узнав, что таковой еще не существует, он сам взялся опубликовать «Абстракцию и Эмпатию», которая вышла в его издательстве в 1908 году. С тех пор книга выдержала двадцать переизданий, девять переводов и, как утверждает историк искусства Урсула Хельг, попадала в «антологии чаще, чем любой другой текст немецкого модернизма».

Зиммель одним из первых поздравил Воррингера с выходом книги. Оказалось, что обозреватель из «Кунст унд Кюнстлер» был с ним в дружеских отношениях и послал профессору экземпляр работы студента еще до публикации. Когда Зиммель написал молодому автору о том, какое глубокое впечатление произвела на него книга, письмо, по словам самого Воррингера, «стало для него мостом, таинственным и многозначным» к его «счастливейшему часу постижения».

Несколько лет спустя Андреас-Саломе прислала свой экземпляр книги Рильке, который, вероятно, даже не подозревал о своей косвенной причастности к ее появлению на свет, ведь именно благодаря его хлопотам Зиммель и Воррингер оказались в Париже одновременно. В ответ он написал, что «полностью согласен» с автором. (На Андреас-Саломе идеи немецкого историка искусства произвели меньшее впечатление, и она предложила Рильке оставить книгу у себя, раз уж она ему так по вкусу.)

Мысль Воррингера о том, что искусство служит самовыражению творца, сделала его книгу евангелием для всего немецкого экспрессионизма, и в частности, для таких художников, как Василий Кандинский, Август Маке и Франц Марк, участников духовно-художественного объединения «Синий Всадник». «Наконец, в кои-то веки, появился ученый, восприимчивый к новым идеям, понимающий их, который даже, возможно, вступится за них и станет защищать от нападок столь многих консервативно настроенных историков искусства, с порога отвергающих все новое и непривычное или попросту не замечающих его», – писала жена Маке, Элизабет Эрдманн-Маке.

Книга вышла в исключительно удачный культурный момент, обеспечив Воррингеру статус едва ли не пророка. За те два года, что он изучал абстрактные течения в старом искусстве, Жорж Брак и Пабло Пикассо, каждый в своей мастерской, изобрели новую абстракцию, в которой время и движение втискивались в двумерное пространство. В год выхода «Абстракции и Эмпатии» Матисс жаловался, что единственным вкладом Брака в Осенний салон 1908 года стала груда «маленьких кубиков».

Годом раньше Пикассо написал «Авиньонских девиц», апокалиптический шедевр, который подвел черту под одной эпохой в искусстве и открыл другую. Подобно купальщицам Сезанна, в картине Пикассо 1907 года растянутые на плоскости проститутки отвергают классические законы перспективы. Лишенные объема, три фигуры в левой части полотна, кажется, надвигаются на его передний план, словно собираются приставать к зрителю. Лица двух фигур справа скрывают африканские маски. Пикассо пошел дальше, чем Сезанн: он буквально раскромсал фигуры на части и снова собрал их на полотне в новой геометрии.

Как и Воррингер, Пикассо задумал своих «Девиц» во время посещения музея Трокадеро. Именно там испанец впервые увидел конголезскую маску, отличавшуюся своеобразной художественной логикой, истолковать которую пытался и он, и Воррингер. Последнего маска навела на идею абстрактного, поскольку она скрывала лицо носителя и отделяла его от пугающего мира. Для Пикассо маски были «орудиями», которые защищали первобытного художника от злых духов. Те должны были верить, что, придавая форму своим страхам, они очищают от них свою душу. Именно тогда и там, в Трокадеро, Пикассо «понял, почему я – художник», – сказал он позднее. «Авиньонские девицы» пришли ко мне именно в тот день, но вовсе не из-за формы; а потому, что это был мой первый опыт художественного экзорцизма – да, именно так!»

В это же время в мастерской своего друга Игнасио Сулоаги Пикассо увидел картину Эль Греко, которая укрепила его честолюбивые помыслы в отношении «Авиньонских девиц». Он несколько раз возвращался в мастерскую, чтобы взглянуть на полотно, где святой с непропорционально вытянутым телом делал знак грозовым небесам. Это была та самая картина Эль Греко, «Видение святого Иоанна», от покупки которой два года назад тщетно отговаривал Сулоагу Роден во время их совместного путешествия в Испанию. Глядя на эту картину, которая сегодня висит в Метрополитен-музее, Пикассо сделал вывод, что кубизм восходит к Эль Греко, и, следовательно, кубизм «испанский по сути».

Интерес XX века к Эль Греко, художнику, которого Роден презирал, стал знаком нарастающего отчуждения мастера от нового поколения. Он считал кубизм течением надуманным и полагал, что «молодые люди хотят прийти к прогрессу в искусстве слишком коротким путем». Они «стремятся к оригинальности или к тому, что им представляется оригинальным, и спешат этому подражать».

Чем больше европейских художников искали вдохновения в далеких колониях, тем более старомодными казались впечатляющие своей мощью памятники французской культуры, которые создавал Роден. В 1908 году, когда Пикассо пребывал на пике своего африканского периода, Роден закончил «Собор», скульптурное изображение двух мраморных ладоней, поднятых и сложенных в виде буквы А, кончиками пальцев вместе. Образованное ими внутреннее пространство по форме действительно напоминает соборный свод. Молодая гвардия закатывала глаза, глядя на этот, по их мнению, сентиментальный вздор. Роден постепенно становился для них символом всего отжившего в искусстве. «Для большинства молодых художников, стремившихся к обретению собственной творческой индивидуальности, Роден был помехой», – писал историк искусства Альберт Эльзен.

«Начав заниматься скульптурой, я совершенно не понимал Родена, – говорил Аристид Майоль. – Его работы не производили на меня ровно никакого впечатления. Я находил их плохими, вот и все».

В то время как Роден в каждой своей статуе передавал движение и эмоциональную напряженность, молодые художники стремились к статической, математически выверенной беспристрастности. Майоль, а с ним и Амедео Модильяни, считали искусство Родена чрезмерно репрезентативным, а его метод достоверной передачи каждой линии, каждой морщинки на теле модели делала его творчество в их глазах рабским подражательством. Их же интересовало совершенно иное: они стремились сорвать с фигуры все покровы частного, чтобы обнажить составляющие ее универсальные формы.

Когда двадцативосьмилетний румынский скульптор Константин Бранкузи приехал в 1904 году в Париж и получил место подмастерья в мастерской Родена, он сбежал оттуда всего через несколько недель. Он понял, что начинает бессознательно подражать мастеру, и решил, что «под большим деревом ничего не вырастет». В принципе, Бранкузи был согласен с Роденом в том, что художник должен стремиться запечатлеть самую сущность предмета, но, когда дело доходило до практического воплощения, их взгляды расходились кардинально. «Невозможно изобразить объект в его глубинной сути, копируя его внешнюю поверхность», – говорил он.

Три года спустя Бранкузи создал свой «Поцелуй». Позу слившихся в объятии роденовских любовников он свел к лаконичной форме: простому кубу песчаника, разделенному линией по центру. С обеих сторон камня Бранкузи высек изображение длинных волос, пол обозначил грудью, и этим ограничился, не сохранив в созданной его рукой первичной форме ни следа того архинатурализма и эмоциональности, которые присущи скульптуре Родена.

Анри Матисс также заявил о своей независимости от Родена, после того как в 1900 году выслушал от скульптора непродуктивную критику. Тридцатилетний Матисс принес Родену кое-что из своих рисунков, но тот, хотя и ласково принял его в своей мастерской, к работам художника интереса не проявил. «Он сказал, будто мне присуща легкость руки, что было неверно», – вспоминал Матисс. Роден посоветовал тогда молодому художнику: «Посидите над этим еще, добавьте деталей. А недели через две принесите и покажите, что у вас получится».

Но Матисс больше не пришел. Его не интересовало чрезмерно детализированное искусство, а пренебрежительное отношение Родена его покоробило. В тот день Роден «просто продемонстрировал свою мелкость», вспоминал он годы спустя. «Да и как могло быть иначе? Ведь лучшее, чем обладают старые мастера, их raison d’être[5], находится за рамками их понимания. Не понимая сами, они не могут этому научить». Впрочем, Матисс заявлял, что одобрение или неодобрение Родена для него тогда ничего уже не значило. Его искусство быстро превращалось в «противоположность» роденовскому. Он понимал, что если Роден может отсечь своему Иоанну Крестителю руку, поработать над ней в отдельной комнате мастерской, а затем приставить ее обратно, то он, Матисс, видит любое произведение только как архитектонику целого. Его искусство основывается на «замене суммы поясняющих деталей живым и порождающим мысль синтезом».

В том же году, когда состоялся этот разобщающий визит к Мастеру, Матисс создал свою версию «Шагающего». Он нанял того же итальянского натурщика и изобразил его в той же позе, без рук, как бы застывшего на полушаге. При этом фигура Матисса, названная им «Раб», грубее, шероховатее и анатомически неопределеннее, чем у Родена. Воспользовавшись выразительной лексикой старого мастера, Матисс реорганизовал ее так, что созданная им форма стала более цельной и графичной.

Каждый такой микроудар по самолюбию художника приводил к тому, что Роден все глубже уходил в прошлое, все сильнее пренебрегая настоящим. К будущему он и вовсе повернулся спиной, став «человеком Средневековья», как его назвал однажды Сезанн. Он начал собирать серьезную коллекцию греческих, египетских, восточных и римских древностей, наполнил антикварными томами свою библиотеку. Он скупал погребальную скульптуру и вотивные статуи, рельефы, вазы, статуэтки из Танагры, бюсты и торсы с таким неразборчивым наслаждением – все было Que c’est beau![6] – что некоторые торговцы искусством взвинчивали цены и подсовывали ему фальшивки. После смерти Родена журнал Connoisseur высказал предположение, что в его коллекции больше поддельных древностей, чем аутентичных. Но это, по-видимому, ничуть не умаляло той радости, которую приносила ему коллекция. «Дома, для повседневного удовольствия, я держу фрагменты богов», – сказал он однажды. Эти работы «говорят со мной громче и трогают меня сильнее, чем живые существа».

Торговцы античным искусством были не единственными, кто пользовался тем, что Роден уже сбился со счета в своих коллекциях. Неизвестно, к чему стремилась герцогиня де Шуазёль – помочь Родену или использовать его в своих целях, – но ее деловая хватка не вызывает сомнения. Она нашла остроумный способ продавать работы Мастера американским коллекционерам, которых прежде его «непристойные» обнаженные статуи только отталкивали. Когда в 1908 году фотохудожники Эдвард Стейхен и Альфред Стиглиц привезли эротические рисунки Родена в одну из художественных галерей Нью-Йорка, американские критики осудили эту выставку. «Лишенные всякой атмосферы “художественности”, эти рисунки представляют собой изображения обнаженных женщин в таких позах, которые, возможно, и представляют интерес для их автора, но совершенно не годятся для публичного показа», – заявила «Нью-Йорк Пресс».

Но проницательная Шуазёль нащупала слабое место американской капиталистической психологии. Она знала, что заокеанские коллекционеры покупают произведения искусства для демонстрации скорее богатства, чем художественного вкуса. Вот поэтому исключительно для них она подняла цены на работы Родена и стала спокойно наблюдать, как растет спрос. В особенности хорошо пошли выполненные мастером бюсты самих покупателей: Шуазёль верно угадала, что возможность быть запечатленными рукой великого скульптора польстит их тщеславию. Ее бизнес-стратегия имела успех: когда Роден познакомился с Шуазёль, он, по ее словам, зарабатывал не больше 12 000 долларов в год. Когда же все парижские продажи мастера перешли исключительно в ее руки, его заработки поднялись до 80 000 долларов в год.

Залучив в мастерскую Родена американского железнодорожного и табачного магната Томаса Форчуна Райана – позировать для бюста, Шуазёль предприняла следующий шаг. Для начала она подогрела национальную гордость американца, расхвалив его страну, как величайшую в мире. И действительно, где еще, кроме Соединенных Штатов, можно найти такую концентрацию возможностей и талантов? Однако, сокрушалась она, американская элита отказывается поддерживать искусство так, как это принято во Франции. И вот именно ему, Райану, выпала, по ее словам, уникальная возможность изменить существующее положение вещей. Ведь это же позор, потратить такое огромное состояние целиком еще при жизни, заявила она. Не пора ли задуматься о том, какую память он оставит после себя? Почему бы ему не купить несколько скульптур Родена и не подарить их Метрополитен-музею? Разве ему не хочется войти в историю своей страны как филантропу, который открыл ее народу глаза на великое искусство?

Провокация имела успех. Вскоре промышленник приобрел несколько работ мастера, которые подарил Метрополитену, а заодно пожертвовал еще 25 000 долларов для будущих приобретений. Шуазёль надеялась, что это подтолкнет Метрополитен к тому, чтобы в один прекрасный день открыть постоянную экспозицию Родена.

В 1910 году в «Отель Бирон» Шуазёль и Роден принимали председателя скульптурного комитета музея, Дэниела Честера Френча, с семейством. Жена Френча восхищалась «великолепным дворцом», а о Родене сказала так: «Моя дочь и я были польщены тем, что он отнесся к нашим похвалам так, словно наше мнение о его творчестве действительно что-то значит». Вскоре после поездки Френча во Францию он и его коллеги проголосовали за то, чтобы отвести часть северной галереи под постоянную экспозицию Родена, которая откроется два года спустя с коллекцией из сорока скульптур.

Просветительские усилия Метрополитен-музея приведут к тому, что именно американцы станут самыми большими поклонниками Родена. После смерти художника титан американской империи кинотеатров Джулиус Мастбаум скупит более ста его произведений и откроет в 1929 году музей Родена в Филадельфии. Коллекция и по сей день остается крупнейшим собранием работ Мастера за пределами Парижа.

Однако любовь американцев к Родену не прибавляла ему популярности среди европейцев. Бюст, вылепленный им с одного молодого финансиста, критик Жорж Брандес описал так: «Молодой американец, каких сейчас много в Европе: не то чтобы глуп, но и не особенно умен, не скучен, но и не интересен – так, нечто среднее». Когда граф и постоянный клиент Шуазёль Гарри Кесслер встретил ее впервые, он выразил ей свое удивление тем, «как старина Роден выносит всех этих американцев».

Многие полагали, что для поддержания спроса на работы мэтра Роден и Шуазёль начали эксплуатировать невежество американцев и теперь продают им скульптуры не самого высокого уровня. Один из помощников мастера утверждал, что мраморные «Пигмалион и Галатея», проданные в Метрополитен, «были не лучшей его вещью», и что сам Роден хранил скульптуру не в мастерской, а в другом месте, с глаз, так сказать, долой.

Однако не исключено, что к тому времени Мастер просто потерял созданному счет. Количество скульптур, произведенных им и от его имени, достигло таких заоблачных пределов, что он просто не мог помнить все и вести всем учет. В последние годы почти все каменные статуи по его моделям резались на стороне, а уж литейным мастерским, где с его официального разрешения отливались копии работ, не было числа. Одних только бронзовых копий «Поцелуя» при его жизни было сделано триста. И хотя эти почти промышленные объемы принесли Родену очень большие деньги, скульптор осознавал, что расплачивается за благосостояние иным способом. Однажды он сказал некоему писателю следующее: «Все, что публика видит сегодня, это копии, а копиям всегда не хватает вдохновенной свежести оригинала».

Через восемь лет после своей неудовлетворительной встречи с Роденом, Матисс стал, де факто, генералом авангарда. Он возглавлял художественную революцию вместе с Пикассо, а иногда и вопреки ему – у того были свои представления о том, как должно выглядеть современное искусство. Испанец как-то пожаловался, что «в работах Матисса нет ни одной вертикальной линии», в то время как Матисс объявил кубизм чересчур жестким и догматичным. Соперничество двух художников сохраняло вид дружеских отношений, но лишь до тех пор, пока Матисс не узнал, что Пикассо давно уже тренируется в искусстве метания дротиков на одной из его картин.

Матисс, который был двенадцатью годами старше своего коллеги по цеху и слишком горд для таких ребяческих выходок, обиделся. Еще в бытность его студентом в Высшей школе изящных искусств однокашники дали ему кличку «Профессор» – вероятно, за его пристрастие к костюмам из твида. И в январе 1908 года художник оправдал свое студенческое прозвище, открыв в Париже собственную школу рисования. Он был одним из тех редких мастеров нового поколения, кто не только творил сам, но и учил этому других, вот почему, стоило ему объявить о наборе на бесплатные занятия, как желающие пошли к нему сотнями.

Однако тех, кто думал, что им будут показывать «зверские» приемы швыряния краски на холст, ждало жестокое разочарование. Матисс обучал традиционной лепке и письму постановочных натюрмортов. И хотя в собственном творчестве он перевернул с ног на голову все, чему его учили, своих студентов он побуждал овладевать классической техникой, часто цитируя Курбе: «Мне лишь хотелось утвердить обоснованное и независимое чувство собственной индивидуальности в рамках совершенного знания традиции». Но те, кто продолжал брать у Матисса уроки, – а среди его учеников были брат и невестка Гертруды Стайн и американский художник Макс Вебер, – пережив первое разочарование, нашли в нем чрезвычайно внимательного наставника. Под конец курса Матисс требовал от студентов, чтобы те брались за изображение натуры не раньше, чем разглядят основные составляющие изображаемого объекта, и, освободив их от всего лишнего, через них смогут передать свой индивидуальный авторский стиль.

В мае 1908 года Матисс перевел свою школу в более просторное помещение дома номер 77 по рю де Варенн, на углу Бульвара Инвалидов. Когда-то это был богатый особняк в тихом районе Парижа, по соседству с другими величественными дворцами XVIII века, тогда принадлежавшими знати, а позднее превращенными в правительственные здания.

Когда Матисс и его школа появились в некогда великолепном дворце, тот уже изрядно обветшал. Построенный в первой половине XVIII века, дом сохранил многие характерные для того времени черты: широкие въездные ворота для карет, дверной звонок, расположенный на такой высоте, чтобы удобно было им пользоваться, не сходя с седла. Позднее дом получил название «Отель Бирон», поскольку в нем недолго, но с комфортом проживал герцог де Бирон: именно он любовно обновил интерьеры дворца и разбил сад вдвое больше прежнего.

После смерти герцога особняк некоторое время занимало посольство российского императора, на смену которому в 1820 году пришли три монахини – они купили дом для того, чтобы открыть в нем школу Святого Сердца для девочек. Резные деревянные украшения в стиле рокайль и зеркала были сняты со стен и проданы, сад запущен. Даже фигурные металлические перила с изогнутой лестницы и те вырвали и унесли. Между ступеньками парадного крыльца, от низа до порога украшенной шашечным полом передней, рос мох.

После века разграблений и переделок здание выглядело так, словно могло рухнуть в любую минуту, пока в 1904 году правительство не предприняло первые шаги для изгнания оттуда монахинь. Как раз в тот год во Франции был принят Закон о разделении, отделявший Церковь от государства, и школу закрыли. Когда в 1907 году последняя монахиня покинула здание, за дело взялись ликвидаторы и предложили грошовую ренту всякому, кто решится вселиться в развалину до ее сноса.

Но новые владельцы просчитались, они недооценили декадентского обаяния здания, куда художники слетелись, как мухи на мед. «Неистовые орды хлынули внутрь, и скоро во всем доме не осталось ни щелки, ни уголка, откуда не глядел бы какой-нибудь обитатель», – писал художественный критик Гюстав Кокийо.

Низкая арендная плата и побудила Матисса въехать в одну из квартир и снять студию, которую он разделил занавесом на две половины – для себя и для своих учеников. И хотя его имя возглавляло список художников, представивших свои холсты на Осенний салон того года, во Франции его ценили, увы, не столь высоко, как в Америке или в России. Так что «Отель Бирон» было лучшим, что он мог себе позволить.

Хорошо, что при доме был обширный сад, где могли играть его сыновья, да еще большой павильон во дворе, где Матисс вел свои занятия. А поскольку почитатели Матисса жили в основном за границей, оттуда же прибывали и его студенты. Норвежцы, румыны, русские и американцы – кто угодно, только не французы, эти молодые экспатрианты сами были так бедны, что многие ночевали на чердаке того же дома.

Жан Кокто, будущий автор «Ужасных детей», сам еще более или менее ребенок, и более или менее ужасный, набрел на загадочный особняк, прогуливая однажды занятия. Он забрался в сад, представляя себе, какие потрясающие тайны могут таиться в спутанной чаще его деревьев и розовых кустов, скопившись здесь за сотни лет. Дом и сад показались ему «пределом находок, которые Париж приберегает для тех, кто не устает бродить по нему, как по большому блошиному рынку». Уже представляя себе вечеринки и балы-маскарады, что он будет закатывать здесь при луне, он распахнул тяжелую дверь, вошел и попросил у консьержа разрешения оглядеться.

Желтеющие стены напомнили ему отель, куда Бодлер приходил на встречи клуба гашишистов и где устраивались сеансы курения опиума и гашиша, которые, как полагал поэт, способствовали разрушению барьеров на пути творческой энергии. Когда Кокто узнал, что целый год аренды в «Отеле Бирон» стоит как месяц в убогой гостинице, он, не задумываясь, потратил полученное от матери денежное пособие на то, чтобы снять себе комнату. В ту же ночь он перетащил в новое пристанище пианино, кушетку и плиту.

В скором времени в комнаты рядом с Матиссом въехал стареющий и горделиво тучный кафешантанный певец Жан Блок, а Эдуард де Макс, скандально известный румынский актер и звезда театра, чья слава затмевала славу Сары Бернар, занял часовню. Айседора Дункан сняла длинную галерею вдоль садовой стены дома, где репетировала свои танцы. Как многие артисты того времени, Дункан стремилась к синтезу искусств, а «Отель Бирон», как никакое другое место в Париже, давал возможность окружить себя талантливыми скульпторами, поэтами, драматургами или, на худой конец, просто неординарными характерами.

Вскоре после Матисса в эту разношерстную компанию влилась и скульптор Клара Вестхоф. Оставив Руфь в Германии, она снова приехала в Париж, чтобы работать вблизи Родена, в надежде получить его отзыв о своей работе. Устраивать свою жизнь отдельно от Рильке уже давно вошло у нее в привычку, вот и теперь она просто поспрашивала знакомых из артистической среды, нет ли у них на примете недорогого жилья в городе. Кто-то рассказал ей о бывшей школе для девочек, где студии сдаются за бросовую цену; неизвестно, правда, что будет с домом дальше, но, пока отцы города решают, что с ним делать, художники не теряются и заполняют его от подвала до чердака.

Вот как случилось, что однажды Вестхоф распахнула калитку и ступила на просторный двор, в глубине которого серый от старости особняк, похожий на дом из истории с привидениями, дремал, окруженный заглохшим садом. Но все сомнения оставили ее, когда она вошла внутрь и увидела огромные окна и солнечный свет, заливающий пространство залы, где ей предстояло расположиться. Вестхоф пошла в контору и оформила аренду.

Глава 12

Ровно через год после разрыва с Роденом в Париж вернулся Рильке. В Италии он молился о том, чтобы хоть на час остаться в одиночестве; здесь одиночество ходило за ним по пятам. С тех пор как Роден выбросил его из своего дома, а он сам отверг и Беккер, и Вестхоф, ему только и оставалось, что затворничество.

Возвращение в Париж Рильке отпраздновал тем, что снял номер в отеле на набережной Вольтера, одной из своих любимых гостиниц, окна которой выходят прямо на Сену. Там останавливались Вагнер и Уайльд, а ровно пятьдесят лет назад в одном из ее номеров закончил писать «Цветы зла» Бодлер. Рильке не тратил времени на достопримечательности. Позволил себе лишь поход в турецкие бани, визит в Нотр-Дам и еще посещение Дворца Багатель, где посмотрел полотно Эдуарда Мане «Завтрак на траве» – обнаженная женщина отдыхает на траве, в парке, в компании одетых мужчин – и подумал: «Вот это художник». В галерее Бернхейм-Жён он увидел картину Ван Гога «Ночное кафе, час поздний, уныние…» Манера художника изображать свет ламп в виде концентрических кругов показалась Рильке «ошеломляющей: глядя на них, сразу чувствуешь себя старым, увядшим и сонно-несчастным».

Зашел он и в свой любимый Сад растений. Но если раньше его очаровывала пантера, то теперь его воображение пленили три газели. Они отдыхали, раскинувшись на траве, точь-в-точь как женщины на шезлонгах, подумалось ему. Мускулистые задние ноги навели на мысль о ружьях. «Я никак не мог от них отойти, так они были прекрасны».

Но, проведя на набережной Вольтера несколько дней, Рильке вынужден был переехать в жилье классом пониже. Теперь это был отель на рю Кассет, где в прошлый раз он останавливался с Паулой Беккер. В отеле все было, как прежде, с одной только разницей: теперь там не было Беккер. Несколькими месяцами ранее она сообщила Вестхоф, что переменила свое мнение о Париже и уехала к мужу в Ворпсведе. По ее словам, «иллюзии уже не переполняли ее». Она ошибалась, когда думала, будто она «из тех женщин, которые способны прожить в одиночку».

Паула упорно старалась пробить себе дорогу в Париже. Но ее клиенты один за другим отменяли заказы, отказывались от встреч и, вообще, делались очень занятыми, едва речь заходила о деловом партнерстве с одинокой женщиной. Ее друзья либо откровенно взяли сторону Отто Модерзона, либо, трепеща, пассивно ожидали развязки, как Рильке. В момент отчаяния она просила его, чтобы он и Вестхоф взяли ее с собой в Бельгию, куда они как раз планировали поехать. Он ответил отказом.

Через несколько месяцев такой жизни решимость Беккер совсем ослабела. Она написала Модерзону письмо, в котором просила у него прощения и признавала, что, возможно, была не права. «Бедная маленькая глупышка, я сама не знаю, какая дорога мне подходит, а какая нет», – писала она и звала его к себе в Париж, на несколько месяцев. Он приехал, они работали бок о бок и спали вместе, пока в один прекрасный день она не обнаружила, что беременна. К концу зимы он уговорил ее вернуться с ним в Ворпсведе.

Письмо Беккер, в котором она извещала Рильке о своем решении, наполнило поэта чувством вины. Она не все ему рассказала – только, что уезжает домой, надеется, что это решение окажется верным, и радуется за Вестхоф, для которой оказалась чрезвычайно плодотворной поездка в Египет: «Если бы мы все могли побывать в раю», – написала она.

Рильке в своем ответе признал, что, может быть, обошелся с ней слишком резко и проявил «невнимание в тот момент нашей дружбы, когда должен был повести себя иначе». Он заверял ее, что она поступает правильно и что ее свобода живет внутри нее самой, и так будет и в Ворпсведе.

Беккер получила горький урок, обнаружив, что быть свободной не всегда значит чувствовать себя таковой – особенно для женщины, – но и Рильке начинал прозревать, видя, что и для него свобода обернулась не тем, чем он представлял ее себе вначале. Пять лет прошло с тех пор, как он впервые постучал в дверь Родена, а он чувствовал себя в Париже еще более одиноким, чем в тот день. Тогда город показался ему «чужим и пугающим с первого мгновения, и все же полным ожиданий и надежд и неизбежности во всем», рассказывал он Вестхоф. Но тогда у его надежд был источник – Роден. Теперь эта надежда была утрачена, осталась только потеря.

Отчуждение между ним и Роденом то и дело болезненно сказывалось на Рильке, который из-за постоянного присутствия на городской артистической сцене вездесущего бывшего друга вынужден был пропускать многое из того, что там происходило. В июне он получил неожиданное приглашение на банкет по поводу вручения ордена Почетного легиона норвежскому художнику Эдварду Дириксу. Но вряд ли он успел хотя бы в мыслях насладиться сюрпризом: ведь он сразу вспомнил, что там наверняка будет Роден. Встретиться с ним лицом к лицу на публике ему пока не хватало духу. То, что в прошлом «стало бы веским доводом за», превратилось «под влиянием обстоятельств в не менее веский довод против. Странно», писал он.

Одинокий, лишенный цели, к концу лета Рильке впал в свою обычную депрессию. Он не мог работать в отеле, поскольку его сосед-студент из-за проблем со зрением имел возможность читать, лишь прикрыв один глаз. От этого у него порой случались вспышки ярости, и тогда он громко топал ногами и швырял книгой в стену. Рильке в какой-то мере даже сочувствовал ему. Вот как он писал об этом: «Я сразу уловил в его безумии некий ритм, усталость в проявлениях гнева, скуку, отчаяние, какие только можно себе представить».

К несчастью, Рильке не мог позволить себе сменить отель. У него не было лишних франков ни на книги, ни на чай, ни даже на поездку в экипаже. Постыдная реальность окончательно прояснилась для него в тот день, когда он, решив проехать в экипаже, протянул извозчику деньги, а тот, едва взглянув на мелочь на ладони Рильке, тут же согнал поэта с переднего сиденья во второй класс. Остаток пути до дома Рильке проделал под полкой для багажа, «с коленями, согнутыми под острым углом, как положено. Все стало мне ясно. И я принял это близко к сердцу».

На Средиземном море он тосковал по Парижу. Теперь, в Париже, он думал только о зеленых лугах Германии. Когда Вестхоф прислала ему пару стебельков вереска из Ворпсведе, их землистый аромат наполнил его ностальгией. Вереск приводил на память «деготь и скипидар и цейлонский чай. Серьезный и бедный, как запах нищенствующего монаха, и все же смолистый и насыщенный, как аромат дорогого ладана». Его желание уехать усилилось с приближением осени, когда остывающий воздух напомнил ему, что хуже Парижа летом бывает лишь Париж зимой. «Уже наступают те утра и вечера, когда от солнца в небе остается лишь место, где солнце когда-то было», – писал он. Герани «красным цветом выкрикивают свое несогласие с туманом. От этого мне грустно». Тоска уже почти выгнала Рильке из города, когда Париж вдруг напомнил ему о том, почему, несмотря на все трудности здешней жизни, его тянет сюда снова и снова.

Когда в октябре распахнул свои двери Осенний салон, на крыльце Большого дворца толпились люди, ожидая сигнала, чтобы войти внутрь. Это был уже четвертый показ, и он сильно отличался от первой выставки 1903 года, состоявшей из бессистемно собранных работ, в основном живописных, которые отверг Салон официальный. Последний Сезанн презрительно окрестил «Салоном Бугро», по имени вездесущего художника Вильяма Адольфа Бугро, чьи глянцевые, сентиментальные ню импрессионисты презирали. (Надо сказать, что и «Салон Бугро» платил им той же монетой.)

Осенний салон вообще вызывал у обывателей ярость, особенно его вариант 1905 года, когда Анри Матисс, Морис де Вламинк и Андре Дерен выставили на нем полотна, изобилующие розовыми деревьями, бирюзовыми бородами, зелеными лицами и прочими вопиющими несообразностями, за что тут же получили кличку «фовисты». Эти художники рассматривали цвет как инструмент живописи, а не просто краску. За что многие посетители обозвали их «цветовыми пьяницами».

В 1907-м публика валом валила в Салон, чтобы глазеть, сплетничать и насмехаться, а не только видеть новое искусство. И поначалу спектакли, разворачивавшиеся перед иными картинами, интересовали Рильке больше, чем сами картины. Но все изменилось, стоило ему сделать шаг в галерею, стены которой сверху донизу покрывали полотна Сезанна. Эти два зала были задуманы как дань памяти художнику, ушедшему из жизни год назад.

Вхождение в творческий мир Сезанна состоялось для Рильке с запозданием, как и для многих критиков, которые долго осуждали художника за искаженную перспективу, мрачные тона и кажущееся несовершенство композиции. Всего двумя годами ранее, на том же самом Салоне, коллекционер Лео Штайн наблюдал, как посетители «хохотали до истерики», стоя у полотен Сезанна.

Да и то обстоятельство, что Сезанн жил преимущественно в провинции, не способствовало его признанию публикой. Он родился в городе Экс, в Провансе, где жил и работал, почти не выходя из студии. Когда он появлялся на улице, местные ребятишки, завидев человека с кустистой бородой и в армейских сапогах до колен, швыряли в него камнями, «точно в шелудивого пса», писал позднее Рильке. Вполне возможно, что Сезанн этого и не замечал; он был так занят своей живописью, что пропустил похороны родной матери, лишь бы провести день за работой. Но и свои выставки он посещал редко, что, вероятно, было к лучшему, учитывая полное отсутствие у него навыков держать себя в обществе. Сезанн редко принимал ванну, а за обедом съедал весь суп, выпивая последние капли, и обгрызал с костей все хрящи.

Но к Осеннему салону 1907 года интерес критики к плоскостным картинам Сезанна стал нарастать. Их композицию художник конструировал по законам геометрии, объединяя в одном полотне цилиндры, кубы и конусы с явной верой в то, что эти фигуры и есть те кирпичи, из которых выстроено все в природе и на которых по этой причине с наибольшей охотой останавливается человеческий глаз. Такой архитектурный подход был особенно симпатичен кубистам – Браку и Пикассо, чье знакомство состоялось в том году в Париже, – и он же утвердил статус Сезанна как художника-провидца.

Взгляд Рильке метался от одной картины к другой – всего на том Салоне их было выставлено 56. Там были рабочие за игрой в карты, нагие женщины, выходящие из пруда, и один автопортрет, сделанный с «безусловным и лишенным фантазии любопытством собаки, которая видит себя в зеркале и думает: вот еще одна собака», писал поэт. Там же и тогда же он решил, что во всем, что касается Сезанна, «реальность целиком на его стороне».

На следующий день Рильке снова вернулся в Салон, как возвращался потом почти каждый день на протяжении месяца. Портрет жены Сезанна в красном кресле так долго приковывал его взгляд, что ему казалось, будто красный с картины перетекает в него, как кровь, и начинает струиться по его жилам. Это кресло – «первое и окончательное красное кресло из всех когда-либо нарисованных» – казалось ему не менее живым, чем он сам. «Интерьер картины вибрирует, поднимается и обрушивается сам в себя, не имея при этом ни единой движущейся части», – писал он. После этого откровения Рильке задался вопросом, понимали ли те художники, чьи работы висят в Лувре, «что живопись создается цветом».

Каждое новое посещение выставки кончалось для него взрывом новых эмоций и прозрений, и он спешил домой, чтобы выплеснуть их в очередном письме к Вестхоф. Когда однажды он описал ей фон одной из картин Сезанна, как «серый», то немедленно послал вдогонку другое письмо, с извинениями. Употребленное им слово в своей банальности никак не вязалось с богатством сезанновских нюансировок. «Я должен был бы сказать: оттенок некоей металлической белизны, алюминий или что-то вроде».

Художник подходил к цвету, как археолог, он исследовал его глубину, а затем выносил на поверхность скрытые в нем тонкие оттенки. Вот почему серый у него часто сменяется фиолетовым или навевающей грусть синевой, как в прованском пейзаже с горой Сен-Виктуар. «Никто со времен Моисея не видел горы столь величественной», – скажет Рильке.

Рильке был увлечен разнообразием синего у Сезанна, по его мнению, об одном этом цвете можно было написать монографию. Поскольку художник никогда не использовал в своих полотнах собственно синего, то и поэт в своих описаниях вынужден был следовать за ним: здесь и «грозовая синева», и «мещанская хлопчатобумажная голубизна», и «цвет легкой облачной сини», и «мокрый темно-синий».

Рильке так никогда и не написал книги о синем, но сонет «Голубая гортензия» все же создал, причем именно в сине-голубой гамме. В нем пестрота голубых лепестков цветка сравнивается с палитрой, на которой высыхают краски. Один лепесток напоминает поэту школьный девичий фартук. Другой, более бледный, наводит на мысли о нем же, но несколько лет спустя, когда его цвет поблек, а хозяйка повзрослела. Так в крошечных лепестках поэту открывается метафора быстротечности детства.

Всего за месяц Сезанн становится третьим в плеяде тех, кого сам Рильке величал своими «великими Гомерами», вместе с Толстым и Роденом. К живописи, выставленной в Салоне, он стал относиться так, как если бы это была его собственная, домашняя коллекция. Он приходил в ярость, когда слышал, как посетители жалуются, что выставка скучна, или замечал, как женщины тщеславно сравнивают собственную красоту с красотой дам на портретах. Когда друг Рильке, граф Гарри Кесслер, приехал к нему в Париж, чтобы вместе посетить выставку, где, наряду с прочими работами, можно было увидеть полотна Сезанна, Ренуара и Боннара, то обратил внимание, что Рильке «настолько одержим Сезанном, что просто слеп ко всему остальному».

В полотнах Сезанна Рильке видел продолжение мыслей Родена. Оба художника переживали неодушевленное изнутри, причем Сезанн писал повседневные вещи – фрукты, кувшины и скатерти – так, словно они обладали внутренней жизнью. «Я хочу потрясти Париж моим яблоком», – сказал он однажды. Оба верили, что именно движение передает самое существо жизни. В одном из пейзажей в Оранжери последние яркие мазки краски нанесены на холст в таком стремительном беспорядке, что кажется, будто они дрожат и прыгают по его поверхности, как солнечные зайчики.

Есть мнение, что если Роден дал Рильке форму, то Сезанн научил его, как наполнить ее цветом. Так это или нет, неизвестно, но скульптор определенно передал Рильке систему взглядов, необходимую, чтобы оценить Сезанна. «Я понял, что в этих картинах художник достиг какого-то рубежа, и понял я это потому, что и сам сейчас его достиг в моей работе», – писал он Вестхоф, которая, с подачи философа Мартина Хайдеггера, опубликовала в 1952 году эту серию писем поэта отдельной книгой под названием «Письма о Сезанне». Картины, мимо которых он раньше прошел бы, не удостоив их беглым взглядом, теперь часами приковывали его внимание. У Рильке вдруг оказались «правильные глаза».

Открывая для себя Сезанна, Рильке обнаружил их общее пристрастие к Бодлеру. «Ты можешь представить, как меня трогает, когда я читаю, что Сезанн в последние годы жизни именно это стихотворение Бодлера, “Падаль”, знал и читал наизусть от слова до слова», – написал Рильке в одном из писем.

Именно тогда он увидел связь между творчеством художника и собственной поэзией. Рильке и сам не раз перечитывал стихотворение «Падаль» из сборника «Цветы зла», в котором герой и его возлюбленная натыкаются на мертвое тело. Это тело женщины, оно разлагается и кишит червями, однако Бодлер описывает его с бесстрастной точностью судебно-медицинского эксперта. К этому же стремится и Мальте, осознал Рильке. Он все еще не понимал до конца, что случится с его молодым протагонистом, но «теперь я узнал его гораздо лучше», писал он Вестхоф.

В «Записных книжках Мальте Лауридса Бригге» герой приходит к тому же выводу, к которому сам Рильке пришел, размышляя о Бодлере. «Его задача была видеть», – говорит Мальте. Он должен был победить отвращение и установить связь между собой и разлагающимся телом, чтобы распознать «единую Сущность, которая скрывается за всеми индивидуальными сущностями». На пути к этому единению оставалось последнее испытание: «проверить, сможешь ли ты лечь в одну постель с прокаженным и согревать его своим дыханием».

Для Рильке автор, владеющий искусством видеть, владеет и своими эмоциями. Пытаясь приукрасить или сентиментализировать объект, художник жертвует правдивостью восприятия; именно приверженность Бодлера к наблюдению сделала из него настоящего художника слова, который ваяет «строчки-барельефы и сонеты-колонны», писал Рильке.

Рильке распознал в Сезанне художника, которому по плечу был вызов, брошенный Бодлером. Сезанн проникал в самую суть вещей «через собственное переживание предметов». Но, к величайшему огорчению поэта, наступил конец месяца, а с ним и закрытие Салона. Каждый миг этих последних дней Рильке проводил перед полотнами, жадными глазами впитывая в себя столько цвета, сколько мог, пока картины не увезли, а их место не заняли автомобили.

Помимо Сезанна, еще одна выставка в рамках Осеннего салона 1907 года произвела на поэта сильное впечатление. В галерее Бернхейм-Жён состоялся первый большой показ рисунков Родена, совершенно не похожих на его прежнюю графику.

В прошлом году, за несколько недель до того, как Роден уволил Рильке, король Камбоджи пригласил скульптора посетить представление Камбоджийского королевского балета, устроенное во Франции. Роден мало разбирался в танце, но андрогинных танцовщиц с их коротко стриженными головами и мускулистыми телами нашел неотразимыми. Они распластывались по полу, сотрясались, двигали пальцами так, словно те были лишены костей, – ничего подобного Роден никогда не видел. Их кости были точно из гранита.

Танцовщицы навели его на мысли о чем-то древнем, они как будто шагнули на сцену прямо с храмовых барельефов. Или со стены собора; их безупречно сбалансированные, полные архаичной грации позы напомнили ему каменного ангела, которым он и Рильке восхищались в Шартре двумя годами ранее. Но только теперь, увидев камбоджийских танцовщиц, он понял красоту того ангела. Он снова вернулся в Шартр посмотреть на статую и почувствовал, как современность соединилась в его восприятии с древностью, а религиозные ритуалы с ритуалом художественным. «Этот ангел – фигура из Камбоджи», – говорил теперь он.

Следующий после представления день он провел с танцовщицами на снятой для них вилле, где наблюдал за ними и рисовал их. Когда они отправились в следующий пункт своего турне, к Марселю, он последовал за ними. Всего за одну неделю Роден написал с них сто пятьдесят акварелей.

Сорок из них вошли в число тех двухсот листов, которые были выставлены осенью 1907 года в галерее Бернхейм-Жён, где их увидел Рильке. У фигур на этих листах не было лиц, лишь руки и ноги, очерченные смелыми четкими контурами, заполненными яркими мазками цвета. Легкость и таинственность этих рисунков оставила Рильке «в состоянии блаженного изумления». Он опять и опять возвращался в галерею. Наконец, он не смог сдержать рвавшегося наружу восхищения. Он написал Родену о том, сколько утренних часов провел перед его рисунками. Затем, неделю спустя, отправил Родену еще одно письмо, в котором писал, что эффект его рисунков на него остается все тем же. «Вы проникли в тайну камбоджийского танца куда глубже, чем вам кажется, – писал он. – Для меня ваши рисунки стали откровением несравнимой глубины».

Сразу за этим Рильке сел в поезд и отправился в тур с чтениями лекций, чтобы избежать еще одной зимы в Париже. Первой остановкой стала внушавшая ему страх Прага, где он выступил в книжном клубе «Конкордия», аудитория которого показалась ему скучной и старой. Среди них была и его мать с приятельницами, «жуткого вида старушенциями, которым я часто дивился еще в детстве», говорил он. Фиа Рильке везде следовала за своим сыном, ставшим вдруг знаменитым, льнула к нему и хвасталась им напропалую всем, кто не отказывался слушать. Она как была, так и осталась «жалким, падким до удовольствий созданием», какой ее запомнил Рильке, все так же истово молилась и молодилась. Каждая встреча с ней была «похожа на рецидив болезни».

В тот вечер он прочел подборку из недописанного «Мальте» и «Новых стихотворений», а затем пошел на чай, устроенный его старым наставником. Сердце упало, когда он увидел, что за столом совсем нет новых лиц – все те же, кого он оставил здесь, уезжая из Праги десятью годами ранее. Ему хотелось бежать из города немедленно, но вместо этого он провел в нем четыре долгих дня, наполненных обязательными визитами к друзьям и родственникам.

Когда он уже съезжал из отеля, консьержка подала ему письмо, пришедшее на его имя из Парижа. Рильке узнал знакомую печать – письмо было от Родена. С робостью он вскрыл конверт, в котором таились первые за полтора года строки, обращенные к нему его бывшим наставником.

Роден интересовался его мнением о человеке по имени Гуго Геллер, хозяине книжного магазина в Вене. Тот хотел показать часть камбоджийской серии Родена у себя в магазине так, чтобы выставка совпала с чтением Рильке лекции о художнике. Рильке, который после Праги как раз направлялся в Вену, с радостью заверил Родена в абсолютной порядочности Геллера.

Письмо к Рильке было написано секретарем и лишь подписано самим Роденом, так что ничего особенного в этом шаге со стороны мэтра не было. Но поэт все равно почувствовал себя счастливым. Он размышлял над каждым словом, подчеркивая в письме к жене, что Роден воспользовался дружеским обращением Cher Monsieur Rilke (дорогой месье Рильке). Еще Роден писал Рильке, что намерен приобрести его второе эссе о себе, изданное в виде монографии, напечатанное в журнале «Кунст унд Кюнстлер» и переведенное специально для него на французский.

Рильке не смог удержаться от искушения и ответил на письмо незамедлительно. Жене он сообщал, что писал «в таком же деловом тоне, но говорил обо всем, что накопилось». Рильке знал, что возобновление отношений с Роденом, пусть даже и в письменном виде, во многом облегчит ему жизнь. Поддерживать свою репутацию эксперта в творчестве художника, который с ним больше не общался, оказалось довольно затруднительным. Так, ему пришлось признаться редакции «Кунст унд Кюнстлер» в том, что он не может обратиться к Родену за иллюстрациями к своей статье о нем.

Сразу по приезде в Вену Рильке обнаружил там новое письмо от Родена. Оно было длиннее предыдущего и написано явно с желанием помириться. Роден уже прочел статью и нашел ее tres belle[7]. К изумлению Рильке, он даже пригласил его к себе, когда тот в следующий раз будет в Париже. «Нам нужна правда, нам нужна поэзия, и вам, и мне, и нам нужна дружба», – писал Роден. Накопилось «много, так много» тем, которые нужно было обсудить: и сдвиг в искусстве XIX века от идеализированного изображения к натуралистическому, и почему, как считал теперь Роден, его собственные работы так долго не находили признания. Он просил Рильке приходить, когда тот захочет. Комната в маленьком домике в Мёдоне ждет его всегда.

«Я не мог поверить своим глазам и все перечитывал и перечитывал эти слова, – писал Рильке жене. – Искренний, справедливый человек, живущий так же честно, как и работает! Справедливый человек. Я всегда знал это о нем, и ты тоже это знала».

На этот раз Рильке не сдерживал восторга и выплеснул его на страницы письма к Родену. «Я беспредельно нуждаюсь в вас и в вашей дружбе», – писал он. Кроме того, он знал, что и сам сделал большой шаг вперед в работе и теперь был с бывшим работодателем на равных. «Я горжусь тем, что многого достиг в своем труде, и это позволяет мне быть с вами заодно в прекрасном и простом желании правды».

В это же время издатель Рильке уже печатал второй тираж полностью распроданного «Часослова», сборника, который пользовался наибольшей популярностью при жизни поэта. В поведении Рильке даже стали проглядывать некоторые замашки литературной знаменитости, которой он становился. Так, отправляясь на чтения, он надевал черный плащ, по моде того времени, на кафедру всходил с уверенностью, медленно стягивая перчатки, которые облегали его руки, как вторая кожа, и так же медленно поднимал глаза на слушателей. Говорил он «громким, звучным голосом, в котором не осталось и следа прежнего мальчишества и незрелости», вспоминал писатель Рудольф Касснер, который посещал лекцию поэта в Вене. Закончив чтение, поэт пожимал руки гостям, которые толпились вокруг него, желая поздороваться.

Рильке сумел расположить к себе даже своего самого непримиримого критика последних месяцев: Паулу Беккер. Она написала ему в октябре, чтобы сказать, как сильно ей пришлась по душе его последняя статья о Родене. В дневнике она записала: «Мне кажется, что юность с ее болезненной избыточностью проходит, и остается взрослый мужчина, который говорит мало, зато со смыслом».

Когда Паула Беккер писала Рильке о том, что покидает Париж и возвращается с мужем в Ворпсведе, она и словом не обмолвилась о своей беременности. Теперь, за месяц до родов, она проводила все свое время дома, читала, рисовала, когда было настроение, и, как всегда, грезила о Париже.

Она слышала об Осеннем салоне, где «пятьдесят шесть Сезаннов выставлены сразу!», как она писала матери. Сезанн был и остался одним из тех трех художников, которые пронеслись через ее жизнь, «как гроза». Между ней и Рильке не было регулярных контактов с тех пор, как он отстранился от нее в Париже, но она знала, что он пишет Вестхоф длинные письма о Сезанне, и просила подругу переслать их ей. «Если бы не сугубая необходимость оставаться сейчас здесь, ничто не удержало бы меня вдали от Парижа!» – писала она Вестхоф в октябре. Та пообещала, что сделает даже лучше – приедет и сама прочтет ей все письма.

Второго ноября Беккер родила дочь, Матильду. Несколько дней спустя Вестхоф уже была у ее постели с письмами о Сезанне в руках. Беккер была очень слаба после долгих и мучительных родов, которые кончились тем, что доктор дал роженице хлороформ и извлек ребенка из ее чрева щипцами. Несмотря на перенесенные мучения, Беккер счастливо улыбалась любимой подруге, и Вестхоф пообещала вернуться и начать чтение через несколько недель, когда та наберется сил.

Две недели спустя Беккер, наконец, встала с постели. В ночной сорочке она сидела перед зеркалом и расчесывала свои длинные золотистые волосы. Заплетя их в две косы, уложила их вокруг головы короной и украсила розами из вазы, которая стояла на столике у ее кровати. Комната была полна цветов и свечей, присланных родными. Красиво, как в Рождество, подумала Паула.

Она крикнула, чтобы ей принесли Матильду. Когда девочку доставили в комнату и положили матери на руки, Паула вдруг почувствовала сильную тяжесть в ноге. Ступня стала как чугунная. Она откинулась назад, подняв ногу, чтобы облегчить тяжесть, и шепнула: «Жаль». Через мгновение ее не стало.

Доктор назвал причиной смерти эмболию – закупорку кровеносного сосуда. Беккер был тридцать один год. Вестхоф как раз уехала в Берлин и о случившемся узнала только через неделю, когда вернулась в Ворпсведе, чтобы навестить Паулу и прочесть ей письма, как обещала. Приехала она рано утром, прошла березовой аллеей, где они с подругой «так часто гуляли вместе». По пути собрала для подруги букет осенних цветов. Подойдя к дому, она обнаружила, что он пуст. Модерзон уехал, сестра Беккер взяла ребенка, «а Паулы больше не было».

Глава 13

Известие о кончине Беккер застало Рильке в Италии, куда он отправился отдохнуть после чтений, а заодно и навестить новую возлюбленную, Мими Романелли. Но уже десять дней спустя он собрал чемодан и вернулся в Германию. Встретив в кругу семьи Рождество, он провел дома еще два месяца. Жестокий грипп на месяц приковал его к постели, и все это время за ним ухаживала Вестхоф – неизвестно, как он уговорил ее на это, учитывая, что их брак давно уже оставался таковым только на бумаге. Рильке даже повесил в доме портрет Романелли, а Вестхоф, по-видимому, признала, что та очень красива.

Едва поправившись, Рильке снова устремился в Италию, но обнаружил, что его тяга к Романелли почти остыла, зато тоска по Парижу разгорелась с новой силой. Два месяца он колесил по всей стране, храня упорное молчание о смерти Беккер. Только через год его чувство вины выйдет наружу стихами.

В Париж поэт вернулся 1 мая 1908 года, но не поехал в отель на рю Кассет, где останавливался с Беккер. Вместо этого он снял крошечную комнату у друга на Монпарнасе, рю Кампань-Премьер. «Едва ли три шага в ширину и столько же в длину», его каморка не шла ни в какое сравнение с королевскими апартаментами Вестхоф в «Отеле Бирон», но в данный момент его устраивало и это.

Роден еще дважды приглашал Рильке пожить в его прежней комнате в Мёдоне, но поэт проявлял все меньше и меньше склонности к заточению под крылом мэтра. Коттедж, когда-то так им любимый, теперь стал казаться ему клеткой. И хотя он больше не испытывал горечи из-за того, как бывший работодатель обошелся с ним в свое время, что-то переменилось в натуре поэта. Его стала смущать его подчиненная позиция по отношению к Родену, а позднее он и вовсе отказывался признать, что был когда-то его секретарем. Когда историк литературы Альфред Шайер спросил его однажды о том, кто оказал на него наибольше влияние в годы становления как поэта, Рильке упорно ниспровергал «слух» о своей прежней работе у скульптора, говоря, что «это не более чем живучая легенда», возникшая из того факта, что когда-то он «временно, всего пять месяцев (!)» помогал Родену с корреспонденцией. А познакомился и сблизился он со скульптором, как его ученик, подчеркивал Рильке.

Рильке вежливо отклонил приглашение Родена пожить у того в Мёдоне, сообщая в письме, что сильно отстал в работе и вынужден проводить время взаперти. Однако он будет рад новой встрече и готов назначить ее на ближайшее будущее, добавил он. Слова поэта были не простой отговоркой – издатель действительно ждал от него сборник «Новые стихотворения» к концу лета.

Но Роден намека не понял и в тот же день написал: «Приезжайте в Мёдон завтра днем, если можете».

Целых три месяца прошло, прежде чем Рильке ответил, что все еще сидит дома «плотно, как орех в своей скорлупе». И снова Роден ответил мгновенно: он рад узнать, что Рильке работает с таким энтузиазмом, но разве нельзя ему ненадолго оторваться и приехать к нему пообедать как-нибудь в воскресенье? «Так приятно будет видеть вас, говорить с вами, показать вам древности», – писал Роден. Однажды он даже сам заехал к поэту, но, не застав его дома, оставил ему в подарок корзинку фруктов.

Видимо, Родену было одиноко. За годы, что он провел в Мёдоне, Париж превратился в город Мулен Руж, эстрадных комиков и голубых борделей. Круглые сутки электрические фонари горели на улицах, затмевая солнечный свет, который раньше бликами падал на мостовые и пешеходов, пробиваясь сквозь густые кроны деревьев, вдохновляя предшествующее поколение импрессионистов. Пикассо и другие молодые эмигранты заселяли Монмартр, формируя на будущее неразрывную связь между арт-сценой и ее ночным окружением.

Однажды Роден в компании Ван Гога, Гогена и Тулуз-Лотрека предпринял вылазку на ночной Монмартр. Табачный дым, как туман, стлался под потолком полуподвального кабаре. Пьяные спали сидя, уронив на столы головы, и лишь порывы надушенного ветра, которые поднимали в помещении юбки танцовщиц, отплясывающих канкан, заставляли их встрепенуться. Роден признался, что орущая толпа «очень испугала» его. Женщины с их непомерно глубокими вырезами, ярко нарумяненными щеками и этажерками из локонов на голове показались ему чересчур вульгарными, мужчины, транжирящие время и деньги, привели в ужас.

Запечатлеть сомнительные радости богемной жизни в искусстве Роден предоставил младшему из их тогдашней компании, Тулуз-Лотреку. Много лет подряд Лотрек рисовал на стенах кабаков стремительные карикатуры на их развратных и распущенных завсегдатаев. В одной он запечатлел и Родена: старик в пальто, нахохлился, борода торчком.

Роден чувствовал себя в своей тарелке, проводя субботу за чаем у Моне в Живерни или на берегу пруда в Мёдоне. Вот тогда-то ему и стало не хватать Рильке и их былых бесед.

Воссоединению двух друзей способствовала жена Рильке, сама того не ведая. В конце лета она решила погостить у подруги в Ганновере и разрешила мужу занять на время ее отсутствия студию в «Отеле Бирон». В конце августа Рильке переехал в ее овальный зал с недосягаемо-высоким потолком и даже снял вторую комнату, с террасой и выходом в сад. Хотя это удовольствие ежемесячно обходилось ему на пятьсот франков дороже, чем он мог позволить себе в то время, он надеялся на скорый гонорар от «Новых стихотворений» и утверждал, что начало новой работы требует перемены воздуха.

Всего несколькими штрихами он превратил студию в кусочек Богемии посреди Парижа. На столе у него стояли цветы и фрукты, ветерок из распахнутых окон разносил по комнатам их сладкие ароматы. В одном углу он поставил бюст работы Вестхоф, а украшением остальному пространству выбрал солнечный свет, который сияющими полотнами падал в обширные окна. Когда Роден узнал, что Рильке не на что купить письменный стол, то прислал ему большой стол из дуба, который поэт поставил у открытого окна и обещал превратить в «обширную плодородную долину», где будут всходить ростки его «Новых стихотворений». В свою очередь, Рильке преподнес Родену деревянную фигурку Христофора, мускулистого святого, изображенного в момент перенесения им мальчика-Христа через реку. «Это Роден, несущий на плечах бремя своего труда, в котором заключен мир», – сказал о нем Рильке.

Друг Рильке, граф Гарри Кесслер, навестил поэта в этом чудном жилище и сказал, что оно делает его похожим на сухопарую старую деву. Комната вся пропахла яблоками, «как старый деревенский дом». Но Рильке знал, что в Париже есть человек, способный по достоинству оценить прелесть его почти сельского уединения.

«Вы должны увидеть прекрасную комнату и дом, в котором я обитаю с нынешнего утра, – написал Рильке Родену в день своего переезда. – Три огромных окна-эркера смотрят в заброшенный сад, где время от времени можно видеть кроликов, беззаботно скачущих через шпалеры, как на старинных гобеленах».

Не прошло и двух дней, как Роден явился, чтобы своими глазами увидеть это место. Встретившись, старые друзья проговорили несколько часов. Они пришли к обоюдному согласию в том, что Бетховен был самым бесстрашным из всех когда-либо живших композиторов, и Рильке даже прочитал Родену наизусть свою любимую цитату из тех времен, когда композитор терял слух и его посещали мысли о самоубийстве: «Нет у меня друзей, я живу в одиночестве, сам с собой; но я точно знаю, что Бог ближе ко мне, чем к иным в моем искусстве, я без страха иду рядом с тем, кого я всегда принимал и понимал; не боюсь я и за свою музыку, которой не может быть уготована злая судьба; тот, кому она станет ясна, избавится от всех несчастий, загромождающих путь другим».

Роден не только с удовольствием выслушал цитату из уст Рильке, оказалось, что он и сам ее уже знает. Кто-то прислал ее Родену, желая поддержать его во время l’affaire Balzac[8].

Обсудили они, не в первый уже раз, и роль женщины в жизни художника, поспорили о том, возможна ли любовь без обмана. Здесь их взгляды резко разошлись, причем Рильке – впервые в жизни – не согласился с Роденом. Скульптор считал, что женщина подавляет в мужчине творческое начало, но, словно хорошее вино, питает его как мужчину. Рильке счел такую логику глубоко ущербной. Для него способность мужчины поддерживать серьезные отношения с женщиной в чем-то кроме секса всегда была признаком взрослости и мужественности. А думать о женщине исключительно в терминах потребления и удовольствия казалось ему проявлением незрелости, детства.

Роден считал женщин коварными по самой своей природе, ищущими лишь одного: как бы «охомутать мужчину». Рильке пытался убедить Родена в том, что он знал немало женщин, стремившихся к чему-то большему, нежели просто брак. Но он понимал, что переубедить старика ему не удастся. Роден был упрямо привязан к прошлому, «опутан ритуалами, ставшими для него традицией, и, хотя они не предназначены для нас, но для культа его души они были необходимы, чтобы сформировать его таким, какой он есть», написал Рильке Кларе Вестхоф сразу после ухода его старшего друга.

Разумеется, и феминизм самого Рильке не был лишен некоторого двуличия, учитывая, что в их браке именно жена носила «хомут» материнских обязанностей, которые возложил на нее супруг. Возможно, Рильке и сам осознавал это противоречие, поскольку в письме к Кларе особо подчеркивал, что рассказал Родену о многих своих знакомых женщинах из Северной Европы, вполне независимых и самодостаточных, – косвенный комплимент его немке-жене, которая, как он надеялся, рано или поздно научится видеть в привычно преодолеваемых ею бытовых тяготах проявление собственной силы, а не его слабости.

Несмотря на некоторую непоследовательность во взглядах Рильке на женский вопрос, смерть Беккер вновь пробудила в нем сочувствие к женщинам, в особенности к художницам. Жалобы Родена казались теперь Рильке поверхностными в сравнении с теми жертвами, на которые шли женщины всякий раз, рожая детей. Да, в свое время Роден предпочел искусство «жизни», то есть отказался от определенных материальных благ в пользу творчества, но он, по крайней мере, был свободен, делая свой выбор.

Рильке сомневался, что Роден когда-нибудь признает свою неправоту, но был доволен уже тем, что высказался. Прошли те времена, когда поэт был только слушателем; теперь его голос громко и ясно звучал в реальности Родена. И в письме к Вестхоф он клялся, что «он будет звучать и впредь».

Утверждая, что простил Родена за прошлое, Рильке в том же письме предавался фантазиям о том, как сбросит бывшего наставника с пьедестала. Он воображал, как было бы замечательно, если бы его творческие способности в один прекрасный день превзошли способности Родена, заставив его «нуждаться в нас хотя бы в тысячную долю так же сильно, как мы когда-то нуждались в нем».

Роден нашел обиталище Рильке в «Отеле Бирон» настолько очаровательным, что в сентябре 1908 года снял все свободные комнаты первого этажа и еще несколько на втором, включая и ту, которую втайне облюбовал для себя поэт. Все производственные операции он давно уже перенес в Мёдон, а новое пространство приспособил под величественные демонстрационные залы для своих работ, а заодно принимал там же коллекционеров и журналистов. Меблировал он свои комнаты скудно: в главной гостиной стоял простой деревянный стол с вазой для фруктов, на стене висела картина Ренуара. В четырех других комнатах, приспособленных им под студии, стены от пола до потолка занимали акварели.

«Отель Бирон» предназначен был стать святилищем Родена вдали от Мёдона, местом, где «его никто не найдет», как писал Рильке. Роден устроил в особняке спальню, чтобы проводить там ночи с герцогиней де Шуазёль, а запущенный сад вокруг дома стал оазисом его уединенных размышлений. Окна студии выходили прямо в заросли акаций, а болотные незабудки пристроились около самых стен, так что трудно было распахнуть рамы. Сад обволакивал особняк, отрезая его от всех городских звуков и превращая в «озеро тишины», по выражению Жана Кокто.

Роден поставил в саду «Шагающего» и другие свои скульптуры, и они, наполовину утонув в высокой траве, стали походить на траченные временем кладбищенские памятники. Иногда он сидел и наблюдал за тем, как кружат по траве его американские соседки Айседора Дункан и Лои Фуллер, обучая танцу молоденьких девушек. Роден любил смотреть на них, когда сидел с блокнотом в руках и писал. «Как долго я жду, сколько неприятностей преодолеваю, и все ради пары часов тишины в саду, наедине с деревьями, которые дружески приветствуют меня, в красоте соперничая с небом! Мои оцепенелые мысли пробуждаются тогда от спячки и снова бегут своим путем».

Внутри «Отеля Бирон» жизнь била ключом и день, и ночь. Герцогиня убедила Родена купить граммофон, она любила созывать друзей посмотреть на ее дикие пляски. Старинные народные танцы она уснащала лихим вскидыванием ног, как в канкане, и фокусами с шалью. Страусовые перья ее шляпы мелькали то в одной комнате, то в другой, по которым она носилась с такой скоростью, что падала на диван без сил, когда заканчивалась песня.

Роден, напротив, заводил граммофон для того, чтобы слушать величественные и раздумчивые грегорианские хоралы. Эти записи, которые Рильке считал «не нужными никому», кроме разве что папы римского, буквально завораживали Родена. По его словам, эта музыка, созданная, чтобы заполнять пространство собора, «модулирует тишину так же, как готическое искусство ваяет из теней». Пронзительные арии певцов-кастратов наводили его на мысли о проклятых душах, которые вопят, рассказывая живым, что такое ад. Поэт не однажды наблюдал, как, слушая музыку, Роден умолкал и погружался в себя, «словно перед бурей».

А в следующую минуту в комнату могла влететь Шуазёль и снова завести на граммофоне какую-нибудь разбитную американскую джигу. Рильке даже решил, что эта женщина по-своему полезна Родену. «Возможно, Родену как раз и нужен кто-нибудь в таком роде, тот, кто осторожно пройдет с ним весь путь», от опасных высей, где витает его разум, и обратно, к повседневной реальности. Раньше «он подолгу оставался на своих вершинах, и одному Богу ведомо, как, когда и сквозь какую тьму он находил путь назад». В присутствии Шуазёль Роден отчасти превращался в беспомощного ребенка, но по крайней мере она вносила в его жизнь свет.

Шуазёль была ответственна за многое из того, что творилось в «Отеле Бирон». Когда экстравагантный актер Эдуард де Макс пришел в гости к подруге, которая жила в особняке, та спросила, не хочет ли он познакомиться с ее знаменитым соседом снизу. Родена не оказалось дома, зато их встретила герцогиня, которой де Макс тут же начал расхваливать архитектуру здания. Это не дом, а истинный бриллиант, объявил он ей.

– Ну, так переезжайте сюда жить, – предложила она.

– А разве не все комнаты уже заняты? – удивился он.

– Комнаты заняты, зато часовня пустует.

Так «Отель Бирон» получил своего самого одиозного квартиранта. Де Макс отремонтировал часовню, превратив ее в свой личный будуар. Он поменял двери, выстлал полы мрамором и поставил ванну. Часовня-будуар служила ночлежкой гостям, которые не могли добраться до дома, отслужив всенощную очередной садовой вечеринки.

Свой вклад в беспорядочную жизнь особняка вносил и друг де Макса Кокто, молодой поэт, прославившийся чтениями своих стихов в каком-нибудь из игорных домов на Елисейских Полях, которые устраивал все тот же де Макс. Кокто был взвинчено-энергичен, длиннорук, длинноног, вечно всклокочен и любил подшутить над ближними. Однажды, ожидая друга, который должен был навестить его в «Отеле Бирон», Кокто нацепил искусственную бороду, как у Санта-Клауса, и вышел в сад. Когда друг приехал и в поисках Кокто тоже вышел в сад, то увидел там зловещую бородатую фигуру, вышагивающую туда-сюда среди сорняков. Кто это, Роден? – подумал гость. Но что ему делать в саду в такой поздний час – может быть, он спятил? Не желая выяснять это лично, гость развернулся и бросился наутек.

Ночами у Кокто собирались артисты, он держал для них открытый салон. Стареющий Катулл Мендес читал стихи, а музыкант из Венесуэлы Рейнальдо Ган играл собравшимся свои песни. Иногда Кокто устраивал «бодлеровские сеансы» и не спал сутками напролет, сидя на полу на расстеленной козлиной шкуре, зарисовывая тексты и записывая рисунки.

Время от времени его эксперименты с наркотиками действительно оказывались продуктивными (или, по крайней мере, не совсем контрпродуктивными). Так, литературный журнал «Шахерезада» Кокто издавал именно в своей комнате в «Отеле Бирон». Оформленный в модном тогда стиле ар-нуво, журнал мог похвастаться присутствием на своих страницах опусов ярчайших знаменитостей: рисунки Айседоры Дункан соседствовали со стихами Гийома Аполлинера, текстами Мориса Ростана, Эдмона Ростана и многих других.

Рильке редко принимал участие в бурной жизни, которая кипела вокруг. Музыкальные пристрастия Шуазёль он находил банальными и глупыми, Дункан – слишком громогласной. Он не пил, не принимал наркотики и, разумеется, не танцевал. Лишь много лет спустя Кокто узнал, что Рильке жил с ним в одном доме. Он часто видел свет газовой лампы в окне одной угловой комнаты, но ни разу даже не поинтересовался, что за затворник там обитает.

Ах, знал бы тогда Кокто, что именно слова Рильке послужат ему утешением в один из самых черных периодов его жизни. Когда в конце двадцатых он лечился от опиумной зависимости, то писал, что ему очень хочется иметь при себе экземпляр написанного Рильке «Мальте», чтобы облегчить часы, когда он будет рыгать желчью.

Но в дни юношеских безумств в «Отеле Бирон» Кокто был слишком занят собой, чтобы осознать присутствие гения. «Я считал тогда, что очень много знаю, а жил в грубом невежестве претенциозной юности, – писал он позднее в книге воспоминаний «Парижский альбом». – Успех опьянил меня, я тогда не знал, что бывает успех хуже неудачи, и неудача, стоящая всех успехов на свете. Не знал я и того, что настанет день, и слова дружбы, обращенные ко мне издалека Райнером Марией Рильке, утешат меня за то, что я видел его лампу, горящую в ночи, и не распознал в ней обращенный ко мне зов лететь на этот свет и опалить в нем свои крылья».

В ноябре исполнился год с тех пор, как не стало Паулы Беккер, а Рильке так и не обмолвился ни с кем ни словом о ее смерти. Но теперь воспоминания о ней вдруг захлестнули его потоком вины столь могучим, что противиться ему было невозможно, оставалось лишь следовать за ним туда, куда он его заведет. Рильке понял, что смерть Беккер была тяжела ему даже не тем, что он потерял любимую подругу, а тем, что на свет появилось новое существо, которое было Беккер в смерти.

За трое бессонных суток он написал стихотворение «Реквием по одной подруге». Им поэт частично замаливал грех перед Паулой, которую подвел и у которой была «одна надежда – на жизнь, полную работы, – которая не сбылась», частично же заклинал духа, на что указывал в первых же строках: «У меня есть свой мертвец, и я его отпустил».

Гнев редко звучит в написанном Рильке так открыто, как здесь. По его словам, трагедия жизни Беккер не в смерти, а в том, что это была не ее смерть. Для поэта смерть была самым личным человеческим опытом. Как он писал в «Мальте», смерть – это семя, с которым каждый из нас рождается на свет и которое с каждым прожитым днем прорастает в нас все больше и больше. Вот почему любая – болезненная, полная страданий кончина была бы для Беккер предпочтительнее этой старомодной и деспотической смерти. Рильке винит себя, ее мужа и вообще всех людей мужского пола в несправедливости ее конца: «Я обвиняю всех мужчин».

Но, может быть, для нее была надежда и в смерти, продолжает поэт. Тогда как художники-мужчины свободны в акте творчества производить на свет произведения искусства по своей воле, женщины самим устройством своего тела обречены быть прикованными к миру физического. Рильке молит Беккер, теперь свободную от тела, довершить свою трансформацию и перестать преследовать живых, отказаться от самой жизни: «Не возвращайся. Если можешь, останься/ мертвая средь мертвых…»

Рукопись с посвящением Кларе Вестхоф Рильке немедленно отослал издателю. Но, поскольку поэма оказалась недостаточно велика и выпустить ее отдельной книгой было невозможно, то было принято решение, что Рильке напишет второй реквием, и они выйдут вместе, отдельным томом. Темой второго реквиема стал для Рильке молодой поэт по имени Вольф фон Калкройт. Рильке никогда не встречался с ним лично, но в Ворпсведе он был своего рода легендой, поскольку покончил с собой в возрасте девятнадцати лет. Несостоявшийся поэт, чей творческий потенциал был уничтожен еще на взлете, он был своего рода духовным близнецом Беккер.

В посвященном ему стихотворении Рильке пытается вообразить то, что могло бы побудить молодого поэта остаться в живых. Если бы юноша прожил достаточно и успел испытать то, что испытал он, Рильке, общаясь с Роденом. Если бы он познал радость труда и собственного рабочего места, «где люди работают молотом, и день достигает простой реальности…» Тогда он, возможно, понял бы тот урок, который Рильке усвоил в Париже: что язык – это не тот инструмент, который «сообщает, где болит», но тот, который помогает строить что-то из боли.

Изгнав Беккер, Рильке смог вернуться к рутинной работе – вычитке заключительного черновика «Новых стихотворений». Рильке очень много трудился в первые месяцы своего пребывания в «Отеле Бирон», и неудивительно, что Кокто его даже не заметил. Единственным человеком, с которым он виделся тогда, был Роден, который время от времени заходил к нему со словами поддержки. Радуйтесь своему одиночеству, говорил он, оно и есть абсолютное счастье. Однажды он сказал Рильке, что в сравнении с поэтом, который рисует словами правду, все остальные писатели – пустые мазилки.

Закончив «Реквием», Рильке завершил и «Новые стихотворения». Конечно, этот сборник вряд ли можно считать самым значительным достижением поэта, но именно он обозначил его решительный отход от прежнего курса и неизменное намерение следовать в новом направлении. Как явствует из названия, книга совсем не похожа на прежнего Рильке. В сухой, несентиментальной прозе он создал портреты странных объектов, совершенно не похожих на людей: червей, открытых ран, животных. Как кубизм в живописи, так стихи Рильке в поэзии ломали прежнее представление о том, что заслуживает центрального места в искусстве, а что может являться лишь фоном, и рассматривали новые объекты со всех мыслимых точек зрения.

В «Новых стихотворениях», или «вещественных стихах», как называл их сам Рильке, люди исчезают почти полностью. Да и предметы, о которых идет речь, нередко отступают на задний план или появляются лишь как негативное пространство. Поэт заштриховывает все, что окружает предмет, оставляя лишь его контур и выводя его, таким образом, в центр. Так, стихотворение о лебеде в такой же степени можно считать и описанием воды, по которой он плывет, и размышлением об умирании: «оттолкнуться, не чувствовать больше / твердой почвы, на которой мы стоим изо дня в день».

Сборник разделил критиков Рильке на два лагеря. Многие немцы-почитатели его ранней поэзии были уязвлены разрывом с традицией романтической лирики. Венцы большей частью приветствовали эмоциональную отрешенность новых стихов, присущую fin de siècle[9]. Но, пока критики спорили, к какой поэтической школе отнести Рильке – к немецкой, австрийской или богемской, – он всем утер нос, посвятив книгу французу: A mon grand Ami Auguste Rodin[10].

А когда его издатель предложил ему хотя бы перевести эпиграф на немецкий, чтобы он соответствовал всей остальной книге, поэт отказался наотрез и оставил посвящение на родном для Родена французском. Слова учителя – travailler, toujours travailler, «трудиться, неустанно трудиться» – призывом звучали в его ушах, и результатом стал самый плодотворный пока период за всю его поэтическую карьеру. Какие бы разногласия не возникали между ними в дальнейшем, Рильке всегда будет благодарен Родену за этот опыт.

Больше того, пример Родена послужил ему образцом для собственного творчества. «Проза хочет строиться, как собор; в ней ты остаешься без имени, без амбиций, без помощи: один среди лесов, наедине с собственной совестью, – писал Рильке Родену в новом году, вскоре после публикации его книги. – Другому мне пришлось бы объяснять, что это значит. Но вы, мой верный и единственный друг, вы поймете меня правильно».

Не успев еще порадоваться завершению работы над «Новыми стихотворениями», Рильке пустился в новый труд. Дав себе зарок исчерпать до дна ту творческую лихорадку, которая началась с создания «Реквиема», поэт в январе 1909 года сообщает своему издателю, что отныне будет посвящать каждый день работе над «Мальте». Ничего, что для этого ему придется запереться в своей комнате «Отеля Бирон» и принимать пищу «через окошко в двери, как узнику», писал он. Он ни с кем не будет видеться и никуда не поедет до тех пор, пока не закончит книгу летом.

Однако данное обещание почти сразу пришлось взять назад. Оказалось, что Лу Андреас-Саломе, Клара Вестхоф и его итальянская пассия Мими Романелли – три главные женщины его жизни в то время – собрались в мае в Париж.

Встреча Вестхоф и Романелли прошла, по-видимому, без эксцессов, хотя Рильке почти ничего не писал об этом, возможно, из-за Андреас-Саломе, которая по-прежнему затмевала для него все и вся на свете. Он очень старался оказать ей такой прием, который произвел бы впечатление на нее, а не наоборот, как обычно бывало между ними. Вот почему, когда она приехала к нему в «Отель Бирон», он повел ее вниз, знакомиться с Роденом. День они провели в комнатах скульптора на первом этаже, где стеклянные двери в сад были распахнуты настежь, впуская в дом ароматы буйного весеннего цветения.

Роден рассказал Саломе – он настолько погрузился в работу в последнее время, что стал принимать свои статуи за живых людей. Грань между вымышленным и реальным вообще всегда была для него трудноуловима. По его словам, именно потому, что он «не прожил до конца свое детство», а сбежал от него, ему пришлось научиться «подставлять на его место плоды вымысла».

Еще Рильке сводил Андреас-Саломе в мастерскую к Вестхоф, а затем повез ее в Мёдон, в тамошнюю студию Родена. Вернувшись домой, в Германию, она написала Рильке, насколько значимым для нее был этот визит. Она писала, что, будь у нее возможность смотреть на какую-либо вещь сколь угодно долго, то этой вещью был бы роденовский «Бальзак», стоящий на лужайке посреди клевера, каким она видела его в тот день в Мёдоне. В том же письме она повторила свой прочувствованный комплимент Кларе Вестхоф: «Она даже не догадывается о том, как сильно я ее полюбила».

Гостьи Рильке разъехались, и можно было возвращаться к работе, но тут поэт почувствовал знакомое недомогание. Болезнь стала для него настолько привычным состоянием, что «даже сейчас мои лучшие моменты – это когда я иду на поправку», писал он в то лето. Однако на этот раз симптомы были даже хуже, чем его обычный грипп. Мышцы лба сводило судорогой, которая сползала по щекам вниз, сковывая язык, гортань и пищевод.

В сентябре он отправился в Шварцвальд, очищаться водой из минеральных источников и принимать воздушные ванны с ароматами хвои. Когда это не помогло, он поехал в Прованс, где утешался пасторальными пейзажами с овцами, жующими на пастбищах тимьян. Поэт не знал, чем именно он болен, но имя его недуга могло быть «Мальте». Целых семь лет этот персонаж рос в нем, подобно опухоли. Другие замыслы приходили, завершались и уходили, но этот черный человек все время был с ним рядом, куда бы Рильке ни поехал, в любой стране он преследовал его, возникая на клочках бумаги, вырванных из дневников страницах, в письмах. И вот, наконец, этот воображаемый поэт преградил Рильке дорогу, требуя, чтобы его сделали реальным. Обойти преграду было никак нельзя, оставалось только шагнуть сквозь нее.

В ту осень Рильке, наконец, заперся в комнате «Отеля Бирон», наедине с бумагой и сквозняками, как и планировал. Он даже пропустил сентябрьское открытие памятника Виктору Гюго в Пале-Рояль. Когда месяц спустя в Париж навестить Рильке заехал граф Кесслер, он нашел его больным и трясущимся в лихорадке. «Казалось, что он с головы до ног облеплен паутиной». Рильке был занят тем, что сводил разрозненные фрагменты новой книги, пытаясь придать рукописи связность.

Создавая «Новые стихотворения», он чувствовал, что перед ним стоит строго определенная задача, такая, «которой я уверенно и ясно отвечал чистым достижением». «Мальте» оказался куда более сложным и неупорядоченным предприятием. Поэт вплотную сошелся со своим двойником, и двойник пока выигрывал в этой схватке. Плод поэтического воображения оказался «бесконечно сильнее» самого поэта. Чтобы проникнуть в сознание своего персонажа, Рильке пришлось снова свести знакомство с тем безумием, которое водило его пером в процессе создания «Реквиема». Он должен был переболеть болезнью Мальте и, если на то пошло, умереть его смертью, чтобы понять его по-настоящему.

Задача, стоявшая перед ним тогда, казалась Рильке настолько недостижимой, что он утешался мыслью о том, чтобы вообще оставить писательство. Впервые в жизни Рильке всерьез усомнился в своих способностях как автора. Но как раз тогда ему недоставало сил даже двигаться, не только работать. Когда ему писалось, то его мысли неслись вперед так стремительно, что перо едва поспевало за ними. Теперь, когда он был болен, проходили дни, когда он не писал ни слова.

Рильке и «бедняга Мальте», как называл его автор, забуксовали. Не зная, к какому финалу придет судьба придуманного им поэта, Рильке обдумывал два возможных варианта, и оба он считал трагическими: убить Мальте или заставить его принять христианство. Первый он отверг и написал концовку, где Мальте ищет спасения в вере после встречи с Толстым, кто, как Рильке знал по собственному неприятном опыту встречи с писателем, в конце жизни сделался глубоко религиозен.

Воплощая на бумаге нечто вроде фантазии-отмщения былому герою, Рильке сводит своего протагониста с Толстым, после чего вкладывает в его сознание мысль о том, что религиозность русского писателя может быть результатом его неудачи как автора. Потерпев неудачу в изобретении собственного бога, Толстой вынужден был смириться с суррогатным богом христианства. Как сказал однажды сам Рильке: «Религия – это искусство не артистических натур».

Но, помучившись с разными вариантами такой концовки, Рильке все же отверг и ее, заразившись вдохновением от другого автора. Рильке мало читал в те дни, пока кто-то из знакомых не подарил ему экземпляр «Тесных врат», новейшего романа Андре Жида, от которого поэт не мог оторваться до тех пор, пока не перевернул последнюю страницу. Притча о неудаче любви и веры привела поэта к выводу, что Жид совсем не похож на других французов. Он неизбито и точно писал о «самой великой задаче любви, которую никто из нас не смог исполнить».

Рильке запоем стал читать другие книги Жида, пока не натолкнулся на рассказ «Возвращение блудного сына». Жид изменил концовку библейской притчи, у него молодой человек возвращается домой, к отцу, не из раскаяния или чувства долга, а потому, что его любопытство полностью удовлетворено.

«Я искал не счастья», – говорит блудный сын Жида матери.

«Чего же ты искал?» – спрашивает она.

«Я искал… себя».

Рассказ Жида начинается ровно там, где заканчивается библейская история, и это навело Рильке на мысль о том, чтобы написать свое окончание сюжета. Но, прежде чем засесть за эту работу, следовало определиться с тем, где это можно будет сделать.

Почти все постояльцы «Отеля Бирон» игнорировали надпись «Продается», которая висела на двери особняка с лета, но в декабре владельцы недвижимости объявили о своих планах продать особняк. Неизбежность изгнания сделалась очевидной.

Рильке прочесывал свою записную книжку с именами возможных покровителей в поисках того, кто мог бы ссудить его деньгами или предложить погостить в доме у моря. Долго искать ему не пришлось – в том же месяце его внезапно посетил ангел-хранитель.

Княгиня Мария фон Турн-унд-Таксис была одной из самых высокопоставленных женщин австро-венгерской империи. Вряд ли ей нужно было извиняться перед Рильке за то, что она осмелилась написать ему письмо, не будучи официально с ним знакомой, но она все же извинилась и объяснила, что она в Париже проездом и так восхищена его творчеством, что хотела бы встретиться с ним за чаем в понедельник в пять часов вечера. Если он согласен, то к ним присоединится ее подруга-поэтесса, графиня Анна де Ноай.

Рильке был не из тех, кто отказывает знатным дамам, второго приглашения он не ждал. С творчеством Ноай он тоже был знаком, еще два года назад он написал похвальную рецензию на ее стихи. В тот же день Рильке ответил княгине согласием, сожалея лишь о том, что был лишен возможности сделать это раньше. Его желание видеть Турн-унд-Таксис было «насущным и безотлагательным».

Когда на следующей неделе Рильке вошел в отель «Ливерпуль», Ноай, завидев его, крикнула на весь холл: «Герр Рильке, что вы думаете о любви и что вы думаете о смерти?» Такое приветствие наверняка должно было покоробить поэта, который никогда не говорил о подобных предметах всуе, как о пустяках. Не по вкусу были ему и разного рода противостояния и эмоциональные выплески. Тем не менее он, видимо, нашел ответ, который удовлетворил графиню, потому что их разговор продолжался два часа.

Рильке легко очаровывал дам из высшего общества – помогал детский опыт общения с матерью, притворявшейся аристократкой. С годами в нем развилась обостренная чувствительность к этикету, или то, что Андреас-Саломе назвала однажды его «изысканной надменностью». Еще мальчиком он всегда вел себя как истинный джентльмен, никогда не забывая о манерах и пользуясь словами, смысла которых не понимал. За всю жизнь он мало к кому обращался на «ты», и никогда, ни при каких обстоятельствах, не употреблял бранных слов.

Первая же беседа с поэтом произвела на княгиню большое впечатление. Он был исключительно мягок в общении, а его учтивость только подчеркивала незаурядность его личности. Неудивительно, что их встреча принесла желательный для Рильке результат – княгиня надолго превратилась в его верную и щедрую патронессу. Впрочем, их отношения носили обоюдовыгодный характер, ведь Рильке не просто с благодарностью принимал деньги и приглашения своих попечителей – обычно он поддерживал с ними эмоциональную связь, которая в случае с княгиней оказалась особенно глубока.

Конечно, сторонним наблюдателям отношения Рильке с патронами представлялись вовсе не такими искренними, уже хотя бы потому, что его порхание из одного замка в другой у многих коллег по цеху вызывало раздражение и зависть. «Все бабы Рильке наверняка были настоящими ведьмами, не исключая тех княгинь и графинь, с которыми этот австрийский сноб вел переписку», – высказался о нем немецкий писатель Томас Манн.

Умение Рильке приспосабливаться не прошло незамеченным и для самой княгини фон Турн-унд-Таксис. Вот что она писала об их первой встрече: «Полагаю, поэт сразу ощутил ту большую симпатию, которую я к нему испытывала, и знал, что может на нее рассчитывать». Однако это ничуть не уменьшило ее щедрость. Встреча завершилась тем, что она пригласила Рильке погостить в свой прославленный замок у моря. Замок Дуино знаменит тем, что в его стенах из века в век находили приют итальянские художники и интеллектуалы, начиная с Петрарки, который погребен неподалеку, и Данте, который, как считается, именно здесь создал часть «Божественной комедии» после изгнания из Флоренции.

На следующий день Рильке послал княгине розы и письмо, в котором благодарил ее светлость за очаровательно проведенный вечер и великодушное приглашение. По всей видимости, он уже предчувствовал, что замок Дуино даст ему не только желанную передышку, но и избавит от необходимости наблюдать агонию «Отеля Бирон».

Глава 14

Втайне Рильке даже приветствовал перспективу скорого расселения. По крайней мере, теперь у него появился предлог для того, чтобы покинуть место, где за прошлый год он пережил столько страданий. Болезни, траур по Беккер, изнуряющая битва с Мальте – даже его вера в Родена и та пошатнулась за время, проведенное им в «Отеле Бирон».

«Он хочет отказаться от своих комнат. Они накопили слишком много печальных для него воспоминаний», – писал граф Кесслер после октябрьского визита в «княжеские» апартаменты поэта. «Столь многое из того, что, как ему казалось, он знал, повернулось к нему здесь иной своей стороной, отчего весь его внутренний мир испытал потрясение, если так можно сказать. И среди тех, кто изменился в его глазах, он называл Родена». Когда Рильке только познакомился с художником восемь лет назад, он видел в нем пример того, как нужно жить. Он говорил Кесслеру, что тогда Роден показал ему, «как художник и в старости остается прекрасным. Конечно, я это знал или думал, что знаю – на примере Леонардо, Тициана и других, но в Родене я увидел живое тому подтверждение. И тогда я сказал себе: я тоже хочу состариться в красоте».

Но за год, проведенный бок о бок с Роденом под крышей «Отеля Бирон», он воочию увидел, как безжалостно обошлось со скульптором время. Чем старше он становился, тем сильнее напоминал Рильке малое дитя: бездумно, как ребенок, он протягивал руки ко всему, что ему хотелось заполучить, – обычно это были женщины, – и вечно сосал карамельки, сладкий аромат которых сопровождал его везде, куда бы он ни пошел.

Рильке смущал разврат, которому предавался Роден, для него это была типично французская черта. Былой интеллектуал, носитель аполлонического начала в искусстве, некогда глухой к соблазнам, Роден вдруг превратился в гедониста-дионисийца, которым правит тело. Однако Рильке видел в этом и отчаянную попытку возвести барьер на пути наступающей старости. «Внезапно оказалось, что старость страшит его не меньше, чем любого вашего среднестатистического человека, – говорил Кесслеру Рильке. – На днях он прибежал ко мне, охваченный безымянным страхом смерти. Смерти, о которой он никогда раньше даже не думал!»

Прежде Роден действительно лишь раз говорил с Рильке на эту тему. Это было в Мёдоне, вдвоем они любовались долиной, когда Роден вдруг пожаловался на то, в чем видел тогда трагическую иронию своей жизни: только он подошел к пониманию истинного предназначения своего искусства, как выяснилось, что все уже кончилось. Иссякание работы – вот что такое была смерть для Родена в те годы.

Но теперь Роден испытывал примитивный, неприукрашенный страх перед умиранием плоти. «Все то, с чем он, как мне казалось, примирился еще лет тридцать тому назад, вдруг обрушилось на него теперь, когда он стар и не имеет больше энергии сопротивляться. Вот он и обратился за помощью ко мне, человеку более молодому», – говорил Рильке.

Теперь, когда его состарившееся тело не могло уже совершать ту работу, которую оно привыкло совершать, неосуществленные замыслы нахлынули на него со всех сторон. Его скульптуры производились теперь сериями без всякого его участия, копии известных работ выполнялись в загородных мастерских. Ему самому оставалось только делать наброски да развлекать гостей в «Отеле Бирон». Это-то и было в глазах Рильке страшнее всего – Роден заскучал. «Как-то раз он пришел ко мне сюда, в мою студию, и сказал: “Мне скучно”, – рассказывал Рильке Кесслеру. – И как только он это вымолвил, я увидел, как он на меня взглянул, – коротко, украдкой, почти со страхом, как будто хотел знать, какое впечатление произведет на меня это его признание. Он скучал и сам, казалось, не понимал, что с ним происходит».

В прошлом Родену никогда не составляло труда сосредоточиваться на объекте сколь угодно долго. Знать, что собственный разум ему изменяет и не иметь власти над ним, – вот что особенно ужасало его в старости. Причем теперь это стало очевидно всем. Соседи часто видели, как он бродит вокруг «Отеля Бирон», бормоча что-то себе под нос. Важные письма он рассовывал по карманам и не вспоминал о них по нескольку недель, забывал, кому из своих работников он заплатил, а кому нет, не помнил и если ему были должны денег. Вещи он бросал куда попало, потом начинал искать, перетряхивал все ящики и кричал, что его обокрали, даже когда речь шла о каких-нибудь мелочах, вроде свечки или коробка спичек. Если он забывал взять с собой в сад блокнот, озаглавленный «Мысли», куда записывал свои размышления обо всем на свете, от природы античных богинь до анатомии быков, то писал свои заметки прямо у себя на манжетах. И когда Бере затевала стирку, он кричал: «Что ты делаешь? Господи, мои манжеты!»

Поэт не мог больше наблюдать, как его учитель превращается в жалкую развалину. Когда было вывешено объявление о продаже «Отеля Бирон», «остальные, как я слышал, безутешны и поочередно теряют время в бесплодном сопротивлении. Я же радуюсь», написал он княгине Турн-унд-Таксис.

С какими только богами не сравнивал Рильке Родена за минувшие годы. Сначала он был для него «восточным божеством, сидящим на престоле», подобным статуе Будды, который медитировал на вершине холма у дома художника в Мёдоне. «Он – центр мира», так он самодостаточен и одинок, говорил о нем Рильке.

В другой раз скульптор напомнил поэту Бога из Книги Бытия. Когда он лепил руку, которая «одна в пространстве и не является больше ничем, только рукой. И бог создал за шесть дней только руку, и заполнил пространство вокруг нее водой, и поднял над ней свод неба. Когда все было закончено, бог был доволен, и это было чудо и рука».

В последнее время Рильке стал называть Родена «богом древности» и впервые не рассматривал это как комплимент. Некогда Роден казался ему наследником великих традиций древних в искусстве; теперь же они держали его в плену. Он стал одряхлевшим богом. Его ждал неизбежный упадок, как ждет он всех «Слишком Великих, Возносящихся над другими, Божественных», писал Рильке.

В постскриптуме письма к Вестхоф, написанного сразу после его воссоединения с Роденом в «Отеле Бирон», он размышлял о том, как начнется его собственный путь к «божественности». Он больше не мог просто стоять и восхищаться Роденом, впитывая в себя лучи его славы, как деревья впитывают лучи солнца. Пора было прокладывать собственный путь к небу. В письме к Вестхоф он сравнивал себя с собирателем трав и грибов. Теперь, когда у него уже накопился достаточный их запас, он сварит из них смертельное зелье и «поднимет его к небу, прося утолить его жажду и дать ему ощутить божественное величие, текущее по жилам».

Ницшеанские мотивы в этом письме, по-видимому, не случайны. У Рильке был экземпляр книги «Так говорил Заратустра», который он, судя по его многочисленным пометкам, часто перечитывал и в котором содержится знаменитое наставление Ницше ученикам, рискнувшим стать подражателями своего учителя: «Плохая награда учителю, если его ученики так и остаются учениками. Почему вы отказываетесь разорвать венок мой? <…> Теперь я призываю вас потерять меня и найти себя; и только тогда, когда все вы отречетесь от меня, я вернусь к вам».

Письмо Рильке отражает его намерение завершить свою литературную трансформацию из ученика, которым он начинал работу над «Новыми стихотворениями», в Блудного Сына, который стал автором «Мальте». Теперь он готов был сделаться Отцом. Той весной, когда Рильке отказался от встречи с Роденом, им были написаны слова, которые положат начало этой метаморфозе.

В какой-то момент – мы не знаем, ни где, ни когда это было, – Рильке увидел скульптурное изображение Аполлона: обнаженный торс, без рук, без головы. Возможно, это была работа Родена или Микеланджело. А может быть, и сам прославленный «Аполлон Бельведерский». Некоторые считают, что это был мускулистый торс некоего юноши из античного города Милет, который выставлялся в Лувре как раз в то время, когда Рильке был в Париже.

Одним словом, каков бы ни был источник вдохновения, Рильке решил избрать Аполлона, греческого бога-покровителя поэзии и музыки, родоначальника всякого искусства, темой стихотворения, написанного им в ту весну. Символ творческого дерзания превратился под пером Рильке в известную историю преображения, «Архаический торс Аполлона».

Рильке понимал, что главное достижение божества состоит в сотворении человека. Однако прошел год с тех пор, как Рильке в последний раз экспериментировал с человеческой формой в стихотворении «Альцест» и нашел свои отношения с моделью «все еще неверными». Вместо того чтобы продолжать эксперименты, он еще некоторое время занимался «цветами, животными и пейзажами». Но год спустя «Аполлон» станет для Рильке тем же, чем стал в свое время для Родена «Бронзовый век», его первая полномасштабная фигуративная работа.

Для поэта метафизического, стремящегося обосноваться в мире физического, тело бога, заключенного в камне, было подходящей метафорой. А обезглавленного, изломанного бога он вполне мог выбрать по той же причине, по которой Роден часто отсекал своим фигурам головы, а вместе с ними и наиболее экспрессивные черты человеческой анатомии. Фигура без лица не может ни подмигнуть, ни подсказать суть замысла. Но для Рильке подвергнутые ампутации тела Родена всегда оставались целыми: «Полнота передана во всех безруких статуях Родена: ничто существенное в них не отсутствует», – писал он в своей монографии о скульпторе.

Безглавый торс – табула раса. Для неверующего он не более чем кусок спящего камня, но для того, кто верит именно в этого бога, он становится чем-то вроде зеркала, в котором отражена вся жизнь. Так и Рильке, играя на недостающих фрагментах изломанной, анонимной статуи создал «Архаический торс Аполлона», почти идеальный сонет, эту наиболее цельную из всех поэтических форм.

Архаический торс Аполлона

Нам недоступна голова, где зрели

глазные яблоки. Но торс недаром

исходит, словно канделябр, тем жаром,

в котором бога взор, пусть еле-еле,

всё ещё виден. А не то б овал

груди так не слепил бы, и улыбка

не появлялась в устремленье гибкой

линии чресл к зачатью всех начал.

Не то б обрубок видели мы, плеч

столь прозреваемый обвал, и течь

не мог, отливом меха, камень спетый;

и не ломался бы лучей границей,

переливаясь как звезда: везде ты

ей зрим. Как жить? Ты должен измениться.

Камень словно говорит голосом Родена, оракула, которому Рильке задавал когда-то всепоглощающей важности вопрос: «Как мне жить?» Тогда Роден ответил ему: «Трудиться, неустанно трудиться». И в первых строках своего стихотворения Рильке, по всей видимости, еще подчиняется этой директиве. Вместе с читателем он отправляется в странствие по разным частям тела статуи: глаза, грудная клетка, бедра, место, которое некогда отвечало за воспроизведение жизни.

Но затем встреча выходит за рамки одностороннего наблюдения: у Аполлона появляется свой взгляд. Статуе не нужны глаза, чтобы видеть, рот, чтобы говорить, или гениталии, чтобы зачинать, – свое рождение она носит внутри себя, подобно тому, как Мальте носил внутри себя свою смерть. И пока Аполлон и Рильке вглядываются друг в друга, разрушая разделяющие их барьеры, поэт начинает делиться с миром опытом, который дала ему эта встреча, облекая его в форму стиха.

И тут ему приходит в голову, что просто стихотворения тут недостаточно. Иначе сонет оборвался бы как раз перед той поразительной последней строчкой, и поэт так и остался бы покорным долгу связным между предметом и читателем, секретарем Бога. Но Рильке уже недостаточно просто видеть. Ему нужны новые глаза. Ему необходимо не просто быть в присутствие Бога, он сам хочет стать творцом. В обращении Аполлона к поэту происходит окончательное слияние объекта и наблюдателя, читателя и автора. Теперь это новое существо может говорить; оно становится совершенным. Рильке признал искусство, дал своему богу жизнь, и это изменило его.

В ту зиму, когда Рильке закончил «Аполлона», прервал свое четырехлетнее молчание Франц Каппус. Он прислал Рильке письмо из отдаленного армейского гарнизона, в котором сообщал, что принял решение стать военным. Поэзию он оставил навсегда.

В своем десятом и последнем письме к молодому поэту Рильке отвечал, что вспоминал о нем в последнее время и рад получить от него известие. Удивительно, но Рильке писал, что радуется даже больше самого Каппуса перемене участи последнего. «Я рад, что у вас теперь есть устойчивое, ясное существование, звание, мундир, служба, все приметы ощутимой и определенной реальности».

Такой смелый карьерный разворот, продолжал Рильке, гораздо предпочтительнее тех «полухудожественных» профессий вроде журналистики или критики, в которых часто оседают поэты. Все это не более чем жалкие попытки удержаться в искусстве, примазавшись к творчеству других, в то время как для Рильке любой художник, творящий вполсилы, лучше бы не творил вовсе. Пусть лучше займется конкретным делом, например, пойдет служить в армию, как Каппус, что, по мнению Рильке, поможет ему хотя бы не потерять связи с «грубой реальностью».

Рильке, возможно, был бы разочарован, узнав, что несколько лет спустя Каппус станет-таки сотрудничать с газетами, сначала с «Белградскими новостями», а позднее публиковаться в «Ежедневнике Баната». Да и сражаясь в годы Первой мировой на Восточном фронте, Каппус написал несколько приключенческих романов, в том числе «Красного Всадника», по которому в 1935 году был сделан фильм. Позднее Каппус признал, что «жизнь завела меня в ту самую область, от которой теплая, нежная и трогательная забота поэта стремилась меня удержать».

Но ничего этого Рильке так и не узнает, а в последнем письме к Каппусу, входящему в новую стадию своей жизни, он писал о том, что надо довериться своему одиночеству и тем ночам, когда он будет один среди «пустынных холмов». Поэт повторял расхожую мудрость о том, что человеку, чтобы чувствовать себя в мире как дома, нужно «время от времени оставаться наедине с большими природными феноменами».

И все же в последних строках этого письма Рильке удивительным образом переворачивает с ног на голову ту доктрину, которую он так долго проповедовал Каппусу. Он отвергает жесткий, ультимативный выбор Родена между жизнью и искусством, моля молодого поэта не сожалеть о своем решении оставить поэзию ради более устойчивой жизни – ведь «искусство это тоже всего лишь способ жить».

Глава 15

Аукцион по продаже «Отеля Бирон» был назначен на конец июня 1909 года. Ожидалось, что одряхлевший особняк приобретет застройщик, снесет и построит на его месте более современное и востребованное здание.

«Вообразите потрясение и возмущение, охватившие старого художника, когда ему сообщили об этом! Его любимый “Отель Бирон” обречен разделить судьбу столь многих памятников старины Парижа и пасть жертвой коммерческого вандализма», – писала о возможной реакции Родена на эту новость Сильвия Бич, будущая владелица книжного магазина «Шекспир и Компания».

Потрясение и возмущение – это еще мягкое описание чувств, нахлынувших на Родена, когда он узнал о планах правительства разрушить его студию и «зачарованный приют», как называла их тайное гнездышко Шуазёль. В старину короли лично приглашали художников жить в своих дворцах; теперь же собственная страна хочет выбросить его на улицу. Но он, Роден, не потерпит такого унижения, он будет бороться до последнего!

В конце 1909 года Роден обратился к одному из городских советников с деловым предложением. После смерти все его работы отойдут в дар государству, включая все статуи «в гипсе, мраморе, бронзе, камне, а также мои рисунки и моя коллекция древностей», если в особняке будет открыт Музей Родена. При одном условии – пока он жив, он должен жить в этом особняке. Художник указывал на то, что его произведения уже обрели постоянный дом в Америке, в Метрополитен-музее, и подчеркивал, что его страна должна сделать для него, по крайней мере, не меньше.

Правительство обещало рассмотреть предложение Родена, но многие жильцы особняка не хотели висеть на волоске, дожидаясь решения, и анклав художников начал потихоньку распадаться. Угроза продажи здания стала последним толчком для Матисса, который принял окончательное решение переселиться в деревню. Академия отнимала у него слишком много времени, да и разочарование художника двойственным отношением к нему парижской прессы все росло. Изданный им в 1908 году манифест «Записки художника» был попыткой посчитаться с критиками, которые поочередно называли его искусство то слишком академичным – Андре Жид назвал «Женщину со шляпой» «плодом теорий», – то слишком диким. Но эссе Матисса больно ударило по самому художнику, открыв его для еще большего числа нападок. Вот почему теперь он больше всего хотел уйти от общества и мирно писать где-нибудь на природе. Он даже начал практиковать воздержание как способ сохранения «творческих» ресурсов для занятий искусством. Разгульная атмосфера «Отеля Бирон» не особенно способствовала его творческим усилиям.

Даже Кокто собирался вскоре съезжать, хотя и не по своей воле. Его мать узнала о тайном убежище сына, когда дамы из ее клуба «Друзья Лувра», прослышав о старинном особняке, обратились к ней с вопросом, не окажет ли ее сын им любезность провести для них экскурсию по дому. Похоже, о его тайной garçonnière[11] знали все, кроме матери.

Мадам Кокто охватил ужас, когда она узнала, что ее благовоспитанный сын водит компанию с бандой развратных художников. Наверное, больше всего она боялась откровенно гомосексуального Эдуарда де Макса, который красил глаза не только на сцене, но и в жизни. И хотя французская публика в целом, пережив эпоху Оскара Уайльда, воспринимала де Макса как своего рода «сакральное чудовище», не все, однако, отличались таким свободомыслием. «Де Макс был как океан, и его, как океана, боялись матери», – сказал о нем Кокто.

Между тем мать грозилась отлучить Кокто от денежного пособия, если он не съедет немедленно. Дамы из клуба «Друзья Лувра» получили свою экскурсию, а Кокто скрепя сердце простился со своим «царством фей».

Рильке провел зиму у себя в комнате за сборами. Издатель пригласил его закончить рукопись «Мальте» в Лейпциге. Там он сможет диктовать текст машинистке, а не разбирать свои записи самому. Перед отъездом Рильке нанес визит вежливости Родену, с которым простился, возможно, насовсем. Роден сделал поэту подарок к близящемуся Рождеству – свой рисунок – и пожелал удачи. Восьмого января 1910 года Рильке сел в поезд, который повез в Германию его самого и его багаж – полный чемодан разрозненных листков из записных книжек, в которых было все для того, чтобы, наконец, упокоить Мальте с миром.

«Так вот куда люди приезжают, чтобы жить; я бы сказал, что этот город пригоден только для смерти». Так начинается история приезда юного Мальте Лауридса Бригге в Париж. Это первая запись романа, который целиком состоит из разрозненных импрессионистических набросков, помеченных датами, как дневниковые записи. Первый снабжен датой и адресом: «11 сентября, рю Тулер» – вариацией на тему первого адреса самого Рильке в Париже: рю Тулер, 11.

Далее сходства между Рильке и его двадцативосьмилетним отражением только нарастают. Мальте – угрюмый северянин, чувствующий себя в огромной метрополии не в своей тарелке, честолюбивый молодой поэт, чья одержимость распадом и смертью выведена на страницах размышлений, целиком взятых из записок самого Рильке. И хотя «Мальте», вне всякого сомнения, произведение художественное, стоит все же помнить, что Рильке едва не назвал его «Дневник моего второго я». История Мальте – один из первых модернистских романов, и, как таковой, он почти лишен сюжета. Главное в нем – запутанные поиски героем самого себя, а заодно и ответа на тот вопрос, которым постоянно задавался сам Рильке: «Как жить?»

Но путь Мальте – это история поиска, который ни к чему не приводит. Он, словно губка, впитывает боль других. Когда же Мальте научается использовать свою гипервосприимчивость, то открывает, что в ней таятся огромные возможности. «Я учусь видеть, – говорит он в самом начале. – Не знаю, отчего, но всё теперь глубже входит в меня, и не остается там же, где прежде».

В конце Мальте, словно блудный сын, возвращается из Парижа домой. Мы не знаем, останется ли он там навсегда, знаем только, что пока он вернулся. Рильке дает свой вариант библейской притчи, в котором Мальте не ищет прощения своего семейства: «Что знали они о нем?» Он никому больше не принадлежит. Для Мальте притча о блудном сыне становится «легендой о человеке, который не хотел, чтобы его любили». В этом была и его сила, и «в конечном счете сила всех юношей, покидающих родительский дом».

Здесь Рильке ставит в своей истории точку, так и не давая нам узнать, что же случилось с его героем дальше. «Его стало бесконечно трудно любить, он чувствовал, что это под силу лишь Одному. Но Он пока не хотел», – читаем мы в последних строках романа. И дело не в том, что Мальте не знал, что ему делать дальше, – он понял суть задачи, поставленной Бодлером, просто не мог найти ей окончательного решения. «Это испытание оказалось выше его сил, – писал Рильке, – и он не справился с ним, хотя мысленно был убежден в его необходимости, настолько убежден, что инстинктивно искал его, пока оно само не приблизилось к нему и больше уже не оставляло. Книга о Мальте Лауридсе, когда она будет написана, будет не чем иным, как книгой о прозрении, явленном на примере человека, кому оно не по силам…» Ее герой был тем, кого потрясло и ошеломило бы зрелище человеческих мучений в Париже, как оно потрясло в свое время Рильке и как потрясло бы, вероятно, Каппуса, случись ему туда попасть. Но если Мальте оказался им раздавлен, то Рильке оно преобразило.

Доппельгангер, двойник, уже столетие оставался фирменным знаком немецкого романтизма, когда Рильке одним из первых авторов-модернистов решил перенести этот прием на литературную почву XX века. Как и положено, он должен был уничтожить своего двойника, обычно вестника разрушения и судьбы, чтобы освободиться самому. Но в эпоху, когда психологи разрабатывали теории подражательства и нарциссизма, многие литературные критики увидели в двойниках Рильке, Кафки и Гофмансталя попытки психологического самоанализа. Рильке даже задал Андреас-Саломе вопрос, считает ли она, что Мальте «погибает для того, чтобы спасти от гибели меня».

Она ответила утвердительно и добавила: «Мальте не портрет, скорее, автопортрет, написанный с тем, чтобы отделить себя от него». Рильке чувствовал, что сможет родиться заново, только когда умрет душа другого, кто бы ни был этот другой – Мальте с его нереализованным потенциалом или покойная сестра поэта.

В конце месяца в Лейпциге Рильке написал последние слова романа за столом, который его коллеги по издательству уже окрестили «столом Мальте Лауридса». «Книга закончена, она отделена от меня», – сказал он. Однако нельзя сказать, чтобы это очень обрадовало писателя. Вместо удовлетворения он испытывал чувство пустоты, от которого его могло избавить лишь путешествие.

Он поехал в Берлин, где ненадолго воссоединился с Вестхоф, которая возвращалась в Ворпсведе после трех месяцев, проведенных в деревушке у подножия Судетских гор, где лепила бюст жившего там писателя Герхардта Гауптмана, их общего друга. Затем, в апреле, он снова отправился в Италию, чтобы провести несколько дней в замке княгини. Но был разочарован, обнаружив себя не единственным ее гостем. У нее гостили сын и австрийский писатель Рудольф Касснер, чью интеллектуальную мощь Рильке находил подавляющей. В разговоре с ним не окончивший университетского курса поэт чувствовал себя студентом, проваливающим труднейший экзамен, к которому не готов. И хотя позднее они с Касснером станут добрыми друзьями, в тот раз Рильке поспешил покинуть его общество, а вместе с ним и Дуино. Но обещал себе вернуться, когда обстановка в замке будет больше располагать к работе.

Тем временем пришла новость: продажа «Отеля Бирон» приостановлена, правительство обдумывает предложение Родена о создании в особняке его музея. Прошлогодний исход квартирантов освободил квартирку на третьем этаже, довольно далеко от комнат Родена. Она состояла из спальни, кухоньки и кабинета, от других обитаемых комнат ее отделял длинный коридор. В кабинете было окно высотой от пола до потолка, которое выходило в сад, прямо на большую липу. Рильке решил, что, раз уж от людей все равно не избавишься, то лучше терпеть их общество там, где ему хорошо работалось. Он нанял квартирку и в мае 1910 года вернулся в Париж, привезя с собой даже кое-что из мебели и книг, чтобы устроиться, как дома.

С возвращением в Париж для Рильке завершилось многое из того, что было привычным для него прежде. Уже не молодое гибкое деревцо в тени могучего Родена, он шагнул в солнечный свет той парижской весны независимым, как никогда.

Он научился справляться со своим страхом перед толпой и вмешательством других жизней в его жизнь. С тех самых пор, когда ему стало доступно искусство «внутреннего зрения», он учился не только видеть предметы изнутри и проникать мыслью во внутренний мир животных, но и выворачивать ту же стратегию наизнанку, чтобы защитить себя от посягательств извне. Раньше перед каждым визитом в Лувр он должен был собирать себя в кулак, чтобы вытерпеть наплыв тел и лиц, когда живые люди порой становились для него неотличимыми от изображенных на холстах. Но теперь он научился брать паузу, во время которой подчинял себе свои чувства, и, закрывая глаза, представлял свое тело крепостью, а его внешнюю поверхность – стенами, надежно укрепленными от любых врагов.

«[Я] натянул свои пределы, как натягивают струны скрипки, пока те не станут тугими и певучими, и вдруг ощутил себя ограниченным четкой линией извне, как на рисунке Дюрера». Укрепив свой психологический склад, он мог теперь стоять в толпе перед «Моной Лизой» и вместе с другими восхищаться ее «несравненной» красотой.

В тот период записная книжка Рильке включала в себя двенадцать сотен адресов, и он не стеснялся пользоваться ею по назначению. Когда в город приехал русский балет, Рильке в компании Кокто, Дягилева и Вацлава Нижинского отправился после спектакля на вечеринку в клуб Лару. Вскоре он подружился со скульптором Аристидом Майолем, а граф Кесслер представил его, наконец, Андре Жиду.

Жид в то время пользовался уже таким авторитетом как литератор, что трудно было даже представить, что он всего на шесть лет старше Рильке. Он объехал всю Северную Африку, чьи пейзажи стали фоном его небрежно-пугающей повести «Имморалист» (1902). А за год до знакомства с Рильке он основал ведущий парижский литературный журнал «Ла Нувель Ревю Франсез».

В июне Жид пригласил Рильке к себе на виллу Монморанси – только что приведенный им в порядок особняк на западе Парижа, где некогда жил Виктор Гюго. Рильке тогда уже изрядно гордился своим французским и бегло говорил и с самим Жидом, и с двумя бельгийцами, которые составили им компанию: это были художник Тео ван Риссельберге и декоратор Анри ван де Вельде. Последний работал над внутренним убранством как дома графа Кесслера, так и архива Ницше в Веймаре. Ланч в доме Жида положил начало серьезной дружбе, взаимно обогатившей художников. Когда в том же месяце издатель Рильке Инсель-Ферлаг прислал ему авторские копии «Мальте», он сразу послал одну из них Жиду.

Выход книги в июле не вызвал восторженного отклика. Немецкоязычная пресса в основном благосклонно отнеслась к прочувствованному портрету молодого художника, вышедшему из-под пера Рильке, хотя многих озадачила нелинейная структура повествования. «“Записки” написаны не для всех, но те немногие, кому они адресованы, их полюбят», – читаем в одном из ранних берлинских обзоров. Другой критик счел гиперчувствительность Мальте к внешним стимулам «приемлемой» для текущего момента, который характеризуется «нашим стремлением к интернализации».

Как многие произведения самого Жида, философский роман Рильке привлек скорее внимание интеллектуалов, у которых сделался чем-то даже вроде объекта культа, нежели интерес широкой читающей публики. Но Жид помог расширить читательскую аудиторию «Мальте» во Франции, когда через год опубликовал в «Ла Нувель Ревю» отрывки из книги. Писатели обменялись переводами: Рильке переписал по-немецки «Блудного сына» Жида, а Жид перевел на французский «Мальте». По словам Рильке, он был изумлен тем, что кто-то сумел так хорошо переложить на другой язык его «малодоступную прозу».

Если в Соединенных Штатах славу Рильке, как никакая другая его книга, завоевали «Письма к молодому поэту», то во Франции это был «Мальте». Полный французский перевод романа вышел в начале двадцатых, а в последующее десятилетие глубоко исследованные автором темы одиночества, бессмысленности бытия и сознания оказали влияние на формирование языка экзистенциализма. Жан-Поль Сартр в 1938 году писал свой роман «Тошнота», во многом ориентируясь на «Мальте». Желание героя Рильке «иметь собственную смерть» сформировало представление Сартра о жизни как о смерти, развернутой во времени. «Раньше смерть была внутри тебя, как косточка внутри плода. У детей она была маленькая, у взрослых – большая, – говорит в книге Мальте. – Смерть у тебя была, и это придавало тебе странное достоинство и спокойную гордость».

Борьба самого Рильке с «Мальте» тоже напоминала такую долго вызревавшую смерть. Саморазрушительная книга росла и росла в нем, пока, наконец, не отделилась от своего автора и не явилась на свет самостоятельным предметом, книгой, оставив внутри Рильке зияющую пустоту. Даже всеобщее признание не могло ее заполнить. Рильке вообще считал, что искусство – это такая разновидность смерти, потому что оно пожирает своего творца. Продолжать творить можно, лишь начав процесс с самого начала. Но Рильке в тот момент это казалось невозможным. Разве можно еще раз пройти этим самоубийственным путем? Да и о чем писать? Может быть, Мальте уже высказал все, что суждено было сказать Рильке. Может, пора уже ему обратиться к более прозаичной профессии, например к медицине, думал он. Для Рильке после художников ближе всех к Богу стояли именно доктора.

Он спрашивал у Андреас-Саломе, неужели его книга «выбросила его на песок, словно уцелевшего в кораблекрушении, с сумятицей в душе, без занятия и без возможности обрести его когда-либо?» Прежде проблема выбора пути обычно приводила его в одно из трех мест: в Париж, в Германию или в Италию. Теперь настала пора испытать новые направления. Отчаянно желая убежать от прошлого, Рильке уложил чемодан и в ноябре ринулся в неисследованное: в Африку.

Очарованные «примитивным» искусством и «неприрученным» мышлением его создателей – тем, что Клод Леви-Стросс назовет позднее la pensée sauvage[12], – многие французские художники отправились в начале XX века в колониальные страны Северной Африки. Мифология Востока вдохновила Родена на создании камбоджийской серии, а Андре Жид говорил, что за пять лет, проведенных им в странствиях по Северной Африке, ее одинокие пустынные ландшафты оказали на его творчество влияние настолько сильное, что его трудно сравнить с чем-либо еще. И вот, следом за Жидом – и Вестхоф, – Рильке в конце 1910 года отправляется в собственное странствие по Африке с экземпляром «1000 и 1 ночи» под мышкой.

Прибыв сначала в Тунис, Рильке, как никогда прежде, ощутил разлитое вокруг присутствие божества. Он был потрясен тем, до чего осязаемо мусульманскими оказались колонии. В священном тунисском городе Кайруане «Пророк побывал как будто вчера, и весь город – словно его королевство»; в Алжире «Аллах велик, и нет ничьей власти, кроме его власти, это витает в воздухе». Он планировал посетить одного из возлюбленных Жида в Бискре, но затем отказался от этого плана, испугавшись, что тот, возможно, совсем уже обнищал и попытается его ограбить.

Несколько недель спустя он стал задаваться вопросом, что он здесь делает. Яркие ткани, белые дома, пахнущие пряностями соуки – все это впечатляло, но в остальном поездка походила на экстравагантную трату времени и денег. Он понял, что просто уклоняется от работы, не больше и не меньше, причем уклонизм этот, к несчастью, весьма дорого ему обходится. Перед отъездом в Тунисе его укусила собака, и он решил, что правильно сделала. Пес «просто доступным ему способом объяснил, что я не прав, во всем», писал Рильке.

Рильке вернулся в Европу, а спустя несколько месяцев начала закрываться еще одна глава его жизни. Они с Вестхоф давно уже стали реже обмениваться письмами, в том числе и по его инициативе. Однажды он прямо предложил ей «писать ему только коротко, ведь у них обоих столько дел». Когда он все же получал от нее что-нибудь, то это были вещи, не имевшие к ней лично никакого отношения: отзывы на его стихи, перепечатанные ею для него тексты. Вот почему нет ничего удивительного в том, что летом 1911 года Вестхоф попросила у него развода.

Рильке не возражал. Он сочувствовал дилемме жены, жалуясь Андреас-Саломе на то, что она «и не со мной, и не может перейти к чему-то новому, свободному от меня». Он считал, что Вестхоф так никогда и не вернулась к себе как личности, посвятив вместо этого свою жизнь ему и «поочередным задачам поглощения и выталкивания меня». Он поддержал намерение жены оставить Руфь у матери и поехать на время в Мюнхен, чтобы пройти курс психоанализа у молодого доктора Виктора Эммануэля фон Гебзаттеля, друга, а иногда и любовника Андреас-Саломе. Рильке надеялся, что терапия поможет Кларе избавиться от его постоянного присутствия в ее сознании – «(явного проклятия ее жизни, в конце концов)». Может быть, тогда ей удастся воскресить в себе ту молодую женщину, какой она была до встречи с ним, и проложить теперь уже собственный путь.

Рильке написал письмо адвокату в Прагу, в котором объяснил, что они с женой не живут вместе уже много лет и что обоим нужны документы, которые юридически закрепят ситуацию, давно ставшую реальностью. Однако поэту быстро дали понять, что развестись официально будет не так просто и что дружеские отношения с оставленной женой ничем не облегчат тот бюрократический ад, через который им обоим придется пройти.

Проблема заключалась в том, что Рильке и Вестхоф были обвенчаны по католическому обряду, и, хотя позднее поэт порвал с церковью, его брак по-прежнему считался католическим, следовательно, развод также должен был совершаться по строгим правилам церкви. Не облегчало положение и то, что супруги жили в разных странах, где законы о разводах тоже были разными. Кончилось все тем, что Рильке, потратив небольшое состояние на оплату услуг адвокатов, так до самой смерти и не сумел добиться полного и окончательного расторжения брака.

Глава 16

В октябре 1911-го все квартиранты «Отеля Бирон», включая Родена, получили уведомление о необходимости покинуть здание до конца года. Правда, официального отказа от предложения скульптора открыть в доме его музей пока не последовало, правительство все еще размышляло. Одни считали неправильным открывать музей еще при жизни художника. Другие полагали, что выставка рисунков обнаженной натуры, устроенная Роденом в здании бывшей монастырской школы, сама по себе уже достаточная причина для того, чтобы отказать ему в просьбе. К тому же правительственным чиновникам пришло в голову, что здание можно использовать и в своих интересах, устроив в нем какое-нибудь государственное учреждение или резиденцию для приема иностранных гостей.

Рильке нанял рабочих, чтобы подготовиться к переезду. Они подсчитали, что для упаковки одних только книг из библиотеки поэта понадобится не менее семи ящиков. Все это он сдал на хранение и написал княгине Турн-унд-Таксис, что хотел бы вновь навестить ее в Дуино. Он не знал, удастся ли ему поработать там на этот раз, но надеялся выкроить время хотя бы для переводов.

Рильке прожил в Париже дольше, чем в любом другом городе, не считая Праги. И хотя поэт еще не раз будет приезжать сюда как гость, всякая постоянная связь с французской столицей подошла для него к концу. Он считал, что Парижу пора стать для него не домом, а своего рода смотровой вышкой, а для жизни подойдут другие места. «Париж сам по себе работа, большая, утомительная, которую производишь, сам того не осознавая», – написал он однажды. Он чувствовал, что овладел теперь и толпой, и языком, и искусством этого города, взяв от них все, что было ему нужно для написания «Новых стихотворений» и «Мальте». «Всем лучшим, что мне удалось создать до сих пор, я обязан Парижу», – заключал он.

Княгиня ответила, что пришлет за ним автомобиль с шофером. В Дуино он может оставаться столько, сколько пожелает. Теоретически Рильке не любил механизмов – пишущая машинка и та была чересчур современна на его богемный взгляд, – но втайне радовался перспективе столь комфортного путешествия. Он велел шоферу везти его любимым маршрутом, через Авиньон и Канны в Сан-Ремо и Болонью. Через девять дней он будет уже в Дуино, навсегда оставив «такой памятный, утомительный и причудливый дом на рю де Варенн».

Зато Роден не имел ни малейшего желания съезжать. Ему не верилось, что город не подпрыгнул от радости, когда он предложил ему столь щедрый дар. Отказавшись выполнить распоряжение правительства, он обратился в прессу с заявлением, что город хочет лишить своих граждан бесплатного музея. Чтобы расположить к себе журналистов, которые не особенно жаловали его как художника, он начал пропагандистскую кампанию в защиту отеля как памятника истории.

К началу следующего года Роден уже заручился поддержкой нескольких ключевых редакторов и сторонников охраны исторических памятников. При помощи подруги Родена Джудит Кладель были собраны подписи известных художников и влиятельных заказчиков под петицией против его изгнания из особняка. Выпустили брошюру, в которой Моне и Анатоль Франс высказывались в пользу создания музея Родена. «Если кто и заслужил такие особенные почести, то только он», – уверял Дебюсси. И, наконец, в январе 1912 года на пост премьер-министра Франции был избран давний друг Родена Раймон Пуанкаре.

Но в мае, когда обстоятельства, казалось, уже начинали складываться в пользу скульптора, все рухнуло. Между ним и главным редактором газеты «Фигаро» разгорелась публичная свара, предметом которой послужила недавняя постановка Русского балета в Париже. Сергей Дягилев боялся, что финальная сцена балета «Послеполуденный отдых фавна», когда танцовщик Вацлав Нижинский изображал на сцене оргазм, может вызвать неудовольствие критиков и публики. И не зря: редактор «Фигаро» Гастон Кальмет разместил на первой странице газеты свою статью, в которой осуждал «исполненные скотского эротизма движения и глубоко бесстыдные жесты» русского танцовщика.

Художники в большинстве своем не разделяли мнения Кальмета, тем более что многие из них сотрудничали с труппой Дягилева уже не первый год. (Костюмы для танцовщиков шились по эскизам Матисса, Пикассо и Коко Шанель.) Рильке тоже до того был тронут танцем Нижинского, что даже выражал желание написать о нем стихотворение: «оно преследует меня, оно повелевает: я должен, должен…»

Роден согласился написать для «Утра», газеты-конкурента «Фигаро», статью в защиту пластической звезды труппы Дягилева. «Когда занавес открывается, и он лежит на сцене – одно колено приподнято, флейта у губ – можно подумать, что перед нами ожившая статуя; и ничего не может быть поразительнее того мига, когда он, подчиняясь порыву, ложится на тайный полог лицом вниз, целует его и прижимается к нему в страстном самозабвении».

Редактор «Фигаро» в долгу не остался: по его словам, не было ничего удивительного в том, что именно Роден выступил в защиту неприличного представления. Кто, как не он, отважился совсем недавно на выступление еще более гнусное: выставил в стенах монастырской школы свои рисунки обнаженных, надругавшись тем самым над святостью. Потворствовать такому кощунству могут лишь «оголтелые почитатели и самодовольные снобы». Но и это еще было не все, следующий удар Кальмета оказался едва ли не смертельным: «Не укладывается в голове, что государство – а точнее, французские налогоплательщики – выложили из своего кармана пять миллионов франков только для того, чтобы сохранить “Отель Бирон” как дом для богатейшего скульптора во Франции. Вот где настоящий скандал, и дело правительства положить ему конец».

Статья спровоцировала отклики других печатных изданий, которые с удовольствием вмешались в эту свару. Так, в одной газете опубликовали карикатуру: обнаженная модель спрашивает Родена, куда ей положить свою одежду. Он отвечает: «Рядом, в часовне». И не важно, что Роден был не единственным жильцом «Отеля Бирон» и что он никогда не занимал помещение часовни, и, конечно же, он исправно платил арендную плату за снимаемые помещения. Пресса с восторгом перемывала косточки Родену, а вскоре добралась и до его веселых соседей по дому, в частности до Эдуарда де Макса, которого тут же обвинили в том, что он превратил часовню в притон разврата. В особенности всех задевала ванна, установленная актером в ризнице, она стала буквально знаменем кампании, которую католическая церковь развернула против жильцов этого дома.

Роден скоро пожалел о своем решении в кои-то веки ввязаться в публичный спор. Отдача оказалась столь болезненной, что почти свела на нет все его усилия по достижению собственной цели. В конце мая друг скульптора, граф Кесслер, видя, в каком подавленном состоянии пребывает Роден, собрал Нижинского, Дягилева и Гуго фон Гофмансталя на «военный совет», где было решено встретиться с самими скульптором и договориться о мерах по его защите.

Дверь им открыла трепещущая Шуазёль. С заплаканными глазами она сказала, что Роден «принял все очень близко к сердцу», как если бы «кто-нибудь взял и намеренно уничтожил одну из его лучших мраморных статуй». Она уверяла, что если Родена выгонят из особняка, она лично примет все меры к тому, чтобы ни одной работы маэстро не осталось во Франции.

Тут появился сам Роден, растрепанный и всклокоченный. Унизанной бриллиантовыми перстнями рукой Шуазёль убрала с его лба выбившуюся прядь. Он сказал им, что не столь мстителен, как его подруга. И вообще, если бы он требовал опровержений каждой пакости, какую писали в его адрес в газетах, то всю жизнь только и делал бы, что воевал с ними, а не работал. Так что «военному совету» Кесслера оставалось разве что выпить чаю и попытаться утешить старика.

Перебранка Родена с журналистами продолжалась еще несколько месяцев, пока кабинет министров Пуанкаре не принял историческое решение принять дар Родена в обмен на право его пожизненного проживания в «Отеле Бирон» в качестве его единственного обитателя.

Но Кальмет не унимался и продолжал свои провокации до 1916 года, когда в офис газеты «Фигаро» вошла жена тогдашнего министра финансов Франции. В руке ее был пистолет, и она, разъяренная тем, что Кальмет опубликовал письма ее мужа к ней, написанные, когда она была еще не женой, а любовницей, застрелила редактора.

К концу 1912 года Город Света погрузился во тьму. Фонари, круглосуточно горевшие на улицах, больше не отпугивали преступников, а лишь освещали сцены насилия и ночью, и днем. Анархисты устраивали акции протеста, городские власти боролись с преступностью и беспорядками, снова запустив в действие гильотину, – преступников казнили прилюдно.

Процветало воровство. Однажды утром из Лувра вышел взломщик с «Моной Лизой» под мышкой. Полиция два года расследовала это дело – в числе подозреваемых оказались, кстати, Пикассо и Аполлинер, – прежде чем поймала преступника, когда тот пытался перепродать картину некоему флорентийскому торговцу искусством. Между тем уличные бандиты, известные как апаши, терроризировали пешеходов. Действовали они всегда одинаково – окружали пешехода, обычно какого-нибудь буржуа, отнимали деньги и ценности, после чего жертву закалывали, – и всегда щеголяли в одной и той же «форме»: узкие матросские брючки и шейные платки в распахнутых воротниках; стильные убийцы.

Рост преступности ужаснул герцогиню де Шуазёль, которая взялась защищать своего стареющего любовника лично. Она рассовала оружие по всем углам студии и даже рассказывала кому-то по секрету, что однажды ночью ей пришлось отстреливаться от пары грабителей. Они хотели шантажировать Родена, которому было тогда 72. «Но, к счастью, я была там! – с жаром говорила она. – И пистолеты тоже!»

Она купила немецкую овчарку охранять Родена и даже добилась того, чтобы по вечерам, когда он отправлялся домой, в Мёдон, его сопровождал полицейский. Иногда полицейский ночевал подле Родена, устроившись в кресле у его кровати. Так продолжалось больше месяца, пока затянувшаяся кампания не начала утомлять художника; жандарм был отправлен восвояси.

Кое-кто из друзей Родена предупреждал его, что опасаться ему следует самой Шуазёль, а вовсе не грабителей. Ходили слухи, что герцогиня собирается прибрать к рукам все состояние художника. Некоторые даже считали, что она уже заставила Родена переписать на нее все права на репродукции его работ после его смерти. Другие слышали, что она всеми силами пыталась разрушить его отношения с Розой Бере, чтобы самой стать его единственной наследницей по завещанию.

Герцогиня действительно всячески демонстрировала Бере свои отношения с ее мужем, как не скрывала их от своего. В какой-то момент герцог даже написал Бере: «Просто непереносимо, что вы до сих пор терпите тот порядок вещей, с которым я уже мириться не могу. Я имею в виду постоянное присутствие моей жены… в ателье месье Родена».

Он надеялся, что, узнав об этом, женщина захочет расстаться с Роденом, но он недооценил ее долготерпение и упорство. Роза переживала романы Родена, как чайная чашка переживает водопад, по выражению Рильке. После романа с Камиллой Клодель Роден иногда заговаривал о своей «прекрасной» бывшей ассистентке, чем каждый раз заставлял Розу трепетать от ярости. Если он и замечал, как она реагирует, то просто усмехался и говорил: «Mon chat[13], я всегда любил тебя больше. Вот почему ты все еще здесь».

Ни для кого не было секретом, что финансовые дела Шуазёль и ее игрока-мужа расстраивались все больше. Роден иногда платил за них долги и никогда потом не упоминал об этом. Когда умерла сестра герцогини, Роден оплатил билет до Америки для ее мужа, чтобы тот мог сопровождать жену. Годами Роден то ли не обращал внимания на слухи, которые вечно вились вокруг имени Шуазёль, то ли притворялся, что ничего не слышит. Возможно, мысль о ее предательстве была ему ненавистна. А может быть, он считал всех женщин слишком бестолковыми для подобных махинаций.

Но тут друг, которому Роден очень верил, пришел к нему и выложил на стол уже не просто обвинения, но факты. Он узнал, что Шуазёль похитила кое-что из произведений искусства прямо из студии Родена, и даже уже обратился с этим в полицию. Услышав об этом, Роден вспомнил, что коробка с рисунками действительно пропала из студии еще в июне.

Роден вызвал Шуазёль на разговор о пропавших рисунках. Та отрицала, что имеет к их исчезновению какое-либо отношение, и свалила все на секретаршу Родена Марсель Турель.

Обычно в таких случаях Роден просто вышвыривал секретарей или помощников на улицу не раздумывая, но поступить так с Турель он не мог хотя бы потому, что она продержалась у него целых шесть лет – куда дольше, чем все остальные. Когда же он стал расспрашивать ее о пропавших рисунках, она прямо указала на Шуазёль. И рассказала Родену, что своими глазами видела, как герцогиня запихивала рисунки в чулки.

Роден привалился к статуе Уголино и заплакал. Он знал, как ему предстоит поступить. Отношения с женщиной, продлившиеся семь лет, он окончил без единого слова. Он просто послал помощника забрать у Шуазёль ключ от «Отеля Бирон», а сам с Розой Бере уехал из города прежде, чем его бывшая любовница успела сказать хоть слово.

Друзья Родена возрадовались, пресса тоже. «Нью-Йорк Таймс» на первой странице оповестила читающую публику о том, что весь Париж только и говорит, что о предполагаемом разрыве Родена с герцогиней. По слухам, эта женщина «стала оказывать слишком большое влияние на мэтра… во многом прибрав к рукам его дела». Французы обрадовались еще больше, когда узнали об отъезде Шуазёль. Студия Родена, «избавившись от своего Цербера, вновь распахнула свои двери для всех друзей величайшего ваятеля торсов нашего времени», – объявил журнал Le Cri de Paris.

Рильке нашел эту ситуацию унизительной. Как и многие друзья Родена, он тоже радовался удалению «страшной» герцогини, но жалел, что старый художник не пришел к осознанию необходимости этого поступка сам, а был вынужден решиться на него под давлением постыдного обмана. Пустячная помеха, которую Роден в былые годы одним пинком сбросил бы со своего пути, на следующий день забыв о ней и думать, теперь подействовала на него сокрушительно. Горе старика казалось Рильке до того «смешным и нелепым», что едва ли не перечеркнуло в его восприятии все годы труда и борьбы скульптора.

Вернувшись домой после путешествия с Бере, Роден нашел гору писем с мольбами о прощении. «Я перестала жить. Мое сердце разбито – смерти я жду как избавления», – писала Шуазёль в одном из них. Даже ее муж и тот просил Родена принять несчастную женщину назад: «Если бы вы могли ее видеть. Не верю, что и тогда вы бы над ней не сжалились».

Так продолжалось еще два года. Однажды герцогиня даже ворвалась в студию Родена, укутанная черной вуалью, и бросилась к его ногам. Он перестал рисовать, вызвал секретаря, указал на женщину на полу и рявкнул: «Выведите отсюда мадам!» Роден был исполнен решимости не подпадать больше под действие чар герцогини, ибо он был и впрямь влюблен в Шуазёль. «Я как человек, бредущий по лесу в темноте», – жаловался он другу вскоре после расставания с ней.

Роден поклялся больше и близко не подпускать ни одну женщину к своему творчеству, но тут же нанял кого-то из своих моделей вести дела в «Отеле Бирон». Главными профессиональными качествами тут были, по всей видимости, «аппетитный красный рот» и «безмятежный» взгляд. Но, как только скульптор понял, что новоявленная помощница без конца пускает в его студию сомнительных личностей, немедленно ее уволил.

Напряжение плохо сказалось на здоровье Родена. Как-то в июле они с Бере сидели за обедом, и вдруг та увидела, как Роден уронил на пол вилку. Когда он нагнулся, чтобы ее поднять, его рука повисла безвольно, как тряпка. И висела так еще некоторое время, видимо, вследствие микроинсульта.

Подвижность руки постепенно восстановилась, но близкие к скульптору люди утверждали, что он так и не стал самим собой после того случая. Когда граф Кесслер обратил внимание на необычную худобу друга и предложил ему пойти пообедать, тот лишь отмахнулся. Обведя рукой небо над их головами, Роден спросил, как можно думать о еде, находясь перед лицом природы? Природа, объявил он, вот его единственная пища теперь.

Часть третья. Искусство и эмпатия

Глава 17

Однажды в конце лета 1913 года Зигмунд Фрейд прогуливался по Мюнхену в компании «молчаливого друга» и «молодого, но уже прославившегося поэта». Прогулка могла иметь место в каком-нибудь парке или на окраине города, куда профессор из Вены приехал на четвертый Конгресс психоаналитиков. Фрейду тогда уже исполнилось пятьдесят семь, и он переживал не самый простой период в своей жизни: именно на том конгрессе Фрейд в последний раз встретится со своим другом, с тем, кого долгое время прочили ему в наследники, – Карлом Юнгом, которому было тогда тридцать восемь.

Оба психоаналитика тесно сотрудничали с 1906 года, когда Юнг, тогда еще молодой швейцарский врач, едва начинал создавать себе имя. Обнаружив, что метод словесных ассоциаций Фрейда дополняет его собственную теорию бессознательного вытеснения, Юнг послал в Вену письмо, в котором рассказал об этом. Между Швейцарией и Веной начался плодотворный обмен идеями. Семена будущего конфликта посеяло высказанное Юнгом сомнение в верности представления Фрейда о том, что только сексуальность формирует основу поведения человека. В то же время интересы самого Юнга начинают сдвигаться в сторону мистики и оккультизма, и Фрейд стал опасаться, что это нанесет непоправимый ущерб репутации его новорожденного детища – психоанализа, дав критикам и оппонентам пищу для нападок. Когда же Юнг отказался признать превосходство теории Фрейда и подчинить ему свою собственную, старший доктор интерпретировал протест Юнга как разновидность проявления «эдипова комплекса», заключающегося в желании сбросить власть «отца». Юнг заявил, что никогда и не претендовал на роль протеже, а хотел, чтобы в нем видели равного. Вскоре после мюнхенской конференции Фрейд прекратил всякие профессиональные отношения с бывшим другом.

В начале сентября того года все психоаналитическое сообщество было в курсе их разногласий, и это раскололо конгресс: исследователи из Цюриха сидели за одним столом с Юнгом у одной стены зала, венцы во главе с Фрейдом – у другой. В атмосфере зала витал вопрос: будет ли Юнг переизбран на пост президента Международной психоаналитической ассоциации или нет. Поскольку других претендентов не было, сторонники Фрейда призывали голосующих опускать пустые бюллетени. Двадцать два избирателя из пятидесяти двух так и поступили, но их голосов не хватило, чтобы столкнуть Юнга с его кресла, которое, хотя и покачнулось под ним весьма заметно, но все же устояло. Зато его отказ от традиционного фрейдовского психоанализа стал окончательным и бесповоротным.

Именно в разгар этих неприятных событий Фрейд вдруг получил неожиданную поддержку: в зал вошла Лу Андреас-Саломе с поэтом Райнером Марией Рильке. Она как раз взялась за изучение психологии, к чему, по ее словам, ее подтолкнули годы «необычайной и редкостной духовной связи с одним человеком» – Рильке. Она была ученицей Фрейда и одной из первых женщин посетила инаугурационный конгресс 1911 года. На сделанной тогда групповой фотографии Андреас-Саломе в длинной шубе сидит впереди Фрейда и Юнга. Когда во время той конференции она спросила Фрейда, возьмет ли он ее к себе в ученицы, он лишь рассмеялся. Никакого образовательного учреждения, где обучали бы психоанализу, еще не существовало, и он недоумевал, чему она вообще хочет научиться, «ведь я только и делаю, что объясняю людям, как постирать свое грязное белье».

Но Андреас-Саломе не отступилась и еще полгода занималась сама, после чего снова поехала в Вену, чтобы на месте продемонстрировать свою настойчивость. Между ней и Фрейдом завязалась долгая приязненная переписка, а в октябре 1912 года она все же приехала в Вену в качестве ученицы Фрейда. Именно она навела его на мысль уделить больше внимания роли матери в изучении процесса формирования личности в детстве. Вскоре Фрейд уже доверял ей лечение собственной дочери, Анны.

Так Андреас-Саломе стала не только коллегой, но одной из вернейших сторонниц Фрейда. На конференции она без колебаний заняла место за его столом, а позже в своем дневнике записала: «Нет иного места, где я предпочла бы сидеть, как с ним рядом». Ей было больно видеть, как Фрейд скрывает свою печаль «от разрыва со своим “сыном” Юнгом, которого он любил». Всю конференцию он терзался мыслью о том, что любые его вопросы к другим докладчикам или возражения на их тезисы только подкрепят впечатление о нем как о тираническом патриархе, каким его изображал Юнг.

Передышкой в этом напряженном заседании стала для Фрейда прогулка с Андреас-Саломе и Рильке, о котором он был наслышан в основном от своих детей. Его сын Эрнст и дочь Анна учили стихотворения Рильке в школе, и, когда Анна узнала от отца, что в поездке он повстречался с поэтом, она написала ему: «Неужели ты правда встречался в Мюнхене с Рильке? Зачем? Какой он?»

По всей видимости, поэт произвел хорошее впечатление на Фрейда. Два года спустя в статье «Преходящее» Фрейд описывал свою встречу с «молодым, но уже прославившимся поэтом», в ком исследователи склонны видеть именно Рильке, и «молчаливым другом», чьего имени он также не назвал, однако считается, что это была Андреас-Саломе. Фрейд вспоминал, что поэт глубоко восхищался прелестью осеннего дня, но признавался, что красота не радует его. Придет зима, и все это увянет и умрет, сказал он, так же как умрет и исчезнет все, что мы любим. Все, что поэт «любил бы и чем восхищался бы, казалось ему лишенным ценности, поскольку было обречено на гибель», – писал Фрейд.

Фрейду нечем было опровергнуть это мрачное утверждение, ведь все прекрасное действительно обречено на смерть. Но он не соглашался с тем, что неизбежность грядущего уничтожения преходящего уменьшает его прелесть сейчас. Напротив, преходящее именно своей редкостью и ценно, утверждал он. И Фрейда удивило, что его сентиментального спутника ничуть не тронуло то, что он сам считал неоспоримой истиной.

Позднее, столкнувшись с чередой печалей и несчастий, которые вторгались в его собственную жизнь, – и нарастающий в Европе антисемитизм, и сомнения в законности психоанализа, и угроза мировой войны, на которую придется идти его детям, – он понял причину постоянной грусти Рильке. В эссе о преходящем он писал, что поэт не просто предчувствовал смерть – он предчувствовал траур, который она принесет с собой. Не в силах вынести приближение горя, он выстраивал свою защиту, состоявшую в отказе от восхищения красотой мира. Нельзя ведь горевать о гибели того, что никогда не любил.

Фрейд в своем эссе выступал в защиту более оптимистического и здорового взгляда на вещи. Он признавал, что война «лишила мир его красот». Она искалечила природу и разрушила памятники старины. «Война сделала нашу страну снова маленькой, а остальной мир снова далеким. Она украла у нас многое из того, что мы любили, и показала нам эфемерность многого из того, что мы считали постоянным».

Но, в отличие от Рильке, Фрейд настаивал на том, что радость, которую дарит красота, перевешивает печаль от ее потери. Да, красота не вечна, но ведь и печаль не остается с нами навсегда, она уходит так же внезапно, как и появляется. Любой конец влечет за собой новое начало, говорит Фрейд, а с ним и возможность строить «на более надежной почве, и прочнее, чем раньше».

Эссе положило начало плодотворным исследованиям Фрейда в области защитных механизмов, заключающихся в бессознательном манипулировании людей своим восприятием с целью оградить себя от болезненных эмоций. Ничего не зная о трудах Фрейда, Рильке предвосхитил его открытие в первой из своих «Дуинских элегий». В ней он пишет о любви ангела, которая может его поглотить: «…Ибо красота есть не что иное,/ как начало ужаса, который едва возможно перенести». Иными словами, чем глубже наше восхищение красотой, тем сокрушительнее будет потеря.

Вознесенный на крутом утесе над Адриатическим морем замок Дуино показался Рильке холодным, бесчувственным колоссом в его приезд туда зимой одиннадцатого года. Темная вода была «безликой, простершейся вдаль бездной», окутанной туманом. Каменистый берег был наг, вокруг ни пятна зелени. Расположенный на границе со Словенией, этот уголок сильно отличался от той Италии, к которой Рильке привык, проводя каникулы на песчаных пляжах Капри.

Он занял угловую комнату с видом на море и сразу распахнул окно, чтобы впустить внутрь соленый воздух. Замок и его суровое окружение должны были бы дисциплинировать Рильке, настроить его мыслями на работу, но он вместо этого вдруг почувствовал себя пленником в этих стенах. К тому же здесь он оказался заперт один на один с тревогой, которая не оставляла его с тех пор, как он покинул «Отель Бирон».

Наблюдая закат Родена, он стал опасаться, что если он не поборет свои страхи сейчас, пока у него есть силы, то они будут преследовать его всю жизнь и нападут на него в тот момент, когда он будет слишком слаб, чтобы одолеть их, как это произошло с Роденом и его страхом смерти. «Опыт Родена вселил в меня робость по отношению к любым переменам, любым потерям, любым неудачам, ко всем невидимым простым взором злосчастьям, которые, стоит только их распознать, делаются переносимыми лишь постольку, поскольку достанет сил выражать их с той же страстью, с какой посылает их Господь», – говорил он княгине. Впервые в жизни он решил, что психотерапия может оказаться хорошим способом распознавания и исследования этих страхов.

Рильке всегда побаивался Фрейда и его новой науки о работе человеческого сознания. Он говорил Андреас-Саломе, что при чтении трудов по психиатрии ему «становится не по себе», а «местами и до того, что волосы становятся дыбом». Он считал психоанализ своего рода отбеливателем для души, средством очистки. Фрейд много лет пытался завести дружбу с Рильке, и каждый раз поэт отклонял его приглашения. Через год после публикации Фрейдом эссе «Преходящее», его сын Эрнст, которому как раз тогда исполнилось 23 года, «наконец повстречал своего героя Рильке», но встреча эта произошла отнюдь не в доме отца: «Рильке ни за что не хочет побывать у нас во второй раз», – огорченно писал Фрейд.

Но, оказавшись в уединении Дуино, Рильке вдруг начал понимать, чем разновидность медицины, всецело основанная на воздействующей силе слова, может оказаться полезной писателю. К тому же Рильке писал тогда так мало, что, казалось, от терапии хуже не станет. Он спрашивал Андреас-Саломе, как, по ее мнению, поможет ему словесное лекарство доктора Фрейда или нет. «Дорогая Лу, мне плохо, когда я жду людей, нуждаюсь в них, оглядываюсь в поисках людей…» – писал он.

Получив его письмо, она пробежала глазами жалобы на упадок духа, мышечные боли и потерю аппетита, прежде чем добралась до абзаца, который встревожил ее по-настоящему. Речь в нем шла не о его обычных хворях, а о том, как было написано его последнее стихотворение.

Произошло это ветреным январским днем. На побережье, где стоял Дуино, столкновения холодных ветров из венгерских пустошей с теплыми ветрами из Сахары порождали бури апокалиптической силы и размаха, как на полотнах Эль Греко. Однажды днем Рильке вышел подышать воздухом, как раз когда небо нахмурилось. Однако мысли поэта были так заняты составлением какого-то важного письма, которое ему предстояло написать, что он не обратил внимания на погоду. Княгиня, наблюдая за ним из окна замка, видела, как он расхаживает взад и вперед по утесу: руки в карманах, голова склонена в глубокой задумчивости.

И тут в шуме ветра он различил голос: «Кто, если закричу, средь сонма ангелов меня услышит?» – произнес он. Рильке встал как вкопанный и стал слушать. Предложение он записал в свой блокнот, оно и стало начальной строкой его «Дуинских элегий». Когда он вернулся в замок, стихотворение просто вылилось из него на бумагу. Описывая этот приступ вдохновения Андреас-Саломе, он признавался, что практически не чувствовал себя автором. Ему казалось, что в него вселился дух. «Голос, который говорит через меня, больше меня самого», – скажет он позже и княгине.

Рассказ Рильке встревожил Лу. Судя по нему, могло показаться, что руки, которая записала хлынувшие слова, не существовало вовсе. Бестелесность описания акта творчества граничила с самоотрицанием и была крайним проявлением отчуждения Рильке от собственного тела, которое, как ей давно казалось, было причиной его периодически повторяющихся недугов. Вот почему на вопрос Рильке о том, стоит ли ему поехать в Мюнхен, чтобы пройти там курс психоанализа, она дала ему утвердительный ответ.

Тот же вопрос он задавал и Вестхоф, которая, сама проходя терапию, ответила ему, что он будет трусом, если хотя бы не попробует. Тогда Рильке написал ее врачу и поинтересовался, возьмется ли тот его лечить. Попутно он рассказал доктору, что до сих пор считал свою работу «не чем иным, как средством излечения от недугов». Проблема состояла в том, что средство это, кажется, перестало оказывать на него желаемый эффект.

Но не успел Рильке собраться в дорогу, как получил от Андреас-Саломе телеграмму, в которой она буквально умоляла его: «Не делай этого». Она внезапно переменила свое мнение о природе его болезни и решила, что психоанализ может убить в нем творческое начало. Вместе с демонами могут уйти и ангелы.

И Рильке с ней согласился. Возможно, он понимал, что на одном только здравом смысле не доберется до завершения «Элегий», капля безумия здесь не помешает. Если бы перспектива лечения возникла перед ним во время долгой и изнуряющей борьбы с «Мальте», он, возможно, потянулся бы к ней, не задумываясь. В дальнейшем, случись ему сделать выбор в пользу «не творческой» профессии, о чем он задумывался, окончив предыдущую книгу, то он так и сделает. А пока он еще остается поэтом, психоанализ ему ни к чему.

Так и случилось, что до конца той несчастливой зимы он прожил в Дуино, выходя босиком на мороз, а Андреас-Саломе оставалась его неофициальным психологом, как и все последние пятнадцать лет. Правда, теперь она анализировала еще и его сны. В одном из них, писал ей Рильке, он стоял в зоосаду, среди клеток с животными. В клетке был светлый лев, который почему-то вызвал у него ассоциацию с французскими словами «памятный» и «отраженный». Среди той же клетки застыл человек, нагой, весь в лиловых и серых тенях, словно фигура с полотна Сезанна. Человек не укрощал льва, он сам «был выставлен напоказ вместе с животными».

Андреас-Саломе не оставила письменной интерпретации этого сна, содержащего столько образов, связанных с Парижем. Зато она предложила Рильке вместо психоанализа вернуться в Париж ненадолго. Его «Новые стихотворения» казались ей эмоционально голыми и потому не вызывали у нее симпатии, но зато они привязывали Рильке к физическому миру. Наверное, поэтому, услышав, как он толкует про голоса в Дуино, она решила, что глоток резкого парижского воздуха станет для него сейчас лучшим лекарством.

Рильке последовал ее совету весной 1913 года. Он вернулся в свою старую квартиру на рю Кампань-Премьер и пообещал Вестхоф выполнить одну ее просьбу. Та все еще жила в Мюнхене, теперь с Руфью, и имела сильное желание вылепить бюст Родена. Художник уже дал свое согласие, но ей казалось, что он передумал, потому что с тех пор от него не было никаких вестей. Рильке обещал замолвить за нее словечко перед Мастером.

Уверенная, что посредничество Рильке приведет к желаемому результату, Клара приехала в Париж, чтобы начать работу в апреле. Два месяца Рильке посылал Родену письма, буквально умоляя того позировать для Вестхоф. Он объяснял, что музей в Мангейме уже сделал заказ на бюст и что теперь репутация Клары как скульптора зависит от того, как она его выполнит. Когда Роден промолчал и в этот раз, Рильке решил воздействовать на его самолюбие, утверждая, что такой великий человек, как он, Роден, поможет талантливой женщине пробудить свое спящее дарование. Он цитировал ему письмо жены, в котором та писала: «Я и надеяться не могла, что сам Роден будет мне позировать».

В ответ Рильке получил очень вежливое письмо, в котором, однако, о сути его просьбы не было сказано ни слова. Наконец поэт принужден был сказать Кларе, что Роден просто «и слышать пока не хочет о том, чтобы позировать для бюста». Хотя тот не ответил решительным отказом, просто обходил предмет молчанием, и все. Оставалось рассчитывать только на Мёдон, куда Роден пригласил Рильке и Вестхоф завтракать в мае. Они провели очаровательное утро, перед отъездом Рильке подтвердил, что вернется через пару дней со своим издателем. Они договорились вместе отобрать фотографии работ Родена, чтобы проиллюстрировать переиздание его монографии о скульпторе.

Роден согласился, но, когда Рильке вернулся несколько дней спустя, оказалось, что скульптор передумал. Он отказался дать поэту фотографии и не сказал, почему. Рильке поклялся, что двух нарушенных Роденом обещаний с него довольно, больше он терпеть не станет. Вестхоф, зная, что ей самой ни за что не уговорить Родена позировать, вернулась в Мюнхен, где вскоре принялась лепить бюст знакомой Рильке, чешской баронессы Сидонии Надерни.

«На него ни в чем нельзя больше положиться», – сделал заключение Рильке. Внезапная перемена в настроении Родена теперь была столь же «неожиданна», как и восемь лет назад, когда он вдруг уволил Рильке. Но теперь поэт знал, что это «вероятно, последний разрыв, и примирения уже не будет».

Глава 18

Когда в городе пышным цветом расцвел авангардизм, Роден в пику ему объявил себя вождем «аванзадизма» (avant-derniers). В салоне де ла Сосьете Насьональ 1913 года он выставил совершенно несовременный мраморный бюст Пюи де Шаванна, художника, чья репутация создателя декоративных полотен, или «художественных обоев», привела к тому, что публика забыла о нем еще за пятнадцать лет до его смерти. Однако Роден объявил его гением и готов был рискнуть собственной репутацией в его защиту.

И без того отодвинутый новейшими течениями в искусстве на самый край тогдашней художественной сцены, Роден начал удаляться и от Парижа. Неделями он жил на юге, где учился живописи у Ренуара, взамен обучая того ваянию. Художник был тогда уже стар и болен артритом, так что ему приходилось привязывать кисть к запястью. У Родена тоже не все было хорошо со здоровьем, но даже в своем продвинутом возрасте он радовался как ребенок, узнавая что-то новое.

Еще он совершал паломничества по своим любимым соборам, вглядываясь в них все с тем же непреходящим восторгом, который владел им, когда он был еще ребенком и учился в школе. Он зарисовывал колонны, лепнину, витражи и сени над алтарями, записывал свои впечатления. Отдавая должное старым мастерам, чье творчество особенно увлекало его в последнее время, он не мог пройти мимо строений, которым был обязан своим образованием в большей степени, чем кому-либо из людей.

Собор был прародителем скульптуры, именно его тело веками украшали всякого рода объемными изображениями и резьбой, пока рельефы, орнаменты и статуи не сошли со стен и не превратились в самостоятельные произведения искусства. Без соборов, считал Роден, скульптура не была бы такой, какой мы знаем ее ныне.

В начале 1914 года Роден собрал свои размышления о соборах и, сопроводив их сотней свободно-ассоциативных рисунков, выпустил книгу под заглавием «Соборы Франции». Ее главы отражают прихотливый маршрут художника из Шартра в Бове, из Бове в Лион и, наконец, в Реймс, город в девяноста милях к северу от Парижа, где вознес к небу свои величественные башни шедевр французской готики XIII века, любимый собор Родена.

Самая объемная глава книги Родена посвящена именно собору в Реймсе, перед которым днями напролет художник стоял, объятый попеременно «ужасом и восторгом». В нем было «что-то ассирийское», писал он, но производимое им впечатление было глубже впечатления от пирамид. Тридцать шесть страниц Роден заполнил наблюдениями над собором с фасада, в трехчетвертном ракурсе, из окна отеля, из-под свода нефа, а также при дневном свете и ночью. Целый вечер, проведенный им в нефе, оставил у художника впечатление пребывания в гроте Аполлона, где все замерло в ожидании воскреснувшего божества. Он представлял себе, как прекрасно смотрелся бы его «Мыслитель» где-нибудь в боковом приделе. Или в крипте, где «глубокие тени придали бы этой статуе дополнительную мощь».

Он писал о колоколах, которые, кажется, звонили в том же ритме, в каком пролетали над городом облака, и о горбатых горгульях, которые со стен ныряли прямиком в его кошмары. Но, даже заканчивая главу, Роден чувствовал, что не сумел передать и доли того очарования, которое источает старинный собор. «Да и кто осмелиться хвастать, будто разглядел все его черты? Здесь лишь несколько набросков».

Реймс – его религия, говорил Роден. «Мастера, которые сотворили этот собор, принесли в мир отражение божества». Вот почему неумелую реставрацию, которой он подвергался на протяжении пятидесяти лет, художник считал не чем иным, как кощунством. Дешевые синтетические материалы, которыми варвары-реставраторы воспользовались, чтобы законсервировать готическую постройку, для него были символом «больной Франции… Франции, раздираемой эгоистическим интересом… той «образованной” Франции, где люди научились говорить, зато совершенно разучились работать».

Для Родена именно собор в Реймсе воплощал самую суть Франции, подобно тому, как Грецию воплощал Парфенон. Но соборы разрушались, символизируя для него утрату искусства и смерть французского гения. А публике, похоже, было все равно. Роден так глубоко верил в необходимость пламенных речей в защиту старых соборов, что его компаньон по книге, поэт-символист Шарль Морис, назвал скульптора «пророком, ведущим свой народ в Землю обетованную».

Настроение Родена отражает книга – отчасти крик души, отчасти призыв к действию. Он призывал своих читателей спасти французские соборы во имя детей Франции, а также заклинал публику посещать их лично. Фотография никуда не годится; объектив лишь скользит по поверхности вещей, не передавая их текстуры, в то время как глаз обладает способностью передавать прикосновение. Тех, кто придет в собор, он предупреждал, что им надлежит быть смиренными и терпеливыми, как ученикам в присутствии мастера.

Учитывая главную жалобу Родена – никто больше не защищает старину, – можно утверждать, что проповедь художника могла быть плачем не только о соборах, но и о себе самом. «Кто сейчас верит в прогресс? – спрашивал он. – Будь теория бесконечного прогресса верна, мы давно уже были бы богами». Его соавтор Морис особенно явственно ощутил всю тяжесть возложенной на него задачи, когда Роден вернулся заканчивать книгу в Мёдон. Он корпел над манжетами Родена, на которых тот по привычке сделал много черновых записей для книги, и жаловался, что старик «из сил выбивается, чтобы сказать мне какую-нибудь гадость».

Когда в мае 1914 года книга увидела свет, Роден и Морис устроили в «Отеле Бирон» чтение для смешанной аудитории. Некоторые критики были убеждены, что настоящим автором книги был Морис. Несомненно, его роль в ее создании очень велика, однако сомнительно, чтобы кто-то смог так точно скопировать исключительно высокопарный стиль роденовской прозы. Роден с таким напором излагает свои эстетические суждения, что читатель нередко принимает их за неоспоримые факты. По словам критика Эмиля Мале, книга изобиловала «яркими замечаниями, благородными мыслями, прекрасными метафорами», но, подчеркивал он, а за ним и другие авторы, не стоит все же принимать ее за серьезный научный труд. Иные критики зашли даже настолько далеко, что обвинили Родена в намеренном обмане читателя, которому он внушил мысль, будто его высокий статус художника и творца автоматически делает его экспертом в области готической архитектуры.

Роден не успел опровергнуть это обвинение – внимание всего мира приковали политические события глобального масштаба, о маленькой книжке скоро забыли. Европа балансировала на грани войны, и пылкая проповедь Родена в защиту национальных символов Франции вдруг зазвучала молитвой о сохранении Франции как таковой.

Рильке не был на чтениях в «Отеле Бирон», да и в Мёдоне Родена больше не посещал. Правда, в начале 1914 года он приезжал туда с Магдой фон Гаттинберг, своей хорошей знакомой, которая попросила его об одолжении представить ее Родену, когда она будет в Париже. Но в день их приезда скульптора не оказалось дома; он рисовал где-то с Ренуаром.

Так что вместо знакомства с великим скульптором Рильке вывел фон Гаттинберг во двор, откуда открывался вид на окружающую местность, оказавшуюся именно такой, какой она ее себе и представляла: очаровательной. А вот дом выглядел холодным и негостеприимным, пожаловалась она поэту. Тот объяснил ей, что так Роден и живет: в старом, ветхом доме без отопления, зато в окружении друзей, всегда готовых поживиться за его счет. Увиденное поразило ее «своей безнадежностью: человеческая слабость и гениальность, соединенные в личности великого творца, который стареет в одиночестве и несчастье», – записала она в дневнике. И добавила: «Лучше бы мы не ездили в Мёдон».

Но не только нежелание Родена позировать Вестхоф и его отказ поделиться фотографиями для книги самого поэта удерживали Рильке от общения с Мастером в последние годы его жизни. Некрасивая старость скульптора, то, как послушно он потакал самым приземленным своим страстям и желаниям, – вот что отталкивало поэта. Дом Родена стал гаванью для Рильке в самый бесприютный период его жизни. «Глубоко в себе он нес тьму, кров и мир дома, и он сам стал небом над ним и лесом вокруг него», – писал Рильке в 1903 году.

Но скульптор не просто дал Рильке кров, он научил его понимать структуру. Он показал ему, как строить стих, подобно тому, как плотник ставит сначала четыре стены, вокруг которых затем возводит дом. «Сделать, сделать что-то – вот главное, – понял тогда Рильке. – Когда есть вещь, десять или двенадцать вещей, шестьдесят или семьдесят мелких записей об одном и том же, сделанных то из одного, то из другого импульса, то, смотришь, и отвоеван кусочек твердой почвы, на котором уже можно стоять, выпрямившись в полный рост. Тогда уже невозможно потеряться».

Это была заповедь, которой Рильке следовал очень долго. Но когда Роден говорил, что надо «трудиться, неустанно трудиться», Рильке понял это так, что работа должна занять главное место жизни. Какое-то время поэт готов был на такую жертву, пока думал, что послушание вознаградит его мастерством. Рильке заперся от мира и направил свою любовь к людям на неодушевленные объекты. Он поступал так, словно жил в воде, стихии, негостеприимной для людей. А если кто-то осмеливался предложить ему свое участие в этом «пространстве без воздуха и без любви», как пыталась в свое время Вестхоф, то их поддержке суждено было состариться и умереть, «иссохнув и превратившись в тлен». Работой Рильке доводил себя в те годы до грани безумия. Но, как он ни старался, желание жить ему не удалось искоренить в себе никогда.

В один из его последних визитов к Родену скульптор задал старому другу вопрос: «Зачем оставлять все это?» Дело было в саду, в Мёдоне, где семидесятилетний мастер отдыхал, окруженный мраморными и гипсовыми статуями, которые сопровождали его всю жизнь. И такой у него был довольный вид в ту минуту – сад полон красотой, созданной его руками, в доме верная подруга Бере, память хранит воспоминания о большой любви, и не одной, – что Рильке вдруг понял: Роден никогда не приносил таких жертв, какие приносил он, Рильке. Роден не был мучеником своего искусства. Как он жил? В полное свое удовольствие, и все выходило именно так, как он хотел.

Роден и не подозревал, что слова, произнесенные им более десяти лет назад, лишили поэта самого святого, что только есть в жизни, и не смог бы понять, как такое могло произойти, даже если бы ему сказали об этом. Когда Рильке услышал его слова «трудиться, неустанно трудиться», он последовал им буквально и отверг свою нынешнюю жизнь ради грядущего воздаяния. Увидев же, что сам Роден и не думал следовать собственной директиве, Рильке почувствовал, что его обманули и предали. Его ошибка состояла в том, что он вовремя не понял: Роден не мог рассказать ему, как надо жить. Он поступил так, как поступает всякий учитель: передал ученику свои знания в надежде, что тот научится находить удовлетворение в самом процессе работы. В искусстве, как с запозданием начал понимать Рильке, нет ничего скрытого: в нем нет бога, нет тайны, которую надо раскрыть, и, в большинстве случаев, оно не приносит даже награды. Есть лишь одно – процесс творчества.

Как-то утром в конце июня, незадолго до начала войны, Рильке написал стихотворение о высокой цене, которую он заплатил за свою работу. Всю жизнь он провел один в пустых гостиничных номерах, созерцая то башни соборов, то львов в клетках, спал в холодных постелях. Но глубоко в теле этого обреченного наблюдателя жизни еще «бьется чувствующее сердце», хотя и «болезненно погребенное» под вымыслом.

И когда повествующее лицо стихотворения достигает предела объективного наблюдения, Рильке решает: «Возможно, настала пора поучиться человечности». Он отправляет Андреас-Саломе копию стихотворения, которому дает заглавие «Поворот», так как оно действительно отмечает тот поворот в его жизни, «который непременно должен наступить, если мне еще суждено жить».

Зренья свершилась работа,

поработай же сердцем…

Двадцать восьмого июня 1914 года был застрелен эрцгерцог Франц Фердинанд. Две недели спустя Рильке собрал дорожную сумку, чтобы отправиться в обычную, как он полагал, поездку в Германию: навестить Андреас-Саломе в Гёттингене, затем отправиться к издателю в Лейпциг и, наконец, в Мюнхен, повидать Руфь, откуда снова вернуться к Андреас-Саломе. Рассчитывая, что поездка будет недолгой, он оставил все свои вещи – в том числе стол, подаренный Роденом, семейный герб в рамке на стене и дагерротип отца – у себя на квартире в Париже. Пока он стоял на рю де Кампань-Премьер и ждал такси, его квартирная хозяйка вдруг заплакала. Рильке, который понятия не имел о том, что Европа находится на краю гибели, не понял причины ее слез.

В Германию он прибыл в середине июля, за две недели до того, как Австрия объявила войну Сербии. Известия о разрыве дипломатических отношений приходили то с одного, то с другого конца Европы, а Рильке продолжал сохранять безразличие к происходящему. Угрозу России мобилизовать армию он воспринял как пустую и продолжал исполнять намеченный план: собрался к Андреас-Саломе в Мюнхен; «сущее дитя во всем, что касалось политики», как сказал о нем один друг. Однако Андреас-Саломе рисковать не стала и предпочла сесть в поезд, который повезет ее совсем в другом направлении, не в Мюнхен. Мудрая женщина. Пройдет шесть лет, прежде чем Рильке снова окажется в Париже.

Второго августа, через две недели после нечаянной эвакуации Рильке из Парижа, солдаты захватили машину Родена, когда тот выезжал за городские ворота по дороге домой в Мёдон. Въезд и выезд из столицы был закрыт для всех, без исключения. Пришлось семидесятитрехлетнему скульптору с помощником возвращаться в пригород пешком. К счастью, один крестьянин пожалел их и подвез на своей телеге.

Добравшись-таки до дома, Роден обнаружил, что всех его служащих мужского пола призвали в армию. Даже коня, престарелого инвалида Ратаплана, и то забрали на войну. Затем принесли телеграмму, в которой Родену рекомендовали в сорок восемь часов перенести все свои скульптуры в подвал «Отеля Бирон». Роден еще не успел оценить всей серьезности конфликта, когда по Парижу уже полетели листовки, в которых жителей извещали о начале мобилизации.

На следующий день Германия объявила войну России и Франции. Роден нанял команду грузчиков, и они, вместе с его сыном, Огюстом, срочно перенесли скульптуры в хранилище и еще устроили так, чтобы как можно больше их было переправлено в Англию. К концу месяца немецкие войска уже окружали Париж и забрасывали город листовками с предупреждениями о том, что единственная надежда парижан – в сдаче.

Первого сентября Роден понял, что пора уезжать. Он и Бере, протискиваясь на вокзале сквозь толпы стекающихся в город солдат, сели в поезд, чтобы ехать в Англию, а Огюста оставили в Мёдоне. Кто-то из родственников скульптора взялся приглядеть за его загородным домом, а неделю спустя, когда началась битва на Марне – сражение, в котором ценой огромных потерь была предотвращена оккупация немцами Парижа, – дом был превращен в полевой госпиталь.

Роден и Бере укрылись в лондонском доме своей подруги Джудит Кладель. В вынужденном пребывании за границей Роден нашел даже кое-что положительное: теперь он сможет лично присутствовать на открытии своей скульптуры «Граждане Кале» в саду при здании Парламента осенью. Однако в последнюю минуту куратор решил, что это будет дурной тон: демонстрировать памятник тем, кто пожертвовал своей жизнью за свободу Кале в то самое время, когда немцы в буквальном смысле держат французский порт в осаде.

Роден был разочарован таким решением, однако впереди его ждало испытание куда более суровое: через несколько недель после приезда в Лондон он открыл газету «Дейли Мейл» и увидел большую фотографию: разрушенный снарядом собор в Реймсе.

«Он побледнел, точно при смерти, и так провел два дня, белый и немой от горя, сам словно превратившись в статую покалеченного собора», – говорила Кладель. Немцы знали, что делали: прекрасно осведомленные о том значении, которое реймсский собор имел для французов будучи одним из символов национальной идентичности, они еще четыре года продолжали забрасывать его снарядами. В будущем, предсказывал Роден, настанет день, когда «скажут “падение Реймса”, как сейчас говорят “падение Константинополя”».

Возможно, впервые в жизни Роден испытал страстный интерес к политике. Он отправил писателю-пацифисту Ромену Роллану, который тоже жил когда-то в «Отеле Бирон», письмо с такими словами: «Это больше, чем просто война. Эта кара Господня – гуманитарная катастрофа на границе двух эпох». Патриотизм Родена креп день ото дня, и в ноябре он передал Музею Виктории и Альберта в Лондоне восемнадцать своих работ – дар английским братьям по борьбе с Германией. А когда скульптору поступило невероятное предложение вылепить бюст германского императора, кайзера Вильгельма Второго, за немыслимое вознаграждение в 125 тысяч франков, Роден от сделки отказался, заявив: «Как я могу ваять портрет врага Франции?»

Через два месяца после падения Реймса Роден и Бере перебрались из Лондона в Рим, где ему заказали бюст папы. Бенедикт Пятнадцатый согласился на двенадцать сессий с Роденом, но высидел всего три. По всей видимости, долго сидеть без движения, сохраняя одну и ту же позу, показалось ему слишком тяжело, и он сослался на занятость. Когда помощник, набравшись смелости, принес скульптору фотоснимки папы, которые должны были заменить ему живую модель, Роден сорвал с себя фартук и в гневе выбежал из мастерской. Друг, который выступал посредником в переговорах о позировании папы, встретил Родена в тот день на Ватиканской лестнице. Слезы стояли в глазах старика, и другу пришлось за руку свести того вниз по ступеням.

Когда еще через несколько месяцев бои из Франции переместились в Бельгию, Роден вернулся в Париж, где продолжил работу над бюстом папы. Бюст получился похожим на оригинал, но, жаловался скульптор, ему никогда не стать тем «шедевром», каким он был бы, согласись папа позировать лично.

Если Родену пришлось в первые месяцы войны покинуть Париж, то Рильке в это же время ожидал нечаянный счастливый поворот. В сентябре издатель проинформировал его, что некий неизвестный даритель, уходя на войну, оставил двадцать тысяч австрийских крон двум поэтам – Рильке и Георгу Траклю. Рильке так и не узнал имени неизвестного благодетеля, однако позднее выяснилось, что им был венский философ и наследник сталелитейного магната Людвиг Витгенштейн, большой поклонник лирической поэзии Рильке.

Рильке, по его словам, «был поражен не менее, чем если бы убедился в реальности единорогов». Нежданный подарок положил начало непривычно комфортному периоду в его жизни. Летом 1915 года он завел подругу – ею стала художница Лулу Альберт-Лазард – и, с милостивого разрешения патронессы, бесплатно занял ее мюнхенский особняк с видом на набережную. В ее гостиной Рильке изо дня в день любовался прекрасным в своей необычности полотном Пикассо «Семья комедиантов» – шестеро печальных циркачей позже возникнут в одной из «Дуинских элегий» поэта.

Но уже к концу ноября военная удача начала изменять Австрии. Армейские чины решили увеличить призывной возраст для солдат, и Рильке вдруг оказался подлежащим «отправке бог знает куда». Когда дату его рождения объявили для явки на медкомиссию, поэт был найден годным к строевой службе. В январе он должен был отправиться в небольшой горный городок Турнау и отрапортовать о прибытии командиру.

Рильке срочно написал княгине Турн-унд-Таксис, чтобы узнать, располагает ли она какими-либо связями, чтобы спасти его от этого кошмара. Та подняла на ноги всех своих знакомых, но ничего не добилась. Правительство настаивало на зачислении Рильке во второй резерв. «Мне страшно, страшно», – твердил он княгине.

Так в свои без малого сорок лет Рильке пришлось вновь застегивать памятный с юности тугой форменный воротничок и отправляться в лагерь для новобранцев. Там все было по-прежнему, то есть ужасно. Другие солдаты сразу же принялись издеваться над ним, и, поскольку в армии он был вынужден называться Рене, как значился в документах, то к издевательствам тут же прибавились насмешки, связанные с девчачьим звучанием этого имени. Три недели спустя влиятельные покровители Рильке все же выхлопотали ему перевод в Вену, на нестроевую службу. Если верить некоторым воспоминаниям, княгиня лично приехала в казармы, чтобы забрать оттуда поэта.

Теперь Рильке ждала служба в Военных архивах, где он должен был писать краткие, но выразительные отчеты о боях, в которых участвовали австрийцы. Рильке терпеть не мог это «выращивание героев» задним числом, как он называл свою деятельность. Однако и к нелюбимой работе он подходил с тем же тщанием, с каким обычно отделывал свои стихи. Как-то раз текст у него не шел, и он комкал страницу за страницей. Когда он сказал начальнику, что у него творческий кризис, полковник распорядился выдать Рильке стопку бумаги и линейку, чтобы тот от руки разлиновал все листы.

«Трудолюбиво, часами напролет, он чертил вертикальные и горизонтальные линии. Иногда между двумя линиями требовалось пространство не более двух миллиметров, и он с безукоризненной аккуратностью и истинным самозабвением вычерчивал даже их», – вспоминал позднее один из сослуживцев поэта.

Так в течение пяти месяцев Австрия использовала величайшего из своих живущих поэтов в качестве линовальщика бумаги, пока, наконец, в июне 1916 года Рильке не получил полного освобождения от службы.

Папский бюст стал одной из последних работ Родена. В Париж он вернулся «уставшим; война приводила его в трепет, пробуждала его страхи», рассказывала его секретарша, Марсель Турель. Последние два года жизни Роден почти не лепил. В «Отель Бирон» наведывался, только если предстояла действительно важная встреча, а большую часть времени проводил в Мёдоне с Бере.

Многие друзья уговаривали его жениться на ней, пока еще не поздно. Такой шаг представлялся им справедливой наградой за ее пожизненную верность. Роден в конце концов согласился, и 28 июня 1917 года женился на женщине, которая пятьдесят с лишним лет была спутницей его жизни. Мэр Мёдона провел официальную церемонию под канонаду находившейся неподалеку фабрики по производству снарядов. Присутствовали сын молодоженов, немногие близкие друзья и кое-кто из сотрудников, причем все обратили внимание на улыбку Родена, который всю недолгую церемонию косился на стол с выпечкой. Бере сохраняла свой обычный угрюмый вид.

Через несколько дней после свадьбы новобрачная слегла с сильной простудой. Между двумя пастилками от кашля она призналась секретарше, Турель: «Умирать мне нисколько не страшно», только не хотелось уходить раньше Родена, оставлять его одного. Две недели спустя, в Валентинов день, Турель вошла в дом и увидела Родена: он стоял посреди комнаты недвижно, «как статуя», не сводя глаз с Бере. Слезы текли по его щекам, он шептал: «Я один, я совсем один». Его жена умерла от пневмонии. Турель переодела Бере в белое платье, и они похоронили ее в могиле для двоих в саду мёдонского дома, под статуей «Мыслитель».

После этого здоровье Родена стало стремительно ухудшаться. Легочная инфекция не позволила ему покинуть Мёдон, где он доживал свои последние месяцы почти в полном одиночестве. Вредная сиделка держала его взаперти, как младенца, жаловался он. Навещали его теперь лишь самые преданные бывшие любовницы да кое-кто из знакомых, и то больше в надежде перехватить напоследок что-нибудь из его рисунков или фотографий. Сын тоже ненадолго вернулся, но бросил отца, едва узнав, что все его предполагаемое наследство отойдет государству. В глазах закона Огюст был сыном Бере, и только, а значит, не имел права ни на что из имущества Родена без завещания последнего.

Пять дней Роден, трясясь в лихорадке, лежал в постели, у которой сменялись поочередно три сиделки, «три Парки», как он их называл. 17 ноября 1917 года вода заполнила ему легкие. Испуская последний вздох, он застонал и дважды вымолвил: «А еще говорят, что Пюи де Шаванн не отличный художник!»

Вестхоф раньше Рильке узнала о смерти Родена. Она снова жила в Ворпсведе, обустраивая для себя и дочери постоянный дом. Оттуда она и отправила поэту печальную весть. Она писала, что Париж будет теперь «совершенно пуст без него».

Рильке как раз собирался послать Вестхоф запоздалое поздравление с днем рождения, когда получил от нее это письмо. И хотя они с Роденом так и не преодолели свои разногласия, новость опустошила поэта, отодвинув все прочие занятия на второй план. «Как и я, ты наверняка погружена сейчас в воспоминания и грусть, и, вместе с потерей Парижа и всего, что там осталось, нам придется перенести еще и эту, финальную утрату», – писал он Кларе.

С тех пор и до самой смерти он утверждал, что именно влияние Родена было на него сильнейшим в жизни. Рильке считал, что, возможно, художника было бы проще оплакать, не уйди он в разгар войны, которая бушевала еще год после его смерти. Соболезнующие письма, которые потекли в его квартиру в Мюнхене, лишь усугубили его ощущение почти сюрреалистической бесчеловечности жизни.

Друг поэта граф Кесслер пытался утешить его, поделившись с ним собственным опытом войны и тем смыслом, который он в ней нашел. Он рассказал Рильке, что его трогала постоянная готовность огромного числа людей вокруг рисковать своей жизнью.

В ответ Рильке спрятал лицо в ладонях. Нет ничего значительного в смерти на войне, сказал он. Единственное, чему стоит принести в жертву даже жизнь, – это искусство. Бронза Родена, мрамор Микеланджело, темное море Дуино – вот ради чего стоит сражаться, объяснял он Кесслеру. А война – это занятие для бесталанных.

После того разговора Кесслер записал в дневнике, что только теперь осознал, до какой степени Рильке ничего не понимает в человеческой природе. Не удивительно, что война показалась слишком настоящей, слишком физической поэту, который живет исключительно в царстве духа. Аполлон, заключил граф, вот единственный бог Рильке.

Слова мало чем могли помочь тем, кто, как Рильке, вышел из войны истерзанным духовно и деморализованным. Но писательница Сильвия Бич видела надежду для парижан в Музее Родена, который открылся в 1919 году. Из-за боевых действий официальное придание особняку статуса музея пришлось отложить, но теперь, когда солдаты будут «возвращаться от ратного труда к вечной красоте искусства, пилигримы с разных континентов потоками устремятся к святилищу прекрасного, Музею Родена», – писала она. Музей и сегодня остается домом для самой большой в мире коллекции скульптур Родена. А на его стене висит табличка: «Здесь с 1908 по 1911 год жил поэт Райнер Мария Рильке, благодаря которому об этом доме узнал и Огюст Роден».

Глава 19

С самого начала войны Рильке задавался вопросом: «Где мое место?» Было время, когда в начале боевых действий песни солдат, эшелонами отправлявшихся на фронт, наполняли его сердце гордостью за свою австрийскую родину. Но тот патриотизм сошел на нет, когда он собственными глазами увидел чудовищные потери войны, и постепенно стал присоединяться к растущему пацифистскому движению.

Когда его отпустили из армии, он вернулся в Мюнхен, но вовсе не потому, что ощущал какое-то особое родство именно с немецкой нацией. «У меня позади столько потерянных или почти прошедших мимо меня лет, что сейчас я ожесточенно живу, стремясь обрести какую-то внутреннюю собственность», – писал он. Распад Австро-Венгерской империи в 1918 году лишь утвердил его в постоянном ощущении бездомности. Рильке вдруг обнаружил, что по закону он теперь гражданин Чехословакии, хотя не знает даже языка этой страны.

К тому времени Рильке уже и с родным языком во многом утратил связь. По-французски он теперь говорил, как француз, и зачастую в немецком ему не хватало слов. Взять хотя бы «ладонь»: у французов есть paume, у итальянцев – palma, и только немцы не имеют особого слова для обозначения внутренней поверхности кисти руки. Ближайший найденный Рильке эквивалент может быть передан приблизительно как «тарелка руки». Оно мгновенно порождало образ – нищий, дожидающийся милостыни на паперти, – как нельзя лучше отвечающий тому ощущению обеднения языка, которое Рильке испытывал по отношению к немецкому.

Конец жизни Рильке провел во франкоязычной Швейцарии, где снова сменил имя с Райнера на Рене. Среди франкоговорящих народов Европы антинемецкие настроения были все еще очень сильны, и Рильке пришлось начинать писать по-французски, а вскоре он поймал себя на том, что и думает на нем же. Писать стихи на неродном языке было, разумеется, трудно, но и здесь поэт обрел неожиданные возможности: заново учась говорить, он, как ребенок, открывал для себя мир, учился видеть его другими глазами.

В 1919 году Рильке вошел-таки в эмоциональный «поворот», который назрел в нем еще до войны. Как поэт он до конца останется одиноким, однако теперь он готов был к той «сердечной работе», в которой так долго себе отказывал. Впервые в жизни ему захотелось что-то дать людям.

Черноволосая художница-полячка Баладина Клоссовска была еще замужем, когда десятью годами раньше они с Рильке познакомились в Париже. Ее муж, немецкий историк искусства Эрих Клоссовски, написал для журнала «Ди Кунст» книгу, которая вышла в той же серии, что и монография Рильке о Родене. Несколько лет писатели время от времени встречались, в том числе в тот год, когда Роден уволил Рильке с должности своего секретаря, и поэт пригласил обоих Клоссовских в свою крохотную квартирку на чтение «Часослова».

После войны Баладина, гражданка Германии, вынуждена была покинуть Париж. Она поселилась в Женеве, ее брак распался еще в 1917-м. Два года спустя Рильке, приехав в Женеву с чтениями, разыскал художницу. Пятидневный визит поэта затянулся на целых пятнадцать дней, так как старые знакомые быстро стали любовниками.

Скоро они уже писали друг другу по три письма в день, а к лету 1921 года взялись обустраивать общий дом. Им стал средневековый замок Мюзо в долине Роны – приземистый каменный прямоугольник на вершине скалы, больше похожий на развалины замка с периметром внешних защитных сооружений. Эти серые с фиолетовым оттенком зубчатые стены напоминали гору Сезанна, а разруха внутри – осыпающиеся каменные стены, отсутствие электричества и воды – пришлась бы по душе Родену.

Рильке стал заботливым и любящим отцом для двоих сыновей Клоссовской, начинающих художников. Старший, Пьер, писал книги, в то время как младший, Бальтазар, в свои одиннадцать лет уже замечательно рисовал. Когда его, долговязого голенастого нарушителя спокойствия, не приняли в школе в продвинутый класс, Рильке заявил директору школы протест, сказав, что беда не в оценках мальчика, а скорее «в излишнем педантизме со стороны школы».

В какой-то момент к дому прибилась бродячая ангорская кошка и осталась там жить. Ей дали имя Мицу, она стала любимицей Бальтазара. Когда кошка сбежала, мальчик нарисовал серию из сорока листов, на которых резкими чернильными штрихами запечатлел все, что они с кошкой пережили вместе. Они вместе спали, вместе ели, вместе встречали Рождество. На последнем листе серии Бальтазар нарисовал свой автопортрет, где он вытирает слезы.

Рильке был поражен примитивной силой рисунков мальчика и их какой-то внутренней беззащитностью. Вообще, они так ему понравились, что он даже договорился об их издании отдельной книжкой.

Книжку назвали «Мицу», а Бальтазар, по совету Рильке, подписал ее своим прозвищем – Бальтюс. Прозвище закрепилось и осталось с ним на всю его долгую творческую жизнь одаренного и неоднозначного художника-модерниста.

Рильке сопроводил книгу предисловием-рассуждением о неуловимой природе кошек – это был первый текст, написанный им по-французски. Он открывался вопросом: «Знает ли кто-нибудь кошек?» В отличие от собак, чья неизменная преданность человеку представляется сразу и прекрасной, и трагической: «Кошки – это просто кошки. А их мир – это кошачий мир, от начала и до самого конца. Думаете, они смотрят на нас?» Едва ли, продолжает он; взгляд кошки может быть устремлен на человека, а она в то же самое время может не помнить о его существовании.

Когда книга вышла, на нее натолкнулся Курт Вольф, первый издатель Кафки. Он объявил рисунки «поразительными, почти пугающими». А художник-постимпрессионист Пьер Боннар даже послал «мадам Рильке» письмо, полное похвал «Мицу». Не удивительно, что, уже прославившись как художник, Бальтюс не переставал воздавать хвалу Рильке. Он был «прекрасный человек – очаровательный. У него была красивая голова, огромные голубые глаза. Голос у него был слегка дремотный и неизменно околдовывающий».

Поэт всегда относился к мальчику как к равному. Об одной из серии рисунков двенадцатилетнего подростка он сказал ему так: «Их замысел очарователен, легкость исполнения демонстрирует богатство твоего внутреннего видения; композиция неизменно подчеркивает превосходство сделанного тобой выбора». Если бы на листы из этой серии могли взглянуть два разных художника одновременно, то, по его мнению, они испытали бы «совершенно несходную, но при этом одинаково сильную радость».

После выхода «Мицу» Рильке заперся в Мюзо на всю долгую, холодную зиму, и в феврале 1922 года все пятьдесят пять «Сонетов об Орфее» были готовы. Источником вдохновения послужила смерть подруги его дочери, юной танцовщицы Веры Кнуп, которая, страдая от лейкемии, вынуждена была вместо танца обратиться к музыке. Как и в случае с «Элегиями», Рильке утверждал, что стихи приходили к нему сами, почти бессознательно. Позднее критики скажут о «Сонетах», что они стали перекрестком, с которого начался путь Рильке в его самую зрелую поэтическую фазу. Однако для него самого они были лишь переизбытком материала «Элегий», которые он тоже закончил единым «духовным натиском» в том же году.

В ту весну его дочь Руфь вышла замуж за молодого адвоката по имени Карл Зибер. Рильке на свадьбу не поехал и мужа дочери так никогда и не увидел. «Мне очень хочется не делать ничего, – говорил поэт примерно в это же время Бальтюсу. – Если бы ты представил себе, что злой волшебник заколдовал меня, превратив в черепаху, то ты был бы недалек от истины: меня покрывает толстый и прочный панцирь безразличия к любым вызовам».

Клоссовска тоже все сильнее ощущала пустоту в своей жизни там, где должен был быть Рильке. Из пяти лет, прожитых ими вместе, часть времени поэт неизменно проводил вдали от нее или запершись, в одиночестве. Она тяжело воспринимала его отсутствие. «Но ведь мы живые люди, Рене», – сказала она ему перед одним из его отъездов. К тому же Клоссовска поняла, что жить лишь на ее заработки художницы становится затруднительно – Рильке, очевидно, не помогал, – и, забрав мальчиков, она перевезла их к сестре в Берлин. Так они и жили между Германией и Швейцарией еще два года, и Клоссовска регулярно сообщала Рильке о развитии Бальтюса как художника. «У него появляется своя публика, – писала она. – Рене, он будет великим художником, вот увидишь…»

Хотя связь Рильке с Клоссовской закончилась примерно тем же, чем и со всеми остальными женщинами, – тесным отношениям поэт предпочитал одиночество, – но ее сыновей он продолжал поддерживать всю свою жизнь. Когда Пьеру Клоссовски исполнилось восемнадцать, Рильке устроил его секретарем к Андре Жиду, который как раз писал роман «Фальшивомонетчики» и нуждался в помощнике. Рильке без конца задавал другу вопросы о том, сколько денег понадобится мальчику, что ему нужно изучать, какие цели ставить перед собой в работе. Впоследствии Пьер стал автором влиятельных монографий о Ницше и маркизе де Саде, переводчиком Кафки, а также весьма недурным художником.

В это же время Рильке подал идею отправить в Париж Бальтюса, которому тогда было всего шестнадцать. Как когда-то Рильке, молодой художник будет прогуливать там школу, взяв себе в учителя и наставника город. Благодаря «Мицу» он невероятно рано добился признания. Рильке подарил Бальтюсу том истории панельной живописи Вильгельма Воррингера и отправил мальчика в Париж на попечение все того же Жида.

В январе 1925 года Рильке посвятил Бальтюсу свое новое стихотворение, «Нарцисс». В нем он осмысляет чрезвычайно высокую самооценку юноши как необходимое условие его пробуждения как художника. Всю осень того года Бальтюс провел в Лувре, копируя картину Никола Пуссена «Эхо и Нарцисс», в которую вставил свое посвящение: на камне написано Á René.

Все творчество Бальтюса-живописца, вплоть до самых последних его работ, будет проникнуто темами и мотивами, которые еще в раннем возрасте внес в его жизнь Рильке. Он прославится прежде всего своей страстью к изображению кошек и девушек, возлежащих томно, как кошки. Его биограф Николас Фокс Вебер писал, что Бальтюс еще в молодости проникся кошачьим духом, и это сказывалось в его манере изображать себя, а также в «той надменной уверенности в себе и недоступности», которую он излучал в жизни. Иногда он даже подписывал свои работы «Его величество Кошачий Король».

Вторым сквозным мотивом творчества Бальтюса стали окна – зачастую из них выглядывают или даже выпадают молодые женщины. У окна много времени проводила его мать, ожидая Рильке. Она выставляла на подоконник горшки с цветами, чтобы поэт видел, как ему рады, а заодно и для того, чтобы самой было на что положить глаз в долгие часы ожидания. Иногда его отлучки затягивались так надолго, что цветы на подоконнике успевали дать бутоны, которые раскрывались, затем увядали и опадали, а он все не появлялся. Для Клоссовской исчезновения и появления Рильке были такими же загадочными и непредсказуемыми, как отлучки кота.

Рильке тоже был очарован окнами с тех пор, как они с Клоссовской побывали в одном крошечном швейцарском городке еще в самом начале их отношений. Там ему пришла в голову мысль, что все окна крошечных домиков похожи на рамы, в которые вставлены картины протекающей в их стенах жизни. Когда-нибудь ему хотелось бы написать книгу об окнах, говорил он. До книги дело так и не дошло, но цикл стихотворений под названием «Окна» у него есть, и иллюстрировала его Клоссовска. В этих стихах окна приобретают для Рильке разные значения: они и глаза, и оправа всего увиденного, и даже мерило ожиданий. Окна как приглашения, они зовут подойти ближе и поглядеть через них на мир, но они же зовут и упасть; они могут стать началом страха. «В тот день у нее было оконное настроение, – начинается одно стихотворение, – жить значило не больше, чем смотреть». Через год после смерти поэта Клоссовска опубликовала стихи небольшой книжкой, «Окна».

Окна передавали и сущность термина Weltinnenraum, или «мировое внутренне пространство». Рильке придумал его в последний год жизни для изображения такого пространства, где нет барьеров между внешним и внутренним. Это мир, в котором «я», как птица, беззвучно парит между душой и небом, говорил он. Противоречивую реальность этой идеи Рильке отражает в стихотворении, озаглавленном «Мировое внутреннее пространство»: «…О, желая расти, / я выглядываю наружу, и дерево во мне», – пишет он. Мировое внутренне пространство вернуло Рильке к тому курсу философии, который он начал проходить в Мюнхене три десятка лет назад. Его тогдашний профессор эстетики Теодор Липпс мог бы оценить идею своего ученика, ведь он и сам пытался объяснить, каково это – наблюдать движения танцора на сцене и одновременно чувствовать эти движения в своих мышцах.

Эта промежуточная реальность и была тем единственным пространством, которое Рильке понимал как дом, пространством, где все, наконец, становилось на свои места. Для него физический дом был контейнером, а он сам – воздухом, выходящим наружу сквозь окна; кошкой, выскальзывающей в ночь. Он был призраком и мифом, сначала умершей сестры, а затем автором собственной смерти, для которой он создал идеальную метафору.

В октябре 1926 года, срезая в своем саду цветы на букет, Рильке уколол палец шипом розы. Через несколько дней рана загноилась. Септическая инфекция распространилась по одной руке и переползла на вторую, прежде чем охватить все тело. Наполненные черной кровью нарывы вскакивали на коже, язвы покрыли слизистую внутри рта и пищевод, вызывая у больного жажду, утолить которую было невозможно. К декабрю он уже знал, что обречен.

В последний день Рильке просил доктора держать его руку и время от времени пожимать ее. Если он будет в сознании, то ответит пожатием. Если нет, доктор должен будет приподнять его и посадить, чтобы вернуть к «границе сознания». Рильке не боялся болезни, ее пространство было знакомо ему с детства; не боялся он и смерти.

Смерть была просто результатом жизни. Мыслящее существо трансформировалось в чистую физическую материю, которая, по крайней мере, давала убедительное доказательство того, что человек действительно присутствовал в мире, – факт, не всегда самоочевидный для поэта. Для Рильке смерть была «предметом», и изучать ее следовало так же, как и любой другой предмет. В «Смерти поэта», стихотворении, написанном вскоре после кончины отца, в 1906 году, Рильке так описал лицо мертвого: «нежное и открытое, несопротивляющееся,/ как не сопротивляется шкурка плода порче из воздуха». Теперь ему предстояло стать свидетелем собственной смерти.

Рильке, который видел, что страх смерти сделал с Роденом, считал, что есть лишь один способ достойно встретить свой конец – принять его, как должное. В блокноте, который лежал у его изголовья, поэт начал записывать новое стихотворение, в котором призывал смерть, как призывают духа: «Приди, последнее, что я признаю…» В конце страницы он оставил для себя пометку: не забыть сделать различие между этим последним «самоотречением» и детскими болезнями. «Не примешивать те ранние чудеса к этому», – написал он.

До последнего своего часа Рильке отказывался от болеутоляющих. Отказывался от больниц, где люди умирают толпами. Отказывался от общества, включая жену и дочь. Отказывался узнать имя своей болезни. Он уже решил для себя, что умрет от ядовитой розы – и его смерть будет принадлежать ему одному. Когда она пришла 29 декабря 1926 года, через три недели после его пятьдесят первого дня рождения, он встретил ее с открытыми глазами.

На могильном камне Рильке высекли его последние слова: «Роза, о чистое противоречие, радость быть сном Никого под столькими веками». А когда весной почва согрелась, из-под камня проросли розы, ничуть не устрашенные его тяжестью. Они обступили его, их юные лепестки приоткрылись вокруг дремотных, покоящихся в забытьи сердцевинок, словно рты и глаза, готовые внимать.

Короткая церемония по католическому обряду состоялась в воскресенье после похорон Рильке. Скрипач и органист играли Баха в церкви, а дети снаружи обступили открытую могилу, стоя по щиколотку в снегу. Приехал Антон Киппенберг, бессменный прижизненный издатель Рильке, и еще кое-кто из швейцарских покровителей поэта. Говорят, что Бальтюс тоже посетил эту церемонию, а потом несколько дней проплакал в горах.

Двадцать лет спустя, уже почти сорокалетним, Бальтюс опубликовал серию писем, адресованных к нему Рильке в последние годы перед смертью. В первом из них, которое Бальтюс получил в возрасте двенадцати лет, Рильке рассказал ему историю, которую, в свою очередь, услышал от Родена: о том, как он читал «Подражание Христу», наставление XV века тем, кто хочет вести духовно наполненную жизнь. Роден сказал ему тогда, что всякий раз, встречая в тексте слово «Бог», он заменял его на «скульптуру». Получалось как нельзя лучше, названия глав теперь гласили: «Ходи перед скульптурой в смирении и правде», или «Презреть мир и служить скульптуре – радость».

Рильке наставлял Бальтюса делать то же с «Мицу». Каждый раз, встречая в книге имя Рильке, он должен был мысленно заменять его своим. «Твой вклад в эту книгу – труд и печаль», – писал он, в то время как его вклад был «незначителен и приятен». Своей книгой мальчик доказал, что он – художник, и теперь движется к тому, чтобы стать мастером. Увидеть себя художником – значит почувствовать себя им.

Благодарности

Благодарю Мэтта Уиланда за его доскональную, но всегда одухотворенную правку множества черновых вариантов. Спасибо Реми Коули из «Нортон», которая на всякий мой вопрос давала терпеливый и обстоятельный ответ, и моему агенту, Ларри Вайсману, за то, что он неустанно поощрял меня с первых шагов моей работы над этой книгой.

Я очень благодарна как отдельным людям, так и организациям, которые снабдили меня иллюстрациями для этого издания. Потомки Райнера Марии Рильке, и прежде всего Беттина Зибер-Рильке, любезно предоставили мне доступ к архивам семьи, чем сильно обогатили эту книгу.

Всякий, кто берется писать о Родене и Рильке сегодня, не может обойтись без опоры на достижения ученых, переводчиков и биографов, таких как Ральф Фридман, Стивен Митчелл, Эдвард Сноу, Фредерик В. Грюнфельд и Рут Батлер. Меня в особенности вдохновляли труды Джеффа Дайера, Уильяма Гасса и Льюиса Хайда, каждый из которых внес свой ощутимый вклад в освещение вопроса об отношениях Рильке и Родена.

В работе над книгой меня поддерживали друзья: Уитни Александер, Стефани Бейли, Шарлотта Беккет, Лорен Белфер, Бен Дэвис, Натали Франк, Эндрю Гольдстайн, Райан Макпартланд, Эмми Микельсон и Катрин Музилек. Моя особая признательность Райнеру Ганалу за его вдумчивый перевод и правку. И, наконец, моя большая благодарность маме, отчиму, брату Тайлеру и моим бабушкам, в особенности бабичке Ольге, за ее неизменную доброту и веру в меня все эти годы.

Примечания

1

Парижский салон – одна из самых престижных художественных выставок Франции, которую устраивала Академия изящных искусств. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Здесь и далее перевод стихов Р. М. Рильке А. Прокопьева.

3

Мануфактура Гобеленов – парижская фабрика настенного ковроткачества, созданная в XVII веке. Зародилась из ткацкой мастерской, основанной семьей Гобелен; позже мастерскую выкупили два мастера шпалерного дела, Команс и Планш, которых пригласил из Голландии Генрих IV.

4

На бульваре Тампль было множество театров, здесь же зародился так называемый бульварный жанр. На подмостках часто ставили криминальные драмы, отсюда и народное название бульвара.

5

Оправдание бытия (фр.).

6

Как красиво!

7

Замечательной (фр.).

8

Бальзаковского дела (фр.).

9

Конец века (фр.).

10

Моему большому другу Огюсту Родену (фр.).

11

Холостяцкая квартира (фр.).

12

Дикарское мышление (фр.).

13

Котенок (фр.).

Content

Рейчел Корбетт
История Рильке и Родена. Ты должен измениться

Вступление

Часть первая. Поэт и скульптор

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть вторая. Учитель и ученик

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Часть третья. Искусство и эмпатия

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Благодарности

Примечания