Юрий Ильич Гурфинкель

Неслучайные встречи. Анастасия Цветаева, Набоковы, французские вечера

© Гурфинкель Ю.И.

© Бондаренко А.Л., художественное оформление

© ООО “Издательство АСТ”

Анастасия Цветаева

Коктебель

Рассказать о ней – значит выхолостить словами живую, теплую, бьющуюся в лохмотьях почти столетнюю жизнь.

В 1977 году ей было восемьдесят два.

На фотографии в книге ее знаменитых «Воспоминаний» – присмиревшая пожилая гимназистка. Я же увидел ее в тот день совсем иной. Сконцентрированность энергии. Горбоносая, с волевым, как у Данте, подбородком.

Сидела сутулясь, уперев ноги в низкую табуретку. Мимо ходили больные, медсестра то и дело звякала шприцами. Почти в изголовье её койки шумно работал, выключаясь с громким «бу-бу-бу», холодильник. Но кажется, ничто не могло ее отвлечь от блокнота, лежавшего на коленях, куда она сосредоточенно, не отрываясь, что-то записывала.

Ее нередко фотографировали и чаще всего неудачно: какая-то бытовая приземленность. «Бабушка» из дома престарелых. Мало кому удавалось передать необыкновенность ее лица, напряженность работы мысли – все то, что с первого же мгновения так бросалось в глаза.

– Кунины, – обрадовалась Анастасия Ивановна, откладывая на кровать блокнот. – Знаю, они вам собирались позвонить.

Какая-то необычайная теплота шла от нее. Я был смущен и скован. Сказал, что работаю здесь, в больнице, в отделении реанимации, завтра же попрошу, чтобы ее перевели из коридора в палату, там будет спокойней, удобней работать.

– Нет, не надо! – воскликнула она. – Мне и здесь хорошо. В лагере спала посреди барака, и то ничего. А здесь света, воздуха достаточно. Пожалуйста, не беспокойтесь.

* * *

…Душная, – потому что лето и много вещей, – тесная комната в коммуналке на улице Горького. Собираюсь уходить. Анастасия Ивановна подает мне пакет с пшеном, просит подальше затолкать в мусорный контейнер в углу двора.

– Может, посыпать голубям? – Знаю ее страсть кормить птиц.

– Ни в коем случае. – И поясняет: – В пшене завелись мелкие жучки. Если его высыпать, голуби их склюют.

– Ну, склюют, – глупо улыбаюсь. – И что же, разве они ядовиты?

С легким раздражением, сейчас же укрощая его, потому что – гость, врач:

– А нам (подразумевается – людям) кто-нибудь давал право распоряжаться чужой жизнью, уничтожать ее?

Вскоре всему, что находилось в этой тесной комнате, суждено было переехать в другое место. Анастасии Ивановне выделили однокомнатную квартиру неподалеку от Садового кольца на Садовой-Спасской, помогла Ирина Александровна Антонова, директор «папиного музея», (так А.И. называла Музей изобразительных искусств, основанный ее отцом – Иваном Владимировичем Цветаевым).

И начались отчаянные метания меж двух огней. Годы прибавляются, одной без посторонней помощи не под силу. Но и с семьей сына, с правнуками, с шумными выяснениями отношений… Соединить свою новую квартиру с его квартирой? Не менять, жить одной? Но как сделать, чтобы не испытывала обиды семья сына, которой, получается, как бы пренебрегли? В конце концов соображения творческой независимости, потребность в уединении взяли верх, и в то же время найден был компромисс: переехать на Садовую-Спасскую, а прописаться у сына в Орехове, закрепив за ним новую. Воистину сгубил москвичей квартирный вопрос. Кому непонятны эти маневры, цель которых не упустить жилплощадь… Иначе после смерти владельца она перейдет государству. А тут «владельцу» уже далеко за восемьдесят.

«Кто знает будущее? Будущего не знает никто». Этот рефрен из повести Анастасии Ивановны «Моя Сибирь» загадочным образом вплелся и в эту «квартирную» историю. Сын ее Андрей Борисович – «Андрей», «Андреюшка», как она его часто называла, – ушел из жизни раньше матери.

* * *

Удивительно, как много было в этой стандартной однокомнатной квартире скрытых пространств, заповедных углов.

Помимо привычных трех измерений, в ней существовало еще какое-то. Она уходила в него, как Алиса в Зазеркалье, то волшебным образом превращалась в девочку, сопровождаемую огромным ньюфаундлендом, то брела по улицам Рима, опаленная потерей матери, своими первыми нахлынувшими чувствами и разочарованиями. И вдруг появлялась в хмурый московский денек усталой сказочницей, отрешенной от быта.

Как она относилась к смерти? Временами мне казалось, Анастасия Ивановна рассматривала ее как некую разновидность жизни, где продолжали существовать Максимилиан Волошин, сестра ее Марина, Осип Мандельштам, Борис Пастернак и еще многие, кого она любила.

Эту квартиру, как и ту, что была на Тверской, никак нельзя было назвать уютной. Да и что такое уют? Выдержанность стиля? Внутренняя гармония всех составляющих его элементов? Но сюда вещи, казалось, сбежались на короткое время, так, постоять, чтобы при случае разбежаться в разные стороны. Они и о побеге сговориться не сумели бы: слишком разные у всех были характеры. Невозможно представить, чтобы старинный, «благородных кровей» шкаф, откуда безмолвно в своем патрицианском высокомерии взирал гипсовый император Тиберий (позже к нему присоединился принесенный кем-то цветной портрет Горбачева с еще не подчищенным сургучным пятном на лбу в форме Новой Зеландии), нашел общий язык с продавленным диванчиком под истертым плюшем. Или чтобы аристократический кабинетный рояль с инкрустациями – память о матери, талантливой пианистке, – нашел общую тему для беседы с колченогим столом. Но в том-то и дело, что у каждого из них было свое предназначение в этом доме, и, как актеры, занятые в одном спектакле, они покорно исполняли свои роли.

Вы подходите к двери и звоните три раза. Непременно три. Иначе за дверью затаится тишина и не откроют. «Благодарю покорно, – говаривала хозяйка. – По голове получить не хочу!» Не приколота ли к черной дерматиновой обивке двери записка с просьбой не беспокоить? С трех до пяти такую записку можно было часто увидеть.

Обычно я приходил после суточного дежурства. Анастасия Ивановна сразу же открывала и приглашала в кухню. Всегда считала своим долгом накормить или хотя бы напоить чаем.

Прихожая настолько тесная, что вдвоем раздеваться в ней невозможно. На полу много стоптанных тапочек – гость должен переменить обувь, а не таскать на подошвах грязь в комнату.

В кухне уже ждут гречневая каша, салат из свеклы, чечевичный суп под рассуждения о похлебке, за которую Иаков продал право первородства.

– Вкусно. Вы сами готовили?

– Ну конечно! Ешьте, ешьте, вы после дежурства. – И вдруг спохватываясь: – Я, свинья, опять забыла! – Вставала. И я вслед за ней. Легким движением крестила стоявшую на столе еду, тихо, хотя и с нажимом, как бы утверждая для себя истинность произносимых слов, говорила слова молитвы.

Ее набожность мне поначалу казалась чрезмерной, даже показной. Но чем лучше я узнавал ее, тем больше открывалось мне, что дело совсем, совсем в ином. То мне казалось, что внутри ее все время идет спор о вере и этот нажим в интонациях нужен, чтобы самой себе что-то доказать. И все это было, конечно, моим заблуждением. Подлинная причина ее страданий открылась мне годы спустя, во время нашей поездки в Коктебель на съемки фильма о Марине Цветаевой.

Мы сидим в кухне. Со всех стен на нас смотрят кошки и собаки – с прошлогодних календарей, наклеенных приходящими доброхотами.

Вообще, надо сказать, кухня меньше всего отражала сущность ее натуры. Аскетизм. Непритязательность в еде. Луковицы в банках, прорастающие зелеными перьями. Да, это было ее. И забавные собачьи морды были ей по сердцу. Об одной кошке, изображенной на большой цветной фотографии, в жеманном испуге поджавшей розовые губы, говорила с восхищением:

– Ну, вылитая Доброслава! Поразительно, правда?

Последние годы зрение ее еще больше ухудшилось – в сильных очках и с увеличительным стеклом в руке с трудом разбирала печатные тексты. Так что многое из той безвкусицы, что появлялась на стенах ее квартиры, она просто не видела.

Комната при всей разномастности вещей была ее. Служила гостиной и спальней, рабочим кабинетом, хранилищем архива, библиотекой и даже выставочным залом – сюда переехали работы правнучки Оли из Дома ученых, которые там выставлялись.

Но была здесь еще и некая сокровенная часть. За шторой, скрытая от посетителей, находилась маленькая спаленка, куда обычно редко кто допускался. Там помещалось самое драгоценное, все, что так или иначе радовало ее душу.

Верхнюю часть стены над узловатым диваном занимал холст с обтрепанными краями – копия растрескавшимися масляными красками картины Васнецова «Три богатыря», исполненная сыном Андреем в нежном возрасте. Работа сама по себе наивная, полудетская. Тем, видимо, и услаждавшая материнское сердце. А ниже, у самого ложа, уже настоящая ценность – две акварели Максимилиана Волошина. Коктебельские пейзажи. Серебристый и охристый. Киммерийская степь, море.

И еще в этом сокровенном, отгороженном от всех пространстве помещалась домашняя церковь – иконостас от пола до потолка с потускневшей позолотой дерева, закапанного воском. Какие молитвы шептали здесь ее пересохшие губы, за кого просила она?

В изголовье ее неуютного ложа стояла резная тумбочка, а что было в ней и за диванчиком, я уже не знаю. Прятал однажды в пестрый шерстяной носок по ее просьбе деньги, долг, который принес, – опасалась случайных гостей, должны были вот-вот прийти.

Как она работала? «Жизнь надо ловить за хвост», – говорила с улыбкой. Так и поступала. В Голландии – в Амстердаме, в Утрехте – почти каждый вечер, чему я свидетель, раскрывала блокнот форматом в лист писчей бумаги и, погрузившись в свои мысли, записывала впечатления прожитого дня удлиненными петлистыми буквами, наползавшими друг на друга.

Дома писала обычно за круглым столом, стоявшим в центре комнаты под лампой. Вены на лбу вздувались, выдавая напряжение мозговой деятельности. На столе тесно. Букеты засохших и свежих цветов в литровых банках, книги, большей частью подаренные, папки с рукописями, письма. Совсем немного было места для того, чтобы положить листы бумаги. А то его и вовсе не находится. Тогда она берет толстый картон, на него два листа бумаги, между ними копирку – и устраивается в кресле возле рояля.

* * *

«…В Москве мороз. Накануне нашего отъезда передают: фронт холода распространяется на юг. Тревожно, конечно. В сумке моей лекарства на все случаи жизни…»

Это уже мои записи. Да, ноябрь 1988 года. Почему-то мне казалось, это было хоть и поздней осенью, но не в ноябре, раньше. Мы собираемся в Коктебель. Идут съемки фильма о Марине Цветаевой, и режиссер упросил Анастасию Ивановну принять в нем участие.

– Поедете со мной? Андрей меня одну не отпускает. А с вами – согласен.

10 ноября

Темный слякотный день. От площади трех вокзалов до Садовой-Спасской совсем недалеко. Застаю А.И. взвинченною почти бессонной ночью – собиралась в дорогу. Помогал ей беззаветный, легкий, как паж, Саша Ковальджи.

В комнате не пройти – все завалено вещами. Чемодан, рюкзак, пакеты, свертки. Как мы всё это унесем? А еще сумка с дыней, продукты. Все здесь собрано с предусмотрительностью не нынешнего, а того, утраченного времени. И как деталь ушедшей эпохи, матерчатый чехол с тесемками, натянутый поверх чемодана.

…Зимнее пальто на вате – на себя. Драповое (полегче) в рюкзак – на случай теплой погоды, все-таки Крым. В отдельную сумку – четыре вида обуви (чтобы не ходить в мокром и менять по необходимости).

Курский вокзал. В толпе временами выныривает чемодан в холщовом чехле, мелькает коренастая фигура директора картины. Оператор, инженер звукозаписи, осветители, наконец, сам режиссер Дмитрий Демин в надвинутом на лоб, как у монаха-капуцина, капюшоне куртки. А за ними, бесстрашно ступая в мгновенно смыкающуюся за спиной толпу, Анастасия Ивановна – в подслеповатых очках. И что без нее все эти богатыри, обвешанные кинокамерами и софитами!

Едем. У нас с А.И. отдельное купе. В соседних двух – вся кинобанда с аппаратурой. Наши пальто висят по соседству на плечиках. Две наши оболочки. Мое пальто, подаренное родителями, и пальто А.И., купленное Плуцером-Сарно, оскорбленным ветхостью ее прежней одежды. Настолько они самостоятельны, независимы от нас, своих хозяев, что Анастасия Ивановна не выдерживает и с неожиданной ребячливостью вставляет рукав моего пальто в карман, а рукав своего продевает в получившийся крендель. Так что теперь они висят «под ручку» – комично-чопорная пара. И почему-то вспомнился сконфуженный А.П. Чехов, застигнутый кем-то из его близких в тот момент, когда он накидывал шляпу на солнечный зайчик на скамейке.

Утром с верхней полки снимаю тот самый фибровый чемодан в холщовом чехле. Оттуда извлекается темно-зеленый костюм (тоже чей-то подарок).

Вся съемочная группа теснится в проходе с софитами, камерами и каким-то загадочным серебристым предметом, свернутым в рулон. За окном монотонно скользит уходящая к горизонту мокрая степь. Бурая трава, голые деревья, полустанки, косой дождь. Все это услужливо подхватывает отлетающая даль и где-то позади полотна, должно быть, складывается в холмы Среднерусской возвышенности.

Загадочный предмет оказывается ковриком из алюминиевой фольги. Его вешают в купе на стену, напротив А.И. Она преобразилась, помолодела, костюм ей к лицу. Включаются лампы. Полусвет осеннего дня в купе сменяется ослепительным солнечным, отчего бегущая за окном степь становится еще мертвенней, печальней.

В самый разгар беседы в монотонный гул колес вонзается лавина звука.

На встречном пути – товарный. Цистерны вытягиваются в черную грохочущую трубу. Звукооператор морщится. А.И., ничего не замечая, продолжает развивать свою мысль. Ее просят повторить, что-то нужно перезаписать, она недоумевает.

Режиссер доволен интервью (и поныне не знаю, сохранились эти кадры в поезде или нет). Вообще-то цистерны в этот день ломают все наши планы. Поезд уже давно должен был подъезжать к Феодосии, но мы стоим, не дотянув какую-то сотню километров до крымского перешейка. Говорят, впереди авария.

И вот мы трогаемся. А спустя час или больше наблюдаем следующую картину: поваленные набок цистерны, вывороченные колесные пары, ремонтные рабочие в оранжевых фартуках поверх телогреек меняют исковерканные рельсы.

Уже на закате подъезжаем к Коктебелю. Сизо-дымчатые силуэты гор, персиковый тон неба. И пронизывающий ледяной ветер. А.И. всматривается в их абрис, узнавая и называя: Сююрю-Кая, Святая, Кара-Даг.

– А вот там, видите? Вглядитесь получше. Узнаёте?

И уже победоносно и в то же время радуясь, что открывает мне глаза:

– Максин профиль!

Конечно, я читал об этом и в повести Марины Цветаевой «Живое о живом», и в «Воспоминаниях» А.И. тоже читал. Но увидеть своими глазами, как природа гениально угадала, обрезав ту часть горы, которая смотрит в море так, что получился профиль Максимилиана Волошина – массивная Зевсова голова – да еще созданная с такой точностью… В это трудно поверить, пока не остановишься, ошеломленный сходством.

Наши комнаты по соседству. В корпусах пусто – не сезон. Говорят, летом здесь бурлит жизнь: пишут романы и крутят романы, в каждом номере стрекочут пишущие машинки. А сейчас лишь ветер шуршит сухой листвой, и где-то неподалеку в рано упавшей темноте ритмично повторяющийся тяжелый гул. И пахнет оттуда морем.

К ночи вокруг фонаря начинает кружить крупный снег, словно это Север, а не Крым.

А к утру вся южная зелень под снегом, и все звенит льдом.

Анастасия Ивановна осторожно ступает, опирается на мою руку и вдруг ахает: вчерашние бархатные темно-рубиновые канны на сочных стеблях сражены морозом – черные ломаные линии, цвет запекшейся крови.

Мы направляемся к берегу, и уже через несколько десятков метров за ветками, отяжеленными снегом, открываются пепельные неприветливые валы.

Мы идем по набережной, любуясь необычностью зимнего Коктебеля. А.И. поддевает носком ботинка пляжный снег. Только собираюсь снять ее на фоне гор, как вдруг слышу за спиной шумное дыхание:

– Анастасия Ивановна, с приездом! – Некто округлый с ноздревскими баками на ходу расчехляет фотоаппарат. – Разрешите, я вас щелкну.

У А.И. выражение лица египетской мумии – отрешенно-заоблачная улыбка. То ли не слышит, то ли поглощена своими мыслями.

– А мне вечером в столовой сказали, что вы приехали. И сами собой, представляете, сложились стихи.

И, откинув голову, патетически, с тоскливым подвыванием:

Скажи, скажи, Анастасия!

Ну, как, еще стоит Россия?

И дальше все в таком же роде. Закончив декламацию, вновь стал жизнерадостно суетлив, предложил А.И. располагать им. И сразу же получил задание: известить о нашем приезде Изергину, старинную знакомую А.И. «Мусю», как она ее называет.

Мы ужинаем в столовой пансионата. Анастасию Ивановну здесь по старой памяти кормят вегетарианским. Маленькая, хрупкая, она плотоядно ест котлету из моркови. А за соседним столиком режиссер со своим могучим киновоинством обсуждают план завтрашних съемок. Завтра – самый важный день. День, из-за которого затевалась эта поездка.

Всю ночь море, тяжело переваливаясь, ходит вокруг дома. Глухой удар – недовольно откатывающийся рокот. Новое погружение в паутину сна и – внезапный прорыв к поверхности. Окончательно просыпаюсь. Голова работает необыкновенно свежо и ясно. Обманчива ли эта ясность? Ощущение, будто удары волн вошли в резонанс с биениями сердца. Вдруг – как необыкновенное откровение – мысль о сходстве Волошина с Пьером Безуховым. Почему раньше это никогда не приходило в голову? Обстоятельства могут измениться, но не архетип. Живи Пьер Безухов в XX веке, вполне мог бы, как Волошин, исходить с этюдником землю Испании, изучать в Париже гравюру Утамаро и Хокусая, стать прародителем российских битников.

Но постепенно очевидность этой мысли становится все более размытой, иллюзорной. Сумрачное утро с узором зимы явственно проступает в окне.

Застаю А.И. с коробкой «гомеопатии». Ночью почти не спала из-за давления. Гомеопатические шарики, увы, не помогают. Приходится обратиться к традиционной медицине.

Насколько опасно для живого возвратиться в окаменевшее прошлое? Когда-то стоял дом на диком берегу, и коренастый с пышной шевелюрой выходил встречать московских и петербургских поэтов, художников. Он носил сандалии на босу ногу, полотняную оранжевую хламиду. Одним это казалось нарочитым, другие видели в этом эталон естественности.

Марина – почти в запальчивости:

Парусина, полынь, сандалии – что чище и вечнее, и почему человек не вправе предпочитать чистое (стирающееся, как парусина, и сменяющееся, но неизменное, как сандалии и полынь) – чистое и вечное – грязному (городскому) и случайному (модному)? И что убийственнее – городского и модного – на берегу моря, да еще такого моря, да еще на таком берегу! Моя формула одежды: то, что не красиво на ветру, есть уродливо.

Вторит ей Анастасия:

…Да, так. Зевс, Нептун, нечто природное, огромное, нечеловеческое. Распростершее руки – всему! Без меры интимное. И дарящее человеку – счастье!..

Таким она увидела его здесь, на пороге этого дома.

Давно уже нет того Коктебеля, берег застроен безликими санаториями, в подъездах пятиэтажек свален мусор. Но есть нечто положительное и в недостаточном зрении. Можно все это не увидеть, а сфокусировать его на том, что неподвластно времени, сузить поле обзора, оставив в нем только горы, море, Дом.

Сейчас, семь лет спустя после нашей поездки, держу в руках глянцевые открытки волошинского дома в окружении летней зелени. А в то ноябрьское утро он был гол, с сизой патиной изморози на стенах из туфа. Розовость камня, необычная его архитектура проступают особенно явственно. Фасад, глядящий на штормовое море, напоминает алтарную часть церкви.

И оледеневшие за ночь ступени.

Возле них мы остановились, и пес, сопровождавший нас, приветливо вилял хвостом, намереваясь подниматься по лестнице с нами.

– Добрый дух этого дома, – сказала А.И. размягченным голосом, каким всегда говорила с животными. – Душенька! А мы – свиньи. Ничего не захватили для него. Можно было взять хлеб с сыром.

12 ноября

Что-то есть фантастически-неправдоподобное в том, что Анастасия опять поднимается по этим ступеням, как бы по лестнице времени. Это так же невероятно, как если бы с нами рядом сейчас оказались Марина, Мандельштам, Максимилиан Волошин – со всем Серебряным веком русской поэзии – сверстники Анастасии и этого века неистощимые участники.

Внутри холод склепа, хотя, говорят, топили с раннего утра. Прикасается к знакомым предметам с недоверчивой улыбкой. Внезапно раздражается: стол не на месте, не там и не так стоял при Волошине. Телевизионная команда, или, как А.И. их называет, телевидчики, разбросали по дому провода, смуглое око телекамеры наставлено на старинное кресло, пока еще пустое.

Страх, что она здесь застудится или, зацепившись за что-нибудь, упадет, в первый момент подавляет все остальное. И лишь теперь, когда ее в «концертном» костюме усаживают в кресло, а рядом ставят тепловой рефлектор, оглядываюсь и понимаю – это в самом деле необыкновенный дом. Пять высоких полукружных окон. У каждого свое направление обзора. Крайнее правое – на туманные горы, заснеженный берег. Средние в сторону моря. И, кажется, оно подступает своими пенными валами прямо к порогу.

Вспыхивает свет, софиты выхватывают сидящую в кресле хрупкую фигурку в темно-зеленом костюме, с седой прядью на лбу. И странное ощущение ирреальности происходящего. Еще дальше уходит в тень, в глубину мастерской алебастровое лицо египетской царицы Таиах, еще пасмурней за окном небо, а здесь свет яркий, как в операционной. Звукооператор в наушниках выверяет качество звучания. Кивает головой: можно.

Начинается запись.

И в этот момент у меня за спиной в тишине неожиданно клацает затвор фотокамеры, и следом урчание автоматической перемотки пленки. Звук негромкий, но в тишине какой-то корежащий. Оборачиваюсь. Поверх линз объектива пронзительный глаз с пристреливающимся зрачком, готовится делать новый кадр, а по бокам от фотоаппарата меховым продолжением знакомые бакенбарды. С утра еще новый знакомец успел прокричать в ухо Анастасии Ивановны очередную высокопарную глупость («Простите, зачем так громко? Я ведь слышу») и, видимо, там же, в столовой, узнал об интервью. Теперь барда просят удалиться или хотя бы прекратить щелкать.

Ей задавали вопросы. Бледные барашки ровными стадами шли за окнами, кудрявились на ветру, прежде чем обрушиться на сизую гальку в пенистых потоках от предыдущих волн. Она отвечала то кратко, то обстоятельно. Порой накатывающий гул за стенами становился особенно громким. И был момент – так уже было ночью – биение волн вновь вошло в резонанс с пульсацией сердца.

Трудно объяснить, что изменилось. Нет, это, конечно, только показалось, но в какую-то минуту мне стало не по себе, будто неожиданный бледно-фиолетовый луч упал на ее лицо: печальный блик уже не столь отдаленной… Нет, нет!

Просили прочитать стихи. Именно те, что звучали в этой комнате.

– Когда? – с нажимом. – Их читали здесь не один раз.

– Ну, скажем, в девятьсот одиннадцатом, когда вы впервые сюда приехали.

Призраки Серебряного века настороженно прислушались в своих нишах. Нет, все было в полном порядке: сейчас здесь сидел совсем другой человек. Жизнь изрядно потрудилась. Перетерла кожу до мелких морщин, слепила из них отвислые складки у носа и рта, а в остальном убрала все лишнее, подчеркнув волевую горбинку носа и твердость подбородка.

Мы быстры и наготове,

Мы остры,

В каждом взгляде, жесте, слове

Две сестры, —

начала она сильным наполненным голосом. Те, что читала здесь не раз, в унисон с Мариной.

Она читала, а я пытался представить и дополнить ее голос голосом Марины, слить их в один. Но мне это не удавалось. Одна мысль не давала покоя – о том, что к заклинаниям поэтов Судьба прислушивается. Прислушивается внимательно и, увы, понимает буквально.

Бремя хлеба…

Нет, не довелось Марине Ивановне тяготиться им ни в Чехии, ни во Франции, ни в России, когда она сюда вернулась. Напротив, только нужда. Провидение, как сказочный джинн, исполнило все, о чем его просили. Оно не разбирается в тонкостях поэтических метафор. Выкрикнутые в пространство слова приводят в движение силы неведомые. «Поэта далеко заводит речь».

Нет, сейчас уже не слить их голоса в один, как не слить в одну их судьбы, начинавшиеся так похоже. Марине – нарастающая сила голоса, эмиграция, нищета, позор Эфрона, запутавшегося в сетях НКВД. Репатриация, Болшево, аресты мужа и дочери, своенравный Мур, шантаж неусыпных чекистов, поставивших на ее тропе стальную петлю. Судьба Анастасии – лагеря и пожизненная ссылка, отмененная смертью Сталина. Властное разрастание таланта. Еще до появления в журнале первых глав «Воспоминаний» Б. Пастернак отозвался письмом со словами: «Асенька, браво!» – к этому времени он уже успел прочесть присланные ему, напечатанные на папиросной бумаге, тексты глав первой части…

Я слушаю рассказ А.И. о Коктебеле, об этом доме, и у меня возникает странное ощущение, что это не она, а какой-то другой человек, которого давно уже нет в живых, принимал участие в розыгрышах, заплывах в море, в пирушках, чтении стихов. Другой, другой…

Время не выдает своих тайн так, задаром. Оно расчетливо берет взамен молодость, силу. Отнимает яркость красок, свежесть восприятия. Этот дом, где когда-то кипела жизнь, превратился в пыльную историческую реликвию, почти окаменелость. Есть что-то фантастическое (при всей обыденности происходящего) в том, как она ходит по этим комнатам, касается корешков книг, вглядывается в глаза царицы Таиах.

Смотрю на ее руку, неуверенность, с которой она проводит по предметам, населяющим эту комнату. Так трогает вещи слепой, которому нужно убедиться в реальности их существования или прочувствовать их фактуру.

Вопросы все заданы. Гаснут софиты. Возвращаемся в ноябрь 1988-го.

…Утром в поезде на обратной дороге из Коктебеля проснулся и увидел рядом на полке одеревеневший восковой профиль А.И., и так вдруг защемило сердце: неужели..

Это уже из моих записей того времени.

…Затаив дыхание, прислушивался, пытаясь различить звук ее дыхания сквозь ровный перебор колес… И вспомнил последний день в Коктебеле, кладбище, ее, поднимающуюся по скользкому глинистому склону, идущую по мокрой траве между могил.

Покачивался впереди в чьей-то руке мятый алюминиевый бидончик с астрами. Уже протопал где-то рядом за крестами и могилами похожий на лешего поэт-графоман. А.И. поднимается без видимых усилий, временами оскользается, и тогда я чувствую на своей руке необременительный груз ее легкого тела, отяжеленного пальто, подаренным Плуцером-Сарно.

Поднялись почти на самый верх холма. А поэт-графоман уж тут как тут. Вытащил толстую записную книжку и, морща лоб, профессионально переписывает с крестов имена, фамилии…

– Ну вот, пришли, – говорит Анастасия Ивановна, переводя дыхание.

Среди других выделяется крест на могиле матери Волошина, сделанный, как говорят наши провожатые, по его эскизу. Неподалеку похоронен Алеша – второй сын А.И., умерший в пять дней от дизентерии в июле 1917-го. Спокойно, без какой-либо слезливости А.И. крестится, поминая всех, кто здесь похоронен. Согнувшись, почти на коленях пробирается между ветками жесткой кладбищенской зелени к могиле сына.

А поэт-графоман все пишет, вносит в свою пухлую книгу, громко переспрашивает:

– Как правильно – тамарис? Ага, понял. Он – когда цветет? Все лето? Это – хорошо.

* * *

Прошло какое-то время после нашей поездки в Крым. Лента о Марине была готова. Намечался ее показ по телевидению.

Я был в тот день у Анастасии Ивановны, когда в ее тесно заставленную комнату втащили телевизор – свой она никогда не пыталась завести – и в назначенный час посадили у экрана. Все время, пока шел фильм, она смотрела какими-то невидящими глазами с горестной улыбкой. Мне даже казалось, она плохо различала происходящее из-за зрения, отчасти из-за отсутствия привычки и нелюбви к этому неприятному ящику с прыгающими полосами на экране. Но после окончания А.И. сказала вполне определенно:

– Я видела Марину в 1927 году в Париже. Вовсе не гуляла она вдоль гнилого канала (в фильме, на мой взгляд, удачном, передавшем гибельный дух времени, показаны места, где Марина Ивановна жила во Франции), лежала на диване, курила и молча плакала. Ее лучшие утренние часы вместо литературной работы ушли на готовку, стирку.

А вскоре журнал «Юность» напечатал ее рассказ «Зимний старческий Коктебель» – путевой очерк об этой поездке.

На многих произвела впечатление ее смелость – в таком возрасте отправиться в столь неблизкие края. Но еще больше читавших восхитила свежесть ее восприятия, внутренняя свобода, с которой эта вещь была написана. Теперь имя А.И. уже не замалчивалось. «Литературная газета», например, посвятила целый подвал разбору художественных достоинств рассказа. У меня же он вызвал чувство, какое бывает, когда стоишь за спиной художника, преобразующего увиденное в пейзаж на полотне. Точность рисунка, мазок за мазком создающего новые объемы. Небо и пространство, люди и деревья волшебным образом оживлены, и, кажется, это всегда теперь будет существовать, хотя уже темнеет, многие разошлись по домам и совсем по-другому легли тени деревьев. Всякий раз, когда я его перечитывал, одна фраза особенно обращала на себя внимание. На ней не было сделано акцента, но мне она кажется ключевой для понимания характера Анастасии Ивановны: «…в парадном костюме сижу в кресле и, смеясь внутренне, отвечаю на вопросы о почти легендарной уже старине…»

Голландия

Мне казалось, она будет жить долго. По меньшей мере, до своего – невероятно представить – столетнего юбилея. Смеясь, с грустью говорила: «Боюсь этой трехзначной, нечеловеческой цифры. Наверно, буду походить на ведьму».

А в начале апреля 92-го, за полтора года до ее смерти, возникла идея ехать летом в Голландию. Оттуда прислали приглашение на Конгресс писательниц-женщин и Международную книжную ярмарку.

Анастасия Ивановна разыскала меня по телефону.

– Сможете? Я сказала им, что согласна, но только если – с вами. Не отказывайтесь. Мы ведь хорошо съездили в Коктебель.

Это было заманчиво. Еще бы – Голландия! Но слишком памятен был прошедший год, ее недавний тяжелый грипп с воспалением легких. Как она выкарабкивалась из него, знают только друзья и близкие, дежурившие днем и ночью у ее постели.

– Вы всегда осторожничаете. Как кот – лапой, – сказала она, как мне показалось, легкомысленно. – Уж если – судьба, ну так у вас на руках, когда-то все равно ведь – придется.

Как обычно, все затянулось: оформление паспортов, виз. Амстердамская затея уже началась, оттуда ежедневно звонки, а мы всё еще в Москве.

Наконец – день отъезда.

Багажник издательского автомобиля принял потертый чемодан, перевязанный для крепости бельевой веревкой, и мы, словно на гигантской карусели, в два прыжка перенеслись над пропастью, разделяющей дом на Большой Спасской и аэропорт в Амстердаме.

Перед отъездом А.И. не то чтобы трусила, но все же беспокоилась: перенесет ли самолет. Опыт воздухоплавания у нее был. Как ни странно, в ссылке. Подняла тяжелое бревно, и – отслоилась сетчатка глаза. Она настояла, чтобы ее отправили к окулисту, и вместе с мешком писем и провожатым ее втиснули в почтовый самолет. Разбег. Кочки на земле сменили ямы воздушные, за час уболтало до рвоты.

Теперь же предстояло целых три часа полета. Будет ли тошнить в воздухе? Говорят, накануне нужно плотно поесть. А может быть, лучше лететь на голодный желудок?

Таможенный контроль. Таможенник молодой да ранний. С улыбкой многоопытного циника:

– А я думал, все Цветаевы давно уже за границей.

Взгляд его падает на небольшую медную икону, высвеченную рентгеном в сумочке Анастасии Ивановны. Объясняю: икона ей подарена на девяностолетие и в Москву возвратится вместе с хозяйкой.

Вызывают старшего. Тот долго рассматривает гравировку на обратной стороне, по-моему, больше из любопытства. Листает новенький паспорт, сверяясь с возрастом, зачем-то разглядывает небесно-голубые билеты голландской авиакомпании. Наконец все улаживается, иконка вписывается в таможенную декларацию.

Следующее: проверка на оружие. Пистолет, граната? Почему бы и нет. Не я ли подложил, чтобы пронести в самолет? Взгляды проверяющих подозрительно ощупывают ее, меня. Всякое здесь случается. А.И. безропотно отдает свою сумочку с иконой (что это – лагерная привычка к шмону?), а через минуту, миновав детектор на металл, приятно удивляется, получив ее назад.

Надо сказать, международная гильдия писательниц оказалась чрезвычайно предусмотрительной и практичной, приобретя для нас дорогие билеты. Какое это имеет значение – дорогие, дешевые? Кресла иные? Кормят лучше? Да если и так – лететь-то всего три часа. Так я думал. Но оказалось, дорогой билет позволяет просто позвонить в агентство и перенести свой вылет с одной даты на другую. Нам это очень пригодилось, когда началась волынка с паспортами и визами.

Надо ли говорить, что оба наши места находились в лучшей части самолета, и мы невольно оказались в компании холеных господ, видно, часто летающих по этому маршруту и вовсе не изумляющихся уюту салона и улыбкам стюардесс. Видавшее виды нескладное пальто А.И., ее черепашьего цвета вязаная шапочка – родная сестра той, зимней, из облезлой цигейки, на этом отутюженном фоне смотрелись отменным контрастом. Хорошо еще, что чемодан с веревкой и рюкзак были сданы в багаж и покоились где-то неподалеку во чреве нашей железной птицы.

Всегда интересно наблюдать реакцию присутствующих – от недоумения и сострадания до легкого шока – при ее появлении на публике в каком-нибудь мусорного вида пальто с бахромой на рукавах и цигейковой шапке, местами истертой до кожи. Был ли в этом некий ее «вызов обществу», «протест»? Если и был, то неосознанный. Протест против чрезмерных усилий ума, растраты его на несущественное. Никогда Анастасия Ивановна это специально не декларировала. «Люблю свои старые вещи, мне в них удобно. И в общем-то все равно, что вы об этом думаете». Можно понять это так.

И при этом с первой же минуты нельзя было не заметить яркую оригинальность ее личности. Почувствовала ли это стюардесса, или ее повышенное внимание относилось к преклонному возрасту пассажирки? Респектабельные господа впереди нас и рядом развернули свои пухлые, толщиной в палец газеты, набитые цифрами котировок, биржевых цен, с редкими островками текста, кто-то продолжал беседу, а А.И. подслеповато посмотрела в круглое окошко иллюминатора и тихонько перекрестилась.

Самолет уже выруливал на взлетную полосу. Здесь же, в салоне, все было как-то по-особому уютно. Легкие ритмические толчки на стыках бетонных плит, негромкий гул двигателей действовали убаюкивающе. Она задремала, уронив голову на грудь. Не проснулась и в тот момент, когда позади от нас двигатели, подвешенные к крыльям самолета, мощно взревели и машина, набирая скорость, понеслась по взлетной полосе, с каждой секундой все сильнее вдавливая пассажиров в их кресла.

Когда Анастасия Ивановна открыла глаза, аэродром был уже далеко внизу. Мимо нас тянулась волокнистая вата облаков, внизу под неестественным углом проваливалась земля с пашнями, извилистыми речками, подмосковными лесами.

– Как? Уже в воздухе? Совершенно не заметила.

…Нежный, тающий во рту копченый лосось, камамбер, салат, маслины – все это после скромных московских обедов!

Из спинки стоящего впереди кресла выдвинут портативный столик, на него в отдельном судке подают тушеную морковь и зеленый горошек к мясу. А.И. заботливо перекладывает сочный бифштекс на мою тарелку со свойственной ей веротерпимостью к моему невегетарианству. На десерт – взбитые сливки со свежей клубникой. Но прежде по глотку красного вина – за наше необычное путешествие. Шутка ли – на высоте десять тысяч метров!

И несколько возбужденная вином, полетом, А.И. вдруг с подъемом начала читать любимые ее матерью и Мариной стихи Толстого, Алексея Константиновича.

Други, вы слышите ль крик

оглушительный:

«…Много ли вас остается, мечтатели?

Сдайтеся натиску нового времени!

Мир отрезвился, прошли увлечения —

Где ж устоять вам, отжившему племени,

Против течения?»

Други, не верьте! Все та же единая

Сила нас манит к себе неизвестная,

Та же пленяет нас песнь соловьиная,

Те же нас радуют звезды небесные!

Правда все та же!

Средь мрака ненастного

Верьте чудесной звезде вдохновения,

Смело гребите во имя прекрасного,

Против течения!

Я уже слышал однажды, как она их читала, но здесь, в полете, это звучит необыкновенно. Рядом в иллюминаторе глубокая синева неба, близость космоса. Луна еще не села то ли уже поднялась. Рокочут моторы, увлекающие нас к неведомой Голландии. И этот голос с виолончельным отливом. Она читает мастерски и в то же время безыскусно. Ей хочется дать эти стихи – дать возможность слушателю зримо почувствовать движение мысли, ее оттенки.

Сидевшие рядом деловые господа уже сняли пиджаки, пригубливали кто коньяк, кто пиво, с интересом и удивлением повертывали головы в нашу сторону. Один даже не утерпел, шепотом спросил у меня, кто эта пожилая дама. Я объяснил: русская писательница, Конгресс в Амстердаме, книжная ярмарка. Он понимающе закивал. Да, да, он слышал об этом, но Конгресс, кажется, уже начался…

Закончив читать, Анастасия Ивановна, гася пафос, шутливо добавила:

– Нечто вроде глотка поэтического вина в облаках.

Самолет начал снижаться. В круглом окошке, как в окуляре микроскопа, размытые очертания земли обрели резкость. Под крылом прошли красные черепичные крыши, ослепительно сверкнуло солнце, отразившись от стекол оранжерей. И вскоре раздались аплодисменты пассажиров позади нас, в экономическом классе самолета – скорее российская, чем европейская традиция отмечать искусство пилота, благополучно посадившего тяжелую машину на бетонную полосу.

Но прежде чем выпустить уже поднявшихся со своих мест пассажиров, стюардесса с необыкновенными глазами Джульетты Мазины из «Ночей Кабирии» подошла к нам и, подав руку Анастасии Ивановне, подвела ее к двери, передав другой, уже не склонной к улыбкам (скорее стиль деловитой учтивости) девушке в такой же элегантной сине-голубой форме Королевской воздухоплавательной компании. Вот здесь-то и выяснилось, на что способна KLM!

Мы миновали устланную ковром трубу-переход между самолетом и зданием аэровокзала и оказались перед открытым, похожим на игрушечный автомобильчиком. А.И. после некоторого удивления и замешательства села рядом с каэлэмовской девушкой, а я устроился сзади в открытом багажном отсеке, и мы славно покатили в аэровокзальной, почти московской по разнообразию лиц и скученности, толпе.

Время от времени, когда впереди особенно сгущалось, девушка негромко произносила какое-то слово. Публика расступалась, давая дорогу, и мы благополучно ехали дальше, пока не оказались в том месте, где нас встречали голландские Татьяны. Не представляю, как весь этот путь – почти с километр – моя немолодая спутница смогла бы преодолеть, не будь этого замечательного средства передвижения внутри аэровокзала.

Такси – холеный «Мерседес», арендованный устроителями Конгресса. Мы вместе с двумя голландскими Татьянами мчимся в нем по автобану в Амстердам, в центр города в мельтешении разноцветных, всевозможных оттенков серого, коричневого, карамельного, слитых в одну линию и как бы сросшихся боками классических голландских особняков.

Голландия – сказочная страна. Я во многих была за долгую мою жизнь. Я бывала в Италии, Швейцарии, Германии, во Франции – юность, зрелость и старость – и вот без двух месяцев девяносто восемь увидела Голландию. Именно о ней говорю: «сказочная»…

Лист бумаги, исписанный ее петлистыми буквами, успел пожелтеть за эти годы! Я разглядываю его, наверно, с той же пристальностью, с какой Шампольон рассматривал древнеегипетскую клинопись, и, удивительное дело, читаю почти со второй попытки, проникаю практически без труда в суть изложенного.

Да, так все и было – ощущение сказочности. Гостиница называлась «Красный лев», и в отведенном номере ждал большой букет мелких кремовых роз вперемешку с дымчатыми лилиями. И ваза с фруктами. Сейчас такие отборные «выставочные» экземпляры бананов, персиков, яблок можно увидеть и на наших улицах, а в 92-м году все это казалось футуристически-райским изобилием.

Как описать наш первый вечер в Амстердаме, блеск реки и каналов, мосты, отраженные в воде, сросшиеся в единое целое кварталы разноцветных старинных особняков!

Узкие тротуары старых улиц не вмещают нас четверых. Меж двух Татьян миниатюрная Анастасия Ивановна – как лягушка-путешественница из гаршинской сказки. Я же – позади, с чувством тревоги и беспокойства за темп, навязанный ей нашими молодыми провожатыми. На улицах еще много людей, но уже спускается откуда-то с небес северная зеркальная тишина. Свет неба отражается в каналах, и среди этого июльского благоденствия возбужденная речь, раскаты смеха особенно явственны, а порой и громки.

Зажигались окна, непривычные интерьеры с розоватым деревом потолков, внутренних лестниц, все окна – незанавешенные, демонстративно открыты взглядам.

Неожиданно с противоположной стороны канала послышался баритон, знакомая оперная мелодия. Нет, я не ошибся. Напористый сочный баритон разрастался, его подхватывали другие голоса, распахивались двери ресторанчиков, оттуда, словно на сцену, выходили всё новые участники этого невероятного, похожего на театральное, действа.

С удивлением Алисы в сказочной стране А.И. пыталась понять по нашим лицам – что происходит.

Между тем марш из «Аиды» разрастался, перелетал на другой берег канала. Оттуда ему вторили такие же победно-наступательные звуки. «Массовка» уже шла по обеим сторонам канала, вовлекая новых участников. Татьяны охотно поясняли, что как раз сегодня закончились занятия в университете и студенты по традиции отмечают это выдающееся событие возлияниями и шумным пением.

– Когда-то в России так праздновали Татьянин день, – восхищенно комментировала Анастасия Ивановна.

Мягкая и как будто немного виноватая улыбка, словно стесняется своего высокого происхождения, чу́дные темные глаза.

Мария Николаевна Львова. Мы познакомились с ней в «Русской православной зарубежной церкви» – так было написано на скромной табличке у одного из подъездов большого здания. И все последующие дни прошли под знаком ее присутствия. Оно вносило в нашу жизнь в Голландии свою краску – чистую и тоже как будто немного сказочную. Служил молодой темноволосый священник, прислуживали мальчики-подростки.

Церковь – что-то вроде квартиры, очень скромно убрана, бумажные иконки. Обстановка почти домашняя. Кроме нас с А.И., двух Татьян и Марии Николаевны Львовой, еще две пожилые дамы, плохо понимающие по-русски.

После службы мы пили чай с печеньем в помещении, напоминавшем московские кухни. Вот когда впервые зазвучала тема, одна из тем постоянного ее внутреннего спора, спора с самой собою. Тема, которая после обрела свое неожиданное и загадочное словесное воплощение в очерке «Моя Голландия».

…Обычно в России после Крещения, например, священника приглашают «за стол». А тут, в Голландии, вышло наоборот: после службы нас пригласил к чаю священник.

На хорошем русском языке (изучал в Париже) спросил о моих первых впечатлениях. На мое восхищение «раскованностью» голландцев ответил, что, к сожалению, оборотная сторона ее – грех. «О, конечно»…

Что означало это «О, конечно…»? Согласие c ним или только видимость согласия? Вздох по собственным душевным мукам?

«О, конечно…»

В Голландии присутствие Марии Николаевны постоянно ощущалось. Но и после, в Москве, особенно первое время, нам обоим ее не хватало. А в то июльское утро, выйдя из церкви, мы сели в ее небольшой автомобиль, Анастасия Ивановна впереди, я – между Татьянами, горячо обсуждающими, где нам находиться после окончания нашего срока в гостинице (обе настаивали, чтобы у них), – и Мария Николаевна повезла нас вдоль каналов, где зыбко покачивались разноцветные отражения двух-, трехэтажных домов с мягкими обводами фронтонов.

* * *

Здание, где проходила Пятая международная книжная ярмарка писательниц-женщин, занимало полквартала в центре Амстердама. На первый взгляд – кирпичный монстр, без окон, вызывающе громоздкий среди изысканных амстердамских особняков. Здание – историческое, когда-то здесь располагалась Амстердамская биржа, для которой оно и было построено в 1903 году в аскетичной манере, получившей впоследствии название «Северный модерн».

У входа толпился народ, висели красочные плакаты. По всему чувствовалось, книжная ярмарка – это событие в жизни города.

Однако внутри бывшая Биржа ошеломляла своеобразием стиля. Хрусталь люстр соседствовал с кирпичной шероховатостью стен, полированное дерево перил отражало свет солнца, проникающего сквозь стекла крыши. Среди этих столбов падающего сверху света дефилировала публика. Июльский зной, дававший о себе знать за стенами здания, здесь не чувствовался, в воздухе носился прохладный ветерок. Публика сочувственно отводила глаза от Анастасии Ивановны, одетой по-осеннему в пальто.

Дамы-распорядительницы нацепили нам на лацканы специальные гостевые бирки, повели знакомить с дамами, заведующими на выставке культурной программой. Те, в свою очередь, велели принести соки, кофе, фрукты, поглядывая на Анастасию Ивановну, восхищенно покачивали головами, приговаривая инкредибл, что означало – невероятно. Инкредибл – почти сто лет. Инкредибл – ясный ум в таком возрасте…

Потом повели показывать аудиторию, где завтра должно состояться выступление. Триста, а может быть, и больше, мягких кресел, поднимающихся амфитеатром к стеклянному потолку, выжидательная тишина. Неужели завтра, здесь? Сумеет ли овладеть вниманием такой большой аудитории, не понимающей русской речи?

Мы шли по галереям, переходам, просторным залам. Книжные развалы – чудеса современной полиграфии – зазывали к себе разноязыким хором. Не хотелось пропустить ни одну из выставленных книг. В большинстве случаев их представляли женщины. Не было здесь только книг на русском языке. И вдруг – словно в нашу сторону метнулся фиолетовый язычок пламени. С сумеречно-лиловой обложки на меня смотрели глаза Марины Цветаевой! В портрете легко угадывалась фотография коктебельского периода.

Это была книга стихов и прозы, переведенная на голландский Татьянами и еще двумя переводчицами.

Итак, завтра, здесь, в этом зале.

* * *

Большой номер в «Красном льве» А.И. обжила так же быстро, как и четыре года назад комнату в Коктебеле. Думаю, персонал этой фешенебельной гостиницы, много чего повидавший на своем веку, такого не видел. Всюду лежали вещи, проделавшие по воздуху путь из Москвы, прямиком со Спасской. Извлеченные из обшарпанного чемодана, они нисколько не страдали комплексом неполноценности, уютно расположились в шкафу, на диване, на стульях. На коврах рассыпались гомеопатические шарики, в ванной комнате среди мрамора и зеркал гордо стояла мятая алюминиевая кружка, видимо, привезенная еще из ссылки.

Смуглая индонезийка, прибиравшая каждый день в номере, только таращила от изумления ореховые глаза. Сегодня причин удивляться у нее было больше, чем обычно. Анастасию Ивановну трудно было узнать в светлом элегантном костюме, подаренном ей в Москве для этого случая Ольгой Рудаковой, дочерью ее подруги, эстонской художницы Ирины Бржеской.

Утро было ослепительным, за окнами гостиницы мягко погромыхивал трамвай. Мы завтракали в полутемной зале среди гравюр, посвященных первым голландским переселенцам в Америку. Анастасия Ивановна, прихлебывая кофе, говорила:

– Как вы думаете, что это будет? Я могу прочитать стихи – Маринины, свои.

Мне казалось, она испытывает волнение перед выступлением.

От гостиницы «Красный лев» до здания, где проходила книжная ярмарка, идти было совсем недалеко – всего один квартал. Но мы шли более получаса. Временами останавливались, А.И. о чем-нибудь спрашивала, толпа обтекала нас, как вода камень.

Однако к двенадцати мы были уже у входа. Теперь здесь висела свежая афиша, где понятные слова «Anastasia Tsvetajeva…» соседствовали с другими, читать – язык сломаешь. Впрочем, времени на это не было – к нам спешили устроительницы с уже знакомым «инкредибл» на устах. Теперь, правда, звучал и новый мотив. «Фул, фул», – говорили они с испуганными и восторженными улыбками. Зал заполнен до отказа. За время работы выставки такого еще не было. Инкредибл.

И вот – сцена. А.И. поднимается. Я же, проводив ее, спешу занять место где-нибудь в зале, поблизости. Но она просит, чтобы я сидел рядом с ней, настаивает.

Таким образом, я оказался на сцене перед несколькими сотнями глаз, в фокусе телекамер. Неуютность моего положения возмещалась, однако, возможностью наблюдать реакцию зала. Я видел вблизи от сцены лица Татьян, приветливо нам махавших, взволнованные глаза Марии Николаевны…

Расположение было таким: справа от Анастасии Ивановны сидела переводчица, а на некотором отдалении стоял свободный стул для дамы, той самой, которой предстояло вести программу. Скрестив руки на груди, она курила у кулис, щурясь от дыма, поглядывала то в сторону А.И., то на лист бумаги с распечатанным текстом. Казалось, мысленно прикидывает – какой жесткости вопросы способна выдержать пожилая леди.

…У Анастасии Ивановны разные оттенки голоса. Одни для друзей – уютные, насыщенные теплом. С людьми официальными голос учтив, но бывает и холоден. По-иному разговаривала с животными. Часто можно было услышать «душенька» и обращение на «вы» к какому-нибудь бродячему псу с несчастными глазами.

Но совершенно особым голосом читала стихи. Ясный, глубокий, похожий на звук альта или виолончели. Свидетельствую: так читала она в Амстердаме залу, где находилась малая часть тех, кто понимал русский, но слушающему мелодию ее речи завороженно.

Раньше мне не приходилось видеть ее выступающей перед большой аудиторией, теперь же я с восхищением отмечал ее способность мгновенно собираться, точность ответов, иронию, сопровождаемую одобрительным гулом собравшихся. Меня и раньше удивляла, а сегодня поразила и голландскую аудиторию потрясающая в этом возрасте память. Читает наизусть стихи Марины, свое, часть поэмы, посвященной Дж. Конраду, написанной ею по-английски…

Слушая ее, зал неистовствует, руки, кажется, сами по себе аплодируют, тогда как лица просветленны, и всем уже ясно, что если Марина гениальна, то Анастасия, по меньшей мере, феноменальна. Снимает телевидение Канады и Японии. Вопросы продолжаются. Поглядываю на маленький магнитофон, стоящий перед ней на столе, колесико крутится, лента неторопливо наматывается. Как хочется, чтобы сохранилось каждое ее слово, восторг зала, аплодисменты…

– Кто были ваши родители?

– Марина и я родились в Москве, в старинном доме со старинным укладом. Наш отец, профессор, преподавал историю изящных искусств в университете, на высших женских курсах и, кроме того, отдавал все силы созданию Музея изящных искусств, который неизвестно почему до сих пор называется Музеем имени А.С. Пушкина. Нами в основном занималась мать. Чрезвычайно, со всех сторон талантливый человек – великолепный музыкант, прекрасный художник. Знала многие европейские языки, переводила с них. При всем этом находила время заниматься нашим воспитанием. По складу души она была романтик. В детстве читала нам сказки, позднее – легенды, учила языкам. Тридцати семи лет умерла от туберкулеза.

– Как вы себя чувствовали после революции, продолжали писать?

– Я писала и после революции, но долго не печаталась. А в 1937 году была арестована и отправлена в лагерь без суда, как брали многих из интеллигенции. Десять лет была на Дальнем Востоке в общих бараках…

– Все эти годы была ли у вас какая-либо связь с вашей сестрой Мариной?

– Мы с ней виделись последний раз в 1927 году, когда Максим Горький пригласил меня в Сорренто. Туда Марина послала мне французскую визу, и я поехала в Париж. Это было последнее наше свидание.

– Когда вы узнали о смерти сестры? – Дама, задававшая вопросы, щурилась, и в этой повадке чудилось что-то рысье.

– Я догадывалась – что-то случилось. Я чувствовала. Я даже видела сон… Но я надеялась, что это фантазии, что она жива, – досижу срок, и мы увидимся. А в 1947 году до меня дошла весть, что она покончила с собой. Потом мне прислали телеграмму…

– Какова была Россия, когда вы вернулись из лагеря, – десять лет – немалый срок? – заглянув в свою бумагу с распечатанными вопросами, строго спросила ведущая.

– А я не вернулась. Только полтора года пожила у моего сына, который тоже был в лагере, далеко от меня – но к этому времени был освобожден. После чего меня снова арестовали и повезли на вечную ссылку в Сибирь – через пять пересыльных тюрем. Четыре с половиной месяца этапом – поездами… Там, в селе Пихтовка, я прожила семь лет. Об этом книга – «Моя Сибирь». А после смерти Сталина нас стали освобождать, затем реабилитировать. Только после реабилитации в 1959 году я смогла вернуться в Москву.

Вопросы продолжались. Слушая, я испытывал странную раздвоенность. С одной стороны, желание защитить ее от жестких вопросов. С другой – за трагической судьбой цветаевской семьи открывалась потрясающая панорама российской, почти столетней, жизни, и безнравственно было бы лишить права собравшихся в этом зале знать правду об этом.

– Можете ли вы рассказать, как отнеслись к самоубийству вашей сестры Марины? Какие, по вашему мнению, были причины?

– До самого последнего времени я была уверена, что причина одна – ее шестнадцатилетний сын. Дочь была похожа на отца, Эфрона. А сын Георгий – она звала его Мур, как кота, – похож был на Цветаевых характером, всем. Марина его обожала. В шестнадцать лет он был совсем взрослый человек. В Москве, которую им с началом войны пришлось покинуть, шла эвакуация, у него был свой круг. Когда они приехали в Елабугу, Мур ей заявил, что учиться здесь, «в этой дыре», как он выразился, не будет. И даже прозвучали такие жестокие слова: «Кого-то из нас вперед ногами отсюда вынесут». То есть пригрозил ей самоубийством. И тогда она решила, что должна поспешить это сделать сама, чтобы он жил. Так я думала. И это, несомненно, одна из причин и, может быть, главная. А в последнее время стало известно, что в Елабуге, где ей не давали работы, жилья, всячески притесняли, ее пригласили в КГБ и предложили сотрудничать. Тогда она поняла, что, если откажется, поставит сына в трудное положение, а согласиться – невозможно. В ее последнем письме (предсмертном) была такая загадочная фраза: «Я попала в тупик», – после этого и произошло самоубийство[1]. Собираясь возвратиться в Россию, Марина даже представить не могла, что я в лагере. Это скрыли от нее муж и дочь, которые уже были здесь, опасаясь, что она не поедет, – знала, что политикой я никогда не займусь, значит, попала в заключение – зря.

Колесико моего магнитофона крутится, бесстрастно записывается каждое ее слово, в том числе и вопросы, обращенные ко мне, например, читать то или иное стихотворение и в каком порядке.

Мне кажется, она не видит зал, и мощное его дыхание едва ли слышит. Скорее, только догадывается по яркому свету юпитеров о том, что она в центре внимания. А зал? Как передать эту атмосферу разрастающейся любви? Зал, начавший с любопытства, – не каждый день здесь бывают такие гости: девяностовосьмилетняя писательница из России, прошедшая лагеря и ссылки, – с каждым новым ответом все более проникается восторгом сопричастности.

Больше часа продолжалось ее выступление. Лента в магнитофоне остановилась, и мне в напряженной тишине, с которой зал слушал ее, неловко было щелкать крышкой и переворачивать кассету. Теперь жалею об этом, потому что шквал аплодисментов остался незаписанным.

Люди стояли в проходах, не расходились, аплодировали. Потом возникло стихийное движение из задних рядов амфитеатра к сцене. Словно хотели убедиться, что этот комок жизни и стойкости – не плод их воображения, а реальный человек. Возможно, это был час триумфа и признания. То, к чему она всегда относилась с иронической улыбкой.

Мы вышли в фойе вместе с тесным кругом обступивших ее, к ней тянулись руки с голландской книгой Марины с просьбой оставить автограф. Ей принесли стул. Она села и стала надписывать книги. И вдруг я увидел в ее руках книгу «Моя Сибирь» с потрепанной обложкой.

Книга эта здесь не продавалась, ее принес с собой молодой человек, как выяснилось, по фамилии Кунин. Прорвавшись к А.И. сквозь тесное кольцо, он сбивчиво рассказывал почти невероятное. Служил в армии под Москвой. Доведен был до такой грани, что уже собирался покончить с собой. Случилось так, что в библиотеке воинской части ему попала в руки «Моя Сибирь». Был потрясен. Женщина, оказавшись в тюрьме, потом в ссылке, выжила, не впала в отчаяние. Ее пример настолько его воодушевил, что он поверил в собственные силы, в то, что сумеет выстоять.

История могла бы показаться почти святочной, если бы сейчас на коленях у А.И. не лежала эта книга с затертой обложкой, проделавшая долгий путь из России.

Ее фотографии на следующий день обошли голландские газеты, запечатлев склонившуюся над книгой голову и сухую, покрытую рельефными венами руку с пером над развернутой страницей.

В один из вечеров мы возвратились в гостиницу довольно поздно. Шли по коридору к своим комнатам, и неожиданно я увидел на стене картину Сальвадора Дали с циферблатами часов, развешанными как блины на ветке дерева.

Я обратил на нее внимание Анастасии Ивановны. Она уже прошла вперед, но вернулась и с какой-то гримасой недоверия, приблизив к картине лицо, стала рассматривать изображенные предметы, потом, не оборачиваясь ко мне, все еще вглядываясь в картину, со скукой в голосе сказала:

– И что все это значит?

– Ну, вероятно, относительность времени, его текучесть, непостоянство…

Мне уже приходилось когда-то читать историю создания этой картины, одной из самых известных работ Сальвадора Дали. Дело было так: в тот день Гала, жена Дали, с кем-то из приятелей отправилась в кино, а его почему-то оставили дома.

Вот сидит он за столом. Печалится.

Искоса поглядывает, как муха летает по комнате. А мухи, известное дело, – «феи» Средиземноморья. Так, по крайней мере, полагали древние философы, и Дали с этим согласен. Он ее не отгоняет, в его трактовке муха еще и – Муза. И вдруг замечает: она садится на лежащий неподалеку, на краю стола, оплавляющийся на солнце круг сыра, камамбера.

Цепь ассоциаций в его голове включается мгновенно. На мольберте как будто специально дожидается своего часа небольшой пейзаж залива Порт-Льигата, законченный им несколькими днями ранее: пустынный берег, спокойно-равнодушное море.

Работает он быстро. На холсте появляется засохшая ветка старой оливы, на ней – оплывающий циферблат. Мертвое дерево и остановившиеся часы – воплощение ушедшей эпохи. Муравьи, а там, если присмотреться, есть еще и муравьи, облепившие положенные на стол циферблатом вниз оранжевые часы. Эти часы не деформированы, они в воображении Дали бескомпромиссно идут вперед, правда, зрителю без этих пояснений неясно, часы ли это вообще. Хотя все-таки, если внимательно приглядеться, догадываешься – часы, – изображена ребристая головка для их подзавода.

«Сюрреализм – это я», – писал о своем творческом методе Сальвадор Дали. Вероятно, с таким же правом он мог утверждать, что он еще и – символизм. Как и на картинах художников эпохи Возрождения, все, что изображает Дали, непременно что-то символизирует. К примеру, муравьи для него означают гниение. Поскольку еще в детстве он был потрясен видом мертвой летучей мыши, облепленной муравьями.

Покончив с муравьями, его кисть выводит лежащее на земле распластанное тело. Это даже не тело, а туловище и голова, в контурах которой, если приглядеться, можно угадать черты самого художника: опущенные веки с длинными ресницами, знакомая форма носа – с горбинкой.

Через несколько часов, к возвращению Галы, картина закончена.

Даже не понимая язык символов Сальвадора Дали, мимо этой работы трудно пройти, не остановив на ней взгляд. Соединенные вместе – старое дерево, часы, муравьи, морской пейзаж, – и другие детали создают притягивающую взгляд загадочную образность.

Анастасия Ивановна немного смягчилась. Ее, по-видимому, заинтересовал необычный ход творческого процесса.

Неожиданно она сказала с неприязнью:

– А вы знаете, как он над ней издевался?

– Над кем?

– Над Галей Дьяконовой.

– Дали?

– Ну, конечно. Он же безумный был. Подарил ей замок, совершенно ей не нужный. Она его туда и не пускала. Так он все-таки как-то проникал, ходил там за ней, ползал на четвереньках, пытался ее удивить тем, что ел собственные экскременты. Сумасшедший. Она мне описывала все это…

Я проводил ее до номера, открыл дверь пластиковым ключом с магнитной полоской. Потом сидел в кресле, разглядывая слегка привявшие мелкие розы, подаренные администрацией гостинцы несколько дней назад, ожидая, когда она возвратится из ванной комнаты. Я пока не понимал, какая связь между Галой, женой Сальвадора Дали, и Анастасией Ивановной.

И тут открылось для меня то, чего я раньше не знал. Анастасия Ивановна и Галина Дьяконова (ее подлинное имя Елена) состояли в переписке, и подробности личной жизни Галы, неизвестные широкой публике, она хорошо знала.

В тот вечер для меня это было откровением.

Я, конечно, вспомнил поразивший меня в свое время портрет девочки – подростка – Елены Дьяконовой, ее соученицы по женской гимназии, так ярко изображенной ею в книге ее «Воспоминаний». Но прежде у меня она никак не ассоциировалась с Галой – музой Сальвадора Дали.

…тоненькая, высокая, с длинными ногами, в коротком коричневом платье. У нее узенькое лицо, русая коса с завитком на конце и необычайные глаза: узкие, карие, с внимательным взглядом и такими темными длинными ресницами, что на них – потом я узнала, – оказывается, «можно положить рядом две спички!». В ее лице – упрямство и та степень застенчивости, которая делает движения – резкими, придает существу – дикость. Ее пристальный взгляд насмешлив. В ней нет ни тени игры – естественность, ставшая самобытностью!

Это и есть будущая Гала.

Их приязнь возникла в Москве в гимназии Потоцкой[2]. Это была не просто дружба, это было проявление очень сильных и странных чувств. Настолько острых, что спустя многие годы, наполненные событиями куда более значимыми, Анастасия Ивановна рассказывала о них, ничего не забыв, не упустив даже самых мельчайших психологических подробностей.

И о муках ее ревности к подругам Елены Дьяконовой. И содержание записки, которую она ей вручила, безоговорочный тон, по ее выражению, напоминавший требование капитуляции. Спустя восемьдесят пять лет она даже помнила фамилии своих соперниц, подруг Елены – Востросаблина, Луначарская, Вноровская.

…Никого из них видеть рядом с тобой не желаю. Если согласна быть моей подругой, писала она ей в записке, – иди сегодня из школы не с ними, а со мной. Буду ждать после занятий в гардеробной. Не глядя, она сунула записку ей в руку. И с трепетом стала дожидаться ответа. Время шло, школьный день заканчивался, но ответа не было.

И вот все покидают класс, а она все еще надеется и даже нарочно делает вид, будто ищет что-то в пустой парте, чтобы не уходить – вдруг Лена возвратится. Наконец выходит. Направляется в гардеробную. А там – неожиданно! – тоненький знакомый силуэт.

Имя Галя – придумала ей мать. А Гала – это ее собственное изобретение. По-французски – «праздник».

…один из самобытнейших характеров, мною встреченных, – писала А.И. – Взгляд ее узких, поглощающих глаз, движение волевого рта… смех ее охватывал, как стихия. Как нас с Мариной. Только была в ней Марине и мне не присущая, какая-то ланья пугливость, в которой было интеллектуальное начало, только внешне выражаемое мгновенной судорогой смеха, вскипающего одним звуком, почти давящим ее; взлетали брови, все ее узенькое лицо вспыхивало…

Сестры Цветаевы приглашали ее к себе в Трехпрудный на субботу и воскресенье, пытались развлечь, как могли. Анастасии Ивановне еще запомнились ее расширяющиеся от сопереживания, чуть ли не пульсирующие зрачки, когда они (Ася и Марина) рассказывали ей о своих горестях, об их поездках с матерью в Швейцарию.

В семнадцать лет у Гали Дьяконовой открылся туберкулез. Семья отправила ее лечиться в Швейцарию. Отчим, который ее очень любил, даже слег от переживаний.

В те времена диагноз «чахотка» звучал как приговор. В Германии примерно каждый седьмой немец умирал от туберкулеза. Роберт Кох, немецкий врач, микробиолог, открыл причину этой болезни, бациллу, названную впоследствии его именем. Но эффективного лечения он предложить не смог. Созданная им вакцина с использованием ослабленной туберкулезной палочки оказалось неэффективна. Пациентов посылали в Альпы дышать горным воздухом. В редких случаях это помогало. Чахотка косила налево-направо и в России. От туберкулеза в тридцать семь лет умерла мать Марины и Аси.

Галя Дьяконова вытащила счастливый билет. Трудно сказать, что ей больше помогло – воздух альпийских лугов или любовь молодого поэта Эжена Гренделя, с которым она познакомилась в санатории в Давосе. Вероятно, ее пылкая натура, образованность, интеллектуальное начало, которые так пленили Асю и Марину Цветаевых, и Эжена Гренделя не оставили равнодушным. Хотя, как признавалась Гала, его стихи ей не понравились, однако приятно было слышать из его уст, что это именно она вдохновила его на их создание. Вскоре он стал подписывать свои произведения псевдонимом, который Гала для него придумала, – Поль Элюар.

После лечения в Давосе Галя Дьяконова возвращается в Москву, но чувства, которые зародил в ней французский юноша, вспыхнули с новой силой. В ее письмах Эжену во Францию были слова и о том, что они не расстанутся, но при этом – осмотрительность целомудрия! – они не будут переходить границу в своих отношениях, пока не получат благословение церкви. Элюар отвечал ей полной взаимностью.

Между тем в Москве мать и отчим были решительно против их брака. Дошло даже до того, что Галя Дьяконова вскрыла себе вены на запястье, чтобы доказать им свою решимость уехать из дома к своему избраннику.

В 1916 году она приезжает во Францию и остается в семье Эжена дожидаться его возвращения из фронтового госпиталя, где он проходил службу.

В семнадцатом они поженились, а через год у них родилась дочь. К этому времени цикл любовной лирики принес Элюару известность во Франции, как он полагал, благодаря «женщине-празднику», вдохновлявшей его.

Однако в 1929 году их брак распался. Анастасия Ивановна считала, что причиной всех бед был Сальвадор Дали: это он «увел» ее от Поля Элюара. Ей даже «пришлось», как она выразилась, оставить одиннадцатилетнюю дочь… После я прочитал о Гале и Дали нечто совершенно иное, о чем Анастасия Ивановна, по-видимому, не знала. А может быть, знала, но не хотела это обсуждать.

Брак Елены и Поля Элюара развивался довольно причудливо. В 1921 году они приехали в Кёльн к художнику Максу Эрнсту. К этому времени он уже был известен в Германии и Франции своими авангардной живописью, офортами и коллажами.

С Эрнстом у Элюара завязались очень тесные отношения, какая-то особая разновидность мужской дружбы. Гала охотно позировала художнику. Элюар отобрал коллажи Макса для иллюстрирования своего сборника «Повторения».

Совместная работа над книгой настолько их объединила, что естественным продолжением этой дружбы стала близость Макса Эрнста и Галы, чему Элюар всячески способствовал. Через год они жили все вместе во Франции под одной крышей, разделяя супружескую дубовую кровать, подаренную родителями им на свадьбу. Результатом этого союза стала небольшая книжка Элюара и Эрнста – поэта и художника – с говорящим названием – «Несчастья бессмертных», вышедшая в 1923 году.

Анастасия Ивановна встретилась с Галей Дьяконовой и Элюаром в 1927 году в Париже, когда возвращалась в Москву из Сорренто, где она встречалась с Горьким. Со школьной подругой и ее мужем она провела целый день. Элюар ей понравился. Она нашла в нем сходство с Маяковским. Расставаясь, он сказал ей: «Второй раз в жизни я всерьез разговаривал с женщиной. Первый раз это была Гала, второй раз с вами, – и обе вы – русские…»

Гала вдохновляла и Макса Эрнста, и Поля Элюара. Но, вероятно, роль, которая ей была отведена в отношениях этих двух ярко одаренных людей, ее саму удовлетворить не могла. Все это, по-видимому, привело к ощущению одиночества, исчерпанности брака с Элюаром да и жизни вообще. Неслучайно спустя несколько лет во время прогулки в скалах, в Кадакесе, куда привел ее Сальвадор Дали, она призналась ему, что хочет умереть, и попросила сбросить ее со скалы в пропасть. Дали был поражен силой и искренностью ее слов. В своей книге «История одного гения» он описал свои переживания, связанные с ее необычной просьбой.

Дали и Гала познакомились в 1929 году в Кадакесе. Дали только что возвратился из Парижа, где он вместе с Бунюэлем закончил монтаж фильма «Андалузский пес» – шестнадцатиминутный сюрреалистический немой фильм, кошмарное сновидение Бунюэля, при просмотре которого китайский мажордом Чарли Чаплина, случайно увидев некоторые сцены фильма, упал в обморок (сам Чаплин к фильму отнесся с интересом). Было отчего. Набор фантасмагорических сцен, не имеющих смысла, – это еще цветочки, а вот сцена, где Бунюэль разрезает бритвой глаз, – способна уложить не только китайского мажордома. Возвратившись домой, Дали пригласил к себе две богемные пары – художника Рене Магритта и Поля Элюара с женами.

На следующий день после приезда гостей Дали и Гала повстречались на пляже.

Так начались их отношения, кардинально изменившие жизнь Елены Дьяконовой и Дали.

– Малыш, – сказала она ему тогда, в Кадакесе, – мы больше не расстанемся. Скоро вы будете таким, каким я хочу вас видеть.

Чахотка, которую она поборола, вероятно, обострила в ней чувство жизни, притупила, если не стерла вовсе инстинкт материнства. Елена Дьяконова не вернулась к Полю Элюару и больше никогда не виделась со своей дочерью. Однако в причудливой форме материнский инстинкт все же всплыл в ее отношениях с Дали, который за десять лет до их встречи тяжело перенес смерть матери и мысленно не мог с ней расстаться.

На фотографии, сделанной в фотокабине вскоре после их знакомства, в 1929 году, Дали выглядит как успешный студент накануне выпуска – умное лицо с легкой иронической улыбкой. И пока что без эпатажных тараканьих усов. Прильнувшая к нему узколицая Гала-Лена Дьяконова на этой фотографии скорее похожа на любящую мать, к которой сын приехал на каникулы. Необычная мать и странный сын. Ей исполнилось тридцать пять, Дали был моложе ее на десять лет.

Вскоре без сожаления она покинула семью, респектабельную квартиру в Париже и переехала в Испанию в скромную хижину Дали на берегу залива. Похоже, ей нужен был новый импульс жизни, а Сальвадор Дали оказался как раз тем человеком, на которого не жалко было потратить свои силы…

Дали в своей эпатажной манере с иронией так отзывался о своем отношении к Гале: «Я люблю Галу больше матери, больше отца, больше Пикассо и даже больше денег». А потом на полном серьезе писал: «Спасибо, Гала! Это ведь благодаря тебе я стал художником. Без тебя я не поверил бы в свои дарования! А ведь правда, что я люблю тебя с каждым днем все сильней и сильней…»

Спустя годы, уже оставшись с Дали навсегда, Гала писала Анастасии Цветаевой, что зиму проводит в Нью-Йорке, лето – в Испании, а весной приезжает на несколько недель в Париж. В письме она просила А.И. прислать ей книгу «Воспоминаний», чтобы перевести ее для Дали. «Много раз дружила с мужчинами, – признавалась она Анастасии Ивановне, – но никогда с женщинами. Ты моя единственная подруга». В Россию она собиралась, но так и не приехала – «…Дали не может работать без меня…»

В тот вечер в Амстердаме, слушая рассказ А.И. о ее школьной подруге и жестоком Сальвадоре Дали, я еще не думал, что Анастасия Ивановна, возможно, переживает такое же или похожее чувство ревности к Сальвадору Дали, какое когда-то испытывала к подругам Лены Дьяконовой в гимназии Потоцкой.

В общем, феминистский Конгресс в Амстердаме оказался как раз тем самым местом, куда нам, видимо, и следовало попасть.

* * *

Время в Голландии течет очень быстро. Уже третий день мы живем у Татьян. И каждый день столько событий, что любое из них хотелось бы остановить, задержать, не дать исчезнуть.

Пора, наконец, рассказать о них.

Собственно, голландка только Татьяна Дас, хозяйка дома. Ведал ли Пушкин, что его «Евгений Онегин» полюбится и здесь, в Королевстве Нидерландов? Высокая, спортивная, с кельтской нордической жесткостью в лице и немного растерянной улыбкой. Казалось бы, ничего общего с привычным обликом Татьяны пушкинской. Но родители, по-видимому, не случайно выбрали ей это имя, угадали суть будущей мечтательной и поэтической натуры. Двумя днями позже мы оказались в гостях у этих простых и радушных людей, позвавших нас в свой уютный дом, заставленный книгами и цветами. Татьяна Дас переводила стихи Марины Цветаевой для сборника, вышедшего в Голландии, и, знатоки говорят, переводы удачные.

Вторая Татьяна родом из России. Какими-то судьбами занесло ее сюда лет девять назад, и Татьяна Дас приютила ее у себя. В лице ее с нежной кожей и выразительными глазами есть что-то напоминающее «Девочку с персиками» Серова. Но, в противовес уравновешенной и рассудительной хозяйке дома, все в ней взбаламучено, взвинчено. Учится на каких-то высших феминистских курсах, увлекается китайской гимнастикой и древнерусскими религиозными текстами, прилежно посещает церковь. Анастасией Ивановной восхищена до слез, никого к ней не подпускает. Даже не дает мне измерить ей давление. Тяжелая психастения.

Все время попадает в какие-то необычные истории. Вчера, например, пришла с огромной коробкой пирожных: какая-то фирма проводит рекламную кампанию, для чего наняла двух парней, которые должны были их раздавать по одному, вручая одновременно проспекты компании. Таня (московская), взяв предложенное ей пирожное, сказала, что у нее сейчас гостит семья из России и одного ей мало. Сердобольные голландцы отдали ей все, что у них оставалось, т. е. всю эту огромную коробку, не вместившуюся в холодильник.

Анастасия Ивановна эту историю воспринимает как полуреальную и относит ее на счет сказочности всей Голландии.

Вечер. Оранжевый квадрат солнца с голубоватыми тенями оконного переплета на противоположной стене. А.И. сидит на высокой двуспальной кровати времен немецкой оккупации Амстердама, упершись ногами в табурет. На коленях широкий блокнот, что-то гоголевское в ее профиле, в низко склоненной над бумагой голове. За ней пристально наблюдает с подоконника кот по кличке Петр, и сюда же пружиной взметнулась серо-тигровая кошка Павел – религиозные реминисценции Татьяны-московской, давшей им имена. Анастасия Ивановна просит выпроводить голубушку в другую комнату, опасаясь, что та нечаянно царапнет по глазу. Петр, нехорошо подвывая, уклоняется от выдворения и в знак протеста оставляет на полу небольшую, но резко пахнущую лужу. Павел взметнулась на книжный шкаф и когтистой лапкой отбивается от Татьян, пытающихся ее оттуда снять. Жанровая сценка в духе «малых голландцев».

* * *

На следующий день – знаменитый «Ночной дозор» в Государственном музее, который Анастасия Ивановна так хотела увидеть. Огромное, во всю стену, полотно с мастерски разыгранными, напоминающими театральное действо планами, с золотистыми рембрандтовскими вспышками одежд среди темных фигур. И уже на самом переднем плане картины за границами рамы – кресло на колесиках, а в нем легкая согбенная фигура А.И.: служительница, охраняющая картину, сделала исключение и позволила нам подвезти ее поближе, миновав заграждение.

Всего в квартале отсюда музей Ван Гога. Осанистый, похожий на портье сотрудник Рейхсмузея на нашу просьбу разрешить перевезти на этом кресле «очень-очень пожилую леди» на другую сторону площади в музей Ван Гога сделал удивленные глаза – никогда еще с подобными пожеланиями к нему не обращались. Однако в ту же минуту согнал с лица изумление, очевидно, не подобающее сотруднику такого музея. Второй раз брови его поднялись, когда он узнал, что посетительнице идет девяносто восьмой год и она из России.

Несколькими минутами позже прохожие не без интереса наблюдали необычную процессию: важный господин в костюме, застегнутом на все пуговицы, с достоинством толкал впереди себя музейную коляску с пожилой дамой в сильных очках, сзади же следовали человек семь–восемь – Татьяны, Мария Николаевна, я и еще несколько увязавшихся за нами любопытствующих.

Анастасия Ивановна сидела, подавшись вперед, так что могло показаться, будто она что-то потеряла и теперь внимательно осматривает брусчатку улицы. На самом деле она дремала.

Какова мера иррационального у обычного человека и у художника? Ван Гог, Сальвадор Дали, Врубель… Какие графитовые стержни нужно ввести в реактор собственного безумия, чтобы творческая энергия потекла в нужное русло и дело не кончилось отделением для буйных?

«Маринина проза – водопад, горный поток, моя – тихий ручей, отражающий берега», – говорила А.И. Может быть, она лучше, чем Марина, умела обуздывать собственное безумие? «Сдержанный – значит, есть что сдерживать», – любила повторять Маринину фразу, примеривая ее то ко мне, то еще к кому-нибудь из знакомых. Так достают из шкафа одежду, из которой вырос, ее можно повертеть в руках, полюбоваться и без сожаления отдать другому. Но тот, кто внимательно читал ее прозу, должно быть, не раз удивлялся половодью, прорывающему плотины запретов, мнимых и настоящих. Не поэтому ли в музее Ван Гога все ее приводило в восхищение?

«Цветущий миндаль», «Подсолнухи», «Комната» – возле этих картин лицо ее оживлялось, голос становился ласковым, восхищенным. Невероятное напряжение цвета, энергия каждой линии. В «Автопортрете с отрезанным ухом» – ирония, горечь перед бессмысленностью жизни. Ее уродливостью и красотой, ставшими в какой-то момент несовместимыми с жизнью художника?

– Импрессионизм – мое любимое в живописи. Импрессионисты пишут так, как близорукие – видят. Без линий, без подробностей – цвет, тени, масса очертаний. Но у Ван Гога – не так.

Дама-экскурсовод благосклонно улыбнулась пожилой леди из России, и мы не спеша заскользили за ней по паркету в войлочных шлепанцах поверх обуви, не нарушая благоговейную тишину музея. Попутно выяснилось происхождение слова «импрессионизм»[3]. Какой-то газетный рецензент, посетив выставку Сезанна, Моне и Ренуара, насмешливо заметил – дескать, у этих художников нет ничего за душой, кроме впечатления (impression).

И это словечко, брошенное с сарказмом, неожиданно стало названием нового направления в живописи… Тогда я впервые об этом услышал. Анастасия Ивановна, мне кажется, об этом тоже не знала – слушала с большим интересом.

– …А теперь взгляните на эту работу. Динамика цвета и мазка наполняет жизнью и движением даже неодушевленные предметы, как, например, стул, кровать в его спальне. Там, в Арле, он написал свои сияющие солнцем пейзажи юга Франции – «Красные виноградники» (полуулыбка и мягкое движение руки в нашу сторону) вы можете увидеть у себя, в Москве, в своей картинной галерее. Так же, как и его «Пейзаж после дождя».

– Мои любимые, – добавила А.И. размягченным голосом.

– …Ван Гог работал и ночью. Обратите внимание – знаменитое «Ночное кафе», мы сейчас как раз возле этой работы: ярко залита светом терраса, столики на ней – она написана при свечах, которые он прикреплял к своей шляпе и к этюднику…

Увы, теперь того уютного музея Ван Гога в Амстердаме не существует. Вместо него по проекту японского дизайнера в 2013 году выстроили новое здание, напоминающее show-room дорогих автомобилей. Много стекла, бетона… Работы Ван Гога выглядят как потерявшиеся в толпе дети среди этих масштабных стен. Теперь их воспроизводят на огромных экранах, и это смотрится тяжело и нелепо.

А в тот день мы стояли с А.И. в мягком полумраке у ярко освещенной картины в тяжелой коричневой раме – последней картины Ван Гога, которую он успел написать за неделю до смерти, и все было предельно ясно – эти черные мазки неба, тоскливое поле пшеницы, торчащей от порывов ветра в разные стороны, реющая стая ворон над ней…

А вскоре последовала финальная развязка, когда он отправился на пленэр с этюдником и револьвером. Вероятно, ему хотелось еще раз запечатлеть, как, потревоженная выстрелом, порывисто взлетает над полем воронья стая. Трудно поверить, что он сознательно свел счеты с жизнью, ведь роковой выстрел вполне мог быть и случайным… иначе зачем он брал с собой кисти и краски. Как бы то ни было, вернулся он в дом с пробитой грудью, истекающий кровью и еще успел дождаться приезда брата Тео, сказать ему прощальные слова…

* * *

В Голландии мы уже неделю. В квартире у Татьян душно. Вышли в парк. Сидим в раскидистой тени каштана, неподалеку от дома и совсем близко к реке Амстел, откуда доносятся легкая прохлада и сполохи от солнечной ряби на воде. Говорим о новых голландских друзьях, вспоминаем наших близких. И как-то мало-помалу разговор неуверенно возвращается к московской жизни, к еще неостывшим событиям недавнего девяносто первого года.

Анастасия Ивановна политикой никогда не интересовалась. Она и Алю Эфрон, свою племянницу, порицала за то, что та, возвратившись из Франции в Москву, с головой погрузилась в эту скучную, чуждую ей и Марине, партийно-комсомольскую бурливость, неизменно подавляющую индивидуальность. На первом плане для А.И. всегда была человеческая личность, а точнее – личность творческая. И чем очевидней она проявлялась, тем больше симпатий вызывала.

Перефразируя известный афоризм, политика интересовалась ими больше, чем они ею. Но август девяносто первого года всколыхнул всех, и Анастасию Ивановну тоже не оставил равнодушной. Это были три дня обжигающей тревоги и при этом, как ни странно, какой-то смутной удовлетворенности, что все, наконец, определилось, и подковерная борьба вышла на поверхность.

Опасение, что все может закончиться гражданской войной, также присутствовало. Но по большому счету, в это мало кто верил, всем хотелось перемен, реальных изменений жизни к лучшему. Сейчас трудно поверить, что были времена, когда на полках сиротливо стояли трехлитровые банки с березовым соком, якобы самым любимым напитком россиян. Здесь же лежали пакеты с лавровым листом. Всё. На этом список «продуктов питания», как говорил Андрей Борисович, сын А.И., заканчивался. «Горби», – так называла Горбачева западная пресса, оказался плохим «кризисным менеджером».

Инфляция к этому времени достигла заоблачных значений. К примеру, наша соседка по коммунальной квартире без труда продала дачу – домик за городом. И очень гордилась, что выручила хорошие деньги. Спустя неделю на эти деньги можно было купить лишь килограмм колбасы.

Народ заволновался, от перестройки ждали не этого. Бывшие республики стали расползаться, как гоголевские раки – в разные стороны. Но никто подходящих рецептов для исправления ситуации не предлагал. Наиболее вероятными представлялись два сценария развития событий. Первый – радикальное изменение политической и экономической системы. Каким образом это могло бы произойти в кратчайшие сроки – подходящих рецептов не было. И второй, не раз опробованный в России, – усмирение бунтующих с помощью войск и с последующим вторым ГУЛАГом, – вот это казалось наиболее реальным и выполнимым в сложившейся ситуации. Так и случилось.

До этого в русской политической лексике такой аббревиатуры не встречалось – ГКЧП. Слова, составленные из одних согласных, были – например, РСФСР. Но две симметричные «С» и фарфоровая подбоченившаяся сахарница с ручками между ними не звучали так зловеще, как ГКЧП[4]. Новая аббревиатура перекликалась по созвучию с другой – ВЧК[5], оставившей в исторической памяти людей «красный террор», приговоры и расстрелы без суда. Она явственно отдавала печатным шагом сапог и передергиванием затворов. А потом к этому звуку прибавился реальный грохот гусениц по асфальту. По улицам стало невозможно проехать из-за танков и крытых брезентом грузовиков с солдатами.

Девятнадцатого августа по телевизору транслировали «Лебединое озеро». Балет то прерывали, то опять включали. Происходило что-то непонятное. Потом показали длинный голый стол. За ним сидели люди с тревожно-брезгливым выражением на лицах. У главного путчиста тряслись руки, видимо, от волнения. Но народ по привычке объяснял это «употреблением», притом неумеренным. В перерывах между заявлениями «хунты», как ее сразу окрестили, транслировали «Лебединое озеро». Опять прерывали и вновь включали, чтобы сообщить о Горбачеве, который по непонятной причине продолжал усиленно отдыхать в Форосе, в Крыму.

Анастасия Ивановна спрашивала меня, почему он не вмешался. Почему уехал из Москвы в такое время? Она хотела подробностей. А мне нечего было ей ответить, да и волновать ее не хотелось. Знаю, что до этого к Горбачеву она относилась с большой симпатией, его портрет, кем-то ей подаренный, стоял у нее на шкафу на видном месте.

Я пересказывал ей официальную версию, согласно которой путчисты закрыли его на даче в Крыму, лишили возможности связаться с Москвой. Но по слухам, которые позже как будто подтвердились, за день до объявления ГКЧП, т. е. государственного переворота, к нему в Форос приезжали и что-то с ним обсуждали эти самые люди, которых 19 августа мы увидели в перерывах между па-де-де. Неуклюжесть названия «Комитет… положения…» сочеталась с общей нелепостью затеи вернуть джинна, вырвавшегося на свободу, обратно в бутылку. Что-то у них явно не вытанцовывалось.

Опять-таки, если верить молве, Горбачев всю эту бодягу организовал сам, как говорили, выжидал и очень даже надеялся, что путчисты смогут окоротить Бориса Ельцина, который тогда стремительно набирал популярность. Девятнадцатого августа танки начали окружать Белый дом, где находились сторонники Ельцина.

Надвигалась страшная ночь. По ту сторону баррикад включали и выключали яркие прожекторы, делавшие рельефными мусорные баки, садовые решетки, спиленные ветки деревьев, лица людей, взявшихся за руки… Они хорошо осознавали, что их жизни в эти часы висят на волоске.

Казалось, ночной штурм неизбежен. Танкам не составило бы труда раскидать, как детские игрушки, сложенные баррикады. Помню, как по московскому радио, кажется, по «Эху», неожиданно сообщили новость, которая, очевидно, должна была поднять всем настроение. Будто бы на выручку к осажденным в Белом Доме из Алабино, что в сорока километрах от Москвы, движется кавалерийский полк «Мосфильма», созданный некогда для съемок фильма «Война и мир». Воображению уже представилась картина конной атаки алабинских гусар, теснящих танки. Однако каких-либо дальнейших сообщений о действиях конного полка так и не поступило.

Но чудо все-таки случилось.

Где-то ближе к ночи все, кто, не смыкая глаз, смотрел телевизор, а таких было большинство – город не спал, свет был во всех окнах, – вдруг увидели на своих экранах, как появился, буквально выпорхнул откуда-то из темноты легкий танк с невиданным до этого трехполосным флагом – российским триколором – и на всех парах понесся вдоль человеческой стены, стоящей у баррикад. За ним еще несколько с такими же новыми, теперь уже российскими, флагами вместо прежнего с отжившими серпом и молотом. Вот это был переломный момент этой ночи. Глядя на танк с правильным флагом, многие, как говорят, вытирали слезы.

Конечно, Анастасия Ивановна всего этого видеть не могла, поскольку была в это время в Эстонии, в Кясму. А если бы и находилась дома, тоже ничего не увидела бы – телевизора у нее нет. Догадываюсь, что многое из того, о чем я ей рассказывал во время наших бесед в Голландии, ей было известно и от Андрея Борисовича, и от навещавших ее друзей.

Последствия этих событий сказывались все последующие месяцы. Прошел почти год, все как будто понемногу улеглось, но ощущение тревоги полностью не исчезло. Предприятия закрывались. Многие оказались без работы и, соответственно, без средств к существованию. Все обесценилось вмиг. Опасаясь рецидива путча, те, у кого была возможность и горячее желание, стали собирать вещички и двигаться на ПМЖ куда глаза глядят. Почему-то нашлось немало тех, кто решил ехать в Канаду и даже в Австралию или в Новую Зеландию. Дорога в Израиль и оттуда – транзитом – в Штаты до этого уже была проторена.

Накануне отъезда в Голландию в поисках сувениров я оказался на Старом Арбате. Здесь, как и на соседних улицах, полно народу. Толпа колышется, медленно перемещается вдоль рядов сувенирных лавок. В такую жару, оказывается, людям нужны простые вещи: гжель, военные ушанки со звездой, матрешки, палехские шкатулки с жар-птицами.

В Гусь-Хрустальном зарплату выдают натурой – вазочками для варенья, хрустальными салатницами. Пожалуйста, вот они – здесь. Бывшие секретные заводы выпускают теперь кастрюли. И они тоже идут в счет зарплаты.

Откуда-то появился живой Ленин. Увидев его, толпа поднавалила.

– Тише! Повалишь! Куда прешь! – сердится хозяин больших матрешек, расставленных прямо на асфальте.

А вождь прогуливается как ни в чем не бывало. Июнь, жара, вокруг публика в шортах, майках, ситцах, а он в полном облачении. Но как-то уж странно бестелесен. Словно и в самом деле воспрял в своем склепе и явился народу – прямиком из Мавзолея.

Почему-то ходит с перламутровым театральным биноклем, часто вскидывает его, пристально вглядывается куда-то в толпу, как будто кого-то высматривает или не совсем понимает, куда попал.

– Что, мамаша, а гедисочка твоя почем будет? – балагурит с курбастой[6] теткой, прыскающей водой из бутылки на пучки редиски с белыми носиками, сложенные пирамидкой на постеленной на асфальте клеенке.

– Тебе задаром…(крестится).

– Згя, згя, это твой овеществленный тгут, ферштейн?

Ласково щурится, натурально картавит.

Между тем в тылах ресторана «Прага» на помятой крыше «Жигуленка» в динамике взорвалась лезгинка. Резко и отрывисто, под частую дробь барабана и всплески бубна воинственно вскидывают руки молодые кавказцы. Сверкают глаза, ноги движутся в стремительно нарастающем темпе… Толпа откатила назад, образовав для них пространство. Кто-то пронзительно свистит в такт пляске, заложив пальцы в рот.

Все опять перемешалось – толпа, пляски, музыка…

* * *

…На улицах в Амстердаме вдоль каналов местами тоже заторы. Здесь народу не меньше, чем в Москве на Арбате. В какой-то момент нас с тротуара оттесняют на цветную асфальтовую дорожку. Здесь свободно, но прямо на нас по этой специально размеченной полосе асфальта, как солнечные мельницы, сверкая спицами, катят, не сбавляя скорости, велосипеды. Не хватало нам угодить здесь под колеса… Брр-р…

И вот уже мы вновь продолжаем наш неспешный ход вдоль канала в прежнем неторопливом темпе. В человеческом потоке – многообразие лиц с разными оттенками кожи. Попадаются даже с каким-то необычным, зеленоватым отливом. Оказывается, это жители Суринама, бывшей колонии Нидерландов. Теперь, объясняет Татьяна Дас, пришло время отдавать им долги. Какие долги? Ну, как же, эксплуатировали их! Добавляет она это с такой горячей убежденностью, что невольно восхищаешься в который уже раз голландской толерантностью. А неприятный сигарный дым, который распространяется вслед за ними, ну да, так и есть – это запах травы. Да, покуривают. Столетиями их эксплуатировали, теперь могут расслабиться в метрополии.

Вода плещется почти у самых камней мостовой, старая баржа, превращенная в жилище, с клумбой ярких цветов, высаженных на корме, покачивается на волнах от проходящих моторных лодок. Обитатели этих барж сидят за столиками в шезлонгах посреди реки Амстел, и, похоже, их занимают совсем иные проблемы, чем нас, приехавших из России.

Конечно, кульминацией нашей голландской поездки было выступление Анастасии Ивановны в большой аудитории книжной ярмарки. Газеты, радио, телевидение уделили ему немалое внимание. Фотографии, интервью, мне кажется, оставили заметный след в культурной голландской жизни того лета. Насколько я знаю, в нашей стране никаких сообщений на эту тему не было. России в то время было не до того.

Наша жизнь в течение этих пятнадцати дней пребывания в Голландии складывалась из разных бытовых эпизодов и маленьких открытий. После скромной московской еды голландский хлеб и еда восхищали Анастасию Ивановну не меньше, чем пища духовная.

…Каждый день на столе разнообразие фруктов, – писала она в своем путевом дневнике. – Хлеб – о нем нужно сказать особо. Голландский хлеб мало похож на русский – круглой пластинкой, с орехами, изюмом, плотный, но нисколько на русские куличи не похожий. Я могла бы тут одним им питаться. Но очень белого – не видела, скорее – серый, как часто в Швейцарии.

Обед – поздний: суп в широких чашках, навстречу вегетарианству моему – салаты, помидоры, бобы, еще не называемая по-русски изысканность разнообразия, и – голландская селедка необыкновенно нежного вкуса. Говорят, бочонок такой селедки в начале рыболовецкого сезона рыбаки в знак уважения преподносят в дар королеве. Царский подарок!..

* * *

Ну, как побывать в Голландии и не увидеть знаменитых коров? Уж если «ловить жизнь за хвост», не лучше ли попытаться сделать это на голландской ферме?

Герда Мейеринк, устроительница книжной ярмарки, пригласила нас поехать с ней в ее родовое гнездо, к родной сестре – увидеть своими глазами, как коровы уже сейчас тестируют на себе электронную амуницию будущего – специальные чипы, сообщающие хозяевам об их самочувствии, их коровьей активности и качестве выдоенного молока. Анастасия Ивановна с радостью согласилась.

В доме, куда мы приехали, присутствовал старинный сельский уют, создаваемый не одним поколением. В гостиной печь и камин облицованы голубовато-синими изразцами с нанесенными на них характерными голландскими сюжетами. Вот островок суши и мельница в виде башни с четырьмя лопастями крыльев, к ней притулился домик под стриженной соломенной крышей; а вот рыбак, а может, крестьянин, копается возле лодки, а неподалеку парусник, наклонившийся от ветра.

Герда ласково поглаживает эмаль изразцов. Технология изготовления делфтского фарфора как будто не очень сложна. Разливают глину по формам, потом запекают в печи, как пирожки, только при высокой температуре, а после покрывают белой эмалью и уже по ней тонко выписывают кобальтом разные сюжеты. Так появляются знакомые нам синие мельницы, тюльпаны, кораблики под парусами.

…А вот еще изразец, Герда говорит: теперь такие уже редко где увидишь. Разве что – в музее.

Действительно старинный – весь в паутинках мелких трещин, особенно по углам. На нем густо-синим очень реалистично изображен дядька в шляпе с выпирающим из-под пиджака животом. Как будто даже слегка навеселе – старается держаться прямо. Подхватив рыбу за жабры, волочит ее хвостом по земле. Жанровая сценка.

Мы разглядываем развешанные на стенах написанные маслом картины с изображениями лошадей и собак, сцены охоты. А когда сели за стол, хозяйка фермы, лукаво щурясь, загадала нам загадку – принесла деревянный ящик с дырками в крышке, похожий на посылочный для фруктов.

Оказалось, в старину, когда еще не было современного отопления, его использовали для обогрева. Ставили под стол, за которым обедали. А внутрь помещали извлеченный из печки глиняный горшок, наполненный горячими углями, и сквозь дырки в крышке тепло распространялось вверх, согревало ноги.

Экскурсия заняла целый день, и я уже обеспокоился тем, что Анастасии Ивановне не удастся отдохнуть, прилечь хотя бы на полчаса, как она это обычно делает в Москве. Последние дни были особенно насыщены встречами, интервью. В зале Международной книжной ярмарки журналисты устремились к ней, но встретиться со всеми просто не было физической возможности. «Они доят меня, как своих коров», – отшучивалась А.И., стараясь по возможности не отказывать очередной даме с блокнотом, магнитофоном и неизменным букетом бледных роз.

После обеда с мясными блюдами, которые она украдкой, чтобы не обидеть хозяев, сгружала в мою тарелку, она переместилась в кресло у окна полюбоваться на идущее вдоль дороги пятнистое стадо, да так и просидела минут пятнадцать, уронив при этом на грудь отяжелевшую голову. После чего открыла глаза и слегка хрипловатым голосом спросила, включаясь в начатый перед этим разговор, так, будто и не засыпала. Хозяйка ответила, а Герда, ее сестра, которая нас сюда привезла, перевела с голландского на английский, что коров – двести, телят – уже не помню сколько, кажется, пятьдесят, еще есть лошади и пони. Четыре человека, включая хозяина и хозяйку, все это обслуживают. Летом, правда, нанимают двух-трех человек в помощь. Работают с рассвета и до заката.

Ближе к вечеру Герда Мейеринк посадила нас в машину, и через несколько минут мы оказались в помещении, сильно смахивающем на крепостной театр Юсупова в Архангельском под Москвой. Только сцена побольше и оформлена в конструктивистском стиле: хромированные трубы, напоминающие спортивные брусья.

Ниже ее в «оркестровой яме» помигивали зелеными лампочками одинаковые настенные приборы с маленькими дисплеями-экранами, бледно светящимися в полумраке.

Почти одновременно с нашим появлением, теснясь в проходе, на помост доильного цеха стали выходить главные героини этого спектакля. Недоверчиво косясь на нас, непривычных для них зрителей, каждая спешила с тяжелой грацией занять свое место в пространстве между отполированными брусьями, иногда отталкивала своих товарок и недовольно мычала, паркуясь при этом задом, как можно ближе к доильным аппаратам.

Тем временем, этажом ниже, в «оркестровой яме», два человека в зеленых, похожих на реанимационные, халатах принимаются за дело: обмывают им вымя теплым душем, крепят присоски доильной установки.

Коровы умиротворенно затихают и, кажется, – мгновение, и зазвучит сентиментальный вальс Чайковского или музыка из поднадоевшего «Лебединого озера». А может быть, она уже и звучит, только я внезапно отвлекся и как-то выпал из общего разговора… То ли вид этих ухоженных животных, то ли пара рюмок вина, выпитого за обедом, но меня как-то неожиданно повело и даже перенесло в родную Курскую губернию (в те времена – область), в сельскую участковую больницу, где мне пришлось пахать счастливые три года после института. Расскажи я сейчас моим спутницам, они бы сильно удивились и сочли за выдумку, узнав, что в богатом черноземом крае, в замечательные советские времена к весне коров уже нечем было кормить, приходилось сгребать с крыш солому и запаривать вместе с хвоей… Доярки с дюпюитреновскими контрактурами[7] не выдерживали, матерились, выдаивая чуть ли не до крови последние капли…

На мгновение даже мелькнул перед глазами поблекший от дождей и солнца транспарант на крыше коровника с ошибкой в слове «пятилетка» и жарким призывом перевыполнить план «по яйцу и молоку». И главное, руки, руки этих женщин с натянутыми, как струны, сухожилиями через всю ладонь… Секундное видение двадцатилетней давности.

Герда говорит негромко, словно мы находимся в операционной. Но я уже уловил паузу в ее пояснениях, вопросительный взгляд… Нет, нет, всё в порядке! Всё опять стало отчетливым. Навозная хлябь курского коровника так же неожиданно исчезла, как и появилась. Под ногами – прочный пол, а вокруг серо-зеленый кафель доильного зала.

И вот Татьян и меня подводят к рабочему, который следит за экраном прибора, там внутри что-то журчит. Что может журчать на молочной ферме? Над головой розовым облаком колышется вымя с гильзами подрагивающих присосок и трубок. Каждый миллилитр учитывается. Цифры набегают с нарастающей скоростью и, кажется, сейчас хлынут с экрана, как сбежавшее с плиты молоко.

Тем временем из пояснений Герды ухо неожиданно выхватывает знакомое слово: seeds – семена. Оказывается, они добавляют эти самые seeds в корм для жирности молока, если приборы показывают, что она недостаточно высока. Интересно, что же они добавляют, не коноплю ли? Тут все может быть – сказочная страна…

Вижу, как после моего вопроса лица моих спутниц вытягиваются в недоумении. Переглядываются. Что-то не так? Потом все вдруг начинают улыбаться, понимающе подмигивают мне.

Оказывается, это была шутка.

Сдержано смеются даже голландские мужики, правда, при этом не отвлекаясь от своих приборов. Вот так пошутил! Ну надо же, разбирается…

Между тем вечерний спектакль в этом пахнущем парным молоком зале подошел к концу, коровы, помахивая хвостами, с выражением достоинства и выполненного долга покидают доильный цех, и только одна – молодая и любопытная – не торопилась уходить. Наклонив голову, искоса, словно из-за кулис, разглядывала нас, вслушивалась, как будто хотела получше разобраться, о чем там говорят.

Когда мы вышли на улицу, увидели, как стадо медленно растворяется в золотистой дымке. За ним галопом, задрав хвост и поднимая пыль, неслась любопытная коровенка. Грузовик с серебристой цистерной мчал в противоположную сторону, торопясь к сыродельному заводу. И вся эта идиллия, включая удаляющийся грузовик с цистерной, казалось, уже многократно была запечатлена на полотнах старых мастеров.

…Анастасия Ивановна с нами не ездила, но после с интересом слушала подробности посещения доильного театра. А вечером, как обычно, записывала свои впечатления в блокнот, проложив между чистыми листами копирку.

* * *

Не помню точно, в какой из дней мы оказались в гостях у Хони Люберс или просто – Хони, как ласково называли ее Татьяны, а мы с Анастасией Ивановной – вслед за ними.

Хони переводила Маринины письма для голландского издания, того, которое нам бросилось в глаза на книжной ярмарке.

Ее дом в пригороде Амстердама с кошками и кроликами, похожими на овечек – с опущенными книзу ушами, – Анастасия Ивановна описала в своем очерке «Моя Голландия».

По сути это часть большого трехэтажного сооружения, состоящая из нескольких секций. Та, что принадлежит Хони, состоит из гостиной и кухни на первом этаже, двух спален на втором и кабинета со скошенной крышей на третьем.

В небольшом зеленом дворике, примыкающем к дому, я сделал несколько фотографий. На одной из них Анастасия Ивановна вместе с Хони сидят под деревом в садике рядом с домом. На дереве на разных уровнях расположилось несколько кошек, которые до фотографирования носились по веткам как угорелые, а тут вдруг, словно почувствовав значимость момента, замерли, позируя. Их чрезмерную активность А.И. объяснила консервированным кошачьим кормом, тогда еще мало известным в России. На другом снимке, сделанном ближе к вечеру, Анастасия Ивановна сидит в своей обычной шапочке крупной вязки и сосредоточенно пишет то ли письмо, то ли свои дневные впечатления в большом блокноте.

В очерке «Моя Голландия» неожиданно наткнулся на упоминание А.И. об успешном излечении сына Хони, девятилетнего мальчика. По правде сказать, никаких особых усилий не понадобилось. Мальчик кашлял, и довольно долго. Местный врач, видимо, заподозрив бронхит, а может быть, и пневмонию, назначил антибиотики, которые, судя по всему, особого эффекта не давали – сухой кашель продолжался и усиливался. Я осмотрел его, пневмонии не услышал. Как мне показалось, причиной кашля могла стать шерсть кроликов или безумных кошек, с которыми он спал в одной комнате, а порой даже брал к себе в постель. К счастью, в моей походной аптечке нашлись нужные таблетки. К утру многодневный кашель у мальчика прекратился. Вот, собственно, вся история исцеления. Но Хони была очень тронута. За завтраком это горячо обсуждалось.

Выехали довольно рано. Маленький «Фиат», с трудом вместивший нас, вела приятельница Хони, женщина с выдающимися формами, тесно обтянутыми спортивным костюмом, – приехала на несколько дней из Италии.

Слева и справа вдоль шоссе тянулись канавы, заполненные водой, отгораживая островки земли с уже знакомыми пятнистыми коровами, меланхолически жующими траву. Бесконечно плоская, местами вогнутая земля Голландии с редкими деревьями своим однообразием убаюкивала, навевала какое-то необычное ощущение монотонности.

Но вот откуда-то стали выезжать на обочину феерические ветряные мельницы. А впереди все как будто сдвинулось, вогнутость пропала, земля вернулась к изначальному плоскому состоянию. Убаюканные движением, мы не заметили, как оказались в самом центре города. Машина вдруг резко затормозила – встала у самого постамента, на вершине которого человек с упрямо-сосредоточенным лицом и топором в руке склонился над носом лодки.

– А там правее – домик, где он жил, – подсказала с заднего сидения Татьяна Дас.

Скромный домик Петра Первого оказался торжественным красного кирпича сооружением с фронтоном, с зеркальными окнами по фасаду и медальонами, где было написано, что здесь останавливался русский царь-реформатор.

Вскоре, однако, все прояснилось. Сооружение служит лишь внешней оболочкой, своеобразным футляром для сохранности действительно небольшого мемориального деревянного дома.

В текстах, собранных А.С. Пушкиным в разных архивах для написания «Истории Петра Первого»[8], можно найти удивительные вещи о поездке молодого царя по европейским странам, в том числе и по Голландии, куда он особенно стремился.

Петр, даже учивший для этого голландский, отправился в Европу под вымышленной фамилией Михайлов в составе так называемого Великого посольства, – говоря современным языком, официальной делегации, им же посланной к европейским дворам с дипломатическими целями. Русский царь впервые покидал пределы своего государства и к тому же так надолго – на полтора года!

Великое посольство отправилось за рубеж в марте 1697 года, а возвратилось в сентябре 1698-го. Ни до, ни после в российской истории подобных примеров столь длительного отсутствия государя на троне не было.

Почему Петр решил не афишировать свою личность? Существуют разные предположения. Некоторые историки полагают, что неопытный в европейских церемониях царь опасался во время официальных встреч с главами государств нарушить принятый этикет. Иные утверждают, что Петр хотел лучше понять, как устроена жизнь страны изнутри, поработать на верфи, своими глазами увидеть, как строятся корабли и отливаются пушки.

Как бы то ни было, его инкогнито не было ни для кого секретом. Встречавшие высокопоставленные сановники и правители иностранных государств по пути следования русского посольства отлично знали, кто скрывается под этим псевдонимом.

Согласно официальному отчету того времени, вместе с ним туда отправились

…тайный советник Федор Алексеевич Головин и статский секретарь (думный дьяк) Прокофий Богданович Возницын. При них 4 секретаря; 40 господских детей знатных родов (в том числе и Меншиков) и 70 выборных салдат (орфография того времени) гвардии с их офицерами, всего 270 человек. Петр скрылся между дворянами посольства. Посольство отправилось из Москвы 9 марта 1697.

Возглавлял делегацию генерал-адмирал Франц Якоб Лефорт, имя и поныне хорошо известное в Москве, – любимец Петра, свободно владевший голландским и обучавший этому языку Петра. Появлению посольства в Соединенных Штатах Нидерландов (не отсюда ли впоследствии пошли Соединенные Штаты Америки?) предшествовал долгий путь из Москвы. В архивных материалах приводятся интересные, хотя порой и противоречивые подробности этого путешествия. Так, например, буквально написано:

…Путь лежал через Лифляндию, принадлежавшую тогда Швеции. Королю дано было предварительное известие о путешествии <…> государя с требованием безопасного проезда без церемоний, подобаемых его сану.

То есть – с одной стороны – государь путешествует инкогнито, но при этом шведскому королю сообщается о «путешествии государя».

Шведский двор понял эти слова так, как ему было удобно, и принял государя и русское посольство весьма прохладно, в буквальном смысле без церемоний, подобающих его сану. Им не отвели квартир, везде, где только можно, чинили препятствия. Доходило до того, что в крепость для покупок провианта разрешалось входить не более шести представителям русской миссии одновременно и то под присмотром военных людей и с тем, чтобы они к валам и к укреплениям близко не подходили. Оставаться в городе более двух часов не разрешалось.

Однажды даже остановили Петра и собирались в него стрелять, когда он поехал в коляске зафрахтовать корабль для переезда в Голландию. А чуть позже стало известно, что губернатор Лифляндии намеревается его задержать.

Петру ничего не оставалось, как тайно перебраться в Кёнигсберг. Послы сначала не знали, куда девался государь. Но через какое-то время, очевидно, когда он был уже в полной безопасности, за ним последовала вся миссия. Надо сказать, в Кёнигсберге, в отличие от Лифляндии, русское посольство принимали весьма дружески. Как сообщает историческая хроника, «их приняли с пушечной пальбою, дана им аудиенция», т. е. с пушечным салютом и официальным приемом августейшей особы, в данном случае курфюрста – местного князя, наделенного правом участвовать в выборах императора. На шапках русских послов сиял бриллиантовый герб. Курфюрст, почтительно сняв шляпу, слушал приветствие гостей и даже спросил их «о здравии государя (стоявшего от него в нескольких шагах). Послы отвечали, что оставили его в Москве в добром здравии».

Среди опасностей, подстерегавших путешественников на пути в Голландию, в «Истории Петра Первого» упоминается риск встречи в море с французскими каперами. Так немцы в те времена называли пиратов – французских корсаров, получивших право от верховной власти захватывать торговые суда неприятельского государства. Впрочем, каперы-корсары особо не разбирались и нередко захватывали корабли нейтральных государств. Но Петр торопился в Голландию.

Вероятно, чтобы не привлекать к себе внимания, он на маленьком судне в сопровождении семи дворян отправился в Амстердам, и лишь спустя четырнадцать дней туда прибыло посольство. Благополучно ли добралась основная группа, неизвестно. Во всяком случае, о стычках с пиратами сведений не было.

Как сообщает историческая хроника,

…приехав, нарядился он со своею свитою в матрозское платье и отправился в Саардам (Заандам; т. е. то место, куда мы приехали с А.И.) на ботике; не доезжая, увидел он в лодке рыбака, некогда бывшего корабельным плотником в Воронеже; Петр назвал его по имени и объявил, что намерен остановиться в его доме. Петр вышел на берег с веревкой в руках и не обратил на себя внимания. На другой день оделся он в рабочее платье, в красную байковую куртку и холстинные шаровары и смешался с прочими работниками. Рыбак, по приказанию Петра, никому не объявил о его настоящем имени, Петр знал уже по-голландски <…> упражнялся с утра до ночи в строении корабельном. Он купил буер и сделал на нем мачту (что было его изобретением), разъезжал из Амстердама в Сардам и обратно, правя сам рулем, между тем как дворяне его исправляли должность матрозскую. Иногда ходил закупать припасы на обед, и в отсутствие хозяйки сам готовил кушание. Он сделал себе кровать из своих рук и записался в цех плотников под именем Петра Михайлова. Корабельные мастера звали его Piter Bas, и сие название, напоминавшее ему деятельную, веселую и странную его молодость, сохранил он во всю жизнь.

Под звук постукивающей палки А.И. мы входим внутрь, в голландский дом, где останавливался в Заандаме Петр Первый, но звук не гулкий, как бывает в просторных помещениях, а какой-то глухой, стесненный.

Взгляд тут же упирается в старую бревенчатую конструкцию, которую отделяет от кирпичной стены чуть больше метра. Потемневшее от времени дерево стен и пола, окна тускловаты – вероятно, из слюды.

Неожиданно выглядит спальня Петра – размером с платяной шкаф с дверцей. Трудно представить, как он там со своим двухметровым ростом мог разместиться. Экскурсовод поясняет: в таком шкафу обычно спали полусидя, часто не раздеваясь. Почему полусидя? Опасались пожара, грабителей, последствий неумеренных застолий?

Хронология пребывания Петра в Заандаме, изложенная в голландских источниках, несколько иная: прибыл он сюда 18 августа, в воскресенье, а на следующий день с утра направился в лавку Якоба Оомеса, где приобрел столярные инструменты: пилу, сверло, топор. И с этого же дня начинает работать на корабельной верфи. В свободное время осматривает местные фабрики, мастерские, посещает семьи работавших в России мастеров. Однако слух о прибытии русского царя быстро распространился по окрестностям. Многочисленные посетители настолько утомили Петра, что спустя неделю после своего прибытия на небольшом паруснике (буере), купленном здесь же, он отбывает в Амстердам. Так утверждают голландские хроники.

В мемуарах Смирновой-Россет (фрейлины русского императорского двора, дружившей с А.С. Пушкиным) приводится разговор, за достоверность которого публикатор поручиться не может, однако выглядит этот исторический анекдот достаточно правдоподобно. Якобы император Николай I сказал Пушкину: «Мне бы хотелось, чтобы король Нидерландский отдал мне домик Петра Великого в Саардаме». Пушкин, которого из России за границу не выпускали, не то в шутку, не то всерьез на это ответил: «Государь, в таком случае я попрошу Ваше Величество назначить меня в дворники». Государь рассмеялся и сказал: «Я согласен, а покамест назначаю тебя его историком и даю позволение работать в тайных архивах».

«История Петра Первого», к которой получил доступ А.С. Пушкин, свидетельствует о том, что Петр провел в Заандаме полтора месяца; после переехал он в Амстердам и, наняв близ Адмиралтейства домик, жил в нем под именем корабельного мастера. Тут заложил он собственными руками шестидесятипушечный корабль и ежедневно ходил на работу с топором за поясом.

Как видим, голландские свидетельства о пребывании Петра в королевстве Нидерландов и данные, почерпнутые Пушкиным в архивах, расходятся.

Уже много позже мне попалась книга современного английского историка Мэтью Андерсона, собравшего большой материал о Петре Первом и, в частности, о Великом посольстве. Как бы взгляд другой стороны.

В его описании Великое посольство не только представило Петра официальной Европе, но и позволило европейцам бросить первый поверхностный взгляд на российского правителя.

В европейских странах, которые он посетил, к Петру отнеслись по-разному. У одних вызывала восторг его энергия, любознательность в сочетании с врожденной интеллигентностью. Но наибольший интерес к Петру проявил папский нунций – постоянный дипломатический представитель папы римского. Он намеревался обратить в католичество сначала русского царя, а вслед за ним и население России. Однако Петр охладил его напор, отказавшись от этой идеи.

Иные отмечали сильное увлечение молодого царя и его окружения спиртным, как пишет историк, «поразительное даже по стандартам того некритического века». И еще в памяти многих, с кем ему приходилось встречаться, осталась искажавшая его лицо судорога в моменты напряжения. Утверждают, что он был обречен на это до конца своей жизни.

Совсем по-другому в книге выглядит встреча русской миссии с Кёнигсбергским курфюрстом. Действительно, посольство встречали с почестями и салютом орудий. Но в официальном документе раскрывается подлинный смысл инкогнито Петра, которое на самом деле оказалось на руку европейским правителям того времени. Вовсе не по наивности курфюрст задавал вопрос послам о государе, хотя прекрасно знал, что Петр стоит рядом с ним. Очевидно, это был понятный всем, принятый в те времена дипломатический способ неофициально познакомиться, завязать контакт, может быть, лучше узнать оппонента, избежав при этом каких-либо обязательств, которые могли бы впоследствии быть неверно истолкованы в соседних государствах.

В книге можно встретить и весьма язвительные замечания по поводу Петра. Так, австрийский представитель в Лондоне информировал Вену о том, что русский царь, стало быть, намеревается цивилизовать своих подданных, сделав их всех моряками. Епископ Солсбери выразился о Петре еще хлеще – в том смысле, что он скорее предназначен природой быть судовым плотником, чем великим князем.

Отзывы европейских дам о молодом царе были гораздо благосклоннее, чем мнение епископа и австрийского посланника. Одна из них, вдова курфюрста Ганноверского, после встречи с Петром в Германии в своих письмах восхищалась его внешностью, живостью ума, правда, удивлялась, узнав, что русские, танцуя, принимали жесткий китовый ус корсетов немецких дам за их ребра.

В своей книге Мэтью Андерсон порой противоречит себе, высказывает весьма спорную мысль о том, что поездка Петра в европейские страны не слишком расширила его интеллектуальные горизонты, поскольку, дескать, в то время наука и политика его мало интересовали.

Эти утверждения не соответствуют фактам, которые сам автор и приводит в этой книге. И тем более свидетельствам тех, кто сопровождал Петра и имел возможность и наблюдать за ним во время поездки. На самом деле в Голландии Петр встречался с разными учеными, приобрел уникальные для того времени оптические приборы, зарисовывал незнакомые ему орудия земледелия, расспрашивал и записывал о них в своем дневнике. Также хорошо известно, что Петр планировал создание в России Академии наук и устройство энциклопедического музея по примеру того, который он увидел в Голландии. Впоследствии Кунсткамера[9], взятая им за образец, была открыта в Санкт-Петербурге в 1718 году, а в 1721 году им была создана Академия наук.

Неизвестно, как долго еще продолжалось бы путешествие Петра по Европе. Из Австрии он собирался ехать в Италию, а после во Францию. Вполне возможно, вояж затянулся бы еще года на полтора. Но неожиданно Петру пришло известие из Москвы об очередном восстании стрельцов. Поездку пришлось прервать и срочно возвращаться в Россию…

Как относилась Анастасия Ивановна к роли Петра Первого в преобразовании России? В Голландии мы обсуждали это не один раз. Да, Петр построил Петербург. Но какой ценой? Сколько жизней было положено! Зачем насаждал употребление табака и крепкого алкоголя, из-за чего в России на многие годы утвердилась разрушительная традиция пьянства?

Я возражал ей в том смысле, что Петр совершил невероятное, с нуля построил город, свой Амстердам на Неве. Ввел законы, поскольку никаких понятных для всех установлений в ту пору не было. А, чтобы народ развлечь, специальным постановлением ввел новогодние праздники с елкой, с умыслом приобретал для кунсткамеры «собрание птиц, рыб, уродов и анатомические препараты».

К большому огорчению современников, а в ряде случаев дело доходило и до бунтов, Петр ввел в обиход забавы, каких на Руси до этого не было (порочные, как мы теперь понимаем), – курение табака и потребление алкоголя, от которого, как известно, земля под ногами начинает забавно вращаться, а казна успешно пополняться.

Да, согласна, пылко возражала Анастасия Ивановна, России нужен был флот, выход к Балтийскому морю, новые, как вы говорите, военные технологии. Но неужели нельзя было это сделать по-другому, не обесценивать до такой степени человеческую жизнь?

Что тут можно сказать? Спустя несколько столетий, уже в иные, казалось бы, более гуманные времена, ей довелось своими глазами увидеть, как человеческая жизнь не ставится «ни во грош». Что же говорить о нравах восемнадцатого века…

«Став главою новых идей, – писал А.С. Пушкин о Петре, – он, может быть, дал слишком крутой оборот огромным колесам государства». Этим, наверное, многое объясняется.

Из тех сказочных уголков зазеркалья, которые А.И. увидеть не довелось, – университетский госпиталь в Утрехте. В этом городе, некогда столице, объединившей Нидерланды в единое государство, мы оказались по приглашению Галины Левитиной, большой поклонницы Анастасии Ивановны.

Сидя на сцене рядом с ней, сквозь ослепительный свет юпитеров, падающий слева и справа, я почему-то видел только Татьян, сидевших близко к сцене. Все остальное зыбилось, терялось, пропадало среди ярких бликов. Но Галину Левитину, жадно ловившую каждое ее слово, как оказалось, я тоже запомнил, и, когда мы познакомились, мне показалось, что я ее уже где-то встречал.

Галина преподает английский. Каждый день ей приходится ездить за пятьдесят километров от Утрехта. Анастасия Ивановна тепло написала о ней в своем очерке «Моя Голландия».

В один из вечеров Галина позвала своих знакомых, среди которых оказалась ее приятельница, врач, заведующая отделением интенсивной терапии в местном университетском госпитале. По ее приглашению на следующий день мы должны были отправиться туда, познакомиться с голландской медициной.

Однако утром все изменилось. Анастасия Ивановна предпочла остаться дома, отдохнуть, привести свои записи в порядок. А я решил все-таки съездить посмотреть госпиталь еще и на тот случай, если обстоятельства вдруг так сложатся, что придется к ним обратиться за помощью.

Это была удивительная экскурсия.

Сам семиэтажный госпиталь размером с квартал стоит, как огромный прогулочный океанский лайнер, накрепко пришвартованный к берегу. Здесь в общей сложности работают около десяти тысяч человек, включая врачей, медсестер, вспомогательный персонал, а также персонал специального исследовательского центра.

На входе мы благополучно миновали двух немолодых вооруженных охранников (бывших полицейских, как подсказала моя провожатая, с настоящими пистолетами в кобурах).

Внутри на первых этажах госпиталь мало чем напоминает медицинское учреждение. Здесь светло, нарядно, скорее, похоже на продолжение торговой городской улицы.

Конечно, многое из того, что довелось там увидеть, мне не было в диковинку. Мониторные системы наблюдения за работой сердца, аппараты для кардиостимуляции, новейшие машины для искусственной вентиляции легких – все это я уже видел в Москве, в том числе и в клиниках, где мне доводилось работать.

Но здесь, в Утрехте, приятно поразила слаженность, разумно организованная работа персонала. Врачам не приходится тратить слишком много времени на писанину. Это делают специально подготовленные медицинские сестры.

Санитары здесь, как правило, крепкие мужчины, которые не затрудняются при необходимости переложить беспомощного человека с носилок на кровать или доставить его на исследования в другие отделения.

Если пациент в состоянии передвигаться, ему не возбраняется добрести до кафе или ресторанчика, где он может посидеть с друзьями или встретиться с родственниками, которые приходят его навестить. Здесь же рядом располагаются магазины, где можно приобрести миниатюрные кассетные проигрыватели, наушники к ним. Музыка на все вкусы – от рока и джаза до классических опер.

А еще цветочные лавки, лавки с журналами и газетами. Книжные магазины с литературой на разных языках.

В госпитале длиной в квартал для развлечения и отвлечения от грустных мыслей, неизбежных в больнице, предусмотрены совершенно неожиданные уголки, поражающие воображение.

Подобно участникам древнегреческих мистерий, мы шли по госпиталю, и каждый новый поворот вызывал изумление.

Вот в полутьме коридора вдруг справа от вас ярко высвечивается ниша, где за толстым стеклом размещена операционная начала XX века с характерным для того времени оборудованием. Вокруг стола под лампой, отбрасывающей яркое пятно света на операционное поле, застыли в разных позах фигуры врачей и медицинских сестер с крахмальными головными уборами, делающими их похожими на католических монахинь. Казалось, стоит только отойти, – и через секунду-другую немая сцена оживет, операция продолжится в прежнем высоком темпе уже в наше отсутствие. Хирургам в те времена приходилось работать быстро, от этого зависела жизнь пациента – эфирный наркоз во время операции был небезопасен и только начинал входить в практику.

Невозможно было оторваться от толстого стекла, отделявшего ту давно ушедшую и так реалистично воссозданную жизнь. И мнится, будто не составит труда раздвинуть стекло, шагнуть внутрь и оказаться там, в начале прошлого века, молниеносно подать хирургу скальпель… Операционная сестра уже держит наготове кровоостанавливающие зажимы, чуть съехавший набок ранорасширитель поправляет ассистент. Он стоит почти спиной к зрителю. В слегка разъехавшиеся полы длинного, с тесемками халата можно увидеть подтяжки, удерживающие выше талии добротные, в пунктирную полоску брюки. А ниже – высоко зашнурованные темные ботинки. Где-то я уже встречал эти крупные черты лица, круглые очки в роговой оправе, дужки которых связаны сзади резинкой, чтобы очки гарантированно не свалились в операционную рану.

Совсем не так одеваются в современных операционных. Теперь хирурги стремятся создать атмосферу непринужденности, надевают на головы легкомысленные шапочки с бабочками или жуками, или еще с какой-нибудь живностью, а под халатом или вместо него – зеленая роба с глубоким вырезом на груди, из которой выглядывают завитки шерсти настоящего мачо. Наверно, именно так будет выглядеть когда-нибудь инсталляция нынешней операционной. И какой-нибудь человек из будущего прильнет к стеклу, разглядывая наших современников с их неуклюжими роботами «да Винчи», телевизионными камерами, встроенными в операционную лампу, транслирующими ход операции на другой конец земного шара, наркозными аппаратами, напичканными электроникой, – и улыбнется устаревшей медицинской технике предков.

Но – увы! – время поджимает, и мы движемся дальше по коридору до следующей ниши. Оттуда уже доносится шум водопада с разлетающимися во все стороны брызгами, причудливые растения покрывают мокрые камни.

А еще дальше, через полсотни метров, перед нами в стене довольно неожиданно возникает панорама пустыни с песчаными барханами и юркой ящерицей на переднем плане, а на дальнем – застывший караван верблюдов…

На обратном пути я еще раз окинул прощальным взглядом операционную. Все персонажи сохраняли прежние позы. Кажется, ничто не изменилось за время моего недолгого отсутствия. Разве только немного съехала марлевая маска с лица хирурга, обнажив розовато-кукольный коротковатый нос, на котором сидели всё те же круглые очки в роговой оправе. Тут-то мне и вспомнился знакомый хирург одной московской больницы по фамилии, впрочем, неважно… с большой коротко стриженной головой и похожими очками. В нем присутствовала та располагающая надежность, которую пациенты чуют за версту. Не знаю, как утрехтский хирург, а наш доктор под горячую руку может еще и рявкнуть, если ассистент замешкается или подаст не тот инструмент.

* * *

Листаю блокнот и останавливаюсь на записи, когда-то сделанной моей рукой.

Понедельник, 6 июля 1992 г. Посетители протестантской церкви в центре Амстердама на берегу канала стали свидетелями необычной картины. Сухонькая старушка в пальто и шерстяной шали, несмотря на духоту летнего дня, с трудом став на колени, коснулась лбом холодной каменной плиты. Это был земной поклон русской писательницы Рембрандту ван Рейну. Именно здесь он был похоронен на деньги церкви.

Часом позже такой же низкий поклон был отдан Анне Франк, еврейской девочке, прятавшейся во время оккупации немцами Голландии в убежище и погибшей в концлагере. Ее дневник опубликован на многих языках…

И как-то все больно всколыхнулось, как будто записанные мной когда-то строчки повернули время вспять. Я снова увидел этот день, проведенный вместе. Вспомнил Анастасию Ивановну, поникшую, скорбно стоявшую на коленях и молившуюся возле памятника Анне Франк, и как мы с Татьяной Дас помогали ей подняться. И этот жаркий солнечный блеск во влажном воздухе и близость канала…

В довершение всего из последних страниц блокнота вдруг выпорхнули прятавшиеся между ними, нисколько не поблекшие небесно-голубые посадочные талоны, отпечатанные на тонком картоне с эмблемой KLM и неожиданным написанием наших фамилий: Tsvetaeva и Gurfinkel, а также датой и временем полета. И это вновь во всех осязаемых подробностях возвратило в те уже далекие, исчезающие в дымке памяти дни.

Северное море в июле. Наш последний день в Голландии. Мы ехали сюда из Амстердама через Гарлем.

Вздыбленная ветром вода. Линия горизонта размыта. Ветер повалил зонтики над столиками пляжного кафе. Анастасия Ивановна сидит в углу кафе, защищенного от ветра стеклянными стенами. Нахохленная. Ей нездоровится. Ничто не радует. Должно быть, устала от обилия впечатлений, переездов, непривычного быта, противопоказанного пожилому человеку.

А мне этот день запомнился. Открылась совершенно иная Голландия. Голландия моря, необузданной стихии, совершенно противоположная равнинному однообразию пейзанской Голландии с ее ровно текущими молочными реками и пятнистыми коровами.

* * *

…Самолет пошел на снижение. Внизу уже отчетливо видны были подмосковные леса. Улыбаясь, к нам шла стюардесса сообщить, что на землю ею передано сообщение и в аэропорту Шереметьево – ей это уже подтвердили – нас будет ожидать транспортное средство, которым А.И. доставят от самолета к выходу. Я с удивлением представил себе что-то вроде амстердамского электромобиля. Неужели и у нас уже завели такие? Для всех или только для пассажиров KLM?

Мне не пришлось долго мучиться вопросами. Самолет сел под уже знакомые аплодисменты. В зале аэровокзала, пока я искал обещанный автомобильчик или хотя бы его подобие, к нам подошли два вспотевших от московской духоты грузчика.

– Цветаева? – спросил один из них, по-плотницки прищуриваясь.

И тут я увидел их «транспортное средство». Крашеная железная тачка, в каких возят песок на стройке.

– Давай, бабуля, садись, – его товарищ с мокрым пятном на рубашке во всю спину сгреб ее без долгих раздумий. – Поехали!

Не успел я толком сообразить, что происходит, как тачка уже громыхала где-то впереди в толпе. Двое грузчиков на одну тачку? Недоумение рассеялось быстро. Впереди была лестница, а эскалатор не работал. Судя по тому, что на нем была наставлена поломанная мебель, стоял он уже не первый день.

Грузчики подняли «транспортное средство» с безучастно сидящей в нем А.И. и стали спускаться по лестнице. Как мне казалось, довольно неуклюже. Тачка, к моему ужасу, наклонялась то в одну, то в другую сторону. Не хватало еще, чтобы они ее вывернули!

Наконец после всех треволнений мы оказались на улице перед ярким светом телекамер. Встречали Анастасию Ивановну ее литературный секретарь Станислав Айдинян и целая команда с российского телевидения. Грузчики слегка опешили и, похоже, устыдились своей безобразной тачки, а главное, той бесцеремонности, с какой обращались со знаменитостью. Сама же она в первый момент после того, как ощутила под ногами размягченный жарой асфальт, еще не очень хорошо понимала, где находится, и на вопросы корреспондента по привычке последних дней в Голландии начала отвечать по-английски. А кончилось все коротким и емким словом, которое в вечерних новостях буквально облетело всю страну.

В том году шли изнурительные споры, по какому принципу делить Союз писателей, кому и какая собственность должна отойти. И корреспондент телевидения спросила, чего, на ее взгляд, не хватает нынешним российским писателям.

Ответ Анастасии Ивановны был предельно лаконичным:

– Таланта!

1996–1998

Белый кофе. В реанимации

1

…В этой гармонии многоголосия вспыхивали звуки скрипок и альтов, то к небу взмывал хор, и это странным образом завораживало, погружало в состояние покоя, и что-то в душе, давно и безнадежно смятое, таинственным образом расправлялось…

Полчаса назад, уединившись в ординаторской, надев наушники, я слушал, развалясь в полуживом бугристом кресле, неведомо из какого кабинета попавшем сюда, нечто невероятное. Фаготы и флейты обрамляли расширяющееся в наушниках пространство, воссоздавая средневековый европейский город – Зальцбург, а может быть, Вену – погруженные во мрак безысходности из-за набирающей силу эпидемии. Слова латыни, неясно колышущаяся пелена голосов, объединяясь с солистами, звучали с раздирающей душу печалью, хотя точный смысл их не был понятен. Но все же некоторые слова вспыхивали среди мелких обломков мертвого языка, в институтские годы казавшегося нам совершенно ненужным, как и назидания вроде bene diagnocitur, bene curantur[10], per aspera ad astra[11] или наблюдения жестоких римлян типа mala herba cito crescit[12]. Латынь мы изучали очень сокращенно, только ту ее часть, которая имела отношение к медицине, а не к вечному покою. Но сейчас почему-то приятно было узнавать отдельные слова, произнесенные солистами, и постигать их смысл вместе с музыкой.

По совпадению, в тот момент, когда зазвучало лучистое сопрано, зажегся свет, и я, не покидая кресла и трепетного музыкального пространства, прямиком из Зальцбурга перенесся в нашу ординаторскую – комнату с казенными вокзальными часами на стене, прямоугольным зеркалом, в верхней части которого под разными углами преломления отражались трубки светильников, заливающих неприятным холодным светом потолок и стены. В нижней части зеркала я увидел медсестру Тюрину в носорожьей пилоточке, съехавшей ей на лоб, немедленно приступившую с языческим азартом резать кухонным ножом хлеб и докторскую колбасу. И моя коллега Нина Пахомова тоже глянула на меня из глубины зеркала – с усмешкой. И я это увидел.

А прекрасное сопрано продолжало звучать в наушниках. И голоса хора, поддержанные скрипками, ему вторили:

Requiem aeternam dona eis, Domine,

et lux perpetua luceat eis[13].

– Алё! – Нина Пахомова легонько постучала пальцем по наушнику. Подняв голову, я увидел ее смеющиеся татарские глаза. В руке у нее поблескивал электрический чайник. Она включила его в розетку, затем открыла коробку с ампулами и, отламывая стеклянные шейки, стала набирать толстой иглой их содержимое в шприц… По движению ее губ я понял вопрос и в ответ кивнул – буду, конечно.

День был чудовищным, такого аншлага давно у нас не было, мы едва успевали принимать, лечить, записывать, переводить более легких пациентов в другие отделения, одного (с миастенией) даже пришлось интубировать и подключить к вентилятору – к аппарату искусственной вентиляции легких, на нашем сленге «вентилятору». Так что просто необходимо было хоть немного взбодриться, впереди – ночь с ее зияющей непредсказуемостью. Кто знает, кого и сколько нам еще привезут, и какой она будет, кто может заранее знать?..

И тут вдруг раздался знакомый завывающий звук, перекрывший собой все еще звучавшую в ушах многоголосицу и даже бас профундо, который, набычась, как раз начал выводить в этот момент Tuba mirum[14].

Встрепенувшись, я увидел жующую Нину с кружкой в руке. Она показывала мне на темное окно, откуда уже повторно доносился звук сирены, требуя, чтобы дежурные на проходной открыли шлагбаум. Обычно скорая нетяжелых пациентов доставляет без такого музыкального сопровождения.

Свет фар широкой равнодушной полосой прошел по стеклу, преломился в многочисленных линзах капель, и машина, отбросив на окно синие вспышки маячков, куда-то пропала. Даже мелькнула надежда, что они развернулись и умчали, мало ли, ошиблись адресом, повезли в другую больницу. На самом деле никуда они не уехали, слышно было, как, урча, машина стала парковаться у пандуса.

Я неловко выбрался из бугристого кресла и вместе с остальными вышел в холл.

В наступившей тишине хлопанье дверей, дальнее лязганье больничного подката, на который устанавливали скоропомощные носилки, затем приближающийся звук шагов и неторопливое поскрипывание колес, – все слышно предельно отчетливо, – усиливаются и резонируют в гулком пустом коридоре.

Нина Пахомова, скрестив полные руки на груди и подняв бровь, недоверчиво смотрела на дверь.

Да, передышка была недолгой. Пару часов назад, услышав сирену, вот так же мы стояли, застыв в ожидании, как перед выходом на сцену… Всё как обычно… Вдох, пассивный выдох… пируэты кривых на ЭКГ, па-де-де с дефибриллятором, затем однообразный танец жизни и смерти… Клинок ларингоскопа с ярко сияющей точкой из руки Тюриной переходит в мою… Кому приходилось, знает: нелегко интубировать сходу и вообще пациентов с миастенией, часто с искривленной трахеей… Но теперь и это уже позади, умная машина за дверью в реанимационном зале обреченно, как будто напоказ, вздыхает, жалуется, раздувая человеческие легкие… Кто следующий?

Первым вошел врач. Сквозь зубы процедил свое «Здрас…» и посмотрел так, как будто это мы всё подстроили, оторвали его, уж не знаю от чего – от ужина, от партии в шашки, от детектива, – чем он там занимался в это время на подстанции, – погнали по московским улицам в темное осеннее ненастье… Доктор хлопнул мохнатую мокрую кепку на стопку историй, лежащих здесь же в холле на письменном столе, и сел писать сопроводительную бумагу, время от времени то поглядывая на нас, то упираясь взглядом в стену, точно оттуда черпал нужные формулировки.

Нина Пахомова, гневно сверкнув глазами, убрала из-под мокрой кепки истории, на которых кое-где уже начали расплываться чернила.

«Инфаркт миокарда, отек легких…» – читал я через его плечо четкий и понятный почерк, что редкость у врачей – буковка к буковке.

Тем временем звук колес подтянулся к нам совсем уже близко. Из гулкого коридора створки двери распахнулись, и ясным солнцем выплыла знакомая прыщеватая физиономия фельдшера – частый наш гость – в капитанской фуражке с золотистым якорьком, а за ним на носилках, как на телеге, свесив ноги, въехала крупная пожилая дама в странном картузе. Сзади, замыкая шествие, подталкивал подкат с носилками высокий, сосредоточенно шагавший юноша, студент, подрабатывающий на скорой. Его я тоже видел уже несколько раз. Губы хоботком, взгляд сосредоточенный, то и дело наступает на край одеяла, съехавшего углом на пол, и уже успел оставить на нем ребристый отпечаток подошвы.

– Вот, подарок вам, – сказал фельдшер и, повернувшись к Тюриной, шепотом добавил: – Картины рисует. Так, мазня… Лучше б этих, обна́женых, а?…Зин, а кофейку сделаешь? Фирменного.

Тюрина засмеялась и замахнулась на него картонкой с бланком описи вещей вновь прибывшей.

– Снегирек, не за что тебе наливать. Трезвоните на всю Москву, людям спать не даете.

– Да ладно тебе… – отозвался фельдшер. – И доктору заодно тоже плесни… А то нас сегодня загоняли…С обеда – без заезда. Доктор, кофе будете? Белый…

– Это с молоком, что ли? – продолжал писать и неопределенно покрутил головой скоропомощной врач.

Настя, вторая медсестра, подкатила кардиограф. Новую пациентку раздели и переложили на застеленную чистым бельем реанимационную кровать. Сощурившись от яркого света, теперь бившего ей в глаза, она недовольно следила за тем, как Настя накладывает ей на грудь присоски электродов.

– Нина Ильинична, как настроение? – нарочито громко спросил фельдшер, а нам, понизив голос, сказал: – А то уже собралась…Р Он показал глазами на потолок. – В мир иной.

Нина Ильинична проницательно посмотрела на него, разжала кулак и, разглядывая свои бледно-фиолетовые пальцы, задумчиво произнесла:

– …Вы ушли, как говорится, в мир иной… Ни аванса тебе, ни пивной… Как там дальше… не помню…

– …Пустота. Летите, в звезды врезываясь, – неожиданно подсказал доктор скорой, продолжая писать сопроводиловку. – Трезвость.

– Во как! – удивилась Пахомова. – Еще и стихи пишет!

Действительно, странно все это прозвучало здесь, в реанимации. Второй час ночи. За спиной работает дыхательная машина, вокруг напряглись коллеги, не понимая, при чем тут «пивная», «звезды», а вдобавок еще и «трезвость». Только фельдшер Снегирев смотрел с восторгом, обалдело хлопая белыми, как у теленка, ресницами.

– Ну, вы даете… Всё, харэ, поехали, доктор. Нас ждут на подстанции.

И они уехали, увозя с собой на подкате грохочущие без груза носилки.

Когда все формальности были исполнены, имущество описано, сложено в брезентовый пакет и накрепко опечатано, вспомнили про ортопедические ботинки слоновьего размера с разными каблуками, которые остались в холле рядом с письменным столом. Пришлось все расшивать и присоединять их к остальным вещам.

В реанимационном зале тем временем все так же ухала-охала дыхательная машина, к ярким лучикам на большом мониторе, выписывавшим электрокардиограммы девяти пациентов, прибавилась еще одна – нашей новой пациентки, которую уже подключила Настя Завялова.

– Ну, ты как? – Нина бросила на меня проницательный взгляд.

– Пару раундов, думаю, продержусь.

– Ну, тогда я пошла… – сказала она, как будто оправдываясь, хотя у нас, у дежурных врачей и медсестер, работающих сутками, неофициально действует уговор: при возможности ночь делим пополам.

Вместе с ней ушла и Тюрина.

Со мной осталась Настя, и я, сидя у экрана центрального монитора, мог видеть, как она всякий раз, возвращаясь из процедурной, бросает короткий взгляд в зеркало на свое отражение. На ходу что-нибудь поправляет – загнувшийся воротничок халата, прядь волос, неправильно выбивающуюся из-под жестко накрахмаленной шапочки. А то, вдруг замерев на миг, пристально вглядывается в свое отражение, тараща бархатные, как у лани, глаза.

Нина Ильинична лежала в отделенном от остальных пациентов стеклянном боксе, который мы обычно стараемся по возможности не занимать на случай непредвиденных реанимационных манипуляций. Изголовье ее функциональной кровати было приподнято. К верхней губе пластырем приклеена трубочка, по которой поступал кислород. Несмотря на тяжелое состояние, присутствия духа она не теряла, всякий раз, когда я к ней подходил, сквозь одышку пыталась комментировать наши действия с наступательной иронией.

К середине ночи отек легких был полностью купирован, хотя давление еще оставалось низким. Индивидуальный монитор у ее кровати регистрировал улучшающуюся сатурацию, тихонько попискивал в такт сокращениям сердца. Время от времени среди нормальных проскакивали похожие на морковки экстрасистолы – опасные дополнительные сокращения из той зоны сердечной мышцы, где случился инфаркт, так что глядеть надо было в оба.

Так она и проспала несколько часов, а утром, когда персонал проводит гигиенические процедуры, меняет постельное белье, она едва не подралась с Тюриной из-за своего холщового картуза, который та попыталась стащить с ее головы и отнести в стирку. Конфликт едва удалось погасить. Ей выдали на время косынку, куда она спрятала редкие седые пряди, а картуз дежурная санитарка постирала и положила сушить на батарею.

Около десяти утра, когда я уже передал дежурство новой смене и заканчивал описывать в истории болезни наши ночные приключения, меня вызвали на беседу с посетителями, дожидавшимися в коридоре.

Среди них оказалась тихая пожилая женщина с лицом цвета сухих табачных листьев, которая пришла узнать о состоянии нашей новой пациентки.

– Это ваша родственница?

– Нет, хорошая знакомая. Очень интересный, своеобразный человек.

– Мы это уже успели оценить.

– Ну, вот видите, – обрадовалась посетительница. – Это многие замечают.

Так состоялось мое знакомство с Ниной Ильиничной Нисс-Гольдман, известным в Москве скульптором. Как я узнал после, молодые годы она провела в Париже, училась мастерству у Бурделя, дружила с Модильяни, преподавала во ВХУТЕМАСе, многих знала и, казалось, много чего могла бы рассказать о людях, с которыми встречалась…

После, спустя несколько месяцев, когда мы вспоминали с ней эту ночь в реанимации и перекличку цитат из стихотворения Маяковского, написанного им на смерть Есенина, я спросил, доводилось ли ей с кем-нибудь из них встречаться. Она ответила как-то тускло, и в итоге все свелось к ее неприязни к Брикам, особенно к Лиле. Она считала, что Брики были причиной того, что Маяковский оказался в тяжелой депрессии, и это в конце концов привело его к самоубийству.

Мне приходилось бывать у Лили Брик несколько раз на Кутузовском. Лиля мне показалась человеком легким, жизнерадостным, несмотря на все ее болезни. Старость в ней присутствовала, но как бы отдельно, как некая ее тень, с которой она не хотела слиться. Лидия Гинзбург, которая часто бывала в этом доме, нашла для Лили Брик, на мой взгляд, наиболее точные слова: «Она значительна не блеском ума или красоты в общепринятом смысле, – писала она в своих воспоминаниях, – но истраченными на нее страстями, поэтическим даром, отчаянием…»

Во время моих посещений ее дома мне почему-то запомнился сентиментально-провинциальный, а вовсе не авангардный, как можно было ожидать, коврик на стене с вытканными уточками, подаренный ей Маяковским. Лиля им очень дорожила. Этот факт серьезным кивком подтвердил ее муж, филолог Катанян, который как раз вышел в этот момент из своего кабинета, где сидел в паутине проводов, слушая «голоса». Тогда же Лиля подарила мне свою недавно вышедшую в Швеции книгу с посвящением и шуточной надписью-извинением за то, что книга не переведена на русский. Там были фотографии ее и Маяковского, в том числе на пляже, где Маяковский демонстрировал свой купальный костюм, похожий на современное борцовское трико. Маяковский смотрел на нее со сдержанным обожанием, а Лиля – рассеянно, фокусируясь непонятно на чем в пространстве.

…Впрочем, некоторые подробности этой ночи, поездку на скорой под аккомпанемент сирены, доктора, цитировавшего Маяковского, Нина Ильинична хорошо запомнила. Рассказывала, как возвращалась из гостей от своей приятельницы, Александры Вениаминовны Азарх, где читали письмо от Солженицына, переданное кем-то тайком из Америки, как там было накурено – невозможно было дышать, а потом еще ей пришлось пешком подниматься к себе на пятый этаж, поскольку лифт не работал. Все это, по-видимому, и стало причиной тяжелого сердечного приступа.

2

В те годы в этой части Москвы, где располагалась наша больница, своим довольно узким кругом жили люди другой эпохи, посетившие «сей мир в его минуты роковые» и каким-то образом уцелевшие после всех пронесшихся бурь. Софья Власьевна, так называли они между собой советскую власть, настырно лезла во все щели, примерно наказывала их за инакомыслие, за репрессированных мужей и жен, но так и не сумела одного – отбить у них память.

Вопреки государственным постановлениям и вымаранным в энциклопедиях именам они позволяли себе помнить многих и многих, добровольно или вынужденно оставшихся в России слушать, по выражению Александра Блока, «музыку революции», а после – расстрелянных, погибших от голода и холода в отечественных концлагерях или подвергшихся травле, как Пастернак, как Анна Ахматова, которых по этой причине в то смутное время тоже нельзя было помнить, а тем более упоминать.

Кунины жили неподалеку, в конце Мясницкой улицы, если идти от метро «Чистые пруды» по направлению к Садовому кольцу.

Этот дом особо не был известен в официальных литературных кругах (может, потому и уцелел), но при этом оставался островком тихого сопротивления нахрапистому официозу. В разные годы здесь бывали Борис Пастернак, после – его сын, Евгений; его посещал религиозный философ Александр Мень со своими приверженцами, довольно долго жила здесь Анастасия Ивановна Цветаева, которую семья Куниных приютила после ее возвращения из ссылки.

Это было старое, довольно невыразительное четырехэтажное здание дореволюционной постройки. Некоторые его бывшие обитатели, наделенные воображением, даже сравнивали его с кормой судна, якобы севшего на мель в квартале от Красных ворот, малость не дотянув до Садового кольца.

Как утверждали старожилы, некогда на каждом из этажей было по просторной квартире, которую до революции занимала одна семья. Именно так на последнем этаже когда-то жила семья Куниных, до революции – отдельно, а уже после «уплотнения» – в перенаселенной коммуналке.

Дом Куниных держался на чуть скошенных плечах деятельной, хрупкой Розы Марковны, искусствоведа, немолодой женщины с печальными глазами, с вечным «Беломором» в углу рта, терпеливо сносившей трудности советского быта и сложных внутрисемейных отношений. Известный в Москве доктор Гааз с его девизом «Спешите делать добро», по-видимому, был для нее постоянным примером служения всем, кто нуждался в помощи. Если кто-то из друзей или знакомых заболевал, Роза Марковна откладывала свои дела и ехала навестить больного, одинокому везла продукты, необходимые лекарства, торопилась на выручку тем, кто вернулся из цепких рук Софьи Власьевны или попал в беду по иной причине… Нередко обращалась ко мне за консультацией или просила к кому-то съездить, оказать нужную помощь. Мне казалось, у нее был комплекс вины за то, что она не была арестована и не попала в прожорливые жернова отечественной истории… Доктор Гааз прославился, между прочим, тем, что, будучи какое-то время главным врачом московских тюрем, потребовал отменить бесчеловечный способ этапирования арестантов, который состоял в том, что узников приковывали к толстому железному пруту. Нанизанные на него по восемь–десять человек, они шли, не имея возможности отойти даже по нужде. И если кто-то из них умирал, а бывали среди них и доходяги, остальные узники волокли его, прикрепленного к проволоке. Однажды ночью в окрестностях Курского вокзала – в те времена место глухое и опасное – на него напали грабители, требуя его шубу. Он сказал, что шубу непременно отдаст, но только пусть приходят назавтра в больницу и спросят доктора Гааза. А сейчас он едет к пациенту и боится застыть. Услышав его имя, разбойники упали ему в ноги. Просили прощения за то, что в темноте не узнали, и даже взялись сопроводить, чтобы кто-нибудь ненароком не напал и не ограбил его…

В одной из комнат этой квартиры располагался зубоврачебный кабинет с бормашиной, которую Евгения Филипповна после внезапной смерти матери вынуждена была принять в свои руки, освоить стоматологию и тем самым продолжить семейную традицию дантиста, зарабатывая на пропитание семьи. При этом она не оставляла литературный труд и в свободное от медицинской практики время старалась писать стихи и работать над переводами. Именно в этом кабинете ночевала за ширмой Анастасия Ивановна после ее возвращения из ссылки. Правда, после ей дали комнату недалеко от Тверской, но там порой бывало очень холодно, и она еще какое-то время продолжала жить у Куниных.

…В конце зимы свисающие с крыши мартовские сосульки отбрасывали подвижную радугу на старые обои, на корешки книг на полках с именами, от которых захватывало дух. Хрустальные переливы капели аукались с шаркающими звуками обитателей квартиры, путаясь в закоулках.

В таинственном коридоре с еле живой лампочкой бесстрашно разъезжал на самокате с двумя подшипниками вместо колес непонятного пола кудрявый ребенок, натыкаясь то на стены, то на двери комнат и каких-то кладовых. Часто звонил настенный черный телефон с диском, в отверстиях которого уже с трудом можно было различить контуры стершихся цифр.

Совершенно неожиданно откуда-то из темноты коридора мог возникнуть чудно́го вида, обросший засаленными волосами субъект, мало похожий на типичного «строителя коммунизма», коим полагалось в то время быть каждому молодому человеку, – с чашкой в руке, бормочущий что-то себе под нос. Нервно-подвижными пальцами притягивает вас за пуговицу пиджака, пристально вглядывается, словно пытается вспомнить, где он с вами встречался. Нет, не узнаёт, но делает вид, будто неожиданно осенила его какая-то важная мысль, отпускает вас и движется дальше по коридору.

Помню еще одного молодого человека с играющими желваками на широком лице. Посреди комнаты, залитой теплым светом абажура, он стоит, размашисто аккомпанирует рукой в такт своему чтению – бесконечная поэма апокалипсиса, что-то вроде страшных снов Брейгеля и Босха.

3

Уже одним тем, что Евгения Филипповна была ученицей Валерия Брюсова, дружила с Анастасией Цветаевой и Борисом Пастернаком, сама писала стихи, дом все чаще притягивал к себе молодежь, подросшую и оперившуюся в период оттепели шестидесятых. Здесь мне довелось впервые услышать имя А.Л. Чижевского. В память о нем на стене висела акварель, выполненная его рукой на плотной бумаге, изображавшая Карагандинскую степь, где он находился в ссылке.

Завсегдатаи и друзья дома в своих мемуарах вспоминают, что временами в семье Куниных назревала некая гроза, причиной которой был, как ни странно, тишайший кабинетный затворник, Иосиф Филиппович Кунин – муж Розы Марковны и младший брат Евгении Филипповны – тонкий знаток поэзии, музыки и литературы, написавший книги о Римском-Корсакове и Чайковском. Некоторые утверждали, будто две темпераментные еврейские женщины никак не могли смириться с его ровным отношением к каждой из них. Не знаю. Хотя действительно порой чувствовалось какое-то электричество, проскакивающее между ними.

Похоже, Иосиф Филиппович в этой триаде являл собой некий центр семейной солнечной системы, вокруг которой вращались его спутницы – сестра и жена. И, как в каждой подобной системе, в этой тоже присутствовали свои центробежные и центростремительные силы…

4

Я застал семью Куниных уже в весьма преклонном возрасте. Однако семейная хроника вела свой отсчет с двадцатых годов прошлого века, когда юные Женя и Юзя (так называли в семье Иосифа Филипповича) учились в МГУ и одновременно в Брюсовском Высшем литературно-художественном институте. Они поочередно то влюблялись в поэму Андрея Белого, то их привлекал Валерий Брюсов, но однажды они открыли для себя поэзию Бориса Пастернака, и это, по выражению Евгении Филипповны, «перевернуло для них землю и небо».

Водопад пастернаковских метафор их буквально захлестнул. Казалось, будто на их глазах происходит сотворение мира. В какой-то момент они оказались настолько во власти его поэзии, что даже сам автор отодвинулся для них на второй план, позже признавалась Евгения Филипповна в своих воспоминаниях.

Вся природа, хотя и городская, но самая настоящая – все было новое, пастернаковское, им как бы созданное заново, через него осознанное. Шла весна. Зачетная сессия в двух вузах висела на волоске. Мы с трудом возвращали себе вменяемость. Но брату посчастливилось купить «Близнеца в тучах», и мы немедленно лишились ее вновь…

Похоже, каждый из них считал друг друга своим alter ego – так близки они были, столь многое их соединяло. Вероятно, это и стало причиной того, что они вместе взялись писать фантастический роман под названием «Октаэдр», где персонажи, прообразами которых послужили их друзья и близкие знакомые, оказывались в невероятных обстоятельствах.

О романе хорошо отзывались, однако он так и не был опубликован при их жизни. Евгения Филипповна продолжала писать стихи всю жизнь. В ее поэтическом сборнике «Самое дорогое», изданном за три года до ее кончины, я нашел замечательное стихотворение, названное ею «Тост». Оно написано Евгенией Куниной в 1932 году, еще до того, как к Борису Пастернаку пришло всеобщее признание.

За первую свежесть разлива

Весенних взволнованных рек,

За юности ливень счастливый,

За всеисцеляющий снег.

За жаркие перья гагарок

Над жизни не тающим льдом,

За небо и солнце – в подарок,

С размаха внесенные в дом.

За детские сказки-гардины,

За ширь из высоких окон,

За чудно косые картины

И музыки щедрый закон.

За то, что сияет Жар-Птицей,

За гения пламенный знак,

За силу, что в слове родится,

За имя Борис Пастернак!

Борис Пастернак сыграл важную роль в их жизни не только своей поэзией, но и поразительной человеческой отзывчивостью.

В 1920-е годы с Юзей приключилась история, которая при ином развитии событий могла бы закончиться трагически. Юношей он примкнул к социал-демократическому кружку, симпатизировал взглядам людей, которые в него входили. В результате был арестован, провел в тюрьме несколько месяцев, после чего его выслали из Москвы на два года.

Как впоследствии он сам рассказывал, единожды попав в черный список, выбраться из него было невозможно. Впереди его ожидал омут новых арестов и ссылок. Реально помочь мог Борис Пастернак, но в это время он был в Германии. По его возвращении в Россию Евгения Филипповна кинулась к нему с просьбой о помощи.

И Пастернак тотчас же откликнулся. Ему пришлось идти в Кремль, к Карлу Радеку, в то время имевшему большой вес в политическом руководстве.

Юношу освободили.

После эту историю в измененном виде Пастернак использовал для эпизода повести «Воздушные пути», где рассказано о безуспешных хлопотах матери за своего «невинно осужденного мальчика», который вскоре был расстрелян. Однако в реальной жизни именно мать Жени и Юзи от сильных переживаний умерла еще совсем молодой – сорока шести лет – вскоре после ареста сына.

Несомненно, вмешательство Бориса Пастернака в буквальном смысле спасло ему жизнь. В ссылке у него развился аппендицит, и если бы он к этому времени не оказался в Москве в руках Розанова, известного всей Москве хирурга, трудно сказать, чем все могло бы закончиться.

Евгения Филипповна вспоминала, как утром, накануне операции, они с отцом собрались ехать в больницу поддержать Иосифа. Раздался телефонный звонок. Знакомый с глуховатым рокотом – голос Пастернака.

– Как Юзя?

– Сейчас едем к нему в Склифосовского.

– Ну, хорошо, удачи!

Евгения Филипповна его звонок расценила как добрый знак. И в самом деле, операция прошла успешно, хотя доктор Розанов в тот момент не мог поручиться за благоприятный исход из-за присоединившегося перитонита.

В отношениях между Куниными (Юзей и Женей) и Борисом Пастернаком случился однажды эпизод, который по прошествии лет может показаться забавным, а тогда он едва не надломил их отношения.

Пастернак пришел к ним в гости и принес в подарок только что вышедший сборник «Поверх барьеров», включавший стихи из его ранних книг.

– Нам казалось, – вспоминала Евгения Филипповна, – первоначальный вариант стихотворения сильно пострадал из-за переделки. Живую поэзию вытеснила рассудочность. Стихотворение, его живое дыхание при переделке как бы потерялось.

– Борис Леонидович, нельзя переделывать то, что живет уже самостоятельной жизнью. Ну, сделали бы второй вариант, не трогая первого, если вам тот разонравился! А стихи ваши – ведь тоже ваше живое творение! Оставили бы их жить и написали бы новую вариацию!

– Нет тем и вариаций. Есть единая тема! – резко ответил Пастернак.

Гость еще что-то возражал и ушел огорченным.

Конечно, с их стороны это было всего лишь проявлением дружеской искренности, своеобразным признанием в бескорыстной к нему любви. Но такая реакция поэта повергла брата и сестру в шок. По-видимому, Пастернак принял их слова за чистую монету и покинул гостеприимный дом на Мясницкой, как им показалось, навсегда.

Кунины не ожидали такой реакции. Сказать, что они были сконфужены, – значит, ничего не сказать. Мало того, они упрекали друг друга в жестокости.

Кстати, ощущение Евгении Филипповны перекликалось и даже совпадало с мнением Анны Ахматовой, высказанным позже. Она так же считала, что к концу 1920-х годов Борис Пастернак переделкой испортил некоторые шедевры своей юности.

На следующий день Евгения Филипповна в сквере у Большого театра купила цветы – три небольшие красные розы, – и с Юзей они отправились к своему кумиру исправлять допущенную бестактность.

Теперь не было того сковывающего страха, какой был прежде, когда в первый раз по приглашению Пастернака они пришли к нему в гости и долго стояли в нерешительности у заветной двери, колеблясь: звонить – не звонить.

Но все же чувство неловкости, неуместной категоричности своих высказываний не давало им покоя.

Пастернак был дома, работал. И все же отвлекся, встал из-за стола, чтобы поприветствовать гостей. И даже растрогался, увидев розы. Они пробыли у него недолго и, как вспоминала Евгения Филипповна, расстались очень дружески и тепло. А на прощание – расцеловались.

5

Через два дня, на моем следующем дежурстве Роза Марковна вновь пришла навестить нашу пациентку. Я дал ей халат, проводил в отделение, где Нина Ильинична лежала уже не в стеклянном боксе, а на обычной кровати, загороженной раздвигающимися ширмами в своем помещичьем картузе с засаленным томиком Чехова в руках. Они общались недолго, после чего Роза Марковна засобиралась домой.

Но перед тем как ей уйти, мы еще посидели в ординаторской, она то и дело поглядывала на наши вокзальные часы на стене, вскользь рассказала мне, что у Нины Ильиничны есть дочь, но она, кажется, сама болеет и помощи от нее ожидать не приходится. А вообще-то Нина очень известный в Москве скульптор, встречалась со многими интересными людьми, правда, делиться своими воспоминаниями не очень-то любит.

В справедливости слов Розы Марковны после я убеждался не раз. Так, никогда мне не удалось услышать из ее уст ни о Блоке, ни о Марине Цветаевой, ни о профессорах ВХУТЕМАСа – Кандинском, Митуриче, Татлине, Фаворском, архитекторе Шехтеле, с которыми она работала.

Хотя в ординаторской кроме нас двоих никого не было, Роза Марковна, понизив голос, сообщила, что еще до высылки Александра Солженицына на Запад Нина Ильинична успела сделать его скульптурный портрет, пока единственный. Где он находится, завершен или нет – большая тайна, и лучше ее об этом не спрашивать. Но те, кому довелось его увидеть, говорят, что сходство поразительное…

Нина Ильинична находилась в отделении реанимации четыре дня. На пятый ее перевели в общую палату. А на шестой утром, когда я пришел на очередное дежурство, ко мне подошла молоденькая медсестра – видно, только после училища. Из-под прилизанной низкой челки на манер редкого гребня, налезающей на брови, на меня смотрели испуганные глаза. Срочно надо было подняться в кардиологическое отделение.

Объяснить, в чем причина такой экстренности, она не могла. В ответ только смущалась и пожимала плечами.

На всякий случай я прихватил с собой «амбушку», предупредил дежурного врача, чтобы дефибриллятор был наготове. Опасная для жизни аритмия при инфаркте может возникнуть внезапно, без каких-либо видимых причин. «Амбушка» – резиновая груша с маской, по форме напоминающая мяч для регби. В нашем обиходе так называют ручной прибор для искусственного дыхания по Амбу, т. е. с дозированной подачей воздуха в дыхательные пути во время реанимации. А дефибриллятор, как теперь широко известно, это такая штуковина, которая используется для экстренного восстановления сердечного ритма с помощью электрического разряда, довольно увесистая.

Я поднялся на второй этаж и прошел по коридору, где у стены стояли койки и раскладушки с лежащими на них пациентами.

Палату, где находилась Нина Ильинична, в это время проветривали, верхняя часть рамы высокого окна была распахнута. Острый ветерок морозной свежести гулял между койками, но затхлый запах все еще был ощутим.

Обитательницы палаты лежали, накрывшись одеялами до самых глаз, некоторые – с головой. В те годы именно так рекомендовала негласная инструкция на случай, если американские ястребы все-таки потеряют чувство реальности и сбросят на наши бедные головы ядерные бомбы, подобные тем, какие они обрушили на Хиросиму и Нагасаки. В список мер индивидуальной защиты входил еще один ценный совет: ложиться следовало непременно ногами к эпицентру ядерного взрыва.

Нина Ильинична единственная в палате не лежала, а сидела на своей койке, прочно расставив отечные ноги. Похоже, холод, гулявший здесь, как и возможное ядерное нападение, ее мало беспокоили. Скорее, она сама была сейчас потенциальным источником взрыва.

Перед ней, слегка переминаясь на широких каблуках и как бы немного косолапя, стояла тоненькая, недавно принятая на работу в нашу больницу молодая женщина с такими же, как у медсестры, тревожными глазами. Нервно мяла резиновые трубки фонендоскопа, свисающего с шеи, пыталась что-то возражать напору пациентки. Расстановка фигур композиционно напоминала картину раннего Пикассо «Девочка на шаре». Голые икры борца с прямо посаженной головой, ворот нижней рубашки широко раскрыт. Немного, правда, сбивал впечатление помещичий холщовый картуз.

– Я сегодня собираюсь выписываться из вашей богадельни, – раздельно сказала Нина Ильинична и пристально посмотрела мне в глаза. – А Инга Семеновна не хочет меня отпускать.

Со стороны это выглядело так, будто мы с ней уже заранее обо всем договорились, но вдруг возникло неожиданное препятствие.

– Ну, что ж, в таком случае… – уязвленно сказала хрупкая Инга Семеновна и поглубже спрятала маленькие кулачки в карманы халата. – Вот пусть он (кивок в мою сторону) вам и объясняет. А я пошла к главному…

В те годы пациенту с инфарктом миокарда полагалось отлежать в больнице не менее трех недель, а то и месяц. Считалось, что длительный срок необходим для формирования полноценного рубца на том месте, где сердечная мышца была повреждена. Полагали также, что вылежать три недели особенно важно для людей пожилых, поскольку двигательная активность может повредить правильному заживлению и привести к образованию аневризмы, т. е. ее растягиванию в месте инфаркта. Правда, не учитывалось, что такая малоподвижность может привести (и часто приводила) к образованию тромбов в венозной системе. Оторвавшись, тромб обычно закупоривает легочную артерию. На этом лечение, как правило, заканчивается, и за дело принимается патологоанатом.

Нина Ильинична невольно опередила существующие в те времена медицинские догмы и потребовала отправки домой безотлагательно, поскольку привыкла спать с открытым окном, да, и зимой тоже, и в относительной тишине. Здесь же ее соседки храпят, издают разные звуки, среди ночи вызывают медсестру измерять давление, в палате зажигают свет…

– Послушайте, ну какой смысл вам меня здесь держать? Я себя чувствую вполне прилично. У вас и так больных… – Она рукой обвела палату, выглядевшую как поле брани. Действительно, все койки были заняты.

Пока мы беседовали, вошел главный врач, бодрый отставной полковник медицинской службы с живыми глазами на оплывшем лице. Зачем-то он потирал руки – очевидно, в предвкушении интересного разговора. За ним семенила на высоких каблуках, припадая на одну ногу, пышнотелая заведующая кардиологическим отделением со сложной прической и красными пятнами на лице и шее.

– Какие у нас проблемы? – доброжелательно спросил главный, озирая зашевелившихся обитательниц палаты.

Нина Ильинична уперлась руками в колени, поставив локти врозь. В ее голосе появилось баритональное рокотание, похожее на звук съезжающего с крыши подтаявшего льда. Откашлялась.

– Доктор, я здесь подохну, – строго и внятно сказала она. – Выпишите меня.

Главный врач добродушно рассмеялся.

– Не подохнете.

Глядя с интересом на Нину Ильиничну, негромко спросил у стоявшей рядом заведующей отделением:

– Как ее имя-отчество?

Ему подсказали.

– Нина Ильинична, не дадим подохнуть, – сказал он уверенно, как бы подстраиваясь ей в тон. И, состроив напряженно-озабоченное лицо, добавил: – Что-то не устраивает? Плохо кормим, плохо лечим?

Глаза Нины Ильиничны, обычно чуть на выкате, сузились и не мигая впились в него. Глазам помогали брови. Они как будто слегка пережевывали его упитанное выбритое лицо, армейский галстук тускло-серого цвета на резинке, слегка съехавший набок. Вероятно, сказывалась профессиональная привычка скульптора – изучать натуру для будущего портрета.

– Так что же не устраивает? – вновь спросил главный уже с некоторым раздражением.

– …не могу находиться в общей палате… не хватает воздуха…

– Воздуха не хватает, так? – согласился он с ней и поднял глаза на открытую верхнюю часть рамы, откуда в палату залетали редкие сухие снежинки и тянуло холодом.

Подумав, сказал:

– Придется выписывать…

– Но постойте, как выписывать?! – тут уже чуть не в голос закудахтала заведующая отделением, и география красных пятен на ее лице и шее мгновенно расширилась. – Это ж инфаркт. Не дай бог – что, с нас потом не слезут. Кто отвечать будет?

– Так вы и будете, – спокойно, непонятно чему радуясь, подтвердил главный и, видимо, для убедительности показал на нее пальцем. – Вы – суицид хотите? – в его глазах заиграл нехороший огонек.

– Ну, так не честно, Валентин Викторович, – растерянно сказала толстуха.

Уже возле двери он остановился, словно до него вдруг дошло что-то важное, и внезапно повысил голос:

– Во как интересно получается, Анна Семеновна! Вы меня будете честности учить, да? Давайте, готовьте выписку. Немедленно. И вызывайте перевозку.

Обратившись ко мне, с неожиданной армейской четкостью распорядился:

– Будете обеспечивать транспортировку до машины. Задача понятна?

Мизансцена требовала вытянуться по стойке смирно и прищелкнуть каблуками. Но на мне были легкие летние туфли, какие ношу на дежурстве в реанимации.

– Чего улыбаетесь? – поинтересовался главный.

– …Все четко, по-военному, – сказал я.

– А как иначе? – он по-отечески улыбнулся.

– Иначе – никак.

– То-то же… Ну, давайте, давайте! – кивнул он почти дружески. – Суициды нам не нужны.

Спустя час с центральной подстанции приехали два фельдшера. Нину Ильиничну, как египетскую мумию, завернули в одеяла и обхватили широкими ремнями.

Еще через час перевозка появилась вновь. Привезли собранные кучей одеяла, в которые Нина Ильинична была укутана на время поездки. Ругаясь и задыхаясь от смеха, рассказали, как транспортировали ее на пятый этаж. Привязанную ремнями к носилкам, ее поставили в лифт вертикально, и поскольку больше никто в лифте не мог поместиться, дверцы закрыли и отправились пешком на пятый этаж вызывать лифт с носилками.

Однако всего они не предусмотрели. Кто-то вызвал лифт раньше их…

6

Нина Ильинична жила неподалеку от магазина «Чай-Кофе» или, как его называли старые москвичи, – «Чаеуправление». Когда-то в Москве в ожидании китайского посла, который должен был прибыть на коронацию Николая II, купец Перлов решил перестроить этот дом в восточном стиле, с тем чтобы привлечь внимание высокопоставленного гостя. Таким образом, он надеялся заключить выгодные контракты на поставку чая.

Китайский посол по какой-то причине не смог приехать и, вероятно, много потерял, не увидев здание, соединившее китайский стиль с начинавшим входить в моду стилем модерн. Полутораметровые искусно расписанные фарфоровые вазы, портик, украшенный полудрагоценными камнями, китайские козырьки-пагоды – все здесь радовало глаз. Но… посол не приехал. А творение Карла Гиппиуса, архитектора, пережив две революции, мировые войны, царя, нескольких генсеков, так и остался неотъемлемой приметой Москвы как напоминание о временах, когда само убранство магазина, его праздничный вид, как и наличие продуктов на полках, были само собой разумеющимся.

Свежеобжаренным кофе здесь пахло всегда. Даже когда кофе напрочь исчез из поля зрения. В начале XIX века кофе не был привилегией только образованного сословия. Виссарион Белинский так описывал современные ему нравы и склонности:

Простой народ кроме чая любит еще и кофе и сигары, которыми даже лакомятся подгородные мужики; а прекрасный пол петербургского простонародья, в лице кухарок и разного рода служанок, чай и водку отнюдь не считает необходимостью, а без кофею решительно не может жить.

Исчезновение кофе болезненно почувствовали и у нас в реанимации. Понятно, дежурства тяжелые, к вечеру бригада выдыхается. Правда, на этот случай в ходу был собственный рецепт – «белый кофе». Работает безотказно, когда нужно взбодриться. Как у каждой народной песни рано или поздно обнаруживается автор, так и с «белым кофе» – хотя рецепт уже ушел «в народ», – автор известен. Стоя в очереди, окруженный фарфоровыми вазами и сумрачными обитателями соседних кварталов, а еще и приезжими с рюкзаками – из ближайшего Подмосковья, я тогда с удовольствием думал о том, что через два дня мне предстоит с ним дежурить. И как приятно он удивится, когда вместо его изобретения – «белого кофе» – мы наконец сварим настоящий…

Между тем в магазине происходило какое-то движение. К прилавку выстраивалась очередь – человек пятнадцать из соседних домов уже набежало. Работала мелющая машина, куда из стеклянной воронки затягивало матово-коричневые зерна. От них трудно было оторвать взгляд, а запах, запах…

То ли Софья Власьевна позаимствовала идею у Оруэлла, то ли сама напряглась, но раз в год по государственным праздникам (Великий Октябрь, 8 марта, 1 мая, а также Новый год) трудящимся выдавали платные, так называемые продуктовые заказы: палку копченой колбасы, упаковку печенья «Мария» или вафли «Таежные», а к ним пачку индийского чая «со слоном». Нередко в таких заказах можно было даже обнаружить банку растворимого кофе, почему-то тоже индийского, с каким-то странным запахом, как утверждали знатоки, сухого ослиного навоза. У Оруэлла, как мне помнится, очень возмущало английских трудящихся то, что в конце рабочей недели выдавали всего лишь по 30 граммов шоколада на брата.

Но вот, наконец, стограммовый пергаментный пакетик у меня в сумке, – а больше «в одни руки не полагается», – и под рокот мелющей машины я покидаю уютные стены магазина. К этому времени хвост очереди уже заклинило в тяжелых входных дверях, поскольку народ, непонятно кем оповещенный (мобильных телефонов в то время еще не было), прознав о том, что «выбросили» кофе, ломился в магазин со страшной силой, не дожидаясь скорого светлого и уже такого близкого будущего, которое, по словам вождей, наступит ну буквально вот-вот, со дня на день…

7

Комната Нины Ильиничны в коммунальной квартире больше походила на обиталище медведя-шатуна, только что вернувшегося в берлогу. Все было в ужасающем беспорядке. Простыни на убитом полосатом матрасе не было, или она куда-то съехала. Нина Ильинична сидела на кровати в той же позе и с тем же картузом на голове, что и вчера в больничной палате. На столе лежали ломти серого хлеба и открытая банка из-под килек в томате со свернутой набекрень железной крышкой. Здесь же стояла объемистая кастрюля с замоченным бельем.

Она попросила меня отнести кастрюлю в кухню и поставить на плиту. Чуть поодаль, ближе к двери, находилась алюминиевая раскладушка, покрытая одеялом, со стопкой чистой одежды поверх него. Очевидно, здесь кто-то ночевал и принес белье из прачечной.

Я обратил внимание на картину, которая стояла на полу, прислоненная к стене.

– Откуда у вас эта работа? Это ведь Фальк?

Нина Ильинична наставила на меня свои выцветшие голубоватые глаза. До этого выражение ее лица было отрешенно усталым. Как будто ее болезнь, пребывание в больнице были нарочно придуманы кем-то, и вот приходится теперь отвлекаться на совершенно пустые и ненужные ей вещи.

Мне показалось, что эту работу я уже где-то видел. Ну конечно, она походила на ту, что была выставлена в Манеже рядом с Кремлем и привлекла внимание тогдашнего генсека на юбилейной выставке московских художников.

На пурпурном одеяле лежала обнаженная натурщица с резкими чертами лица, больше похожего на мужское. Левая рука была заложена за голову, вторая поддерживала зеленого цвета грудь. Объемистые руки, ноги, выпуклый живот.

– Это Фальк? – уже засомневался я.

Она помолчала и с усмешкой сказала:

– Вот, на восьмидесятом году решила учиться живописи.

Я разглядывал могучий женский торс, казалось, слепленный из кусков зеленоватой глины. Свет заката, падавший в окна и на натурщицу, контрастно разбрасывал оранжевые и пурпурные краски. Похоже, это был вызов зефирно-розовым красавицам Ренуара или нежной плоти девушек на полотнах Модильяни. Мощные, как у спортсменки, толкающей ядро, ноги… Я даже подумал – не сама ли это Нина Ильинична в молодые годы позировала художнику?

Интерес к творчеству Роберта Фалька к тому времени уже начал ослабевать, а до этого был непреднамеренно подогрет Никитой Хрущевым. В 1962 году на выставке в Манеже, посвященной тридцатилетию МОСХ, первый секретарь ЦК КПСС шел по залам в сопровождении свиты, как по вражеской территории, узя глаза в ожидании подвоха.

Очевидно, по мнению устроителей выставки, бывшему шахтеру, выбившемуся в первые секретари компартии, эта мужеподобная женщина землистого цвета, отдыхающая после смены в забое шахты, должна была понравиться, поскольку олицетворяла телесную силу женщин новой коммунистической формации.

Вот именно к ней его и подвели, как в колхозе подводят разгоряченного бычка к волоокой корове, задумчиво жующей свой пучок травы.

«Это что за мазня?» – по-простецки спросил Хрущев, оказавшись один на один с олицетворением невиданной женской силы.

«Это «Обнаженная» Фалька», – подсказали из свиты.

«Голая Валька?» – сурово переспросил, не то нарочно переврал на свой лад лидер государства, почесав нос. Дальше последовал его непристойный комментарий, а вслед за тем случилась истерика с саморазогревом, которая теперь случалась с ним все чаще, как бы подводя черту под всеми его реформаторскими начинаниями.

К этому времени Хрущев, что называется, вошел во вкус. Выплеск эмоций, публичные разносы по поводу и без повода. Окончательно разрушил сельское хозяйство непосильными налогами на приусадебные хозяйства – вел таким образом борьбу с «частнособственническими инстинктами». Успешно выступил в Организации Объединенных Наций, где азартно лупил туфлей по трибуне. В родном отечестве запомнился еще и повсеместным внедрением кукурузы, включая Север России, где она никогда не росла да, собственно, так и не выросла, провалив возложенные на нее надежды.

Теперь же в качестве главного эксперта в изобразительном искусстве шел громить работы скульптора Эрнста Неизвестного. По иронии судьбы, именно Эрнст Неизвестный впоследствии поставил ему надгробный памятник на Новодевичьем кладбище из белого и черного мрамора, олицетворявший двойственность его деяний.

Но «Валька» Фалька многим запомнилась. Работы этого художника сразу оказались в центре внимания, в том числе и весьма далеких от изобразительного искусства людей. Как преподаватель ВХУТЕМАСа в 1928 году Роберт Фальк уехал во Францию по специальному разрешению для «изучения классического наследства». Однако задержался и прожил в Париже еще десять лет сверх положенного.

Вернулся в Россию только в 1937 году – не вовремя, а точнее, в самое неподходящее время. Говорил, что его замучила тоска по родине, а Париж уже стал изживать себя.

Фальку повезло. Удивительно, но его не посадили и не расстреляли. Возможно, это было связано с тем, что в 1936 году на приеме в посольстве СССР во Франции Фальк познакомился с легендарным летчиком Андреем Юмашевым. К тому времени Юмашев еще не совершил перелет через Северный полюс, но уже установил несколько мировых рекордов в авиации.

Фальк с Юмашевым предприняли большую поездку по Крыму и Средней Азии. Сохранилось несколько живописных полотен, которые они писали одновременно. Это было в 1937–1938 годах, вещи Фалька еще не вернулись из Парижа, жить ему было негде, и поездка оказалась как нельзя кстати. Благодаря знаменитому летчику после их совместного турне Фальку дали мастерскую, а в 1939-м Юмашев помог художнику организовать первую по возвращении на родину выставку.

Однако на этом все и закончилось. Преподавать живопись, продавать картины Фальку запретили. Выживать помогали друзья.

На выставке в Манеже Хрущев не стеснялся в выражениях. В официальной прессе появились такие перлы, адресованные художникам, доселе не звучавшие с официальной трибуны: «пидарасы», «пидарасы проклятые», «тунеядцы»…

Стоя перед картиной «Обнаженная», он оглядывался по сторонам, пытаясь определить в толпе смутившегося автора, чтобы устроить ему публичную выволочку. Но Роберта Фалька на выставке не было. Хрущеву шепнули: Фальк умер. За четыре года до выставки в Манеже. Вождь был раздосадован. Темперамент требовал немедленного выплеска негативной энергии. И это ему удалось. Весь ее запас в концентрированном виде достался Эрнсту Неизвестному.

8

– Ну, если вас так заинтересовал Фальк… – сказала Нина Ильинична многообещающе во время моего следующего визита.

И речь зашла об Александре Вениаминовне Азарх, родной сестре жены Роберта Фалька.

– У нее кое-что сохранилось из его вещей… Конечно, лучшие работы там… – Она показала рукой в сторону окна, как будто это было окно в Европу, а не в сумрачный двор-колодец. – Он там что-то такое нащупал… некоторые даже говорили, будто ему удалось картиной передать запах весеннего Парижа, – сказала она насмешливо. – Врут, конечно… Ну, не знаю. Здесь-то ему руки выкрутили… Софья Власьевна постаралась…

Здоровье Нины Ильиничны постепенно улучшалось. Она уже передвигалась по квартире, готовила себе еду, но на улицу не выходила, опасалась, что лифт может оказаться неисправным. Теперь, расплачиваясь со мной за купленные продукты, без опаски поднимала убитый полосатый матрас, под которым, как в банке, хранила деньги.

Однажды даже удивила меня своим необычным поварским экспериментом. Попросила купить в магазине «Кулинария», который располагался тогда напротив ее подъезда, десяток полуфабрикатных котлет. Эти розовые котлеты, обваленные сухарями, не стала жарить, а сразу опустила в кипящую воду, добавила вермишель, луковицу – получился креативный суп.

Несколько раз я заставал у нее странного молодого человека угрюмого вида. Видимо, раскладушка принадлежала ему.

– Это мой духовный внук, – вскользь пояснила она, как мне показалось, с двусмысленной улыбкой.

Хотя она обращалась к нему в несвойственной ей манере – чрезвычайно ласково и почти без едкой иронии, «духовный внук» не стесняясь вклинивался в разговор неуместными колкостями и при этом с какой-то обидой. На что – непонятно. На меня почему-то косился с неприязнью. Долго собирался, перекладывал с места на место какие-то вещи. Потом, наконец, ушел. Мне показалось, в их отношениях присутствовала какая-то неприятная тайна, в которой не хотелось разбираться.

В его отсутствие она вновь заговорила о Фальке, рассказывала о его жизни в Париже, упоминала об акварелях и работах гуашью.

Спустя еще какое-то время, когда Нина Ильинична уже перестала опасаться выходить на улицу, мы не спеша отправились с ней в гости к Александре Вениаминовне Азарх-Грановской.

9

Идти было совсем недалеко – всего лишь в соседний дом.

Александра Вениаминовна полулежала на кушетке, опираясь на локоть. Рядом с ней стоял круглый столик, сервированный для чаепития.

К своим восьмидесяти пяти годам она сохраняла жизнелюбие, веселый нрав. Без жеманства, дружелюбно подала руку, слегка пахнущую духами. Какая-то неопределенность повисла в воздухе. Вероятно, мне следовало в соответствии с этикетом хотя бы символически приблизить ее руку к своим губам. Надо сказать, у нас в семье это не было принято. Возможно, моим родителям это казалось чем-то противоестественным или старомодным, а может быть, опасались нарушить какие-то гигиенические табу. Попросту говоря, подхватить какую-нибудь заразу. Знаки учтивости и расположения выражались дружеским рукопожатием. Прилюдно целовались только близкие люди и то при расставании надолго или при редких встречах.

Я с некоторым замешательством смотрел на протянутую мне руку с запустевшими, голубоватыми венами и редкими коричневатыми пятнами, свойственными коже в преклонном возрасте. Наверно, со стороны это выглядело странно: то, как я ее разглядывал, пожимал и, кажется, даже слегка встряхнул для убедительности.

Когда она опустила руку на диван, казалось, навсегда пересохшие русла вен вновь наполнились. Я наблюдал за этим чудесным превращением пустыни в живые реки уже с медицинской диагностической точки зрения, в то время как Нина Ильинична со стороны с интересом поглядывала на мои неуклюжие движения и от удовольствия даже почесала темя, приподняв свой шерстяной бежевый берет.

Александра Вениаминовна вернулась в Москву после заграничных гастролей тридцать лет назад и возобновила работу в Государственном еврейском театре (ГОСЕТе). Однажды, когда она возвращалась домой после спектакля, нога ее оказалась под трамвайным колесом…

Трудно привыкала к протезу. Но постепенно вернулась в театр, теперь уже к преподавательской работе. Даже выпустила в ГОСЕТе несколько известных спектаклей. Но в последние годы она все реже выходила из дома и все чаще проводила время лежа на диване.

Чай с бисквитами. Неторопливая беседа. Александра Вениаминовна вдруг засмеялась.

– Ты, по-моему, знаешь эту историю? – обратилась она к Нине Ильиничне. – Я тебе рассказывала… Вспомни, у тебя память получше… Когда приезжал Марк? В семьдесят втором… Нет, в семьдесят третьем. Вот за этим столиком мы с ним сидели и смеялись до слез, вспоминали разные истории, связанные с театром.

Нина Ильинична посмотрела на Александру Вениаминовну, потом на меня. Я понял по ее взгляду, что эта история звучит не впервые и на этот раз предназначалась мне.

– Пьесу ставил Грановский, – рассказывала Александра Вениаминовна. – Я сейчас забыла ее название. Помню, что в главной роли там был Михоэлс. А я играла по очереди с Евгенией Эпштейн – то нищую, то проститутку. Однажды прихожу в театр, меня встречает помощник режиссера, взволнованный, бледный, говорит: «Александра Вениаминовна, почему вы так поздно?» Я говорю: «Почему же – поздно? Гримируюсь как раз к своему выходу». – «Нищей? – «Да, нищей». – «А вы что, не знаете? Вы сегодня играете Манку!» Я говорю: «Нет, сегодня Эпштейн – ее очередь». Он говорит: «Слушайте, сегодня будет Станиславский, Грановский распорядился – вам играть Манку». Что тут началось… Женя Эпштейн в слезы, рыдает: «Вот, всюду она… жена Грановского…» А кончилось тем, что Станиславский дал очень хороший отзыв о Михоэлсе, потом очень хорошо отозвался обо мне… Так что это было, да… Марк слушал эту историю, очень смеялся… а потом вспомнил, как расписывал панно для театра… Лежал на полу, а по полотну ходили рабочие, артисты… Опять мы смеялись до слез. А потом плакали, уже по-настоящему… Вы еще молоды – этого не поймете.

– Все он понимает, – философски пробасила за меня Нина Ильинична. – Лечит нас, старых кляч, значит, понимает. А что поделаешь… – а мне коротко пояснила: – Марк – это… – Я кивнул. Я уже догадался, что речь шла о Шагале.

Вечер у Александры Вениаминовны был замечательным. Мы разглядывали акварели и гуаши Фалька. Подобно тому, как в произносимом актером тексте чуть ли не главную роль играет пауза, так в акварелях художника игра красок и их оттенков с незакрашенной поверхностью бумаги придавала им какое-то необычное дыхание свежести, дополняла и оттеняла красочные слои.

Александра Вениаминовна, выслушав мое толкование, посмотрела на акварель, стоявшую на стуле прямо перед ней, задумалась и сказала:

– Да, наверно, отчасти вы правы. Я это тоже так сейчас почувствовала после ваших слов.

Возможно, это было всего лишь проявлением деликатности к мнению гостя.

После я еще несколько раз ее навещал. Слушал рассказы о еврейском театре, где в 1920-е годы работали, помимо Шагала, Александр Тышлер, Натан Альтман, Роберт Фальк – художники, чьи имена не требуют каких-то дополнительных эпитетов и пояснений – они известны сегодня во всем мире.

Спрашивал ее и о Михоэлсе, актере и режиссере, сменившем Алексея Грановского, мужа Александра Вениаминовны. Она знала только, что он погиб под колесами грузовика в Минске, куда поехал выступить перед зрителями, однако говорила об этом очень скупо, и, похоже, ей тяжело было об этом вспоминать. Во всяком случае, его смерть и закрытие театра стали ее личной трагедией. Возвращаться к этой теме ей не хотелось.

Страшные подробности расправы над Михоэлсом я узнал позже из других источников, теперь уже широко доступных.

Михоэлс и его спутник были убиты в ночь с 12 на 13 января 1948 года в Минске в результате организованного покушения и брошены под колеса грузовика, чтобы имитировать автомобильную аварию. Сталин подозревал, что через антифашистский комитет, который Михоэлс возглавлял, на Запад уходит информация о его недугах. Скорее всего, он знал, что лечивший его профессор Вовси Мирон Семенович («Или лечиться у Вовси, или вовсе не лечиться» – ходила по Москве тогда такая шутка) был близким родственником Михоэлса. Кстати, Михоэлс – псевдоним, настоящая его фамилия также – Вовси. Но что мог о здоровье Сталина знать актер и режиссер ГОСЕТа? О параноидальности Сталина еще в 1930-е годы обмолвился известный психиатр и невролог Бехтерев, за что и поплатился – был отравлен сотрудниками специальной лаборатории Ежова. Трудно предположить, что профессор и академик Вовси мог с кем-либо делиться такого рода сведениями… Безусловно, он пострадал бы в первую очередь, если бы это было так. Но с Михоэлсом расправились в 1948 году, а Мирона Вовси арестовали по «делу врачей» лишь пять лет спустя, в феврале 1953 года. К счастью, вскоре после смерти Сталина он был выпущен на свободу.

…Александра Вениаминовна по складу характера была человеком жизнелюбивым, стойким. После смерти родной сестры Раисы, вдовы Роберта Фалька, она не замкнулась в своем одиночестве, как это нередко бывает с пожилыми людьми. Ее дом по-прежнему для многих был открыт. Ей нравилось наблюдать молодую жизнь рядом с собой.

Это был своеобразный полубогемный салон с шумными обсуждениями текущих событий, где царил вольный дух вопреки тошной окружающей жизни брежневской эпохи. Но так случилось, что эта ее открытость обернулась против нее. В 1980 году ее обокрали. Унесли лучшие работы, в том числе и Шагала, среди которых прошла ее жизнь, присутствие которых ее поддерживало.

Вероятно, человек, который совершил это преступление, бывал в доме, хорошо знал, что и где брать. Это было нестерпимо больно. Некоторые полагали, что это проделки все той же Софьи Власьевны, своеобразная месть за вольнодумство. Версия о банальном криминале тоже рассматривалась. Так или иначе, ничего найти не удалось. Несправедливость случившегося и тяжелые переживания стали причиной резкого ухудшения ее хронических болезней, и вскоре она умерла на восемьдесят восьмом году жизни.

10

При всей ироничности Нины Ильиничны о днях былых она не очень-то любила распространяться, а если все-таки и высказывалась о ком-то, то чаще всего задиристо, с лапидарностью гоголевского Собакевича.

Из тех ее работ, которые удалось увидеть, самым необычным мне показался скульптурный портрет Валерия Брюсова, напоминающий якутского языческого божка, выскочившего, как джинн из горлышка бутылки.

Интересно, что скульптурный портрет Брюсова перекликается с его литературным портретом, написанным Зинаидой Гиппиус в ее «Петербургских дневниках».

…Необыкновенно тонкий, гибкий, как ветка. И еще тоньше, еще гибче делал его черный сюртук, застегнутый на все пуговицы.

В личных свиданиях он был очень прост, бровей, от природы немного нависших, не супил, не рисовался. Высокий тенорок его, чуть-чуть тенорок молодого приказчика или московского сынка купеческого, даже шел к непомерно тонкой и гибкой фигуре.

…Он отлично видел людей и знал, на сколько пуговиц перед каждым стоит застегнуться. Что какое-то безумие есть в нем, сидит в нем, – это видели почти все. Где оно, в чем оно, – не видел почти никто. Принимали огонек, мелькавший порой в глубоко сидящих, сближенных глазах, за священное безумие поэта. Против такого восприятия Брюсов, конечно, ничего не имел. Он не прочь был даже усилить впечатление, где можно, насколько можно. Отсюда его «демоническая» и всякие другие позы…

Конечно, Зинаиду Гиппиус, как и современников Брюсова, поразила его мгновенная трансформация после прихода к власти большевиков. Не знаю, читала ли Нина Ильинична мемуары Гиппиус, но эту гибкость Брюсова (во всех смыслах) она с большим мастерством передала в его скульптурном портрете.

Говорят, он и сейчас частый гость на выставках русского авангарда. Впрочем, в каждой ее работе была какая-нибудь яркая, запоминающаяся деталь. Чудесным образом она превращала мрамор, глину, гранит – в мимику, движение, аналог жизни, чаще всего реалистичный, но с каким-то сказочным подтекстом.

В молодости, судя по фото, внешность Нины Ильиничны была выразительна: короткая челка, в глазах что-то лунатическое, чем-то они напоминали глаза Ариадны Эфрон на фотографиях, сделанных в девичестве. Держалась независимо. Отец, владевший частной водолечебницей в Ростове-на-Дону, регулярно высылал ей по двести франков – сумма по тем временам приличная, позволявшая ей жить во Франции, ни в чем не нуждаясь.

С возрастом на лице среди морщин и неуместных складок кожи уже доминировал крупной лепки нос. Но глаза, хотя и поблекли и потеряли былую прозрачность, нисколько не утратили выразительности. Их прежний лунатизм сменило выражение сарказма, насмешливой иронии.

У нее всегда было много заказов. Мемориальные доски Толстому, Рахманинову, Паустовскому – самые известные. А из скульптурных портретов – Свердлов в виде степной каменной бабы, с детским взглядом, удивлено взирающим на раскинувшийся перед ним копошащийся мир живых людей.

Вместе с Львом Бруни, художником-авангардистом, она лепила Сталина, с фотографий, конечно. Вскользь как-то заметила, что относится к этому как к издержкам профессии. Приходится же врачу лечить любого, даже самого распоследнего негодяя. В таком же примерно положении скульптор, художник. Он не выбирает время, историческую эпоху, когда ему следовало бы родиться.

Как-то я ее спросил о Есенине. Гибель Сергея Есенина была в те дни у всех на слуху. Почему-то столько лет спустя вновь вспыхнули горячие споры о причине его смерти в гостинице «Англетер» в Питере. Все это бурно обсуждалось в прессе.

Нина Ильинична отвечала лаконично: читайте Анатолия Мариенгофа. Лучше, чем он, я вам не расскажу. Да, это правда, раскатывал по Москве в смокинге с хризантемой в петлице и «зверьё, как братьев наших меньших, никогда не бил по голове», а вот Айседоре Дункан доставалось. Она почему-то принимала это за проявление сильных чувств. «Убили его, или он сам повесился в «Англетере»«? – «Откуда мне знать? Я не следователь…Слышала, как-то Чуковский привез его в гости к Репину. Все на нем было опереточное, бархатные шаровары, шелковая косоворотка, прямо балалаечник какой-то… И, говорят, все это настолько отвлекало, что ни Репин, ни его гости стихами не заинтересовались вовсе. Так он и ушел оттуда без аплодисментов, а ведь был по-настоящему талантлив. И с Дункан всё переврали, вовсе не была она Дунькой, как ее называли в Москве. Она ехала в Россию учить детей хореографии, хотела создать для них специальную школу современного танца… Как они с Сергеем общались? Трудно сказать, не знаю… Она по-русски не говорила, так, отдельные слова…»

Другой раз зашел разговор о Модильяни. Да, подтвердила Нина Ильинична, луковый суп она с ним ела в кафе на Монпарнасе. Он даже просил ее позировать. И к этому дело шло. Но пока она раздумывала, приехала Ахматова, и Модильяни больше ее не звал. Вот и вся история. Да, еще баловался кокаином. Но тогда этим многие увлекались…

– Вот вы говорите, да и не только вы, – дескать, пишите мемуары. А кому это нужно? Я вам так скажу: с некоторых пор противно стало брать в руки карандаш. Я не могу даже написать заявление в ЖЭК, чтобы починили бачок в уборной – вода свистит непрерывно. А вы говорите…

Больше мы к теме мемуаров не возвращались.

11

Почти каждое лето Анастасия Ивановна и Евгения Филипповна уезжали отдыхать в Эстонию, в Кясму. Евгения Филипповна, в отличие от А.И., как «птица небесная», мало заботилась о себе, полностью полагаясь на Розу Марковну и брата, а во время общих поездок с Анастасией Ивановной та заботу о ней брала на себя. Из-за этого некоторые знакомые А.И. уговаривали ее не тратить так много сил на Евгению Филипповну. От этих увещеваний она всегда отмахивалась.

Кстати, в Кясму они познакомились и подружились с литератором Владимиром Ионасом, почти ровесником Евгении Филипповны. Его непонятно почему особенно раздражало в ней равнодушие к быту, например беспорядок на столе, где вперемешку с книгами и рукописями лежала грязная посуда. Похоже, его вообще задевал образ жизни, который вела Евгения Филипповна. Он даже посчитал возможным в своем письме упрекнуть ее в лености.

Евгения Филипповна, однако, не поленилась ответить ему.

Со всей откровенностью написала, что она действительно избегает чрезмерного упорства мозговых усилий там, где не видит в этом особой необходимости, например, слушая лекции по философии. Но с другой стороны, какая же это леность, – возражала она, – если в течение многих лет ежедневно с 1930 года переводила Шекспира, Петрарку, публиковала статьи по итальянской литературе, изучала итальянский, английский, пыталась освоить сербский и грузинский, испанский и персидский языки. При этом ежедневно работала, отдавала себя медицинской профессии, и притом с полной добросовестностью. Чего не люблю, – писала она, – того избегаю: хозяйства, уборки, покупок, но что делаю – стараюсь делать хорошо.

Она и в самом деле большую часть своей жизни разрывалась между литературой и медициной. Помню, как-то во время посещения их дома услышал историю о том, как Борис Пастернак после долгого перерыва приехал к ней лечить зуб. Она упрекнула его за столь долгое отсутствие. В ответ на это Пастернак подарил ей книгу «Второе рождение», оставив такую надпись: «Дорогой Женечке Куниной, которую я очень люблю, в обиде за то, что она недостаточно в этом уверена».

Анастасия Ивановна на правах крестной матери порой тоже пыталась Евгению Филипповну воспитывать. Особенно она переживала безразличное отношение Евгении Филипповны к собственному здоровью. Иногда даже обращалась за советом к Иосифу Филипповичу, мнением которого очень дорожила.

Сам Иосиф Филиппович в письме к Анастасии Ивановне как-то писал о своей сестре:

…Женя моя, по моему глубокому убеждению, действительно хороший и достойный уважения человек – бескорыстный, в основе своей – добрый, отзывчивый, иногда – самоотверженный и в лучшие свои полосы и минуты – одухотворенный. Она – поэт Божьей милостью, и не потому, что пишет хорошие стихи, а по природе своего мышления и чувствования.

Но тут мы вступаем в область смешанного, амальгамы добра и зла, большого и маленького. Она поэт, и потому ею правят не разум и воля, а чувство – иногда глубокое и прекрасное (так бывает часто, но не всегда, в ее стихах), а иногда (и не редко) поверхностное, импульсивное, смесь дерзкого, безответственного с истинным и светлым, женского и даже бабьего с просветленным.

Оглядываясь назад, вижу эту чудом уцелевшую троицу то ли в ореховой сказочной скорлупке, то ли в утлой лодочке, плывущей по волнам советского быта и сложных внутрисемейных отношений.

Они сумели выжить и прожили свою жизнь, как говорят актеры, «в предлагаемых обстоятельствах», никого не оговорив и не предав.

Помню, было у меня минутное разочарование после прочтения его книги о Петре Ильиче Чайковском, которую Иосиф Филиппович мне подарил. Наткнулся на пассажи о «никем не контролируемой царской власти», которая «выворачивала с корнем молодую поросль передовой русской культуры», вспоминал Тараса Шевченко, томившегося в ссылке, призывавшего точить топор и будить власть. Все это меня тогда неприятно зацепило, как будто автор прошел мимо, не заметив Тургенева, Толстого, Достоевского, Чехова, поднявшихся, несмотря на «цензурный намордник, грозивший русской литературе скоропостижной смертью от удушья».

Но после, поразмыслив, понял, что такими аллюзиями не напрямую он, возможно, пытался обратить внимание читателя на существующий порядок вещей в современной ему советской реальности, где уж действительно и «намордник» был, и «удушье», и только такими прозрачными намеками, вероятно, и можно было иносказательно выразиться на эту тему, не опасаясь серьезных последствий.

Думаю, он осознавал, какую цену приходится платить за естественное стремление выжить в этих «предлагаемых обстоятельствах» и при этом не потерять свою живую мысль, способность воспринимать мир адекватно.

А о том, что он был тонким ценителем поэзии, глубоко образованным филологом, разбирающимся в литературе, философии, свидетельствуют письма, опубликованные его внуком. Вот одно из них – о Тютчеве, написанное в июне 1954 года литературоведу К.Г. Локсу, с которым он был дружен.

…Теперь о Тютчеве. Мне кажется очень верным то, что Вы пишете о его необычайно тонком и женственно-нежном восприятии поэзии будней, одухотворенно-физиологическом ощущении самого процесса физического бытия – жары, вечерней прохлады, веянья ветерка! Откуда же в мирном и изысканно-зрелом культурном кругу, где настой русской усадебной, уловленной скорее в «Детстве» Толстого, чем в романах Тургенева, прелести быта смешивался с рафинированным европеизмом, откуда там возникало трагическое ощущение космоса, бездны, безысходных противоречий, раздирающих человеческую душу?

Лет тридцать назад Борис Леонидович обращал мое внимание на поразительную близость мыслей и даже образов-мыслей Тютчева к идеям Шеллинга. Действительно, эпоха романтизма была одним из величайших событий в умственной и художественной истории человечества, и кризис просветительского рационализма был в то же время огромным шагом в познании мира и человека.

Глубина Тютчева не могла быть результатом чисто книжного усвоения идей немецкой философии. Иначе, чем для Бакунина, Герцена, Грановского, Каткова, эти идеи и для него были в какой-то мере ключом к накрепко до этого замкнутой сфере жизни – личной и общественной. Самое понятие и ощущение «тайны», неопознанности составляло огромное приобретение после всепонятности и чрезмерной наглядности мира Гольбаха, Дидро и Ламетри. За этим ощущением раскрывалось богатство и разнообразие, противоречие и движение не остановленной и не окаменевшей жизни.

Простите сумбурность и нечистоту слога – в комнате почты, где я пишу, шумно…

А вот отрывок из письма, написанного Иосифом Филипповичем Анастасии Ивановне Цветаевой, хранящегося в Центральном Архиве г. Москвы, переданный туда Ольгой Трухачевой, внучкой Анастасии Ивановны.

…Асенька, глубоко был тронут силою тепла и любви, которая пронизывает Ваше письмо к нам. Есть ментальная близость, большая, чем единство воззрений или общность среды. То, что Вы «нашлись» для Жени, для меня и Розы, – напоминает чудо, и грех топить это ощущение праздника в будничных усталостях и досадах.

Вчера видели мы на экранах телевизора фильм, посвященный Павлику Антокольскому, к его 80-летию. При разных огорчениях и сомнениях, возникавших у зрителей-слушателей по ходу передачи, впечатление было очень большим. Лучше всего был сам Антокольский – страшный по внешнему облику, с глубокими провалами глазниц, но полный яростной энергии и могучий чтец-декламатор. В немногих словах и в самом начале, где говорил о первом прикосновении к творчеству, он сказал о громадном для него значении встречи с Мариной Цветаевой – почти ровесницей, но уже поэтом с ног до головы, о ее оценке ранних стихов Антокольского – принятых Мариной как слабые, но как стихи, как поэзия, что решает для него путь в жизни. И хотя он что-то безбожно путал с Эйнштейном и Нефертити[15], почему-то отнесенной им в 4-е тысячелетие до нашей эры (и слово эра произносилось как самое важное и значительное, с раскатом), и с чрезмерным «континуумом»[16], понятие о чем открыло поэтам свободу перемещения в историческом пространстве. Все же было в этом что-то детское, обаятельное и просто милое.

Хорошо держал себя Завадский, не погрешивший ни в чем против хорошего вкуса (а я-то боялся, что он заслонит собою юбиляра!). Умен и добр был Окуджава. Доброжелателен и пиэтичен – Межиров (если бы при этом он был еще поэтом… но Бог судил иначе).

И нехороши были прекрасные дамы: Ахмадулина, в ярком свете юпитеров лишенная присущего ей обаяния, и Ия Саввина, умело игравшая искреннюю, совсем простую (до святости), совсем-совсем естественную и очень молодую, очень хорошенькую и прелестно женственную, чуть нескромную фигурантку.

Ну, Бог им судья.

Очень Вас люблю, крепко целую (и Роза), тревожусь за здоровье и желаю всего самого доброго.

Ю. (Юзя).

Вся жизнь семьи Куниных, как и многих людей их поколения, обернулась бесконечным ожиданием перемен, надеждами на очеловечивание власти. В какой-то мере эти ожидания основывались на событиях, свидетелями которых они стали, когда в 1954–1955 годах каторжане начали возвращаться из лагерей, из ссылок «навечно».

Но оттепель, увы, длилась недолго. Вскоре выяснилось – идеология осталась прежней. Репрессивная машина, временно парализованная разоблачениями «культа», вновь очнулась и обрела жизнеспособность, хотя и не в той мере, какой она была при «вожде народов». Публикация Пастернаком «Доктора Живаго» в Италии и последующая затем травля писателя все расставила по своим местам, стала тем индикатором, который ясно показал: идеологическая машина, которую уже давно надо было отправить на свалку, – жива. Нужно только подкрутить болты, смазать шестеренки, и все замечательно будет работать: 1965–1966-й – дело Синявского и Даниэля, 1975-й – Бродский, Сахаров…

Природа не одарила Куниных тем масштабом таланта, каким были наделены их выдающиеся современники – Борис Пастернак, Владимир Маяковский, Марина Цветаева, Анна Ахматова. Их голос в защиту гонимых едва ли мог быть услышан. Но у них был врожденный дар отличать истинное от фальшивого.

Стихи Евгении Филипповны не были, да и не могли быть опубликованы в советские времена. Она к этому привыкла и с удивлением узнавала, что та подлинность, которую она сохранила, как раз и оказалась в итоге востребованной.

12

Летом 1992 года, вскоре после нашего возвращения из Амстердама, я привез Анастасии Ивановне в Переделкино, где она отдыхала вместе с Евгенией Филипповной, расшифровку магнитофонных записей, которые вел во время ее выступления в Голландии в зале книжной ярмарки.

…В их комнате на первом этаже дверь была приоткрыта. Анастасия Ивановна и Евгения Филипповна как раз возвращались из писательской столовой. В руках у Анастасии Ивановны была тарелка, сверху накрытая еще одной, перевернутой кверху донышком. Между ними оттуда выглядывал рыбий хвост. Еще удивился – запасаются провизией – зачем? Но вскоре стал свидетелем небольшого спектакля-импровизации. Дамы остановились возле зеркала в деревянной раме, под которым возлежал грязно-белый с черными ушками кот, прозванный Евгенией Филипповной по регулярному месту пребывания – Подзеркальным. При виде делегации он привстал и сел на задние лапы.

Анастасия Ивановна наклонилась к нему и сказала со значением:

– У вас сегодня на обед – рыба.

Кот осторожно потрогал лапой тарелку.

– Нет, сначала повторим урок, – сказала А.И. с интонациями классной дамы. – Повторяйте за мной: РЫ-БА, – и, опустив голову, строго посмотрела поверх очков на своего питомца.

Подзеркальный дважды зевнул своей розовой пастью с острыми клыками.

– Ну, вот, пожалуйста, – удовлетворенно сказала А.И. – Рыбу вы уже можете заказывать себе сами.

Урок фонетики закончен. Дамы проследовали дальше в направлении своей комнаты, а Подзеркальный вприпрыжку, стороной, как серый разбойник из сказки Шарля Пьеро, обгоняя всех, помчался к их комнате.

– Женя, – располагаясь за столом, сказала Анастасия Ивановна. – Закрой дверь поплотнее, а то он…

Не успела она закончить фразу, как кот одним прыжком откуда-то с дивана, описав дугу, оказался на столе рядом с тарелками.

– А-а, так вы уже здесь?! – с восхищением и непременно – на «Вы» сказала А.И. – Браво!

Я уже как-то упоминал, что к животным Анастасия Ивановна всегда обращалась только на «Вы». В Амстердаме в зоопарке, напоминающем «Сад радостей земных» Босха, именно так обратилась она к орангутангу, с напряженным интересом разглядывающему нас сквозь прутья клетки. Не знаю, в какой манере она беседовала с жуками или бабочками, может быть, более фамильярно, но с «братьями нашими меньшими» – с собаками и кошками – только так. Конечно, в этом присутствовала некая игра, но еще и уважение к живому существу.

Кто знает, кем был с буддийской точки зрения Подзеркальный в своем человеческом воплощении… Завхозом – судя по плутоватому выражению его физиономии? Да кем угодно, – все равно на «Вы».

Мы собираемся с Анастасией Ивановной в парк, а Евгения Филипповна остается в комнате – отдохнуть.

Сидим на скамейке неподалеку от главного входа, она – накинув на плечи ту же шерстяную кремовую шаль, которая была на ней во время нашей поездки в Голландию, на голове шерстяная шапочка крупной вязки, цвета переспевшего подсолнуха. Звучанием своего голоса она не довольна – в записи он кажется ей «скрипучим», каким-то неестественным. Собственный голос, записанный и воспроизведенный, всегда поначалу кажется чужим.

Я же успокаивал ее и нисколько при этом не кривил душой. В трехсотместном зале Книжной ярмарки, с трудом вместившем всех, кто пришел ее послушать, голос действительно – звучал. Звучал замечательно, во всей полноте обертонов. Такой тишины, такого воодушевления и аплодисментов по окончании чтения мне не приходилось слышать. Я уже писал, что после окончания ее выступления люди, толпясь, торопились к сцене, чтобы разглядеть ее вблизи…

По фронтону над главным входом разгуливали сойки. Куст шиповника, забыв, что уже август, продолжал цвести, протягивая свои колючие ветви с цветами и начинающими краснеть плодами.

Проходит какое-то время. Массивная дверь тяжело приотворяется. Осторожно, семеня, как бы на ощупь, из здания выходит Евгения Филипповна и присаживается к нам на скамейку.

– Вот хорошо, Женя, что ты пришла. Садись… Я, знаешь, все-таки хочу спросить у доктора совет. Это – важно.

– Ася, не надо…

– Юрочка, скажите – можно ли Жене пить чай, такой – очень крепкий черный чай?

– Ася, я тебя прошу…

Но она уже не слышит и отвечает вместо меня:

– Пойми, Женя, это же так вредно – и для желудка, и для сердца… Ну, как ты можешь!

Я прошу Евгению Филипповну почитать свои стихи.

– Вы действительно хотите послушать мои стихи? – переспрашивает она недоверчиво и как-то внутренне собирается.

– Почитай, Женя, почитай. «Душу-голубку», – Анастасия Ивановна уже отвлеклась от чайной темы и – мне: – Это чудное стихотворение. Слушаем, слушаем…

Какая-то птица в гуще листвы заводит свой посвист. Середина августа, птичьи голоса редки в это время, но ей отзываются. Вот эти строчки, которые я после записал в тот день по памяти:

Дольше всего продержалась душа:

Все-то ей чудится – жизнь хороша,

Все-то ей люди до боли милы,

Все-то ей солнце сияет из мглы.

……………………………………

Душу, голубку, лелею в руках,

Пусть ей поется в последних стихах.

Меня вдруг охватывает щемящее чувство исчезающего времени – того, что так мало осталось им, всем нам.

Женя и Иосиф вошли в XX век наивными детьми с незамутненной верой в человека, в красоту мира. И вот что удивительно – им удалось сохраниться такими до конца своей жизни, несмотря на все, что пришлось перенести. И эта вечерняя августовская прохлада, впитавшая в себя стихи Евгении Филипповны, голоса птиц, пространство неба с двумя восходящими к бледной луне крестиками реактивных самолетов на белых стеблях струй – все это дополняет друг друга, кажется, открывает какие-то новые измерения, где человеческая жизнь не рассеивается, как пепел, а продолжается в каких-то иных формах существования в бесконечности.

Requiem æternam dona eis, Domine,

et lux perpetua luceat eis[17].

…Вечерняя мгла уже накрыла парк вокруг Дома творчества в Переделкине. Отдаленный рокот двух устремляющихся в вечернюю синеву самолетов сливается с невидимым хором. И отдаленно, затихая, звучит многоголосие по всем живым и ушедшим.

Подземная река. Беседы наедине

Нам остается только имя:

Чудесный звук, на долгий срок…

Осип Мандельштам

Мое знакомство с Анастасией Ивановной Цветаевой длилось почти семнадцать лет. Оно началось в 1977 году в больнице, где я работал в отделении реанимации, а А.И. находилась на лечении, и вскоре перешло в дружеские отношения.

Стена жизни, сложенная из ярких лет ее московского детства, юности в Италии и Франции, в Киммерии у Волошина – всех этих кирпичиков счастья, на которые взгромоздились потом железобетонные блоки лет злоключений, лагерей и ссылки, – эта стена не слишком разделила нас. Во всяком случае, Анастасия Ивановна легко проходила сквозь нее. Я же испытывал естественные смешанные чувства любопытства, восхищения, некоторой робости.

В те годы о семье Цветаевых мало что было известно. Разве только в узких литературных кругах знали, что Марина и Анастасия были поздними детьми профессора Ивана Владимировича Цветаева и Марии Александровны Мейн, что Марина родилась в сентябре 1892 года, а двумя годами позже, тоже в сентябре, появилась на свет Анастасия.

Поклонники и знатоки поэзии знали и о дружбе сестер, и об их общей дружбе с Максимилианом Волошиным и Борисом Пастернаком, знали, конечно, и верили, что стихам Марины, «как драгоценным винам, настанет свой черед», как когда-то в ее молодые годы наступил он в еще дореволюционной России.

Черед Анастасии Цветаевой, ее звездный час настал в 1971 году. Тираж ее «Воспоминаний» в сто тысяч экземпляров был мгновенно раскуплен. Но еще до того как в 1966 году в «Новом мире» были напечатаны только избранные главы будущей книги, Борис Пастернак, познакомившись с отдельными главами, подготовленными к публикации, немедленно откликнулся: «Асенька, браво, браво… Каким языком сердца все это написано! Как это дышит почти восстановленным жаром тех дней! Как бы я Вас высоко ни ставил, как бы ни любил, я совсем не ждал дальше такой сжатости и силы».

За первым изданием последовали еще пять. Теперь книгу читали и в России, и за границей. Во Франции, например, в устных переводах своей жены, Галины Дьяконовой, прозой Анастасии Ивановны восхищался Сальвадор Дали. Общий тираж «Воспоминаний» составил свыше полумиллиона.

Наши беседы чаще всего возникали спонтанно, разрастались из каких-то бытовых разговоров. Многое я записывал тогда по следам этих бесед, что-то восстановил позже по памяти.

Время как будто отдавало ей долг за утраченные годы исковерканной жизни. Казалось, совсем недавно ею было написано стихотворение:

Мне восемьдесят лет, еще легка походка,

Еще упруг мой шаг по ступеням.

Но что-то уж во мне внимает кротко

Предчувствиям и предсказаньям, снам.

…………………………………………

Уж ве́домо предвестие томленья,

Тоска веселья, трезвость на пиру,

Молчания прикосновенье

К замедлившему на строке перу…

Но время сбивает легкий темп поступи, так просто не отдает свои трофеи. Приближаясь к своему столетию, она уже не каталась на коньках, не рисковала бегать в метро по эскалатору, хотя на третий этаж к себе домой на Садовой-Спасской старалась подниматься пешком из опасения застрять в лифте.

Черты ее лица мало изменились с тех пор, как мы познакомились. На цветной фотографии в профиль, с лицом, склоненным над рукописью, она шутливо надписала: «Дорогому Юре, Сен-Бернару, не знаю, зачем дарю свой гоголевский нос». То ли она имела в виду нос классика, всегда как будто погруженный в текст, то ли тот самый Нос, отдельно от хозяина разгуливающий по С.-Петербургу, а в нашем случае уже и по Европе. К слову, прозвище «Сенбернар» я получил после нашей поездки в Коктебель в 1988 году.

– Сенбернар, – тогда пояснила она ласково-дружески, – замечательная порода, моя любимая.

Я добросовестно косился в зеркало, пытаясь разглядеть свой профиль как бы сторонним взглядом. Не хватало бочонка с ромом, какие сенбернарам крепят к ошейнику.

– Да, да, – подыгрывала А.И. – Бочонок с ромом был бы здесь весьма уместен.

В близком окружении А.И. поездку в Голландию одобряли не все. Маэль Фейнберг, ее бессменный редактор, без которой книга «Воспоминаний» в те времена едва ли увидела бы свет, хмурясь, порицающе качала головой. Надежда Ивановна Катаева-Лыткина, в прошлом военный врач-хирург, тоже легендарная женщина, отвоевавшая дом Марины в Борисоглебском переулке под Цветаевский музей, была еще более категорична: «Если с ней что-нибудь случится, виноваты будете – вы!»

Обе, похоже, ревновали меня к Анастасии Ивановне.

Насчет риска поездки с ними обеими я был согласен. Именно поэтому постоянно при мне находилась сумка со всем необходимым, включая шприцы, ампулы, портативный тонометр и даже набор для экстренной пункции подключичной вены. Зачем? На случай реанимационных мероприятий – мало ли что.

Но, как всегда, решающим оказалось мнение Андрея Борисовича Трухачева, сына Анастасии Ивановны.

Андрей Борисович всегда очень трогательно относился к матери. В жару, в мороз, в любую погоду по ее просьбе он, сам далеко немолодой человек, ехал к ней с другого конца Москвы с небольшим чемоданчиком – «дипломатом», как правило, нагруженным книгами и журналами, о которых она просила. Лучше других он понимал, как важны для нее новые впечатления, уверен был, что поездка поднимет ей настроение. И мои сомнения старался развеять в свойственной ему оптимистической манере. А после нашего возвращения Андрей Борисович больше, чем кто-либо, радовался тому, что все завершилось как нельзя лучше.

– Асенька, я ведь говорил… – в волнении сжимая руки, расхаживал он по квартире на Садовой-Спасской. – Я ведь был уверен, что все будет хорошо!

– Андреюшка, ты представляешь, я даже не заметила, как он взлетел. Заснула, – делилась впечатлениями Анастасия Ивановна, добавляя всё новые краски в картину необыкновенного путешествия.

В память о нашей поездке Андрей Борисович подарил мне английский ножик для разрезания яблок, с изысканной перламутровой ручкой, размером чуть меньше обычного перочинного.

Я его постоянно носил с собой в сумке, брал в поездки, в том числе и за границу, пока в новые времена, когда самолеты начали угонять, а колющие и режущие предметы, даже самые безобидные, у пассажиров отнимать, вот этот «опасный» ножик у меня и отобрали при досмотре бдительные пограничники аэропорта Шарль-де-Голль в Париже.

В Амстердаме, когда наша поездка подходила к концу, А.И. как-то вскользь сказала мне, что после Голландии хотела бы съездить в Америку, навестить Риту.

Цветаевская генетика ярко проявилась во внешности ее обеих внучек. Рита лицом оказалась очень похожа на свою тетку, Марину Ивановну, а Ольга на Анастасию Ивановну. Но Ольга была поблизости, в Москве, тогда как Рита после смерти мужа перебралась с дочкой в США. Анастасия Ивановна по ней очень скучала.

– Сколько туда лететь?

– Наверно, часов десять…

– Но ведь в самолете можно поспать, – сказала она скорее утверждающе, видимо, вспомнив наш перелет из Москвы в Амстердам.

– Если только в кресле.

– Ну, я понимаю, – насмешливо, тоном непослушной гимназистки отвечала она, – диванов там не предусмотрено.

* * *

Прошел почти месяц после нашего возвращения.

Видение Голландии стало понемногу растворяться в синей дымке под натиском жары, запаха разогретого асфальта, скопища машин на улицах. В городе нечем дышать.

А здесь, в Переделкине, небывалый для августа зной переносится как-то легче. Где-то высоко над головой ветер описывает эллипсы вершинами елей, березы легко шумят пожухшими от жары листьями. На этот раз привез распечатку магнитофонных записей ее выступлений для очерка «Моя Голландия». В перерывах работы с текстами гуляем по парку.

Устала. Присели на скамейку в парке.

Метрах в пятистах за деревьями виднеется дом Пастернака, место модного паломничества. Просторный деревянный дом, кабинет на втором этаже, стол, за которым написан роман, принесший автору мировую славу и неисчислимые страдания.

– Когда в комнату входил Борис, – заговорила Анастасия Ивановна, – происходило нечто вроде того, как когда вбегает собака – сеттер (лаверак), ирландец или гордон, – они какие-то очень вдохновенные собаки. В один миг лизнет руку одному, другого ткнет носом, на третьего поглядит, к четвертому как-то боком прижмется. Настолько Борис поглощал внимание своей необычностью. Я помню его идущим навстречу с такой блаженной улыбкой: он вас увидел, он вам радуется, в обеих руках несет по бутылке керосина и ставит его так озабоченно, чтобы не пролить. И говорит с вами, одновременно следит за керосином – может пролить, конечно, если заговорится.

Гуашевой белизны облако восходит над верхушками берез. Откуда-то от писательских особняков потянуло запахами костра и шашлыка, донеслись неразборчиво-оживленные голоса.

– Я совершенно не признаю его роман как ценность, – продолжала разговор А.И. – Ценю «Детство Люверс», о котором Горький мне говорил: «Для меня непостижимо, как может человек тридцати пяти лет так перевоплощаться в тринадцатилетнюю девочку!» Но из этой области, которая ему так сродни, он почему-то захотел выйти в реальность и написать вторую «Войну и мир» – у него и война, и мир там есть, – но он потерпел, с моей точки зрения, фиаско. Кажется, Ницше как-то сказал: «Мы ходим на ходулях, чтобы не заметили длинных ног наших». А Пастернак вкладывает свои мысли в рот одному, потом другому, третьему, а мы их, героев, – не видим. Мы не видим, как они входят в комнату, не видим разницы их языка, движений, их манеры одеваться, относиться к окружающему – всего, что создает человека, – этого ничего мы там не находим. Поэтому я читала этот роман с глубоким разочарованием.

– Но ведь стихотворный цикл в романе замечательный.

– Да, но это совершенно отдельные стихи. Они нисколько не принадлежат этому Живаго. А еще говорят, что он дал себя. Но это может сказать только тот, кто не знал его. Настолько Борис поглощал внимание своей необычностью! Но он реальную жизнь воспринимал, он в ней жил, он ее обогащал собой. Из этих способностей перейти к тому, чтобы реально описывать какого-то другого человека, вложить в него вот эти стихи о том, как идет ангел, – от него остаются следы, мы его не видим, а следы остаются от него, – эти стихи не могут принадлежать Живаго, потому что Живаго вообще вопросительный знак, Борис его не родил. Я даже удивилась одной своей знакомой – тонкий человек, латинистка, много знающая, – она как будто даже плакала, дочитав до того места, где Живаго умер. А я даже не заметила. Это и не смерть. Просто так сказали, что он умер. В литературном смысле Пастернак не сумел этого дать совершенно.

Вокруг скамейки, на которой мы сидели, царило смешение берез, елей, осин. Кажется, сполохи солнца между листвой, уже ослабевшие к середине лета птичьи голоса, аллеи с пастернаковским кафедральным мраком елей и тонким, хотя и ощутимым запахом грибной прели были собраны здесь нарочно, для того чтобы сообща дать уловимый толчок памяти. Анастасия Ивановна рассказывает:

– Знаете, в это трудно поверить. Но ведь это было! Я сейчас даже не вспомню точно – в каком году? Когда-то папа посадил вокруг дачи три елки. Елка Леры, Муси и Аси. По именам трех дочерей. И вот – представьте – сколько лет прошло. Приезжаю в Тарусу. Лето, пятьдесят девятый год. Три года, как вернулась из ссылки. Лера, моя старшая сестра, мне говорит: «Ася, тебе надо сходить в Песочное, на нашу бывшую дачу. Сходи, увидишь удивительную вещь». Иду вдоль Оки. Отражения облаков в воде, трава. За бревенчатым мостиком крутой подъем. Откуда-то от Оки через калитку попадаю в сад. Малинник, тишина. Все заросло. Уже какой-то чужой дух над старой дачей, но все узнаваемо, знаете, – до сердцебиения. Вот старшая елка – Лерина. Вот перед моим окном – моя, елка «Ася». Обе сочно зеленые. И только одна, напротив Марининого окна, – сухая. До самого корня! Когда она засохла? Я ищу ответ, и не у кого спросить. Думаю, в день смерти Марины.

Меня поражала прямота, порой жесткость ее оценок. Никакой стариковской слезы, размягченности. И в полной мере это относилось даже к таким близким друзьям – признанным читательским кумирам, – как Мандельштам и Пастернак.

– Я Мандельштама ценю меньше, чем Пастернака, – как-то призналась А.И. – Мандельштам колдует, он колдун словесный. Но это колдовство на одном круге. Так кто-то говорил про мой «Дым», который вышел в шестнадцатом году: это хорошая книга, но она вертится на одном круге. Там нет пути, а все один круг. Почти так же можно сказать о Мандельштаме, поскольку он Бога не познал и, видимо, не стремился к Нему достаточно, а переживал свои горести, и это стало для него императивом. Да, он колдует. Это очень, очень талантливое колдовство. А у Пастернака есть прорыв – Туда. Он мне писал, когда я после лагеря была в ссылке в Сибири, о своем ощущении счастья. Когда у него случился инфаркт, ему казалось, что смерть приблизилась, и он стал благодарить Бога за то, что Он ему даровал детство, потом юность и вот теперь посылает смерть. Письмо это пропало.

– Много ли у вас было писем от Пастернака? – спросил я.

– Да, много. Дело в том, что часть писем, тех, что мне писали, я при переездах отдавала на хранение моей племяннице Ариадне Сергеевне Эфрон. Пачки писем. Очень много, целый ящик. Наполненный. Посылала их ей из Сибири, из навечной ссылки, потом (после смерти Сталина она оказалась невечной, и нас стали освобождать) – из Башкирии, где я жила у сына после освобождения. Но назад от нее ничего не получила. Ариадна умерла неожиданно, все ее достояние передали в ЦГАЛИ. Я обращалась к Волковой, которая заведует ЦГАЛИ, с просьбой вернуть мне мой маленький письменный архив, который обозначен тем, что там, на конвертах и открытках, написано «Анастасии Ивановне Цветаевой», а письма начинаются «Дорогая Ася» или «Дорогая Анастасия Ивановна…» Так что это не ее архив. Он попал туда автоматически. Волкова сначала обещала отдать, а потом ответила: дескать, мы не видим необходимости нарушать приказание Ариадны не открывать архив до двухтысячного года. И поэтому Волкова мне его не отдала. Тогда я ей написала: что ж, пусть так, я не собственница, но дайте мне копии писем. Могу даже сказать, чьи письма мне особенно хотелось бы иметь. А сами печатайте как ваше достояние. Она мне ничего не ответила, письма не напечатаны, так там и лежат. Видимо, там и останутся. Года три назад я обращалась к юристам. Они считают, что дело очень сложное и едва ли что-нибудь из него получится.

Там есть чудные письма Пастернака. Пока была в лагере, мы не переписывались. Только в самом конце, когда Германия уже капитулировала и когда после Хиросимы встала на колени Япония, чтобы не погубить себя всю, тогда только стали писать, последние два года моей ссылки. Так вот, там были необыкновенные письма о процессе творчества. О струе сухости во время этого процесса. Необычайно талантливо!

В другой раз заговорили об Эфроне. Анастасия Ивановна сидела рядом со шкафом, повернутым к комнате тыльной стороной. Там висели любимые фотографии: Мандельштам, казалось, даже прислушивается к нашей беседе.

Я спросил о Сергее Эфроне. Он, герой Белого движения, на мой взгляд, совершенно потерял себя в эмиграции. Знаю, что А.И. встречалась с ним, когда ездила к Горькому на Капри, и интересуюсь, какое впечатление он на нее произвел.

– С Эфроном и Мариной я виделась в Париже за десять лет до того, как он согласился участвовать в этом деле. Не представляю, что с ним произошло за эти годы. Тогда, в Париже, он был уверен, что в России скоро все переменится. Он придерживался взглядов Николая Федорова. Вы знаете что-нибудь о евразийцах? Так вот, он считал, причем очень горячо убеждал меня, что в России будет так: с одной стороны – завоевания революции, и в то же время во главе государства на месте ВЦИКа будет патриарх. Я думаю – здесь я могу только гадать, – он и на участие в убийстве пошел, чтобы оказаться в России и приступить к исполнению своего плана. Кстати, Эфрон по матери был русский. Она происходила из известного рода Дурново и была террористкой.

– Сергей сказал Марине, – продолжала А.И., – что едет в Испанию. Он уже бывал там, и Марина ему поверила. Через Испанию, где в это время шли военные действия, его переправили в СССР, так он оказался в Болшево, на даче. Уже оттуда написал Марине: «Я знаю, ты не любишь город, будешь жить в лесу, в русской природе. Мы (очевидно, имел в виду себя и Алю) будем работать, а ты будешь только писать». Он скрыл от Марины, что я в тюрьме. Если бы Марина об этом узнала, она никогда в Россию не вернулась бы… И Аля, их дочь, была в него. Ее так избивали на допросах, что выбили из нее ребенка. Марина носила Эфрону в тюрьму передачи, и когда с какого-то времени у нее перестали их брать, она догадалась, что его уже нет в живых. Единственным, кто у нее остался, был Мур.

…В последние годы открылось то, чего Анастасия Ивановна тогда знать не могла, но о чем, по-видимому, догадывалась. Как свидетельствуют архивы НКВД,

в 1931 году Эфрон был завербован органами НКВД, работал по «освещению» евразийцев, белоэмиграции, по заданию органов вступил в русскую масонскую ложу «Гамаюн». В течение ряда лет Эфрон использовался как групповод и активный наводчик-вербовщик, при его участии органами НКВД был завербован ряд белоэмигрантов, по их заданию провел большую работу по вербовке и отправке в Испанию добровольцев из числа бывших белых. В начале гражданской войны в Испании Эфрон просил отправить его в республиканскую Испанию для участия в борьбе против войск Франко, но ему в этом по оперативным соображениям было отказано.

Осенью 1937 года Эфрон срочно был отправлен в СССР в связи с грозившим ему арестом французской полицией по подозрению в причастности к делу об убийстве Игнатия Рейсса. В Советском Союзе Эфрон проживал под фамилией Андреев на содержании органов НКВД, но фактически на секретной работе не использовался. По работе с органами НКВД Эфрон характеризовался положительно и был связан во Франции с бывшими сотрудниками Иностранного отдела НКВД Журавлевым и Глинским.

* * *

Однажды, в начале 80-х, на Спасской, когда А.И. сидела в своем любимом кресле в излучине инкрустированного ценными породами дерева небольшого кабинетного рояля, купленного в память о матери, я спросил, читала ли она «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына. Накануне почти сутки напролет я глотал самиздатовскую рукопись книги с наплывающими друг на друга фиолетовыми строчками – пятая или шестая копия. Несколько страниц там было посвящено «буревестнику революции». Они сильно разнились – Горький Солженицына и тот, которого знала и с восхищением описала в своих «Воспоминаниях» Анастасия Цветаева.

Близко к солженицынскому тексту я пересказал ей эпизод приезда Горького в 1929 году на строительство Беломорканала, как там ждали его заступничества невинно осужденные. Упомянул о четырнадцатилетнем мальчике, чьи родители были раскулачены и уничтожены. Этот подросток не побоялся попросить Горького остаться с ним один на один. Он и открыл писателю глаза на ужасы лагерной жизни. Горький, всю ночь проплакавший над его судьбой, понимал, не мог, как считает Солженицын, не понимать, что грозит человеку, рассказавшему ему страшную и к тому же опасную правду. Был только один способ спасти его: забрать с собой. Но Горький этого не сделал.

Анастасия Ивановна слушала эту историю недоверчиво. Пожав плечами, сказала:

– Кто может утверждать, что было на самом деле? Может, это и выдумка. Знаете, сколько вокруг Горького ходило таких легенд?

Теперь, когда я наконец прочитал пропущенную мной главу в ее «Воспоминаниях», многое увиделось в ином свете. Но в тот день я был разочарован тем, как она восприняла в моем изложении солженицынское повествование.

Не знаю, повлиял ли на нее этот разговор или просто так совпало, но в тот же день А.И. протянула мне толстую папку с тесемками, вмещавшую разномастные машинописные страницы. На папке стояло размашистое «AMOR».

– Хотелось бы знать ваше мнение, – сказала она лаконично.

Позже, когда в середине 80-х роман был напечатан отдельной книгой, в предисловии к нему Анастасия Ивановна написала: «Он рос, как одинокий костер в лесу, с конца 1939 года и был вчерне окончен в первые дни войны, в 1941-м… Писала его на Дальнем Востоке, в зоне, на маленьких листах, настолько мелко, что прочесть его не смог бы никто кроме автора, да и то лишь по его близорукости. За пределы зоны он попадал через вольнонаемного, в письмах».

«Жизнь Ники» – самая живая, самая захватывающая глава в «AMORе», скорее даже повесть внутри романа.

Нике, alter ego автора, нелегко сразу взять правильный тон, она в раздумье, с чего начать, как пересказать свою жизнь. Но постепенно поезд повествования разгоняется. Вот Ника и Глеб (Анастасия и Борис Трухачев) ранним утром отправляются в путешествие по Франции. На все дни разостлавшееся настроение – безделья; ласковое безразличие к тому, день ли сейчас или вечер. Запах сигар, запах фиалок. Бесцельность денег в щегольских портмоне, скучающие фигуры у витрин…

А позже…

…в Москве, вечером, зимой, в домике на Собачьей площадке я спускалась по крутой каменной, мокрой и темной лесенке, ведущей в светлую и жаркую кухню. На мне черное платье из бархата, круглая бриллиантовая брошь и кольцо с бриллиантом. Выйдя от тепла вечно горящего камина, я куталась в боа и дрожала от холода. Я шла сказать что-то об ужине. И вдруг – я остановилась на ступеньках. У камина, в комнате Глеба, сидели у огня несколько человек и, увидев меня, уже приготавливали мне место. Я поглядела на них острым, внимательным и широким взглядом и молча села у огня. Меня укрывала мамина бархатная шуба. Юные лица всех нас были ярко освещены.

Бросается в глаза явная театральность происходящего: бархатное платье, дорогие украшения, ярко освещенные лица, притихшие в предчувствии надвигающегося тектонического разлома в их судьбах, в человеческих судьбах, в судьбе страны.

Как же стремительно меняется жизнь Ники!

Это на свой лад «Титаник». Драматизм его крушения не только – и даже не столько – в том, что богатые спасались, а низшие сословия так и не смогли прорваться к шлюпкам. По сути, это урок гибельности человеческого высокомерия и гордыни. Повелители судеб, прислушайтесь: в днище уже хлещет вода, и наиболее проницательные из пассажиров смутно догадываются о надвигающейся катастрофе.

Еще один поворот сцены. Возвращается с войны Глеб с параличом руки и лица. Все тесно переплетено: хаос революции, разрушения, смерти близких. Корабль окончательно идет ко дну. Ника остается в голодном Крыму одна с двумя детьми. Вскоре младший, Алеша, умирает.

Во втором издании (1991) роман «AMOR» сильно и в лучшую сторону изменен по сравнению с тем, машинописным, – все вещи названы своими именами. Тут впервые я прочитал то, что слышал в скупых устных рассказах А.И. во время наших встреч.

Жизнь в тюрьме… Один следователь – нос с дворянской горбинкой, читал Герцена, другой – менее грамотен, ошибки поправляла ему в протоколе. Какой-то ее ответ вынудил у него восклицание: «Стерва!»

– После таких слов прекращаю отвечать на вопросы.

Ее заперли в одиночную узкую камеру. Настолько узкую, что сесть невозможно. А стоять не было сил, потому что допрос продолжался много часов.

Через некоторое время вновь повели на допрос. И опять повторилось запирание в узкий, похожий на шкаф, бокс.

– Что вам от меня нужно? – не выдержал следователь.

– Я бы хотела понять, что вам от меня нужно…

– Хотите, чтобы я извинился, что ли?

– Вы напишите в протоколе, после какого слова я отказалась отвечать.

– Что я, дурак? – простодушно захохотал следователь.

И я тоже засмеялась…

Обвинение выстраивалось вокруг ее причастности к «Ордену Розенкрейцеров». Дело по тем временам нешуточное – речь шла о подрыве государственных устоев.

Еще в 1933 году, когда розенкрейцеры оказались под подозрением, А.И. была арестована, провела под следствием два месяца, после чего ее выпустили. Как потом оказалось, помог ей освободиться из застенков ОГПУ не кто иной, как Максим Горький. Об этом периоде нашей истории Анна Андреевна Ахматова как-то заметила, что это были еще «вегетарианские годы».

В 1937-м с «вегетарианством» было покончено. После нового ареста Анастасии Ивановны следователь не без ехидства заметил: «Теперь он за вас не заступится».

В самом деле, в 1936 году Горького не стало.

Читая недавно открытые секретные материалы допросов, приговоров, судебных постановлений, наглядно видишь, как сооружалось очередное дело, и можно только диву даваться, какая гильотина нависала над любым, даже самым безобидным инакомыслием.

А.И. мне рассказывала, как сутками ее мучили следователи, сменяя друг друга, не давали ей спать. Несменяемой была только яркая лампа, направленная в лицо, и монотонно повторяемые вопросы: «Какая разведка вас завербовала?..» Как теперь видно из этих самых «материалов», даже в нечеловеческих обстоятельствах ей удалось выстоять и при этом никого не оговорить.

Сегодня, спустя более чем восемьдесят лет после этих событий, о розенкрейцерах можно свободно прочитать на сайтах в Интернете. Они исповедовали странное единение мистики и науки. Почитали сплетение Розы и Креста как символов единства Жизни и Смерти. Розенкрейцерам в средние века приписывалось исключительное могущество, власть над природными силами и людьми, способность воскрешать мертвых и создавать в алхимических лабораториях искусственных людей, так называемых гомункулусов. Членами общества были такие ученые и предсказатели, как Парацельс и Нострадамус, а позднее и Фрэнсис Бэкон. К началу XX века розенкрейцеры представляли себе человечество как единый организм, вырабатывающий нравственные и культурные ценности.

В России идеи розенкрейцеров стали особенно популярны после революции в кругах интеллигенции, верившей в возможность существования ноосферы, выход человечества за пределы земного пространства, освоение иных миров. Наиболее ярким представителем и руководителем розенкрейцеров в России называют Бориса Михайловича Зубакина.

Помню, как в одно из первых посещений квартиры Анастасии Ивановны я обратил внимание на нечеткую фотографию в рамке, видимо, переснятую с маленькой и увеличенную. На ней был изображен человек, которого можно было бы принять за прямого потомка Шекспира, – так схожи были их черты.

Взяв фотографию в руки, она стерла ладонью несуществующую пыль, некоторое время пристально разглядывала ее, после чего сказала:

– Необыкновенный, удивительнейший был…

Я заинтересовался этим человеком, но Анастасия Ивановна назвала только его фамилию и от более подробных расспросов уклонилась.

Это был Борис Зубакин.

* * *

…Какой-то пронзительно-яркий день, кажется, конец февраля. Солнце освещает перья лука в банках на подоконнике в кухне на Садовой-Спасской. Анастасия Ивановна рассказывает о своей книге «Королевские размышления», написанной ею в двадцать лет, и о том, как эта книга – по сути атеистическая – была воспринята Василием Розановым.

Те, кто хотя бы немного знаком с биографией Анастасии Ивановны, знают, что в возрасте двадцати семи лет ее взгляды резко, если не сказать диаметрально, переменились. Она фактически дает обет безбрачия. Отказывается от лжи. Далее – вегетарианство, отречение от любого рода излишеств. Атеизм улетучивается, ему на смену приходит глубокая вера в Бога, сохраняющаяся почти до самого конца ее долгой жизни.

Меня всегда интересовало, что именно послужило причиной такой перемены ее мировоззрения. Был ли какой-то внешний толчок? В тот день в кухне на Садовой-Спасской я спросил ее об этом.

Отношения с любимыми людьми, ответила А.И., объясняя произошедший в ее душе перелом, порой складываются таким образом, что ты либо вынужден лгать, либо, говоря правду, причинять страдания другому человеку. И то, и другое для нее стало невозможным.

Позже я начал понимать, что всего она мне не сказала. А может, в те первые годы нашего знакомства и не доверяла мне полностью – в советские времена такого рода вопросы настораживали.

Познакомил Анастасию Цветаеву с Борисом Зубакиным поэт Павел Антокольский. Это случилось в 1922 году в Московском доме литераторов.

О своем мировоззрении Зубакин откровенно написал сам, заполняя анкету во время первого ареста: в графе «партийность» – «свободомыслящий мистический анархист, христианин, в общем христианстве разочарован», а в графе «политические убеждения» – «сочувствую маленьким коллективам – общинам духовного типа».

Родился в Петербурге в 1894 году. Его предки по линии матери были шотландцы, которых привел в Россию Петр I. В 1912 году Зубакин узнает о существовании ложи розенкрейцеров, которую возглавлял Александр Кордиг. Идея, что Душа бессмертна не только мистически, но и физически, ибо основа ее – Свет, увлекает его. Себя и своих «товарищей по ордену» он называет рыцарями Света, а сам орден – «Lux astralis» («Звездный свет»), сокращенно – «LA».

О Борисе Зубакине в Москве ходили легенды. По-видимому, он обладал гипнотическим даром. Андрей Борисович Трухачев рассказывал, как однажды в детстве, узнав о его невероятных способностях, обратился к нему с вопросом, может ли он стать невидимым. Ответ был утвердительным. Дальше происходило вот что: на его глазах «дядя Боря» (Зубакин) сделал несколько пассов, сложил на груди руки «голубем» и стал исчезать, буквально таять в воздухе. Ребенок в ужасе закричал. Стал звать его. К его счастью, «дядя Боря» обнаружился в кухне – весел, цел и невредим.

Борис Зубакин, помимо умения подчинить себе аудиторию, обладал еще и поэтическим даром импровизатора. Андрей Борисович Трухачев вспоминал, как однажды, оказавшись в Доме писателей, стал свидетелем удивительного представления. Он сидел в первом ряду, откуда все было хорошо видно. Неподалеку располагались известные поэты, из которых он хорошо запомнил Владимира Маяковского. На сцене стоял стол, за которым сидела девушка с листом бумаги. Из зала собравшиеся по очереди выкрикивали слова, она их записывала. Слова подбирали нарочно каверзные, такие, чтобы невозможно или крайне затруднительно было подобрать к ним рифму. Набралось триста слов. В зале воцарилась тишина. Справится ли? Зубакин окинул беглым взглядом список слов и попросил убрать повторяющиеся. После чего встал посреди сцены и, не тратя времени на подготовку, на глазах притихших зрителей стал связывать слова в единый текст, напоминающий греческий гекзаметр. Это было настолько необычно, что по окончании версификации зал вспыхнул аплодисментами, криками «Браво!». Часть публики кинулась на сцену «качать» поэта. Продолжение было таким – из этих же слов после краткой передышки Зубакин начал складывать нечто комедийное, настолько развеселившее аудиторию, что зал буквально покатывался от хохота.

А вот что о Зубакине можно прочесть в официальных бумагах ОГПУ.

По предложению следователя Зубакин в письменной форме рассказал историю группы «LA», эти записки им названы «Показания арестованного профессора Б.М. Зубакина». Фактически – это его биография. Он рассказал о том, как пытался осмыслить мир, как нащупывал в нем свой путь – путь розенкрейцера, о своих духовных и нравственных исканиях. Свою группу «LA» он назвал «частный сектантски-религиозный кружок мистиков». Зубакин поведал и о том, что в 1912 году у него произошел нравственный перелом, когда он почувствовал потребность уединения и дал обещание не есть мяса и рыбы, не лгать и вести умеренный образ жизни. Решение жить уединенно оттолкнуло от него некоторых из его друзей и мать, решение не лгать причинило массу неудобств и неприятностей. «Однако я горжусь ими, если это слово вообще здесь уместно, <…> и не нарушаю», – подытожил он. О себе Зубакин сообщил: «Никогда не шел лукаво. Ни с какими властями не боролся. <…> хотел бы написать пару книг по философии и литературе и умереть, никого не обидя, – среди природы и таких же, как я, друзей».

Вглядимся в эти чудовищные документы, скромно поименованные «протоколами следствия». «Поведал», «сообщил», «подытожил» – может создаться впечатление, будто речь идет о дружеском чаепитии. Этот нарочито повествовательный тон следственных протоколов кажется особенно фальшивым рядом с одной только эмоциональной, на грани срыва, запиской Зубакина следователю, приложенной к «делу»:

В тюрьме я написал (в мыслях) 16 стихов (280 строк) и начинаю забывать. Разрешите бумагу, хотя бы для записи стихов. Некоторые о тюрьме и России, – заинтересуйтесь хотя бы, тов. следователь! – и подпись: Профессор Зубакин, лишенный Вами возможности работать за то, что стихи и философию любит больше всего в мире.

Вот еще одна маленькая иллюстрация к его портрету того периода, когда он уже был знаком с Анастасией Ивановной, почерпнутая из миниатюры, опубликованной в ее книге «О чудесах и чудесном»:

В конце 20-х годов Борис Михайлович Зубакин привез из Карачаева Тамбовской губернии, где жила его сестра Надежда Михайловна и где разорили церковь, – сидящую статую Христа, деревянную, тонко раскрашенную масляными красками; почти в натуральную величину, в терновом венце. Борис Михайлович вез ее в большой бельевой корзине. В пути его остановила милиция, по согнутой в колене ноге, выглянувшей из корзины, заподозрив, что он везет тело. Осмотрев, отпустили. Он поднял статую ко мне на 4 этаж без лифта в квартиру, где я жила с сыном-подростком Андреем с 1921 года по год ареста, 1937 (Мерзляковский переулок, 18, кв. 8). Статуя была покрыта от плеч по полуобнаженному телу темно-пурпурной материей, стянутой возле шеи. Мы поставили ее возле киота в уголку у ширмы, делившей комнату на две части – мою и сына…

В апреле 1933 года, когда А.И. была арестована первый раз, на следствии она не отказывалась от своего знакомства с Зубакиным, но отрицала какое-либо участие в его организации: «…ни о какой мистической или иной группе я не знаю и ни в какой из них не участвовала». Пробыв в заключении шестьдесят четыре дня, была освобождена (Горький?) постановлением ОС при Коллегии ОГПУ.

Однако на этом дело не кончилось.

Как явствует из материалов следственных дел, хранящихся в Государственном архиве Российской Федерации, спустя четыре года после первого ареста, 2 сентября 1937 года, А.И. вновь арестована в Тарусе. Из Тарусы вместе с сыном отправлена на Лубянку, а затем в Бутырки.

Следствие длилось четыре месяца. Первые вопросы относились к восьмиконечному кресту, изображенному на фото. Анастасия Ивановна отвечала, что этот крест хранился у нее на квартире более двух лет, примерно до 1935–1936 года, название креста – «Сакре-Кёр» («Священное сердце»), получила его от Б.М. Зубакина, дорожила им как реликвией, но когда, кому и почему отдала, не помнит.

Следствие добивалось имен участников «организации», сведений о ее структуре. Вот протоколы, донесшие сильно отретушированные вопросы-ответы.

Следователь: Кто такой Зубакин?

А. Цветаева: Мой друг. Он – поэт, скульптор, талантливый импровизатор и философ. Познакомилась с ним в 1922 году в Союзе писателей в Москве. Сблизила нас общность этических и философских взглядов, а также отношение к религии и искусству. Наша дружба и личное общение продолжались до самого последнего времени, хотя в последнее время переписка и встречи стали редкими.

Следователь: Каких философских и религиозных взглядов держится Зубакин?

А. Цветаева: По своим философским взглядам Борис Зубакин – идеалист. Он интересуется каббалой, мистикой и вопросами древних религиозных учений. Я разделяю эти взгляды Зубакина.

Следователь: Назовите фамилии ваших и Зубакина знакомых, разделяющих философские и религиозные взгляды Зубакина.

А. Цветаева: Из таких лиц мне известны Валентин Николаевич Волошинов и Леонид Федорович Шевелев. Оба эти лица – ныне умершие.

Следователь: Кто еще разделял философские и религиозные взгляды Зубакина из известных вам лиц?

А. Цветаева: Кроме Волошинова и Шевелева, лиц, разделявших взгляды Зубакина, я никого не знаю.

Следователь: Назовите фамилию Анастасии, проживающей в Смоленске, которая в 1936 году приезжала в Москву на панихиду по Ивашеву.

А. Цветаева: Назвать фамилию Анастасии я отказываюсь из тех соображений, что этот человек ничем себя не скомпрометировал, и если будет известна фамилия Анастасии, то она будет привлечена к ответственности невинно.

И вот, наконец, обвинительное заключение сформулировано:

В предъявленных обвинениях виновной себя не признала, но полностью изобличается показаниями участников организации, которые назвали ее «активнейшим членом организации», «секретарем организации и хранителем архива и реликвий Ордена».

Постановлением судебной тройки от 10 января 1938 года Анастасия Ивановна Цветаева была приговорена к десяти годам заключения в ИТЛ (исправительно-трудовых лагерях), а уже в феврале отправлена в лагерь НКВД БАМ в район Хабаровска. С сентября 1941 года работала на Ургальском строительстве: до сентября 1942 года – в поселке Тырма, затем до конца срока – в лагере № 4 на станции Известковая Еврейской АО; в сентябре 1947 года была освобождена из заключения.

С октября 1947 года жила в поселке Печаткино Сокольского района Вологодской области, куда приехала к сыну, работавшему на Архбумстрое, и подрабатывала частными уроками английского языка.

Группа Б.М. Зубакина прекратила свое существование в 1937 году, все члены ее были арестованы, а Б.М. Зубакин расстрелян в 1938 году.

17 марта 1949 года А.И. была вновь арестована как «активная участница, идеолог и одна из руководительниц фашистской организации, действующей под прикрытием мистической организации «Орден Розенкрейцеров», которая ставила своей целью свержение советской власти и установление фашистской диктатуры».

Из протокола допроса от 11 апреля 1949 года.

Следователь допрашивал ее по поводу лиц, с которыми переписывалась после освобождения из лагеря. У него, как правило, было два вопроса: «Кто такой?» и «Дайте характеристику».

Краткие ответы заканчивались фразой: «Ничего компрометирующего о нем (ней) не знаю (мне неизвестно)».

Например:

Пастернак Борис Леонидович, примерно 60 лет, места рождения не знаю, поэт, писатель. С Пастернаком я знакома с 1924 года и встречалась периодически до 1937 года. Ничего компрометирующего о нем не знаю.

На вопрос: «Кто такая Эфрон?» ответила:

Эфрон Ариадна Сергеевна, примерно 35 лет, урожденная в Москве, в настоящее время проживает в Рязани, где в техникуме преподает графику. Эфрон – моя племянница, дочь моей сестры Цветаевой Марины Ивановны.

Из протокола допроса от 14 апреля 1949 года:

Следователь: Следствие располагает данными, что в период отбытия срока наказания вы среди заключенных вели антисоветскую агитацию.

Цветаева: Я это отрицаю.

Следователь: В октябре 1939 года вы клеветали на Вождя народов, на жизнь в СССР и на международную политику Советского правительства. Вы признаете это?

Цветаева: Никогда на Вождя народов, на жизнь в СССР и на международную политику не клеветала и эти данные следствия категорически отрицаю.

Постановлением ОСО при МГБ СССР от 1 июня 1949 года Анастасия Ивановна была приговорена к высылке на поселение (сроком на пять лет) и отправлена в Сибирь.

* * *

Многие, близко знавшие Анастасию Ивановну, считают, что подломила ее смерть сына.

До этого она чувствовала себя вполне сносно, недавнюю поездку в Голландию перенесла даже лучше, чем можно было предположить. Андрей Борисович (Андрей, Андреюшка, как она его называла, но никогда не «Андрюша») в последние (как потом выяснилось) месяцы своей жизни навещал ее нередко в возбужденно-приподнятом настроении, и это ее очень тревожило. На исходе января 1993 года – стояли сильные морозы – он привез ей на Садовую-Спасскую книги, кое-что из продуктов. Отогрелся, после чего отправился на другой конец Москвы, домой. Там, в подъезде, с ним случился инсульт, а через сутки он умер. К этому времени ему исполнилось восемьдесят лет.

Всю жизнь они были очень близки. Называл он ее на «вы» и по имени. Отзываясь на телефонный звонок, отвечал:

– Асенька, вас… – И мне в телефон: – Сейчас мама возьмет трубку.

Он рос одаренным мальчиком с явными художественными наклонностями. Вот только судьба ему выпала трагическая, так что его способностям не суждено было развиться в полной мере. В 1937 году он приехал в Тарусу, где у своей близкой приятельницы Зои Михайловны Цветковой гостила Анастасия Ивановна. Приехал познакомить мать со своей невестой. После замечательной прогулки по берегам Оки и окрестным рощам они вернулись в дом и, к своему изумлению и ужасу, увидели, что там орудуют какие-то люди, вытряхивают из шкафа вещи, роются в книгах. Что-то ищут. Анастасия Ивановна сидела посреди комнаты, как рассказывал Андрей Борисович, в каком-то необычном напряжении, в глазах была страшная тревога.

По привычке он обратился к ней по имени, спросил, что здесь происходит, хотя уже никаких сомнений у него не было в том, что это обыск НКВД. Анастасия Ивановна попыталась что-то ему ответить, но тут же была ошарашена грубым окриком. После чего последовал вопрос: «Кто эти люди?» Анастасия Ивановна, опешив, сказала: «Это мой сын». «Так, его тоже забираем». Андрей Борисович на это сказал, что у них нет никаких оснований, для этого нужен ордер. «Ну, это мы сейчас поправим», заметил следователь. Через полчаса привезли ордер на его арест.

В тот же день на глазах невесты их увезли из Тарусы на Лубянку, в тюрьму.

Его судила «тройка», приговор – десять лет за контрреволюционную пропаганду. Пять тысяч таких же, как он, пригнали, как скот, в Карелию на лесоповал. Оттуда через шесть месяцев отправили пешком в Архангельскую область. За это время от голода и болезней погибли свыше трех тысяч человек.

Тем же, кто остался, шансов выжить не было никаких – кормить людей было нечем. Ежедневно волоком из зоны в лес вытаскивали по 20–30 трупов, закапывать их не хватало сил.

Как-то умирающий старик подал ему идею: обратиться к лагерному начальству с предложением открыть в зоне производство деревянных ложек для армии – «попробуй, может быть, сам спасешься и людей спасешь, березы здесь много». Невероятно, но предложение понравилось, начальство доложило наверх, а генералы, ведавшие обеспечением войск, ответили: «Немедленно начать производство ложек. Взамен будем поставлять продукты питания».

Так удалось хотя бы отчасти помочь заключенным, а солдат обеспечить необходимым. Более того, теперь Андрею приходилось выезжать в армейские службы, для чего ему даже выдали форму полковника.

А кончилось и вовсе удивительно. Начальник лагеря, узнав, что он окончил архитектурный институт, воспользовался своей властью, велел ему отремонтировать свой дом.

Андрей Борисович подобрал подходящих людей, вспомнил интерьеры музея, построенного дедом на Волхонке. В награду статья сто десятая (политическая), по которой он был осужден, была изменена на сто четырнадцатую (бытовую), после чего ему стали доверять строительство военных объектов.

Эту и другие истории я услышал от него во время наших встреч в доме на Спасской. Часть из них впоследствии даже была опубликована в книге «Памятник сыну», воспоминания для которой Анастасия Ивановна начала писать весной 1993 года – последнего года ее жизни, – находясь в больнице у меня в отделении.

Ему удавались детские стихи, которые он сочинял своим девочкам – Рите и Оле, разные розыгрыши. Вот, к примеру, начало одного стихотворения, иллюстрированное им самим.

Дочурка, все, что ты прочтешь,

В картинку вперя глазки,

Все это правда, а не ложь,

А ты со временем поймешь,

Когда немного подрастешь,

Что жизнь не хуже сказки…

Вообще, он был большой выдумщик. Оля Трухачева, младшая дочь, рассказывала о сюрпризах, которыми сопровождалось дарение подарков на дни рождения и новогодние праздники. А я помню, как однажды на Спасской он меня озадачил сообщением о том, что учеными установлено – колокольный звон лучшее средство борьбы с вирусами гриппа. Якобы колокола во время звона издают такие частоты, которые губительно действуют на процесс проникновения вируса в клетку…

Анастасия Ивановна во время наших поездок всегда с суровой нежностью говорила о нем, вспоминала эпизоды его детства. Некоторые из них опубликованы в ее «Воспоминаниях». Например, история о том, как он совсем еще мальчиком в трамвае вступился за мать, отчитав высокомерную особу, позволившую себе бестактные слова в адрес бедно одетой А.И.

Но вот рассказанную ею историю о том, как маленькому Андрею был отпущен миллион на мороженое, а он, вместо того чтобы купить себе лакомство, отдал деньги уличному музыканту, я нигде не встретил.

…После смерти Андрея Борисовича из нее, казалось, извлекли некий стержень. Возможно, именно этот стержень и был источником тепла и света, согревавшим многих вокруг нее.

Жизнь в ней съежилась в комок беззвучной боли.

К весне Анастасия Ивановна сильно ослабела. С пневмонией привезли ее ко мне в отделение реанимации. Она большую часть времени лежала, задумчиво разглядывая свежую зелень деревьев за окном, изредка кое-что записывала в тонкую тетрадь на тумбочке у кровати. Это были наметки к книге о сыне.

Забирала ее внучка Оля. Потом в палате за тумбочкой нашли забытую ею картонную иконку с изображением лика Св. Анастасии.

В конце лета 1993 года она была в Переделкине, в писательском доме. С ней находилась опытная медсестра в качестве сиделки…Возможно, и не в этом дело. Но ее сострадание к старому больному человеку, который ест какие-то пустые вегетарианские супы… Не знаю, но, мне кажется, это сыграло свою роль. Она стала носить ей из столовой Дома Литераторов наваристые мясные супы…

* * *

Последние недели были ужасны. Она то впадала в беспамятство, кричала страшные слова, рвала с себя крест, то успокаивалась, тихим голосом задавала вопросы, которые со времен ее «Королевских размышлений» считала для себя решенными.

Бог – лед. Мы – по молодости – еще пламя. Когда-нибудь жар нашей земли остынет от его холода.

Неужели бог, создавая человечество, не мог выдумать для него иного местопребывания, чем шарик среди пустоты, который вдобавок еще и летит? Что за нелепость!

На той высоте, где я сейчас живу, я буквально чувствую, как у меня кружится голова. Все живут, видя над собою: добро, пользу, идеал, веру, бога; я живу в абсолютной сияющей пустоте. И тот мир, который кажется всем устроенным, осмысленным, божеским, мне видится нелепым, хаотическим, летящим неизвестно куда.

Все к чему-то стремятся. Я не стремлюсь ни к чему. Все уважают религию. Я религию не уважаю.

Прежде я чувствовала свою какую-то миссию, но беспечно ей не знала названия. И вера в чудо – была. Теперь, если верить в миссию, – моя миссия слишком блестящего, небывалого (с одной стороны), слишком странного и бесцельного (с другой стороны) свойства. Сказать, что все безнадежно, так? Ну и миссия! Может быть, единственная миссия, которая не так-то уж требует выполнения, хотя она так же «правильно обоснована», как и другие. Мне предстоит: сказать и умереть. Но так ли важно сказать? И, может быть, только умереть? Вот то, что смутно тревожит меня и мучает. Выходит, что я все еще, вопреки всему, – да, верю в какое-то чудо. «Да, это, конечно, правда, что бездна и пр., но ведь все же, не может же быть, чтобы я просто умерла, завтра, в будущем году, и ничего больше? Как же? Да ведь это конец, навсегда…» – Точно я не об этом говорю все время! Точно я не знаю, что нет ни бога, ни помощи, ни защиты! Так что же: конечно, умру – и конец! Ведь я не только отрицаю будущую жизнь, но я еще ее и отвергаю! Я с насмешкой говорю, что, может быть, и этой жизни – чересчур; что прожить 40–60 лет, не зная, что такое жизнь – немало! Я сама за собой закрываю все, все пути. И так как теперь и имя «миссии» мне известно, то – все известно. Остается только вопрос: когда же я умру? И больше ничего.

Но вот я пишу и совершенно, совершенно не верю ни в одно свое слово, совершенно не могу осознать, что я «умру – и конец!»

Тогда, в 1914 году, фонтанирующей молодости, избытку сил требовалась равноценная по силе и соразмерности антитеза. Такой противоположностью по контрасту могла быть только Смерть.

Теперь Бездна небытия приблизилась вплотную. И разум, казалось, был не в состоянии, не мог вместить надвигающееся неизбежное.

* * *

При ее жизни мне не приходилось обращаться к ней по имени. Теперь иногда прислушиваюсь к звукам слов: Анастасия, Ася… Ася Цветаева… Отчетливый отголосок осени. Звук ясного неба, чернильно-сиреневых астр.

Этих цветов было особенно много на ее похоронах в сентябре 1993 года.

После отпевания на Ордынке ее вынесли из церкви и на катафалке повезли на Ваганьковское кладбище. Гроб на плечах несли к фамильной могиле, где с давних пор похоронены ее мать и отец, а с февраля – сын Андрей.

Там было как-то так все сложно устроено, что напрямую опустить гроб не представлялось возможным, не задев останков близких. На глубине была вырыта ниша, некий ход, куда гроб был опущен, как спускают лодку на воду. В последний момент он как будто выскользнул из рук и скрылся под толстым слоем земли.

Было ощущение, что он поплыл по какой-то подземной реке.

Черное солнце двух судеб. А. Цветаева и А. Чижевский

Впервые имя «Чижевский» я услышал в доме Куниных. На стене висела местами выцветшая акварель на плотной бумаге. Охристыми красками была изображена Карагандинская степь с холмом на переднем плане, напоминающая марсианский пейзаж. Хозяева объяснили мне, что это одна из многих живописных работ, принадлежащих кисти ученого-биофизика, художника и поэта, отправленного в сталинские времена в ссылку в те самые края.

Второй раз об А.Л. Чижевском я услышал от Анастасии Ивановны. В 1977 году ей исполнилось восемьдесят три. Чудесная оптика зрения, соединенная с блестящей памятью, позволили ей спустя многие годы воссоздать образы авторов Серебряного века. Тогда мне казалось, а сейчас я еще более уверен в этом, ее книга воспоминаний, как зеленый живой остров, нежданно возникла из небытия, всплыла среди моря серого официоза, царившего в литературе того времени.

В те годы я работал в отделении реанимации городской больницы, располагавшейся в Сверчковом переулке, неподалеку от Чистопрудного бульвара. Как-то я сказал ей, что пытаюсь понять, почему в иные дни поступает неожиданно много больных с острой сердечной и церебральной патологией, иногда это происходит при резких колебаниях атмосферного давления, но чаще случается по непонятной причине. По-видимому, существует еще какой-то неизвестный мне фактор. Анастасия Ивановна посоветовала познакомиться с работами А.Л. Чижевского. А через некоторое время передала мне сборник научных статей, озаглавленный «Солнце, Электричество, Жизнь», опубликованный в 1972 году с дарственной надписью, сделанной его вдовой Ниной Вадимовной Чижевской-Энгельгардт. Удивили пометки, сделанные рукой Анастасии Ивановны. На полях книги попадались и знаки вопроса, вероятно, там, где ей недоставало знаний, чтобы разобраться в той или иной проблеме детально.

Так неожиданно для меня сплелись два этих имени – А.Л. Чижевского и А.И. Цветаевой.

А судьбы их оказались удивительно схожи. Они родились в последнем десятилетии XIX века с разницей в три года. Анастасия – в 1894-м, Александр в 1897-м. Оба рано осиротели. Мать Чижевского, так же как и мать сестер Цветаевых, умерла от туберкулеза. Оба они – и Анастасия, и Александр – учились в частных гимназиях, получили разностороннее образование, свободно владели европейскими языками.

В 1915 году у Анастасии выходит ее первая книга – «Королевские размышления», написанная под впечатлением от идей Ницше. Ровно в том же году опубликован сборник стихотворений и переводов Александра Чижевского. Это были юношеские опыты, в которых еще только просматривалась рука будущего мастера.

Но главная книга его жизни – впереди. Еще только пишется, еще только собираются воедино факты, которым предстоит стать впоследствии волнующими страницами, и шаг за шагом нам, его потомкам, будет открываться процесс формирования этой удивительной многогранной личности.

«…Отчего я обратился к Солнцу – сказать сейчас трудно… астрономией я стал пылко интересоваться еще в 1906 году, то есть девяти лет от роду», – писал он в автобиографической повести «Вся жизнь».

…Ужас и очарование охватывали его. И неодолимое желание вновь и вновь прикасаться к холодному металлу телескопа, подаренного ему отцом и открывшего мир, где сверкают разными оттенками небесные светила. Далекая и приближенная к нему линзами телескопа бездна ночного неба захватывала его до головокружения. Красноватый Марс, Юпитер, напоминающий шар, будто выточенный из драгоценного слоистого минерала, безупречные кольца Сатурна. Нацелив телескоп на Луну, он подолгу разглядывал ее мертвенный ландшафт, острый рельеф гор, словно циркулем очерченные кратеры, заново переживая очарование желто-зеленого лунного света. Возвращался в дом часто за полночь с пылающими щеками, ворочался в постели, не мог уснуть.

Как и Анастасия Цветаева, Александр Чижевский хорошим здоровьем в детстве не отличался. Так, по крайней мере, было принято считать в семье. Нередко до такой степени он испытывал на себе влияние погоды, что мог предсказывать приближающийся дождь или грозу. Близкие тревожились, полагая, что это может стать причиной серьезной болезни. Жизнь, однако, показала, что каждый из них сумел выдержать такие эмоциональные и физические перегрузки, какие в тех условиях даже люди крепкого здоровья не всегда были способны вынести.

Пройдет несколько лет, и Александр Чижевский сопоставит последствия высокой солнечной активности и события, происходящие в России и в мире. А пока что наблюдательный юноша тщательно зарисовывает увиденные в телескоп солнечные пятна, удивляясь нарастанию их количества.

И вот – первое озарение, вспышка, которая на долгие годы осветит его путь.

Александру как раз исполнилось семнадцать.

Дело происходит в начале апреля 1914 года. Ученики последнего класса Калужского реального училища неожиданно узнают, что вместо урока рисования им прочтет лекцию «ученый, изобретатель, философ», как его охарактеризовал директор гимназии.

Щурясь от весеннего солнца, перед ними стоял несколько старомодно одетый человек с открытым лбом. Александру бросилось в глаза его сходство с поэтами и мыслителями XIX века. Необычность его появления, непонятного назначения овальные предметы, сделанные из белого металла, свернутые чертежи… Гимназисты притихли, не понимая, что за этим последует.

Не торопясь, он сложил принесенные с собой предметы на стол, протер роговые очки. Никто из присутствующих не догадывался, о чем будет лекция, тем более трудно было предположить, что речь пойдет о реальности полета на Луну, Марс и другие планеты.

В те годы мало кто понимал не только значение, но и суть идей К.Э. Циолковского. Учитель математики в провинциальной Калуге, глухой, странный, с точки зрения обывателя, вечно поглощенный своими «абсурдными фантазиями», – кто мог тогда представить, что пройдет всего несколько десятилетий, и благодаря его математическим расчетам осуществятся немыслимые, воистину фантастические события: в околоземное пространство будет запущен искусственный спутник, а вскоре и ракета с человеком на борту покинет пределы Земли.

Ехать нужно было на окраину Калуги, спускаться к Оке по улочкам, вдоль промоин, затопленных весенними ручьями от тающего снега. Извозчик, с трудом преодолев препятствия, остановился у довольно ветхого дома с мезонином. За дверью слышно было, как хозяин идет по скрипучей лестнице, отпирает дверь. Юноша увидел Циолковского в домашней одежде. На нем была холщовая рубашка, подвязанная ремешком. Гостя он встретил любезно и пригласил к себе, как он выразился, в «светелку», на второй этаж.

Относительно небольшая комната служила ему одновременно и спальней, и кабинетом. К ней примыкала мастерская с верстаком, разными столярными и слесарными инструментами. Здесь же находился небольшой токарный станок с ножным приводом.

После Чижевский довольно детально описал эту комнату с опрятно застланной кроватью, письменным столом, заваленным книгами, и металлической моделью дирижабля на стене. Не знаю, был ли там рисунок ракеты, сделанный Циолковским. В свое время он произвел на меня сильное впечатление своей реалистичностью. Взгляд ведь задерживается на необычных деталях. Например, в одном из отсеков носовой части, по замыслу автора, космическим путешественникам надлежало принимать ванну. А сама ванна очень похожа была на ту, которая стояла у нас в коммунальной квартире, – с чугунными лапами и вычурными кранами. Соседи осенью солили в ней огурцы.

Молодой человек учтиво представился, напомнил ученому о лекции в гимназии и о приглашении посетить его. На что Циолковский сказал ему, что рад проявленному вниманию, поскольку посещениями не избалован, а его работами вообще мало кто интересуется.

Вопрос, который особенно волновал молодого человека, вначале поставил Циолковского в затруднение. В самом деле, может ли периодически возникающая активность Солнца оказывать влияние на растения, животных, на человека? Вот так гимназист! Вот они, мальчики XX века… Но ведь солнечная энергия воздействует на все объекты материального мира. Стало быть…

Циолковский ответил не сразу. Подумав, сказал:

– Было бы совершенно непонятно, если бы такого действия не существовало… Вам придется зарыться в статистику, любую статистику, касающуюся живого, и сравнить одновременность циклов на Солнце и в живом.

Трубка с двумя линзами позволила Галилео Галилею в начале XVII века рассмотреть и зарисовать лунные кратеры, кольца Сатурна и спутники Юпитера. Именно Галилей впервые направил свой телескоп в сторону Солнца и обнаружил странные образования на его поверхности. Ему принадлежит фраза, впоследствии ставшая крылатой: «И на Солнце есть пятна».

В те времена за такие высказывания можно было загреметь на костер. Опасаясь преследований церкви, ученые высказывались с большой осторожностью, дабы не прослыть еретиками, подвергающими сомнению постулат о непогрешимости божьего творения.

Чижевский с юношеским пылом берется за эту тему, едва ли представляя себе, какие перипетии судьбы его ожидают. Мог ли он тогда поверить, что времена мрачного средневековья с невежеством и обскурантизмом повторятся в XX веке?

К началу нового столетия область знаний о деятельности Солнца быстро расширялась. К тому времени, когда Александр или, как его называли в семье, Шура засел за книги, швейцарский астроном Рудольф Вольф, регулярно наблюдавший за Солнцем, установил, что длительность циклов солнечной активности составляет в среднем одиннадцать лет. Им также были определены годы максимального и минимального количества пятен на поверхности нашего светила. А есть еще и солнечный ветер. Скорость 300 километров в секунду. Вдумайтесь! Если когда-нибудь удастся оседлать этот поток, путешествие из Петербурга в Москву займет 2–3 секунды. Во время магнитной бури скорость солнечного ветра возрастает до 600–700 километров в секунду. А еще ветер из Галактики, космические лучи….

Юный Чижевский пристально следит за новейшими научными исследованиями в этой области, запоем читает объемистые труды по астрофизике, книги Юнга, Эббота, Аррениуса.

Еще до беседы с Циолковским свое направление в науке Чижевский определил метафорически, нарисовав экслибрис, изображающий кору головного мозга человека, пересеченную интегралом и помещенную в солнечный ореол. Интеграл в этой символике должен был обозначать приоритет точных математических знаний в науке о жизни.

К совету Циолковского юный Чижевский отнесся со всей серьезностью. Мнение, высказанное ученым, подтвердило правильность его подхода, безусловно, вдохновило и послужило импульсом к практической работе.

Какой же это был огромный труд – перелопатить исторические события государств и народов, населявших континенты земного шара.

Начиная с 500 года до Рождества Христова и кончая 1914 годом, т. е. за 2414 лет учитывались начало и высшая точка напряжения каждого массового события, имеющего более или менее крупное историческое значение. Свидетельством этой работы стали многочисленные таблицы (чудом сохранились), куда вносились им данные, добытые из книг, для последующей математической обработки. Их анализ дал ему возможность сформулировать основные результаты исследований.

И вот главный вывод, который он делает, – количество исторических событий и вовлеченность в них больших масс людей увеличивается по мере роста солнечной активности, достигая наибольшего числа во время ее максимума.

Именно в эти периоды происходят «величайшие революции и величайшие столкновения народов». Влияние вождей, ораторов, прессы растет буквально на глазах. Повышенная нервная возбудимость требует выхода. Малейший повод может стать детонатором к народному восстанию.

Теперь уже в родной Калуге в 1917 году Чижевский своими глазами мог наблюдать последствия солнечной активности. Митинги происходили повсюду. Бульвар, где обычно в тени деревьев неспешно прогуливались жители города, стал местом, где собирались разгоряченные толпы, преимущественно солдат, ораторы перебивали друг друга, не давали говорить.

Возвращаясь домой, он устанавливал во дворе телескоп, проецировал на лист бумаги солнечный диск и с удивлением наблюдал прибавляющиеся день ото дня пятна на диске светила. Их можно было зарисовать, вычислить площадь и результаты измерений внести в блокнот. Пятнадцатый солнечный цикл стремительно развивался и к августу семнадцатого достиг своего максимума.

Спустя более чем семьдесят лет, в 1991 году уже мы, потомки Чижевского, имели возможность наблюдать, как день ото дня накалялась обстановка в обществе. Митинги и шествия следовали один за другим.

На диаграмме, представленной Королевской обсерваторией Бельгии, видно, как начиная с июля и весь август 1991 года на фоне максимума солнечной активности магнитные бури сменяют одна другую. И в это же время кипение страстей достигает своего апогея. Толпа с ревом сносила памятники ненавистным партийным функционерам. Немало находилось таких, кто с языческим упоением пинал недавних кумиров, которым вынужденно или по собственной воле поклонялся. Люди жаждали смены власти и готовы были отдать за это жизнь.

На верхнем графике показаны зарегистрированные в августе 1991 года три магнитные бури, идущие друг за другом с интервалом в несколько часов (каждый столбик на графике соответствует трем часам, и чем он выше, тем выше уровень магнитной обстановки. Уровень магнитной активности обозначен на графике в правом нижнем углу. Самые светлые цвета соответствуют спокойной магнитной обстановке, темно-серый – магнитной буре, черный – исключительно сильной магнитной буре). Нижний график охватывает период с 5 августа по 4 сентября 1991 года. До 19 августа обсерваторией зарегистрировано пять магнитных бурь. Порой лишь несколько часов отделяло окончание магнитной бури от начала новой.

Но вот Солнце постепенно успокаивается, вступает в фазу спада активности, и наступает иная картина: миролюбие, уступчивость, безразличие к вопросам политическим и военным. В годы минимальной солнечной активности участники вчерашних бурных событий зачастую сами удивляются своим недавним всплескам эмоций, собственной неуравновешенности.

* * *

Стремясь опубликовать результаты своих исследований, А.Л. Чижевский с юношеским максимализмом ни о каких предосторожностях не помышлял. Хотя находились добрые советчики, рекомендовавшие ему сконцентрироваться на изучении влияния солнечной активности на растительный и животный мир, а не на людей…

Подобно Копернику он полагал, что научные знания хотя и рассчитаны на все времена, но прежде всего они необходимы современникам.

Ему уже в открытую говорили: «Не надо касаться социологии и политики. Законы общественного развития давно открыты Марксом, Энгельсом, Лениным, и Солнце здесь ни при чем. В противном случае у вас будут большие неприятности». Чижевский на это возражал: Солнце играет активную роль в биологических процессах. Игнорировать это – значит идти против научно доказанных фактов.

Очевидным слабым местом его гипотезы оставался пока не проясненный вопрос, на который у него на тот момент не было ответа.

Между тем вопрос – ключевой: каким образом это влияние осуществляется? Какова физиология процесса передачи энергии возбужденного Солнца всему живому на Земле?

Да, он установил факт, открыл параллелизм деятельности двух удаленных одно от другого веществ: солнечной материи и головного мозга человека. Именно так – осторожно – Чижевский сформулировал феномен влияния солнечной активности на мозг человека. И это не скрылось от внимания въедливых оппонентов.

В пятидесятые годы, еще при жизни А.Л. Чижевского, начали появляться факты, подтверждающие влияние солнечной активности и магнитных полей на коллоидные системы, сходные с теми коллоидами, из которых состоят клетки нашего тела, в том числе ткани головного мозга. Открытие принадлежит профессору Джорджио Пиккарди, директору Института физической химии в Италии во Флоренции. В соответствии с программой Международного геофизического года в разных точках земного шара группой исследователей под его руководством систематически проводились эксперименты, в которых контролировалось состояние всегда одинаково приготовленной коллоидной системы. Всего таких экспериментов было свыше 250 тысяч, и в подавляющем большинстве случаев с бесспорной очевидностью удалось установить влияние солнечных вспышек, магнитных бурь на химические процессы в коллоидных системах.

Если космические силы оказывают столь мощное воздействие на неорганические коллоиды, – рассудил Пиккарди, – то они равным образом должны оказывать такое же влияние на коллоиды живых организмов.

Результаты этих исследований очень воодушевили А.Л. Чижевского. Это были первые звенья доказательств опосредованной цепочки сложного механизма передачи энергии Солнца клеткам, органам и тканям человека.

…В Ленинград Чижевский приехал с рекомендательным письмом к Ивану Петровичу Павлову. Прежде он не встречался с ним, но сразу же узнал его по портретам, которые раньше видел в газетах и журналах. Темно-синий костюм, жилет, белая манишка с темными пуговицами и небольшая бархатная бабочка с опущенными книзу концами. Нижнюю часть лица полностью скрывали белоснежные, точно сбитые из сливок, борода и усы, так что о мимике можно было только догадываться. Но взгляд живой, проницательный.

Павлов к тому времени был уже Нобелевским лауреатом, автором уникальных исследований условных рефлексов, которые принесли ему мировую славу, однако даже намека на высокомерие, как отметил Чижевский, в нем не было. После краткой беседы, надев халат, Иван Петрович предложил гостю осмотреть лаборатории.

Александр после вспоминал тяжелый запах псины всюду в помещениях, куда они с Павловым заходили. На столах стояли деревянные станки, в которых находились подопытные собаки разных пород. Откуда-то, по-видимому, из операционной, он отчетливо услышал разносившийся по всему зданию жалобный вой…

Когда они вновь оказались в кабинете, Чижевский, набравшись смелости, рассказал ему вкратце о Циолковском и вопросах, на которые он хотел бы получить ответы. И прежде всего вопрос о том, насколько могут быть опасны для человека чрезмерное ускорение в момент разгона ракеты до космической скорости, а также последующая за этим невесомость.

Павлов никаких особых соображений по этому поводу не высказал, но как физиолог дал весьма ценный совет: для имитации перегрузки в земных условиях – использовать центрифугу. И между делом спросил, не слишком ли торопится Циолковский и, вообще, нужно ли это, ведь так много нерешенных проблем на нашей планете…

– Вот это успех! – поздравляли Чижевского на следующий день. Никто не думал, что Павлов будет разговаривать на эту тему. Ведь Павлов – сухой человек. Иное дело – Бехтерев. Психиатр, невропатолог. Посмотрим, что он предложит Циолковскому. От Бехтерева можно ожидать самых необычайных поступков. Павлов – классик, Бехтерев – романтик, притом восторженный.

В кабинете, в котором Бехтерев принимал его, Чижевский оказался в окружении стеллажей со стеклянными банками, где находился человеческий мозг, помещенный в формалин. Преодолевая себя, он разглядывал надписи на банках, указывающие, кому принадлежит тот или иной мозг. Попадались известные фамилии.

Бехтерев, удовлетворенный произведенным впечатлением, произнес фразу, которую, вероятно, говорил не один раз посетителям этого кабинета:

– Вот, – сказал он, – в этом небольшом объеме розовато-серого вещества, состоящего на восемьдесят и даже более процентов из воды, заключена вся мудрость и все возможности человека.

Бехтерев произвел на Чижевского впечатление человека эмоционального и более открытого, чем Павлов. Рядом с ним он не чувствовал скованности и без смущения рассказал о К.Э. Циолковском и тех вопросах, которые его беспокоят: как поведет себя человеческий организм в условиях невесомости.

– Вы коммунист? – неожиданно спросил Бехтерев гостя.

Чижевский ответил уклончиво. В партии не состоит, «но логика и история говорят о том, что эпоха капитализма заканчивает свое бренное существование, ибо он уже стал немощным и бренным. Следующая эпоха – социализм, при бурном, неслыханном развитии техники, которая подготавливается новой физикой, физикой атома». Именно так он сформулировал свои взгляды.

Этот эпизод, описанный Чижевским в его книге «Вся жизнь», выглядит довольно странно и как будто даже искусственно. Нет сомнений в том, что Бехтерев без обиняков задал вопрос, слушая знакомые речи «о бренном капитализме» из уст молодого человека. Бехтерев был лейб-медиком Николая II, имел генеральский чин в царской армии и понимал, что как специалисту ему нет равных в России, независимо от того, как он относится к коммунистическим идеям. Вопрос в том, зачем Чижевский вынес этот текст на страницы своей книги. Полагал ли он, что это поможет книге пройти идеологические барьеры, а может быть, у него были какие-то другие резоны?

Вправе ли мы укорять в этом Чижевского, можем ли винить Галилея, признавшего догматы церкви под страхом быть преданным костру?

В недавно обнаруженных и расшифрованных записях в его секретных тетрадях можно прочитать, как он во время обыска спокойно наблюдал за следователем, который листал его дневники. Никакой крамолы там быть не может, успокаивал он себя. «Кто же будет писать хулу на власть в своих дневниках?» Верил ли он сам в то, о чем говорил Бехтереву? Вполне возможно, это был повод заявить официально о своей лояльности.

Последняя встреча с В.М. Бехтеревым произошла у него в Москве в Политехническом музее. Бехтерев выступал в большой аудитории, а после его лекции Чижевский зашел в лекторскую комнату его навестить. А через некоторое время из газет он узнает о смерти Бехтерева.

Надо сказать, что такой внезапный уход из жизни знаменитого психиатра и невролога потряс не только Чижевского, но и многих в Москве, в Ленинграде и в других городах России. Официальной причиной смерти в газете «Известия» было названо «отравление несвежими бутербродами». К теме несвежих бутербродов мы еще вернемся, а тогда Чижевский, вероятно, опасался в автобиографических записках касаться этой темы. Слишком хорошо он знал историю Медичи и то, как власть предержащие без лишнего шума справлялись с теми, кто имел несчастье открыто высказываться по их поводу вслух.

* * *

…История – это хаос. Войны, революции, проявления агрессии – все возникает спонтанно, непредсказуемо. Так было принято считать во все времена. А.Л. Чижевский был первым, кто, опираясь на большой массив исторических фактов, опроверг такую трактовку мировой истории, показав при этом, что у различных народов на разных континентах крупные события их общественной жизни протекают синхронно.

Синхронность – ключевое слово. Это означает, что выбросы энергии Солнца носят глобальный характер и, действуя одновременно на земной шар, в разных странах возбуждают исторически сходные процессы. Каждый такой цикл в среднем составляет одиннадцать лет, т. е. на каждое столетие приходится девять циклов солнечной активности.

Это открытие, сделанное Чижевским, позволяет выявлять периоды максимальной концентрации исторических событий в прошлом и прогнозировать их в будущем.

Сегодня, уже в 20-е годы XXI столетия ничто не мешает нам оценить хронику исторических событий прошедшего XX века и параллельно с еще большей точностью сопоставить их с процессами, происходившими на Солнце.

В таблице приведены номера циклов солнечной активности в XX и в XXI веках, даты их начала, даты максимумов и окончания циклов (по данным Института земного магнетизма и распространения радиоволн Российской академии наук).

Итак, ушедшее столетие началось в 1902 году с быстрого роста числа пятен на диске Солнца, и уже к 1905 году их количество достигло максимума. На этот год приходится «Кровавое воскресенье» – расстрел 9 января 1905 года в Санкт-Петербурге мирной демонстрации рабочих (96 убитых и 333 раненых).

12 августа 1906 года – покушение на премьер-министра России П.А. Столыпина, в результате которого погибли и умерли от ран 30 человек, сам Столыпин остался жив.

В 1907 году каждый день в среднем погибали до 18 человек, среди которых были чиновники, офицеры, духовенство.

В те годы по Петербургу ходит мрачный анекдот. В редакции журнала сотрудник спрашивает редактора: «Биография нового генерал-губернатора лежит в запасе уже третий день. Разобрать?» «Нет, – отвечает редактор. – Оставьте. Сразу пустим в некролог».

Действительно, газеты того времени писали о какой-то неимоверно тяжелой атмосфере ненависти и психоза, сложившейся в обществе, когда террор для многих стал средством самоутверждения.

Следующий цикл – 15-й – роковой для России и для Европы. Начался в 1913 году и на первых порах не предвещал каких-либо катаклизмов. Но в 1914 году началась Первая мировая война, которая постепенно разгоралась, охватывая европейские страны. Кровавые события произошли и на территории Османской империи. Там в 1915 году физически были уничтожены около 1,5 миллиона армян. Эта трагедия стала незаживающей раной для армянского народа.

Наиболее гневливым Солнце оказалось в 1917 году. Обелиски с пугающе длинными списками убитых во время мировой войны и поныне можно увидеть во многих городах и поселках Европы.

В России – две революции в 1917 году. Первая мировая и последовавшая за ней Гражданская война унесли от голода и болезней, от красного и белого террора свыше 19 миллионов человек. Более четверти своего национального богатства Россия потеряла.

К 1921 году воинственная риторика стихает. Солнечная активность идет на спад, в России начинается период восстановления экономики. Новая экономическая политика (НЭП) пытается вывести страну из кризиса.

1928 год. Очередной пик солнечной активности ставит точку на попытках создать разумную экономику. Именно в этом году Сталин выдвигает странный тезис об обострении классовой борьбы по мере продвижения к социализму. Обострение началось в голове и распространилось по всем направлениям.

В этом же, двадцать восьмом году – начало великой депрессии в США, а годом позже – мировой экономический кризис.

Среди больших утрат тех лет – загадочная смерть академика Бехтерева.

Случилось это вскоре после осмотра Бехтеревым Сталина. Они общались один на один. Поэтому подробности их разговора неизвестны. Тем не менее кое-что, сказанное Бехтеревым, немедленно стало достоянием окружающих, находившихся в приемной. Когда он выходил из кабинета вождя, как утверждала молва, отчетливо прозвучало слово «паранойя». Паранойя – разновидность шизофрении. Кроме того, на съезд врачей, где Бехтерев должен был присутствовать, он приехал с большим опозданием. На вопросы о причине задержки с раздражением ответил: «Смотрел одного сухорукого параноика». Время подтвердило правильность диагноза, поставленного им Сталину. Но в тот день его прямота сыграла роковую роль.

Ходили упорные слухи, что Сталину слова Бехтерева тотчас же передали, после чего немедленно был привлечен «фармацевт» Ягода, впоследствии всемогущий глава НКВД, а в ту пору уверенно поднимавшийся по служебной лестнице.

Вечером 23 декабря Бехтерев с молодой женой отправился в Малый театр на популярный в том сезоне спектакль «Любовь Яровая». После спектакля супругов пригласили в музей театра, где гостя угощали чаем с пирожными. По возвращении из театра Бехтерев почувствовал себя плохо. Ему был предписан постельный режим. К вечеру самочувствие резко ухудшилось. К нему приставили врачей Главсанупра, в недавнем прошлом успешно отправивших на тот свет Фрунзе. На следующий день Бехтерев умер.

По официальной версии, опубликованной в газете «Известия», смерть наступила от отравления несвежими бутербродами. Поскольку от «бутербродов-пирожных» в театре пострадал только Бехтерев, многие предположили, что «кондитеры» действовали целенаправленно. Подозрения усилились после того, как выяснилось, что при жизни ему не был поставлен диагноз, а только высказано предположение о наличии желудочного заболевания. В сложившейся ситуации уже никому не показалось странным, что для установления причины смерти вскрытия умершего не производилось, а тело вопреки воле семьи в срочном порядке было кремировано.

Новоявленные Медичи, похоже, трудились без осечек. Но впереди их ожидала не менее серьезная работа. У Ягоды, когда пришла его очередь оказаться на конвейере смерти и многое из скрытого стало явным, обнаружилось необычное, единственное в своем роде хобби. Как иные собирают марки или старинные монеты, с такой же страстью он собирал расплющенные пули, сразившие расстрелянных по его приказу недавних товарищей по партии. Набрался целый ящик письменного стола. Аккуратно завернутые в бумажки пули с надписями: «Каменев», «Зиновьев»… Когда о коллекции Ягоды доложили Сталину, он отнесся к этому без особого интереса. Только спросил:

– Всего-то один ящик?

Недосмотр. Ящиков должно было быть много.

В этом же 1937 году была повторно арестована А.И. Цветаева, а с ней заодно и ее сын Андрей Трухачев, который в это время находился в Тарусе у нее дома со своей невестой.

Невесту вскоре отпустили. Но жизнь матери и сына с этого дня радикально изменилась. На много лет оба стали узниками ГУЛАГа.

Удивительно, но в эту молотилку А.Л. Чижевский попал не сразу. Возможно, свою роль сыграла его номинация на Нобелевскую премию.

* * *

В 1920 году Чижевский написал стихотворение, посвященное Сванте Аррениусу, лауреату Нобелевской премии по химии 1906 года.

Не потому ль спокойна так природа,

Не оттого ль безумствуем мы так,

Что мраку мысли не видать исхода,

Вселенной же неведом этот мрак.

В ней все так просто, лучезарно-ясно:

Рожденье! Смерть! – Блаженный мир во всем.

И вопль души, неистовой и страстной,

Увы, смешон пред вечным торжеством.

Именно Аррениус в 1920 году, впечатленный идеями и экспериментами Чижевского, официально пригласил молодого ученого из России поработать в его лаборатории в Швеции. Как раз в это время в Бергене должен был состояться Международный конгресс по геофизике, Советская Россия получила приглашение представить на этом конгрессе своих ученых.

Это был шанс и для Чижевского, и для мировой науки.

Все уже было готово к отъезду. Участникам Конгресса были выданы костюмы, рубашки и туфли, а также продукты на дорогу. В мыслях Чижевский уже представлял себя в лаборатории Каролинского института в окружении необходимых приборов для получения ионов воздуха, в тепле, от которого давно уже отвык, – в Калуге дров и угля недоставало. Он даже намеревался совершить ряд путешествий по европейским странам и прежде всего в Италию.

Но за два дня до отъезда на рассвете его разбудили… В глаза ударил яркий свет. Перед ним стоял посыльный в буденовке. Под окном тарахтел его мотоцикл с коляской. На нем его и повезли в Народный комиссариат по иностранным делам, где Чичерин, комиссар, по-нынешнему министр иностранных дел, отрываясь от бумаг, с которыми он работал при свечах, несмотря на светлеющее небо, сообщил, что поездка делегации, увы, отменяется. Чрезвычайная комиссия сочла ее нецелесообразной, а заграничные паспорта надлежит сдать. Была даже сказана загадочная фраза: якобы причиной такого неожиданного поворота событий оказался поэт Константин Бальмонт.

Позже все прояснилось. Бальмонт действительно придумал, как сбежать из Советской России, не дожидаясь «философского парохода».

За некоторое время до своей поездки на Запад он написал патетическую оду молодой Советской Республике, которая произвела большое впечатление на Луначарского, народного комиссара по делам культуры. Дальше – по сценарию. Бальмонт попросил отправить его в Европу с тем, чтобы своей поэмой просветить русскую эмиграцию, дать ей возможность оценить масштаб происходящих в стране позитивных перемен.

В изложении Чижевского Бальмонт с заграничным паспортом в кармане, с приличными командировочными после шумного банкета отбыл из Москвы. Но, едва поезд пересек границу, прямо на перроне вокзала Бальмонт рассказал встречавшим его представителям прессы все, что он думает о новой власти. Под впечатлением от его выступления Ленин, которому Чрезвычайная комиссия в подробностях сообщила о происшедшем скандале, наложил резолюцию – впредь таких ошибок не допускать. Судьба поездки в Швецию на конференцию А.Л. Чижевского и его коллег была решена.

В дневниковых записях Чижевского история эмиграции Бальмонта представлена довольно односторонне. Она перекликается с суждением Горького о том, что «поспешные» высказывания Бальмонта сказались роковым образом на судьбе многих русских поэтов, тщетно рассчитывавших в те дни получить разрешение на выезд: в их числе были названы Андрей Белый, Александр Блок, Федор Сологуб.

Однако, оказавшись на Западе, Бальмонт стал мишенью насмешек и даже обвинений в сочувствии Советам. В эмигрантской прессе иронизировали:

…Бальмонт нарушил церемониал бегства из советской России. Вместо того, чтобы бежать из Москвы тайно, странником пробираться через леса и долины Финляндии, на границе случайно пасть от пули пьяного красноармейца или финна, – он четыре месяца упорно добивался разрешения на выезд с семьей, получил его и прибыл в Париж неподстреленным.

Вольно или невольно добавил масла в огонь Луначарский. В московской газете им были опровергнуты слухи о том, что Бальмонт ведет за границей агитацию против советской власти. Это тут же дало возможность эмигрантской прессе обвинить Бальмонта в переписке с Луначарским. «Ну, конечно, большевик!»

Впрочем, и сам поэт, ходатайствуя из Франции за русских писателей, дожидавшихся выезда из России, допустил высказывания, позволившие толковать их двусмысленно: дескать, «…все, что совершается в России, так сложно и так перепутано», при этом намекал на то, что и в «культурной» Европе ему так же глубоко противно. Это послужило поводом для атаки на него публицистов-эмигрантов («…Что сложно? Массовые расстрелы? Что перепутано? Систематический грабеж, разгон Учредительного собрания, уничтожение всех свобод, военные экспедиции для усмирения крестьян?»).

Бальмонт не был второстепенной, тем более случайной фигурой в русской литературе и в политической жизни России. В 1901 году он участвовал в студенческой демонстрации в Петербурге, а спустя несколько дней на литературном вечере в зале Городской думы прочитал стихотворение «Маленький султан», где иносказательно изобразил Николая II – виновника режима террора в России. Из Санкт-Петербурга Бальмонт был выслан на три года без права проживания в столичных и университетских городах. Все это прибавило ему известности и как поэту, одному из лидеров символизма в русской литературе.

А.Л. Чижевский не мог этого не знать. По словам Тэффи, Россия в те годы «была именно влюблена в Бальмонта… Его читали, декламировали, гимназистки переписывали в тетрадки…» Примерно то же писал и Валерий Брюсов: «В течение десятилетия Бальмонт нераздельно царил над русской поэзией. Другие поэты или покорно следовали за ним, или, с большими усилиями, отстаивали свою самостоятельность от его подавляющего влияния».

Осуждал ли А.Л. Чижевский Бальмонта на самом деле? Скорее всего, он искренне возмущался его лукавством. Но с годами внутренний цензор в нем все более пристально следил за тем, что выходит из-под его собственного пера. Интересна запись, сделанная им в тетрадях, по-видимому, уже в 60-е годы, недавно опубликованная А. и Д. Головановыми, биографами А.Л. Чижевского…Следователь во время обыска просматривает груду его рукописей и сугубо личные дневники, отбирая их для изучения. Рядом стоит молчаливый солдат, опираясь на винтовку. «Что может быть там криминального, думал я, – пишет Чижевский в своем неопубликованном при жизни дневнике. – Ведь нужно быть круглым идиотом, чтобы в наш век – век страха – писать что-либо несовместимое с общепринятым мнением. <…> Об этом опасно было даже думать…»

* * *

По аналогии с Золотым веком литературы пушкинской поры плеяда поэтов конца XIX – начала XX века с легкой руки Соловьева получила название Серебряного века русской поэзии. Юность А.Л. Чижевского, его становление как поэта пришлись как раз на то время, когда отголоски Серебряного века всё еще звучали, еще живы были Александр Блок, Николай Гумилев и гражданская война еще не разделила Россию на два непримиримых лагеря.

Трепещет полумрак. Жемчужный свет небес.

Как паутина сон. Овраги и поляны

Еще наполнены виденьями чудес.

Деревья и кусты одушевленно-странны.

Как запоздала ночь! Не поймана едва:

Мистерия идет и совершает в дреме

Свои деяния. Проснулась лишь листва

И терпким трепетом тревожно будит время.

«…Никто из поэтов начала века не передает лучше вас тончайших настроений, вызванных явлениями природы, – писал Чижевскому Алексей Толстой, – ваши стихи являются плодом большой души и большого художественного чутья…»

Поэтические опыты «юноши в студенческом сюртуке» тепло были оценены Иваном Буниным и его братом Юлием, а также Бальмонтом и Брюсовым. В «Бродячей собаке», в «Стойле Пегаса», в «Домино» – модных тогда клубах – он встречался с Анатолием Мариенгофом, Бурлюком, Борисом Пастернаком.

– Из вас вышел бы неплохой поэт, если бы вы меньше увлекались наукой, – сказал ему однажды полушутя Владимир Маяковский, прочитав сборник его стихов. – Поэзия и наука очень ревнивы: они не признают любовниц! И та, и другая кровопийцы!

В определенном смысле Маяковский оказался прав. Судьбы поэтов в России, его собственная судьба подтверждают это: поэзия отнимает жизни своих творцов. И чем незауряднее поэт, тем выше риск. Но и наука для Чижевского оказалась «кровопийцей» ничуть не меньшей.

Мне чужд и труден день, а ночь, как мир, длинна:

С надземной высоты так зрима глубина.

Творимое в ночи в пустынный день уходит,

Толчется, мечется и места не находит,

И снова ночи ждет, и снова ночь тяжка:

Не размотать душе упорного клубка,

И воспаленный мозг уснуть никак не может

И ночи черноту сверлит, пытает, гложет.

Это стихотворение написано Чижевским в 1941 году. Легкое дыхание его поэтического дара уступило место тяжелым душевным переживаниям. Как не похожи эти строки на те, что были когда-то написаны им в юности. В его стихах этого периода Солнце, воспетое им совсем недавно как источник жизни на Земле, превращается в убийцу человеческого разума.

Там Солнце черное на черных небесах

…………………………………………

Там реки черные медлительно текут,

…………………………………………

И мы все бродим там – мы те же и не те.

Как бродят призраки, видения, фантомы:

…………………………………………

Тьма, тьма везде! Эреб[18]! Зияющая тьма!

Круженье черных звезд….

Позже о себе Чижевский с горькой иронией писал:

В науке я прослыл поэтом

Среди поэтов – я ученый,

Увы, не верю я при этом

Моей Фортуне золоченой.

Мой путь поэта безызвестен,

Натуралиста путь тревожен,

А мне один покой лишь лестен,

Но он как раз и невозможен.

* * *

Чижевский был арестован 22 января 1942 года, уже находясь в эвакуации в Челябинске. Повод для ареста был абсурдным. По одной из версий, его попутчик, человек из литературного круга, в доносе якобы сообщал, что по дороге в Челябинск ночью Чижевский выходил на полустанках из вагона, чтобы подавать сигналы немецким бомбардировщикам руками в белых перчатках. За этой «шуткой» последовало восемь лет конкретных лагерей в Свердловской области и в Казахстане, а после четыре года ссылки в Караганде.

При жизни о своем пребывании в лагерях и ссылке А.Л. Чижевским не было опубликовано ни строчки. Многие предполагали, что это было связано с тем, что он торопился в первую очередь написать и издать результаты своих научных исследований, завершить воспоминания о Циолковском. О его собственных страданиях можно было лишь догадаться, читая некоторые стихотворения, написанные им в лагере.

Но случилось неожиданное! Недавно в его архивах, обнаруженных А. и Д. Головановыми, были найдены тетради его записей, сделанных после возвращения из ГУЛАГа. В них – реальный ад сталинских тюрем и лагерей.

Еще не все записи расшифрованы и не всё опубликовано. Но то, что уже вышло из печати, заставляет содрогнуться.

…Я заметил – лучше всего у него работали именно руки. Они были обязательным органом обыска. Чего он не проверял глазами, он проверял пальцами, как слепой. Его интересовали больше всего швы. Они были для него самым подозрительным местом – в швы зашивались бриллианты и золотые монеты, на которые в первую очередь охотились обыскивающие воры.

Все молчали, шуршали бумаги и вещи. Я с гадливостью смотрел на процесс обыска…

Постепенно в ходе обыска выяснилось – ищут его дневники.

– Но ведь я мог их и не писать? – сказал Чижевский.

– Могли, но писали, – ответил следователь.

Это были личные дневники. Стало быть, сделал для себя вывод Чижевский, кто-то сообщил «куда следует» о том, что он их вел. Но кто бы это мог быть? И он вспомнил, как по пути в Челябинск попросил у попутчика авторучку. Лев Вениаминович Никулин, так звали его попутчика, поинтересовался тем, что он пишет. На это Чижевский простодушно ответил, что пишет личный дневник. Уже исписал шесть толстых тетрадей.

Р Мы, писатели, придаем значение личным запискам, – одобрил попутчик, а Чижевский еще удивился, чему он так радуется.

Теперь, во время обыска, он все это вспомнил. А поскольку в дневниках никакой крамолы, как ему казалось, не было, Чижевский успокоился, полагая, что недоразумение быстро выяснится и в ближайшее время он вернется к семье.

Но все оказалось не так, как он предполагал. Допросы, всего их было тридцать восемь, происходили в разное время, чаще ночью, и продолжались часами. Пригодилась привычка ученого-исследователя. Множество мелких деталей, обрывки небрежно брошенных фраз складывались в цельное представление о людях и учреждении, в котором он оказался.

Его судила «тройка». Из его дневников был извлечен эпизод, в котором Чижевский с понятным осуждением высказывался по поводу изнасилования женщины красноармейцами в Петрограде. На этом основании обвинительное заключение было сформулировано как оскорбление, нанесенное им всей Красной Армии. Попутно выяснилось (публикации Завадского в газете «Правда»), что Чижевский на протяжении многих лет высказывается против идей Маркса, противопоставляя рабочему движению идеалистические представления о ведущей роли солнечной активности. Припомнили ему и дворянское происхождение, и письма на имя Сталина и Молотова по поводу необходимости внедрения аэроионификации в сельском хозяйстве.

Многочисленные встречи со следователем позволили, как ему казалось, разобраться в характере своего мучителя – Водоватова. Это был человек беспощадный к арестованным, жадный до денег (ночные допросы были его сверхурочным заработком), но в то же время Водоватов не был криклив и не позволял себе грубостей. Впрочем, Чижевский полагал, что это реакция на его собственное спокойное взвешенное поведение.

Не обошлось без сюрпризов. Во время одного из последних допросов Водоватов, наклонясь к нему, шепотом сказал, что в Москве есть недоброжелатели, которые его, человека науки, пытаются очернить, представить антисоветским агитатором. Но лично он, вопреки подметным письмам, которыми наполнено его дело, считает его выдающимся ученым. Чижевский слушал, не зная, как на это реагировать, – может, таким образом следователь пытается расположить его к себе с тем, чтобы выудить какие-то компрометирующие обстоятельства.

Поздним вечером его вызвали на очередной, тридцать девятый по счету, допрос. Когда конвоир открыл дверь в кабинет следователя, Чижевский не поверил своим глазам. Столы были сдвинуты. На них стояли бутылки, тарелки с закуской. Он вошел под одобрительный гул. Водоватов, взяв его под руку, несколько заплетающимся языком представил компании офицеров НКВД. От водки Чижевский отказался, опасаясь, что для него, изнуренного голодом, это будет слишком серьезным испытанием. Ему придвинули красную икру, тарелку с семгой, белый хлеб, сливочное масло…Оказалось, поводом для ночного банкета были проводы на фронт двух подчиненных Водоватова.

Он разглядывал лица этих людей, вероятно, рассчитывавших провести годы страшной войны в глубоком тылу, в тишине тюремного заведения. Его тяготил их неуместно-радушный прием. Ведь именно они подвели его и таких же безвинных, как он, не к освобождению, а к тюрьме и лагерям. Не могли они не понимать цену состряпанных ими дел… Принесли патефон с пластинками, и Чижевский вдруг услышал сопрано Галли-Курчи. Странно звучал в этих стенах ее волшебный голос, исполняющий «Песню Сольвейг» Грига, но в этой ирреальности, преодолевая подступивший к горлу комок, он отчетливо видел составленные столы, офицеров с раздутыми на бедрах синими галифе, казенный портрет усатого хозяина этих людей.

Невероятные события на этом не закончилась. Водоватов подвел к нему молодого, недавно прибывшего следователя, как оказалось – по профессии математика и синоптика, попавшего в НКВД при каких-то непроясненных обстоятельствах. Он был молод, светло-рус, как младший – старшему по званию доложил Чижевскому, что как специалист в этой области понимает ценность и значимость его работ. Он сказал также, что разговаривал о его деле с Водоватовым, но тот изменить ничего не может, так как клевета, идущая из Москвы, не позволяет ему, как он выразился, «дать делу хороший оборот».

Этот фантасмагорический вечер завершился в пять утра. Офицеры начали расходиться. Водоватов проводил его до камеры и напоследок вручил пакет со съестным и папиросами. Было это летом 1942 года.

…Сохранился портрет А.Л. Чижевского той поры, сделанный цветными карандашами художником А.В. Григорьевым, который вместе с ним находился в Карагандинском лагере. Высокий лоб, открытое лицо. Борода вольно струится от подбородка. Волосы темно-русые, шелковисты. На фото того же времени взгляд – сосредоточенный, на карандашном портрете – скорее растерянный и недоверчивый.

И та же тема одиночества и безысходности человека, брошенного в жернова беззакония, в документальной повести А.И. Цветаевой «Моя Сибирь». Невыдуманное повествование о жизни, а точнее, выживании, в ссылке – сибирском селе под названием Пихтовка.

Книга вышла в 1989 году, несмотря на большой тираж (двести тысяч экземпляров) быстро разошлась и стала библиографической редкостью. Помню, под свежим впечатлением от прочитанного пришел к ней на Садовую-Спасскую.

В квартире холодно, мартовский ветер порывами наваливается на стекла временами с такой силой, что от балкона тянет по ногам, дополнительный обогреватель рядом с кроватью почти не помогает. Моя рука наощупь пробирается между кофтами и горячим телом. Подвижные лопатки, как крылья, послушно складываются, чтобы не мешать перемещению фонендоскопа. Анастасия Ивановна полусидит в своей меховой облезлой шапке и в верхней одежде, укрывшись одеялом. Ее познабливает, кашляет.

Звуки легких, посвистывание бронхов, тяжелая поступь сердечного ритма. То взрывы кашля, усиленные фонендоскопом… Слушаю ее, а перед глазами по свежей ассоциации оживают картины из ее повести «Моя Сибирь».

…Закутаны кто во что. Идет дождь. Колеса, огромные, серые, скользкие улитки, полувросшие в мокрую землю. Грузовик, где сижу, везет, помимо людей, бочку с бензином, она тяжело подрагивает на ухабах, рискуя краем попасть по ногам. Подобрав их, сунув вбок, напряженная, как струна, сижу на своем узле; пытаюсь увидеть окрестность – тщетно: дождевая завеса скрывает все…

Этап движется из Новосибирской тюрьмы – в ссылку, вглубь бесконечной Сибири. Навечно!

В последние годы жизни Анастасии Ивановны из книги по совету ее литературного секретаря Станислава Айдиняна были выбраны и опубликованы отдельно истории о животных. И, удивительное дело, эти миниатюры порой куда ярче и обостренней донесли до нас трагическую судьбу самого автора, чем иные страницы повествования. На мой взгляд, эти маленькие истории – литературные шедевры самой высокой пробы.

В сущности, это рассказы не столько о животных, сколько о людях, утративших или сохранивших редкое свойство души в эпоху террора – сострадание.

Вот две коротких новеллы, которые невозможно, нельзя не прочесть.

В кратком пересказе речь идет о кролике, последнем оставшемся. Их разводили соседи, на проданные шкурки покупали продукты. Обычная, казалось бы, история. Но этот, оставшийся, уцелевший зверек жил своей кроличьей жизнью, не подозревая об уготованной ему судьбе.

Он был как-то особенно серебряно-бел. Он шнырял, маленький дух, меж загнувшихся листьев гигантских зеленых капустных роз, и, исчезая и появляясь с кинематографической скоростью, успевал ослепительно вспыхнуть на солнце – почти просиять, – и кувыркался в тень, как в воду. Что-то грыз, по-беличьи быстро-быстро водя подвижными ноздрями, клубком укатывался за рыжую тыкву, шуршал зеленью и нырял, сверкая на солнце то мячиком хвоста, то длинным ухом. Он жил восторженной, почти вдохновенной жизнью среди вдруг доставшегося изобилия овощей, в шумном от его бега, душистом кроличьем раю.

Она любовалась им, воображая его волшебным существом, явившимся ей из детства в Тарусе, радовалась ему. Он отогревал ее душу, напоминая натюрморты старых мастеров и ту жизнь, которой она на долгие годы была лишена.

На следующий день, придя за молоком, она пробиралась к хозяйке мимо печки, таза, где мокли чулки, нагнулась под развешанным бельем и внезапно наткнулась на сына хозяйки. Мальчик что-то прибивал молотком и напевал. Внезапно кто-то тронул ее за плечо.

Очень длинно и совсем неподвижно, очень узко, непомерно вытянув вверх – задние, вниз – передние ножки, подведя маленький, худой красный живот под синеватые ребра, висел вниз головой голый остов, и кровь капала в таз на его внутренности, принятые мной, по слабому зрению, за чулки.

Он был очень худой, легкий, пустой, весь из косточек и глянцевитой мертвой кожи, а пушистость и белизна нацело и навеки отнятые, висели поодаль, чтобы их не запачкать кровью, и над ними, растягивая их булавками и гвоздиками, старался, напевая песенку, мальчик.

Ноги рванулись, но глаза не пускали, потому что, опрокинувшись с гвоздя вниз легкой тяжестью неживого тела, тот трогал мое плечо голой кровавой мордочкой, и очень выпуклые глаза его, с беловатым ободом, столько знающие, глядели на меня без взгляда. И я не смела уйти.

– Кроля, – сказала я одними губами, одним вздымавшимся горем – и ноги вдруг оторвались от пола, шагнули и бросились прочь.

* * *

Вторая история называется «Свин». Перед убоем свинью не полагается кормить. Но этому даже охапку соломы не дали, чтобы он мог в нее зарыться и спрятаться от лютого сибирского мороза.

…Он топтался на коротких ногах по морозному хрусту, и он был не свинья, а дикобраз, еж или еще кто-то, потому что щетина на нем (спина, голова, уши, ресницы) была обведена густым инеем, как узор чугунных садовых решеток. Вместо щетины на нем был – лед. От пышности инея на щетинке он казался гротескным свиным чучелом на карнавале. Свиной саван!

Он был бел, как маленький белый медведь.

Сраженная зрелищем, забыв страх, что меня тут застанут, в чужом хлеву, забыв про раскрытую дверь, я присела возле него, переставшего топотать, тяжело неподвижного, ледяного памятника свинье.

Буря хлестала нас в широкие щели острой сибирской изморозью. Он мотнул мордой, мигнул – словно ткнул меня свиными седыми ресницами. Он молил об охапке соломы, в которую он до сих пор, в более теплые ночи, – зарывался.

– Я тоже умру, Свин… – еле выговорила я, не смея тронуть лед его щетинки.

Он тихонечко ее потряс, и она зазвенела.

Я нащупала в кармане корки, обломок овсяной лепешки и бросила жалкую кучку на мерзлый навоз перед свиной мордой.

И как каждую ночь, когда все спят, и я выхожу отдохнуть от них, от себя, от всего, – я стою и смотрю в небо, на голые сучья, на далекие огоньки на земле.

Если жестокость к «братьям меньшим» не имеет оправдания, то что же можно сказать о людях, попавших в кровавую мясорубку истории. Ободранных, вывернутых наизнанку, как этот несчастный Кроля или как обреченный на убиение Свин, даже в предсмертную ледяную ночь лишенный права на клок соломы.

В этом перечислении сравнений (с дикобразом, ежом, еще кем-то) не хватает самого главного сравнения – с ней самой, той, что оказалась рядом с ним в подобном положении в этой свирепой сибирской ночи.

После возвращения из Караганды А.Л. Чижевский прожил еще шесть лет. Он написал замечательные воспоминания о своей юности, о гениальном старшем друге – К.Э. Циолковском. Торопился дописать научные книги, донести читателям и потомкам результаты своих исследований.

А.Л. Чижевский раскрыл нам зримые и понятные принципы предвидения социальных потрясений, выявив взаимосвязь между человеческим мозгом и периодическими всплесками солнечной активности. Сегодня это влияние доказано физиологическими исследованиями ученых разных стран. Ему же принадлежит открытие влияния отрицательно заряженных ионов воздуха на живые организмы и пространственную организацию структурных элементов движущейся крови.

Не все написанное им опубликовано. С его тетрадями и дневниковыми записями нам, возможно, еще предстоит познакомиться. Но его научная, философская, литературная и художественная деятельность дают повод пересмотреть бытующее мнение о том, что истинно универсальные умы возможны были только в прошлые столетия. Главное дело жизни «Леонардо да Винчи ХХ века», как о нем было сказано при номинации на Нобелевскую премию, все-таки было им выполнено.

Его последнее стихотворение написано в 1964 году, незадолго до смерти. Земля примет его, «чтоб снова в зеленеющем стебле исторгнуть к Солнцу дух и тело», пишет А.Л. Чижевский. А в последних строчках, по сути, духовное завещание своим друзьям и последователям.

Благословим же дальнюю звезду

И горсть своей земли печальной!

Друзья мои, я вечно к вам иду,

Как к истине первоначальной.

* * *

Анастасия Ивановна Цветаева прожила почти сто лет, оставив на долгие времена свои «Воспоминания» – трагические и яркие страницы. Я был очевидцем ее последних семнадцати лет. Она торопилась жить и сделала все возможное, чтобы рассказать о своем отце, создавшем в Москве один из лучших музеев мира, о сестре Марине, о своем сыне Андрее, о детстве и юности, о людях, которых близко знала и любила, о Максимилиане Волошине, о Борисе Пастернаке и Мандельштаме и многих других. Она написала, как и хотела, три книги: «Моя Сибирь», «Моя Эстония» и «Моя Голландия».

Судьба послала мне ее в утешение в горькие дни моей жизни. Рядом с ней и на расстоянии я, как и те, кто с ней был близко знаком, ощущал почти физически тепло, которое от нее исходило.

Мне, как и многим, кто ее знал, хотелось, чтобы она жила как можно дольше. Казалось, для таких людей, как она, не существует, не должно быть предела жизни, несмотря на возраст. Юность не ушла из нее, а обросла мудростью, и старость никак не вязалась с ней, была противопоказана ее мятущейся натуре. А может, это время отдавало ей долги за искалеченные жизнь и судьбу.

Путь в Монтрё. Путешествие к Набокову

1

Дорога в Монтрё началась, как ни странно, в Москве на станции метро «Улица 1905 года», рядом с кассой, где продают билеты в подземку.

Опершись на хромированный поручень, я дожидался встречи с американцем, которого до этого никогда не видел. Шел третий год перестройки, иностранцами уже не пугали, но посматривали на них с опаской. В ожидании нового знакомства вспомнил, как однажды довелось мне встретиться с группой американцев и даже поговорить с ними, что стало причиной семейного скандала.

Тогда случилось так, что совпали два совершенно разных по значению события. В то утро 1960-го года по радио сообщили, что накануне советской ракетой был сбит американский самолет-шпион, летевший над Уралом на большой высоте. Менее значимое для страны событие в этот день произошло со мной. Впервые в том году я решил сделать небольшую передышку – отправился на пляж, поскольку всю зиму и весну упорно готовился к вступительным экзаменам в институт.

Я шел по недавно построенному пешеходному мосту через Днепр, направляясь к Матвеевскому заливу. Там вода была чище и народа поменьше.

Солнце по-летнему слепило, били в глаза блики на воде. От реки доносились громкие голоса купающихся, кто-то с радостными воплями барахтался у самого берега на мелкоте. Неожиданно среди этой игры света справа от моста я увидел столпотворение полуголых людей в трусах, облепливающих тело. У некоторых вода еще сбегала струйками по ногам. Подходили новые зеваки с налипшим к мокрому телу песком. Из-за громких возгласов играющих в волейбол и ударов по мячу трудно было понять, о чем они спорят.

Я подошел поближе и увидел в центре толпы жавшихся друг к другу людей, одетых не по-»нашему» – в плотные синие штаны и яркие клетчатые рубашки. Иностранцы.

Из толпы несся густой, сдобренный сильными чувствами мат. Некоторые взмахивали руками и показывали на небо, изображая пикирующий самолет, и обличающе тыкали пальцами в иностранцев. Гости выглядели беспомощно. Одному уже досталось – тяжелая рука со смачной дулей ткнулась в лицо, и он прикладывал к этому месту платок.

Я с трепетом почувствовал, что наступил момент, когда мои абстрактные познания иноземной речи могут пройти проверку на подлинность с живыми носителями языка.

– Что случилось? – обратился я к разъяренным прохожим.

Почувствовав мой деловитый тон, мне коротко изложили историю со сбитым самолетом, говорили, перебивая друг друга и сжимая кулаки.

– Мы спрашиваем их, как такое можно было допустить, зачем они это сделали? – Разводят руками и мычат.

– Наверно, не говорят по-русски, – вслух предположил я.

– А шо они вообще тут делают?

Коренастый пляжник с носовым платком, завязанным уголками на голове, протолкнул меня поближе к испуганным иностранцам.

– Давай, спроси их…

На удивление американцы, а это были именно они, после легкой заминки меня поняли. Оказалось, в Киев в рамках культурного обмена приехал на гастроли американский театр со спектаклем «My fear lady» (Моя прекрасная леди) по пьесе Бернарда Шоу «Пигмалион».

– Last year Nikita Khrushchev visited our country… Culture exchange… – раздельно, как ребенку, объяснял мне рослый американец с ровным рядом белых зубов и напряженной улыбкой.

Я перевел.

Упоминание о Хрущеве и Бернарде Шоу никакого впечатления на стоявших вокруг не произвело.

– Пусть зубы нам не заговаривают, – грозно насупился пляжник с носовым платком на голове, готовый к рукопашной. – Артисты они… Видим, что артисты! Что они тут забыли… Давай, переводи…

Моего запаса слов было недостаточно, чтобы объяснить им про сбитый шпионский самолет. Я вывел американских актеров с пляжа и проводил до Крещатика. Оттуда им было недалеко до гостиницы.

На прощанье один из них, круглолицый, внешне даже очень похожий на нашего пляжника, напиравшего на него, неожиданно повеселел, широко улыбнулся и вручил мне визитную карточку с адресом гостиницы, где они остановились. Там же написал свое имя, не то Майкл, не то Джек, точно уже не помню. Мне надлежало позвонить на следующий день и узнать, в котором часу будет спектакль и у кого получить контрамарку. Я и позвонил.

За год до этого происшествия тогдашний политический лидер Никита Хрущев впервые отправился с семейством в США по приглашению американского президента. Его возили в Голливуд на съемки, в компании звезд кино он отвечал на вопросы. Его спрашивали, почему он сказал с трибуны ООН: «Мы похороним вас», и он объяснил, что это надо понимать в переносном смысле, дескать, коммунизм придет на смену капитализму. Ему показывали разные чудеса американской жизни – гамбургеры, столовые с самообслуживанием для рабочих, буйно растущую кукурузу, канкан с задиранием юбок. Но главное, куда он почему-то особенно стремился, был Диснейленд. Что его туда так влекло? Желание прокатиться на детской железной дороге, взмыть в небо на карусели? Или ему просто не доставало эмоций и острых ощущений? Он возмущался, вел себя как большой капризный ребенок и очень понравился американцам своей искренностью. Все это тщательно фильтровалось и скупо просачивалось в советскую печать. Но знатоки, умевшие читать между строк, первыми догадались, что лед тронулся и появилась надежда, что угроза большой войны отодвинулась. Тогда же договорились об ответном визите Эйзенхауэра в Москву и расширении культурных связей между странами.

Тем временем американские разведывательные самолеты продолжали летать на большой высоте над нашей территорией, недосягаемые для авиации и артиллерии, бесцеремонно фотографировали полигоны и ядерные объекты.

Последний из них Локхид U-2, пилотируемый летчиком Пауэрсом[19], вылетел с американской авиабазы в Пешаваре. Он шел на высоте 20 тысяч метров, не подозревая, что к тому времени у нас уже появились ракеты, способные его достать. Сюжет шпионской истории раскручивался стремительно. Эйзенхауэр неловко врал, что самолет был послан метеорологической службой, но сбился с курса. Предполагалось, что никаких следов ни от самолета, ни от пилота не должно остаться, поскольку катапультирование было автоматически совмещено с системой подрыва всего, что находилось на борту. Пауэрс знал об этом от бортинженера и решил не рисковать. Падая с горящими обломками, он с трудом все-таки сумел сдвинуть стеклянный колпак над головой, и, когда он покинул свое сидение, над ним раскрылся парашют. Среди упавших на землю обломков нашли оборудование для фотосъемки, а на суде он сообщил, что фотографировал военные объекты по заданию ЦРУ и что приземлиться ему предстояло в Норвегии, на американской авиабазе.

И все в одночасье рухнуло. Визит Эйзенхауэра в СССР отменили. Хрущевская «оттепель» вскоре сменилась «заморозками», а через несколько лет и самого Никиту отправили в отставку.

В тот день отец по какой-то причине был дома, кажется, все это происходило в субботу. Он появился в дверях с горкой чистой посуды, которую нес из нашей коммунальной кухни.

Я как раз в это время, прижав телефонную трубку подбородком, записывал новое для меня слово matinee, с тем чтобы после посмотреть в словаре его значение.

Отец остановился, прислушиваясь к моему разговору… Я намеренно говорил достаточно громко, чтобы порадовать его моим умением изъясняться по-английски. Английский был тогда обязательным предметом для вступительных экзаменов.

– Yes, I understand you… – говорил я. – Tomorrow morning, matinee at eleven. Thank you, Michael (Да, я понял… Завтра в одиннадцать утренний спектакль. Спасибо, Майкл).

Как сейчас помню эту сцену, полосатые пижамные штаны отца, летнюю рубашку с коротким рукавом навыпуск. Его светло-голубые глаза изучающе-внимательно смотрят на меня, тарелки в руках мелко подрагивают.

– Положи трубку, – говорит он тихо. – Ты с кем разговаривал?

Я объяснил.

– Ты понимаешь, что ты де-ла-ешь?

– Ничего я не делаю. Собираюсь завтра пойти на спектакль.

– Ищешь приключений на свою шею? Ты помнишь, что было восемь лет назад?

Я помнил.

Очень хорошо помнил ночной обыск в нашей комнате, хмурые вечера, когда отец, посеревший, придя с работы, готовил очередную посылку-передачу в Лукьяновскую тюрьму, куда маму заточили «по делу врачей», хотя к врачам никакого отношения она не имела, а «дело» было «высосано из пальца».

– Ты хочешь повторения всего этого?

Я пытался объяснить, что наступили другие времена.

– Будем ждать «гостей», – вечером мрачно сказал отец и безнадежно махнул рукой.

И все же на следующий день я пошел на спектакль.

Мюзикл, с ревущими голосами, плясками, что-то вроде нашей оперетты, особого впечатления на меня не произвел. В зале было полно народа. И я вместе со всеми хлопал актерам, выскакивающим из-за кулис на сцену на поклоны. Я их не узнавал в гриме, может быть, только очень отдаленно они напоминали тех, кого я видел на берегу Днепра, но я сознавал, что кроме меня едва ли еще кто-нибудь в зале знает, что двумя днями раньше им могли «нахлопать» на пляже по-настоящему. Выходя на поклоны, взявшись за руки, они подходили к самому краю рампы, с интересом всматривались в лица сидящих в зале, и мне казалось, что взгляды их обращены ко мне, я даже пару раз помахал им рукой.

Так завершилась моя первая встреча с иностранцами. А «дорогие гости», которых опасался отец, к счастью, не появились.

…Здесь мне придется отвлечься от этой истории и перенестись через два с лишним десятилетия в Москву, прямиком в верхний зал метро «Улица 1905 года», где меня уже заждались и пока что ходят друг вокруг друга мои персонажи, поскольку у одного в голове сложился образ коротко стриженного, улыбающегося юноши в яркой клетчатой рубашке и синих джинсах, а другой – вероятно, в силу деликатности и страха ошибиться, – кто знает, как в России принято обращаться к незнакомым людям, – не решается подойти…

Время для встречи мы выбрали не самое удачное. Шесть вечера. Народ валом валит с работы. Лавируя между потоками спешащих на эскалатор и тех, кого из-под земли эскалатор уже доставил на поверхность, я оказался, как мы условились, у касс. Свободное пространство было только вокруг сидящего на полу нетрезвого инвалида с лохматой грязно-рыжей собакой, задумчиво положившей морду на лапы. Возле них крутился какой-то щуплый на вид юноша с мелким барашком темных волос. Оглядывался по сторонам, видимо, как и я, кого-то дожидался.

Американец запаздывал.

Щуплый посматривал на часы, то и дело окидывал взглядом идущие мимо нас потоки людей, наконец, вынул из кармана брюк потрепанную записную книжку, полистал ее и, путаясь в ударениях, обратился ко мне: не могу ли я точно сказать, сколько времени, – его швейцарские часы сильно спешат.

Так мы познакомились с Дани.

2

Попросила меня с ним встретиться моя школьная подруга Лёля Штейн. Накануне она позвонила и, торопясь, рассказывала о наших одноклассниках – кто женился, кто развелся. К этому времени многие успели и то, и другое, иные завели детей, а Витя Чумак, с которым так слаженно и проникновенно мы пели дуэтом со школьной сцены популярную тогда югославскую песню, по какой-то непонятной причине накануне своего сорокапятилетия умер. Говорят, добавила Лёля, последнее время крепко выпивал.

Эх, Витя, Витя, как же такое с тобой случилось? «…О, дивный Ядран ты мой, лазурный Сплит ты мой милый…»

…Ядран – это Адриатическое море, а Витин голос – высокий тенор – не совпадал с его простецкой внешностью, но чисто и проникновенно выводил слова песни, которую привезли на молодежный фестиваль в Москву посланцы Йосипа Броз Тито. Чем-то он напоминал лазурно-небесный голос итальянского мальчика-вундеркинда Робертино Лоретти, ставшего известным публике своим проникновенным исполнением «Санта Лючии».

– Да, очень, очень печально, – сказали мы с Лёлей друг другу почти одновременно.

…А я еще вспомнил, как мы ходили с Витей к Анне Модестовне Дзюблик, нашей преподавательнице по пению, домой, куда она приглашала нас на репетиции. Мы приходили к назначенному часу, новенькая «Волга» с серебряным оленем на капоте уже стояла, поблескивая, у грязноватого подъезда. На ней приезжал распеваться перед вечерним спектаклем знаменитый в те времена бас Киевской Оперы Борис Гмыря.

Уже поднимаясь по лестнице, мы слышали доносящиеся из-за ее двери настойчивые удары по клавише – «И-ги-и– ги-и-и-и» – и повторяющиеся вслед за ними фиоритуры.

Стояли на лестничной площадке, не решались позвонить. Когда голос певца брал невозможно высокую ноту, Витя делал страшные глаза и корчил рожи, видимо, воображая себя на его месте. Гмыря выходил из двери на лестничную площадку, на ходу по-шаляпински запахивая шубу. Благосклонно кивал нам, желторотым юнцам, дожидавшимся своей очереди, и, шумно сморкаясь и откашливаясь, спускался по лестнице.

После всех этих тревожащих душу воспоминаний Лёля спросила, смогу ли я уделить внимание их родственнику, студенту; приехал из Женевы, учится там в университете, провел у них две недели в Киеве. Теперь хочет повидать Москву, поупражняться в русском. Мама Лёли преподавала у нас рисование, а помимо этого вела занятия по живописи в студии, которую я посещал в школьные годы. Как же я мог отказать ей?

Дани оказался симпатичным юношей в малоприметной синей рубашке, с курчавыми средней длины волосами и приятной деликатной улыбкой. На классического шпиона похож не был. Опытного человека это, возможно, и насторожило бы, а я вспомнил гулявший тогда по Москве анекдот, как некто, подготовленный по всем правилам – в телогрейке, сапогах и шапке, владеющий всеми диалектами русского языка, десантировался ночью в районе глухой деревни, в лесу закопал парашют, а на рассвете постучался в дом на окраине и попросил воды. Хозяйка, пристально поглядев на него, категорически сказала, что ничего ему не даст. Почему? Да потому, что он – шпион. Вот так! – и захлопнула перед его носом дверь.

Американец озадаченно осмотрел себя, никаких изъянов в экипировке не обнаружил и еще раз постучал узнать, как она догадалась.

– Дак ты ж – негр, – сообщила ему смекалистая женщина.

После я рассказал этот анекдот Дани, он его не понял. Гиблое дело растолковывать анекдот. Пришлось объяснять, что у них там, в Америке, чернокожие люди на каждом шагу, но у нас – большая редкость.

– Да-да, – закивал Дани, останавливаясь и доставая блокнот и ручку. – Ты хочешь сказать, что в России не бывает негров. Это смешно? – на всякий случай спросил он. И все же из вежливости улыбнулся.

Не спеша мы шли вдоль сквера, миновали здание редакции популярной, самой читаемой в те годы газеты «Московский комсомолец», ошарашивающей каждый день убийственными в буквальном смысле новостями, я – налегке, а Дани с рюкзаком за плечами, где вполне мог бы поместиться небольшой, сообразный с его ростом парашют. И пока мы шли, он вкратце рассказал о своей семье. Удивительно, но свою родословную он знал гораздо лучше, чем моя одноклассница.

Их общий предок – Лёли Штейн и Дани – был назван, если верить сильно затертому семейному преданию, в честь Спинозы. После еврейских погромов, прокатившихся по югу России в начале прошлого века, почти вся большая семья Штейн отправилась за океан, как поступали многие в те неспокойные времена. Уехали все, кроме деда моей одноклассницы.

С трудом верится, что десятилетний мальчик мог самостоятельно принимать такие решения. Может быть, количество мест на пароходе было ограничено. Всей правды дед Лёли так и не рассказал. Известно только, что с началом «перестройки», по словам Лёли, «крыша» у него окончательно поехала. Он объявил всем, что разочаровался в идее построить коммунизм в отдельно взятой стране и вместе с семьей старшей внучки отправляется на землю обетованную. При этом зачем-то взял с собой удостоверение «ударника коммунистического труда» и грамоты от райкома партии.

«Не удивляйся, – предупредила Лёля, – если Дани будет называть тебя родственником. Он не совсем верно меня понял. И вообще у него в голове все немного перепуталось».

С Лёлей меня особенно сдружило и даже в каком-то смысле сроднило участие в школьном спектакле. Это грандиозное по тем временам и школьным масштабам событие устраивала ежегодно наша преподавательница русского языка и литературы Татьяна Всеволодовна Печерская, видимо, понимала, что одними диктантами и формальными сочинениями невозможно привить интерес к ее предмету.

Лучший способ полюбить произведение, понять переживания его героев – это оказаться на их месте, в их обстоятельствах. Вероятно, так преподавали литературу в женской гимназии, где она когда-то училась. Удивительно, думаю я теперь, что Владимир Набоков, читавший в Америке лекции по русской литературе, не догадался поставить сцены из «Евгения Онегина» силами своих студентов. Тогда, смею предположить, не один человек из десяти, как он писал, сумел бы выучить русский, а все десять.

Мне досталась роль Евгения Онегина. Костюмы нам привезли из театра. Лёля рвалась в Татьяны, но преподавательница литературы определила ее в няни, чем на всю жизнь травмировала ее самолюбие. Роль Татьяны досталась самой романтической и трепетной девушке в классе – Люсе Береговской. Люся была недосягаема. Отвечала рассеянно, плохо понимая, о чем ее спрашивают, как будто наша школьная жизнь проходила мимо нее за стеклом с бликами и отражениями, никак ее не задевая.

А Лёле Штейн была свойственная ироничность, чего не было в Татьяне Лариной. Кроме того, в ее походке был какой-то намек на косолапость. С пушкинской Татьяной это никак не вязалось. Ко всему, она страдала близорукостью, не могла обходиться без очков, и это окончательно определило выбор преподавательницы.

По ходу спектакля няне полагалось передать письмо, написанное Татьяной, Онегину, а няня никак не возьмет в толк, чего от нее хочет ее любимица, и Лёля, очевидно, в отместку за неполученную роль, малость похулиганила. «Как недогадлива ты, няня!.. Что нужды мне в твоем уме? Ты видишь дело о…» Люся Береговская краснеет, бледнеет, дрожащим голосом с трудом выговаривает «…дело о письме к О… к Онегину…» На что няня у Пушкина отвечает: «Стара, тупеет разум, Таня, а то, бывало, я востра, бывало, слово барской воли… – Ах, няня, няня! до того ли? что нужды мне в твоем уме…» В этом месте Лёля, покрутив пальцем у виска и скорчив глупую гримаску, вызвала совершенно неуместный смех в зале.

В жизни, однако, Лёля взяла реванш за неудачу на школьной сцене. Она успела дважды или трижды сменить фамилию и даже побывала не то Засядько, не то Невбыйбатько, а с тех пор как стала работать кинообозревателем в украинской прессе, сменила теплое, почти домашнее имя Лёля на торжественно-холодную Олену. Теперь я к ней обращаюсь не иначе как с восклицанием: «О, Лена!»

Наш американский друг действительно считал, что мы с Лёлей плоды одного генеалогического древа, и осторожно намекал – мы с ним, хотя и далекие, но все же родственники. Я не возражал. Все люди в каком-то смысле родственники. Не правда ли? А если вдуматься, глубокомысленно сказал Дани, все население планеты, во всяком случае, те, кто ведет свой род от Адама и Евы, – разве они не родственники друг другу?

Дани пока не женат. Девушки у него тоже нет. Но есть человек, с которым он делит комнату, – «товарищ по комнате». Каждый из них платит по 225 швейцарских франков. Товарища зовут Сандра. Она итальянка.

В Штаты он возвращаться не собирается, подрабатывает в офисе Красного Креста, а в последнее время переводит письма из России, которые после начала перестройки стали прибывать в Красный Крест в большом количестве. Сандра работает в Лаборатории Искусственного Интеллекта в Женеве. На ведение общего хозяйства им вполне хватает. Кроме того, отец из Америки иногда присылает ему деньги.

Неторопливо беседуя, мы дошли до Шмитовского проезда и, поднявшись на второй этаж, оказались в нашей коммунальной квартире. Когда мы вошли, из распахнутой двери соседской комнаты на нас обрушилась лавина громких звуков, а в прихожей перед зеркалом дочь нашей соседки, Наташка, огромная, как белая панда с темными обводами вокруг глаз, в ночной рубашке, стояла босиком и пела а-ля караоке, – подражая Пугачихе, так она называла на свой лад популярную тогда певицу. В руке держала граненый стакан с остатками компота, периодически поднося его ко рту, как микрофон.

Увидев нашего неожиданно обретенного родственника, она полезла обниматься, не выпуская стакан из рук, так что часть компота и кое-какие сухофрукты оказались у Дани на спине. Он смотрел на меня с недоумением, пораженный столь горячей встречей, испуганная улыбка блуждала по его лицу. Игла проигрывателя с заезженной виниловой пластинки соскакивала сразу после первых слов песни: «жизнь невозможно повернуть назад…» – и все обрывалось и тотчас же опять повторялось, как неизбежный аккомпанемент к нашей коммунальной жизни.

3

Дани прожил у нас неделю, спал на скрипучей раскладушке, днем гулял по Москве, посещал Арбат, музеи и магазины, вечером, не выходя из дома, продолжал знакомиться с репертуаром народной любимицы в сопровождении ее поклонницы. Но самое сильное впечатление, как мне показалось, произвел на него Сергей, Наташкин друг.

Всякий раз в его появлении было что-то сценически выверенное. После длинного звонка, похожего на звук отплывающего парохода, – Наташка в нижней рубашке, шлепая, бежит из своей комнаты, сотрясая стены, в прихожую открывать, Темная фигура в черной шляпе с узкими полями, в длинном плаще с сумрачным выражением лица возникает в проеме двери. Замедленно-спокойно переступает порог и оказывается у вешалки. Станиславский, вероятно, оценил бы его умение держать паузу.

Наташка кидается его обнимать. Движением руки, свободной от портфеля, он драматически-брезгливо отстраняет ее. В эту минуту он не слесарь-сантехник коммунальной службы, он – Гамлет, принц датский, уставший от безумия окружающего мира. Наташка копошится у его ног, пыхтит, пытается снять ему туфли. Пальцы, не приученные к мелкой моторике, путаются в переплетениях шнурков. Перед взглядом Сергея ее спина, широкая, как городская площадь, от наклона расширяется книзу еще больше. И тонкая натура Сергея не выдерживает. Он произносит страшные слова:

– Долго я на этот натюрморт любоваться буду?

Кажется, еще секунда – и он развернется и уйдет. Уйдет навсегда к другим музам, которые лучше ее умеют развязывать шнурки.

Но Наташка, видимо, не впервые слышит такие угрозы.

– Ой, Серёня, потерпи, – повизгивает она с пола. – Не выражайся. Счас, счас…

Перед зеркалом гость устало поправляет съехавший набок галстук. Наташка торжественно надевает ему недавно купленные домашние тапочки.

– Ну, как? – спрашивает она, ожидая похвалы.

– Годится, – бросает он на ходу и на войлочных подошвах скользит по линолеуму, одновременно перевоплощаясь. Теперь он уже не Гамлет, он – утомленный лыжник, с хорошим временем пробежавший дистанцию. С портфелем в руке финиширует у порога комнаты Наташки. Последний вскрик народной любимицы «жизнь невозможно…», придушенный плотно закрывающейся дверью.

Занавес.

Мы с Дани, невольные зрители, стоим у висящего на стене телефона, пытаемся позвонить в Киев Лёле Штейн.

У Дани глаза блестят, зрачки расширены. Он попеременно переводит испуганный взгляд то на меня, то на Наташку.

…В один из таких вечеров позвонила Анастасия Ивановна Цветаева. Из-за грохота музыки звонок я не услышал. В нашу дверь клюкой постучала Кузьминична, мать Наташки. Обычно она коротает вечер в кухне среди кастрюль, куда дочь ее выпроваживает, чтобы не путалась под ногами.

– Ваша старуха звонит. Никак не помре…

Половину из того, что говорила А.И., расслышать не удалось – особенно громко звучал заезженный репертуар, оглушительнее обычного гремел проигрыватель за хлипкой стеной, пока внезапно не раздался тяжелый шлепок упавшего тела. Музыка остановилась. В тишине стала слышна перебранка между Кузьминичной и Наташкой и нестройное пение Сергея:

«…На пыльных тропинках далеких планет…» – старательно выводил он слабым голосом.

– А он неплохо поет, – серьезно сказал Дани. Сергею он симпатизировал. Однажды головой Сергей разбил унитаз. Дани очень за него переживал. Но все закончилось благополучно.

Я перезвонил Анастасии Ивановне.

– У вас там сегодня какой-то праздник, – сказала она неодобрительно.

– Да, у соседей, – подтвердил я.

– Можете говорить? – спросила она.

– Сейчас могу.

Телефон у нас был общий, висел на стене в коридоре, рядом с ванной комнатой. Как раз в этот момент Наташка с Кузьминичной вели туда под руки Сергея с расквашенной физиономией.

– Разбил проигрыватель, – трагически сказала Наташка на ходу.

Поравнявшись со мной, Сергей неожиданно застопорил ход, высвободил руку из цепких рук команды сопровождения и с пьяной галантностью поздоровался со мной. С худых плеч с провалами возле ключиц свисала на одной узкой лямке майка-»алкоголичка». Ноги скрещивались иксом и сами не шли. Он посмотрел на Кузьминичну здоровым глазом, не залитым кровью, и назидательно поднял указательный палец.

– …Вы мне недавно сказали, – продолжала А.И., – что вам понравился роман Набокова «Лолита». Так вот, я прочитала несколько глав, и к моему большому разочарованию…

В этот момент висевшее в ванной на стене у входа корыто, задетое плечом Наташки, покачнулось и с грохотом упало.

На шум из комнаты прибежали Дани и жена.

– …Так вы читали у Пастернака «Детство Люверс»? – продолжала Анастасия Ивановна прерванный разговор.

Я читал, и мне очень понравилось.

– Превосходная повесть, правда? Горький даже удивлялся, как Пастернаку удалось передать ощущение этого подростка, как он вжился в этот образ… а вот «Доктор Живаго» никуда не годится… Он его не дал…

…Дани уезжал в субботу, завершив свою филологическую экспедицию и заметно пополнив языковый запас. С собой в дорогу взял только буханку бородинского черного хлеба и маленькую банку домашнего смородинового варенья. От жареной курицы и крутых яиц, которые путешественнику надлежит есть под стук колес, наотрез отказался.

Перед отъездом Дани подарил Наташке увесистую треугольную шоколадку «Тоблерон». Наташка прижала его к необъятной груди для терминального поцелуя, но Дани успел выскользнуть и спрятаться в туалете.

Сергей с опозданием прислал через Наташку специально для Дани набор из ажурных рюмочек-подставок для яиц, искусно изготовленных им собственноручно из спаянных кусочков проволоки. Сам он прийти не смог из-за болезни – лечился в это время в ЛТП (лечебно-трудовом профилактории) от алкогольной зависимости.

На вокзал Дани оправился с уже знакомым рюкзаком и приобретенной в Москве в магазине «Березка» сумкой на колесиках – предметом зависти тогдашних домохозяек и пенсионеров. Колесики натужно скрипели под тяжестью тридцати томов Большой Советской энциклопедии в свежих, вишневого цвета обложках.

Дани очень понравилось в Москве.

– Конечно, у нас в Швейцарии не так интересно, как здесь, – стоя на перроне, прощаясь, сказал он, – двести лет ничего не менялось, и в последующие двести, скорее всего, тоже ничего не изменится. Но все-таки советую тебе и Тане приехать, посмотреть, как мы там живем…

4

Между тем жизнь вокруг кипела. У нас был маленький телевизор, который стоял на обеденном столе впритык к стене. Вечером за ужином мы только и удивлялись количеству новостей, которые сыпались с экрана, казалось, пританцовывая между тарелок.

…Исполнилось тысячелетие крещения Руси. Партийные «товарищи» и здесь оказались впереди – впервые за семьдесят лет коммунизма с помпой и колокольным звоном во всех средствах массовой информации, позабыв, как еще недавно разрушали храмы и преследовали священников, теперь с государственным размахом отмечали религиозный праздник, неумело крестились и ставили свечи.

…В другой раз – история похлеще древнегреческой трагедии: 8 марта семья музыкантов Овечкиных из Иркутска, джазовый ансамбль «Семь Симеонов», попыталась угнать самолет. Руководила всем мать семейства Нинель Овечкина. Оружие пронесли на борт, спрятав его внутри контрабаса. Перед посадкой в Ленинграде, недалеко от Вологды, пилоту отправили через стюардессу записку-приказ: «Следуйте в Англию (Лондон). Не снижайтесь. Иначе мы взорвем самолет. Вы под нашим контролем». Капитан послал сигнал бедствия и сообщил о чрезвычайной ситуации на землю. Одна из стюардесс сообщила пассажирам, что они собираются приземлиться в ближайшем финском городе для дозаправки, тогда как на самом деле наземные службы приказали капитану сесть на советской авиабазе. В момент штурма Нинель Овечкина, мать «Симеонов», которая дирижировала этим кровавым спектаклем, приказала сыновьям убить ее и себя в случае неудачи, что и было исполнено. Старший сын Василий застрелил ее, а после этого сразу же покончил с собой. Три брата, Дмитрий, Олег и Александр, взорвали самодельную бомбу, вызвав пожар в самолете, а затем тоже застрелились…

После этого уже как нечто обыденное воспринималось сообщение о столкновении двух мафий – долгопрудненской и люберецкой со стрельбой и кровопролитием. Сообщалось также, что в Москве существует еще несколько бригад: солнцевская, бауманская, подольская, раменская, азербайджанская и ингушская, которые ведут между собой войну за территории…

Тогда же пришла горячая новость, голос диктора дрожал от гордости.

…в СССР напечатан роман Бориса Пастернака «Доктор Живаго». Роман был написан в 1955 году. В 1957 году впервые был опубликован в Италии. Пастернаку присудили Нобелевскую премию «за значительные достижения в современной лирической поэзии, а также за продолжение традиций великого русского эпического романа».

…Включенный наугад телевизор что-то загадочно бормотал. На маленьком экране трудно было разобрать подробности, но постепенно прояснилось: врач-психиатр Анатолий Кашпировский, еще недавно погружавший в исцеляющий от всех болезней транс целые залы зрителей, собиравшихся на его сеансы, и заряжавший позитивом водопроводную воду, штурмует новые высоты. На этот раз он проводил дистанционно анестезию в ходе операции по удалению опухоли молочной железы. Кашпировский находился в Москве в телевизионной студии, тогда как операция производилась в Киеве. К счастью, этот опасный трюк завершился успешно, на следующий день пациентка отправилась поездом домой в Винницу.

Это, конечно, далеко неполный список событий, волновавших прессу и общество, уснувшего было во время «пятилетки пышных похорон», когда один за другим отправлялись в небытие генеральные секретари – Брежнев, Черненко, Андропов. Голова шла кругом от каждодневных новостей. Полки магазинов пустели, народ стал понемногу уставать от перестройки, от топтания на месте, непоследовательных реформ.

И каждый раз, услышав очередную новость, я вспоминал Дани и сказанные им слова о бедной событиями швейцарской действительности. Вот с этим у нас все было просто замечательно. Что там Швейцария, любой европейской стране таких огнедышащих новостей хватило бы не на один десяток лет.

Еще одно чудо – уже не без помощи высших сил – произошло в начале лета того года. Ближе к вечеру раздался звонок, не пароходный, как при явлении Сергея, а нервный, отрывистый. Наташка кинулась открывать, громко удивляясь, кто бы это мог быть.

На этот раз пришли к нам. Человек в штатском принес заказное распечатанное письмо в штемпелях и марках с приглашением от Дани посетить Швейцарию и многозначительно попросил расписаться.

И началась сумятица с визами, зарубежными паспортами, какими-то справками, покупкой билетов. Российские деньги разрешено было менять на швейцарские франки по мизерной квоте. Еще в каком-то обменном пункте я поменял рубли на деньги ГДР с портретами «основоположников» – Карла Маркса и Фридриха Энгельса.

Решено было ехать поездом. Раз в неделю из Москвы отправлялся вагон до Женевы, который вначале цепляли к составу, следующему в восточный Берлин. Это был первый наш выезд за пределы Советской России. Вдвоем, а не по трое, беспартийные и без одобрения профкома, райкома или кого-то там еще, а просто по приглашению частного лица. Невероятно!

Учитывая наши скромные финансовые возможности, мы запаслись продуктами для жизни в Женеве.

У нас было отдельное купе с просиженным диваном и собственным туалетом в международном вагоне – неслыханная по советским временам роскошь. Под мягкий перестук колес за окном неслись леса, убранные поля, стояли неподвижные облака на фоне холодной синевы неба, означающей начало осени.

В десять вечера в вагоне отключили свет. Проводник, как потом выяснилось, студент ИНЯЗа, предупредил: в 5:30 поднимут – граница.

После дня сборов, маеты засыпаю мгновенно.

Ночью перебегающие из угла в угол тени. Просыпаюсь, не сразу понимаю, откуда этот ритмичный упругий гул. Отрывистый стук в дверь. Контуры проводника на ярко освещенном фоне дверного проема.

– Через сорок минут проверка. Умывайтесь. Приготовьте паспорта.

Еще нет пяти. Сидим умытые, в темноте.

Все тот же упругий гул колес, но теперь уже какой-то дергающийся. Поезд останавливается.

Громкий топот сапог по коридору. В нашем купе вспыхивает яркий свет – все лампы одновременно. Отрывистые команды.

– Всем выйти в коридор.

Пограничники с каменными лицами подозрительно рассматривают наши новенькие заграничные паспорта, на мгновение вскидывают взгляд на наши лица. Мы ли это? Да, это мы. Точно? Ну как сказать, всё же похожи – натянутая шутка. Лица проверяющих чуть смягчаются.

– Валюту везете?

– Везем.

– Сколько?

Страшный вопрос.

– Показать?

– Не надо.

Видимо, мизерность названной суммы этому причиной.

Быстро пробегают взглядом, обшаривают все подозрительные закоулки и щели. И, топоча, уходят в соседнее купе. Потом в следующее. Вскоре из середины вагона доносится женский вскрик: «Вы мне испортили вещь. Вы не имеете права!», потом оттуда высунулся пограничник в пуху и перьях, кликнул проводника. В коридор, протиснувшись сквозь узкую дверь купе, вышла заплаканная пышная брюнетка с распоротой подушкой. Оставшиеся в коридоре, еще не проверенные, тревожно переглядываются. После проводник шепнул – подушку она привезла с собой из дома, а в ней обнаружили – ой-ёй-ёй! Так и не понятно, что. Какие-то чайные ложечки.

На границе переход с широких рельс на узкие европейские. Наш вагон закатывают в депо. Мощные домкраты медленно, почти незаметно для сидящих внутри поднимают его, советские колеса выкатывают, подводят новые, европейские. В сумраке депо в окно видно, что рядом колея узкая, как детская железная дорога. А на путях столпотворение колес, одних только колес на осях, без вагонов, какой-то сюр.

Тем временем посветлело. Очень заметно, что мы уже в другой точке Земли, отличной от московской. Ослабевшее солнце сквозь легкие облака. Холодно. Поезд не спеша приближается к границе. Вспаханная полоса. Буг. Целая флотилия диких уток. Понятно, в приграничных районах стрелять, охотиться не разрешено.

И сразу за Бугом – Польша.

Здесь новая проверка. На границе в вагон входит светлоглазый пограничник в форме цвета выгоревшей на солнце, поблекшей травы, с автоматически учтивыми фразами.

– Дзень добжи. Паспорту прошу.

Короткий оттиск на странице паспорта «Въязд» и – «До видзення».

– До видзення, – с радостью отвечаем, копируя интонацию.

На вокзале в Варшаве суета, пшикающая речь. Все что-то продают. Тревога и озабоченность на лицах.

В Берлин прибыли засветло, наш вагон с гордой надписью: «Москва – Женева» отцепили, и он, как заблудившийся путешественник, одиноко стоит вдали от вокзала у развилки трех дорог, не зная, по какой ехать…

– Бумс!

Вагон дернулся. Метнулся горячий чай в подстаканниках. Яйцо соскочило со столика на пол, но не разбилось.

Проводник просунул голову в купе.

– Все в порядке? Всё цело?

5

Прицепили, едем. В Западном Берлине никто не выходит. Предупредили: стоим две минуты.

А где же Стена? Хотя бы глянуть, как она выглядит.

– А вы не заметили? – отвечают попутчики. – Серая такая…

– Неужели проехали? – Мне она представлялась высотой в несколько десятков метров с бойницами и зубчатыми навершиями.

– Да, проехали, – подтвердил проводник.

В поезде случилась такая история. Кто-то из попутчиков подсказал, что в соседнем вагоне, к которому нас прицепили, есть буфет, там можно купить сэндвичи, кока-колу, сигареты «Мальборо» и много чего еще. И я отправился туда с немецкими купюрами в кармане. Дождался своей очереди. Продавец – худощавый сумрачный холерик – все заказанное выложил на прилавок. Я полез в карман расплачиваться и, когда вытащил свои честно заработанные пфенниги, он вдруг испугано проблеял «Ни-ихт…» и отодвинул от себя гэдээровские деньги.

– Карл Маркс, – сказал я, размахивая купюрой с портретом заросшего бородой «основоположника». – Капитал!..

– Wir akzeptieren nicht…Р повторил он еще раз и, неприязненно сощурившись, добавил: – Dollar, Franken akzeptiert! (Мы не принимаем… Принимаем только доллары и франки!)

Очередь зашумела. Я явно задерживал желающих сделать покупки. «Валюта» у меня была во внутреннем кармане, застегнутом английской булавкой. Но я решил не тратить ценные швейцарские франки на пустяки, к тому же неловко было прилюдно отстегивать английскую булавку, извлекать деньги. С позором возвратился в свое купе с Карлом, уверенно глядящим с немецкой банкноты в грядущий коммунистический рай, где не будет денег вовсе, а только труд по желанию и для удовольствия. Фридрих со своей купюры глядел не так уверенно. Стоявшая позади меня дама средних лет благосклонно улыбалась.

Через несколько минут в купе постучали.

– Разрешите войти? Инна, – отрекомендовалась женщина, с которой мы только что виделись в буфете.

– Небольшой презент по случаю удачной шутки, – сказала она, ставя на столик пакет с отобранными мной покупками.

Так мы познакомились с Инной М., преподавательницей русской литературы в университете в Женеве, после мы даже побывали у нее в гостях в старинном доме, сложенном из камня, с каминами, под черепичной крышей в историческом центре города.

* * *

…Швейцария уже неслась со всей скоростью, во всю прыть мимо наших окон. Добротные виллы выныривали на несколько секунд из гущи зелени, скользили мимо покрытых дорожной пылью стекол и тотчас погружались вновь в свои зеленеющие чащи. Небольшие города, где поезд делал остановку, сияли трехсотлетним опытом чистоты и довольства.

За двадцать минут до Женевы во время короткой остановки я увидел в окне на платформе – о чудо! – настоящую Лолиту, на роликах. Как она здесь оказалась? Что это было? Предвестие предстоящей встречи в Монтрё? В тот момент такое даже в голову не могло прийти.

Любопытство распирало ее. Бледно-розовое платьице с короткой юбчонкой, оголенные загорелые руки все время балансировали, стройные ноги непрерывно совершали мелкие движения. Она заглядывала в пыльные окна вагона. Казалось, кого-то встречала. Ну конечно, конечно же – нас, как я теперь понимаю…

Я помахал ей рукой. Через мгновение она впорхнула в вагон и очутилась в купе – легкая, как солнечный луч, вся сияющая неподдельной радостью.

– Русски? Москва? – говорила она и с опаской трогала нас розовыми пальчиками, как бы проверяя реальность существования этой разновидности людей. Нечем было ее угостить – ни конфет, ни печенья. Да ей это и не нужно было. Так же легко, как вошла, она выпорхнула на своих роликах, улыбнувшись напоследок, и покатила дальше по проходу.

6

Дани встречал нас в Женеве на вокзале в той же самой темно-синей рубашке с закатанными рукавами, какая была не нем в московском метро. Казалось, ничего не изменилось в его облике с тех пор, как мы расстались, и улыбка была та же, и так же блестели его глаза. На стоянке нас ожидал маленький красный Фиат, округлостями похожий на божью коровку, – собственность Сандры, «товарища по комнате», одолжившей его для встречи гостей из России. Ресницы над фарами Дани пририсовал собственноручно.

Мы уже сидели в машине, когда он неожиданно спросил, есть ли у нас страховка. В те времена это было совершенно неведомое для нас слово. Пришлось ему завернуть в какой-то банк, где за десять минут все было оформлено, а банковский служащий в безукоризненно белой рубашке и черном галстуке торжественно вручил нам какие-то бумаги с печатями на трех основных языках, принятых в Швейцарии, похожих на школьный аттестат зрелости. Теперь, уже не опасаясь быть разоренным в случае нашей болезни или, не дай Бог, травмы, Дани с легким сердцем повез нас по Женеве показать главную ее достопримечательность – фонтан в центре озера, бьющий на высоту 150 метров и осыпающийся там, как фейерверк, водяными брызгами.

Мимо нарядной цветочной клумбы со стрелками, изображающей часы, мимо магазинов с множеством часов в витринах проехали здание ООН и Красного Креста, где Дани работал. И пока мы кружили по улицам Женевы, я все время ерзал на неудобном заднем сидении: не сразу понял, что сижу на сложенном зонтике, который там валялся на случай дождя.

Наконец, мы оказались на тихой зеленой улице с высокими липами возле небольшого двухэтажного дома. Своими ключами Дани открыл дверь. Нас вышел встречать хозяйский пес, лабрадор, дружелюбно виляя хвостом.

– Будете жить здесь. Это дом моих друзей Нур и Али, – сказал Дани. – Они уехали в Турцию до конца месяца.

Единственное, что от нас потребуется в качестве квартплаты, – два раза в день кормить Аслана. Дани показал на стоявший в углу кухни мешок с сухим кормом. Пес, подтверждая услышанное, лизнул ему руку и завилял хвостом.

– А вечером ровно в восемь приходит кот. Форточку нужно держать открытой. Вот здесь все приготовлено, – показал он на горку консервных банок на подоконнике и специальную открывалку с деревянной ручкой. – Да, чуть не забыл, – хлопнул он себя ладонью по лбу. – В холодильнике еда для вас.

А сам он отправляется на работу. Вечером заедет за нами. Намечается вечеринка по случаю нашего приезда и отъезда Сандры на курсы усовершенствования в Эдинбург, в Англию.

Уходя, еще раз напомнил про форточку и консервы для кота. Пес проводил его до двери и понимающе гавкнул на прощание.

Я ходил по нашему новому дому, разглядывал фотографии на стенах и все удивлялся превратностям судьбы, ее неожиданным кульбитам. Кто бы мог подумать, что основоположники, которым начиная с нежного возраста наше поколение присягало на верность, портреты которых висели на каждом шагу, чьими именами называли детей, – они, покинувшие в годы перестройки стены официальных зданий и школьных кабинетов, вновь самым неожиданным образом всплывут в нашей жизни.

Пока мы катались по Женеве, Дани успел рассказать нам, что его друзья Нур и Али в свое время решили перевести «Коммунистический манифест» классиков на турецкий. Их, разумеется, выслали из страны. Но молодые марксисты не пропали. Каким-то образом они оказались в Швейцарии, построили или купили этот дом – точно не знаю. Теперь что-то там, в Турции, переменилось, и после десяти лет разлуки они получили, наконец, разрешение приехать, повидаться с родственниками. А мы неожиданно обрели крышу над головой, в придачу собаку, кошку, полный холодильник снеди. И все это благодаря им, нашим дорогим основоположникам? Ну как тут не поверить в некую загадочную силу, сотворившую для нас маленькое чудо.

* * *

Сандра оказалась миниатюрной женщиной-девушкой под стать Дани и своему Фиату. Выражение лица озабоченное, то и дело поглядывает на часы, пока Дани показывает нам свою комнату, книжные полки, прогнувшиеся под тяжестью томов Большой Советской энциклопедии, привезенных им из Москвы. Пора было ехать в кафе, где собрались ее сотрудники и где нас ожидал традиционный швейцарский fromage fondu – плавленый сыр, а мы с Дани и так уже немного запаздывали. Задержали нас поиски куда-то подевавшейся открывалки для консервных банок. Без нее кот может остаться без ужина, хмурился Дани.

– Да бог с ним, – успокаивал я его, – найдет он себе еду. Съест какую-нибудь мышь.

Дани посмотрел на меня укоризненно и даже осуждающе. Мы облазили все закоулки в кухне: на подоконниках, в холодильнике, в ящике буфета для вилок и ложек – открывалки нигде не было.

– Съезжу в магазин, куплю новую, – сказал он обреченно.

Дани уже направлялся к машине, когда его осенило. Он вернулся, подошел к лабрадору, сочувственно глядевшему на него, и внятно спросил:

– Где открывалка?

Пес лизнул его в руку, поскреб лапой по своей подстилке и тут же, стуча когтями по паркету, вернулся к нам с открывалкой в улыбающейся пасти. А следом принес еще и кошачьи консервы в запечатанной банке. Что он там с ними делал – непонятно. Играл? Учился открывать банки самостоятельно?

7

Швейцарское фондю – плавленый сыр – это нечто совершенно не похожее на то, к чему мы привыкли. В России в те годы редко кому не доводилось попробовать плавленые сырки в треугольной упаковке из фольги. Обычно они считались ходовой закуской на скорую руку, своеобразный аккомпанемент к портвейну или к водке. Здесь всё не так.

Дорогой Дани вкратце объяснил нам, как готовят фондю в Швейцарии. Грюйер, Эменталь, Пармезан – эти сорта сыра с громкими именами предварительно измельчают на терке. В расплавленный сыр добавляют молодое виноградное вино, лимонный сок, немного мелко порубленного чеснока. Белый хлеб режут и слегка подсушивают. Обязательно должна быть вишневая водка. Специальной узкой вилкой накалывают кусочки хлеба и… Остальное увидите сами, на месте, сказал Дани, загадочно улыбаясь.

На длинном столе располагалось несколько продолговатых хромированных приборов с колышущимся лиловым пламенем от фитилей спиртовок, установленных под их днищами. Рядом в небольших тарелках высились горки кубиков белого хлеба. Здесь же в центре выстроились в ряд несколько рюмок, больше похожих на стаканчики для лилипутов, с вишневой наливкой, куда надлежало макать хлеб, прежде чем погрузить его в расплавленный сыр.

Вокруг стола разместилось человек двенадцать–четырнадцать, сплошь молодежь. Был среди них русский – Николя, по фамилии Белогоров, русый, с очень светлыми, как морская вода, глазами, из семьи эмигрантов первой волны, кое-как, смущаясь и запинаясь, говоривший на языке предков. Он пересел к нам поближе и задавал плохо сформулированные вопросы о перестройке, спрашивал, чем все это закончится. Слушая мои ответы, с сомнением качал головой и, налегая на стол впалой грудью, доставал и подвигал к нам поближе тарелку с нарезанными кубиками багета.

Из всех представлявшихся я запомнил только его и Доминика Петипьера. Уж очень складно звучали его имя и фамилия. Пети – маленький в переводе с французского. Маленький Пьер – Петя. На самом деле он был отнюдь не мал, роста выше среднего. Сидел как раз напротив, внимательно нас разглядывал. Вокруг говорили по-французски. Неожиданно Доминик, жуя хлеб с сыром, сообщил, что у него дома под кроватью есть автомат…

– Зачем ему автомат? – спросил я у Дани.

– А у вас, у русских, разве нет свой личный Kalashnikoff? – искренне удивился Доминик. – У нас в Швейцарии каждый военнообязанный, – переводил Дани, – должен иметь при себе оружие. В случае внезапного нападения на страну ему надлежит надеть форму (она у него тоже имеется, висит в шкафу) и с автоматом немедленно явиться в сборный пункт.

– А кто же это может внезапно, ни с того ни с сего напасть на Швейцарию, нейтральную страну? – спросил я. – Ближние соседи? Франция, Германия едва ли…

Вероятно, он имел в виду некую страну на востоке, но из деликатности промолчал. Насадил на длинную вилку кубик хлеба, искупал его в рюмке с вишневой водкой, а затем окунул в горячую массу плавленого сыра. Я последовал его примеру, но вкуса водки почти не почувствовал.

– А можно попробовать, что там, в этой рюмке? – спросил я у Дани, а он перевел (жена толкнула меня локтем, типа «не наглей»).

– О да! – радостно воскликнул Петипьер. – Я всегда так делаю. Это же Кирш.

На вкус Кирш оказался сладким и почти не крепким. Вишневая наливка.

– Сколько градусов? – спросил я, повертев рюмку пальцами.

– Кажется, двадцать пять, – серьезно так ответил Доминик, наблюдая за моими действиями.

– А температура тела человека в Швейцарии какая? В среднем по стране…

Дани, мелко смеясь, перевел. Сидевшие за столом молодые ученые переглянулись, натянуто притихли, ожидая подвоха. Кто-то сказал 36,6 °C, его поправили: это смотря где измерять.

– Quel est le lien, je ne comprends pas? (А какая связь, не понимаю?) – откинувшись на стуле, сказал один из сидевших в углу стола, по виду стопроцентный «ботаник», (очки, блуждающий взгляд за выпуклыми линзами, толстые обиженные губы) и на всякий случай вытащил из заднего кармана джинсов калькулятор.

Какой-то чертик дергал меня за язык, принуждая дурачиться. Уж слишком серьезны были лица у этих ребят, творцов искусственного интеллекта. Похоже, они уже тогда знали, что очень скоро роботы по-свойски будут разговаривать с нами и по первому требованию извлекать из мировой паутины нужные нам сведения о жизни на других планетах, способах приготовления фондю и многом другом, чего не снилось нашим мудрецам.

– На первый взгляд, связи как будто нет, – сказал я. – Но в этом и заключатся парадокс. Тест для искусственного интеллекта. Сможет ли он установить корреляцию между этими двумя, казалось бы, не связанными фактами: 36,6 °C – температура тела здорового человека. Так?

Дани перевел, и с ним все согласились.

– …и три молекулы воды и одна молекула спирта – стабильное состояние жидкости, то есть водки – 40 °C. Это определил русский химик Менделеев.

– О, Менделеев, периодическая таблица… – закивали умные головы.

– Хватит дурачиться, – шепнула жена, краснея.

Доминик заулыбался, подозвал хозяина кафе, тот принес красивую бутылку светлого стекла, показал написанную на этикетке крепость – 45 °C и собственноручно налил в мою рюмку. Доминик попросил рюмку себе тоже.

Сидевшие за столом притихли. В глазах жены был ужас. Дани деликатно улыбался. Как потом он объяснил мне, в эту минуту ему пришли в голову примеры неустойчивого состояния некоторых обитателей нашей коммунальной квартиры.

Доминик держал рюмку, смотрел выжидательно. Сложив на груди руки, хозяин заведения, как опытный секундант, наблюдал за происходящим.

– За Менделеева!

– Чирс! – сказал Доминик, и мы чокнулись.

Напиток был крепким, но приятным, с вишневым послевкусием. Он перевернул рюмку и показал присутствующим, что она пуста. Намеренно пошатнулся, но тут же напряг мышцы, демонстрируя полную устойчивость. Его коллеги заулыбались шутке. Глаза Дани блестели.

– Хотите еще? – спросил Доминик.

– Не откажусь, если со всеми.

Наш пример оказался заразительным. Кельнер принес недостающие рюмки, и к нам стали присоединяться остальные. После второй заговорили все разом. Гостям нужно показать Швейцарию – такой был лейтмотив этого гула. Кто-то предложил съездить на Диаблере, покататься на лыжах (Какие лыжи? Сентябрь…), оказывается, там всегда снег, или на озёра, в Тичино, а там еще тепло, можно поплавать, кто-то даже готов одолжить снаряжение для подводного плавания. Русоволосый Белогоров предложил посетить музей-квартиру Вольтера в окрестностях Женевы, а после пообедать с его родителями, которые живут там же, в Ферне-Вольтер. Дани вмешался и сказал, что это едвали возможно – у нас только швейцарская виза, а для поездки в Ферне-Вольтер понадобится еще и французская, поскольку это уже на территории Франции.

– Ерунда, – сказал Белогоров. – Поедем на машине с французскими номерами. Кто нас будет проверять?

– Что бы тебе хотелось посмотреть в Швейцарии? – делая акцент на слове «тебе» и глядя в упор, спросил Доминик.

– Очень хотелось бы побывать в Монтрё, – сказал я, не раздумывая.

– Набоков? – удивленно поднял брови Доминик.

Я кивнул.

Он радостно протянул мне через стол свою крепкую руку. Все понятно было без перевода.

– Попробую позвонить Дмитрию и договориться с ним, – сказал Доминик Петипьер.

– Qui est Nabokov? – раздались голоса. – Écrivain russe… lauréat du prix Nobel. Il vivait à Vevey, l'hôtel Montreux Palais… Désormais, sa veuve Vera Nabokova et son fils Dmitry y vivent[20].

«Позвоню Дмитрию», – еще раз эхом пронеслось у меня в голове. Неужели он знаком с Дмитрием Набоковым? Вольтер…Автомат под кроватью, лыжи (летом?!), купание в озере… Чудеса!

8

Набоковым я заразился за несколько лет до перестройки, прочитав сначала «Защиту Лужина», после «Другие берега». Эти книги, изданные за рубежом, привёз-провёз под рубашкой из заграничной командировки мой пациент, известный геолог, доказавший, что плиты, на которых расположены обе Америки, Европа и Африка, когда-то были единым целым, но по какой-то причине разъехались, а теперь вновь сближаются.

Это было упоительное чтение. Казалось, я потерял чувство времени. Нечто подобное я испытал несколькими годами ранее, впервые прочитав «Воспоминания» Анастасии Ивановны Цветаевой.

О Набокове у нас был с ней давний спор. Вскоре после отъезда Дани из Москвы Анастасия Ивановна возвратила первую из двух самиздатовских книжек, подаренных мне приятелем, – «Лолиту». Вторую книгу брать отказалась. Но то, что она успела прочитать, оставило у нее неприятный осадок.

Почему же она отторгала Набокова?

Думаю, ей не близка была скандальная набоковская «Лолита» с ее монструозно-комедийным Гумберт Гумбертом да еще и с насилием над девочкой-подростком, пародийные сцены погони в американском стиле (неслучайно Набоков, завершив роман, забросил его подальше, а после, наткнувшись на него и перечитав, и вовсе решил сжечь и, вероятно, сжег бы, если бы не практичная Вера Евсеевна, жена его). А может быть, ее раздражала словесная игра, вычурность стиля Набокова? Но – «Другие берега»… Эти потрясающие по изобразительности и авторской изобретательности страницы… По сути, другой Набоков, постичь которого не дано, какие бы лекала мы ни примеряли. Может быть, к ее неприятию отчасти примешивался подспудный страх связываться с нелегальной в те, еще доперестроечные, времена литературой.

К тому же она была уверена, что окружающая жизнь настолько богата проявлениями различных человеческих чувств, всевозможных их оттенков в разных сочетаниях неожиданно возникающих обстоятельств, что искусственность его построений, казалось ей, отдает фальшью.

Неприязнь писателей к сочинениям собратьев по перу широко известна. Набоков в этом отношении тоже не был исключением. Хемингуэя он называл шутом, а Фолкнера надутым мошенником. Может быть, так проявляется инстинкт охраны «своей территории»? Опасения попасть под влияние иного стиля? Удивительно, но Анастасия Ивановна, много лет дружившая с Борисом Пастернаком, довольно резко написала ему, что разочарована его книгой «Доктор Живаго». При этом восхищалась его повестью «Детство Люверс». Возможно, к ее оценке в какой-то мере присоединялся страх, въевшийся в кожу и плоть, – последствие сталинских лагерей.

Как я узнал после, читая письма Набокова, его отношение к «Доктору Живаго» было сходным, но по другой причине. Там явно просматривалась политическая подоплека. Набоков почему-то непререкаемо был убежден в том, что рукопись «Доктора Живаго» советские власти сознательно передали итальянскому издателю коммунисту Фельтринелли исключительно для того, чтобы зарабатывать на ней валюту.

О Цветаевых Набоков знал не понаслышке. Глебу Струве он писал по поводу вышедшей в Мюнхене в 1957 году книги «Лебединый стан» благодарность от себя и от жены «…за интересный сборник Марины Цветаевой…». Имеются и другие письма, где Набоков писал о ее поэзии с «задатками гениальности». Но читал ли он «Воспоминания» Анастасии Ивановны? Свидетельств этому я не нашел. Думаю, прочти он эту книгу, оценил бы ее разве что, наверно, за исключением глав, посвященных Горькому. С Горьким он был не в ладах. В своих лекциях для американских студентов он упоминал о нем, но при этом отмечал его «невысокий культурный уровень и, главное, обделенность остротой зрения и воображением», – теми необходимыми чертами, без которых большой писатель, по его мнению, не может состояться.

У Анастасии Ивановны отношение к Горькому было иным. Горький – официальный «пролетарский писатель», был обласкан властями и, по-видимому, был единственным, к кому можно было обратиться за помощью. Возможно, в те трудные времена она рассчитывала на его покровительство – не знаю. Могу только предполагать. Но если даже так, кто ее упрекнет в этом? Горький ходатайствовал о ее освобождении после первого ареста в 1934 году. А много позже она сама признавалась, что главы о ее поездке на Капри и встречах с Горьким, как паровоз, вытащили её «Воспоминания» в советскую печать. Это был тяжелый состав для окололитературных чиновников и цензоров, груженный опасными воспоминаниями о жизни семьи, недопустимо ярких событиях и встречах в дореволюционной России.

Как и у Набокова, у нее был свой особый, неповторимый стиль. Она стремилась «дать», как она выражалась, читателю сложного многомерного человека со всеми его противоречиями. Для этого, по ее шуточному замечанию, «жизнь надо ловить за хвост». С Горьким у нее это не получилось.

У Набокова было сходное отношение к мастерству писателя. Двадцатипятилетний Владимир писал матери, как сам удивляется сотворенным им персонажам:

…Я знакомлюсь с ними все ближе, и уже мне начинает казаться, что мой Ганин, мой Алферов, танцовщики мои Колин и Горноцветов, мой старичок Подтягин, киевская еврейка Клара, Куницын, госпожа Дорн и т. д. и – least but not last – моя Машенька – люди настоящие, а не выдуманные мной. Я знаю, чем пахнет каждый, как ходит, как ест, и так хорошо понимаю, что Бог – создавая мир – находил в этом чистую и волнующую отраду. Мы же, переводчики Божьих творений, маленькие плагиаторы и подражатели его, иногда, быть может, украшаем Богом написанное…

Какой искусственный интеллект или нейронные сети в состоянии сотворить живого Лужина или Пнина? – думаю я сейчас, перечитывая набоковские строки.

9

В субботу на машине Сандры с Дани за рулем мы отправились в путешествие. Швейцария раскрывалась перед нами во всей своей разнообразной красоте. Проехали более ста километров вдоль зеленых долин предгорий, небольших городков и отдельно стоящих домов, основательно срубленных из толстых стволов, под черепичными крышами, с обязательной ярко-красной геранью на подоконниках и оказались, наконец, у подножья огромной пирамидальной горы с заснеженной вершиной и говорящим названием Les Diablerets (дьявольской). Здесь оказалось много людей, экипированных по-зимнему, с горными лыжами и санками. Все они топтались возле касс и подъемника, дожидаясь своей очереди.

Колеса в два человеческих роста в диаметре, как колеса судьбы, крутились, натягивали тросы с прикрепленными к ним стеклянными кабинками. Озираясь, как во сне, мы вошли внутрь по слегка покачивающемуся полу, осязая зыбкость нашего положения. Дверь со стуком закрылась, и мы поплыли над верхушками деревьев.

Ощущение – будто висишь над пропастью, и в случае чего никакого спасения не будет в этой хрупкой шкатулке. И ответные приветствия, посылаемые возвращающимися в таких же кабинках, так же болтающихся над бездной, только усиливали этот затаившийся страх.

На одной из промежуточных площадок мы вышли из кабинки и оказались в кафе, где нас дожидался горячий капучино со взбитой пенкой. А рядом – можно дотянуться рукой – крутилось такое же огромное, блестящее смазкой колесо, на него продолжали неустанно накручиваться гудящие от напряжения тросы.

…И опять мы лезем в пришвартовавшуюся уже привычную кабинку и поднимаемся еще выше, еще на 300 метров, а оттуда уже без бинокля можно различить отдельные человеческие фигурки размером с муравьиные на фоне слепяще-ярких на солнце скоростных лыжных трасс.

Скулы гор сплошь в снегу, наш зеленый обитаемый мир людей и бабочек остался где-то там, далеко внизу. А Дани, разложив на коленях карту, блестя глазами, сообщил:

– Отсюда, по ту сторону горы, если верить карте, примерно сорок–пятьдесят километров до Монтрё.

Именно тогда мне пришло в голову, что где-то там, на зеленеющих склонах, в шортах с сачком в руках выходил на охоту Набоков. После Вера Евсеевна Набокова подтвердила, что, действительно, именно там он и прогуливался в поисках бабочек. И там же сорвался со скалы.

– Кстати, чуть не забыл, – Дани проехал ладонью по лбу. – Доминик Петипьер передает вам привет, вчера он дозвонился в Монтрё Дмитрию, завтра к двум часам дня мы можем приехать. Они нас будут ждать.

В этот момент наша кабинка, плывущая над бездной, на мгновение остановилась. Трос дрогнул, как мне показалось, от сильных ударов моего сердца. Но через несколько секунд тросы вновь заскрипели, вся машинерия пришла в движение, и наша кабинка продолжила свой путь к заснеженной пирамиде дьявольской горы.

10

В одном из своих интервью Владимир Набоков говорил, что писателя нужно оценивать с трех точек зрения: как рассказчика, учителя и как волшебника. Крупный писатель, по его мнению, совмещает все эти качества.

Каким он был в жизни? Обладал ли он сам такими свойствами?

Нередко можно услышать про высокомерие Набокова. Был ли он высокомерен на самом деле?

Вот одна из сцен с живым Набоковым.

В горах штата Юты. Тяжело груженная углем машина, задыхающаяся, как астматик, стоит с разинутым капотом. Время от времени ей дают передышку, чтобы охладить двигатель. Шофер – студент Джон Дауни, подрабатывающий на летних каникулах, неожиданно увидел спускающегося с горы человека в шортах с сачком в руке. Он поприветствовал его и спросил, каких насекомых он ловит в этих местах. Человек с сачком только пристально глянул на незнакомца и молча продолжал свой путь. Джон крикнул ему: «Я тоже коллекционер! Собираю бабочек». В ответ прохожий только приподнял бровь. Как раз в этот момент над дорогой пролетела красивая бабочка с ярким окрасом крыльев. «Что это?» – спросил он вдруг строгим голосом. Студент-биолог и шофер по совместительству от неожиданности замешкался и назвал бабочку неправильно. Пролетела еще одна, такая же. И еще одна. Тут уж он напряг изо всех сил память, чтобы не ошибиться в названии. К его удивлению, странный человек с сачком, услышав правильный ответ, остановился, подал руку и представился: «Владимир Набоков».

Эта история с бабочками и шофером-биологом имела неожиданное продолжение.

Брайан Бойд, биограф и исследователь творчества Набокова, в своей великолепной книге «По следам Набокова» рассказывает, что в 40-х годах писатель, завершив свою монографию об открытой им разновидности бабочек-голубянок, подарил черновики своей работы этому самому Дауни, с которым судьба свела его на горной тропе. Это помогло молодому человеку определиться со своей специальностью. А его последователи в память о Набокове давали вновь открытым разновидностям голубянок имена набоковских литературных персонажей: Гумберт, Лолита, Лужин, Пнин, Ада… Легко представить бабочку «Лолита», перепархивающую с цветка на цветок. А бабочки Пнин, Лужин? Это уже, скорее, какие-то жуки с бронзовыми доспехами. Гумберт – и вовсе слепень, выкусывающий мгновенно лунки в коже…

Волшебство и Набоков. Это проглядывает даже в его «Письмах к Вере»[21], хотя в большинстве своем их эпистолярный стиль иной и временами однообразен из-за повторяющегося из письма в письмо потока нежных слов и заверений – где был, что ел, с кем встречался, – никакой магии. Но ведь письма и не предназначалось для посторонних глаз. Они замечательны своими живыми зарисовками.

Тут и портреты русской эмиграции в Париже и в Берлине. Бунин и Алданов, Ходасевич и Берберова, и многие, многие другие, и, конечно, Фондаминский, организовывавший литературные вечера, материально поддерживавшие молодого автора.

…Ильюша, Илья, Фонд, Фондик – все эти ласковые уменьшительные относятся к нему, к Фондаминскому. А еще Набоков называл его ангелом, который помог ему и Вере с их сыном выбраться из Германии, охваченной нацистским кошмаром. Ему он доверил часть своего архива, отправляясь в эмиграцию. Но Фондаминский, испытывая судьбу, остался в Париже и погиб в Освенциме, в газовой камере, а набоковский архив исчез бесследно.

Читая письма, вместе с автором радуешься его успеху у парижской литературной публики.

Весь город говорит о моем вечере… Доходит до меня даже эпитет, начинающийся на г, дальше е, потом н, так что раздуваюсь, как раздувался молодой Достоевский… Замятин не собрал и четверти количества людей, бывших на моем вечере <…>. Вообще, старожилы не помнят… Мне стыдно обо всем этом писать, но я хочу, чтобы ты была в курсе, —

сообщает он жене в своем письме из Парижа в Берлин от 18 ноября 1932 года.

Словом, письма его надо читать, чтобы ощутить русскую эмигрантскую среду того времени и, конечно, очутиться рядом с живым Набоковым. И все же каким предельно чистым кажется звук его окончательных текстов с их необычными сближениями, неожиданными поворотами, аллюзиями и ассоциациями – и всем тем, что не поддается определению, но очаровывает и оставляет после себя потрясение.

Как он работал? Набоков не очень любил распространяться на эту тему. В одном из его интервью, больше похожем на миниатюрное эссе, об этом сказано очень емко.

…Энергия, каприз, вдохновение – все это вовлекало меня в работу до четырех утра. Я редко просыпался раньше полудня и, бывало, писал весь день напролет, вытянувшись на диване. Ручку и горизонтальное положение нынче сменили карандаш и суровая стоическая вертикаль. Отныне никаких мимолетных прихотей, с этим покончено. Но как же я любил час пробуждения птиц, звонкое пение дроздов, которые, казалось, рукоплещут последним фразам сочиненной мною главы…

Набоков как будто специально акцентирует внимание на своем орудии письма. Если приглядеться, его остро заточенный карандаш писателя еще и волшебная палочка. Как иначе управлять оркестром слов, а заодно и утренним пением дроздов, ликующих вслед за автором по случаю окончания очередной главы? Не это ли настоящее волшебство?

* * *

В те сумасшедшие скачущие годы, когда все вдруг стало возможным, даже поездка к Набоковым, я еще не знал многого из того, о чем знаю сегодня. Еще не читал его «Пнина», «Писем к Вере», изданных сыном уже после смерти матери, замечательных книг «Набоков в Америке» и биографических книг Брайана Бойда.

Но тогда мне хотелось побывать там, где Набоков провел последние годы своей жизни, увидеть те горы и то озеро, которые видел он, и совершенно невероятной представлялась возможность оказаться рядом с самыми близкими ему людьми – его женой Верой Евсеевной и Дмитрием, их единственным сыном.

Удивительно, как легко в тот год исполнялись желания!

11

Швейцария каждый день ошарашивала нас все новыми открытиями, невероятными вещами, к которым местное население давно уже привыкло и, по-видимому, не представляло, как можно жить по-иному. В Цюрихе говорят по-немецки, в Тичино по-итальянски, в Женеве по-французски. А еще есть какой-то ретороманский, на котором говорят потомки римских легионеров. Он тоже объявлен официальным, хотя на нем говорят только жители горных долин – не более тридцати тысяч человек. Разные языки и традиции, и никому из них это не мешает жить и радоваться жизни.

Женева тоже продолжала удивлять. Здесь все, чему положено было сиять чистотой, сияло невероятным блеском, трамвайные контролеры, похожие выправкой на военных, немедленно штрафовали простаков, не успевших закомпостировать только что купленный билетик на остановке, как это случилось с нами, – все должно быть по правилам. Привыкли мы и к тому, что в супермаркетах (тогда еще неизвестное нам слово) «Migros» или «Сarrefour» («Перекресток») – полки ломятся от разнообразия сыров, колбас, фруктов, а мясные лавки, по крайней мере в центре Женевы, похожи на ювелирные магазины – на бархатных подставках в освещенных витринах на серебряных тарелках вместо бриллиантовых колье лежат совершенно неуместные здесь куски мяса.

Дани познакомил нас с Макдоналдсом, с его гамбургерами и жареной картошкой, тогда еще не открывшимся в России. В недорогих китайских ресторанчиках мы ели диковинные блюда, узнавая заодно, что наши любимые сибирские пельмени на самом деле китайское изобретение и чаще они начинены не мясом, а рыбой или какой-нибудь аппетитной зеленью, а кусок бамбуковой палки, расщепленной вдоль, может служить инструментом для экзотического салата из свежих фруктов. В одном из «Карфуров», где так завлекающе пахло чем-то приготовленным на гриле и стояли уютные скамейки для посетителей, я купил в отделе электроники миниатюрный магнитофон, на который не пожалел потратить «валюту». С его помощью надеялся записать нашу беседу с Верой Евсеевной Набоковой и Дмитрием.

12

Кот не приходил в дом турецких марксистов несколько дней. Открытая банка с консервами стояла на подоконнике в ожидании его визита. Но, видимо, у него дела нашлись поважнее. А пес все так же встречал нас вилянием хвоста, суетился, временами смотрел мне в глаза, словно пытался понять, куда же подевались его настоящие хозяева.

В один из вечеров, нагулявшись по Женеве, мы сидели в кухне, ужинали. Неожиданно с ближайшей к форточке ветки дерева с мягким стуком обрушился тяжелый серый ком шерсти. Сразу в форточку он не попал, но зацепился когтями за раму. Сквозь стекло видны были розовые, как у грудного ребенка, пятки задних лап, хвост упруго изогнулся нотным знаком. Он подтянулся и спрыгнул на подоконник. Пес радостно зарычал, приветствуя возвращенца и, видимо, выговаривая ему за долгое отсутствие.

Это был разбойного вида зверь с заросшим, как у Карла Маркса, обличьем. Он тотчас же направился к консервной банке, выжидательно обнюхал ее и посмотрел на нас с недоумением. Жена догадалась и переложила содержимое банки в небольшую пиалу, стоявшую здесь же на подоконнике. Но прежде чем начать есть, он повернул голову в сторону форточки. И в ту же секунду в нее влетел, как развевающийся шарф, еще один экземпляр кошачьего сословия. Листья липы на ветке, с которой совершен был прыжок, еще трепетали, словно аплодировали удачному трюку, а молодая кошка в белой шубке с рыжими и черными пятнами на спинке уже шла по подоконнику, как по подиуму, грациозно изгибаясь. Кот-марксист уступил ей место у пиалы, а сам, бесцеремонно подняв кверху заднюю лапу, стал вылизывать ее у основания. Отужинав, пара удалилась тем же путем, демонстрируя цирковую гибкость и бесстрашие.

…На следующий день утром перед поездкой в Монтрё я вышел на улицу прогулять Аслана. Довольно быстро мы вернулись, и, пока дожидались Дани, пес крутился возле нас, показывая всем видом, что он с удовольствием составил бы нам компанию. Пришлось сказать ему, куда мы едем, вместо привычного «гулять!», и он, бедняга, погрустнел, думаю, все понял и, поджав хвост, отправился в отведенный ему угол на подстилку.

С собой в Монтрё я взял недавно купленный магнитофон – размером с ладонь.

Мы выехали около полудня. Легкомысленные облака выплывали из-за холмистых зеленых предгорий. Сквозь них с немым укором проступала неполная луна, не успевшая уйти за горизонт.

Добрались мы довольно быстро, гораздо раньше назначенного времени, и Дани предложил посетить Шильонский замок, который находится неподалеку.

– Кажется, Байрон написал поэму «Шильонский узник». Это здесь происходило.

– А ты читал? – спросил Дани.

– Читал в школе только «Мцыри». Что-то даже учили наизусть. Говорят, поэма была написана Лермонтовым под впечатлением от Байроновской поэмы.

– А кто такой Лермонтов? – спросил Дани.

* * *

Замок, мрачное сооружение из камня, выглядел огромным серым айсбергом, ощетинившимся смотровыми башнями, как будто всплывшим из Женевского озера. Эта громада, расположившаяся здесь с хозяйской непреклонностью, казалась совершенно неуместной посреди акварельно-прозрачных вод озера. Замок выстроили на небольшом скалистом острове и соединили с берегом коротким мостом. Вероятно, при попытках штурма мост поднимали, чтобы неприятель не мог туда проникнуть с суши. Построили его в 1160 году. В те времена это был единственный транспортный путь из Северной Европы в Южную. Именно здесь он проходил через Сен-Бернарский перевал, а Шильонский замок стоял у него на пути, по-видимому, собирая дань с проезжающих.

Проходим через двор, мощенный булыжником, со всех сторон окруженный толстыми каменными стенами с бойницами. Спускаемся в полутемные подвалы с готическими стрельчатыми сводами, где винные погреба соседствуют с пороховыми кладовыми, а те с тюремными помещениями и местами казни. Здесь пытали и совершали расправы, о чем красноречиво свидетельствует болтающаяся над головой веревочная петля, подвешенная к сводчатому потолку. Замок, по сути, был тюрьмой, а Людовик с прекрасным прозвищем «Благочестивый», как явствует из хроник того времени, держал здесь на цепи некоего «аббата Валу из Корвея».

В просторных верхних помещениях с декоративной росписью располагалась гостиная, где вершился суд и где династия Савойских из поколения в поколение пировала с гостями. В спальных комнатах сохранились маленькие кровати – в те времена спали полусидя, чтобы не захлебнуться во сне после обильных трапез. Трудно представить, как здесь, в верхних комнатах, проходила обыденная жизнь семей графов под аккомпанемент криков пытаемых, доносящихся из нижних помещений.

В 1484 году римским папой Иннокентием VIII была выпущена булла, позволившая преследовать за колдовство. В изданном им трактате по демонологии «Молот ведьм» утверждалось, что христиане должны охотиться на ведьм, а доказательства колдовства могут быть получены с помощью пыток. Это был очень удобный способ отъема имущества и борьбы с инакомыслием. Например, великий канцлер Савойи Гийом де Боломье был обвинен в колдовстве. Вот его и утопили в Женевском озере, прямо у стен цитадели, освободив таким образом место и должность Канцлера для герцогов Савойи, хозяев Шильонского замка.

В дополнение к этому путеводитель сообщает, что в середине XIV века, во время эпидемии чумы в замке содержались и подвергались пыткам евреи, которых, понятное дело, обвинили в отравлениях источников воды, опередив таким образом на шестьсот лет наших соотечественников, придумавших в пятидесятые годы минувшего столетия «дело врачей», якобы сознательно отравлявших кремлевских чиновников.

Но самым известным узником замка стал Франсуа Бонивар, возглавлявший общину в монастыре Сен-Виктор в Женеве, после того как он стал поддерживать идеи Реформаторства. По приказу герцога Карла III Савойского, ярого католика и последователя Римской церкви, Бонивар был схвачен и «без суда и следствия» брошен в подвал Шильонского замка, где провел четыре года, прикованный к столбу. Освободили его из заточения восставшие жители Берна, нынешней столицы Швейцарии. Вот какие страсти бушевали в этой крепости.

Именно Бонивар стал героем поэмы Байрона, почти четыреста лет спустя побывавшего здесь на берегу Женевского озера в трех километрах от Монтрё, в самом знаменитом замке Европы. Он провел здесь два дня, ходил по подвалам, на одном из камней выбил свою подпись, теперь хранящуюся как реликвия.

От этих мыслей меня вдруг оторвал раскатистый смех туристов.

Спрашиваю Дани, отчего такое веселье. Оказывается, развеселила всех дежурная остро́та экскурсовода: сбрасывая тела казненных в озеро, палачи совершенно не заботились об экологии. Вот как! Мороз по коже…

Сквозь узкие бойницы в массивных стенах одной из башен замка почти на уровне наших глаз видна была часть эстакады, по которой в направлении горных ущелий неслись машины. Сидевшие в них люди о чем-то думали или вовсе ни о чем не думали, тем более о пытках и убийствах, происходивших здесь за толстыми каменными стенами.

Слева в полупрозрачном тумане виднелись неподвижные воды озера и контуры небольшого города, неровные тени облаков скользили по зеленым склонам предгорий.

Пора было возвращаться из мрачного средневековья в сегодняшний день. Дани почесал за ухом, сказал часто повторяемое им «да-а-а…» (в данном случае это означало озадаченность человеческой жестокостью), сел за руль нашей «божьей коровки», и мы тронулись в путь, стараясь поскорее забыть тягостное впечатление от зловещей исторической достопримечательности. А я пометил себе в записной книжке найти перевод Жуковского поэмы Байрона «Шильонский узник».

13

Очертания города, которые мы видели издалека сквозь дымку, по мере приближения становились всё четче. Дани развернул на коленях потертую карту и, глядя попеременно то на дорогу, то на карту, объявил, что до Монтрё осталось меньше километра.

«Жизнь, – писал Набоков в «Других берегах» – только щель слабого света между двумя идеально черными вечностями». Щель протяженностью семьдесят восемь лет – это и есть время его жизни.

Он родился в апреле 1899 года, девятнадцать из них прошли в России, в Петербурге, три года в Англии, шестнадцать – в Германии, четыре – во Франции, двадцать – в США. В Америке его постигло серьезное испытание: книги, написанные им по-русски, оказались неинтересны американскому читателю, как ни старалась его литературный агент Альта Грация, подарившая ему и Вере с прозрачным намеком пишущую машинку с латинской клавиатурой, как бы отрезая путь к русскому языку.

Набоков, свободно владевший с детства английским и французским, как личную трагедию воспринял необходимость покинуть родной язык. «Пришлось отказаться, – писал он, – от природной речи, от моего, ничем не стесненного, богатого, бесконечно послушного мне русского слога ради второстепенного сорта английского языка, лишенного в моем случае всей той аппаратуры – каверзного зеркала, черно-бархатного задника, подразумеваемых ассоциаций и традиций, – которыми туземный фокусник с развевающимися фалдами может так волшебно воспользоваться…» Сирин превратился в Набокова. Пользуясь лексиконом энтомологов, этот переход из гусеницы в куколку, а затем в бабочку можно было бы назвать полной метаморфозой, если бы его обе ипостаси не оказались в значительной степени равноценными.

Биографы утверждают, что катализатором переезда семьи стали студенческие волнения в Америке в шестидесятые годы. Ему и его жене казалось – Америка на грани расовой войны. В России и в Европе обычно с этого начинались революции. Революциями Набоковы были сыты по горло.

Опубликованные по-английски книги, и особенно «Лолита», принесли ему мировую известность, а вместе с ней и материальное положение, позволившее перебраться на юг Швейцарии, подальше от суеты больших городов. Здесь они поселились в этом тихом небольшом городке, в гостинице в Монтрё в 1961 году. Здесь поднимался он в горы с сачком, пополняя свою коллекцию бабочек. Здесь же написал свои последние романы – «Бледный огонь», «Ада», «Прозрачные вещи», а оставшиеся два года жизни ушли на подготовку текста на карточках к роману «Лаура и ее оригинал». Завершить его он не успел из-за тяжелой болезни и потому попросил жену и сына карточки уничтожить. Но Вера сжечь их не решилась. А Дмитрий взял на себя смелость опубликовать их.

Теперь мы приближались к тому месту, где Набоков провел свои последние годы жизни.

…Мы подъехали как раз в то время, когда солнце неожиданно появилось в просвете облаков, осветив фасад гостиницы с многочисленными балкончиками, словно готовилось показать нам во всей красе лишенный пространственной глубины театральный задник с тщательно нарисованной декорацией. Ни на одном из ажурных балкончиков не было какого-либо движения. Ни одной человеческой фигуры. И это показалось странным. Ведь оттуда, можно только представить, какой открывается вид на Женевское озеро и итальянские Альпы.

Семиэтажное здание в стиле Belle Epoque – прекрасной эпохи – возникло здесь в самом начале прошлого века. Fairmont Le Montreux Palace – дословно «Дворец Фермон ле Монтрё» построили на удивление быстро – за шестнадцать месяцев, т. е. меньше чем за полтора года. Комфорт – невероятный для того времени – отопление, электричество, отдельные ванные комнаты с горячей и холодной водой. На все вкусы развлечения – театр, бальные залы, теннисные корты и даже круглогодично работающий каток. Кого тут только не было – европейские аристократы, русские князья, нью-йоркские банкиры и магараджи – все слетались сюда в поисках необычных ощущений.

На гостиничной стойке учтиво осведомляются, куда мы направляемся, после чего звонят по телефону сообщить о нашем приезде.

– Мадам Набоков будет рада вас видеть через десять минут, – услужливый портье сдержанно улыбается, как будто он сам с нетерпением дожидался нашего появления.

Мы поднялись в лифте с зеркалами в вычурных позолоченных рамах на шестой этаж и оказались в просторном холле. Здесь в овальных нишах висели гроздья старомодных бра, излучавших неяркий свет, дробящийся в хрустальных гранях до разноцветных маленьких радуг.

В ожидании разместились за невысоким журнальным столом рядом с мраморной колонной.

Я вспомнил об интервью, в котором Набоков отвечал на вопросы телевизионного журналиста. Обычно он просил присылать ему вопросы заранее. Ответы-экспромты тщательно обдумывались и готовились, так что получались своего рода миниатюрные эссе.

– На часах в студии 21 час 47 минут 47 секунд. Что вы обычно поделываете в это время?

– В это время, мсье, я имею обыкновение лежать под пуховым одеялом, на трех подушках, в ночном колпаке, в скромной спальне, что служит мне одновременно рабочим кабинетом; очень яркая лампа – маяк моих бессонниц – еще горит на ночном столике, но будет потушена через мгновение. Во рту у меня сенная облатка, а в руках нью-йоркский либо лондонский еженедельник. Я откладываю, нет, отшвыриваю его в сторону и, тихонько чертыхаясь, снова включаю свет, чтобы засунуть носовой платок в кармашек ночной сорочки. И тут начинается внутренний спор: принимать или не принимать снотворное. До чего же упоителен утвердительный ответ!

Эта комната – его рабочий кабинет и спальня – сейчас была где-то рядом, совсем близко от нас…

…Сидели, делясь впечатлениями от Шильонского замка, разглядывали убранство холла. Перед нами с минуты на минуту должна была появиться она – легендарная женщина, с которой Набоков прожил более пятидесяти лет.

Подобно Софье Андреевне Толстой, переписывавшей набело черновики Льва Николаевича, она отстучала на пишущей машинке бо́льшую часть романов и рассказов мужа. Помимо этого, была для него секретарем и шофером в дальних поездках, вела домашнее хозяйство и при всем этом, по общему признанию, обладала тонким литературным вкусом и умом. Без нее, по мнению многих, знавших эту семью, едва ли мог состояться Набоков, писатель такого масштаба. Впрочем, споры по этому поводу, начавшиеся в русской эмиграции того времени, продолжаются до сих пор.

14

…Прошло пятнадцать, а может, и двадцать минут, пока откуда-то из тени коридора с тихим поскрипыванием выехало на колесиках больничное кресло. Кресло катила по ковру молчаливая компаньонка – пожилая женщина, которая, по-видимому, ухаживает за ней.

«Ах, витязь, то была Наина!..» Первое впечатление – сходство с выцветшей бабочкой из коллекции великого собирателя голубянок. Седые пушистые волосы, открытый лоб. Мне кажется, она заметила мой несколько остолбеневший вид, бровь ее слегка дрогнула и опустилась, мол, «что поделаешь…»

Опираясь на костыль, Вера Евсеевна с трудом пересела в мягкое кресло с подлокотниками рядом с журнальным столиком. Я помогал ей перебраться и на мгновение ощутил ее телесную легкость.

Взгляд поблекших глаз внимательный и несколько настороженный. Увидев мой магнитофон на журнальном столике, попросила его убрать. Побеседуем без него. Сказала также, что рада видеть гостей из России, спросила, откуда мы и кто по профессии. Верно ли, что в России происходят большие перемены? Газеты она читает редко, бережет зрение, но сын Дмитрий ей обо всем рассказывает.

Я сказал ей, что так и есть. Перемены происходят – и наш визит тому подтверждение. Еще несколько лет назад мы не могли бы об этом даже подумать.

Теперь в это трудно поверить. Перед нами сидела женщина, вызывавшая восхищение и зависть современников, свидетельница бурного XX века. Какие-то неведомые силы, похоже, благоволили ей. Кажется, Судьба иногда даже позволяла ей брать себя под уздцы и хотя порой взбрыкивала, в большинстве случаев Вера управляла ею опытной рукой.

Она поинтересовалась, знают ли о Набокове в России. Я сказал, что знают. В свое время книги привозили тайно. По рукам также ходили самиздатовские, перепечатанные на машинке, чаще всего бледные копии. Спросила, кого из нынешних писателей я мог бы назвать. Я рассказал ей об Анастасии Ивановне Цветаевой и нашем с ней знакомстве. Ее «Воспоминания» – лучшую, на мой взгляд, книгу последних десятилетий, которую она начала писать тайком еще в лагере, ей читать не довелось. Пожалуй, это было бы интересно, сказала она, но теперь – увы! – на это уже нет времени, поскольку большая часть его уходит на работу с архивом, с переводами, а силы не те.

А Марину Цветаеву как поэта Владимир высоко ценил, видел в ней задатки гениальности и даже переводил ее стихи на английский для Антологии русской поэзии XX века, добавила Вера Евсеевна, но об Анастасии, сестре ее, она только слышала. Знает, что та ездила на Капри к Горькому, и это на них произвело тогда неприятное впечатление. Владимир Горького недолюбливал. А с Мариной он встречался в Праге, где она жила с сыном, он ездил туда навещать свою мать. В одном из своих писем из Праги он даже писал, что вечерами ходит к Марине Цветаевой «проветриться», как он выражался.

Ничего не подозревая, я спросил, как она познакомилась с Набоковым. Вера Евсеевна изучающе посмотрела на меня и усмехнулась. Я не знал тогда, что это закрытая и даже опасная тема, что некоторые интервьюеры задавали ей этот вопрос, но она по какой-то причине предпочитала на него не отвечать, а иногда взрывалась – и на этом беседа заканчивалась.

– Тогда была газета «Руль», – терпеливо пояснила она. – В ней Владимир публиковал свои стихи. Знаете, русский Берлин того времени… Как вам сказать, он был не настолько велик, к тому же семья Набоковых была у всех на виду…

Она выреза́ла из этой газеты стихи Сирина – в те годы псевдонима Набокова – и наклеивала их в своем альбоме, многие из них помнила наизусть. Так что она знала о Владимире еще до встречи с ним. Улыбнулась. То ли своим воспоминаниям, то ли моей неосведомленности.

Как потом я узнал, она с большой неохотой и крайне редко посвящала кого-либо в подробности своей личной жизни. По какой-то причине даже «поклялась отрицать историю их встречи на балу».

Но бал был. И знакомство их не было случайным. Дотошные биографы, сложившие из разрозненной мозаики фактов цельную картину, подтверждают, что действительно Вера Слоним и Владимир Набоков познакомились в мае 1923 года, а точнее, 8 мая, – на одном из благотворительных балов, которые устраивали для молодежи, детей эмигрантов в Берлине. Именно эту дату впоследствии они ежегодно отмечали как начало их отношений.

Незадолго до их встречи Набоков пережил любовную драму – разрыв своей помолвки со Светланой Зиверт, судя по фотографии, высокой статной девушкой, признанной красавицей в кругу русских эмигрантов в Берлине. И Вера, скорее всего, догадывалась о том психологическом вакууме, который образовался в душе поэта, понимала, что ему не так-то просто вычеркнуть из памяти свою недавнюю невесту и поэтическую Музу.

На балу она предстала перед ним в черной шелковой полумаске Арлекино… Она была хороша собой, знала об этом и маску надела неслучайно, очевидно, стремилась придать загадочность своему облику. А может быть, маска понадобилась ей еще и для того, чтобы создать некий романтический образ, созвучный поэзии Набокова.

После этой встречи на следующий день Набоков уехал на юг Франции работать на ферме, а Вера написала ему два письма, на которые он не ответил. Однако вскоре все в той же эмигрантской газете «Руль» было опубликовано его стихотворение под названием «Встреча» с эпиграфом из «Незнакомки» Александра Блока.

Тоска, и тайная услада…

Как бы из зыбкой черноты

медлительного маскарада

на смутный мост явилась ты.

И ночь текла, и плыли молча

в ее атласные струи

той черной маски профиль волчий

и губы нежные твои.

…Эхом звучит на втором плане прозрачно-серебряный Блок. Но Набоков вновь возвращает нас к себе, к своим переживаниям.

И под каштаны, вдоль канала,

прошла ты искоса маня;

и что душа в тебе узнала,

чем волновала ты меня?

Иль в нежности твоей минутной,

в минутном повороте плеч

переживал я очерк смутный

других – неповторимых – встреч?

И романтическая жалость

тебя, быть может, привела

понять, какая задрожала

стихи пронзившая стрела?..

Но недоплаканная горесть

наш замутила звездный час.

Вернулась в ночь двойная прорезь

твоих – непросиявших – глаз…

Надолго ли? Навек? Далече

брожу и вслушиваюсь я

в движенье звезд над нашей встречей.

И если ты – судьба моя…

Тоска, и тайна, и услада,

и словно дальняя мольба…

Еще душе скитаться надо.

Но если ты – моя судьба…

Трудно не почувствовать в этих строчках горечь и щемящее чувство неразделенной любви.

…Помолвка откладывалась. Светлане Зиверт незадолго до их встречи исполнилось шестнадцать. «Он был поэт, а я была ребенок», позже делилась она своими воспоминаниями. Родители ее относились к юному поэту благосклонно, он часто бывал у них в доме.

В тот памятный холодный осенний день в Берлине, когда Набоков, проводив ее домой, возвращался к себе, в трамвае на затуманенном от человеческого дыхания стекле он, подобно Татьяне Лариной, вывел пальцем слово «счастье». Но буквы продержались недолго – разъехались и превратились в капли воды. «Расплылось мое счастье», записал Набоков в дневнике.

Катастрофа случилась ближе к вечеру. Группа фанатиков-монархистов открыла огонь из пистолетов в зале, где читал лекцию Милюков, в недавнем прошлом лидер партии кадетов, а впоследствии до эмиграции из России министр иностранных дел Временного правительства. Отец Набокова заслонил его своим телом и был убит.

Светлана оказалась свидетелем того состояния, в каком находится ее друг, и чтобы хоть как-то его утешить, наконец согласилась на помолвку. Некоторые биографы утверждают, что она скорее жалела Владимира и по-настоящему его не любила. Возможно, для этого у нее были основания. Набоков как-то в порыве откровенности показал ей свой дневник с описанием его прежних любовных похождений. Список насчитывал шестнадцать серьезных любовных романов и восемнадцать легких увлечений. Вероятно, он полагал, что может и должен всем делиться со своей избранницей предельно откровенно и таким образом как бы подвести черту под прошлым, прежде чем начать новую жизнь с чистого листа. А еще он видел в этом вовсе не хвастовство, как может показаться, а подражание Пушкину и Толстому… Русские классики делились такими списками со своими подругами, вступая в брачный союз.

Едва ли Набоков ожидал от нее такого взрыва эмоций. Дневник со списком полетел ему в лицо, а вскоре Светлана расторгла помолвку. Обручальные кольца были сняты и отправлены на переплавку для изготовления окладов икон.

…В стихотворении «Встреча», написанном вскоре после знакомства с Верой на балу, – ошеломляет целый спектр разноречивых чувств, владевших автором. Он пишет о «недоплаканной горести», о том, что «переживал очерк смутный других – неповторимых – встреч». И главным адресатом этих строк, скорее всего, была его несостоявшаяся невеста, Светлана Зиверт, с которой он недавно расстался.

В то же время Набоков, похоже, не сомневался – его стихотворное послание попадет на глаза Вере, поскольку она следила за его публикациями. И там же были раздумья об их недавней встрече, строчки о судьбе, обращенные непосредственно к ней.

Этот необычный вечер закончился романтической прогулкой под цветущими каштанами и воспоминаниями об этой встрече, которой он поначалу не придал значения.

Набоков откликнулся только на третье письмо Веры. Там есть такие строчки:

…в самые первые минуты нашей встречи мне казалось: это шутка, маскарадный обман… А затем… И вот есть вещи, о которых трудно говорить – сотрешь прикосновением слова их изумительную пыльцу…

И хороши, как светлые ночи, все твои письма – даже то, в котором ты так решительно подчеркнула несколько слов. Я нашел и его, и предыдущее по возвращению из Marseille, где я работал в порту. Это было третьего дня – и я решил тебе не отвечать, пока ты мне не напишешь еще. Маленькая хитрость…

26 июля 1923 года, Солье-Пон, Домье-де-Больё – Берлин.

Зачем ему понадобилась эта «маленькая хитрость»? Чего он ожидал? Можно предположить – надеялся получить письмо от Светланы? Но вестей от нее он так и не дождался.

Эти три письма Веры, в которых она решительно подчеркнула несколько слов, о чем пишет в своем ответном письме Набоков, увы, прочитать не удастся уже никогда. Эта феерическая женщина тщательно оберегала свое личное пространство. Для истории она сохранила только письма мужа, собственные – посчитала слишком интимными или недостойными пристального взгляда.

Бал оказался последним – больше в эмигрантских кругах таких не будет. Судьба словно нарочно так подстроила, чтобы Владимир и Вера нашли друг друга среди человеческого маскарада. Набокову стало ясно, что вестей от Светланы ему не дождаться, кольца переплавлены, окончен бал. Его следующее письмо, написанное Вере, звучит уже совсем по-другому. Он пишет ей, что хочет увести ее куда-нибудь с собой, что любит ее и она ему «невыносимо нужна».

«…Глаза твои – которые так изумленно сияют, когда, откинувшись, ты рассказываешь что-нибудь смешное… голос твой, губы, плечи твои – такие легкие, солнечные…» – это все писал он ей уже в ноябре 1923 года.

…К середине нашей беседы Вера Евсеевна, как мне показалось, оттаяла. Глаза ее затеплились, она с любопытством расспрашивала меня о жизни в перестроечной России. Потом спросила, какое впечатление на нас произвела Швейцария. Я сказал ей, что Швейцария мне показалась похожей на операционную, где всё на своих местах, сияет каждой деталью. Ее тоже поразили при первой встрече с этой страной чистота и немыслимая для европейских стран ухоженность. Рассказал ей и про нашу вечеринку с сотрудниками Лаборатории искусственного интеллекта, и про Доминика Петипьера, удивившего меня тем, что под кроватью хранит автомат.

– Здесь у них так принято, – сказала она. – В молодости я тоже носила при себе оружие. Правда, это был не автомат, а небольшой пистолет.

Она училась стрелять, и у нее неплохо получалось. Опасность была вполне реальной. Монархист, фанатик Сергей Таборицкий, покушавшийся на Милюкова и убивший отца Набокова, после нескольких лет каторги вновь оказался на свободе, а с приходом к власти нацистов даже возглавил в Германии департамент по делам эмигрантов. Вера не исключала и того, что он будет сводить счеты с Владимиром и с ней как с еврейкой.

…Мы сидели рядом, и я пытался представить ее то с пистолетом в сумочке, то с трудом волокущую купленную в супермаркете провизию к машине, где с карандашом в руке, задумчиво склонившись над листом бумаги, сидит ее муж. Именно такую картину запечатлели коллеги Набокова, работавшие с ним в колледже не то в Уэллсли, не то в Корнуэлле. Эта сцена – одна из многих иллюстраций того, как она стремилась взять на себя тяготы быта, старалась избавить Набокова от домашней рутины.

Велик был соблазн расспросить ее о разных периодах их жизни, узнать секрет ее прозорливости. Но я почувствовал, что она мрачнеет, что тема эта закрыта от посторонних глаз.

К тяжелым моментам ее жизни возвращаться не хотелось. Я спросил, собирается ли она издавать произведения Набокова у нас, в России. Она сказала, что не уверена, будут ли соблюдены авторские права, и к тому же не знает, кто бы мог взяться за перевод его книг, написанных им в Америке.

Говорила она тихо, временами еле слышно, но когда речь зашла о переводах, почему-то это ее задело. В голосе появились строгие нотки. Рассказала, между прочим, о том, что перепечатывала для антологии перевод Набоковым цветаевского стихотворения. Проверяя свою память, попыталась даже прочесть по-русски наизусть последнее его четверостишье:

Разбросанным в пыли по магазинам,

Где их никто не брал и не берет,

Моим стихам, как драгоценным винам,

Настанет свой черед[22], —

но вспомнила только последние две строчки.

Наша беседа была в самом разгаре, когда в холле появился высокий моложавый мужчина ростом под два метра, поразительно похожий на Владимира Набокова на его фотографиях, с мягкими чертами лица и доброжелательной улыбкой. Он был в шортах и пляжных шлепанцах.

Увидев нас, подошел к журнальному столику, мы познакомились. Кое-что о нем мне уже доводилось слышать: автогонщик, бесстрашный альпинист, оперный бас. Вместе с тенором Паваротти дебютировал в «Богеме».

– Да, – подтвердил Дмитрий, – это правда… в молодости любил альпинизм, ночевки в горах. Отец говорил: «Дорогой, ты нас пугаешь. Помни, что нам с мамой на двоих больше ста лет». Они даже давали мне с собой почтовые открытки, чтобы я писал им, где я и что со мной происходит.

На его левой руке отчетливо проступали неяркие шрамы. Дмитрий поймал мой взгляд и усмехнулся – да, это результат той самой аварии, в которую он попал на своей машине в восемьдесят втором году.

По непонятной причине у нее отказали тормоза, и на большой скорости она врезалась в бетонный парапет, перевернулась и загорелась. Феррари – гоночная машина, предельно надежная; автослесарь, который ее обслуживал, был с Дмитрием в приятельских отношениях, по крайней мере, он ему всецело доверял.

После в одном из интервью Дмитрий признался, что какое-то время сотрудничал с ЦРУ. На съемных квартирах он встречался с прибывавшими в Италию эмигрантами из Восточной Европы. Эта сторона его жизни в Италии совершенно неизвестна была его родителям. В 1980 году, незадолго до аварии, он решил порвать с этим ведомством. Но, как оказалось, осторожно выразился Дмитрий, ЦРУ не та организация, откуда можно уволиться, просто написав заявление об уходе. Я вспомнил тогда о пилоте Пауэрсе и невыясненных обстоятельствах крушения его вертолета якобы из-за нехватки топлива. Специалистам тогда эта версия показалась малоправдоподобной.

– Как же вам удалось спастись? – спросил я.

– Вероятно, инстинкт, желание выжить. Лобовое стекло то ли разбилось от удара, то ли мне удалось его разбить… Не помню точно… Так что… – он развел руками, – как-то протиснулся, чудом удалось выползти наружу…

Помнит, правда, неотчетливо, как катился по склону, понимая, что только так можно погасить охватившее его одежду пламя. Когда оказался в больнице, первое, что сделал, попросил дать ему телефон позвонить матери. Слабым голосом сказал ей, чтобы к обеду не ждала, приехать не сможет. А после отключился. Это случилось на той самой дороге между Лозанной и Монтрё, по которой мы сегодня ехали.

Дмитрий погладил руку Вере Евсеевне. Она с ласковой усмешкой кивнула в ответ.

Я глядел на нее и представлял себе открытки, которых с тревогой и нетерпением ожидали от него родители, этот звонок из больницы – на сколько лет укоротил им жизнь этот милый отчаянный гонщик…

– Будете чай или кофе? – спохватился Дмитрий.

Мы отказались. Жалко было тратить время на церемонию чаепития.

Еще был вопрос, от которого он, на удивление, засмущался. Женат ли он? Больная тема. Нет, он не женат, детей у него нет.

– У нас беда с генеалогическим древом, – добавил с усмешкой и сделал жест, как будто оно росло здесь поблизости. – Засыхает. Еще одна сухая ветка – ваш покорный слуга.

Так и не нашлась достойная пара, которую он смог бы предъявить своим требовательным родителям, сказал он с улыбкой.

Тут Вера Евсеевна встрепенулась. Глаза ее вдруг засверкали маленькими колючими молниями.

– Скажи прямо, кто тебе мешал? У тебя просто не было времени и желания заняться собственным гнездом.

– Наверно, ты права, – примирительно отвечал сын.

Слушать эту полусерьезную-полушутливую перепалку было удивительно. На наших глазах вдруг вспыхнул какой-то давний, неоконченный спор. В бархатистом голосе Дмитрия слышалось мягкое примирительное грассирование. Я подумал, что эту фразу о засыхающем дереве он мог бы, наверно, спеть, и даже представил, как она прозвучала бы в его исполнении с оперной сцены. Негромко, задушевно, проникновенно.

Мы не стали продолжать эту тему, но Вера Евсеевна не сразу успокоилась, неодобрительно поглядывала то на Дмитрия, то на нас.

Чтобы как-то разрядить обстановку, спросил его, чем он сейчас занимается.

– Последнее время, – сказал Дмитрий, – разбираю архивы отца, перевожу на английский его ранние рассказы, написанные по-русски.

– И стихи переводите?

– Иногда пытаюсь. В молодости переводил Лермонтова, прозу… С помощью родителей, – добавил он и посмотрел на мать.

Вера Евсеевна сухо кивнула.

Дани, который сидел рядом со мной, с его склонностью к шутливой манере разговора выкатил глаза и почесал голову.

– Знаешь, что, – сказал он мне. – Я сегодня уже второй раз слышу это имя. Лермонтов…

– Вот и хорошо. Может быть, наконец, прочитаешь его стихи в переводах Дмитрия.

Вера Евсеевна наконец улыбнулась, а Дмитрий простодушно рассмеялся.

– Американцы вообще мало знают о русской поэзии, – сказал он. – И потом, это не так просто – перевести стихи на другой язык. Отец переводил «Евгения Онегина» с большим трудом.

– Это ведь Пушкин, – опять хлопнул себя по лбу Дани, как бы возвращаясь к реальности.

– Да, – подтвердил Дмитрий, смеясь. – Но к своему переводу он написал еще комментарий – более тысячи страниц.

Наша беседа продолжалась уже больше часа. Вера Евсеевна приникла к валику кресла. Видно было, что она устала и ей нужно вернуться в свою комнату.

Напоследок мы сфотографировались. На фотографии сдержанно улыбающийся Дмитрий и Вера Евсеевна, Дани и мы с женой. Еще там присутствует женщина, кажется, журналистка из Италии, которая (случайно или неслучайно) там оказалась.

Попрощались. Дмитрий проводил нас до выхода.

Покидая гостиницу, я уходил с каким-то непонятным смешанным чувством воодушевления от этой встречи и при этом с той ощутимой печалью, которая охватывает всякий раз, когда ясно осознаёшь, что видишь этих людей, скорее всего, последний раз в жизни.

Я поискал глазами балкон, где Владимир Набоков и жена его Вера азартно играли – сражались, – судя по выражению ее лица, в шахматы. На фотографии, запечатлевшей этот момент, она стройна, с шапкой серебристых волос, с тонко очерченным профилем. Владимир с озадаченной улыбкой разглядывает шахматную позицию, раздумывая, какой фигурой ходить…

Ниже зеленел парк и набережная Флери, по которой они прогуливались перед ланчем или ленчем, как написано у Набокова на английский манер.

Озеро тускло сияло в голубоватой дымке.

Дымка и блеск солнца.

За ними в тумане проступали легкие горы. Там уже лежала незнакомая мне Италия, terra incognita.

Наш скромный Фиат ностальгически таращился в ту сторону фарами глаз.

Ехали молча.

Трудно было что-то сказать. Да и слова казались лишними, словно мы очутились внутри оболочки чужой жизни, прожили ее и теперь она подошла к финальной черте.

Затяжные подъемы чередовались со спусками. На них наша божья коровка, дрожа от нетерпения, неслась со всей доступной ей прытью. Педаль газа утоплена в пол. Дома с обязательной пышно разросшейся геранью на окнах равнодушно сбегали к обочинам. Впереди только простор неба, зеленые холмы и встречные машины, с шелковым шелестом отлетающие в сторону.

Неожиданно большая, как торпеда, Ламборджини или Феррари – не успел разглядеть – легко обогнала нас и какое-то время помаячила впереди. Я только успел увидеть на мгновение промелькнувшие, как 25-й кадр, лица смеющихся людей. Пальцами они показывали друг другу на нашу букашку. Не знаю, что их развлекло – состязание в скорости или ресницы, пририсованные Дани над фарами. После чего голубая торпеда, рыкнув, с мягкими раскатами затихающего вдали грома молниеносно исчезла, растаяла, словно леденец, в голубоватой дымке.

Я вспомнил следы ожогов и пересадки кожи на руках Дмитрия, посмотрел на спидометр, на Дани… Он был сосредоточен и крепко держал подрагивающую баранку. Губы были плотно сжаты, выражая решимость.

Тогда, возвращаясь из Монтрё, я не сразу осознал, что судьба непонятно по какой причине и за какие заслуги предоставила нам возможность встретиться с современной «Пиковой дамой», хранящей тайны собственной жизни и жизни Набокова. В том числе секрет черной шелковой маски и тайну «трех карт» – трех своих писем к Набокову, сыгравших, что бы ни говорили, – решающую роль в их общей судьбе.

* * *

Через несколько дней мы уезжали. Дани отвез нас на вокзал, проводил до вагона. Неожиданно рядом появился еще один провожающий в строгом офисном костюме, в белой накрахмаленной рубашке и черном галстуке, больше похожий на сотрудника ритуального учреждения. В руке его был зажат букет красивых мелких лилий.

Я сначала подумал – обознался. Но он точно, почти не переврав, назвал наши фамилии. Как оказалось, служащий банка, где Дани застраховал нас в день приезда. Цветы он торжественно вручил жене и сообщил о каких-то немыслимых льготах, на которые мы можем рассчитывать, если разместим наш капитал в этом банке, самом надежном и т. д.

Когда он скрылся, исполнив свою миссию, мы все дружно рассмеялись. В кармане у меня оставалось около пяти швейцарских франков мелочью и бумажки с портретами Карла Маркса и Фридриха Энгельса.

– Разместим капитал? – спросил я в шутку.

Дани полез карман, достал бумажник и втиснул мне в ладонь деньги.

– Пригодятся в дороге. – Посмотрел на часы, мы обнялись напоследок, и он быстрым шагом, своей чаплинской походкой – слегка вприпрыжку, – не оглядываясь, направился к машине.

Впереди у нас была дорога в Москву через восточный Берлин, а до этого с пересадкой в каком-то немецком городе, где проводник, приняв нас за поляков, почему-то не хотел пускать в вагон. Позже прояснилось – в поезде возвращались со своего пикника пожилые немцы, ветераны восточного фронта, изрядно под мухой, распевавшие при этом свои солдатские песни, знакомые нам по фильмам о фашистской Германии.

Напоследок мы вновь оказались в Берлине. Здесь уже не было того уютного вагона «Москва – Женева», в котором мы так замечательно ехали под перестук колес. Вместо этого – неразбериха на станции, невозможность выбраться из-за отсутствия мест в поезде, эшелоны, куда грузились военные, и неожиданная встреча с немкой по имени Марта, преподававшей русский язык в школе. Непонятно только, что она там делала на вокзале возле касс. Но, увидев нашу растерянность, пригласила к себе бесплатно пожить у нее в ожидании отъезда.

А вечером места вдруг появились, собственно, они и были в кассе, но их для кого-то придерживали, и она, Марта, пришла удостовериться, что мы все-таки уезжаем, а в случае чего, если уехать не получится, забрать нас к себе.

Никогда не забуду эту замечательную женщину в зеленом платье с колышущейся грудью, бегущую за нашим вагоном и машущую нам рукой…

* * *

Уже в Москве, листая блокнот, наткнулся на запись: «Шильонский узник», Байрон – Жуковский».

…Вот отрывок из поэмы, который передает атмосферу подземелья швейцарской достопримечательности.

На лоне вод стоит Шильон;

Там в подземелье семь колонн

Покрыты влажным мохом лет.

На них печальный брезжит свет,

Луч, ненароком с вышины

Упавший в трещину стены

И заронившийся во мглу.

И на сыром тюрьмы полу

Он светит тускло-одинок,

Как над болотом огонек,

Во мраке веющий ночном.

Колонна каждая с кольцом;

И цепи в кольцах тех висят;

И тех цепей железо – яд;

Мне в члены вгрызлося оно;

Не будет ввек истреблено

Клеймо, надавленное им,

И день тяжел глазам моим,

Отвыкнувшим с толь давних лет

Глядеть на радующий свет;

И к воле я душой остыл

С тех пор, как брат последний был

Убит неволей предо мной

И рядом с мертвым я, живой,

Терзался на полу тюрьмы.

Шильонский замок Василий Жуковский посетил 3 сентября 1821 года, отправившись туда из Веве[23] на лодке. Вместо путеводителя с собой у него была поэма Байрона. Жуковский отыскал там камеру, где томился Бонивар, нашел подпись Байрона на столбе и оставил свою. В дневнике Жуковский писал, что «тюрьму Бонниварову Байрон весьма верно описал в своей несравненной поэме». На следующий же день в Веве он начал переводить поэму на русский язык, набросав прозаическое предисловие со своими впечатлениями.

Серая курочка фазана

В начале марта из Франции пришла печальная новость. Наш любимый Бернар покончил с собой. Это было удивительно и странно, в нем пульсировала жизненная энергия, и, как говорится, ничего не предвещало. Может быть, только в глазах крылась какая-то тревожная печаль.

Бонале – так звали мы Бернара между собой за манеру завершать любое общее начинание призывом: бон! Алле! То есть – отлично! Поехали! Как будто так он подстегивал, подбадривал себя. Бонале чем-то напоминал Жака Паганеля из «Детей капитана Гранта». Острый профиль, характерный французский нос, очки. В те рождественские и предновогодние дни, когда по заведенной традиции встречалась вся наша большая русско-французская семья, именно он выбирал, куда мы двинемся на этот раз.

Места он находил обязательно подальше от городов, поближе к природе. Под Рождество и Новый год во Франции обычно арендуют большой дом или даже несколько домов в зависимости от количества приехавших. В тот год мы жили неподалеку от старинного замка, окруженного кольцом озер и рощей молодых дубов.

За столом никаких сословных различий. Рядом с профессором Парижского университета Жюссье, статной благовоспитанной дамой, специалистом по Латинской Америке, могла оказаться, к примеру, старуха Жермен, в прошлом медсестра, похожая на Луи де Фюнеса. Юный мотогонщик Седрик с собранными курчавыми волосами, отливающими бронзой, нервно поигрывает желваками, щурится, о чем-то рассказывает музыканту Гуару. А тот, устало-насмешливый, зачем-то покрасивший свои длинные волосы в тускло-синий цвет, чуть кривит губу, как бы выказывая готовность посмеяться его истории. Слушает рассеянно, поглаживая перламутровый бок электрогитары, которую недавно собственноручно реставрировал. О политических взглядах и текущих событиях если и говорят, то вскользь, чтобы ненароком кого-нибудь не задеть – мало ли у кого какие симпатии-антипатии.

В этом сложенном из камня доме по меньшей мере лет двести назад, в зале с камином, в который запросто может войти человек среднего роста (а выйти, как из «кротовьей норы», возможно, и в другое измерение), за широким дубовым столом собирается разноплеменная семья.

Почти все уже расселись на обозначенных записочками местах. А вот и главные герои застолья в забрызганных фартуках, с кривыми ножами возвращаются из кухни, где открывали неподатливые, запаянные кальцием створки устриц. Уже откупорены бутылки, вино перелито в сосуды, резко расширяющиеся книзу, – считается, что оно должно насытиться кислородом и благодаря этому обрести мягкий вкус. Сатурация перед сатурналиями.

Дальше начинается смена блюд, шумные тосты, наперебой переводят с французского на русский и – алаверды – на французский. Потом в шутку кто-то по-русски запевает «Марсельезу», французы подхватывают, но уже на полном серьезе, с наступательным азартом. Потом все вместе поют «Подмосковные вечера», и глаза у гран мэр, матери семейства, непроизвольно увлажняются.

На следующий день встают поздно, пьют пиво, неохотно завтракают, играют в карты, спорят о политике, уже забыв о политкорректности. Тем временем русская часть семьи сообща в большой кастрюле готовит русски борсч – непременное блюдо второго дня праздника. Французам вообще нравится звучание русских слов, особенно благозвучие женских имен: Татьяна, Ольга, Мария. Багряные от свеклы руки мелькают в воздухе, шрам-шрам-шрам – нож шинкует капустный кочан, и кто-то из французской части семьи – обычно востроносенькая Софи, будущий юрист, а пока студентка юридического факультета и мать двоих детей, присутствует здесь же, наблюдая и чуть ли не протоколируя процесс приготовления необычного блюда. Уточняются детали, обстоятельно записывается во всех подробностях рецепт в надежде когда-нибудь приготовить борщ самостоятельно.

На плите близится к завершению наш ответ французским улиткам и зеленой плесени на сыре. В кастрюле колышется багровый закат. И уже совсем скоро будет извлечено из холодильника домашнее сало (подарок украинских гастарбайтеров, ремонтировавших водопровод на даче) и белозубые дольки чеснока, взращенного на подмосковных угодьях.

Как тут не вспомнить знатоков и певцов русской кухни Вайля и Гениса! Как зависали маститые классики над дачными грядками, почти левитируя, зорко отыскивали первую пробившуюся зелень: сладкие стрелки лука, редис под названием «французский завтрак», не гнушались кудрявыми побегами моркови и нежно-бордовыми листочками свеклы. А однажды ранним утром, пока все мирно спали, Генис, одолеваемый сильным чувством прекрасного, мощно вскопал газон перед домом, впоследствии там посадили яблоню. Ее-то плоды и прибыли сейчас во Францию.

«О, лебедиво!..» Но это уже о сметане. Нет во Франции такой сметаны, которую следует класть в борщ. Есть крем-фреш, по сути, сливки… Ну, что поделаешь, будем класть в тарелки крем-фреш…. Вдохновение? О да! И творческая мука на лицах русской троицы, озабоченно хлопочущей у чугунной средневековой плиты. «Кислоты достаточно? Попробуй, Софи…» «C'est magnifique! Et cette acidité, c'est bon pour le bortsch?»[24]

Но в этой атмосфере праздника обязательно наступает момент, когда в комнате вдруг кто-то произносит слово balade. Оно выпархивает, как крупная птица из гнезда, и начинает жить своей жизнью. Балад – это прогулка. Путешествие пешим шагом. И тут нашему Бонале нет равных.

На широком столе сдвигают в сторону бутылки, убирают посуду и, как в Генеральном штабе, раскладывают подробную карту местности. Склонясь над нею, то и дело поправляя съезжающие на кончик носа очки, Бернар в своем привычном серо-коричневом шерстяном пиджаке и темной хлопковой рубашке нервно пожевывает сухими губами. Под рукой наготове увеличительное стекло со встроенным освещением. И кажется, если еще немного приблизить линзу к карте, удастся разглядеть не только подробности ландшафта, но и верхушки деревьев, а то и людей, снизу машущих нам с возгласами: «Бон анне! Бон шанс!»

Смешной кадык на жилистой тонкой шее, перехваченной пуговицей рубашки, пульсирует, как поршенек игрушечного паровоза. В такие минуты Бернара лучше не отвлекать, иначе, как он говорит, ему не удастся разработать наиболее сложный и, вероятно, самый интересный маршрут, по сути, марш-бросок в запланированную неизвестность…

– Bien balade? (Удалась ли прогулка?) – Это уже на следующий день вечером. Слегка склонив набок голову, Бернар тревожно заглядывает нам в глаза.

– Oui très bien! Merci! (Да, очень хорошо! Спасибо!) – слышит он в ответ из уст утомленных путешественников, еле волокущих ноги. Сам свеж, как огурчик, и готов совершить еще несколько таких туров.

Помню, во время одной такой прогулки мы встретили Жозе Бове, известного политика с большими пушистыми усами, который прославился тем, что в экологически-патриотическом раже сокрушил своим трактором стеклянные стены местного «Макдоналдса», дабы не только символически, но и в самом что ни на есть буквальном смысле стереть с французской земли эту американскую нечисть с ее гамбургерами и кока-колой, а вместо них утвердить на столах соотечественников сыр рокфор, красное вино или, на худой конец, яблочный сидр. Говорят, акция была поддержана местным производителем сыров, а сам акционист нисколько не пострадал ни физически, ни материально.

В тот раз мы возвращались из соседнего старинного городка, где пополняли запасы провизии. Бернар сидел за рулем своего матово-черного, похожего на ритуальный катафалк «Фольксвагена».

Уже почти совсем стемнело. Дубы с необлетевшей рыжей листвой стояли, погрузив головы в сизую дымку. Слегка подкрашенный закатом лиловатый туман поднимался над зеркальной поверхностью озера, из него, как из облака, проступали как бы парящие в воздухе верхушки массивных контрфорсов и зубчатые навершия крепостных стен.

…Она выскочила внезапно. Откуда-то из травы или из кустов. В свете фар извилисто побежала по дороге перед нами.

Я сидел на переднем сиденье и видел ее очень ясно – курочку с однотонным серебристо-пушистым оперением и такими же перьями небольшого, свернутого трубочкой хвоста.

– Фазан, – заполошно и даже с каким-то испугом выкрикнул Бернар, будто ждал этой минуты всю жизнь и теперь боялся, как бы добыча от него не ускользнула. С неожиданным азартом дал по газам. Курочка, виляя, тревожно и торопливо побежала впереди машины, пригнув голову к земле, и уже почти свернула в придорожную траву. Но куда ей было тягаться со стосильным маневренным «Фольксвагеном».

Что-то хрустнуло под правым колесом. Бернар, как во сне, крикнул торжествующе:

– Есть!

Мы остановились.

Собственно, мы почти приехали. Оставалось метров двадцать до поворота. За дубами и кровавыми кленами уже виднелись огни нашего дома – спокойный, почти домашний уют окон.

– Почистим и сварим, – сказал Бернар веско, видимо, чувствуя, что ему как-то нужно объяснить смысл произошедшего.

У нас был полный багажник только что закупленной снеди. Жаркое из уток, которыми славятся эти края, пузатые бутылки с местным сидром, ломти запеченного окорока в желе… Какой вклад эта фазанья курочка могла внести в наш и без того обильный стол?

– Посмотри, где она там, – развернувшись назад, произнес Бернар.

Юри нехотя вышел из машины и в темноте стал искать трофей. Нашел на обочине.

– Поднеси поближе к свету, – в открытую дверь нетерпеливо крикнул Бернар.

Держа добычу за серую ножку, Юри повертел ее перед голубоватым светом фары.

– Что будем с ней делать?

Почти вся она была размята, кожа содрана – сплошная рана, намокшая от крови, покрытая пылью и грязью.

– Мэрд, дрянь, – с отвращением сказал Бернар, – брось ее… в кусты.

Спустя час как ни в чем не бывало мы мирно сидели за столом напротив выложенного из тесаного камня камина, где жарко горели дубовые поленья. Седрик, слегка путаясь в датах, увлеченно просвещал гостей из России историей приобщения улиток к французской кухне. Якобы Талейран, говорил Седрик, пригласил позавтракать царя Александра I в заведение бургундского ресторатора, не предупредив его заранее.

Когда монаршая особа явилась к завтраку, стол был пуст. Для большей убедительности Седрик обхватил руками голову, показывая степень отчаяния ресторатора. Длинная пауза, усиленная открытым ртом и округлившимися глазами, означала, что хозяин, глянув в окно, увидел улиток на виноградных листьях и его осенило. Хитрец, чтобы скрыть специфический вкус улиток, положил в жаркое чеснок. Украсил все петрушкой. Как ни странно, русскому царю блюдо понравилось. С тех пор «Escargots de Bourgogne» вошло в меню французских ресторанов, а после приобрело популярность и за пределами Франции.

– Вы думаете, легко их приготовить? – риторически спрашивал Седрик, все еще возбужденно переживая рассказанную историю. Он поводил пальцем у себя перед носом. – Это только рецепт выглядит просто. На самом деле сначала улиткам необходимо очистить кишечник. Держат на голодной диете целую неделю.

– Прямо как в больнице перед операцией… – заметил понимающий толк в улитках и в операциях Юри. – Меня, как улитку, готовили три дня…

Все засмеялись.

– Да-да, – неизвестно чему обрадовался Седрик.

У нас не было аркашонских устриц, как в рождественскую ночь. Но и без них стол был обилен.

Утиные ножки, купленные в Вильнеф в мясной лавке, были извлечены из больших жестяных банок, слегка разогреты и поданы с темно-зеленой чечевицей, которую оттеняли оранжевые кружки моркови. И гусиной печени фуагра, требующей исключительно Сотерна – сорт сладкого вина, его готовят из изюма, – не было сегодня на столе. Вместо Сотерна на клетчатой скатерти стояли бутыли с сидром и темные бутылки с домашним вином, настоянным на листьях грецких орехов, которые произрастают здесь, как и дубы, в большом количестве. В положенное время появилась голубая керамическая тарелка с сырами. Эмменталь, будто подражая хозяйке, успел пустить слезу, видно, припомнив сентиментальные тосты и «Подмосковные вечера»; от лепешки реблошона остался только небольшой сектор, зато появились альпийский сыр томм и свежие батончики козьего с тончайшей плесенью нежно-голубоватого оттенка.

А на десерт подавали меренги. Карин со своей всегдашней беззаботной улыбкой объясняла, как их готовить. Oh, c'est tellement facile à faire! (Это настолько просто, элементарно!) Вот, к примеру, позавчера (в рождественскую ночь) на десерт был крэм англез, туда пошло шестнадцать яиц, т. е. желтков, а белок-то остался. Неужели выбрасывать? Почему бы не сделать меренги?

– О, меренги, – мечтательно сказал Юри и добавил что-то по-французски, что вызвало смех и бурную жестикуляцию Карин.

– Сложно? Да ну! Се па комплике. Это настолько просто! Сбиваешь белки и сахарную пудру. Выкладываешь на противень и выпекаешь. Всё. Фини.

Так проходил этот вечер с русским борщом с золотистыми разводами жира на поверхности, похожими на хохломскую роспись, с пампушками с чесноком, и опять звучали тосты. И никто за весь вечер не задал себе, друг другу, Бернару вопрос – зачем? Зачем он, борец за экологию – белое стекло отдельно, зеленое отдельно, пивные банки из алюминия – влево, из жести – вправо, чайные пакетики (упаси бог, их – в общий мусор!), – зачем наш милый Бонале, с какого такого перепугу задавил ни в чем не повинную курочку фазана?

…День моего отъезда превратился в постоянно плывущие за окном сырые сумерки. Быстро исчезающие небольшие города, поля, необычные рыжие коровы породы лимузин, покрытые негустым мехом, окруженные телятами и мощными быками, и все они мокнут под дождем, прислушиваются к гулу тяговитых моторов скоростных ТЖВ, вспарывающих пространство.

Ветряки выходят навстречу, вразброд, лениво загребая лопастями сырой воздух. На коротких остановках вагон заполняется зонтами, глянцевито-мокрыми чемоданами. И только мой визави с автографами французской футбольной команды на черной майке невозмутимо почесывает переносицу и поправляет очки. Его длинные, подвижные, как у гитариста, пальцы шевелятся, почти не задевая клавиатуру ноутбука с эмблемой в виде надкусанного светящегося яблока.

…От нечего делать полез в Интернет и нашел кое-что о фазанах. Здесь же на сайте – фото изящной курочки в серо-жемчужном оперении, особенно скромном рядом с франтоватым гусаром, вышагивающим на корпус впереди. Природа неярко одела ее, чтобы случайно не выдала своего гнезда. Что она знала о шуршащих шинами по асфальту чудовищах, оставляющих за собой скверный запах? Или привыкла и не особо волновалась? В тот роковой для нее вечер появившийся из-за поворота внезапный свет мощных фар автомобиля Бернара она вполне могла принять за неурочный рассвет, решила, что день, на удивление, начался, солнце всходит и можно отправляться искать себе пропитание…

На подъезде к Парижу заборы, стены пакгаузов, жирно расписанные граффити, ожили, словно бегущая лента Люмьеров. Скользкие, как спагетти, рельсы с мягким перестуком уже сбегаются под колесами вагонов. В проходе тесно от рюкзаков, сумок, чемоданов. Наконец, из-за поворота, из сгущающейся мглы выныривает Gare de l'Est – Восточный вокзал с витражом почти во весь фасад, напоминающим срез огромной засахаренной половинки лимона.

Те несколько минут, пока я шел от вокзала к Гранд Отелю, меня не покидало счастливое ощущение, что вот я опять прикоснусь к старому Парижу с его кольцом Больших бульваров, импрессионистами, Тулуз-Лотреком в Лувре. Когда-то в советские времена мой отец, строитель и архитектор, купил у букиниста книгу «Париж», изданную на хорошей бумаге, редкого для того времени широкого формата. Был еще один том такого же размера – «Рим». Часто я видел его склоненного над ее страницами с необычной архитектурой. Отца давно уже нет, и вот я, его невольный представитель, иду по Парижу, городу, который он мечтал увидеть, вглядываюсь в старинные дома с высокими кирпичными трубами каминов, торчащими из красной черепицы. Казалось, все складывается, никаких причин для тревоги. И все же… со мной бывает такое, я ощутил в какой-то момент сквознячок времени. Как будто некая темная материя или параллельная реальность дали о себе знать.

Под широким балконом над входом в гостиницу табунком теснились, укрываясь от моросящего дождя, девушки разного возраста с чрезмерно накрашенными лицами, курили. Одна из них, небольшого роста, в распахнутом плаще поверх короткого серебристого платья, бросила на меня насмешливый, по-детски любопытный взгляд. Зажженной сигаретой быстро начертила в воздухе фигуру в форме сердца. Видимо, это совсем новый, еще не всеми ее подругами освоенный трюк, потому что одна из них с завистью следила за ее движениями и даже пыталась повторить, но помешала пожилая пара, которая выходила из гостиницы следом за портье и тележкой с чемоданами.

Я разглядел короткую челку, как будто ее специально постригли под Жанну д'Арк в исполнении Чуриковой. Что она тут делала в компании этих деловитых женщин с выражением сумрачного опыта на лицах? Я придержал дверь, пропуская ее, но прежде, чем войти, она посмотрела на свою старшую подругу с родинкой на подбородке, похожей на впившуюся осу. Та крутила на пальце ключи, глазами и мимикой показала ей, что идти не нужно, и юная парижанка осталась под широким навесом гостиничного подъезда.

В номере было чересчур натоплено, в первые минуты это даже показалось приятным после промозглой сырости улицы, но очень скоро появилось острое желание распахнуть створки окна. Ох, напрасно я это сделал. Со струей свежего воздуха в комнату хлынули истосковавшиеся по посетителям комары, а с ними гул машин у светофора, словно здесь дали старт заезду Формулы-1.

Я лежал в темноте с открытыми глазами. Световые блики пробегали по потолку и стенам. Слышно было доносящуюся из коридора какую-то возню, легкий женский смех, приглушенные возгласы… Как будто кто-то вернулся с вечеринки.

Но вот все стало понемногу стихать. Веки отяжелели. А звуки и вовсе отдалились. Наступила невесомость, как бывает на грани яви и сна. И все же до моего слуха донесся шорох ключа в замке, как мне вначале показалось – соседнего номера, а затем чья-то легкая поступь. Я приподнял голову и совершенно ясно увидел рядом с собой девушку в серебристом платье. Ту самую, которую видел у входа в гостиницу. Вероятно, у нее был ключ от этой комнаты. Всматриваюсь в ее лицо. Какие-то смутные очертания губ, носа, темные провалы глаз. Ее дыхание совсем рядом. Она расстегивает молнию, платье с шорохом падает мне в руки.

– Шанель? – спрашиваю я, имея в виду маленькое платье Шанель.

– Не, месье, – говорит она. – Шанель, це ж духи.

Штора приоткрыта. Блики света перемещаются по стенам, потолку, по ее телу. Удивительно, как она угадывает мои мысли. Я только намереваюсь спросить, где она живет, в Париже или в пригороде, а она уже отвечает:

– Да-да, у Парижу.

Разговор переходит на русский.

– Вы здесь учитесь в университете?

– Та нет. Я тут у подруги, на каникулах.

Все это выглядит чудно и нереально. И ее чуть влажная грудь, и терпковатый запах подмышки, когда она обняла меня… Я ощущал ее упругое тело с легким запахом табачного дыма, чувствовал шелковистость ее ног чуть выше коленей и грубоватую кожу пальцев, привычных к домашней работе, когда она касается моего тела и после кладет мне в руку маленький глянцевый пакетик.

– А это зачем?

– Трымайте[25].

Смеется.

– Цэ ж для безпеки[26]…

Одновременно отчетливо вижу, словно в микроскопе, как над суставом моего пальца зависает комар. Пугливо озирается, поглядывает на прильнувшую ко мне девушку. Барражирует, не знает, к кому и с какой стороны лучше подступиться. Легкие пружинистые перемещения. При этом тщательно вытирает лапки – вежливый посетитель, который пришел в чистый дом в грязной обуви… Прозрачное пустое тельце начинает вибрировать, брюшко заполняется моей кровью. И только несколько секунд спустя до сознания докатывается ощущение острой боли. Резко бью себя по пальцу, но промахиваюсь и попадаю по ее руке.

…Крик. Быстрая французская ругань… Скрип тормозов и подыгрывающий ему аккомпанемент, наигрыш аккордеона…

Включаю свет. В комнате – никого. Подушка съехала к стене. Постель смята, как будто на ней кто-то сидел. На подушке маленький квадратный пакетик. Открываю – внутри шоколадка с мятой, презент от администрации Гранд Отеля.

Под утро все-таки заснул. Теперь уже без сновидений.

…Солнце било в щель между половинами тяжелой портьеры. Удивительно для января. Местами, там, где на шторе лежали пятна света, отчетливо по-летнему просвечивал их скрытый геометрический рисунок.

На этот день у меня был запланирован визит в Лувр и в Дом инвалидов.

Выстояв небольшую очередь перед стеклянной пирамидой, я спустился на эскалаторе в подземелье. Большая экскурсия с говорящими по-русски уверенно двигалась к залу Леонардо да Винчи, молча и сосредоточенно, как бы заранее нагнетая градус восхищения от встречи с Моной Лизой. Туда же параллельным курсом торопилась внушительная китайская группа. Каким-то образом я оказался внутри нее. Взлетающие и падающие звуки китайской речи закружили, и в этом водовороте незнакомых интонаций я едва не потерял ориентир.

В Лувре я оказался из-за картины Гойи «Голова монахини на смертном одре». Когда-то она была выставлена в музее на Волхонке в Москве.

Чем она так притягивала взгляд? Какую тайну скрывала маска едва уловимой скорби на ее лице, еще совсем юном, со слегка приоткрытыми щелочками глаз? Казалось, сквозь них она наблюдает за вами, словно пытается понять причину произошедшего с ней. Однажды увидев ее, ты понимаешь, что этот взгляд будет преследовать, требовать ответа.

Накануне моей поездки во Францию знакомый коллекционер высказал предположение, что история исчезновения картины из экспозиции на Волхонке загадочная, в запасники «Голова монахини» попала неслучайно, и ее появление в Лувре (кто-то как будто недавно ее там видел) только подтверждает его догадку… Так что неплохо бы мне найти время и посмотреть – там она или нет.

Вот я и прогулялся. Служительницы в зале, где висели картины Гойи, о существовании «Монахини на смертном одре» толком ничего мне сказать не могли. И о том, хранится ли эта работа в запасниках, им тоже ничего не было известно. Лучше бы мне остаться среди своих соотечественников или китайцев, чтобы вместе с ними пробиться к Джоконде и – кто знает – может, на этот раз разгадать тайну ее улыбки.

От мрачно-серых стен Лувра я отправился через сад Тюильри к Дому инвалидов. Уже свернув на помпезный мост Александра III через Сену, увидел в перспективе подернутое дымкой классическое здание, за его серо-голубоватыми крышами возвышался позолоченный купол собора, украшенный стилизованными военными доспехами и подобием небольшой беседки на вершине, увенчанной шпилем. Ненадолго вновь появилось солнце, и купол заиграл в дымке золотистыми лучами.

Париж всегда был опасен, а в XVII веке особенно. Войны, которые вел Людовик IV, способствовали появлению на улицах оставшихся без занятий инвалидов и ветеранов. В отсутствие привычного дела они нередко занимались разбоем. Король-солнце построил для них богадельню в виде роскошного дворца. Теперь у бывших солдат появилась над головой крыша, а в городе снизилась преступность. Кто мог, тачал сапоги в мастерских, иные ткали гобелены, ну, а тех, кто не блистал талантами, отправляли маршировать на плацу. В спальных комнатах запрещалось есть и курить, возбранялось принимать посетительниц. Проштрафившихся выселяли.

С некоторых пор во внутреннем дворе Дома инвалидов располагается военный музей. Огромные штурмовые пушки и ядра к ним, расставленные вдоль стен здания, – вот что меня поразило в этом музее под открытым небом. Невольно вспомнилась «Война и мир» – подобные орудия (а может быть, именно они) разнесли крепость в Смоленске и, по сути, сравняли город с землей. Путеводитель настойчиво зазывал посетить могилу Наполеона – в центре собора, в специальном саркофаге покоится извлеченное из груди его неспокойное сердце.

У меня уже не хватало времени и, честно говоря, желания туда идти.

* * *

Я возвращался в гостиницу, сокрушаясь, что не встретился с Джокондой. При этом поглядывал по сторонам в поисках кафе. Тревожный холодок, о котором я забыл, пока ходил по музеям, вновь дал о себе знать. Что-то происходило или вот-вот произойдет, но что? Обычно предчувствия меня не обманывают. Позвонил по мобильному жене – узнать, все ли в порядке. Оказалось, вся наша разноязыкая семья под предводительством Бернара возвращается с прогулки, еле передвигая ноги после визита к местному виноделу, чье красное известно всей Франции.

На моем пути в гостиницу кафе и ресторанчики уже позакрывались. Здесь с едой никакой анархии – питание строго по часам. Но в одном из кафе дверь оказалась приоткрыта. Увидев меня, официант замахал руками и показал на часы. Выслушав внимательно мою проникновенную речь, он, кажется, все понял, а может быть, его смутил голодный блеск в моих глазах. Молча показал рукой на ближайший столик.

Буквально через несколько минут передо мной стоял слегка помятый алюминиевый котелок с мидиями, отливающими синевой, достойный аппетита Вайля и Гениса, с небольшой вмятиной на боку – прямо с пылу с жару – и отдельно тарелка с аппетитной картошкой фри. При этом официант сделал как бы дружеское замечание по поводу неправильного произнесения слова vert – (зеленый), – т. е. салат, который я заказал к мидиям. Последнюю букву, указал он, надо произносить более отчетливо, иначе можно не понять и принести что-нибудь другое.

После обеда осталось только вернуться в гостиницу и забрать из багажной комнаты мой слегка влажный от парижской сырости бордовый чемоданчик.

Теперь он послушно катился на колесиках рядом со мной, черно-белым двойником мелькая в витринах магазинов, мимо которых мы проходили. Так мы оказались у входа в Гар дю Норд (Северный вокзал). Я обратился к полицейскому уточнить путь, куда должен был прибыть поезд в аэропорт Шарль де Голль. Нехотя он оторвался от телефона, посмотрел на меня, все еще занятый своими мыслями, и неопределенно махнул рукой. Я и пошел туда, куда он указал.

Иду не спеша. До отхода поезда пятнадцать минут.

А вот и платформа. Все правильно: путь № 22. На платформе – никого. Кроме трех японцев с большим чемоданом. Радуюсь, что в вагоне будет свободно, можно найти место у окна и разглядывать проносящийся мимо Париж.

Японцы посматривают на часы.

По моим расчетам, через несколько минут поезд должен подойти. На всякий случай спрашиваю дружную троицу, куда они направляются. Обезоруживающе улыбаются: в аэропорт Шарль-де-Голль, куда же еще…

На перроне по-прежнему никого. До отправления остается одна минута. Никаких признаков появления поезда. На табло шелест каких-то цифр, что они означают, непонятно. Поезд, по-видимому, по какой-то причине отменили, добираться придется на такси через пробки по загруженной трассе. Времени в обрез. Может быть, понадобится ночевать в аэропорту в ожидании завтрашнего рейса. Все это как-то молниеносно прокрутилось в голове, пока я шел к справочному окну.

У девушки в тесной стеклянной кабинке выражение лица, как у заколдованной принцессы, сейчас расплачется. Живая иллюстрация к теме о профессиональном выгорании.

Рассматривает какие-то лежащие перед ней ведомости, сокрушенно качает головой, кому-то что-то показывает, с кем-то беседует; с кем – непонятно. А тут еще я совсем не к месту со своими вопросами.

Как это случается в исключительные моменты, в голове включаются какие-то невидимые синаптические контакты, и скромные познания французского выстраиваются в неправильные грамматические порядки. И уже через секунду слышу из будки усиленный микрофоном ответ. Ясно, отчетливо, с выразительной артикуляцией, как для глухонемого: сегодня забастовка (ожурди страйк), и надо очень, очень быстро идти-бежать-мчаться на путь № 42, паске (поскольку) через пять минут поезд оттуда отправляется в Шарль-де-Голль. На сегодня – последний. Je l'ai annoncé, vous ne l'avez pas entendu? (Я объявляла, вы не слышали?)

Стыдно признаться, но в первый момент, забыв о японцах, я рванул по лестнице искать 42-й путь. Меня остановил какой-то странный, придавленный, похожий на перестук колес звук, шедший из туннеля. В подземельях, оказывается, тоже бывают миражи. Казалось, будто отмененный из-за забастовки поезд все же одумался и решил забрать стоявших на платформе путешественников, нисколько не повинных в бедах французских железнодорожников.

Оглядывая платформу с высоты лестницы, я тут же увидел озадаченных японцев – а ведь им, как и мне, нужно добираться в Шарль-де-Голль. Вон они, родимые, стоят внизу, терпеливо поглядывают на часы, о чем-то озабоченно переговариваются. Кричу им сверху, чтобы шли за мной. Японцы замирают. Переглядываются, желтеют, бледнеют…

Быстро спускаюсь к ним. Объясняю ситуацию: ребята, надо бежать, мчаться на другой путь, здесь забастовка, страйк. Следующий поезд только завтра утром.

Но вместо того чтобы нестись со всех ног, японцы замирают в глубоком поклоне, как это принято в стране Восходящего солнца. И я понимаю: этот благодарственный ритуал надо завершать как можно скорее.

– О'кей, парни. Побежали!

Уже спустя мгновение, прыгая через ступеньки со своим бегемотоподобным чемоданом, они аллюром неслись за мной к переходу на другую платформу.

– Путь сорок два… – выдохнул я на бегу.

Тот же полицейский вяло показал направление, куда нам следовало бежать, и озадаченно почесал затылок.

Прибежали.

Поезд стоит.

На платформе пусто. Все уже в вагонах. Ясно – счет на секунды. В ближайшем ко мне последнем вагоне – битком.

Забыв, где нахожусь, кричу по-русски:

– В Шарль-де-Голль идет?

В тамбуре вежливо пожимают плечами. То ли не понимают моего вопроса, то ли там и без меня невозможно повернуться – лишний человек здесь явно не нужен. Но все же откуда-то из глубины тесно спрессованных тел слышу сдавленный человеческой массой рык: «Садись, блин, быстрее, отправляемся… Народ, потеснись на одного человека». Масса зашевелилась, задвигалась. Образовалось место, куда я смог протиснуться со своими вещами.

Японцы тоже пытаются влезть. Не получается. Бегут в другой вагон. И, судя по всему, оказываются внутри, – когда поезд плавно трогается, на перроне уже никого нет.

Последний раз эту троицу с их жутким чемоданом видел уже в аэропорту, где-то далеко в толпе впереди. Вероятно, опаздывали на свой рейс.

До отлета времени не так много, но достаточно, чтобы перевести дыхание, купить сувениры и не спеша отправиться на паспортный контроль. Оттуда прямая дорога на личный досмотр путешествующих со мной вещей. Тут, как всегда, унизительная суета с пластиковыми тазиками, как в общественной бане. В тазики складываю все – куртку, шапку, ботинки – и, придерживая руками штаны, поскольку брючный ремень также под подозрением, отправляю все на конвейерной ленте в нутро рентгеновского аппарата.

В Интернете гуляет снимок некоего субъекта, у которого в области лобка (в специально сшитом кармашке) маячит черная тень пистолета небольшого размера, очевидно, крайне необходимого ему в полете. Пистолета у меня не обнаружили, но моя видавшая виды дорожная сумка вызвала серьезный интерес. Мне тоже стало любопытно, что же там такое могли увидеть «рентгенологи», из-за чего пришлось останавливать конвейер с движущимися вещами.

…Сумку потрошили вручную, как опытные прозекторы. Вытаскивали поочередно блокноты, книгу, шерстяные носки, прозрачный пакетик с одноразовыми шприцами, несколько ходовых лекарств в ампулах и таблетках, вызвавшие недоумение обыскивающих (я пояснил: Je suis médecin – я врач). Ловкие пальцы наконец извлекли откуда-то из внутреннего кармана миниатюрные ножницы, пилку для ногтей и яблочный ножик с перламутровой ручкой, дорогой для меня подарок Андрея Борисовича Трухачева, сына Анастасии Ивановны Цветаевой, в память о нашей с ней поездке в Голландию. Обыскивавший торжествующе поднял ножик и пилку, покрутил над головой, после чего обнаруженные предметы исчезли навсегда.

Посадка заканчивается. Самолет, названный в честь известного русского композитора, заполнен подобно оркестровой яме. Но кресло рядом со мной все еще пустует. В иллюминатор видно, как отъехал бензозаправщик. Место занял крытый грузовик с питанием для пассажиров, его кузов на глазах стал подниматься, расти, пока не достиг уровня самолетной двери. Оттуда на короткой конвейерной ленте поехали высокие металлические сундуки прямо в чрево нашего летательного аппарата.

Через сиденье, у прохода, в одном ряду со мной плюхнулся щуплый вертлявый человек с кипой на голове, дружелюбно помахал рукой. Место справа от меня все еще пустовало.

…А вот, вероятно, и мой опаздывающий сосед. Взмокший, потный, в серой вязаной шапочке, съехавшей набок, с пакетом из «Дьюти-фри» ломится по проходу, пыхтит, сердится, что в багажных отсеках сверху все уже заставлено вещами и некуда ему пристроить свои покупки… Татуировка очень натуральная: чернильная змейка выползает из воротника на выбритую шею. Над ней, как у молодого петушка, короткий хвостик рыжеватых волос, стянутых резинкой.

– Ё-моё, ни хера себе! Это – ты? А я тебя в окошко увидел…

Я покрутил головой и ничего не понял. Ко мне ли он обращается? Ко мне. Какое окошко? Когда увидел? Мог увидеть с улицы, где стоял бензозаправщик, после его сменила машина с сундуками еды. Но на территорию аэропорта, кроме персонала, никого не пускают…

Тем временем самолет, покачиваясь и поскрипывая суставами, неторопливо покатил по бетонным плитам. Стюардесса в проходе с непроницаемым выражением лица натянула на себя кислородную маску, затем показала, как правильно надеть спасательный жилет, если придется садиться на воду. (Неужели придется?)

Выруливаем, пристраиваемся в хвост очереди на взлет таких же раскинувших крылья машин, готовых ринуться в вечереющее небо.

Рев моторов. С нарастающей скоростью несемся по бетонной полосе.

Откинувшись в кресле, пытаюсь уловить момент отрыва. Открываю глаза и вижу, что мы уже в воздухе и, кажется, ничего не отвалилось – крылья на месте, закрылки в нужном положении, фонарик на крыле исправно мигает, а человек, который только что продирался по проходу, действительно сидит рядом со мной и вязаной шапочкой утирает мокрый от пота скошенный лоб. При этом смотрит на меня изумленно, словно пытается понять, почему я его не узнаю.

Самолет уже сделал круг, и сквозь сизую дымку облаков под нами открылся Париж в парче иллюминации. В центре, как драгоценная заколка, переливается огнями Эйфелева башня.

Ищу глазами еще какие-нибудь ориентиры, может быть, увижу Сену… Вижу, вижу ее… Пытаюсь отыскать Лувр и хрустальную пирамиду в центре его, но, кроме светящейся башни Жана Эйфеля, куда, по преданию, Мопассан забирался обедать, только бы не видеть, как он считал, ее уродства, никаких других достопримечательностей различить не могу.

Очнулся от легкого тычка в бок. Сосед раскладывал столик для подноса.

– Сейчас пожрать принесут, – деловито пояснил он. – Будешь, или я зря толкнул?

Над нами уже зависла стюардесса в темно-синем шерстяном жакете и стильном цветном шейном платке. Она, как рыба, беззвучно открывала рот. Я вытащил из ушей восковые шарики, гул моторов сразу усилился, но теперь на его фоне можно было расслышать и ее твердый голосок:

– Что для вас? – заученно, как робот, спросила с избыточной вежливостью. – Белое или красное?

– Бери белое, – прочитал я по губам попутчика, тут же сделавшего безразличное лицо.

Пока стюардесса ходила, он развернулся массивным телом вправо и стал рассматривать необычную коробку, размером с обувную, с золотистым тиснением, которую стюардесса принесла его соседу.

– А это что? – с детской непосредственностью тыкал толстым пальцем, похожим на сосиски из рекламы «Папа может», в небольшую баночку, которую сосед внимательно разглядывал и, открутив крышку, принюхивался к ее содержимому.

– Это – хумус, – сказал тот, продолжая нюхать. И подмигнул нам обоим.

– А-а, это я знаю. Такая кашка-какашка. Фу, г-гадость! Это… мы были на Паску в Иерусалиме с моей половинкой… – начал он.

Стюардесса принесла томатный сок и белое вино.

– Белое, да не то, – осуждающе покрутил мой сосед маленькую бутылочку. Ладно, на сувенир сгодится.

– А что для вас? – так же невозмутимо обратилась стюардесса теперь уже к нему.

– Хлебный квас, – пошутил сосед, довольный собой.

– Кваса нет, – строго ответила стюардесса. – Могу предложить соки: апельсиновый, томатный…

– Лучше шампусика принеси, – по-свойски подмигнул он ей. – Я знаю, у вас тут есть…

– Шампанское только для пассажиров бизнес-класса, – тем же картонным голосом, как будто копировала робота, сообщила стюардесса.

– А мы тут что, не люди? – вдруг взревел сосед. И я сразу вспомнил донесшийся из середины вагона львиный рык, когда я с японцами оказался на платформе. Тут только дошло, в какое окошко он меня увидел. И только теперь сообразил, что ему я обязан тем, что сижу сейчас в кресле самолета, а не на опустевшей платформе № 42.

Пассажиры в ближних рядах испуганно обернулись.

Стюардесса ушла и вскоре вернулась с бокалом, в котором плескалось игристое вино.

– Ему тоже принеси, – показал он на меня.

Я отказался.

– Честно скажу, уже достали… Улыбочки. Все вежливые такие, а потом ба-бах, и одни двухсотые – капец вежливости. Как там ее называют, поликкорек… тьфу! Ну, ты знаешь…

Я кивнул. Знаю такое слово. Речь, вероятно, шла о теракте, случившемся в Париже несколько лет назад как раз в эти дни из-за карикатуры на исламского пророка в популярной газете.

Пыхтя и озираясь, он достал из-под сиденья пакет «Дьюти-фри» и вытащил оттуда бутылку виски. Открутил пробку и, бросив тревожный взгляд в сторону прохода, быстро плеснул в мой картонный стаканчик с томатным соком.

Выпил. Вместо закуски смачно вытер пальцы о мелкую рыжеватую растительность вокруг рта. Его сосед справа так же одобрительно хмыкнул и закусил хумусом, зачерпнув его печеньем.

– Давай еще по одной, – сказал мой сосед и распечатал шоколадку «Аленка».

Человек с хумусом одобрительно кивнул, показал на мой стаканчик:

– Ну, как оно с томатом, ничего? Блади Мэри?

– Типа того.

– Давно из России?

– Сегодня десять дней, как уехал…

– А я с 89-го. Сколько это получается?

– Прилично, – подытожил сосед, шевеля губами и помогая пальцами «Папа может». – А чего тебя понесло туда? Вроде нормальный мужик, не пейсанутый…

– Жена захотела. Надо было лечиться. Да и дети школу заканчивали, хотели в университет поступить, здесь, у нас, их не брали.

– Как так не брали? – возмущенно вспылил мой сосед. – Чего ты гонишь?

– Да так. Не брали, и всё. Валите, говорят, ребята. Вы нам здесь не нужны. Ну, раз не нужны, поедем туда, где нужны. Там и остались.

– Ну, хоть выучились?

– Да, нормально. Один – врач. Другой айтишник. Программы разные пишет.

– Ну, а ты что, решил все-таки возвратиться? Ну, правильно, погулял и хватит. Дома-то всё лучше, чем в этом пекле.

– Да нет. Я ненадолго. На три дня. Друг женится.

– Ё-ка-лэ-мэ-нэ! Ни хера себе! Друга не видел двадцать лет. Друг женится, а он – на три дня едет. Твою мать!

– Женится третий раз, – вставил сосед с хумусом.

– Дак тем более. За возвращение положено выпить. Друзья – это ж святое!

И наша стихийно образовавшаяся в небесах классическая троица немедленно отметила возвращение человека с кошерной обувной коробкой и хумусом на историческую родину.

Самолет поднялся еще выше, и все, что было внизу, стало меркнуть в серой мгле, отдаляться. После очередного захода «на троих» сосед спрятал ополовиненную бутылку в пакет, а у меня под животворящим действием виски с томатным соком неожиданно все сложилось в один пазл. Необычное, на первый взгляд, сцепление разных событий, разнесенных во времени и как будто никак между собой не связанных, выстроилось в стройную картину. Я вспомнил о холсте, ради которого поехал этим утром в Лувр.

А затем сначала на уровне подсознания, а потом уже и сознания я вдруг почувствовал, что загадочная история с девушкой-монахиней странным образом сблизилась с другой, виновником которой был Бернар.

Мне действительно показалось в тот момент, что я уловил какой-то нерв произошедшего. Какая-то схожая кротость в восприятии злодейства судьбы.

Конечно, нелепо печалиться о монахине, умершей неизвестно при каких обстоятельствах, когда палец приставлен к спусковому крючку и на карту поставлена судьба всех и каждого, думал я. Уж если у нашего любимого Бонале сдали нервы и он непонятно с какого перепугу задавил курочку фазана, кто поручится, что они окажутся крепче у офицера, сидящего в бункере один на один с ядерной кнопкой. Кто знает, что у него творится в башке. Вот уж чудо из чудес, что до сих пор не шарахнуло. Кто может сказать, что происходило в голове пилота, направившего пассажирский «Боинг» с тремястами пассажирами на борту прямиком на горную вершину?

То ли виски с томатом так подействовали, но я отчетливо представил «Боинг», о котором писали, стремительно летящий навстречу смерти и уже приближающийся к скале. Я отчетливо, почти с голографической ясностью представлял то, что могли видеть пассажиры этой обреченной на смерть машины: разрастающуюся в окошке иллюминатора гору, командира воздушного судна, с топором в руке отчаянно пытающегося проломить дверь в кабину, где заперся самоубийца. Рубил, но так и не успел туда проникнуть…

Мы летели в разведенном молоке, и вдруг показалось солнце. Сначала жаркой полосой заиграло на плоскости крыла, на откинутых столиках, куда стюардессы только-только начали ставить подносы с ужином. А потом все пространство под нами озарилось и заполнилось вечерним светом.

Внизу, по пуховому покрову облаков скользила тень нашего «Римского-Корсакова», исполняющего однообразную рокочущую мелодию. Где-то внизу на припорошенных снегом просторах шла своим чередом суетливая жизнь человеческого муравейника, ползли по дорогам мелкие букашки автомобилей, красавец фазан хлопотал в бурьяне возле своей спутницы, пытаясь понять, что же все-таки произошло. Такое было ощущение, что мы навсегда покидаем Землю и устремляемся в некий новый безгрешный мир, где все будет организовано иначе, намного лучше, чем на Земле.

Позже, пробираясь вдоль рядов кресел к туалету, я неожиданно увидел ту самую девушку, которая стояла у подъезда Гранд Отеля и зажженной сигаретой чертила огненное сердце. Та же прическа а-ля Жанна д'Арк.

– Каникулы закончились? Домой? – спросил я негромко, поравнявшись с ней.

Она улыбнулась.

Пройдя несколько рядов и почувствовав ее взгляд, обернулся – увидел, что она смотрит мне вслед с некоторым недоумением.

В тесной кабинке, натыкаясь локтями на стенки, с трудом снял пиджак, оценил свой помятый вид, но, когда понадобилось спустить воду, видно, по ошибке нажал не на ту кнопку, и на меня выехал пеленальный столик для младенцев.

За шторкой рядом с туалетом ужинали и негромко переговаривались стюардессы. Свет в салоне самолета был убавлен до минимума. Пока я ходил, мой сосед уснул. Пришлось его будить, чтобы пробраться к своему креслу. Его рыжина и мощный торс напомнили мне о быках породы лимузин, которых только вчера видел в поле, мокнущих под дождем. Пропустив меня, сосед немедленно заснул и во сне издал дикий аккорд храпа, как будто кто-то нажал басы на аккордеоне, исполняя фугу Баха. Спасли восковые шарики в ушах, и я порадовался, что не забыл их в гостинице.

Поезд снова мчал меня через французские поля и луга, с этими видениями я заснул, а проснулся внезапно от громких хлопков у самого уха. Колеса упруго отпрыгнули от посадочной полосы и вновь к ней прильнули, чтобы уже не расставаться с привычной твердью. А потом, как в театре, жаркие аплодисменты прошли волной от галерки – хвоста самолета – к бизнес-классу, где хорошим господам подают холодное шампанское.

– А ты чего не хлопаешь? – громче других старался мой спаситель. – Давай, блин, просыпайся!

«Римский-Корсаков» был охвачен ликованием. «Полет шмеля» успешно завершился. Подмигивая нам, хлопал в ладоши обладатель кошерной коробки с хумусом, как будто это лично ему удалось посадить в темноте тяжелую машину на скользкую дорожку.

Москва встречала крепкой морозной погодой. Разноцветные аэропортовские огни двоились в окошках, подернутых изморозью. Стюардессы неприятными голосами призывали оставаться на местах до полной остановки. Их требованиям никто не собирался подчиняться. Публика хлопотливо собиралась, доставала сумки, пакеты из багажных отсеков, выстраивалась в проходе. Сосед неожиданно легко подхватился, напоследок мотнул головой и, расталкивая стоявших, двинул к выходу. Уже в аэропортовском коридоре на мгновение мелькнули его скрепленный резинкой, как у молодого петушка, рыжеватый хвостик и чернильная ящерица на шее. Набычившись, он мощно и сосредоточенно шел подобно ледоколу, раздвигая идущих впереди своим напором.

Подробности гибели Бернара открылись спустя два года, когда в конце лета мы вновь все съехались в небольшой городок под Бордо отметить то ли юбилей, то ли выход на пенсию его вдовы Мари-Клод. Оказывается, за день до смерти он внезапно вышел на людное шоссе прямо перед носом тяжелого грузовика. Седрик, его младший сын, который в этот момент был с ним рядом, успел схватить его за полу пиджака и оттащить от дороги. По помертвевшим серо-голубым глазам отца он понял, что с ним что-то не так. На следующий день Бернар повесился у себя в комнате, предварительно изнутри заперев ее на ключ. Когда взломали дверь, из петли вытащили уже остывшее тело.

Помимо ближайших родственников Мари-Клод, собрались ее бывшие сотрудники. Празднество проходило в социальном здании при кладбище в тридцати километрах от Бордо. Все сошлись на том, что место выбрано удачно. В большом котле (еще большем, чем тот, в котором варили ритуальный русский борщ) приготовили паэлью – рис с креветками, мидиями и овощами.

Ели стоя, из одноразовых картонных тарелок одноразовыми вилками. А после мы все, члены одной большой семьи, бодро отплясывали под грохотавшую музыку. Могила Бернара (Бонале) была не так далеко от здания, где готовили и танцевали, доносившиеся туда ритмические звуки сабвуфера шевелили сухую траву между могил. Было весело и тревожно. Но при этом, казалось, недостает какого-то веского, человеческого слова, которое примирило бы лежащих здесь под гранитными плитами и нас, живых, свободно разгуливающих между могил.

Там, на кладбище, мне вспомнился русский философ-космист Федоров, начинавший, как и Мари-Клод, библиотечным работником, правда, в Москве в середине ХIХ века, в Румянцевской библиотеке. В свободное от заполнения формуляров и напоминаний должникам о взятых на дом книгах время Федоров писал трактаты, в которых предлагал потомкам воскресить их предков, опираясь на наследственные признаки. По сути, предсказал появление генетики, с помощью которой дети и внуки смогут возвращать с того света своих умерших родителей, а те – своих предков, и таким образом последовательно – цепочкой – воскреснут все, кто когда-либо жил на Земле. Восстанут Леонардо да Винчи, Лев Толстой, Циолковский. Со смертного одра поднимется монахиня, с курочкой фазана в руках будет позировать для воскресшего Гойи. Да, конечно, прокормить всех восставших из праха едва ли удастся, рассудил Федоров, землянам из-за перенаселенности придется отправиться в космос, осваивать новые планеты. Но и это будет под силу человечеству. Много ненужных ракет, стоящих сегодня на боевом дежурстве, можно будет использовать в мирных целях для отправки реанимированных на иные планеты, приспособленные для жизни. Мог ли Федоров тогда об этом помыслить?

Шуршал гравий у меня под ногами. Палило неуправляемое солнце, безразличное к земным проблемам. Я загибал пальцы, подсчитывал, сколько времени понадобится, чтобы окончательно изменить природу человека, а заодно и среду обитания.

В тот августовский день, после паэльи, вина и зажигательных танцев, разгуливая среди могильных плит, я подумал о том, что, видимо, ждать осуществления предсказанных Федоровым воскрешений осталось не так долго. Практически всё для этого есть: искусственные хрусталики глаз, сердечные клапаны, чипы, заменяющие моторные нейроны головного мозга, даже забавные вьючные роботы, которые уже могут выделывать коленцами сложные танцевальные па. Осталось только изъять из клеток ген старения и заменить его на ген вечной молодости; генетика поможет воссоздать во всех подробностях каждого из ушедших в мир иной, а ракеты доставят человека или его гены в любую точку Солнечной и не только Солнечной системы, ну и, конечно, уже есть мощные сабвуферы, способные мертвых поднять из могил.

2019–2022

Иллюстрации

Юрий Ильич Гурфинкель и Анастасия Ивановна Цветаева на крыльце Волошинского дома в Коктебеле. 1988 г.

Марина и Анастасия Цветаевы в детстве. Таруса, 1905 г.

Фото А. И. Цветаевой из следственного дела НКВД. 1937 г.

Дом Волошина.

Ирина Александровна Антонова – директор “папиного музея”, Ю. И. Гурфинкель и А. И. Цветаева. 1982 г.

Дарственная надпись на первом издании “Воспоминаний”. 1977 г.

Гостиница “Красный лев” в Амстердаме.

Вечер в доме Галины Левитиной в Утрехте. 1992 г.

Амстердамская биржа. Здесь проходила книжная ярмарка, где выступала Анастасия Ивановна.

Юрий Гурфинкель и Анастасия Цветаева в палисаднике Хони Люберс. На переднем плане – одна из позирующих кошек. Амстердам, 1992 г.

В кафе на берегу Северного моря. Последний день пребывания. Татьяна Дас, Анастасия Ивановна Цветаева, Мария Николаевна Львова. 1992 г.

Страница рукописи А. И. Цветаевой, написанная ею в Голландии. Июль 1992 г.

Анастасия Ивановна и ее литературный секретарь Станислав Айдинян на Большой Спасской. 1987 г.

Анастасия Ивановна и ее редактор Маэль Исаевна Фейнберг-Самойлова. 1970 г.

В нижнем ряду: А. И. Цветаева, Е. С. Ильинская.

В верхнем ряду: Е. Ф. Кунина и художница И. В. Бржеска. Таллин, 1974 г.

Нина Ильинична Нисс-Гольдман.

Иосиф Филиппович Кунин.

Владимир Маяковский и Лиля Брик на острове Нордернай. Германия 1923 г.

Лиля Брик и Василий Катанян в московской квартире. 1977 г.

Елена Дьяконова (Гала) с Полем Элюаром и Сальвадором Дали.

Замок в Пуболе, который Сальвадор Дали подарил Гала.

Портрет Александра Леонидовича Чижевского. Художник А. В. Григорьев.

А. Л. Чижевский в своей физико-химической лаборатории. Калуга, 1913 г.

На защите докторской диссертации в Московском университете. 1918 г.

С женой Ниной Вадимовной Чижевской (Энгельгардт). Москва, 1963 г.

Вера и Владимир Набоковы в Швейцарии. 1960-е гг.

Набоковы с сыном Дмитрием. Берлин, 1934 г.

В Монтрё. Сидят: Дмитрий и Вера Набоковы. Стоят: Татьяна Тимофеева, Юрий Гурфинкель, итальянская журналистка (фамилия неизвестна), Дани Кутнер. 1989 г.

Юрий Ильич Гурфинкель за рабочим столом.

Примечания

1

Беляков С.С. Парижские мальчики в сталинской Москве. М.: АСТ; Редакция Елены Шубиной, 2021.

2

Варвара Васильевна Потоцкая (урожд. Воейкова, 1872–1944), начальница частной «Гимназии В.В. Потоцкой» в Москве, проф. Московского университета, автор учебников по французскому языку.

3

Термин «импрессионизм» возник с легкой руки критика журнала «Le Charivari» Луи Леруа, который озаглавил свою статью (L'Exposition des impressionnistes), пародируя таким образом название картины Клода Моне «Впечатление. Восходящее солнце» (Impression. Soleil levant, 1872). Картина была экспонирована на первой выставке «независимых» в Париже 1874 года. Вначале этот термин имел пренебрежительный, даже издевательский характер, указывая на соответствующее отношение к художникам, писавшим в «небрежной» манере, но затем прижился.

4

Государственный комитет по чрезвычайному положению в СССР (ГКЧП) – самопровозглашенный орган власти, просуществовавший четыре дня с 18 по 21 августа 1991 года. Эти события получили название «Августовский путч».

5

ВЧК (чрезвычайная комиссия) была основным инструментом реализации красного террора – комплекса карательных мер, проводившихся большевиками в ходе Гражданской войны в России против социальных групп, провозглашенных классовыми врагами, а также против лиц, обвинявшихся в контрреволюционной деятельности. По разным данным, всего по приговорам ревтрибуналов и внесудебных заседаний ЧК в 1917–1922 годах было расстреляно от 50 до 140 тысяч человек.

6

Приземистая, деловая, своего не упустит (курский диалект).

7

Контрактура Дюпюитрена – избыточное развитие соединительной ткани в области сухожилий сгибателей одного или нескольких пальцев. Приводит к ограничению разгибания и формированию сгибательной контрактуры одного или нескольких пальцев.

8

Незавершенный исторический труд, подготовительный текст А.С. Пушкина, в котором представлена хронология событий времени правления Петра Первого. Пушкин планировал на ее основании написать «Историю Петра I» и надеялся окончить работу над ней в течение шести месяцев или максимум – года. Однако замысел его остался неосуществленным. После смерти Пушкина «История Петра I» была запрещена Николаем I, затем ее рукопись была утеряна и найдена только в 1917 году. Была опубликована в 1938 году в большом советском академическом издании его сочинений.

9

Кунсткамера (нем. Kunstkammer – комната искусства) – в прошлом название различных исторических, художественных, естественно-научных и других коллекций редкостей и места их хранения. В XVI–XVII веках кабинеты редкостей были принадлежностью многих княжеских и королевских дворов. Так, в XVII веке датским королем Фредериком III была основана Королевская Датская Кунсткамера, упоминаемая в сказке Г.Х. Андерсена «Принцесса на горошине».

Петр I во время «великого посольства» в 1697–1698 годах осматривал крупные преуспевающие города Голландии и Англии. Увидел и заморские кабинеты «кунштов», т. е. редкостей, чудес. На страницах дневника, который приказал вести Петр, часто мелькает восклицание: «Зело дивно!». Есть запись и о новейшей науке анатомии: «Видел у доктора анатомию: вся внутренность разнята разно – сердце человеческое, легкое, почки… Жилы, которые в мозгу живут, – как нитки…» Петра очень заинтересовали подобные новшества, и царь, не скупясь, закупал целые коллекции и отдельные вещи: книги, приборы, инструменты, оружие, природные редкости. Эти предметы и легли в основу «Государева Кабинета», а потом и Петровской Кунсткамеры, первого российского естественнонаучного музея.

Вернувшись в Россию, Петр занялся обустройством русского «кабинета редкостей». Распорядившись перенести столицу России из Москвы в Петербург, Петр также приказал перенести и «Государев Кабинет». Вся коллекция была размещена в Людских палатах при Летнем дворце. Помещение было названо на немецкий манер Кунсткамерой.

10

Хорошая диагностика – залог правильного лечения (лат.).

11

Через тернии к звездам (лат.).

12

Сорная трава быстро растет (лат.).

13

Вечный покой даруй им, Господи, и вечный свет пусть им светит (лат.).

14

«Трубный глас» (лат.). Является частью Dies irae, латинской поэтической последовательности, используемой в англиканских и католических литургиях, особенно в Реквиемной мессе.

15

Нефертити – главная супруга древнеегипетского фараона Аменхотепа IV (ок. 1370–1330 до н. э.).

16

Понятие пространственно-временного континуума и кривизны пространства-времени тесно связаны с именем Альберта Эйнштейна.

17

«Вечный покой даруй им, Господи, и вечный свет пусть светит им» (лат.).

18

Эрéб (др.-греч. Ἔρεβος, «мрак, тьма»; лат. Erebus) – в греческой мифологии олицетворение вечного мрака. Упомянут в «Одиссее» (X 527).

19

Впоследствии Пауэрса обменяли на нашего разведчика, он вернулся в Штаты и продолжил работать: сначала летчиком-испытателем, а после пилотом вертолета в Лос-Анджелесе, пока при каких-то невыясненных обстоятельствах вертолет его не разбился. Официальная версия была такая: пилот не рассчитал количество горючего.

20

Кто такой Набоков? Русский писатель… Нобелевский лауреат. Жил в Веве, в гостинице Монтрё-палас… Сейчас там живут его вдова Вера Набокова и сын Дмитрий (фр.).

21

Набоков В. Письма к Вере. М.: АСТ; CORPUS, 2024.

22

По просьбе Саймона Карлинского, написавшего книгу о Марине Цветаевой «The Bitter Air of Exile: Russian Writers in the West, 1922–1972», Владимир Набоков перевел последнюю строфу стихотворения Марины Цветаевой «Моим стихам, написанным так рано…». Удивительно, как ему удалось передать ритм и размер стихотворных строк Марины по-английски:

Amidst the dust of bookshops, wide dispersed.

And never purchased there by anyone.

Yet similar to precious wines, my verse.

Can wait: its turn shall come.

Simon Karlinsky&Alfred Appel. «The Bitter Air of Exile: Russian Writers in the West, 1922–1972» (Berkeley: University of California Press, 1973).

23

Веве – в нескольких километрах от Мотрё; там похоронены Владимир, Вера и Дмитрий Набоковы.

24

Замечательно! Это хорошо для борща? (фр.)

25

Держите (укр.).

26

Это для безопасности (укр.).

Content

Юрий Ильич Гурфинкель
Неслучайные встречи. Анастасия Цветаева, Набоковы, французские вечера

Анастасия Цветаева

Коктебель

Голландия

Белый кофе. В реанимации

Подземная река. Беседы наедине

Черное солнце двух судеб. А. Цветаева и А. Чижевский

Путь в Монтрё. Путешествие к Набокову

Серая курочка фазана

Иллюстрации

Примечания