Самоучитель Истории Запада

Книга первая. Дела недавние

Константин Хайт

© Константин Хайт, 2021

ISBN 978-5-0051-8121-3 (т. 1)

ISBN 978-5-0051-8122-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие (скучное, но короткое)

Эта книга написана под большим влиянием другого труда — книги Джорджа Маколея Тревельяна[1] «Социальная история Англии», где автор сделал попытку отрешиться от детального описания политических событий и исторических личностей в пользу глубокого анализа трансформации общественных отношений. Ведь что представляет собой традиционный учебник истории? Короли, войны, революции и опять короли. Даты, даты, даты. Имена и снова даты. Которые невозможно запомнить и за которыми стирается понимание того, что же в самом деле происходило тогда в мире.

От королей и войн полностью не избавишься, в конце концов, именно они определяли ход исторического процесса, создавая ту, или иную реальность на протяжении многих веков. И все же, по моему глубокому убеждению, главное — не имена и события, они лишь зацепки, маркеры, позволяющие увязать хронологическую последовательность фактов, а те перемены, которые происходили в ту, или иную историческую эпоху.

Сначала мне хотелось взять какой-нибудь временной период, например, середину XIX столетия, или начало XVI, и рассмотреть ее подробно во всех деталях. Но такой подход оказался практически невозможен: у любого факта, или тренда, есть причины и следствия, без анализа которых сам по себе этот факт — всего лишь бессмысленная строчка. Поэтому пришлось копать вглубь и вширь, чтобы события получили хотя бы намек на те взаимосвязи, которые в реальности пронизывают весь общественно-политический процесс независимо от эпохи.

В этой книге очень мало конкретики, а факты преимущественно вынесены в сноски, которых, наоборот, чудовищно много. Это сделано намерено. Наверняка многое из рассказанного уже знакомо читателю, а многое другое невозможно изложить кратко. По любому событию и историческому персонажу в наше время имеется громадный пласт, или, как говорят, корпус материалов, найти которые не составляет труда. Задачей же данного текста является другое: дать общий обзор происходившего с западной цивилизацией за последние пять веков, накидать общую канву событий и дать достаточно информации, чтобы читатель сам мог погрузиться в изучение тех деталей, которые покажутся ему интересными.

Введение. Как надо и как не надо изучать историю

Изучение истории — это не изучение фактов, факты сами по себе не имеют ценности: все эти события: войны, восстания, открытия и катастрофы уже случились, и знание их подробностей, точных дат и последовательностей никак не обогащает человеческий опыт, не позволяет систематизировать данные и делать выводы, в чем и заключается смысл любой науки. Изучение истории — это понимание логики исторического процесса, взаимосвязи событий, причин, следствий, отношений между людьми, народами, государствами. Это обобщение, поиск закономерностей и, в конце концов, попытка использовать накопленные сведения для прогнозирования. Мы изучаем прошлое не из праздного любопытства, но исключительно ради возможности предсказывать будущее.

У изучения истории есть несколько врагов: неполнота источников, часто невосполнимая, поскольку далеко не все решения, действия и события документируются, и далеко не все документы доживают до наших дней. Зачастую, исследуя тот или иной исторический период, личность или явление, историк вынужден опираться не на первоисточники, а на уже переработанный кем-то материал — мемуары, пересказы, цитаты, появившиеся, зачастую, много лет, а то и столетий спустя. Нередко приходится обращаться к трудам предшественников: статьям, монографиям, переводам — хорошо, если они созданы квалифицированно и беспристрастно. Однако, неполнота источников провоцирует, или, если хотите, заставляет додумывать недостающее: причинно-следственные связи, логику действующих лиц, обычаи и даже события. Построенная на таких домыслах теория служит основой для дальнейших изысканий и через некоторое время уже невозможно понять, какие события и процессы имели место в действительности, а какие только предполагаются с той или иной степенью обоснованности. Такое «домысливание фактов» неизбежно для получения завершенной теории из неполных данных, но добросовестный историк обязан всегда отдавать себе отчет, какие из его утверждений имеют достоверную доказательную природу, а какие получены путем умозаключений. И максимально полно раскрывать источники своих выводов.

Еще более сложный противник — политизация истории, стремление подменить изучение имевших место явлений доказательством своей точки зрения. Как любая «подгонка под ответ», такой подход не имеет ничего общего ни с наукой, ни со знанием, являясь разновидностью пропаганды, а с точки зрения исследователя — фальсификацией. И никакие сколь угодно благие намерения оправдать эту фальсификацию не могут — невозможно сделать верные выводы из заведомо ложных доводов, придуманные трактовки могут складываться в логические цепочки, но эти цепочки не соответствуют существовавшим в действительности. Нравится нам это, или нет, но в истории, как в любой науке, нет понятия добра и зла, хорошего и плохого, есть истина, то есть все, что имело место в действительности, и ложь — то есть все, что в действительности места не имело.

Но самый главный враг изучения истории — анахроничность мышления. Мы, люди своего времени, осмысляем прошедшие события через призму собственной этики, опыта, знаний и культуры. Мы думаем так, как думают люди 21 века, запустившие в небо космические корабли, построившие атомные электростанции, утвердившие в значительной части земного шара принципы гуманизма и какой-никакой демократии. Но люди прошлого, даже недавнего, не говоря уже об отдаленном, мыслили по-другому. У них был другой опыт, другие знания, другая ценность жизни, своей и чужой, другие мотиваторы. Очень трудно, почти невозможно, понять не то, что викинга X века, вся недолгая жизнь которого состояла из попоек, драк и работы веслом, но даже солдата Первой Мировой, готового отдать жизнь за личные интересы австрийского, прусского или русского императора, не имевшие к этому солдату почти никакого касательства. Нам, жителям стран, где люди более или менее равны хотя бы на словах, трудно смириться с тем, что большую часть человеческой истории такое равенство отнюдь не считалось нормой. Равенство полов, рас, сословий, почетность труда, ценность искусства — все эти вещи кажутся нам очевидными, но в прошедшие эпохи они могли восприниматься как вздорные, кощунственные и даже преступные. И, если мы хотим понимать логику исторического процесса и делать из нее обоснованные, практически применимые выводы, в первую очередь нам необходимо думать, или хотя бы пытаться думать так, как думали люди изучаемой эпохи, жить их этикой, моралью, стереотипами и идеями, даже если с позиции нашего времени они кажутся смешными и аморальными.

Кто выиграл и кто проиграл Вторую Мировую войну

Нелепый вопрос. Каждый знает, что войну выиграла антигитлеровская коалиция, а проиграли Германия и Япония. Это общеизвестно, и о том есть акты о капитуляции от 1945 года.

Хорошо. Поставим вопрос по-другому. Кто выиграл и кто проиграл в результате Второй Мировой войны? И, хотя эти вопросы эквивалентны, в новой формулировке ответ уже совсем неочевиден. Особенно, если посмотреть на него не с позиций 1945 года, а с высоты того, что мы знаем сейчас.

А знаем мы многое. Во-первых назвать победителем в войне «антигитлеровскую коалицию» будет по меньшей мере смело: на момент окончания этой самой войны отношения союзников между собой в ряде случаев были хуже, чем с противником. Настолько, что американский генерал Паттон всерьез рассуждал о марше на Москву, а советский Генштаб прорабатывал план захвата Европы до Атлантики. И, как только дым рассеялся, вчерашние братья по оружию немедленно схлестнулись между собой — сначала понемножку в Западном Берлине[2], затем всерьез в Корее[3] и далее практически повсеместно. Неизбежность этого была понятна еще до войны, сам союз очень разных политических режимов изначально был непрочным и даже, в какой-то степени, противоестественным, поэтому невозможно считать его некоторым коллективным победителем. Потому посмотрим, что принесла война своим основным участникам по отдельности.

Советский Союз вынес на себе основную тяжесть потерь. Две подряд военные катастрофы летом 1941 и летом 1942 вкупе с оккупацией самых густонаселенных территорий, голодом 1946 и колоссальным перенапряжением экономики привели к гибели от 15 до 20 процентов населения страны[4]. Цифра умопомрачительная и сравнимая только с потерями Германии в Тридцатилетней войне и разгромом конкистадорами индейских цивилизаций. В обмен на эти жертвы СССР… остался по существу при своих. Значимых территорий не приобрел, если не считать таковыми Курильские острова[5], «сфера влияния» в Восточной Европе оказалась непрочной и скрепленной только военной силой[6], новообретенный сателлит Китай в конце концов основательно рассорился со своим «родителем»[7], перерос его и превратился в самостоятельную политическую силу. В экономическом смысле хрупкое довоенное благополучие восстановить так и не удалось, даже несмотря на «трофейные» немецкие технологии и репарации, а брошенные на восстановление страны ресурсы быстро сгорели в огне новой войны — холодной. В результате советский человек, воин-освободитель и номинальный победитель, так и не стал богатым, счастливым и процветающим. Война ничего ему не дала, кроме глубокого морального удовлетворения и не менее глубоких моральных травм.

Франции повезло. После разгрома 1940[8] и оккупации 1942 такого государства могло вовсе не сохраниться на карте. Английские и американские политики не имели особого желания его восстанавливать, и только политический гений де Голля, сумевшего убедить Сталина в необходимости противовеса англосаксонскому блоку, и Черчилля в целесообразности противостояния социалистической экспансии, позволили французам не только сохранить страну, но и быть причисленными к числу держав-победительниц. Расплатой за успех стала потеря колоний, которых у довоенной Франции было немало, правда до сих пор бывшая метрополия имеет на многие из них решающее влияние. В целом, учитывая масштаб трагедии, Францию вряд ли можно отнести к проигравшим. Но и к выигравшим, естественно, тоже.

Англия. Забудьте об Англии. Это сейчас мы знаем Англию, как маленькое островное государство, которое еще надо отыскать на глобусе. В войну вступала не Англия, а Британская Империя, крупнейшая из когда-либо существовавших стран, с землями на всех обитаемых континентах. Вступала далеко не в лучшей форме, и досталось ей более, чем сполна. И, хотя в Битве за Британию собственно Англию удалось отстоять, хотя наиболее крупные и значимые доминионы: Индия, Канада, Австралия практически не пострадали, падение Сингапура, бомбардировки Дарвина и высадка немцев на Крите наглядно показали: защищать колонии по всему миру метрополия более не в состоянии. И, поскольку именно на этом, на предоставлении защиты в обмен на ресурсы и рынки, зиждилась вся колониальная система, послевоенная история Британской империи оказалась короткой, превратив сверхдержаву викторианской эпохи в тот огрызок, который мы теперь знаем. По всей видимости именно Британию надо признать главным пострадавшим от Второй Мировой войны государством.

Соединенные Штаты. Тут все наоборот. Война вытащила США из Великой депрессии[9], и не просто вытащила, а втащила прямиком в статус сверхдержавы. Сначала — одной из двух, а затем и единственной. И, хотя Америке пришлось кормить и вооружать практически всех своих союзников[10], а за некоторых — еще и воевать, если бы Гитлера не существовало, американцам следовало бы его придумать. Справедливости ради следует признать, что блестящая победа США в то время была далеко не очевидна, и обязана ей Америка не столько военным и политикам, сколько невероятной, выходящей за рамки представимого, экономической мощи, а также физикам Манхэттенского проекта, чьи результаты позволили оперативно закрепить успех.

Америку следовало бы объявить единственным очевидным победителем, или, если хотите, «выигравшим от войны», если бы не совсем уж эпический взлет Китая. Довоенный Китай — это руины древней цивилизации, на которых последовательно оттоптались три поколения европейцев. Бесконечная гражданская война, японская оккупация и статус нищей колонии без собственной государственности — вот удел Китая тридцатых. Разительный контраст с ядерной державой и постоянным членом Совбеза ООН, не правда ли? Конечно, превращение Золушки в принцессу состоялось исключительно благодаря масштабным советским вливаниям, возможно, тем самым, которые могли бы сделать положение людей в СССР соответствующим статусу победителей. Но, если бы не война, не было бы не только вливаний, но даже повода для них. Так что Китай по совокупности выиграл даже больше Соединенных Штатов, хотя его вклад в победу, несомненно, гораздо меньше.

А что же с их противниками, номинально проигравшими и безоговорочно капитулировавшими?

Германия, по крайней мере ФРГ, через 10 лет после капитуляции — снова одна из крупнейших, а затем и безоговорочно крупнейшая экономика Европы. Впоследствии — бесспорный лидер Европейского Союза. Ценой гибели 10 % населения (тоже цифра, поражающая воображение) и гигантского национального унижения, страна приобрела новых союзников, новый вектор развития и, по факту, достигла всего, чего добивалась. И с политической, и с экономической точки зрения, в перспективе десятилетий Германия — победитель в войне, а не проигравший.

То же можно сказать о Японии. Правда, для нее отказ от территориальных притязаний в обмен на ускоренное экономическое развитие, получился менее благоприятным и не столь долгосрочным, а нехватка земли, перенаселенность и замкнутость сказываются и по сей день. Учитывая изначальные амбиции и статус безоговорочного лидера Восточного полушария, приобретенный в начале ХХ века и потерянный в 1945ом, Япония, видимо, все-таки проиграла. Хотя и не так много, как могла бы, чему причиной, как ни странно, достаточно быстрый и относительно безболезненный выход из войны, спровоцированный двумя атомными бомбардировками. Доведись японцам ходить в банзай-атаки на Хоккайдо, результат мог бы быть гораздо хуже.

Пожалуй, нельзя обойтись без пусть провокационного, но все же весьма показательного штриха. Одной из главных трагедий Второй Мировой, разумеется, является Холокост. Геноциды были и до, и после, но ни один из них даже близко не дотягивает до уничтожения шести миллионов человек. Но есть и другая сторона: сверхуспешное государство Израиль своим появлением целиком обязано войне, а в значительной мере — конкретно Холокосту. С точки зрения политической истории, европейских евреев, как и китайцев, нужно относить к пусть тяжело, катастрофически, пострадавшим — но выигравшим.

Как видим, оценка победителей и побежденных не по итогам сражений, а по результатам исторических процессов, радикально разнится с общепринятой. Но то страны. А как обстоят дела с человечеством в целом? В конце концов, мировая война — такая штука, которая затрагивает всю совокупность людей и меняет суть отношений между ними не только применительно к отдельным нациям, но и в целом.

С общечеловеческой точки зрения все совсем неоднозначно. Гибель за короткий период десятков миллионов людей, причем в самых развитых и цивилизованных на тот момент странах, резко повысила эмпирическую ценность жизни. Наряду с тотальным распространением гигиены и антибиотиков[11], радикально снизившим детскую смертность и смертность вообще, осмысление обществом войны и ее последствий привело к тому, что люди стали ценить свою жизнь несравненно выше, чем раньше. Причем независимо от объективных критериев собственной успешности, полезности и перспективности. На протяжении большей части человеческой истории жизнь котировалась исходя из логики использования индивида обществом: молодой человек дороже старика, если только старик не обладает какими-то уникальными знаниями и навыками, мужчина ценнее женщины, здоровый важнее больного, генерал, дворянин — несоизмеримо значимее безродного рядового. Подобная «рациональная» трактовка сохранялась и в военное время: для солдата закрыть генерала от пули считалось доблестью, но генерал, прикрывающий солдат под огнем считался бы как минимум идиотом.

Фашизм, как учение о врожденном неравенстве, точнее неравноценности людей, произвел на человечество настолько неизгладимое впечатление, что в качестве ответа, зародилась целая новая правовая теория — учение о правах человека[12]. Правах, вытекающих не из каких-либо заслуг, а из самого факта существования, и, что является еще более сильным утверждением, равенства этих прав, независимо от того, что тот или иной человек из себя представляет. Это учение, за небольшими исключениями ставшее к нашему времени нормой, в свою очередь породило целый набор следствий, как положительных, так и отрицательных. К первым относится отказ от масштабных войн и общее снижение роли силы в решении конфликтов: не будем забывать, что даже к началу ХХ века война, как способ урегулирования политических проблем, считалась вполне приемлемым инструментом. Резко снизилась роль всяческих дискриминаций: быть негром, индусом, гомосексуалистом или женщиной больше не означает навсегда остаться в ущемленном положении. Неизмеримо выросло количество социальных лифтов, даже в традиционно «правых» странах, таких, как США и Великобритания, родиться в бедной семье без титулов и статуса больше не является пожизненным приговором.

С другой стороны, резко выросла и продолжает расти зависимость человека от государства. Обеспечение даже базовых прав — а трактовка прав человека все время расширяется — требует от правительств значительных расходов. И, если в довоенный период человек, исключая советского, большую часть заработанного расходовал по своему усмотрению, то теперь десятки процентов, а иногда и большая часть национального продукта распределяется через налоги и государственные механизмы, ни одно дело, и даже собственно повседневная жизнь, не происходит без государственного участия и регулирования, что, наоборот, ранее нормой не считалось. В итоге в выигрыше оказались стабильность и гарантии благополучия, в проигрыше — перспективы и возможности самореализации. И, разумеется, вся довоенная организация мира — в условиях всеобщего равенства прав колониальная система, основанная на «бремени белого человека»[13] принципиально невозможна. Считать ли распад колониальной системы злом или благом — ответ на этот вопрос у каждого свой.

Кто за что воевал

Любая война начинается из каких-то соображений. Никто не бросается на соседа с шашками и пулеметами просто от того, что он злой, а сосед — добрый. Впрочем, государства не бывают ни хорошими, ни плохими — в них может быть тот или иной режим, социальный строй, система управления — и только. Когда мы говорим о причинах любой войны, мы должны забывать понятия «лучше» и «хуже», «свои» и «чужие», отрешаться от личных пристрастий и предпочтений, изучая только вопрос о том, кто чем руководствовался и к каким целям стремился.

Также и с результатами. Героизм и трусость, величие и немощь, подвиг и предательство — все чувства и эмоции, которые высвобождает война, не имеют никакого отношения к ее итогам. Ганнибал был великим полководцем, десятилетиями наводившим ужас на крупнейшую державу мира. Но Пунические войны Рим выиграл, Карфаген проиграл, и теперь все мы — наследники римской цивилизации, а не карфагенской. Это касается любой войны, хоть Отечественной, хоть Троянской. Смысл и основа любой науки в ее беспристрастности.

Война, как правило, штука необязательная. Это ведь только в сказках встает король поутру и думает: «А не послать ли мне армию на соседа»? В реальности же война — это инструмент политики, способ достижения целей. Один из многих. Если этот инструмент оказывается, или кажется, оптимальным, только тогда политики зовут генералов. И образ единственного супостата-разжигателя, агрессора и виновника всех зол, почти всегда придуман задним числом. Редко, очень редко, случается так, что одна из сторон хочет воевать, а другая всеми силами старается войны избежать. А Второй Мировой войны, как, впрочем, и первой, хотели все, или почти все. У каждого из основных участников были свои поводы повоевать.

Советский Союз… нет, Советский Союз не хотел захватить весь мир — сказать так было бы слишком примитивно, да и попросту неверно. Советский Союз хотел, чтобы весь мир стал коммунистическим раем. Для этого им был создан специальный международный орган — Коминтерн[14] — коммунистический интернационал — призванный сподвигнуть все страны принять единственно правильный социальный строй. Самостоятельно, или с вооруженной помощью уже осознавших его прогрессивность. Добровольно устанавливать диктатуру пролетариата[15] никто, особенно, не спешил, хотя попытки были, и некоторые едва не увенчались успехом — значит Красной армии надлежало немного подсобить угнетаемым массам. И, как только представилась такая возможность, СССР принялся помогать соседям перенимать идеалы социализма с энтузиазмом, плохо вяжущимся с миролюбием[16].

Германия, в отличие от других сторон конфликта, свои мотивы не скрывала. Первые, весьма значительные, экономические успехи национал-социалистов требовали развития. Унижение Версальского мира[17] ущемляло немецкую гордость, а теория расового превосходства, охотно принятая нацией, чувствующей себя незаслуженно обиженной и подавленной, означала, что именно немцы, как высшая раса, должны занимать главенствующее положение над остальными. С политической точки зрения позиция, кстати говоря, заведомо проигрышная, поскольку исключает массовую поддержку населения завоеванных территорий[18].

Для Японии война была тем же, что и для Германии — средством расширить сферу влияния и обеспечить японцам их «заслуженное» место правящей нации среди других азиатских народов. Плюс перенаселенность и скудность природных ресурсов объективно диктовали Стране Восходящего Солнца необходимость внешней экспансии.

В Великобритании и Франции назревал, да уже и вызрел, острейший колониальный кризис: напряжение сил Первой мировой подорвало экономику и, особенно, военную мощь западных стран. Содержать, защищать, снабжать квалифицированными администраторами, гарнизонами, учителями, врачами, миссионерами, да даже торговцами большую часть земного шара стало непосильным удовольствием, экономика трещала, правительства теряли популярность, требовалась свежая повестка дня, повод сплотиться и вкус побед.

И только США, как ни странно, ничего не было нужно. Это впоследствии, правда, очень скоро выяснилось, что вызванный войной экономический бум окончательно выведет страну из депрессии и придаст импульс, которого хватит практически на столетие. Но в момент начала войны, США вполне устраивала роль заокеанского наблюдателя и торгового партнера, снабжающего дружественные страны, но не влезающего в чужие драки. Даже захват Японией британской и голландской Ост-Индии не стал для Америки поводом вступить в войну[19], и только непосредственный удар заставил Соединенные Штаты снова отказаться от следования доктрине Монро[20] и невмешательства в европейские и азиатские интересы.

Повоевать хотели все, но с кем и против кого оставалось неясно до последнего момента. Одна пара противников считалась практически определенной в течение последних 20 лет: СССР и Великобритания. Обе страны систематически готовились к войне друг с другом, разрабатывая технику, вооружение, доктрины и уставы исходя из возможностей потенциального противника. Для этого существовало предостаточно оснований.

Во-первых Англия, ни ее элита, ни общественное мнение, не могли простить большевикам предательства Антанты[21]. Да и расстрел царской семьи — близких родственников британского правящего дома, не вызывал никаких теплых чувств к новой российской власти. В свою очередь, активная поддержка британцами белого движения и прямая интервенция в ходе Гражданской войны — вызывали гнетущие воспоминания у советских руководителей. Но главное, разумеется, не прошлые обиды, а очевидный антагонизм политической и социальной организации: с одной стороны — сословная монархия, колониальная империя с капиталистическим укладом и институциональным неравенством в качестве принципиального государствообразующего элемента. Еще раз вспомним о том, что Англия довоенная — это страна, где премьер-министр — потомок герцогов Мальборо[22], офицеры преимущественно дворяне, а аристократия — как родовая, так и финансовая — играет решающую роль в управлении государством. С другой стороны Советская Россия — государство, последовательно вытравливающее любые отголоски социального неравенства, подчеркнуто интернационалистическое и официально провозгласившее власть бедноты. И, одновременно, столь же подчеркнуто стремящееся насадить свой «единственно правильный» общественный строй по всему миру. В то время, как Британия уже давно укореняет свой — колониальный, и тоже повсеместно. Системный конфликт был настолько ясен, что никто даже не пытался его скрывать.

А вот конфликт Германии с любой из сторон был далеко не очевиден. Здесь надо отметить, что сейчас мы знаем Гитлера, как альтер эго сатаны, а его партию, как воплощение абсолютного зла. Один из самых частых вопросов, например, про финнов или румын — «как они могли воевать за Гитлера». Но люди тридцатых годов ХХ века смотрели на вещи совершенно иначе, для большинства из них национал-социалистский режим отнюдь не был чем-то заведомо плохим и уж тем паче нерукопожатым. Во первых Гитлер пришел к власти вполне законно, путем самых честных и демократических выборов, которые в принципе проводились на тот момент. Легитимность канцлера и его партии никто не оспаривал, и немецкое правительство признавалось во всем мире. Налицо были также весьма солидные экономические успехи, достигнутые за рекордно короткий срок, а также невиданный национальный подъем и единение. Многие политики того времени открыто завидовали германскому коллеге и старались учиться на его примере.

Никакой особенной жестокости за фюрером и его сторонниками также на тот момент не числилось. «Ночь длинных ножей»[23] — обычные внутрипартийные разборки, какие случаются во многих странах и сейчас, для того беспокойного времени не представляла ничего необычного. Да и по масштабу выглядела весьма умеренно: на фоне, например, сталинских политических процессов — так вовсе ни о чем. Да, НСДАП отличалась весьма специфическим отношением к коммунистам и евреям, Нюрнбергские расовые законы выглядели неприятно… Но и здесь не прослеживалось ничего необычного — ненависть к большевизму была, а местами и остается характерной чертой западного менталитета, а расовая и национальная сегрегация, включая законы, очень похожие на немецкие, сохранялась, например, в США даже после войны. Да, Гитлер был довольно эксцентричной личностью, неприятным партнером по переговорам и упертым фанатиком-патриотом, но ни одна из этих черт не дискредитировала его, как политика. А до газовых камер и массовых расстрелов военнопленных оставалось еще несколько лет и всерьез такое развитие событий никак не рассматривалось.

Отношения Советского Союза с Германией до войны были неровными, но большую часть времени — скорее позитивными: сказывалась общность интересов европейских изгоев. Версальский мир выбросил обе страны на обочину мировой политики и помогать друг другу было для них естественнее, чем враждовать. Кроме того, немецкий народ в массе явно тяготел к социализму и чуть было не организовал второе в Европе социалистическое государство, что также роднило между собой если не правящие режимы, то по крайней мере нации.

Еще более противоестественным казался многим конфликт между Германией и Англией. Несмотря на противостояние Первой мировой, между странами существовала двухвековая традиция сотрудничества, скрепленная этнической близостью народов и кровным родством аристократии. С точки зрения расовой теории англичане никак не могли считаться неполноценной нацией, поскольку относились к тем же германским народам — саксам и кельтам. Британские короли были этническими немцами и в принципе ни у Германии не было серьезных исторических претензий к Англии, ни наоборот. Наконец, странам было особо нечего делить: общей границы и территориальных претензий не имелось, а британские колонии, в отличие от начала столетия, уже не представляли для немцев особенного интереса. И в немецкой, и в британской элите существовали мощные фракции, считавшие, что интересы двух государств в предстоящей войне практически совпадают. И, чтобы в итоге оказаться по разные стороны баррикад, немцам в итоге пришлось отречься от Гесса[24] — второго человека в государстве, а англичанам — от Эдуарда VIII[25] — своего законного короля.

На востоке тоже все было запутано до предела. Россия и Япония с начала столетия находились в весьма напряженных отношениях и несколько раз воевали между собой — однажды по-крупному и много раз по мелочи. Японское правительство не скрывало притязаний на Дальний Восток, но не могло одновременно воевать и на западе, и на юге, а одновременный конфликт и с европейскими метрополиями, и с СССР, и с США выглядел откровенным самоубийством. В то же время Советскому Союзу от Японии не нужно было ничего, кроме мира, его основные интересы формировались в Европе, а не в Азии[26].

В итоге вся дипломатия в Европе свелась к тому, что англо-французская коалиция с одной стороны, и СССР с другой, ударно науськивали Гитлера друг на друга из соображений «стравить наци с врагом, как следует подготовиться, а потом навалиться на победителя». В итоге всей этой византийщиной лучше всего воспользовались немцы, сначала при пассивной поддержке Запада собравшие под себя центральную Европу, потом с советской помощью разгромившие Францию и обескровившие Англию, и, наконец, нанесшие сокрушительный удар на восток. В Азии советская дипломатия оказалась эффективнее, и удар Японии пришелся по англичанам, голландцам, а затем по Соединенным Штатам.

Но такой расклад сложился в самый последний момент, и в общем-то был вовсе необязателен. Уже в ходе Второй Мировой, когда Красная армия, заливая кровью карельские болота рвалась в Финляндию, французские добровольцы грузились на суда, намереваясь защитить финнов от «большевистской агрессии», а британские доминионы слали в Хельсинки самолеты и оружие. Промедли вермахт с разгромом Франции — никакой антигитлеровской коалиции с участием СССР могло бы и не получиться, тем паче, что в Польшу, и тем самым в войну, Советский Союз вступил заодно с Германией. А если бы вместо Перл Харбора бомбардировке подвергся бы Владивосток, Соединенные Штаты вряд ли стали бы активно этому препятствовать. Все три военно-политических блока не питали друг к другу абсолютно никакой симпатии, и охотно объединялись в любой комбинации, имея конечную цель максимально ослабить, а если повезет, то и уничтожить оба остальных.

Стоит ли удивляться, что как только скорая победа над Германией стала очевидной, вчерашние союзники перессорились между собой? Да и вряд ли можно назвать ссорой то, что представлялось скорее политической целесообразностью. Сталин, Рузвельт и Черчилль могли собираться хоть в Ялте, хоть в Тегеране и договариваться о сферах влияния и послевоенном устройстве мира, все эти договоренности оставались исключительно вынужденным компромиссом, ибо представления о том, что справедливо, правильно и соответствует их «национальным интересам» были практически противоположны изначально.

Танки против танков

Мальчики любят танчики и, зачастую, представляют себе войну, как столкновение танковых армад. Т-34 с одной стороны, «Тигры» и «Пантеры» — с другой. Танки создают ощущение защищенности и безнаказанности одновременно: как будто у тебя самого вырастает тысячесильный мотор и длинная всепробивающая пушка, укрытые толстой броней, против которой бессильно любое другое оружие.

Миф о непобедимости танковых армад — чисто советское явление, наследие даже не Второй Мировой, а ядреной довоенной пропаганды, убеждавший красноармейцев, что бояться, в сущности, нечего — толстая броня и могучие моторы сделают войну легкой и безопасной.

Несмотря на не слишком впечатляющие результаты, в России танки любят и по сей день, запасая их впрок в количествах, для остального мира недостижимых. Как тут не вспомнить, что и перед войной у СССР танков было больше, чем у всех остальных держав, взятых вместе. От жестоких разгромов это, к сожалению, никак не спасло.

Справедливости ради, танки не создавались и не претендовали на роль универсального оружия. Они появились в Первую Мировую, когда стало понятно, что при тогдашнем уровне техники пехота практически не имеет шансов прорвать хорошо укрепленные рубежи противника, что кавалерия неэффективна против пулеметов и сплошного фронта, и нужно что-то совершенно новое, чтобы вывести войну из окопного тупика. В Первую Мировую вообще много чего пробовали: и аэропланы, и дирижабли, и боевые отравляющие вещества. Танки прижились, но прижились в двух качествах: как оружие прорыва (в Англии их называли «пехотными», а в СССР «средними» и «тяжелыми») и как мобильное средство, чтобы гонять по тылам противника после успеха этого самого прорыва, взамен кавалерии (в Англии такие танки так и называли — «кавалерийские», а в СССР — «легкие»). Первые впоследствии так и остались танками, вторые — трансформировались в разнообразные бронетранспортеры, боевые машины пехоты и даже просто вооруженные джипы, наследники знаменитых тачанок.

Как только танки показали свою применимость, встал вопрос о борьбе с ними — на всякое оружие немедленно появляются средства противодействия. Ответом стала противотанковая артиллерия, противотанковые ружья, а к концу войны — ручные противотанковые гранатометы: базуки и фаустпатроны. То, чем можно максимально плотно насытить обороняющиеся порядки пехоты: танк — оружие нападения, их появление на поле боя внезапно, и везде к нему следует быть готовым.

У противотанковой артиллерии, средства, в принципе, эффективного, было два недостатка — низкая мобильность и малая защищенность. И, хотя стрельба с места, желательно из засады по пристрелянным ориентирам, гораздо эффективнее стрельбы на ходу, у танка тоже есть пушка, и он быстро перемещается туда-сюда. Поэтому, как только появилась возможность, артиллерию стали ставить на колеса или гусеницы и защищать какой-никакой броней. Не такой толстой, как у танка — иначе она станет дорогой и неповоротливой, но чтобы от осколков прикрывала. Так появились самоходные орудия — оружие, на танк похожее, но, преимущественно, оборонительное.

Задача танка — рвать на всем газу по траншеям и окопам противника, помогая своей пехоте идти в атаку. Задача самоходки — тихо выдвинуться на удобную позицию, накрыть противника парой залпов, и перебраться в другое место до того, как от него прилетит ответ.

Война «танки против танков», столь популярная у мальчишек всех возрастов — явление, которого профессиональные военные изо всех сил стремились и продолжают стремиться избегать. Конечно, бронированный ящик с пушкой можно использовать и по такому назначению — но зачем? К чему подвергать опасности дорогостоящую технику, отправляя ее заниматься делом, для которого она совершенно не приспособлена, если есть более простые, дешевые, и не менее эффективные средства?

В тех же случаях, когда танки все-таки сталкивались с танками, это происходило преимущественно случайно. И обе стороны, ошарашенно вращая башнями, старались поскорее убраться к своим — отрезанный от пехоты танк — гарантированная добыча для противника. Кстати, в дотанковую эпоху именно так вела себя кавалерия: разгон — короткая сшибка — разъехались. Потому, что стоит появиться на поле брани крепко стоящему на ногах человеку с ружьем — и конник становится легкой мишенью для пули. Джеб Стюарт[27] тому порукой.

Второй фронт и товарищи по оружию

От любого исторического явления, события или процесса у нас остаются источники: свидетельства очевидцев, воспоминания, археологические находки. Они служат первоисточником наших знаний, но не заменяют взвешенного анализа — людям, находящимся внутри событий трудно судить о них объективно и беспристрастно. Как правило современники так, или иначе заинтересованы, ангажированы какой-либо точкой зрения, и только с высоты прошедших лет можно увидеть более, или менее объективную картину того, что имело место на самом деле.

Кроме того, очевидец видит событие с одной строго определенной точки зрения. Логика и контекст остальных участников ему, как правило, неизвестны. Поэтому, чтобы понять природу исторических процессов, приходится анализировать все множество источников — чем больше, тем лучше.

От фронтовиков нам досталась легенда-мечта, мол советский народ вынес всю тяжесть войны в одиночку потому, что союзники не открыли второй фронт. Не желали сражаться за общее дело, отделывались подачками.

Легко понять, откуда она взялась: когда сидишь в окопе под пулями, отступаешь по снегу и грязи, голодаешь и бросаешься на пулемет, хочется, чтобы случилось чудо, спустился с неба добренький боженька, или явилась нежданная помощь и принесла спасение и надежду.

Когда об открытии второго фронта рассуждает советский солдат, или офицер, знающий о состоянии дел из многократно перелопаченного цензурой «боевого листка», это простительно. Но, скажем, Сталин постоянно требовавший от союзников открытия второго фронта, был осведомлен гораздо лучше. На что рассчитывал он? Кто должен был ударить в спину вермахту, где и когда?

До 1941 говорить о втором фронте не приходится. Вернее, западный фронт тогда как раз существовал, но был тогда не только первым, но и в основном единственным. Советский Союз в тот момент с Германией не воевал, поскольку, по официальной версии, «был не готов», зато воевал с Польшей — на стороне немцев, и с Финляндией[28] — на своей собственной.

Больше всего военная помощь союзников пригодилась бы как раз в 1941, в тяжелое время котлов и отступлений. Когда все силы Гитлера были брошены на восток, самое время ударить на него с другой стороны… но кому? Франции, как державы, более не существует, ее ошметок — режим Виши, союзен Германии. Америка в войне не участвует, сухопутной армии по-существу не имеет, а ее флот весь собран на Тихом океане в ожидании предстоящей драки с японцами. Это к концу войны Америка станет первоклассной военной державой, а кораблей у нее будет столько, что их без сожаления можно будет пачками топить при ядерных испытаниях[29]. А в 1941 воевать на востоке ей практически нечем.

Как и Англии. Ее армия деморализована, вооружение брошено в Дюнкерке. Только что английские летчики с трудом предотвратили вторжение на Британские острова[30], случись оно — сопротивляться было бы некому и нечем. Кроме того, нужно охранять многочисленные колонии, в то время, как флот — единственное, чем империя действительно располагает, распылен и несет потерю за потерей. Когда в конце года понадобится защищать Сингапур[31] — одну из главных военных баз и самых значимых владений короны, все, что сможет сделать Британия — отправить пару линкоров. Которые и найдут там быстрый и бесславный конец[32]. Англии образца 1941 не до второго фронта, ее больше заботит уцелеть в принципе.

Тогда может быть 1942? Как пригодилась бы новость о высадке в Нормандии в разгар сражений под Харьковом, во время обороны Севастополя, в самый трагичный момент, когда все рушилось и горело. Но лето сорок второго года — страшное время не только для Советского Союза, это страшное время для всех. Немцы на Крите. Итальянцы топят один за другим мальтийские конвои. Роммель гонит англичан к Египту — Средиземное море почти потеряно. А для стран Оси это не только безопасность с юга и свобода морских коммуникаций, но и выход на Ближний восток, к арабской нефти, главному ресурсу, которого им так не хватает. Японцы от души метелят янки, дело пахнет высадкой в Австралии, а то и в Орегоне. После Перл Харбора защищаться почти нечем, одни и те же кораблики снуют по всему громадному океану, прикрывая то юг, то север. Даже внезапная победа при Мидуэе[33] ничего особенно не меняет, это сейчас мы знаем, что она стала переломной, но тогда за ней снова следуют неудача за неудачей. В 1942 Япония и Германия все еще сильнее Союзников, и только к концу года, после Эль Аламейна соотношение начинает меняться. Этим пользуются незамедлительно — в ноябре американцы с англичанами высаживаются в Марокко и Алжире, для немцев и итальянцев вечер перестает быть томным. Но это, разумеется, не тот второй фронт, о котором мечтает измученный и чудом уцелевший советский солдат, и который все еще нужен Сталину.

Тогда может быть 1943? В сорок третьем второй фронт случается. Союзники высаживаются на Сицилии[34], а затем в Италии, откуда до Германии в общем-то рукой подать. Триумфальное шествие к Риму выводит Италию из войны, но как только место обороняющихся занимают немецкие войска, начинается тяжелая многомесячная рубка за Монте Кассино: вермахт 1943 — все еще достойный противник, которого нельзя быстро сокрушить ударами необстрелянных новичков. Это, кстати, Красная армия сполна ощутила на Курской дуге парой месяцев ранее — несмотря на многократное превосходство во всем, несмотря на точное знание планов противника благодаря собственной и британской разведке, несмотря на то, что немцы уже не располагали превосходством в воздухе, советские войска вели ожесточенные бои и переломили исход сражения только когда у противника иссякли всяческие ресурсы. Которые можно было бы пополнить войсками с юга, но теперь им приходилось впахиваться за итальянцев. Это все еще не тот «второй фронт», но это все, что могли сделать на тот момент союзники в Европе.

А в сорок четвертом второй фронт случается по-настоящему, но теперь он нужен Сталину, как кошке пятая нога. Сталин уже не сомневается в своей способности самостоятельно освободить Европу, и распорядиться победой по собственному усмотрению. Но и союзники отлично понимают, что пока они ломятся в закрытую дверь Аппенин, Т-34 могут докатиться до Атлантики. И тогда попробуй подвинь их обратно. После высадки в Нормандии, война превращается в гонку, цель которой — получить как можно больший кус перед неизбежным послевоенным дележом. Спешка дается большой кровью, совсем необязательной в условиях, когда победа уже совершенно неизбежна, но теперь она вызвана геополитикой[35], желанием не только выиграть войну, но и выиграть от войны. Апофеозом становится двукратная капитуляция Германии: сначала седьмого мая в Реймсе без участия СССР, а затем восьмого — в полном составе. В итоге запад празднует победу восьмого, а Россия — девятого — в зависимости от того, кому какая капитуляция больше нравится.

Собственно, именно такая долгожданная высадка в Нормандии и привела к тому, что Советский Союз практически ничего не выиграл от войны. Правда, очень скоро он смог немного поквитаться, устроив гонку на востоке: разгром Квантунской армии был для американцев точно такой же медвежьей услугой, формально — исполнением союзнических обязательств, а фактически — борьбой за кусок послевоенного пирога[36]. В августе 1945 США без больших трудностей наваляли бы микадо[37] и без посторонней помощи, но тогда сегодня мы имели бы капиталистический Китай под правлением гоминьдана[38].

С самой большой в мире, закаленной в боях армией, лучшей техникой поля боя и готовностью сражаться до последнего солдата, Сталин мог бы претендовать и на большее. Но вовремя сброшенные «Малыш» и «Толстяк»[39] и наличие у Штатов стратегических бомбардировщиков, способный при необходимости донести атомную бомбу хоть до Москвы, убедили генералиссимуса согласиться на довольно скромный вариант дележки. После этого советская армия начала понемногу демобилизовываться и распускаться по домам. Но горечь обиды Сталин не простил ни своим, ни чужим, американцы отныне получали подножку везде, где можно, а дело Шахурина[40] ознаменовало возобновление репрессий против всех, кого можно было хоть как-то обвинить в неудаче.

А мог бы Гитлер победить?

Говорят, что история не любит сослагательного наклонения. Тем не менее, чтобы понять причины тех, или иных решений и логику их принятия, часто необходимо рассматривать альтернативные сценарии развития событий. Ведь современники не знали, чем кончится дело, а потому опирались на предположения, в том числе не оправдавшиеся.

Кроме того, весь смысл изучения прошлого в том, чтобы делать выводы на будущее. Как из того, что действительно случилось, так и из того, что могло произойти.

Историю не рекомендуют рассматривать в сослагательном наклонении. «Если бы, да кабы»… И, тем не менее, разговоры «что могло бы случиться» возникают постоянно, и в них есть резон: раз мы говорим о закономерностях исторического процесса, о прогнозировании будущего, о причинах и следствиях, приходится не только разбираться в том, что случилось, но и додумывать, что могло бы случиться.

Политически Германия победить вряд ли могла бы: у этого утверждения есть железобетонное объяснение. Нацистский режим зиждился на превосходстве немецкой, точнее арийской, расы. Отказаться от этого тезиса Германия не могла, именно за это превосходство воевал рядовой немецкий солдат, именно в его утверждении был для большинства смысл войны. Естественно, что такая, заведомо высокомерная позиция, исключает многие формы сотрудничества с населением завоеванных стран, фактически — любые, кроме безусловного неукоснительного подчинения. А управлять сотнями миллионов человек методом грубой силы невозможно, ни Рим, ни Британия с этой задачей не справились. Не осилил бы, по-видимому, и Рейх.

А вот с военной точки зрения победа Оси была, пожалуй, вполне возможна. По крайней мере в середине 1942 года дело Союзников висело на волоске.

На восточном фронте Харьковская катастрофа[41] и катастрофа в Крыму[42] привели к тому, что весь южный фланг Красной армии фактически перестал существовать. Наступление вермахта сдерживала только протяженность коммуникаций, да нехватка людей, чтобы занимать все увеличивающуюся территорию, и без того слишком большую, чтобы без проблем ей распоряжаться. Чтобы оправиться от удара Советскому Союзу нужны были ресурсы, но большая часть их сгорела в поражениях сорок первого и нынешних — сорок второго, а чтобы восполнять их силами эвакуированных в чистое поле заводов требовалось время. К тому же армия оставляла самые плодородные районы страны — намечался голод. А без еды ни рабочий танк не сделает, ни боец в нем воевать не сможет, даже если будет и сталь, и солярка, и станки, и доменные печи.

Можно было покрыть нехватку американским ленд-лизом[43]. Но как раз в этот момент немцы заткнули арктическую дыру, через которую он просачивался на советский север, участь каравана PQ-17 трагична не только гибелью моряков, но и захлопыванием главного логистического окна между Россией и ее союзниками.

У англичан дела немногим лучше. После успеха немецкого десанта на Крите Роммель гонит их на восток, еще чуть-чуть — и эвакуация Египта станет реальностью. А это, между прочим, не ерунда, а прямая дорога Германии к арабской нефти, не говоря уже о рукопожатии японских союзников через Суэцкий канал. Замкнув путь вокруг Евразии, немцы и японцы окружают СССР кольцом, одновременно отсекая Британию от оставшихся восточных колоний. Пока линия Гибралтар — Мальта — Александрия позволяет британскому флоту держаться, но потери средиземноморских конвоев еще ужаснее, чем арктических. Еще несколько недель — и Мальта останется без самолетов и топлива, а с падением острова Средиземное море становится немецким и итальянским[44].

В Атлантике идет суровая битва между немецкими подводниками и британскими эсминцами. Там тоже все плохо — сократить потопленный тоннаж не удается, идущие из Америки вооружение и продовольствие отправляется на дно во все более угрожающих количествах. А в Азии японцы безнаказанно занимают остров за островом, их высадка в Австралии — дело почти решенное, но нет и гарантий, что война не придет непосредственно на территорию США. Если так — все ресурсы Америка бросит на защиту себя, и тогда у русских и англичан шансы выстоять совсем призрачные.

Если посмотреть на карту глазами союзников по антигитлеровской коалиции — война для них уже проиграна, и спасти положение может только чудо[45]. Впрочем, даже и одним чудом не обойдешься, нужна целая полоса везения. И она появляется.

Первый фарт сваливается американцам. На которых неумолимо надвигается с запада победоносная японская армия и непобедимый японский флот. На пути этих армад, аккурат посередине океана, лежит крошечный атолл Мидуэй, где кроме военного аэродрома ничего нет. Но аэродром этот очень нужен и занимающим его американцам, и зарящемся на него японцам — иметь стационарный «непотопляемый» авианосец на полдороги к противнику весьма полезно.

В борьбе за крохотный Мидуэй у янки было одно преимущество: они давно уже умели читать японские шифры, и планы многих операций противника не были для них секретом. И был один недостаток: они просто хуже умели воевать. К тому же американские торпеды, наспех принятые на вооружение перед самой войной, обладали прискорбным свойством не взрываться. Подводные лодки, эсминцы, самолеты-торпедоносцы, катера выходили в героические атаки — и ничего не случалось. Люди шли на смерть в надежде нанести удар по врагу, но оружие, которым этот удар наносился, оказалось никуда не годным[46]. Летом сорок второго об этом еще никто не знал.

У атолла Мидуэй американский адмирал Нимиц устроил японцам классическую засаду. Три авианосца под прикрытием всего, что удалось собрать, затаились неподалеку от острова, поджидая неприятельский десант, сопровождаемый большей частью вражеского флота. Подстерегли — и обрушились на японцев армадой из трех с половиной сотен самолетов.

Обрушиться-то обрушились, но пользы от этого обрушения было мало. Потому, что торпеды не взрываются, летчики не обучены, координации между командирами ни на грош. Одна за другой американские эскадрильи вываливались на японский флот и гибли под огнем знаменитых истребителей «Зеро» и зенитной артиллерии авианосного эскорта. Первая, вторая, третья, восьмая… упорства летчикам было не занимать, но результат оставался прежним.

В конце концов, японцы обнаружили американский флот, и, справедливо решив, что Мидуэй никуда не денется, а вот корабли — могут, приготовились с ним поквитаться. Для этого с самолетов сняли бомбы, предназначенные для атаки наземного аэродрома, и стали вешать торпеды — топить надоедливые авианосцы. И вот тут случилось чудо, которого никто не ждал. Капитан МакКласки со своей эскадрильей заблудился в океане. И вместо того, чтобы быть сбитым в числе первых, проблуждал в теплом июньском небе лишний час. Винить его в этом было бы опрометчиво: в эпоху, когда у самолетов не было не только GPS, но и вообще каких бы то ни было навигационных систем, потеряться в открытом море было несложно. Но чудо даже не в том, что МакКласки потерялся и не был сбит, как предыдущие восемь ударных волн, и не в том, что он в конце концов все же нашел японский флот, а в том, в каком виде он его нашел. Истребители прикрытия далеко внизу заканчивают потрошить уцелевших в предыдущих атаках. На палубах сотни самолетов: механики перевешивают туда-сюда торпеды и бомбы. Зенитчики, решив, что банкет закончился, отдыхают. И только сорок четыре американских пикировщика ищут, куда пристроить свои бомбы, которые, в отличие от торпед, взрываются[47].

Захват Мидуэя не состоялся. Потеряв четыре авианосца японский флот отправится домой, впервые за войну не достигнув своей цели. Теперь мы знаем, что именно с Мидуэя победное шествие Оси[48] начало замедляться и в конце концов покатилось вспять. В тот же момент это была просто значительная победа, за которой последовали горькие поражения, причем ни одно и не два[49]. Но победа при Мидуэе означала, что Америке по-крайней мере не придется отстаивать собственную землю, а раз так, она продолжит кормить, снабжать и вооружать своих союзников.

А у тех начинались свои чудеса. И если у американского чуда было имя — капитан МакКласки, то у британского — название: «Огайо».

Главной заботой англичан была Мальта, и там все было совсем плохо. Потому, что протащить что-либо на крошечный остров посреди моря, набитого вражескими самолетами и кораблями — это почти как верблюду пролезть через игольное ушко. Адмиралтейство направляло конвой за конвоем — немцы и итальянцы раз за разом отправляли их на дно. Топливо для мальтийских истребителей заканчивалось, а без истребителей остров моментально становился беззащитен против бомбардировок, а затем и десанта, подобного критскому[50], только проще. Наконец, в качестве последней попытки, англичане собрали конвой «Пьедестал», имевший едва ли не самый мощный эскорт в истории: четыре авианосца, два линкора и целую толпу крейсеров и эсминцев. Сопровождать грузовые суда отправился целый флот, существенно превосходивший по силам, например, все советские флоты вместе взятые.

Стоило конвою начать движение, как торпедные катера, самолеты и подводные лодки привычно принялись его топить. Дело у них шло споро, и к концу перехода от транспортов мало что осталось. Они тонули, горели и взрывались, так что итоговый счет получился столь же плачевным, как и у печально известного PQ-17.

Последним уцелевшим танкером в конвое был тот самый американский «Огайо». Танкеры вообще горели и взрывались охотнее всех остальных судов, довести их до порта назначения было редким героизмом, но «Огайо» притягивал неприятности даже сверх обычного. В первый же день в него попала торпеда с подводной лодки. Для большинства судов этого было бы достаточно, но танкер продолжил идти с конвоем. Затем пикирующие бомбардировщики уронили на него несколько бомб, а один, сбитый зенитчиками, врезался сам. Наконец, через сутки танкер получил еще одну торпеду, потерял ход и превратился в руину.

Тогда упертые англичане запрягли в него, как лошадей, три эсминца, и под огнем противника потащили дальше. И на последнем издыхании дотащили. После чего выкачали авиационное топливо и использовали по назначению.

Больше на Средиземноморье немцы и их союзники успехов не имели[51].

Русское чудо обошлось без названия. Возможно, его можно было бы поименовать «глобус», или «геополитика», и оно, как водится у русских, было наименее чудесатым из всех.

Практически сразу после разгрома Красной армии под Харьковом, среди немецких генералов начался ропот. Они полагали, что в сложившейся ситуации армию целесообразно развернуть на север, на Москву, тогда как Гитлер упрямо гнал войска на восток — к Волге, и на юг — на Кавказ и Закавказье. Где они в конце концов и увязли, растянув коммуникации и застряв в плотной обороне на труднопроходимой местности.

Военных можно понять — их цель выиграть сражение, победить противника. Но германское руководство рассуждало как политики, как стратеги, его целью было не захватить столицу врага, а достичь целей войны[52]. И для этого задачи поход на Москву представлялся практически бесполезным. В первую очередь потому, что, даже, если предположить, что ее вообще удалось бы взять, толку от Москвы было немного. Это осенью сорок первого можно было предполагать, что со взятием столицы Красная армия полностью потеряет боеспособность, или советский народ восстанет против «еврейской большевистской власти», или Сталин сдастся и убежит за Урал. В сорок втором иллюзий о возможности полностью оккупировать Россию, или создать марионеточное правительство вроде режима Виши, никто уже особенно не питал. Более-менее лояльное руководство, с которым можно договориться, и хорошие территориальные приобретения вполне устроили бы Гитлера, для которого, заметим, в отличие от СССР, война не представлялась войной на уничтожение. Хорошие плодородные земли с умеренным количеством коренного населения, которыми удобно управлять и которые легко колонизировать, запасы полезных ископаемых — донбасский уголь и закавказская нефть, мягкий привычный среднеевропейскому человек климат… Немецкие политики отнюдь не мечтали о глухих лесах, лютых морозах и миллионах мрачных мужиков, всегда готовых сделать гадость истинному арийцу. Взятие Москвы любой ценой представлялось в этих условиях плохой идеей.

Кроме того, хотя основные сражения разворачивались на восточном фронте[53], карта мира у фюрера тоже присутствовала. И в свете казавшегося неизбежным разгрома англичан в Средиземноморье и шаткости позиции Турции[54], вот-вот готовой присоединиться к державам Оси, приоритетный захват Причерноморья, Кавказа и Закавказья выглядел более, чем логичным. Так можно было рассечь Евразию надвое, изолировав остатки Советского Союза в бесплодных северных землях без выхода к европейским морям, отделить Британию от азиатских колоний и нарушить все коммуникации союзников в Восточном полушарии, кроме бесконечно долгого пути вокруг Африки. Не ради ли этого германский народ уже три года выносил тяготы войны?

На деле же это, со всех сторон логичное, решение обернулось полным провалом. Роммель так и не смог дойти до Египта, наступление на Кавказе захлебнулось, Турция вступить в войну не рискнула, и весь тщательно выпестованный геополитический план развалился, как карточный домик. Союзники выстояли. Война, тяжело, натужно и кроваво, покатилась вспять. Такое вот антигерманское чудо, в просторечии называемое "чуть-чуть не хватило".

Еще немного о роли случая

Служба на подводных лодках всегда была делом не для слабонервных. В некотором роде она находится на противоположном полюсе по отношению к службе летчика-истребителя. Для того вся жизнь сводится к коротким мгновениям: взлет — полет — скоротечный воздушный бой — и, если повезло, домой на посадку. Все происходит так быстро, что и испугаться-то толком не успеваешь.

Работа подводника — это, в основном, ожидание. Причем ожидание в самых поганых для этого условиях: вечно текущем душном гробу, где не то, что нормально ходить — вытянуться толком нельзя. Бесконечная тишина и напряженное вслушивание, ибо зрение здесь практически бесполезно.

Для подводников Второй Мировой все еще хуже. Их лодки довольно медлительны, только точный расчет может вывести их в точку, откуда можно атаковать. Сама атака — это, как правило, долгое занудное преследование в попытке срезать угол и пересечь курс, постоянный расчет торпедных треугольников, наконец, залп — и бегство. Зачастую столь быстрое, что даже результаты своей атаки оценить не успеваешь, поскольку против надводных кораблей лодка практически беззащитна.

Бегство — это тоже ожидание. Рывок — остановка: нельзя долго шуметь винтами — затаиться, затихнуть, спрятаться. Потом снова рывок — и снова остановка. Грохот глубинных бомб и… ты либо когда-нибудь всплывешь на поверхность, либо нет. О гибели множества лодок и их экипажей мы догадываемся потом исключительно по результатам изучения архивов противника: преследовали, бомбили, всплыло пятно. Сверяем: да, была в этом районе лодка и да, не вернулась. А несколько десятков человек в лучшем случае утонули в безвестности, в худшем — много часов задыхались в своем ящике, не имея никаких шансов выбраться на поверхность.

Так вот, в сентябре 1942 года, когда американцы теряли на Тихом океане все, что только можно, японская подлодка I-19 тихо шуршала электромоторами в районе Соломоновых островов, где месяц назад началась большая тропическая мясорубка. На ее удачу мимо торопливо пробегали американские корабли: две большие авианосные группы во главе с «Уоспом» и «Хорнетом», собственно, в нее входили почти все крупные современные посудины, какими США в тот момент располагали в южной части Тихого океана.

I-19 выбрала самую жирную и близкую цель, дала торпедный залп веером и, как и надлежало, быстро и успешно слиняла вдаль. Жирная цель — авианосец Уосп — получил в борт две торпеды из шести, и, поскольку японские торпеды не чета американским, никаких дефектов не имели, вскорости пошел на дно. Что гидроакустики на подводной лодке и зафиксировали, а командир по прибытии и доложил.

В этой истории не было бы ничего примечательного, если бы не одно обстоятельство: гидроакустики ничего не зафиксировали относительно того, что случилось с четырьмя другими торпедами, и японское командование узнало об этом только после войны. А случилось вот что: эти торпеды в «Уосп» не попали. А пошли себе дальше на всю дальность своего проектного хода, составлявшую 15 морских миль. Шли они туда полчаса, а тем временем туда же прикатила вторая авианосная группа — «Хорнет» и его корабли охранения. О том, что они окажутся именно там, никто, разумеется, заранее догадаться не мог — пятнадцать миль это практически за горизонтом, да и за полчаса боевые корабли Второй Мировой успевали пройти практически столько же. Тем не менее одна торпеда нашла линкор «Северная Каролина», а еще одна — эсминец «О'Брайен». Здоровенному сундуку — в тот момент единственному современному линкору союзников на Тихом океане — взрыв причинил достаточно повреждений, чтобы отправить его в длительный ремонт. А эсминец, хоть и не сразу, пошел на дно. Так, что везло на войне не только капитану МакКласки.

О своем везении сами японские моряки, в отличие от историков, не узнали вообще никогда. Через год отдыхающую в надводном положении лодку[55] обнаружил, догнал и потопил со всем экипажем другой американский миноносец. Заканчивался сорок третий год — везению японцев окончательно наставал конец.

Последний привет Средневековья

Мы очень любим считать, что любые события объективно обусловлены, имеют ясно выраженные причины и понятные следствия. Однако, это не так. Зачастую поводом для серьезных дел может стать нечто совершенно незначительное: личная обида, несчастный, или наоборот счастливый случай, накопленная злость, или усталость. Иногда достаточно опрометчивого решения одного человека, а в другой раз все происходит по воле взбудораженной толпы.

Психология играет в истории не меньшую, если не большую роль, чем экономика, и людские страсти нередко оказываются более существенной причиной, чем доводы разума. Потому, что изучаемая нами история — это история человечества, со всеми его достоинствами и недостатками.

Второй мировой войны хотели все, но с высоты нашего времени она выглядит полным идиотизмом[56]. С одной стороны: крупнейшая держава мира — Великобритания, самая большая и хорошо вооруженная армия — советская, лучшая экономика — американская и страна с самым прогрессивным на тот момент общественным строем — Франция. С другой — разгромленная в пух и прах Германия, лишенная права на армию, авиацию и флот. Раздерганная на части Италия, и оторванная от мира, затерявшаяся на краю Земли Япония. Если войну выигрывает экономика, а это практически всегда справедливо, исход должен был быть решен сразу и, что называется, в одну калитку. Однако, за три года Оси удалось подмять под себя почти всю Европу, изрядную долю Азии и крупно порезвиться даже в Океании, походя громя еще недавно непобедимые армии и флоты, многократно превосходящих держав.

Как это вообще могло случиться? Как пусть не карлики, но вполне второстепенные по возможностям страны могли годами «возить» гигантов, признанных мировых лидеров, тогдашние сверхдержавы?

Обычно, это объясняют тем, что Англия, Франция, СССР и США были «не готовы к войне». Стараясь не расшифровывать, в чем именно заключалась неготовность, чтобы не приходилось объяснять изобилие советских танков и британских линкоров[57]. И, тем не менее, это правда — войны хотели все, но практически никто не был к ней готов. В том смысле, что «никто не хотел умирать».

Мальчишки и историки любят меряться танчиками, количеством самолетов, пехотных и моторизованных дивизий, бомбовой нагрузкой и радиусами виражей. Но война — она в большинстве случаев не про то, у кого толще лобовая броня и пушечный ствол, хотя в отдельном сражении, вроде Ютландского[58] или Цусимского[59], это может иметь решающее значение. Война — это про готовность стоять насмерть. Как солдаты Веллингтона[60] при Ватерлоо[61] или Мида[62] при Геттисберге[63]. Когда вроде бы уже проиграли, и надо сдаваться, или бежать, а они все угрюмо держат ряды, умирают, но не уходят. И атака захлебывается, за ней другая, третья, а потом появляется кавалерия Блюхера.

Немцы тридцать девятого, да и сорок пятого, были готовы умирать. За фюрера, за Германию, за то, чтобы смыть позор Версаля[64] и кровью заработать право на лучшую жизнь. Веймарская республика[65] была, вероятно, не худшим местом для жизни, но местом совершенно беспросветным с точки зрения ожиданий и перспектив большинства населения. Вкалывать до седьмого пота в надежде не остаться нищим к старости — вот все, что могла предложить немцам тогдашняя власть. Неудивительно, что Гитлер с его национальным величием и мировым господством был воспринят почти как божество.

Японцы были готовы умирать за микадо примерно по тем же причинам. Унылая жизнь на перенаселенных островах, клеймо диких варваров и незавидные перспективы для всех, кому не повезло оказаться «элитой» — вполне достаточный набор мотиваторов, чтобы идти в бой, и не просто в бой, но в самоубийственную банзай-атаку[66], или рейд камикадзе[67].

Их противники в большинстве умирать были не готовы. Для европейцев эта неготовность упирается в Первую мировую войну, и поныне воспринимаемую многими, как самая тяжелая война в истории. Не по масштабу потерь, а по их бессмысленности. Вторая мировая — это время, когда миллионные армии совершали броски на тысячи километров, фронты вели наступательные и оборонительные операции, громадные флоты пересекали океаны, чтобы высаживать десанты на дальние острова. Да, люди при этом гибли, как мухи, но у их гибели в большинстве случаев было какое-то обоснование, причина, цель. Первая мировая — это торжество обороны, миллионы солдат в окопах и траншеях, годами не меняющих своего расположения. И артиллерия, месяц за месяцем молотящая эти окопы. Люди умирали, так и не сдвинувшись с места, не перейдя в решительное наступление и не побежав с поля боя. Год за годом.

У Второй мировой была цель. Для одних — стать господствующей расой, захватить новые земли, вылезти из нужды и забвения к славе и процветанию. Для других — избежать уничтожения, порабощения, остановить обезумевших и озверевших супостатов. У Первой мировой цели не было, вернее она была у правительств, а еще точнее — у государей воюющих держав. Другими словами, это была последняя война, устроенная королями с традиционно королевским объяснением «потому, что я так хочу».

Справедливости ради, никто из этих монархов, приходившихся друг другу ближайшими родственниками, не планировал четыре года кровавой бани. Все они были уверены в своей скорой и практически бескровной победе — немножко побряцаем оружием и разойдемся. И то, что случилось, стало колоссальным, трудно осознаваемым ударом по доверию между людьми, обществом, и правительствами, или государствами.

В самом начале ХХ века Киплинг славил «бремя белых»[68] и миллионы британцев были готовы ехать на край Земли, чтобы отстаивать интересы Империи. От реального Черчилля[69], до литературного Ватсона[70], каждый уважающий себя молодой англичанин был счастлив сделать карьеру в заморских колониях, войны и завоевания считались почетными, общественное мнение славило покорителей Афганистана, Судана и Трансвааля[71]. Через тридцать лет от былого энтузиазма ничего не осталось. Вестминстерский статут[72] раздает доминионам самоуправление в обмен на номинальное признание британского монарха и добровольную помощь от метрополии. Которая не хочет отвечать за свои многочисленные земли — устала и денег нет. Последнее тоже немаловажно — Первая мировая обошлась казне в такую копеечку, точнее пенсик, что теперь денег не хватает не то, что на два флота, но и на один с трудом наскребается. Нет, англичане воевать не хотят. И, если за «белые скалы Альбиона»[73] они все еще готовы складывать голову, то за всякие окраинные земли — извините, увольте. И уж тем более не хотят воевать за своих хозяев индусы и малайцы, разбегаются кто куда при первой опасности.

Нет желания воевать и у французов. Тем паче воевать с немцами. Да еще из-за какой-то Польши[74]. Польша далеко, а немцы рядом, и за последние сто лет от них пару раз изрядно влетало. И, если политика настоятельно требует от французской элиты совать нос в чужие дела, то простому месье совсем не улыбается сгинуть от немецкой пули невесть за что. Поэтому, едва объявив войну, Франция немедленно начинает ее саботировать: свалить Гитлера проблематично, а вот получить от него вполне возможно. И, когда выясняется, что Германия воюет по-настоящему, французы растеряны настолько, что даже не успевают оказать настоящего сопротивления.

Американцы, наоборот, готовы драться с кем угодно, когда угодно, и хоть голыми руками. Янки вообще те еще забияки. Но сейчас у них тоска зеленая, работы нет, Рузвельт приказал мостить дороги[75]. Даже выпить как следует получается не везде[76]. Естественно, чем рыть землю и таскать гравий, было бы куда интереснее кому-нибудь навалять. Но мешает доктрина Монро, хоть и основательно потрепанная временем, но все еще глубоко въевшаяся — все, что происходит вне Америки американцев не касается. Потребовалась масса дипломатических усилий вкупе с Перл Харбором[77], чтобы на третий год США лениво потянулись к кольту.

А как же русские? Вы удивитесь, но и у них нет никакого желания умирать. И это несмотря на то, что благодаря пропаганде, они давно забыли Первую мировую (называемую теперь «Германской»), списали шесть миллионов своих убитых, несмотря на то, что их десятилетиями готовили к неизбежности войны за счастье мирового пролетариата, учили кидать гранаты и прыгать с парашютных вышек[78]. Довоенный СССР, как государство, был куда как агрессивен. А вот народ — наоборот, более чем миролюбив.

Потому что зачем? Газеты, радио, парторг на работе и замполит в части каждый день убеждают, что с приходом рабоче-крестьянской власти жизнь наладилась. Вовсю идут комсомольские стройки, растет выплавка чугуна и стали, ставятся рекорды по добыче угля и перелетам через Северный полюс. От Москвы до Британских морей Красная армия всех сильней… Жить стало лучше и действительно веселее. Куда веселее дореволюционных трущоб и сохранивших феодально-крепостной уклад деревень. Зачем идти на смерть, если все и без того день ото дня становится краше? Ради рабочих всего мира? Они далеко, для их освобождения есть Коминтерн и Красная армия. Которая тоже не для кровавых побоищ, а для триумфального шествия мировой революции. И, стоит начаться мясорубке, хоть с финнами, хоть с немцами, а хоть и с японцами — советские люди особого рвения воевать не изъявляют. И перековываются только тогда, когда другой дороги нету совсем.

Что же сломало все, ну почти все, нации Европы, превратив из воинственных держав, привычных решать вопросы силой оружия, в полигон для немецких наступательных операций?

Сейчас мы живем в мире, где война представляется чем-то исключительным, экстраординарным, где существуют международные трибуналы и «преступления против человечества». Справедливости ради, все это работает только для «золотого миллиарда»[79], но мы с вами к нему относимся, поэтому воспринимаем прошедшие события через призму своей антивоенной морали. Даже самые лютые милитаристы рассуждают о необходимости «вмазать» и «навалять» без реального намерения этим заниматься. Но так было не всегда. Большую часть своей истории человечество воспринимало войну, как повседневный способ разрешения противоречий. Понадобилось царю Петру окно в Европу — пошло войско в поход на шведов. Не понравились Ришелье протестантские сепаратисты — отправились мушкетеры под Ла Рошель[80]. Никаких дебатов, Объединенных Наций и общественного осуждения. Что в целом неудивительно, поскольку тогдашняя армия — несколько тысяч, а часто и сотен мужиков с палками и заточками: кого-то побьют (само слово «убить» подразумевает бить, и долго), кого-то пырнут, но в целом при тогдашней стоимости человеческой жизни, 50-процентной детской смертности, эпидемиях, выкашивавших до трети населения, ущерб от войн был весьма умеренным.

Другой анахронизм — «государственные интересы». Мы, счастливые дети ХХ-ХХI веков, привыкли, что это что-то непосредственно нас касающееся. И, если уж война случается, то она случается либо ради того, чтобы сделать нам лучше, либо ради того, чтобы нам насолить. Поскольку государство — это мы, граждане.

Но этот взгляд на вещи чрезвычайно молод. Если бы вы попробовали объяснить его Николаю Второму, не говоря уже про Людовика Четырнадцатого, он вряд ли понял бы, что вы вообще имеете в виду. А поняв — отправил бы отбывать ссылку в Шушенское[81] (Николай), или просто весело посмеялся (Людовик). Потому, что этот экзотический подход, характерный для античности[82], снова начал набирать силу только после Великой Французской Революции, и то далеко не везде. В большинстве же стран тысячелетиями словосочетание «государственный интерес» означало «интерес сюзерена». И не было никаких граждан, а были подданные. Предназначенные для того, чтобы служить, или впахивать. В ряде случаев взаимоотношения между государем и подданными могли регулироваться какими-то законами и актами, но при необходимости сюзерены охотно этими актами подтирались. И, если у подданных не находилось своего Оливера Кромвеля[83], им приходилось служить дальше на новых условиях.

За много веков к этим взаимоотношениям привыкли все. И, хотя XIX век поколебал и общественный уклад, и способ ведения боевых действий, переучиться на новый лад оказалось непросто. Поэтому Первая мировая начиналась, как классическая склока феодальных государей, решившихся померяться амбициями под видом национальных интересов своих держав. Делить-то им особо было нечего. Немцы и австрийцы, вроде бы заварившие кашу ради колоний, в колониях этих не сильно нуждались. А противостоящие им англичане уже начинали думать, как бы от своих колоний избавиться, хотя бы частично. Русский император хотел оттяпать Балканы, по возможности присовокупив к ним жирный кусок старого врага — Османской империи. Народу его эти Балканы были до лампочки, у него, всего 50 лет, как освобожденного от крепостного рабства, хватало других проблем, но православный государь считал необходимым подмять под себя единоверцев помельче, а заодно расквитаться за позорище Крымской[84] и Русско-японской войн[85].

У французов сюзерена не было. Но было горячее желание отомстить немцам за франко-прусскую войну и вернуть спорные территории Эльзаса и Лотарингии. Отошедшие Германии больше 40 лет назад[86], а потому вряд ли имевшие для страны жизненно важное значение.

Государи и элиты, принимавшие решение начать войну, мыслили сугубо феодальными категориями: личными обидами, личными выгодами, отмщением за неудачи и восстановлением чести. А также приращением территорий к своим персональным владениям. Если бы решением их проблем занимались княжьи дружины, или хотя бы стотысячные армии, подобные Великой армии Наполеона, глядишь, и обошлось бы. Но технический прогресс XIX века позволил ставить под ружье миллионы. А новые виды вооружений — уничтожать эти миллионы без битья тяжелыми и тыканья остро отточенными предметами, заочно. И люди, заочно уничтожаемые в фантастических количествах непонятно за что, ощущали себя скорее гражданами, чем подданными — спасибо французам и американцам, королеве Виктории[87] и общей демократизации и децентрализации, ставшим тенденцией предвоенных десятилетий.

Немудрено, что после окончания войны, Германская, Австрийская, Османская и Российская империя с карты исчезли. А граждане образовавшихся на их месте государств никакого желания снова проливать кровь за непонятные им интересы не испытывали. И, если бы не гротескные и сказавшиеся на каждом рядовом немце условия Версальского мира, даже гениальному оратору Гитлеру вряд ли удалось бы внушить немцам желание повторять всеобщую мясорубку. В реальности же последний привет Средневековья оказал победителям медвежью услугу: немцы, несчастные и униженные, оказались психологически готовы к новой войне, а их счастливые победители — нет.

О вреде сна в новейшей истории

К середине 1916 года дела у Антанты[88] шли неважно. Если коротко — немцы воевали лучше, отхватили порядочно земель и теперь, когда фронты стабилизировались, отобрать их обратно было совсем непросто. Особенно тоскливо было России, у которой германцы с австрияками отжали Польшу и Западную Украину, расставаться с которыми императору совершенно не улыбалось. Поэтому российский генштаб занялся подготовкой наступательной операции — Луцкого прорыва, которая должна была вернуть обратно хотя бы часть утраченного на юге.

Готовились по полной программе — с мобилизацией всех возможных сил и ресурсов. И по всем правилам: главный удар, отвлекающие удары, основное направление, второстепенные… Координировал многочисленные фронты и не ладящих между собой генералов лично император: давеча он отправил в отставку толкового, но невезучего главнокомандующего[89] и взялся порулить армией самолично.

В самом конце, когда уже все планы согласованы, солдатики по окопам рассажены, офицерам указания розданы и пушки наведены куда разведка сказала, в самый распоследний вечер перед наступлением, вскрылась неприятность: командующие фронтов на вспомогательных направлениях наступать решительно не хотят. Оно и понятно: много ли в том радости — поражение на тебя спишут, может даже и разжалуют, зато победу целиком припишет себе генерал Брусилов, которому в будущей операции отведена главная роль. А командующие — люди тертые, им подставляться нафиг неинтересно. В общем решили они коллективно наступление саботировать — пусть самый умный сам разбирается.

Слухами Земля полнится, и про большое себя кидалово Брусилов узнал заранее. Узнал и телеграфировал царю-батюшке, чтобы унял амбиции своих военачальников и вернул все, как запланировано. Царь-батюшка не ответил. Тогда генерал снял трубку, благо эпоха уже позволяла, и позвонил напрямик в Генштаб. Своему начальнику генералу Алексееву. А тот, ничтоже сумняшеся, говорит доверительно что-то вроде: "Слушай, Леша, если по-честному, то императору тоже наступать неохота, да и как-то боязно, а ну как провалимся. Давай отложим все, пообсуждаем еще раз, прикинем, посоветуемся".

Брусилов, у которого уже пушки заряжены, кроет начальство матом и требует соединить с царем-батюшкой: если не хочет, мол, наступать, пусть снимает с командования. Разбушевался в общем. Обиделся.

И тут выясняется, что государь император уже почивать изволит. Пошел, значит, баиньки. И будить его не положено. А без государя ни Брусилова снять, ни наступление отменить, ни призвать коллег к ответу никто не может.

Так и пошла русская армия в атаку кто в лес, кто по дрова. Ну и результат получился — так себе.

Интересно, что через двадцать восемь без малого лет эта история повторилась практически дословно, только в другой стране и с другими персоналиями. 6 июня 1944, узнав, что американские морпехи нагло лезут на пляж «Омаха», генерал-фельдмаршал фон Рунштедт[90] позвонил Гитлеру, которого не выносил на дух, чтобы попросить у того танковые резервы. Трубку снял начальник генштаба, теперь уже, ясно дело, германского, Альфред Йодль, и слово в слово повторил генерала Алексеева: мол фюрер таблеточки принял и на боковую, будить нельзя ни в коем случае, разбирайтесь как-нибудь со своими американцами сами. А когда к утру с тем же прибежал Роммель, разбираться с американцами было уже поздно.

И Николаю, и Гитлеру после их сладких снов оставалось жить совсем немного: одному меньше двух лет, второму меньше года. Так, что, если вы большой военачальник, и вам категорически необходимо выспаться, разрешайте все-таки себя разбудить. Хотя бы в особо торжественных случаях.

Время больших скоростей

XIX век — первый, который мы более, или менее в состоянии понять. Первый, когда люди стали в той, или иной степени похожи на нас нынешних. Все, что было до него — темные, странные, неясные годы, годы медленных коммуникаций, простых нравов, тяжелого труда и постоянной драки. Переход между этими, такими разными, временными отрезками, датирован достаточно точно. Это война за независимость Соединенных Штатов и Великая Французская революция. Оба эти события драматически изменили сознание людей: Америка показала миру, что можно создать «идеальное» государство по образцу Древнего Рима, государство для граждан, а не наоборот. Французы же, сокрушив старый порядок, научили мир ценить Человека прежде, чем все прочее: страну, власть, даже религию. Одна из самых кровавых и бесчеловечных драм в истории стала одновременно истоком идей гуманизма и взаимопомощи.

Нам кажется, что прогресс ускоряется, и ничего безумнее нашего суматошного века нельзя и представить. Мобильные телефоны, электромобили с автопилотом, ядерные реакторы, многоразовые космические корабли, марсоходы… Мы живем в невероятное время. Однако, с точки зрения величия произошедших перемен, век девятнадцатый, бесспорно, превосходит любой другой. Календарное столетие не всегда совпадает с историческим, но XIX век, что удивительно, продлился ровно сто лет: с 1814 по 1914 годы.

В 1814 русские войска под командованием прусских генералов входят в Париж, в основном, за исключением «ста дней»[91], заканчивая эпоху Наполеоновских войн. Рядами въезжают в город уланы — с пиками-копьями, кирасиры — в панцирях и с палашами, входят пехотные полки с кремневыми ружьями: один выстрел — и можно бросаться в штыковую[92]. Лошадиные упряжки тащат дульнозарядные пушки с круглыми ядрами и запальными фитилями. Глядя на эту армию, не удивились бы ни Валленштейн[93], ни Тюренн[94], ни, возможно, даже султан Мехмед Фатих[95]. Понятно, что кремневые ружья — не пищали и не мушкеты, и тем более не луки с арбалетами, но произошедший за полтысячелетия прогресс вполне осознаваем: мечи остались мечами, доспехи — доспехами. Люди, лошади, острые палки, разве что огнестрельные пыхалки на дымном порохе стали сильнее влиять на исходы сражений, впрочем, по-прежнему «пуля дура — штык молодец», а масштабы боев и походов ограничены размерами поля и прожорливостью армии.

В 1914 влекомые паровозами длинные эшелоны перевозят на фронт миллионы людей, вооруженных пулеметами, многозарядными винтовками и скорострельными орудиями, забрасывающими снаряды далеко за горизонт. Взрываются кордит и тринитротолуол[96]. В арсеналах ждут своего часа снаряды с ипритом. Еще пара лет — и на прорыв укреплений из траншей и колючей проволоки пойдут танки. Телеграф, телефон и радио передают приказы почти мгновенно. В воздухе реют гигантские дирижабли и стремительные аэропланы. Тарахтят по дорогам автомобили. Окажись на поле сражения Мюрат или Ней[97] — они вряд ли смогли бы понять, что вообще происходит вокруг, не говоря уж о том, чтобы командовать растянувшимися на тысячи километров фронтами. Возможно, Нельсон[98] разобрался бы в тактике Ютландской битвы, хотя быстроходные линкоры и крейсера невероятно отличались от его многопушечных деревянных парусников, но торпедные атаки подводных лодок и форсирование минных заграждений наверняка повергли бы его в ступор. За сто лет весь военный опыт тысячелетий отправился прямиком на свалку.

И не только военный. В начале XIX века мир был невообразимо огромен. Чтобы доехать из Петербурга до Кавказа Пушкину и Лермонтову требовались месяцы. По дороге можно было заглянуть, например, в Кишинев[99] (это довольно далеко от Кавказа) — все равно никто не узнает. А когда узнает, то меры принимать будет поздно: самое быстрое средство связи — курьер на лошадке, и ему чтобы съездить туда-сюда тоже требуется не одна неделя. Пересечь океан — дело еще более долгое, требующее к тому же незаурядного мужества: корабли текут, напарываются на рифы, попадают в шторма, тонут. Мало кто, кроме профессиональных моряков предпринимает такое путешествие больше, чем пару раз в жизни. Там, где нет дорог: в Сибири, в Африке, в Австралии, на картах зияют белые пятна, занимающие львиную долю континента. С заходом солнца большинство работ прекращается: много ли можно сделать при восковых свечах? Большинство людей неграмотны, тиражи книг невелики, образование — удел элиты. Да что там образование. Почти все продукты питания — сугубо местные: много ли довезешь в трюме парусника, баржи, или хуже того — на конной подводе? Много ли сохранишь свежим? Богатые господа могут позволить себе кушать заморское, но то немногие избранные. Остальные довольствуются тем, что родит местная земля. Впрочем, это верно и для других товаров, лишь немногие из них: чай, шерсть, табак, перемещаются по миру в по-настоящему массовых масштабах.

Мир 1914 года — это, конечно, не мир 2014, когда в любую точку Земного шара можно попасть за сутки-двое. Тем не менее, он многократно компактнее мира столетней давности. Железная дорога сделала все цивилизованные, и значительную часть нецивилизованных земель доступными для перемещений быстро и с комфортом. Атлантику пересекают гигантские лайнеры, три-четыре дня — и вы на другой стороне океана. По городам бренчат электрические трамваи, для особо состоятельных доступен автомобиль, а самые нетерпеливые могут воспользоваться аэропланом. Письма, депеши, документы — передаются за часы и минуты. Уходящий в море корабль более не исчезает из мира на месяцы и годы, постоянная радиосвязь делает судоходство гораздо безопаснее и предсказуемее. Морские суда и поезда перевозят миллионы тонн грузов, теперь нет никакого смысла сохранять приверженность местным товарам. Корабли строят в Англии, станки — в Германии, зерно едет из Америки и России, селитра из Чили, вино из Франции.

Прогресс технический влечет за собой прогресс экономический. Заниматься сельским хозяйством в северных нечерноземных странах теперь уже совсем невыгодно. Крестьяне снимаются и целыми деревнями откочевывают в города. Немногочисленные мануфактурные рабочие превращаются в пролетариат — рабочих фабричных, становясь самой многочисленной категорией населения. Растет население городов, следом волей-неволей подтягивается инфраструктура: канализация, газ, электричество, транспорт. Книги, газеты, театры, бульварные романы, желтая пресса. Другой мир, другие возможности, другое общество — XIX век изменил всё.

Или почти все. В 1814 начинается Венский конгресс[100] — удивительно архаичное мероприятие. Пораженные революционным нигилизмом французов, и ущемленные тем, что безродный выскочка Бонапарт неожиданно смог влиться в их ряды, европейские государи из древних родов собираются держать совет. Они, вернее их дипломаты, долго мусолят разные темы, выверяют формулировки и готовят объемные документы, но весь смысл мероприятия в том, чтобы создать механизм, закрепляющий «божественное право королей» и старый добрый миропорядок, основанный на абсолютной, или по крайней мере мало ограниченной монархии, сословной организации общества и поддержании баланса сил между сложившимися мировыми державами. Иными словами, самые влиятельные люди Европы тратят почти год на то, чтобы договориться, как именно они будут тормозить и подавлять социальный прогресс, причем не только в собственных странах, но и в окружающих.

Это странное мероприятие — Священный Союз насмерть перепуганных государей, все еще верящих в свою голубую кровь и божественные права — сразу не задалось. Британцы, без которых мировая политика того времени была немыслима, идею не поддержали. У их королей уже полтора века были основания сомневаться в своей исключительности[101], и теперь они готовились передать реальную власть парламенту, пусть тоже не из крестьян набранному, но на божественность не претендующему. Французы, против ренессанса которых союз, собственно, и был придуман, довольно быстро охладели к Бурбонам и принялись за старое — революции, причем унимать их оказалось некому, поскольку договорившиеся государи мигом перессорились между собой. Но беда оказалась не в этом. На Венском конгрессе европейские державы заложили основы дипломатии на следующие двести лет, введя в обиход сомнительные обороты, существующие до сих пор: «сферы влияния», «национальные интересы», «политика сдерживания», и постулировав, что все эти расплывчатые абстракции стоят того, чтобы проливать за них кровь.

Зря они это сделали. Честное слово, зря.

Первыми влетели русские. Победа над непобедимым Наполеоном и освобождение Европы внушили российским императорам практически мессианские эмоции. И, если Александр[102], которому доводилось быть битым под Аустерлицем[103], сдаваться в Тильзите[104] и терять Москву, сочетал злорадство с осторожностью, то брат Николай[105], пролезший в самодержцы через заднюю дверь, искренне почитал себя «жандармом Европы», защитником мирового порядка и охранителем устоев. Россия, крупная, как сказали бы сейчас, региональная держава, стала претендовать на роль державы глобальной.

Сперва это никого особенно не волновало. Призывать русские войска разобраться с очередным мятежом стало даже своего рода модой: загребать жар чужими руками любили во все времена и при всех режимах. Но со времен Петра I у России был пунктик, особенно усилившийся при Екатерине и ставший навязчивой идеей ее внука Николая — «навалять» Турции, отобрать Константинополь и присоединить к «третьему Риму» территории Рима второго[106]. Пока Османская империя была сильна, о таких раскладах не приходилось и думать, но к середине XIX века некогда могучая страна-завоевательница превратилась в «больного человека Европы». И вариант «навалять и отобрать» приобрел вполне реальные очертания.

Эти амбиции, однако, никак не улыбались Англии, ведшей с Россией Большую игру за доминирование в Азии. Поэтому, стоило Николаю перейти от слов к делу, против него немедленно собралась представительная коалиция бывших союзников, и наглядно продемонстрировала, что бывает с экономически отсталой и политически архаичной страной, замахнувшейся на роль мирового гегемона. «Раздел сфер влияния» получился довольно эффективным, но породил у всех участников еще большую уверенность, что ради «сдерживания» и «осаживания» можно и даже нужно расчехлять пушки. Далее последовала череда войн между европейскими соседями, мало полезных стратегически, но именно поэтому еще более убеждавших элиты и общество, что маленькая война ничем не отличается от других политических инструментов.

Впрочем, к некоторым стратегическим подвижкам эти войны все-таки привели. В результате их на карте Европы появилась никогда ранее не существовавшая страна Италия[107], а вместо старой Пруссии[108] и ее мелких и, как правило, довольно несчастных соседей, образовалась та самая Германия, которая наведет столько шороху в следующем столетии. Столь же нелепая и асимметричная американо-мексиканская война[109] округлила территорию США, незаметно превратив крупный осколок британских колоний в мощнейшую силу мирового масштаба. А череда Опиумных войн[110] довела Китай до состояния наполовину оккупированного полудикого края где-то на краю Земли, лишенного всякого смысла и значения для всех, кроме ближайших соседей. То, что все эти войны велись сравнительно малыми силами на ограниченной территории в средневековом формате «армия против армии» в конечном счете подвело мир к устойчивому пониманию, что «так можно». И когда через сто лет после конгресса частные разборки государей внезапно превратились во всемирное побоище, это оказалось удивительным для всех сторон. Если Второй мировой хотели все, то Первой по большому счету никто не желал. Побряцать пару месяцев и разойтись, как бывало уже множество раз… наивная вера в возможность удержать в ладонях раскаленные угли стоила народам миллионов жизней, правителям и элитам — тронов, постов и титулов, а человечеству в целом — неожиданного и непредсказуемого изменения всего жизненного уклада.

Освобождение гения

Люди очень любят приписывать все достижения кому-то одному, лидеру. Это сильно упрощает картину бытия: понять одного человека гораздо проще, чем нескольких, и тем более многих. Однако, в жизни, разумеется, так не бывает. Любые перемены, любой прогресс и любое движение — результат взаимодействия множества людей. И ни один, даже самый гениальный, первопроходец ни в состоянии что-то сделать без тех, кто пойдет за ним следом. Когда же почему-либо высвобождается творческая энергия тысяч и десятков тысяч человек, изменения оказываются по-настоящему грандиозными.

XIX век породил невиданное количество великих людей от полководческого гения Бонапарта до Брюнеля[111], Теслы[112] и Эдисона[113]. Вообще же перечислять их не имеет смысла: сотни и даже тысячи имен вписали себя в историю человечества за эти сто лет. Мы легко насчитаем вдвое, вдесятеро больше исторических личностей, нежели за всю предыдущую историю человечества. Кажется, будто открылся кран, и земля начала рождать гениев там, где раньше была лишь пустота и обыденность.

Между прочим, это предположение недалеко от истины. В самом деле, XIX век сломал сразу несколько барьеров, удерживавших энергию человечества, и высвободил творческие ресурсы, дотоле неспособные расти и развиваться.

В первую очередь это барьер сословный. Много столетий до того, мир был жестко поделен на социальные страты. И лишь людям из высших слоев общества была открыта дорога к масштабным свершениям. Всем прочим приходилось довольствоваться ролями, определенными по рождению. Не только у крестьянина, обреченного на пожизненную пахоту, но и у обычного священника, или не особенно родовитого дворянина было безумно мало шансов чего-то достичь, стать заметным, совершить достойное воспоминаний потомков. Причем чем дальше, тем этих возможностей становилось меньше: если в одиннадцатом веке какой-нибудь Роберт Гвискар[114], шестой сын неприметного барона, мог завоевать себе титул герцога и, фактически, основать королевство, то в семнадцатом шевалье д’Артаньян мог в лучшем случае самоназваться графом и надеяться, что Его Величество сочтет возможным не замечать эту маленькую вольность. К концу XVIII века в большинстве государств сословное деление достигло апогея. Среди развитых стран того времени, единственным исключением были Североамериканские Соединенные Штаты, где в силу колониальной специфики сословий не было никогда[115], а республиканская форма правления только подчеркивала нетипичность ситуации[116].

Пример оказался весьма наглядным. Оказывается, если просто посылать лорда к черту, мир не рушится. А, если делать это всем миром, то можно послать подальше даже короля.

Сначала этим занялись бывшие союзники американцев в борьбе с британской метрополией — французы. Самая абсолютистская держава Европы расправлялась со своей вертикалью власти долго, кроваво и дотошно[117]. Другие народы подошли к делу менее основательно, но в целом человек девятнадцатого века зависел от своего происхождения драматически меньше, чем восемнадцатого. Остатки сословного общества доконали две мировые войны, но уже к началу первой из них еврей-банкир или ирландец-инженер значили больше, чем обнищавший потомок древних герцогов с примесью королевских кровей.

Второй барьер, сметенный еще основательнее первого — географический. И здесь дело не только в расстояниях, сократившихся с долгих месяцев пешего пути до часов или суток паровоза и парохода. Дело в восприятии людьми внезапно возникших возможностей глобализации.

До XIX века подавляющее большинство населения, за исключением моряков, путешественников, и некоторых купцов, и военных, вело исключительно, невероятно оседлый образ жизни. Ну а куда мог податься босоногий крестьянин? И дело даже не в том, что идти предстояло пешком: немногие могли позволить себе верховую лошадь, не говоря уже о повозке. Предстояло тащить на спине еду, искать жилье и попутчиков. Это сейчас нам в дороге нужны деньги, деньги и снова деньги — до девятнадцатого века они играли гораздо меньшую роль, чем мы себе представляем. Средние века — время натурального хозяйства, но и после их окончания взносы крестьян зерном, шерстью и скотом во многих местах встречаются чаще денежного оброка. В современных книгах и фильмах феодалы сыплют во все стороны золотом и серебром, и даже у крестьянина всегда найдется при себе мешочек монет. В реальности наличие у бедняка всего «пары шиллингов» не означало немедленную голодную смерть: деньги нужны были только для того, чтобы приобрести что-то, что нельзя вырастить или выменять. Получить их тоже было непросто — для этого нужно было что-то продать, что в отсутствие торговых сетей и развитых логистических цепочек было серьезной проблемой. Раздобыть сумму, необходимую для путешествия, даже для вполне благополучного человека представлял собой нетривиальную задачу.

А ведь кроме раздобыть, предстояло еще потратить. Сейчас к нашим услугам сети отелей, ресторанов и автозаправочных станций, но путника тех времен помимо отвратительных немощеных дорог ждали лишь корчмы-таверны, слишком редкие и дорогие, чтобы рассчитывать на них, как на основное дорожное убежище. Приходилось искать знакомых, проситься на постой к чужим, надеяться на церкви и монастыри, там, где таковые имелись. И ночевка под дубом тоже не была особенной редкостью.

Добавим к этому общую небезопасность — чужак становился легкой добычей тогдашнего криминала: вступиться за него некому, до ближайшей подмоги — шагать и шагать, а также отсутствие термосов и холодильников, не позволявшее брать с собой что-то вкуснее и полезнее сухарей… путешествия во времена Ломоносова, не говоря уже о более ранних, были занятием на любителя.

Все это приводило к тому, что уместнее всего назвать «местечковым патриотизмом». Саксонец или голштинец не мог чувствовать себя немцем — от других немецких земель его отделяли многие дни неудобных и бесполезных перемещений, для большинства — недоступных, да и нежелательных. Нормандец не желал иметь ничего общего с гасконцем. Итальянские княжества непрерывно враждавали между собой, и миланец охотнее пустил бы к себе в дом змею, чем флорентийца. Мир был не только чудовищно велик, но и чудовищно раздроблен.

XIX век безжалостно смел этот барьер. Дефиле крупных армий, быстрый транспорт и радикально новые средства связи сделали людей гораздо мобильнее и, что почти также важно — гораздо осведомленнее. Теперь, получив утреннюю газету с вчерашними, а не недельной давности, столичными новостями, можно было сесть на поезд на ближайшей станции и поехать непосредственно в эпицентр событий. А, при наличии необходимости и определенной сноровки, ничего не мешало пересекать Европу несколько раз в месяц[118]. Все это закладывает почву для невиданной глобализации, первым шагом которой становится образование национальных и наднациональных империй на месте многочисленных раздробленных земель. Впрочем, усиливаются и старые конфликты: Эльзас теперь гораздо ближе и к Парижу, и к Берлину, от русского Крыма рукой подать до Константинополя, и даже Сербия с Грецией не так уж далеки, чтобы о них не стоило думать.

Третий барьер — образовательный. И его слом тоже гораздо серьезнее, чем мы можем себе представить. Да, до начала девятнадцатого века образованный человек — это человек, умеющий читать. «Блестящее образование» добавляет к этому несколько языков[119] и одну-две дюжины прочитанных книжек: отцов церкви и античных классиков. Невредное чтение, но в таком обучении нет системы, оно лишено главного — культуры построения причинно-следственных связей, научного метода, критического мышления.

Это не удивительно. Сейчас мы считаем само собой разумеющимся, что у любого события есть причины и следствия, что их можно, и даже нужно отыскать, осмыслить и классифицировать. До XIX века такая точка зрения отнюдь не считалась само собой разумеющейся. Тысячи лет деятельность людей основывалась не на знаниях, а на опыте и вере. Чудо, промысел Божий, стечение неконтролируемых и не познаваемых обстоятельств считались вполне допустимыми первопричинами явлений, не требующими анализа и детализации. Настолько, что подавляющему большинству людей не приходило в голову задавать вопросы «почему» и «как». Пожар? Наводнение? Падеж скота? Эпидемия чумы, или холеры? Это просто события, катаклизмы, они данность, зачем их вообще изучать?

Эпоха Просвещения, непосредственно предшествовавшая научно-техническому прорыву XIX века, изменила само сознание людей. Они больше не довольствуются простой констатацией фактов и ссылками на «очевидное», у них появляется потребность изучать, анализировать, и появляется массово.

Можно ли построить судно из железа? Да, оно тяжелее воды и ржавеет, но, если раньше это было достаточным основанием ответить «нет», то теперь давайте изучим законы гидродинамики и гальваническую химию. Что будет, если накачать шар горячим газом? Он полетит? Можно ли взлететь на нем? Можно ли им управлять? Будет ли работоспособен летательный аппарат тяжелее воздуха? Лодка, плавающая под водой? Самоходная мина?

Небольшая перестройка сознания меняет вообще все. Внезапно оказывается, что кроме военных и управленцев существует еще масса полезных и даже необходимых профессий: ученые, инженеры, железнодорожники, кораблестроители, журналисты. И все эти люди, высвободив свою энергию из уз местечковости и очистившись от сословных предрассудков, начинают стремительно менять мир.

И меняться сами. Однажды освободившись от тысячелетних стереотипов, возвращаться к ним они уже не могут, да и не хотят. Для XIX века с его императорами, лордами и отмирающим на глазах крепостным правом, «свобода, равенство и братство» — не пропагандистские лозунги, а реальная потребность общества. В мире, где мозги стремительно брали верх над силой, прежние социальные статусы и институты быстро утрачивали актуальность.

Когда 9 января 1905 года императору Николаю II доложили, что пришедшая к Зимнему дворцу манифестация рабочих была разогнана шашками и пулеметами[120], царь недоумевал и сокрушался: как его добрый народ мог дойти до такого неразумия, чтобы чего-то требовать от помазанника Божьего. И выказывал надежду, нет, не на мирный исход, а на скорейшее окончание «этого безобразия». Для него все эти люди, явившиеся к его столичной резиденции с цветами и хоругвями, оставались стадом, взбунтовавшимся против пастыря (попробовали бы носить петиции Екатерине II или Павлу). Но для них он уже не был богоданным самодержцем, а всего лишь самодуром-начальником, все еще легитимным, но уже нежеланным и трудно терпимым.

Николай был расстрелян летом 1918: пятидесятилетний мужчина, на столетие отставший от своего века.

Два корабля

В старом доке Портсмута стоит линейный корабль «Виктори» — флагман адмирала Нельсона в Трафальгарском сражении. На момент главной морской битвы столетия этой здоровенной стопушечной посудине стукнуло сорок лет, но она нисколько не считалась устаревшей. Корабли того времени служили лет по сто, благо мореный дуб в воде не гниет, а в промежутках между войнами дорогостоящую технику отправляли на консервацию.

В бою Нельсон, как у него водилось, лез в самое пекло, и его корабль наделал шороху. Правда, у морской артиллерии того времени был серьезный недостаток: она категорически не могла проделать дырку в дубовом борту. Все из-за того, что пушки больших калибров на корабли не ставили, чтобы не нарушать остойчивости, пример шведского "Ваза", перевернувшегося от первого же собственного залпа, был весьма показателен. Поэтому морские сражения протекали "до изнеможения": противники палили друг в друга из многочисленных маленьких пушечек до тех пор, пока не заканчивались боеприпасы, матросы, или снасти. После чего либо сдавались, либо шли на абордаж. Абордажем закончилось и у Нельсона, в результате чего адмирал погиб, а англичане победили.

В Санкт-Петербурге у набережной Большой Невки стоит другой кораблик — бронепалубный крейсер «Аврора». В свое первое и единственное крупное морское сражение — Цусимское — он вступил на сто лет позже «Виктори». К тому моменту крейсер был совсем молод — ему не было и двух лет, но уже считался устаревшим, благо спроектирован был больше десяти лет назад.

Отличиться кораблику не удалось, да и шансов не было: по сравнению с любым броненосцем, да и броненосным крейсером эта маленькая лоханка с ее восемью шестидюймовками была сущей игрушкой. Наполучав пробоин и постреляв для порядку куда придется, «Аврора» следом за своим флагманом, крейсером «Олег», сделала ноги — ушла на Филиппины и там разоружилась. В дальнейшем стремительно стареющий кораблик проявил себя разве что знаменитым выстрелом по Зимнему дворцу[121], актом далеким от морских баталий, а его одряхлевшие пушки вместе с экипажем использовались исключительно на берегу.

Тем не менее, оба корабля дожили до наших дней, так, что их гипотетическая встреча в бою теоретически могла бы и состояться. И в этом случае стопушечному гиганту начала XIX века оставалось бы только геройски уйти на дно: ни попасть в противника, ни хотя бы приблизиться к нему он не имел бы ни единой возможности. А его смешные крохотные ядра не нанесли бы бронированной железной посудине никакого ущерба. Всего за сто лет могучий флагман ведущей морской державы мира превратился в смешную игрушку даже в сравнении со слабым и устаревшим кораблем «второй линии» нещадно битым в своем единственном настоящем бою. Вот, пожалуй, исчерпывающее описание прогресса человечества в XIX веке.

Окно для медведя с балалайкой

Спор о том, относится ли Россия к западной цивилизации не имеет смысла. Разумеется относится. С XVIII века и по сей день русская культура, русская армия, русские ученые и русские правители были неотъемлемой частью всех европейских событий. Другое дело, что, находясь на окраине континента, и позже других включившись в основные его политические процессы, Россия и тогда, и сейчас воспринимается, как эдакий медведь, страна с диковатыми людьми и непонятными нравами, которую лучше иметь на своей стороне, но еще лучше — не беспокоить вовсе.

Сама же она изо всех сил старается стать полноправным членом европейского общества, но никак не может преодолеть стереотип пьяного гуляки с балалайкой и в косоворотке, мало уместного в чопорных лондонских переулках и изящных бульварах Парижа.

Правда, больше 150 лет Россия воспринималась именно как полноценная европейская держава, а Петербург — как одна из мировых столиц. И только нежелание быть «одной из» вернуло историю назад к медведям и балалайкам.

Весь XVIII век Россия считалась первоклассной военной силой. За это, разумеется, нужно сказать спасибо царю Петру, с одной стороны обобравшему ради этого страну до нитки, с другой — собравшему все лучшее, что удалось утащить у более развитой, но погрязшей в склоках и раздорах Европы. За первое Петра, порой, принято ругать, но это снова анахронизм мышления — в то время обирать подданных среди государей не то, что не считалось зазорным, а наоборот, служило показателем эффективности правления. Страна и правитель составляли неразделимые сущности, и «сделать что-то для державы» означало сделать это для царя. Так что Петр, по существу, всего лишь рационально использовал свой кошелек, коим являлась вся доставшаяся ему Россия.

Про полководческие таланты Петра сказать что-то определенное трудно — свои основные победы он одержал тяжело и натужно, а чудовищное поражение под Нарвой и провал Прутского похода заставляют сильно усомниться в исключительных военных способностях первого русского императора. А вот незаурядный дипломатический и административный талант у него, безусловно, не отнимешь.

Дело в том, что к моменту «прорубания окна в Европу», в ней, точнее в северной ее части, хозяйничали совсем другие силы. Речь Посполитая, не нынешняя Польша, жертва многочисленных разделов и оккупаций, а древняя держава западных славян и самое демократическое государство многих веков, обладала сильнейшей в мире кавалерией и охотно демонстрировала ее мощь всем своим, отнюдь не миролюбивым соседям. Правда, полстолетия назад ее изрядно потрепала шведская армия[122] — сильнейшая на тот момент военная машина в мире, считавшаяся практически непобедимой. Отобрать что-то у Швеции выглядело для современников почти также нереально, как для нас — отобрать что-нибудь у Соединенных Штатов. Наконец, на Балтике господствовал датский флот, и никакое судно не могло выйти из нее в Атлантику без согласия датского короля.

Стравливать все эти силы между собой у Романовых получалось и до Петра. Но только ему удалось извлечь из этого максимальную выгоду. Сначала Карл XII — едва ли не последний европейский монарх-полководец, исключая Наполеона — выбил из войны Данию, затем несколько лет вытрясал душу из поляков, пока не посадил там на престол своего короля и, фактически, исполнил мечту своих предшественников превратить Балтийское море в шведское озеро. Оставалось добить Петра, уже однажды наголову разбитого под Нарвой[123], но продолжавшего мелко пакостничать со своим Петербургом. Сомнений в том, что русским достанется на орехи, не было никаких, но на свою беду шведская армия, зимовавшая в Саксонии, решила не возвращаться на свой север, а наступать через Украину. Это сильно растягивало коммуникации: паровозов и пароходов не было, а разоренная многолетней войной Польша — так себе тыловая база, но Карл надеялся на союзников — турок и украинских казаков. В итоге политик из него, не чета Петру, вышел хуже тактика: турки с восточным коварством предпочли смотреть драку со стороны, а украинцы так долго выбирали, к кому выгоднее присоединиться, что шведы просто не рискнули бросать их в бой.

Однако, и без союзничков шансы Карла выиграть Полтавскую битву были вполне неплохи. Одно время шведы, привычно громившие русскую пехоту, уже считали себя победителями, но в момент, когда исход баталии казался решенным, внезапно навалился Меньшиков со своей кавалерией. Атака конницы на подготовленных к бою мушкетеров к тому моменту уже сотню лет, как считалась вопиющим идиотизмом, но случилось чудо примернр как у американцев под Мидуэем: шведская армия уверенно наступала, подвоха не ждала и об обороне не думала[124]. Ну а лошадь — штука тяжелая, топчет сильно и бьет больно. Кончилось все для Карла весьма печально: до родины он так и не добрался — умер от шальной пули, а для великой северной державы начались тяжелые времена, закончившиеся ледовым походом Багратиона[125] и тем огрызком, который мы видим теперь посередине Скандинавии.

Внезапное возвышение России сперва вызвало оптимизм у традиционных лидеров европейской политики. Агрессивная протестантская Швеция претендовала на абсолютное доминирование в северной Европе и серьезное влияние в центральной. Кроме того, она нарушала религиозный баланс, а войны между католиками и протестантами были основной бедой Европы в течение предыдущих полутора веков. Православная Россия казалась гораздо более спокойным вариантом: во-первых, Москва и даже Петербург существенно дальше Стокгольма, во-вторых традиционный враг русских — Турция, вот и пускай метелят друг друга где-то у границы мира.

Ожидания оправдались лишь частично. Как часто бывает, туго пришлось соседям. Главным пострадавшим стала уже и без того намучившаяся Польша: если для шведов она была «мальчиком для битья», то для братьев-славян — цивилизационным соперником и вполне подходящим объектом экспансии. Если Швеция проиграла в Северной войне державность, то Польша — государственность.

Чуть погодя досталось и Пруссии[126], причем в ее случае — без особых исторических оснований: просто англичане, вдрызг рассорившиеся с французами из-за колоний, втянули в свой конфликт практически все тогдашние державы. И Россия, которой нужна была поддержка Австрии против турок, оказалась на одной стороне, а немцы под водительством Ганноверского курфюрста, по совместительству — английского короля — на другой. К счастью для пруссаков, «дщерь Петрова» Елизавета умерла бездетной, и на русском престоле укоренились ее дальние родственники — все как один этнические немцы. Тут их политические предпочтения поменялись[127], и до Наполеоновских войн Россия прочно заняла полагающееся ей место медведя, с которым не стоит шутить, но который занят преимущественно своими делами — спускает шкуру с османов.

Основные же события XVIII века происходили на западе. Там два тогдашних мастодонта мировой политики, оттерев былых конкурентов: Испанию, Голландию, Австрию, рвали друг у друга заокеанские колонии. Попутно, разумеется, воюя между собой везде, где только можно, как собственными руками, так и чужими. Франция, отстроенная Ришелье, Кольбером и Королем-солнце[128], все еще доминировала в Старом свете. На стороне Англии было господство на море и возможность покупать союзников деньгами с обширных заокеанских владений. Мутузили они друг друга довольно долго, и в конце концов верх взяли англичане. Для Людовиков это в конечном счете вылилось в революцию с отрубанием головы, но и у победителей дела пошли далеко не так, как им бы того хотелось. Поскольку внезапно выяснилось, что колонии, которые европейские короли так ожесточенно делили между собой, могут иметь собственные намерения и планы.

Про налоги и парламенты

Люди, привыкшие к власти, порой забывают о том, что в мире существует кто-то еще. Собственный масштаб и ответственность принимаемых решений затмевают для них "простого человека", он начинает казаться чем-то маленьким и незначительным.

Между тем, именно от "простого человека" зависит, принесут ли те великие решения хоть какие-нибудь плоды, и не случится ли все в точности наоборот замысленному властелинами мира.

Эта забывчивость стоила владений, должностей, тронов, а иногда и жизней бессчетному множеству разнокалиберных властелинов, однако, желающие смотреть на «население» в увеличительное стекло со временем не только не переводятся, но, наоборот, становятся все более подслеповаты, а порой и тугоухи.

Георг, третий немец на английском престоле, унаследовал державу столь же могущественную, сколь и странную. С одной стороны, она уже простиралась от Австралии до Канады и по размерам превосходила любое другое государство за всю историю человечества. С другой — управлялась вся эта махина с маленького северного острова и принадлежала не императору с многовековыми традициями, а заурядному князьку из германской провинции[129], чей прадед был позван править Англией исключительно потому, что после многочисленных войн, революций и мятежей не нашлось более подходящего кандидата, который бы не мешал британским аристократам набивать свои карманы на расцветающей международной торговле. Страна его, будучи маленькой и северной, не могла больше оставаться аграрной (пароходов чтобы возить австралийскую шерсть и американскую пшеницу еще не было, да и бескрайние просторы Среднего запада покамест не были освоены), а в экономике промышленности государь, как и все его европейские коллеги, понимал мало. Кроме того, английские традиции ограничивали монарха гораздо сильнее, чем его континентальных коллег. В частности, со времен Иоанна Безземельного[130], королю нельзя было вводить налоги без разрешения парламента, а личное его благосостояние определялось «цивильным листом», а отнюдь не всеми доходами государства, как у более удачливых континентальных сюзеренов. Без денег же толком не повоюешь, особенно, если твоя сухопутная армия, на острове не нужная, практически небоеспособна, и сражаются за тебя немецкие, датские и швейцарские наемники.

При этом сам король оказался человеком жестким и неуступчивым. Если два его предшественника хорошо помнили о своей случайности, то Георг III уже считал себя монархом по праву[131] и стремился получить те же прерогативы, что Карл I полтораста лет назад. Карлу это стремление стоило головы, Георг отделался дешевле.

В некотором роде ему повезло: дед и прадед оставили молодому королю наследство в виде только что побежденной Франции, а также стабильной политической системы, которую не так просто было сломать. Первые десять лет своего правления он провел в настойчивых попытках это сделать, и, хотя и не преуспел полностью, но основательно расшатал наследие предков, причем и сам стал потихоньку сходить с ума. При этом за перетасовыванием министров и политическими интригами, Георг упустил главное: на другой стороне океана из отдельных английских поселений[132], вечно воюющих с французами и краснокожими, начало складываться единое общество, со своими пока еще не законами, но уже порядками.

Тут надо отметить, что Европа XVI — XVIII веков для простого человека представляла ту еще клоаку. Истощенная за столетия земля давала посредственные урожаи. Растущие налоги и поборы на содержание все увеличивающихся армий сокращали доходы до минимума. Грабежи самих армий, а армия в походе питалась тем, что добывала на месте, добирали остальное. Среди растущего населения свирепствовали эпидемии. Родовитые дворяне творили, что хотели. И Англия, с ее небольшой и не особенно плодородной территорией, изобилием лордов и традиционным пиететом к их собственности, была не многим лучше континентальных держав. Но в ней существовал выбор — из нее можно было уехать. В Индию — дикое восточное место со своими законами и порядками, либо в Америку — место гораздо более цивилизованное и отчасти даже похожее на мать-Британию. Туда и ехали — самые активные, деятельные, не сумевшие реализовать себя в зарегулированной и погрязшей в интригах метрополии. Кроме крестьян, бежали за океан попавшие в опалу дворяне[133], представители многочисленных ущемляемых конфессий — от католиков до квакеров: одна из самых организованных и образованных категорий населения. Отправлялись, и частенько оседали военные. И все они привыкали привольно жить без короля, знати, сословных ограничений и драконовских законов. Они могли сами избирать себе судей, формировать милицию — почитай колониальную армию, выдвигать местных управленцев. А те, кого не устраивало и это, всегда имели возможность расчистить в лесу новую делянку и основать еще одно поселение имени самого себя.

Георгов это не слишком беспокоило, у них хватало дел в Европе, да и колонии воспринимались некоторой дойной коровой, от которой надо получать доход, да присматривать, чтобы не досталась соседу. Поселенцы, в массе своей безродные и не наделенные титулами, в этой картине мира никакого значения не имели. По крайней мере до тех пор, пока не разбогатели настолько, что стали самостоятельно снаряжать суда и перевозить товары из других английских колоний в континентальную Европу. Лишая лордов порядочной части привычного дохода.

Лорды расстроились, но еще сильнее расстроился Георг. А расстроившись, принялся решать проблему, как ганноверский курфюрст, а не правитель крупнейшей в мире прогрессивной державы. Английский флот был отправлен для фактической блокады собственных подданных в Америке[134], а чтобы умерить их финансовое благополучие и способность влиять на государственную экономику король ввел «гербовый сбор», фактически обложил колонии данью в свою пользу. У людей, уехавших, а то и бежавших от произвола властей за этим самым благополучием, такие действия далекого заокеанского правителя вызвали ярость. Они вспомнили о том, что в Британии налоги можно вводить только с разрешения парламента, но своих представителей в парламенте колонии не имели. «Нет налогам без представительства» разнеслось по британским владениям в Новом свете, а старый враг — Франция — охотно спонсировал богоугодное начинание деньгами и оружием.

Возможно, Георгу удалось бы сохранить свои владения, будь его армия более боеспособна, а генералы хоть чуть-чуть потолковее и посильнее преданы короне. Но привычка воевать силами наемников и добиваться целей покупкой иностранных союзников сыграла с королем злую шутку. Джордж Вашингтон[135] не был талантливым военачальником, его войска состояли из наспех собранных ополченцев, не имевших никакого боевого опыта. Но британская армия, к тому же вынужденная сражаться на чужой территории при враждебном отношении местного населения, оказалась еще слабее. Поражение следовало за поражением, пока англичанам не пришлось в конце концов убраться с американского континента.

Для всего мира это оказалось сигналом: оказывается, можно гнать в шею законного короля, громить его армии и посылать подальше сборщиков налогов, и не просто ничего тебе за это не будет, но жить ты станешь лучше, свободнее и счастливее[136]. К тому же, вместо того чтобы учредить себе новую монархию европейского образца, колонисты соорудили республику по образцу Древнего Рима, настолько удачную, что по сей день в ее политической системе мало что потребовалось переделывать. Получается, что все эти короли, герцоги, принцы, маркизы и прочие титулованные особы голубых кровей — не богоданная власть, без которой мир впадет в хаос, а паразиты, обирающие простой народ? Французы, помогавшие американцам делать революцию, привезли эту мысль в страну надоевших Людовиков, и мир моментально перестал быть прежним.

Час кровавых мечтателей

Один из удивительных (для нас, конечно же) феноменов древних, и даже не очень древних времен — поразительная готовность людей убивать себе подобных. Причем убивать не так, как сейчас: издалека, незаметно, пиф-паф и готово, а самым что ни на есть непосредственным образом: острой палкой, ножом, топором, дубиной.

Эта кровожадность, доходившая временами до труднообъяснимых масштабов, сочеталась при этом с глубокой религиозностью, рыцарской жертвенностью и, зачастую, готовностью отдать жизнь за свои идеалы.

Нам остается только принять, что наши великие предки, совершившие невероятные подвиги и выдернувшие цивилизацию из пучин мракобесия в нынешнее просвещенное состояние, почти поголовно были бы сейчас осуждены за тяжкие уголовные преступления. А их мораль показалась бы нам настолько дикой, что мы вряд ли нашли бы аргументы в ее защиту.

Теперь нам придется отмотать время назад ни много, ни мало на три столетия. Триста лет — это очень долго, и с конца XV до конца XVIII века мир порядочно изменился. К этим интереснейшим временам мы, разумеется, еще вернемся, но чтобы понять их логику, нужно заглянуть в тот период, когда мир только начал переходить от дикости к цивилизации в ее современном понимании.

До XV века Западная Европа занималась в основном тем, что делила саму себя. Ни гунны, ни монголы не оказали на нее заметного влияния, хотя на востоке им удалось навести шороху и полностью переформатировать жизненный уклад местных народов. Но последняя волна завоевателей оказалась успешнее всех. Добив издыхающего колосса — Византию[137] — турки стремительно покатились дальше, подмяв под себя прежних мусульманских захватчиков — арабов. Мелкие православные княжества тоже ничего не смогли им противопоставить, и только мощь Священной Римской Империи[138] в сочетании с географией и неблагоприятным климатом, остановили движение турок к северу от Средиземного моря.

Однако, появление новой могущественной силы изменило многие расклады самым неожиданным образом. Удар турок по арабам сыграл на руку христианским государям Пиренеев, сумевшим освободить от мавров сначала Португалию, а затем и Испанию[139]. Итальянские морские республики, особенно Венеция, сумели выгадать от турецкого доминирования в Средиземноморье, укрепляя свое богатство и могущество. Римские папы, несколько веков пребывавшие в упадке[140], на короткое время вновь превратились в арбитров между нациями и государями.

В то же время для многих европейцев, от королей до крестьян, остро встает вопрос «что дальше». Крестовые походы провалились. Англичане и французы утомили друг друга и разошлись. Гвельфы и гибеллины[141] — тоже. Норманны давно выдохлись и цивилизовались. Баронам, умеющим только махать мечом, начало становиться тесновато. Крестьянам, для которых долгое отсутствие баронов было единственным утешением было ничуть не лучше. И, если немецкие или итальянские князья могли продолжать мелочно интриговать и драться, то для старых, и, особенно, новых приморских наций наступил сложный момент. И не от любопытства, а от безысходности рванули через океаны Диаш[142], де Гама[143], Колумб, Альбукерке[144] и их последователи.

Вообще в те времена морские путешествия были развлечением не для слабонервных. Убогие лоханки, на которых отправлялись покорять моря, тонули, напарывались на камни, попадали в плен к пиратам. Питались моряки хуже некуда: в отсутствие рефрижераторов кроме сухарей и солонины брать с собой что-либо было сложно. Для хоть какого-то пищевого разнообразия на маленькие суда грузили живой скот — коровы и свиньи придают морскому путешествию особенный колорит. Вода протухала, гигиены ради ее разбавляли спиртом[145], пьянство среди моряков сохранилось до наших дней. Развлечений на борту не было никаких, женщин тоже, зато страхов и лишений — хоть отбавляй. Немудрено, что среди мореходов того времени мы найдем мало родовитых дворян, а короли решались на путешествия по воде в самых исключительных случаях. Плавания были уделом неудачников, авантюристов, преступников и всевозможного сброда, низко ценящего жизнь, свою и чужую.

Не случайно в мире, где, не будучи высокородным дворянином, достичь чего-либо значимого было практически невозможно, величайшие деяния на море совершили люди из достаточно низких слоев общества: бедный генуэзец Колумб[146], разорившийся португальский идальго Магеллан[147], сын простого йомена Дрейк[148]. По сути, мореплавание было единственным гарантированным способом для простолюдина сделать карьеру, заодно укрывшись от жесткой феодально-сословной иерархии, драконовских законов и произвола властей.

Открытие Ост- и Вест-Индии[149] в первый раз со времен Хлодвига[150] радикально изменило социальный и экономический ландшафт Европы. Отважные путешественники, каперы[151], лихие капитаны и покорители новых земель стали цениться в одном ряду с родовитой знатью. Впервые роль денег стала достаточно существенной, а местами и решающей: хлынувшие в Старый свет золото и, особенно, серебро резко увеличили возможности монархов чеканить монету. В приморских государствах рушится институт крепостного права[152]. Торговля перестает быть уделом замкнутой касты купцов и становится не зазорной для самых титулованных и родовитых дворян, как, впрочем, и для выходцев из низов. Мгновенное, по историческим меркам, приращение ресурсов, приводит к невиданному росту свободы для всех сословий, кроме крупных феодалов. Которые, наоборот, лишившись большей части личной власти над вассалами[153], попадают в зависимость от монархов[154]. Система земельных владений окончательно сменяется системой наций[155].

Меняется не только политика и экономика, меняется общество. Рыцари, привычные к феодальной вольнице, превращаются в служилое дворянство[156]. Частные дружины баронов и графов — в регулярные королевские войска. Впрочем, с ростом влияния денег (и просто свободной денежной массы), неуклонно растет роль наемников, мелкопоместное же дворянство ударяется кто в кондотьеры[157], кто в помещики, кто вовсе в торгаши.

Вместе с тем, общественная мораль сталкивается со сложным испытанием. Новые земли уже заселены людьми, и далеко не все они готовы добровольно отдавать их прибывающим из-за моря конкистадорам[158]. Кроме того, земель много, но европейские короли отнюдь не намерены делиться ими друг с другом. И, если Средневековые погромы и сражения больше напоминали деревенские драки, то теперь в отдельных местах планеты разворачивается самый настоящий геноцид[159].

В Старом свете дело обстоит немногим лучше. Христианские короли звереют при мысли, что сосед может покуситься на его заокеанское добро, те же, кому не удалось успеть к колониальной кормушке силятся отвоевать свою долю. Они не гнушаются ни резней, ни интригами, ни союзом с мусульманами-турками, и даже не верящими ни в бога, ни в черта алжирскими пиратами[160]. Предательство и ренегатство[161] становятся нормальным явлением, наниматься попеременно к воюющим друг с другом королям не считается зазорным даже у аристократов. XVI век становится веком великого географического прорыва и, одновременно, великого гуманистического позора. Правда, прорыв современники воспринимают, как таковой, а позор особенно не чувствуют[162].

Апофеозом безобразия становится захват Рима[163] наемниками германского императора и по совместительству испанского короля Карла V. Христианнейший государь решил прибрать к рукам некоторое количество итальянских земель, но не рассчитал свои финансы, оставив без жалования несколько десятков тысяч головорезов. Те, поразмыслив, решили добывать себе заработок самостоятельно и устремились в сторону самого жирного куска — папской резиденции. Христианская армия захватила столицу христианского мира, и наместник Христа[164] спасся от нее только полностью выпотрошив свою казну.

Унижение папы окончательно добивает политический баланс в Европе. Германские сторонники Лютера[165] получают ощутимый довод в пользу Реформации. В Швейцарии поднимают голову кальвинисты[166]. Английский король Генрих VIII, рассорившийся с папой из-за своей страсти к разводам[167] как с помощью топора, так и без него, объявляет себя главой церкви и, заодно, присваивает имущество монастырей[168] — выгодное дельце в стране, где — мы это помним — монарх не может своевольно вводить налоги, а потому всегда нуждается в деньгах. К концу XVI века политический дележ земель и привилегий сменяется в Европе большой религиозной сварой.

А что же происходит на другой стороне континента? Там религиозная свара началась задолго до спора Лютера с папой Климентом. В этом углу сошлись поляки-католики, Тевтонский орден (к этому моменту уже вовсю трансформирующийся в Пруссию[169]), православная Русь, сильно погрызенная и разбитая на несколько самовластных княжеств, новая исламская сила — турки и старая — монголы[170], уже превратившиеся в татар. Это — ядреная смесь, и отношения между ее ингредиентами не только запутаны, но и постоянно меняются.

Речь Посполитая XV–XVI века — это не та Польша, которую мы знаем сейчас — вечно обиженная и забитая, стиснутая между немцами и русскими, одинаково немилыми и одинаково неизбежными. Это — безусловный региональный гегемон, крупнейшая и мощнейшая сила восточной Европы. После разгрома Ордена в Грюнвальдской битве[171] и осады Мальборга[172], именно она диктует свои порядки немцам, на ее землях и с ее позволения бывшие рыцари образовывают свое государство. С рыцарями, конечно, вышла забавная история. Явившиеся, чтобы огнем и мечом насаждать католическую веру среди литвинов и пруссов, несколько веков не дававшие прохода ни православным христианам Руси, ни польским братьям-католикам, они едва ли не первыми вняли голосу Лютера и, как один, превратились в протестантов. Бывший магистр, а ныне герцог, быстро смекнул, что независимость от папы и поддержка других лютеранских князей стоит мессы, и ревностным католикам-полякам оставалось только изумленно взирать на трансформацию недавних соседей.

Впрочем, поляки того времени — тоже не совсем поляки. Или совсем не поляки. Добрую половину его составляет Великое Княжество Литовское[173], иначе — Русь Литовская, русские земли, после татарского нашествия сплотившиеся вокруг династии Гедиминовичей[174]. Эти земли, не платившие дань Золотой Орде, и не находившиеся от нее в вассальной зависимости, представляли ту часть Руси, которая исторически тяготела к западу, а не к востоку. Дважды — при Витовте[175] и при Лжедмитрии[176], Русь Литовская была близка к тому, чтобы, вместо Руси Татарской объединить под своей рукой все русские земли. В первый раз помешало упрямство татарского темника Едигея[177], решившегося выйти на безнадежную битву и выигравшего ее. Во второй — Минин и Пожарский[178] со своим нижегородским ополчением.

Со времен Батыя[179] важную роль в жизни восточной Европы играли татары. Налетев, как смерч, и опрокинув все противостоящие им армии, они затем столь же быстро откатились за Волгу, осев в разных местах множеством отдельных племен. Собственно, они никогда и не были единым народом, а лишенные железной воли Темучина[180] и вынужденные вести непривычный оседлый образ жизни, быстро расслоились на враждебные друг другу фракции и группировки. И, если на юге Тамерлану[181] удалось навести такой порядок, что империя Великих Моголов[182] продержалась еще много веков, то в Европе татары очень быстро потеряли и ореол непобедимости, и былую власть. К концу XIV века татарское влияние ослабело настолько, что Витовт, великий князь Литовский и Русский, был всерьез уверен в возможности разгромить их раз и навсегда. Что интересно, его противник — Тимур Кутлуг[183] — был уверен в том же самом, и они неспешно вели переговоры о том, как татары будут сдаваться и освобождать Русь. Но словоблудие затянулось, и в конце концов в татарский лагерь на Ворскле приехал темник[184] Едигей, отнюдь не хан, но человек авторитетный и решительный. Он что-то доходчиво объяснил Кутлугу, и татары решили драться.

Бог ведает, что случилось в тот день с русско-литовским войском, но битву Витовт проиграл вдрызг, прямо как Карл под Полтавой. Сам еле убежал, а большинство русских князей осталось лежать на поле[185]. Едигей, как водилось в те времена на Востоке, вскорости задушил Кутлуга и принялся править сам, а Русь лишилась отличного шанса избавиться от татар. В дальнейшем русские князья, причем не только восточные, но и западные, предпочитали с Ордой сотрудничать, если не с, как сказали бы сейчас, правящим режимом, то по крайней мере с оппозицией.

Трудно сказать, что случилось бы, выиграй Витовт битву на Ворскле. Возможно, мы увидели бы католическую славянскую империю от Одера до Волги, играющую громадную роль в истории Европы, да и мира. Но битву он проиграл, в скором времени был вынужден принести присягу польскому королю Ягайло, к которому, несмотря на родство, не питал теплых чувств, и на русские земли лег многовековой раскол. Северные и восточные из них, постепенно консолидируясь под началом маленькой, но удачливой Москвы, нашли с татарами устойчивый симбиоз, за полтора века дошедший до того объединения едва ли не в одну нацию. Глубину интеграции Руси с Ордой можно осознать, вспомнив, что в середине XVI века царь Иван Грозный, решив отдохнуть от своей кровавой деспотии, оставлял престол татарскому царевичу Симеону[186], ни капли не сомневаясь, что русские подданные примут его, как своего. Да и татарин Годунов[187] без особенных хлопот венчался на царство, тогда как поляк Владислав[188] был заперт в Кремле и изгнан обратно, хотя по тогдашним понятиям, прав на престол у него было больше, чем у Романовых[189] и даже Шуйских.

Начиная с XV века в этот веселый славяно-германо-татарский междусобойчик все настойчивее вклинивается Османская империя — Турция. Она бодро растет во все стороны, захватывает южные славянские земли и пробует закрепиться в северном Причерноморье[190]. В конце концов, на два столетия устанавливается некоторый статус-кво: турки плотно облепляют Средиземное и Черное море, периодически сталкиваясь с северными соседями, которые, то один, то другой, зовут османов на помощь в междоусобных разборках. Те охотно помогают: то татарам сжечь Москву, то казакам отбить поляков, но их главный соперник — Габсбургская Австрия[191]. В бесконечных войнах с ней турки растрачивают военное могущество, но только к XVIII веку их армия и флот перестают быть решающей силой на юге и востоке Европы.

Мечи и копья

Среди современной молодежи очень популярны споры: что же было основным оружием до массового воцарения пороха, меч, или копье? Баталии идут жаркие, реконструкторы вооружаются палками и пытаются подкрепить теорию практикой, аналитики с диванов бурно доказывают друг другу диаметрально противоположные точки зрения.

Вместе с тем, спор этот бессмысленнен[192]. Сравнивать меч и копье невозможно хотя бы в силу того, что это — вооружение для совершенно разных задач. И в нашем времени для них есть совершенно адекватные аналоги: пистолет и автомат[193].

Меч, как и пистолет — это "офицерское" оружие самообороны. Его удобно носить при себе, им можно действовать на тесной улице, в помещении, оно — "последний аргумент", когда все остальные уже сломаны и не работают. Мечом можно защищаться, причем практически от любого холодного оружия, а если есть еще щит, или хотя бы дага[194], то с хорошими шансами на победу. Но меч — не оружие поля боя, с ним нечего делать в открытом сражении стенка на стенку.

И наоборот: копье — отличная штука, когда нужно драться в поле, желательно — в строю, или верхом на коне. Но даже и у одинокого пехотинца пика — грозное оружие, длина которого минимум вдвое превышает длину меча. Конный воин ни за что не расстанется с копьем, покуда оно цело, пехотинец, вообще говоря, тоже: стоит упереться тупым концом в землю — и можно выбить из седла даже полностью одоспешенного противника. До которого фиг дотянешься чем-нибудь другим.

В полевых сражениях мечом сражались крайне редко и исключительно вынужденно. Простые ратники, коих было подавляющее большинство, мечей не носили, зато носили топор, или палицу, или еще что-нибудь тяжелое, чем можно крушить щиты и пробивать шлемы. Фехтовать и вообще обороняться таки дрекольем не будешь, но оно для этого и не предназначено, для обороны на левой руке несли щит. Ну а знатный рыцарь, сломав, или потеряв копье, мог схватиться и за меч, но только для того, чтобы защитить себя, все-таки выжить обычно более важная задача, чем победить. И вот здесь острая, со всех сторон заточенная палка оказывалась незаменимым помощником, последней надеждой. Недаром сломанный меч и по сей день символизирует неминуемое поражение.

Копье пережило меч на века, трансформировавшись в штык, доживший до наших дней, дней беспилотников и искусственного интеллекта. Меч же в начале XX века уступил свою роль револьверам и пистолетам, имеющим в несколько раз большую дальность и, главное, не требующих многолетней отточки мастерства в фехтовании. Все же далеко не каждый, кому требуется самооборона, способен стать виртуозным мастером клинка. С пулей оно попроще.

Все против императора

Один из постоянно повторяющихся исторических шаблонов — стоит кому-то вырваться далеко вперед, как все прочие объединяются против него, забыв былые распри и старые обиды. Этот механизм, видимо заложенный и в природе человека, и в природе политики, служит разнообразию государственных систем и предохраняет нас от слишком частого появления мировых гегемонов, которых хорошо вспоминать, но при которых очень тяжело жить.

Есть и другая сторона медали. Стоит лишь на секунду расслабиться и начать упиваться могуществом и славой, как от них не остается и следа: ничтожные крысы, жалкие неудачники, на которых не стоило даже обращать внимание, моментально уносят результаты великих трудов и невиданных достижений.

Как ни странно, восточноевропейские хлопоты изначально мало влияют на жизнь что Запада, что Востока. От Запада драчунов отделяет странное образование, называющее себя Священной Римской Империей: группа немецких княжеств, постоянно враждующих между собой и с соседями, но по крайней мере формально подчиненных одному императору[195]. Каждое из них не в состоянии сладить с таким могущественным властелином, как польский король, да и не особо интересуется восточными землями. Разве что будущая Чехия — Богемия и Моравия — волнует немцев, и там иногда погромыхивает. Но в основном у них чешется Италия: как самозваный наследник римских императоров, германский император претендует на первенство в христианском мире, но тут его интересы сталкиваются с интересами пап. Которых, в свою очередь, поддерживает Франция, опекая настолько плотно, что даже на полтора столетия переселяет папский престол из итальянского Рима в французский Авиньон.

Пропапские гвельфы и проимперские гибеллины рвут на части итальянские княжества, в то время как их немецкие подданные изнемогают от нищеты и нанимаются везде, где требуются наемники[196]. Объединить их может только кратковременный поход против турок, после которого все возвращалось на круги своя.

Все это могло бы показаться мышиной возней, если бы не роль религии в тогдашней жизни европейского человека. Для него она заменяла практически все: науку, медицину, развлечения, средства массовой информации и даже спорт. Церковь была главным, а для низших сословий — практически единственным местом собраний. В голодный год люди не шли за кредитом в банк — его просто не было, они шли к епископу, или аббату. От рождения до смерти церковь сопровождала все действия каждого человека, и даже похоронить можно было только на церковном кладбище. Монастыри были самыми богатыми из заведений, а многие духовные пастыри одновременно — крупными землевладельцами и знатными господами. Поэтому вопрос об их подчинении, «инвеституре», сильно занимал и религиозного владыку — папу, и светского — германского императора. Который, будучи выборным, а не наследственным, пекся о своей выгоде с удвоенным рвением.

После де Гамы и Колумба все волшебным образом изменилось. В Испанию потекли денежки. Которые очень помогли королю Карлу V избраться в германские императоры, после чего королевские земли стали простираться от Австрии до Голландии, а Священная Римская Империя, наконец, обрела могущество, какого не имела ни одна другая нация, кроме, возможно, турок[197]. Естественно, это не вызвало никакой радости у большинства остальных государей, тем паче, что Карл, как и все они, не был политическим вегетарианцем, и охотно расширял свои владения за счет менее удачливых соседей. Поэтому вся середина XVI века прошла под лозунгом «пощиплем испанцев, где получится». Получалось не везде. Турецкие пираты в союзе с французами и венецианцами довольно успешно гоняли испанцев и генуэзцев по Средиземному морю, правда, иногда получалось и наоборот. Тем не менее, Харуджи[198] и Хейр Эддин[199] сумели закрепиться в Алжире и Тунисе, сохранив Северную Африку для султана и на триста лет отсрочив завоевание европейцами этого, самого близкого к ним континента. Английские и французские каперы, флибустьеры[200] и буканьеры[201] неплохо преуспели в грабеже испанских колоний. В результате поток серебра[202] в императорскую казну стал потихоньку скудеть, перетекая в карманы северных соседей.

Но больше всего насолили христианнейшему монарху Лютер, Кальвин и Генрих VIII[203]. Немецкие князья, привыкшие, что сюзерен для них «первый среди равных», охотно ухватились за возможность разом избавиться от папы и показать дулю императору. Их примеру последовала восходящая звезда Европы — Швеция. Голландцы, неутомимые революционеры и потомственные мятежники[204], воспылали любовью к кальвинизму, начав освободительную войну уже не только за землю, но и за веру. И, пока далеко на востоке Московия собирала вокруг себя русские княжества[205], Польша наслаждалась золотым веком, а Швеция копила силы, чтобы вздуть всех вокруг, Западная Европа погрузилась в хаос войны всех со всеми.

Вообще-то ничего не предвещало беды. Успехи конкистадоров сделали испанского короля настолько богатым и могущественным, что ни один государь мира даже близко не мог претендовать на подобное[206]. Еще недавно раздираемая войной между христианами и мусульманами[207], нищая занюханная Испания превратилась в баснословно богатую державу. А добившись германского престола, Карл, располагавший к тому же непобедимой терцией — воинским построением, легко сокрушавшим нерегулярные толпы, называемые тогда армиями[208], казалось, мог наслаждаться полным триумфом, гарантировавшим счастливое правление ему и его потомкам. На практике же все оказалось, наоборот.

Естественно, проще всего свалить все на Реформацию и зависть соседних государей, которым, действительно, доминирование Габсбургов в Европе не сулило никакой радости. Но механизм, сделавший процветание Испанской державы таким коротким, оказался гораздо проще. Основная часть Великих Географических Открытий заняла совсем короткий промежуток времени — около полстолетия — за который на испанского (и португальского) королей свалилось такое количество новых земель, что у них просто не хватило подданных, чтобы их освоить[209]. Если моряков и солдат, с грехом пополам, еще можно было найти, то колонистов[210] уже сильно не хватает. Еще хуже дело с администраторами — проверенных сановников выпихнуть за океан получается едва ли не силой[211], в их отсутствие заправляют все, кому не лень, и заправляют плохо. И уж совсем хреново дело с торговцами: христианнейшая Испания под корень извела у себя арабов и евреев[212], а для благородных идальго барыжить не с руки: они этого не умеют и не хотят. Они хотят грабить, но грабежом нельзя достичь долговременных результатов. И на пустое место приходят другие.

Французские буканьеры сначала охотятся на бизонов и продают мясо и шкуры испанским колонистам. Но захватывать корабли и поселения — бизнес гораздо более выгодный, поэтому полудикие охотники, бежавшие из родной земли от голода и произвола властей, легко превращаются в бандитов. Английские рыбаки и каботажники[213] охотно предоставляют им суда и опытных моряков, а британские вельможи, которым сильно неуютно на своем, постоянно раздираемом усобицами тесном острове, покрывают их откровенно преступные предприятия. В конце концов испанские колонии превращаются в плохо контролируемый, постоянно подвергающийся нападениям, населенный непонятным сбродом адок, который интересует сюзерена — на минуточку повелителя половины Европы, только как неиссякаемый источник деньжат, в основном в виде аргентинского серебра.

Сюзеренов XVI века не учили экономике[214], а потому великий император Карл понятия не имел о том, что, попав в Европу в неимоверных количествах, серебро будет стремительно дешеветь — рост предложения сбивает цену. А требуется его все больше и больше, поскольку врагов у Испании — ровно все вокруг.

Испанский король — ревностный католик. Но как германский император он традиционный противник папства, поскольку уже почти тысячу лет папы и императоры не могут выяснить, кто из них главнее в христианском мире. Два католических лидера то ссорятся до кровавой драки, то изображают закадычную дружбу, но всегда держать в кармане фигу и готовы, где можно, насолить друг другу.

Еще ему противостоит вторая по мощи сила — Турция, как раз достигшая в своем расширении австрийских границ. Личные земли Габсбургов[215] под угрозой, кроме того, успехи пиренейских мореплавателей подорвали монополию турок на торговлю Европы с Востоком. Это больно сказывается на султанской казне, поэтому тут охотно рассылает своих пиратов, а по существу — флотоводцев-каперов, по всему Средиземноморью. Где при поддержке Франции и Венеции на равных сражается с испанско-генуэзским флотом.

Франция, медленно отходящая от чудовищного бардака Столетней войны только для того, чтобы ввалиться в междоусобные и религиозные войны, вызванные слабостью королевской власти и разгулом баронской вольницы, тем не менее везде, где можно, противостоит Испании[216]. Еще бы — габсбургские земли окружают ее почти со всех сторон, и император не теряет надежды еще что-нибудь где-нибудь от нее отхватить.

Англичане не отказались бы от союза с испанцами — мысль о том, чтобы побольнее укусить французов еще не до конца выпарилась из их сознания. Но все портят два обстоятельства — жадность и похоть. Жадность требует направлять все новые пиратские экспедиции на запад, а чем еще заниматься стране, со всех сторон окруженной морем и потерявшей уже почти все владения на континенте? Похоть же Генриха VIII требует расторжения опостылевшего брака, на что католический мир идти не желает, и в данном случае племянник английской королевы Карл вынужден быть на стороне папы. В итоге англичане объединяются с французами — немыслимая для того времени комбинация, а Габсбурги опять остаются в одиночестве[217].

Ну и немецких князей озабоченный войнами на всех фронтах повелитель мира, для которого их земли — только головная боль и источник военных резервов, император тоже не особенно радует. Они охотно меняют веру, и католическим полкам приходится сновать туда-сюда в попытке наставить мятежников на путь истинный. Удается это не всегда и ненадолго, благо войска нужны много где, а запасы денег на их содержание не резиновые[218]. Впрочем, что такое «резина» императору еще неизвестно.

В итоге вместо того, чтобы наслаждаться величием и могуществом, бедолага Карл провел свое правление в нескончаемых войнах, заключении и расторжении союзов, найме и роспуске армий, и попытках как-то удержать все свое гигантское наследство. В итоге бедолага не выдержал, отрекся сначала от испанского, а затем и от германского престола, и уехал в провинциальный монастырь. Испанию унаследовал его сын, Германию — брат, но радости от этого в Европе не прибавилось.

Пираты Карибского моря

Стараниями Стивенсона и Сабатини[219] все, связанное с пиратами и пиратством приобрело легендарность и романтический ореол. Мало, а скорее вообще никак, не связанный с действительностью.

Начнем с того, что пиратство, как таковое — понятие относительно новое и древнее одновременно. До XV века практически каждый моряк одновременно являлся пиратом: выбор "купить или украсть" вставал перед любым коммерческим мореходом, и его решение зависело исключительно от сложившихся обстоятельств. Ни генуэзцы, ни венецианцы, ни византийцы, ни турки, не говоря уже про шведских, норвежских и датских викингов, никогда не брезговали захватом чужих судов, обращением в рабство экипажей, отъемом перевозимых товаров — всем тем, что мы теперь называем пиратством.

И до поры, до времени это никого особенно не волновало. По морю плавали мало, купцы были ребята отчаянные, а главное — королям обыкновенно не было до них никакого дела. Лишь изредка знатные сеньоры оказывались заложниками морских приключений, но поскольку сами они были в то время почти такими же бандитами, никаких существенных юридических последствий такие встречи не имели. Отсидит Эдуард Исповедник[220] в башне нормандского герцога — ну что ж, Ричарду Львиное Сердце[221] случалось и не такое, причем случалось вполне себе на суше.

Обстоятельства изменились после плаваний Колумба и Васко де Гамы. С появлением заморских колоний европейским монархам потребовалось безопасно доставлять оттуда товары, и мысль, что кто попало может их безнаказанно скрасть, перестала быть для них теплой, светлой, или хотя бы приемлемой. Поэтому, оперативно переобувшись, они согласились с тем, что только война отныне может быть причиной захвата судов и конфискации грузов. А тем, кто не находится на службе у воюющих королей такой образ действий противопоказан и будет караться смертью.

Морякам такая трактовка сразу не понравилась. Грабить галеоны с драгоценностями не в пример труднее, чем рыбачить, зато и результат куда как богаче. Поэтому они втихаря продолжили свой промысле, пользуясь тем, что ловить их в чехарде негусто пока еще заселенных островов — дело нелегкое. Больших кораблей у них, естественно, не было, сражений хорошо вооруженным и обученным испанцам дать они не могли, потому предпочитали подкрадываться ночью на маленьких лодках и лезть врукопашную. Ранние флибустьеры были отнюдь не гордыми пенителями морей, а мелкими жуликами.

Все изменилось с переходом Генриха VIII в протестантство. Его предприимчивые лорды увидели в этом возможность легально пощипать католическое величество короля Испании, и принялись организовывать экспедиции в его владения по-крупному. Чтобы не подставлять своего монарха, эти набеги все еще обставлялись как частная инициатива, хотя занимались ими серьезные государственные мужи. Ну а Елизавета своего участия уже не скрывала, при ней "пиратство", осуществляемое по факту британскими моряками на британских судах за счет британских лордов и британской казны превратилось в большой государственный бизнес. Особенно постарался Дрейк, награбивший для своей королевы несколько годовых бюджетов страны.

К началу XVII века смекалистые флибустьеры решили задачу своей легализации: они превратились в каперов. То есть получили свидетельства о том, что состоят на государственной службе: чиновники разных стран с удовольствием выдавали такие патенты направо и налево. А поскольку короли непрерывно воевали друг с другом, достаточно было получить каперские свидетельства от нескольких из них, чтобы можно было законно грабить любое встречное судно. Поймать чиновника за руку было сложно: во времена, когда не было ни телефона, ни телеграфа, любая жалоба шла месяцы, любое разбирательство длилось годами, а за это время обстановка частенько менялась на противоположную.

Правда, эта медлительность порождала и проблему: всегда был риск, что короли уже помирились и заключили мир, но капитанам в открытом море об этом еще ничего не было известно. Временами такие конфузы приводили к проблемам вплоть до виселицы, но удачливым мореходам обычно удавалось откупиться деньгами.

Все изменилось, когда Англия окончательно превратилась во "владычицу морей". Теперь уже для нее безопасность судоходства стала критически необходимой. А, располагая сильным военным флотом, множеством кадровых моряков и специально оборудованных кораблей, она больше не нуждалась в трудно контролируемых и неуправляемых каперах. Британские капитаны в охотку принялись ловить пиратов и к концу XVIII века извели их практически подчистую.

Дела турецкие

А что, собственно, все так ополчились на императора? Ну хочет он быть властелином мира — пусть себе тешится. И папа в принципе не особо страшен — много веков, как видали мы этого папу, во всех видах видали, даже и сутенером[222], даже и женщиной[223]. К тому же император — главный источник доходов и защитник южных рубежей Европы. Тем не менее, все прочие государства сплотились против него так, как не сплачивались еще никогда.

Среди прочих причин, немаловажной является та, что с конца XV века, с начала эпохи Возрождения, меняется само западное христианство. Из агрессивной "религии Бога" оно постепенно превращается в религию гуманизма и любви к ближнему. Из всего многообразия библейских идей самой популярной становится мысль о самоценности человеческой жизни, о необходимости любви к Богу через помощь людям, и даже о первичности человеческих отношений по сравнению с религиозными взглядами и канонами.

Эта формула, очень удобная в практической жизни, плохо коррелирует с привычными тезисами о недопустимости ереси, первичности духовного над мирским и церковного над светским. Папы и, что удивительно, в еще большей мере императоры, для которых католицизм — оплот и источник власти, принимают эту идею последними. Фактически, всем прочим, ушедшим на пути гуманистической, антропоцентричной[224] философии далеко вперед, приходится вколачивать в них эту мысль силой. В конце концов, это получается, хотя только французское завоевание Италии в XIX веке и последующее рисорджисменто[225] ставят жирную точку в этом вопросе.

Но стоит отступиться католикам, на сцену выходит новая, еще более сложная для уговаривания сила — турки. Фактически с середины XV века и до окончания Первой Мировой Европа постоянно вынуждена сдерживать османов. Сперва это бремя выпадает соседу — Священной Римской Империи, но стоит ему ослабеть, как христианский мир снова оказывается под угрозой.

И не потому, что турки какие-то особенно плохие, злые и жестокие. Да, их традиции гаремов, евнухов, постоянных усобиц, их привычка удавливать неугодных визирей и топить братьев при восшествии на престол довольно неприятны для нашей нынешней морали. Но для того времени они не слишком экзотичны — боголюбивые христианские монархи и их дворы охотно занимаются тем же самым, быть может не так нарочито, но тоже с порядочным размахом. Дело в том, что ислам, который несут с собой османы, и который в принципе не так уж чужд многим христианским идеям, но совершенно неприемлем для новой европейской морали. Любовь к Богу любой ценой, безусловное доминирование веры над этикой, непризнание человека особенной ценностью — это европейская цивилизация переварить уже не в состоянии. И Турция, несмотря на все свое могущество, на близкий союз с Францией и Венецией, вполне прогрессивными христианскими государствами, остается для Запада чужеродным Востоком. А роль буфера, сдерживающего экспансию османов в «цивилизованные» страны переходит к России.

Россия с Турцией соседи, соседям всегда есть, что делить. Но в данном случае аппетиты Османской империи на севере вполне умеренны — ее значительно больше привлекает Средиземноморье[226]. Задираются преимущественно русские. То им Черное море подавай, то вовсе турок со свету сжить. И даже когда отношения с Австрией заметно охладевают, что ни десятилетие, то очередная русско-турецкая война безо всякой перспективы договориться.

Причину вряд ли стоит искать в религии: православие весьма неплохо ужилось с татарами, не создавая обеим сторонам почти никаких хлопот. И не в философии — идея доминирования духовного над светским, божественного над человеческим, веры над знанием и абстракции любви над конкретной помощью ближнему близки восточной церкви по сей день. Причина в том, что русские цари, сначала заимствуя из Голландии, Англии и Германии все, что можно, а потом сами оказавшись немцами, воспитанными в традициях протестантизма, принесли в Россию категорическое отторжение исламских ценностей, если не на глубинном понятийном уровне, то по крайней мере на уровне терминологическом. Слово "басурманин" стало для русских ругательным, в противовес "крестьянину" — "христианину" — нормальному человеку, с которым можно иметь дело.

И, не вникая в сложные материи, Россия встала щитом между Европой и Турцией, старательно лезя на любой рожон, лишь бы изжить проклятого супостата. И, надо сказать, за XVIII и XIX век практически в этом преуспела. Не окажись Николай I излишне честолюбив и тщеславен — вероятно исламский мир сейчас начинался бы гораздо восточнее, а православный — простирался намного шире.

Последний удар ислама

Карл V — великий повелитель и великий неудачник, унаследовавший колоссальные земли в удивительно неспокойную эпоху. Вместе с Голландией ему достались буйные непоседы, все время норовящие обустроить все по-своему. Вместе с Германией — не в меру знатные князья, никогда не ладящие между собой, и всегда готовые решать проблему копьем и мечом. Вместе с Испанией — Америка с ее конкистадорами, грезящими о завоевании собственных королевств, но порой не умеющими ни читать, ни писать. И много денег, до которых всегда найдутся охотники.

Досталась ему также часть Италии с ее вечно недовольными герцогами-банкирами, папой-бастардом и всяким шебутным сбродом поэтов и художников. И, конечно, Австрия. И ее неизменно проблемные окраины: Чехия, Венгрия, Балканы… и турки. Последние — не в качестве подданных, а в качестве основного противника, и противника достойного. Поскольку их султан, как, впрочем, водится у тогдашних владык, претендует на все, что в состоянии захватить. У него отличное войско, лучший в мире флот, и, главное, один Пророк знает, сколько людей, поэтому всякий раз и в любом сражении османская армия численно превосходит любые христианские, иногда многократно.

Турки уже отхватили изрядную толику южной Европы, с большим трудом были выперты из Италии, в Африке они по головам мавров подбираются к Геркулесовым столбам[227]. Наступил черед Венгрии, где до сих пор правил замечательный король из поляков — давних союзников империи. Теперь короля Лайоша III заменил ставленник и данник султана — Янош Запольяи, и турецкий кулак нацелился на собственно австрийские — там все рядом — земли, и не какие-нибудь, а на столицу — Вену.

Вена — это вам не заштатный городишко где-то на краю света, это родовое гнездо Габсбургов, их личная вотчина. Сдача ее мусульманам означает их дальнейший торжественный марш по европейским землям: на север, в Польшу, на запад — в Баварию, на юг — в Италию. Ну или на худой конец на восток, в Московию, но это маловероятно, да и заботит императора такой расклад меньше всего.

Султан собирает войско — сто двадцать тысяч человек. Это раза в четыре больше самой большой тогдашней армии, и раз в десять — всего, что может империя выставить в ответ. И неспеша, а спешить такая армада попросту не в состоянии, топает из болгарских земель, попутно опустошая, как саранча, союзную Венгрию. Только к концу лета турки, наконец, добираются до Австрии.

Между тем их противники, как горячий пирожок перебрасывают друг другу честь почетно умереть в бою за родную землю. Сам император занят — в очередной раз пытается примирить непоседливых итальянцев. Его брат Фердинанд, король Германии, гордо скачет в тысяче километров от линии фронта, скликая на смертный бой богемских вассалов, слушающих его с традиционным флегматизмом: чехи во все времена с неохотой сражаются за немцев. Командовать он поручает маршалу Австрии, но у того тоже находятся другие заботы, поэтому непосредственно обороной Вены руководит семидесятилетний дед — граф Зальм. Которому от щедрот отсыпано тысяч пятнадцать воинов, из которых треть — испанская конница. Что делать коннице на стенах осажденного города неизвестно даже седому деду, но знаменитая инфантерия — испанская пехота, как и все, сильно занята.

Граф Зальм — тертый калач, всю жизнь прослуживший наемником при разных немецких правителях. Поэтому он сноровисто берется за дело: сносит все постройки, мешающие обороне, насыпает дополнительные укрепления, замуровывает ворота, в общем, старается как может. Может он, правда, немного и недолго — скоро османы появляются перед стенами и начинается осада.

Где-то туркам, конечно, не повезло. В этот раз они, обычно не жалеющие башибузуков на безбашенные лобовые атаки, решили взять город по всем правилам военной науки. Месяц османская артиллерия — лучшая в Европе до времен Петра — долбает стены, но хитер старый дед: перед стенами насыпаны земляные валы, от которых ядра отскакивают, или застревают, не причиняя вреда.

Турки роют подкопы: обычная практика того, да и последующего времени. Подвести под стену пороховую мину — и готов пролом, куда можно ринуться всей толпой. Но дед непрост и тут: пока противник отдыхает, его саперы роют туннели навстречу. А затем выскакивают наружу, создавая такой переполох, что сам турецкий главнокомандующий, Ибрагим-паша, с перепугу едва не сдался в плен.

В конце концов, наступает октябрь, близится зима, а зимой воевать нельзя. Османы, наконец, расчехляют сабли и, что поделаешь, лезут на стены. Тут уж не до хитростей, граф спешивает свою кавалерию и, вместе со всеми, кто способен носить оружие, идет кидать камни, лить смолу и заниматься прочими непотребствами, называвшимися тогда "отбивать штурм".

И им это удается. Ибрагим-паша, морщась в ожидании, каких люлей отвесит ему султан[228], снимает осаду и во главе поредевшего войска возвращается восвояси. Вена спасена, христианский мир снова занялся привычными усобицами, Карл, Фердинанд, маршал Австрии фон Роггендорф и даже чешские вассалы снова дышат полной грудью, и даже в далекой Москве великому князю Василию III слегка полегчало.

А что же дед? Карл поручил поставить ему памятник. Посмертно. Граф фон Зальм был смертельно ранен в самом конце неудавшегося турецкого штурма.

Про большую империю и маленького человека

На захваченном недавно турками острове Лесбос жил человек. Звали его Харуджи, или коротко — Арудж. Был он то ли носильщиком, то ли сыном местного землевладельца, в общем не голубых кровей, впрочем, в те времена греки поднимались при дворе султана даже из рабов до визирей, так, что кем он был на самом деле не так уж важно. Важнее, что у него был брат Хеир Эддин, такой же отчаянный сорвиголова, хулиган и выскочка.

Аруджу на Лесбосе не сиделось, и он нанялся моряком. А, поскольку XVI век только начинался, быть моряком означало немедленно становиться пиратом.

В этом качестве Арудж показал себя с самой лучшей стороны — не жалел ни себя, ни других, всегда был готов к самой отчаянной авантюре, и ни в каких обстоятельствах не опускал руки. Больше всего моряки ценили удачу, и Арудж, сбежавший из плена, захвативший несколько крупных судов и неожиданно разбогатевший, быстро стал их кумиром.

В этом бы качестве ему и умереть, благо век храброго пирата — штука обычно недолгая, но задира и головорез оказался также отличным флотоводцем, а главное — хорошим дипломатом. На свой, разумеется, бандитский лад.

Захватывая суда — а Средиземное море было в тот момент эпицентром мировой торговли и кишело богатой добычей — Арудж Барберусса взял в привычку отсылать подарки ко двору султана. Тот это дело уважал и ценил, потому храбрый капитан быстро стал сначала капером, затем пашой и, мало-помалу, дослужился до настоящего турецкого адмирала. Свои новые титулы он применял с пользой, объезжая побережье Северной Африки и предлагая местным князькам защиту и покровительство от имени турок. Сейчас эту тактику назвали бы рэкетом, но тогда она была весьма эффективна, учитывая, что на исламские арабские земли всерьез претендовал всемогущий Карл V, пощады от которого ждать не приходилось. А Харуджи был по-крайней мере свой брат-мусульманин.

Так потихоньку клан Барберусса начал обрастать владениями. Сначала тунисский бей подарил Аруджу остров Джерба, где тот немедленно устроил свою пиратскую базу. Затем алжирский эмир назначил его своим соправителем, в обмен, естественно, на военную помощь. Помощь была оказана, а эмир задушен, Харудж провозгласил себя владыкой Алжира, и никто не решился оспорить это назначение. За Алжиром последовали другие города Африки, пока почти все ее побережье не оказалось частным владением бывшего носильщика, который не забывал отсылать богатую дань султану, посылая при этом подальше его фирманы[229].

Несколько раз Карл в союзе с Генуей и папой пытался отобрать у турок стратегически важные земли, а с ними и контроль над средиземноморской торговлей. И каждый раз с ним что-нибудь приключалось. То шторм выбросит корабли на берег[230], то союзные арабы вероломно перейдут на сторону неприятеля, то Хеир Эддин, ставший теперь главным флотоводцем, пока стареющий брат управлял своим немалым сухопутным хозяйством, не вовремя задаст взбучку великому Андреа Дориа[231].

В конце концов войску Карла удалось подловить Аруджа и уничтожить вместе с армией. На короткое время Империя получила шанс на победу. Под его власть перешел Тунис, испанцам удалось закрепиться на африканском побережье. Но когда торжествующий Карл уже осадил Хейр Эддина в Алжире и приготовился поставить туркам мат, в очередной раз налетел лютый шторм и разметал испанские корабли, а уже высадившийся десант турки перерезали на берегу. Больше император в Африку гулять не ходил. Так два брата, начав с чистого листа, едва ли не с нищеты и безвестности, не только обрели владения размером со среднее европейское государство, но и заставили бежать могущественнейшего монарха своего времени.

Маленькое отступничество Великого Магистра

Христиане Средневековья иногда развлекали себя Крестовыми походами. Ходили через всю Европу отбирать у неверных Гроб Господень. Развлечение было так себе, но приходится признать, что наши футбол с пивом тоже необязательно пришлись бы им по вкусу. Был момент, когда у рыцарей дело почти заладилось, и, заодно разорив христианский Константинополь, они все же захватили Иерусалим и на две сотни лет закрепились в Палестине.

Срок это немаленький, вполне достаточный, чтобы решить, что делать порядочному рыцарю в этой пустыне больше нечего. И надо приобщать к христианству кого-нибудь еще. Желательно в более приличном климате и не так далеко от дома.

Так появился Тевтонский орден, поставившей своей задачей привести в лоно истинной, католической, веры пруссов, литвинов и прочую чудь и жмудь[232], проживающую там, где теперь Прибалтика. Хорошо бы, конечно, и русских — православие за истинную веру можно при случае и не считать, но у тех в этот момент гостили татары, а обращение татар — дело неблагодарное, можно получить стрелу в такие места, откуда не сразу вынешь. В общем с русскими, после пары робких попыток, решили не связываться.

С чудью-жмудью тоже вышло так себе. Поскольку обитала она на территории Великого Княжества Литовского, которое аккурат в этот момент решило объединиться с Польшей. Вернее не то, чтобы само решило — заставили. После разгрома от Едигея, выбора особого у Витовта не было. А где объединились, там и крестились. Приняли Евангелие, но не из немецких рук, а из польских.

Рыцарям это, разумеется, жутко не понравилось. Возвращаться в Иерусалим было поздно: там уже вовсю хозяйничали арабы, диких народов на горизонте не просматривалось, а таких, чтобы еще с видом на море, да лесок в придачу, да рядом с Фатерляндом — так вообще. Поэтому они оседлали коней и поехали объяснять польскому королю, как надо правильно крестить неверных. Но король Ягайло крестился истовее, а его конница — предшественница знаменитых крылатых гусар — ничем не уступала тевтонской. В итоге поле кровавой Грюнвальдской битвы осталось за поляками и литовцами, крестоносцы отступили в свой Мариенбург, где держались, сколько могли. Но в конце концов плюнули и присягнули на верность польскому королю.

Подданые из них, правда, были так себе: землю не пахали, налоги платили плохо, говорили на своей немецкой тарабарщине и окрестную шляхту[233] ни в грош не ставили. А еще все время косились на германского императора, который, как известно, вовсе не польский король. Поэтому, после долгого и не всегда мирного убеждения, Ягайло выпер рыцарей из Мариенбурга в Кенигсберг, обозвал магистра герцогом — чтобы не вздумал претендовать на королевское звание — и оставил там заниматься своими делами. Так они и сидели на отшибе: то ли немецкие крестоносцы, то ли вассалы Речи Посполитой, никому особо не мешая, и ни во что всерьез не вмешиваясь.

В Германии между тем началась Реформация. Монах Лютер яростно обличал папское двуличие и коррупцию (там и в самом деле было, что обличать), а князья слушали и думали о своем. Переход в протестантизм был, конечно, делом сомнительным, зато позволял сразу послать к чертям папу с его епископами, инквизицией, и, главное, десятиной, а заодно немножко приструнить императора, который давно возомнил, что немецкие земли — исключительно дойная корова, да поставщик ландскнехтов для итальянских авантюр.

Слушал Лютера и бранденбургский курфюрст, по совместительству — великий магистр Тевтонского ордена. И тоже думал. А придумав собрал своих рыцарей, да разом и перекрестил слуг господних в реформированную веру. В момент сделавшись из выборного начальника суверенным государем, и, заодно, показав дулю не только Карлу V, но и своему польскому сюзерену. Так в одночасье самые рьяные поборники католической веры, некогда насаждавшие ее способами, далекими от современного гуманизма, внезапно оказались лютеранами.

Перемена эта оказалась кстати. У поляков и имперцев хватало забот на юге, немецкие соседи готовы были расцеловать бранденбургского коллегу, а тут еще образовался надежный союзник в лице Швеции, также решившей, что самое время что-нибудь где-нибудь поменять.

Правда, еще лет сто прусские герцоги старались на рожон не лезть, ограничиваясь ролью шведского плацдарма на южном берегу Балтики, тем и спаслись в водовороте всенемецкой резни безумного XVII века. Зато стоило наступить веку восемнадцатому, стоило шведам, наваляв Петру, в очередной раз пойти оттаптываться на Речи Посполитой, как очередной герцог наконец-то объявил себя королем, перенес столицу в бранденбургский Берлин, и Пруссия из прибалтийского княжества у черта на рогах, вмиг превратилась в серьезную державу прямо посередине континента. Ну а потом уж Великий Фридрих на английские деньги сделал все, чтобы у этой державы появились еще и земли.

Так новая Германия начала строиться не вокруг тысячелетнего рейха Габсбургов, а вокруг внезапно выскочивших Гогенцоллернов. А сердобольные поляки несколько раз могли насладиться радостями оккупации от тех, кого их великий государь некогда принял под свою руку[234].

Торгаши против рыцарей

Всякая цивилизация начиналась с воинов, мечами и копьями отстоявших право ее отстраивать. Но никакая цивилизация не способна стать устойчивой, пока воинов не сменяют торговцы и миссионеры. Власть купленная гораздо устойчивее власти завоеванной.

К тому же есть вещи, которые невозможно получить мечом: культура, искусство, наука, образование — все это требует денег и покупается за деньги, но никакими трудами не может быть взято силой.

Поэтому в долгосрочной борьбе воина и торговца побеждает всегда торговец.

Есть в Европе XVI века одно место, где в XVI веке было не как у всех. В Англии. То есть на первый взгляд, в средневековых англичанах не было ничего примечательного: сначала они, как принято, делили земли, потом долго-долго пытались прибрать к рукам Францию, и даже не столько прибрать, сколько хорошенько обчистить в пользу своих континентальных владений[235], затем устроили междусобойчик за королевский титул… Бароны ходили друг на друга войной, объединялись для борьбы с шотландцами, гоняли по лесам валлийских дикарей — все, как у всех. И тем не менее, было у англичан несколько мелких особенностей, сделавших их, впоследствии, великой нацией взамен всех прочих.

Англичане меньше других боялись моря. Для островного государства это вполне естественно. Бароны, герцоги и даже короли регулярно сновали туда-сюда через Ла Манш[236], не видя в этом чего-то особо опасного или недостойного. Англичане жили беднее, чем большинство континентальных стран, поскольку британские земли в целом менее плодородны, а климат не сравнить со средиземноморским. Поэтому лордам довольно быстро пришлось смириться с относительной независимостью своих крестьян-йоменов[237], а королям — с необычной даже по европейским феодальным меркам вольницей лордов. Без экономической эффективности хозяйства у всех их был слишком велик риск разориться вовсе. Кроме того, даже знатные господа не гнушались торговых операций: постоянно грабить одних и тех же соседей не получается, а дальних военных походов по относительно небольшому острову не устроишь. С тех пор, как систематическое разорение французских земель перестало пополнять британские карманы, герцоги и графы все больше и больше отдавались наживе[238].

Английский же король Генрих, аж восьмой с этим именем, и сын седьмого, был до поры до времени абсолютным паинькой. Его папа, седьмой, хороший оратор и полководец, не имел никаких прав на престол, захватив власть силой и воспользовавшись тем, что истощенная страна была готова принять любого правителя, лишь бы он перестал выкалывать глаза, рубить головы и жечь деревни С этой задачей старший из Генрихов справился, передав сыну страну в более-менее вменяемом состоянии[239].

Младшего Генриха в короли не готовили, для этого у него был старший брат Артур, умерший в 15 лет, оставив брату право на корону и молодую вдову, на которой Генрих вскорости и женился. После чего занялся тем, чем занимались его предшественники до войны Алой и Белой Розы — отправился в набег на Францию[240], и набегал на нее 13 лет, пока совершенно не обнищал. Жене его к тому времени стукнуло 40, что для XVI века было уже отнюдь не молодостью, у них с Генрихом был всего один ребенок — принцесса Мария (старший сын умер в младенчестве, что в те времена было нормой), и вернувшийся из командировки муж задумался как о наследнике, так и о супруге помоложе. Но, поскольку все они — и Генрих, и жена его Екатерина, кстати, испанка[241], и вообще англичане были католиками, разводы им не полагались. И добрый католик папа Климент, обычно весьма покладистый, в данном случае заартачился, не видя никаких причин идти навстречу странным желаниям британского короля, обостряя свои и без того непростые отношения с королем испанским. В принципе, Генрих мог бы завести любовницу, или много любовниц — древний и проверенный способ решения подобных вопросов. Но он непременно хотел не просто сына, а наследника, что при общей шаткости позиций Тюдоров было с его стороны вполне логично[242]. И, насмотревшись на Лютера с Кальвином, недолго думая примкнул к общей моде — послал папу подальше. Но, будучи человеком нетривиальным и имея нетривиальных советников вроде Томаса Кранмера[243], пошел еще дальше: провозгласил себя главой церкви, секуляризировал монастыри, и, кроме освобождения от супружеских обязательств, еще и прилично пополнил оскудевшую казну. Дальше разводы стали даваться королю гораздо проще, тем более что он освоил еще один эффективный способ расторгать брак — при помощи топора. В итоге от шести королевских жен осталось всего трое детей из которых двое были принцессами и только один — принцем[244].

Пока Генрих пытался наладить личную жизнь, а знатные лорды всячески пытались подсунуть ему своих родственниц, Англия оставалась на задворках истории. Все переменилось, когда Генриха не стало. После недолгого правления сына — Эдуарда и короткого междуцарствия на престоле утвердилась старшая дочь Генриха Мария — ревностная католичка и, что также немаловажно, женщина.

Надо отметить, что XVI век был абсолютно чужд идей феминизма и женщина на престоле в то время в первую очередь объект для сватовства принцев и королей всех ближних, и большинства далеких держав. И, хотя Мария не была особенно хороша собой и уже совсем немолода, автоматический союз их страны с Англией делал ее завидной невестой для любых иностранных государей. А тут, как раз вовремя, овдовел новый испанский король — Филипп. Он, естественно, немедленно явился в Лондон и женился на местной королеве. После чего отправился управлять своей могущественной державой, оставив супруге ее маленький заскорузлый островок. В силу географической отдаленности детей у них не получилось, а позволить Филиппу стать английским королем отказался парламент. Национальная особенность англичан — способность вовремя посылать подальше своих правителей — заработала, наконец, в полную силу.

Оставшись одна, Мария принялась за подданных всерьез, решив сделать их обратно ревностными католиками. Подданные колебались — уж больно наглядно папа-Генрих демонстрировал, что бывает с теми, кто недостаточно быстро готов переходить в новую веру. Дочка оказалась достойна отца, только вместо монахов и кардиналов на костер пошли англиканские епископы и прочие проповедники, а заодно и политические противники «кровавой Мэри». Запретить королеве развлекаться подобным образом никакой парламент, разумеется, не мог: одно дело тратить деньги и приглашать на престол неприятных чужеземцев, другое — пользоваться священным правом сюзерена рубить башку всякому, кто подвернется под руку. Это на тот момент было в порядке вещей и никакими парламентами не оспаривалось. Правда, когда, побаловавшись таким образом три года, королева скончалась от гриппа, или коронавируса — в те времена все они звались «лихорадкой» — огорчившихся было совсем немного.

На престол взошла Елизавета — единственный оставшийся ребенок Генриха VIII. И, хотя она тоже отнюдь не была ангелом, после папочкиных и сестриных закидонов, ее правление стало для англичан настоящим золотым веком. Филипп Испанский, правда, первым делом посватался и к ней, не смутившись даже тем, что, в отличии от Марии, Елизавета была убежденной протестанткой[245]. Но новоявленная королева успела насмотреться на то, как монархи лихо рубят головы женам, и желания превращаться из самодержицы в супругу не испытывала. Филипп затаил обиду: Елизавета была и моложе, и симпатичнее сестры, а главное — Испании остро нужны были хоть какие-то союзники. Однако, вместо того чтобы поддержать стареющего претендента на руку и сердце, новая королева начала помогать мятежным голландцам, а затем и посылать в Новый свет отборных головорезов, вроде Дрейка. А также исподтишка прощупывать почву, нельзя ли там что-нибудь заселить, благо всем в Европе стало ясно, что такой жирный кусок не переварить даже жадным Габсбургам[246].

Этому интересу к колониям, правда, немало поспособствовала ее предшественница, за плахами и кострами потерявшая последние британские владения во Франции[247]. Начавшиеся высадкой Вильгельма полтысячелетия английской истории закончились, ловить на континенте стало нечего. Нации, запертой на бедных и холодных островах, приходилось искать счастья за морем.

Но за морем покамест были владения Филиппа. Его галеоны везли оттуда уже набравшую вес ценность — денежки, которые, вот незадача, все чаще и чаще прибывали в Европу не там, где положено — в трюмах испанского «Серебряного флота», а на кораблях английский и голландских каперов, снаряженных на деньги британских лордов и, частенько, имеющих королевские патенты. Конкуренты жирели за его счет, и терпение стареющего короля окончательно лопнуло. Он собрал флот и отправил его объяснять несостоявшейся невесте, за кого ей следовало выходить замуж. Вероятно, единственный раз в истории, местью девушке за отказ от свадьбы оказались пушки, сабли и аркебузы.

Навстречу испанскому флоту выдвинулись британские головорезы: Говард, Дрейк, Рели, Фробишер[248], отлично владевшие тактикой «укусить и убежать». Они успешно потрошили и жгли галеоны, но и Филипп был не лыком шит — пустив на корабли все леса Испании, он выслал такую армаду, что у англичан раньше закончился порох, чем она успела значимо поредеть. Дело принимало дурной оборот, но, как оно часто случается, вмешался случай, принявший в этот раз вид — нет, не капитана МакКласки с его бомбардировщиками, а всего-навсего сильного шторма. Набитые солдатами и припасами испанские суда, предназначенные для того, чтобы довезти пушечное мясо до ближайшего британского берега, одно за другим шли на дно[249]. А привычные к непогоде английские корсары довольно смотрели на это зрелище, изредка добивая уцелевших. Останки Армады возвратились в Испанию кружным путем, а Филипп внезапно утратил интерес к британским делам. А зря.

Мечта фантазера

Благодаря фэнтези, историческим романам, фильмам и сериалам, мы все очень любим Средневековье. Латы, рыцарские турниры, баронская вольница, суровые самовластные короли… Но, хотя историческое Средневековье длилось почти тысячелетие, наше представление о нем относится преимущественно к самому позднему его этапу, который многие и Средневековьем-то считать отказываются.

Все это потому, что большая часть реальных средних веков для нас с одной стороны неизвестна — от нее сохранилось очень мало письменных источников, ибо книгопечатания еще не было, а от руки да на века много не напишешь. С другой — неинтересна. Население Земли неуклонно возрастает, и страны VI–XIII веков были весьма малолюдны. Люди разобщены и дики, отношения между ними — просты и незамысловаты. Ну какие могут быть монархи-небожители, если он, король, вот тут, скачет на лошадке со своими пятью-десятью придворными. Несколько дракаров викингов — весельных лодок — считались флотом, несколько десятков человек с оружием — армией. Обстановку замка мы сейчас сравнили бы с сараем, впрочем, во многих сараях она теперь будет и лучше, и богаче — зачастую замок представлял собой один большой зал с очагом-костром, где и ели, и пили, и спали все присутствующие. Что уж говорить о крестьянском жилище. Немудрено, что Крестовые походы, или многолетние набеги на Нормандию и Аквитанию не были таким уж серьезным испытанием для людей, и без того ведших довольно низменное существование. То же, что мы привыкли видеть в фильмах и сериалах — результат арабского, турецкого и даже китайско-монгольского влияния, а еще — многих веков медленного внутриевропейского обмена опытом и культурой, распространяющейся из Италии и умирающей Византии на совсем уж неотесанные углы вроде Шотландии и Скандинавии. И, когда это влияние доходит до того, что рыцари одеваются в латы, а короли начинают есть вилками и пить из серебряных кубков, Средневековье закономерно заканчивается.

Остановимся на минуту. Все эти короли, войны, походы и открытия — великие люди и события, оставившие свой след и как-то сказавшиеся на потомках. Но все же, каким оно было, это время — XV — XVI век?

Когда выходит очередное фэнтези о Средневековье, в подавляющем случае автор будет тщиться изобразить именно эту эпоху. Возможно, для пущей брутальности, он опустит, или сведет к минимуму дальние плавания и огнестрельное оружие, заставив героев махать мечами и поливать друг друга градом стрел, но, даже вознамерившись изобразить век десятый, или двенадцатый (более ранние обычно не пользуются популярностью), писатели все равно наделяют их чертами шестнадцатого. Именно он вобрал в себя все характерные признаки былых времен: тяжелые доспехи, длинные мечи, арбалеты, все еще соревнующиеся с пищалями и аркебузами, парусные корабли и многовесельные галеры, высокомерных баронов и загнанных, несчастных крестьян.

Предыдущие эпохи были значительно более дикими, гораздо примитивнее и проще, чем их принято представлять. Людей было мало, отношения между ними не могли быть сложными. Даже в конце XV века мутному проходимцу Колумбу, с его завышенным самомнением и туманным послужным списком, не составляло труда получать аудиенции королей, причем многократно. Лишь после того, как Габсбурги объединили под своей рукой половину Европы, монархи и вельможи начали превращаться в тех недоступных небожителей, которыми мы привыкли их представлять. И, кстати, стали гораздо реже появляться на поле брани, где любой заштатный рыцарь мог, при некотором везении, полоснуть их копьем по роже. К концу XVI века лично водить войска окончательно выходит у венценосных особ из моды, хотя время от времени они будут появляться в сражениях еще двести лет.

Люди в массе своей все еще серы и жестоки, они обожают чудовищные казни, верят в колдовство и невысоко ценят жизнь, свою и чужую. В то же время, рост торговли и повышение значимости денег провоцирует появление богатых и очень богатых, желающих роскоши и комфорта. Если Фердинанд с Изабеллой[250] легко перекантовывались по палаткам, кочуя из замка в замок по своей постоянно воюющей стране, то уже их ближайшие потомки увешивают свои дворцы картинами и гобеленами, предпочитая посылать войска в поход с золоченого трона.

Купцы наконец-то перестали быть бандитами[251], а их профессия больше не является маргинальной. Им еще далеко до респектабельной буржуазии Нового времени, но их по крайней мере считают за людей, чего не скажешь о крестьянах и иноземцах. Быть чужаком по-прежнему небезопасно, хотя и не настолько, как прежде — интенсивный товарообмен и постоянные войны впервые с римских времен покрыли Европу сетью дорог и водных путей. С другой стороны, отдаленность медвежьего угла больше не гарантирует безопасность, города спешно вооружаются, нанимают войско, вовсю процветают кондотьеры, а швейцарцы и ландскнехты продают свои жизни кому попало, лишь бы не копать землю по шестнадцать часов в день.

Грамотны уже не только священники. Для дворянина уметь читать и писать больше не считается бессмысленным, хотя умение владеть шпагой все еще гораздо важнее, чем пером. Тем не менее, сеть типографий уже опутала все цивилизованные государства, появилась светская литература, и все важные известия — от отчетов Америго Веспуччи[252] до проповедей Лютера разносятся по свету с небывалой ранее быстротой.

В Англии лорды сгоняют крестьян с земли, чтобы пасти там овец[253]. В Испании — чтобы комплектовать войско. Немцы сами бегут записываться в рекруты, для них это главная возможность избежать ужасов крепостного права. На Руси, которая еще не Россия, Иван Грозный штурмует Казань и громит Новгород, утверждая главенство Москвы над прочими русскими землями, до того достаточно независимыми и автономными. На юге турки рвутся в Европу и при помощи одних христиан, теснят других в Средиземноморье. Озверевшие конкистадоры кормят собак индейцами, не менее очумелые пираты жгут и грабят конкистадоров, военные, мало чем отличающиеся от тех и других, вешают пиратов на реях своих, пока еще крайне несовершенных кораблей, значительная часть которых тонет в первый же серьезный шторм.

Шестнадцатый век — это высшая точка Средневековья[254], та самая кровавая баня, грязь, эпидемии и голод, которыми так любят пугать нас фантасты. И, одновременно, огромный рывок вперед — из дикости и разобщенности темных времен в гораздо более близкое нам, относительно светлое и гуманное Новое время.

Гадкий утенок

Удивительно, но большая часть европейской истории обычно так, или иначе оказывается связана с Францией. Это при том, что до XVII века она, за короткими исключениями, представляет собой унылую, совсем не примечательную картину опустошительных войн, баронских смут и типично феодальной грызни. А после краткого века процветания снова превращается в довольно-таки заурядную державу с большими, но мало чем подкрепленными амбициями. И, однако, внимание к Франции закономерно: она практически всегда находится в эпицентре событий. Через нее пролегают торговые пути, она вынуждена участвовать почти во всех войнах, ее монархи в родстве со всеми династиями Европы. Да, Священная Римская Империя сильнее, Испания богаче, Италия культурнее, а Англия смогла обставить их всех, не имея для этого практически ничего. Но все они так, или иначе зависят от французов. Ищут союза с ними, идут на них войной, ведут переговоры и строят козни. И, в итоге, именно Франция определяет мировую политику, мировую культуру и мировую экономику на протяжении многих столетий, хотя, казалось бы, ее место в истории должно было бы быть гораздо меньше.

Итак, испанцы грузят серебро бочками, рубятся с англичанами и турками, немцы, которые за Лютера, точат пики на немцев, которые против, католические наемники гоняют папу по Риму, итальянские кондотьеры привычно режут других итальянских кондотьеров… а что же Франция, где она?

А Франция в заднице.

Из Столетней войны она, конечно, вышла победительницей, но эта победа сродни победе Советского Союза над фашизмом: большой кровью и жестоким упадком удалось в лучшем случае остаться при своих. Да и не при своих: в войну вступала самая развитая и передовая держава Европы, а заканчивал ее с миру по нитке собранный сброд баронов и ополченцев, открыто посылавший короля к чертовой матери и готовый служить кому угодно, если это сулило земли и титулы. Фактически, Франция, и без того довольно рыхлая и неоднородная, утратила за сто лет свою национальную идентичность. Правда, Людовик XI[255], порядочный поганец, но рачительный государственный муж, начал было приводить дела в порядок, но тут открылась Америка, Лютер прибил на дверь свои тезисы, и все пошло прахом. Слабые государи, сильные вассалы, бесконечные ряды воинственных герцогов и графов и, наконец, нескончаемая грызня католиков с протестантами — у французов хватало своих забот. Правда, они по привычке продолжали совать нос в Италию, а Франциск I даже замахивался воевать с императором Карлом, но все это были мелкие авантюры на фоне глубочайшего внутреннего раздрая. Фактически, Франция XVI века, особенно после смерти Франциска, превратилась в сплошное поле боя, где крупные феодалы выясняли отношения при посильном участии королей, обычно выступавших в этих спорах на одной из сторон.

Виной тому была сохранившаяся с древности система, при которое крупные землевладения принадлежали дворянской семье по праву крови, и их передача в другие руки, даже волей сюзерена, воспринималась элитой крайне болезненно. Если английские короли со времен Вильгельма легко лишали земель даже самых родовитых аристократов, тасуя замки, города и наделы между представителями знатных фамилий и не давая им подолгу засиживаться на слишком уж больших латифундиях, то французские короли были по-настоящему «первыми среди равных», у них имелся свой «королевский домен» и некоторое количество принадлежащих короне владений, но все остальное отношения к монарху не имело. Конечно, сюзерен мог лишить какого-нибудь Арманьяка и титула, и земли, и даже головы, но лишь с тем, чтобы передать все это, кроме последнего, другому Арманьяку. Иное практиковалось чрезвычайно редко, воспринималось как произвол и приводило к мятежам, нередко успешным.

Справиться с распоясавшимися вассалами у королей династии Валуа получалось плохо. Впрочем, не все они к этому стремились, а некоторые вовсе отличались, как сказали бы сейчас «неполным служебным соответствием». В то время, как их исторические противники — Габсбурги — быстро осознали новый уровень своей мощи и власти, всего за пару поколений превратившись из кочующих вождей вооруженной толпы в недоступных повелителей половины мира, Валуа продолжали считать себя рыцарями времен Черного принца[256]. Отчаявшись выиграть войну армией, Франциск, например, вызвал Карла V на поединок (тот покрутил пальцем у виска и продолжил раздавать указания приближенным). Сын Франциска Генрих[257] закатил рыцарский турнир, на котором и погиб от собственного вассала, неудачно ткнувшего копьем в королевскую тушку. Потом вместе с другими протестантами вассал — граф Монтгомери — принялся грабить владения вассалов-католиков и занимался этим, пока не был однажды пойман и казнен. К этому моменту во Франции уже сменилось три короля, а драка всех со всеми стала казаться бесконечной.

Реформация подлила масла и в этот огонь, хотя казалось, что ярче гореть уже просто некуда. И без того расколотое по всем мыслимым признакам общество разделилось еще и на католиков и гугенотов[258]. Которые, как легко догадаться, принялись резать друг друга с тем большей эффективностью, что лучшие военачальники почему-то оказывались протестантами, при том, что их противники были знатнее, богаче и многочисленнее. Правители же предпочитали интриговать и развлекаться, изредка вспоминая о геополитике: внезапное возвышение Габсбургов не давало им покоя, заставляя придумывать против них союзы и альянсы разной степени противоестественности, которые охотно заключались, а потом столь же охотно расторгались. Дошло до того, что французский принц Генрих[259] выдвинул свою кандидатуру в польские короли и не только избрался, но даже приехал править.

Правда, править тогдашней Польшей, как, впрочем, и теперешней — радость маленькая. Польские магнаты, крупные землевладельцы, привычные к шляхетской вольнице, крутили делами страны, как хотели, а короля избирали скорее, чтобы быть «как все», да еще иметь военного вождя для непрерывных драк с соседями. Французскому принцу, у которого дома было примерно то же самое, это могло прийтись в пору, хотя невозможность передать трон по наследству сильно обесценивала саму возможность поруководить сильной католической державой, которая ему, младшенькому, на родине не должна была светить. Но тут случилось внезапное. Брат Генриха, король Карл IX, внезапно скончался. И, поскольку ни у него, ни у старших братьев не было сыновей, французский престол оказался вакантным. Дальше произошло форменное позорище: законно избранный польский государь сбежал. В самом прямом смысле слова. Напоив двор допьяна в сопровождении нескольких слуг-французов, галопом поскакал через всю Европу, а протрезвевшие поляки гнались за ним, матерно бранясь и требуя вернуться и править дальше. Это удивительное, невиданное в истории ренегатство короля, впрочем, не принесло Генриху ни радости, ни уважения: при нем французская знать мочила друг дружку пуще прежнего, пока монарх, обнаруживший пристрастие к гомосексуализму, развлекался с фаворитами. За пятнадцать лет правления он практически завершил коллапс своего государства, но, по счастью, не оказался долгожителем и не оставил после себя наследников.

К концу XVI века династия Валуа пресеклась, предварительно превратив Францию во второстепенную европейскую страну, погрязшую в хаосе религиозных, политических и просто феодальных войн[260], и существующую только потому, что никому из соседей было не под силу быстро проглотить настолько жирный кусок. Однако, уже первый Бурбон — Генрих IV — непревзойденный мастер баронских войн и интриг, редкий донжуан и профессиональный вероотступник, начал приводить королевство в чувство. Собрав вокруг себя умеренных католиков и практически всех гугенотов, он последовательно навалял наиболее радикальным вассалам, закрутил гайки государственного управления и даже кое-как восстановил казну, растраченную предшественниками на пьянки и политические авантюры. Имея примерно столько же времени, сколько его предшественник, этот человек, получивший корону в силу невероятного стечения обстоятельств[261], сделал для своей страны больше, чем все Валуа за предшествующие сто лет. Он даже успел начать колонизацию Канады, благо на эти северные болота не претендовали жадные испанцы, но не смог избежать покушения сумасшедшего Равальяка[262]. Сделать Францию по-настоящему великой довелось уже следующему правителю, еще более неожиданному, чем Генрих.

Шевалье д'Артаньян и подвески королевы

Забавно, как целые исторические периоды остаются в памяти потомков по одной или нескольким книгам, или кинофильмам, часто имеющим к реальности весьма отдаленное отношение. Вот и Францию начала XVII века мир знает преимущественно благодаря "Трем мушкетерам" Александра Дюма. Гениальный роман с крепким сюжетом и запоминающимися характерами оставляет после себя такую память, что все остальные источники становятся вторичными.

Однако, талант Дюма еще и в том, что, описывая события, частью реальные, частью вымышленные, он перевернул их логику с ног на голову. Для него это был просто литературный прием: французский читатель XIX века уже, конечно, позабыл реального господина д'Артаньяна, но конечно же хорошо знал о трудах и заслугах кардинала Ришелье. Но чем дальше читатель от эпохи Дюма, тем больше он принимает сюжетные ходы за чистую монету, и меньше думает о том, что же в действительности там происходит.

А происходит вот что. Юный д'Артаньян приезжает в столицу страны из глухой провинции, из Беарна. В прямом смысле спускается с гор. Д'Артаньян даже не совсем француз, он гасконец, а Гасконь в не таком уж далеком прошлом — английское владение. Он и по-французски говорит с акцентом, и манерам обучен так себе, ну сущий дагестанец в Москве начала нашего века. И, подобно любому диковатому горцу, всегда рад устроить драку, только вместо бокса и ММА у него есть шпага.

Отец наказывал юноше не подчиняться никому, кроме короля и его правой руки — кардинала, но сын сразу попадает в плохую компанию. Три солдата-гопника определяют его дальнейшее поведение: один — убийца жены, собственноручно повесившей ее из соображений своей графской чести[263], теперь он "благородно" страдает и беспробудно пьет. Другой — любовник и содержанец старой прокурорши, терпеливо дожидающийся смерти ее мужа, деньги которого тем временем потихоньку просаживает. И третий — недоучившийся студент-семинарист, интриган и бабник без малейшего понятия о совести. Все они под предводительством сопливого горца занимаются тем, что спасают честь королевы…

Какой королевы? Анны Австрийской. Но австрийская она только потому, что Габсбург, и ее семья владеет половиной Европы. На самом же деле она испанка и сестра испанского короля. "Я писала брату", — говорит она Людовику, но это не обычная переписка родственников. Франция под руководством Ришелье всячески пытается высвободиться из-под испанского влияния, а жена короля, почитай, главный шпион противника прямо тут вот под боком у французского короля. По-большому счету кардиналу наплевать на все любовные истории, что Людовика, что Анны — они все равно друг друга на дух не выносят, их брак устроила Мария Медичи, горячая сторонница союза Франции с Габсбургами. Ришелье волнует политика, и все эти дрязги нужны ему исключительно для того, чтобы в Лувре перестала существовать практически легальная испанская шпионская сеть.

Собственно, у Анны тоже нет к кардиналу каких-либо претензий. Наоборот, через двадцать лет близкий друг и наследник Ришелье — Джулио Мазарини — станет ее главным советником и властителем королевства. Но тогда она будет уже полноправной француженкой, королевой-регентшей, заботящейся в первую очередь об интересах своего сына. А пока ее сильно волнует Испания, где она выросла, а еще ей совсем не хочется развода и ссылки в монастырь: жизнь королевы даже при нелюбимом муже все-таки веселее жизни послушницы где-нибудь в глухой деревне.

Кардинал подозревает королеву в адюльтере. Само по себе это не особая проблема — французские монархи уже много веков держат при себе фавориток разной степени официальности, а их жены имеют любовников, пусть не столь нарочито, но тоже вполне публично. Но сейчас обстановка иная: у короля все еще нет законного наследника, им будет считаться первенец Анны, и ему не нужны лишние сомнения в отцовстве, а Ришелье — лишние поводы для будущих смут. Кроме того, предполагаемая пассия королевы — Джордж Вильерс, герцог Бэкингем — известный авантюрист и посмешище всей Европы. Бывший любовник престарелого Якова I[264], которого тот в письмах открыто называет своей женой, лучший друг его сына Карла[265], с которым они немало покутили в юности, жуткий казнокрад, мот и себялюбец. Аскет и патриот Ришелье с удовольствием бы не подпускал этого человека к Франции на пушечный выстрел, но он имеет дипломатический ранг и выгнать взашей посла — все равно, что объявить войну. Но меньше всего и королю, и кардиналу хочется, чтобы Анна наставила рога Людовику именно с этим проверенным мерзавцем.

Дальше у Дюма следует череда приключений разной степени правдоподобности, в ходе которых четыре засранца всячески пытаются сорвать политический замысел первого министра. При этом они пускаются на различные гнусности от соблазнения каждой встретившейся на пути юбки до убийства ни в чем не повинных людей. И все же кардинал — великий человек с государственным умом и широкой душой — прощает их всех, и даже одаривает слегка повзрослевшего и поумневшего горца, отделяя его юношеские заблуждения от увиденного в нем потенциала.

Как любой француз, Дюма уважает и даже любит Ришелье. И не спроста.

Кардинал

В книге, где повествование летит безумным галопом, не останавливаясь даже на событиях общечеловеческого масштаба, странно выделять целую главу для жизнеописания одного, пусть даже великого, человека. Тем более, что великих людей, радикальным образом повлиявших на судьбу человечества, были ни один и ни два. Где Бисмарк, где Ленин, где де Голль? Где, в конце концов, мадам Помпадур, Григорий и Алексей Орловы?

И все же среди всех этих замечательных персонажей, перевернувших ход истории своих эпох, Ришелье стоит особняком просто в силу того, что он оказался в нужное время в нужном месте. По своей исторической роли он может сравниться разве, что с Жанной д'Арк. Не случись Бисмарка, Германия все равно так, или иначе стянулась бы вокруг Пруссии. Даже без Владимира Ильича, мы вряд ли увидели бы имперскую или демократическую Россию, сражающуюся бок о бок с Британией против Гитлера. Но не случись Ришелье…

Не случись Ришелье, не было бы скорее всего ни золотого века Людовика XIV, ни Великой Французской революции, возможно иным было бы Просвещение, а европейские протестанты вряд ли пережили бы Контрреформацию. Один человек, не король, не завоеватель, не мореплаватель — политик и философ — изменил мир настолько, что теперь это трудно даже представить. И самые отдаленные земли так, или иначе, до сих пор испытывают влияние его трудов.

Арман Жан дю Плесси, герцог де Ришелье, не собирался ни в министры, ни в кардиналы. И уж тем более ничто не предвещало ему стать одним из трех величайших людей в истории Франции, архитектором ее наивысшего триумфа и могущества.

Он был младшим отпрыском знатного рода, достаточно богатого, чтобы ни в чем не нуждаться, но недостаточно великого, чтобы по необходимости участвовать в раздорах и смутах. Если бы вы захотели относительно комфортно прожить жизнь в начале XVII века, происхождение Ришелье вас бы устроило больше любого другого. Арман не наследовал ни отцовский майорат[266] — он отходил старшему, Генриху — ни фамильный диоцез[267], для него был выбран другой брат — Альфонс. В таких случаях дворянину тех, да и не только тех времен оставалась открыта одна дорога — в армию. И она Армана вполне устраивала. Он был безусловно храбр, молод, амбициозен, что же до не особенно крепкого здоровья, то война XVII века уже не требовала тяжелых доспехов и непрерывного махания мечом, особенно от военачальников, к которым по своему происхождению должен был принадлежать Ришелье.

Но начать военную службу будущий герцог толком не успел. Его брат Альфонс неожиданно решил постричься в монахи[268] — и в этом никто не имел возможности ему препятствовать. Епископская кафедра, а вместе с ней изрядный источник семейных доходов, оказалась вакантной, и Арман послушно сменил кирасу на рясу, хотя и в дальнейшем выказывал немало охоты к ратному делу. Вероятно, ему сильно повезло: оказаться епископом во времена, когда «священник» и «администратор» было практически синонимами. Не будем забывать, что, хотя в начале XVII века дворянину уже надлежало уметь читать и писать (впрочем, необязательно хорошо), его основными науками все еще оставались драка и интриги. Экономики, как науки, еще не существовало, деньги, хоть и стали необходимостью, все еще считались «презренным металлом», политика велась методами силы, династических браков и непрочных альянсов против самого сильного. Единственными, кто не был вовлечен в почти непрерывное рубилово, имел авторитет и возможность заниматься осознанным управлением территориями, владениями и активами — были прелаты[269]. До конца этой эпохи оставалось уже недолго — на смену Ришелье и Мазарини[270] придут светские менеджеры вроде Кольбера, но Арман Жан успел в последний вагон.

Поначалу епископ занимался собственным диоцезом, доставшимся ему в довольно занюханном виде, но однажды его занесло в Генеральные Штаты. В тогдашней Франции этот орган заменял парламент, но, в отличие от английского парламента, не имел никаких реальных полномочий: все вопросы решали бароны и королевские фавориты, зато делегаты «с мест» могли выпустить пар и чувствовать себя выслушанными. Ришелье это ни разу не радовало, и он, еще весьма молодой человек, энергично лез в государственные дела, благо, как лицу духовному, ему было труднее надавать за это по ушам.

После гибели Генриха, страной правила его вдова, Мария Медичи, регентша при подрастающем короле, и ее фаворит — итальянец Кончини, ставший, милостями королевы, маршалом Франции. Толковый молодой епископ из хорошего французского рода королеве понравился — ей, тоже итальянке, нужны были такие энергичные советники из местных. В свите королевы Ришелье быстро прошел путь от малоизвестного священника до политика государственного масштаба, военного министра — не самая обычная должность для клирика, если забыть, кто на самом деле на кого учился.

Правда, этот же успех едва не приговорил карьеру Армана, когда король вырос из коротких штанишек. Подросшие короли редко любят тех, кто правил за них: Людовик XIII начал правление с убийства Кончини и ссылки матери. В опалу отправился и Ришелье, но, как часто бывает с людьми, умеющими что-то лучше других, скоро оказался востребован обратно[271]. Настолько, что в качестве компенсации король даже выхлопотал ему у папы кардинальскую шапку. В конце концов, Арман Жан окончательно перешел на сторону короля, впал в немилость Марии Медичи, но утвердился на посту первого министра и фактического правителя королевства.

Первой заботой кардинала стало удалить от власти сторонников Габсбургов, которых во Франции было с избытком. Несмотря на усугубляющиеся проблемы, это семейство все еще оставалось главной силой в Европе, покровительство ее сулило немало выгод любым союзникам, как дворянам из числа знати, так и целым государствам. Франция, стиснутая между габсбургскими Австрией и Испанией, а также отчаянно отбивающейся от них Голландией, была прямо-таки жизненно важной ареной имперских интересов. Но ни у Ришелье, ни у Людовика — пусть и слабого короля, но все же наследника Генриха IV, не было желания превращать свою страну в испанского сателлита. Они грезили величием Франции, в том значении, в котором его понимали тогда — то есть в первую очередь величием собственным. «Государство — это я», — констатирует позднее сын Людовика, но и отец вряд ли бы стал оспаривать это утверждение.

В итоге борьба с испанцами вылилась в войну с женщинами: старой королевой Марией и новой — Анной. Войну эту Ришелье выиграл, причем не без помощи французских протестантов — «естественных врагов» ярых католиков — Габсбургов. За свою веротерпимость католический священник даже получил прозвище «кардинал-гугенот». Получил, правда, ненадолго, поскольку, временно отделавшись от испанцев, занялся наведением порядка в стране, в чем ему, помимо короля, с которым ничего нельзя было поделать, мешали знать и те самые протестанты, получившие от папы-Генриха столько льгот и привилегий, что могли не подчиняться никаким французским законам[272].

Чтобы прижать знать, Ришелье пошел давно проверенным путем, создав параллельную феодальной структуру власти: королевских эмиссаров — интендантов и судей, подчиненных не местному землевладельцу, но непосредственно королю. За нарушение законов даже представители самых известных и могущественных фамилий могли загреметь в Бастилию или какой-нибудь провинциальный замок, а злостные рецидивисты — например нарушители запрета на дуэли — лишиться головы. Сам родовитый сеньор, кардинал и герцог[273], Ришелье не давал спуску даже принцам крови, что сильно способствовало обузданию феодальной вольницы, так напакостившей Франции прошлого столетия.

На гугенотов пришлось идти войной. В последний момент их поддержала Англия, и, учитывая бардак, царивший во французской армии, это могло кончиться плохо. К счастью, после незамужней и бездетной Елизаветы, в Англии правили шотландские Стюарты — все, как на подбор, слабые государи, выбиравшие себе еще более слабых фаворитов. Джордж Вильерс, герцог Бэкингем, любовник Якова I и приятель его сына Карла, прекрасно умел сорить деньгами и соблазнять дам, но не годился в военачальники. Аскет Ришелье переиграл его по всем статьям, после чего гугенотская вольница во Франции последовала за феодальной[274]. А кардинал занялся наведением порядка в армии и флоте, перестроив их из феодального ополчения в регулярное и современное войско. И только превратив свою страну в одно из мощнейших государств мира, он решился, наконец, на прямой конфликт с могущественной испанской державой.

Европа сжимается

И вот только теперь, к концу XVII века, мир становится более-менее похож на наш нынешний — ручной, домашний, с дорогами (конечно не асфальтовыми, даже не мощеными, но уже проходимыми и проезжими), с письмами, которые доходят до адресата, с путешествиями, книгами, гостиницами и тавернами, с профессиями, перестающими быть ремеслами и передаваться по наследству, со школами, где учат читать и писать, с классической музыкой и прочими артефактами того, что мы сейчас полагаем само собой разумеющимся.

Условия для этого теперь сложились самые благоприятные. Доминируя весь XVI век и нажив себе массу врагов и неприятностей, Габсбурги в конце концов оказались втянуты в первую из глобальных европейских междоусобиц[275]. Начавшись, как восстание вечно недовольных чехов[276], война скоро превратилась в общенемецкую драку протестантов с католиками. Первых было больше, вторых поддерживали испанцы с австрийцами. Учитывая огромные финансовые возможности империи и ее непобедимую на тот момент терцию, протестантам мало что светило, но на их сторону встали единоверцы — сначала датчане, а затем шведы. Последние воевать любили, и что важнее — умели, в результате война продолжалась битые тридцать лет и закончилась бы вничью, окончательно истощив обе воюющие стороны. Но, когда католики уже было помирились с протестантами, порешив отложить выяснение отношений на 40 лет, в дело вмешался Ришелье. Причем армия католического кардинала и его не менее католического короля выступила, разумеется, на стороне протестантов[277].

В итоге Тридцатилетняя война вывернула мир почти наизнанку. Испания, из мирового гегемона превратилась сначала в довольно заурядное, но претенциозное государство, а затем в несчастную окраинную страну, судорожно пытающуюся удержать свои многочисленные колонии. Австрия из оплота Священной Римской Империи стала одной из больших, важных, но постоянно теряющих свой престиж стран-собирателей разношерстых наций. Германские княжества, разоренные до последней крайности, обезлюдели и пришли в упадок, понадобилось полстолетия, чтобы некоторые из них стали играть сколь-нибудь существенную роль.

Зато резкий рывок сделали победители — Франция и Швеция, первая на двести, а вторая — почти на сто лет обеспечившие себе доминирование в Европе: одна в Западной, другая в Северной. И, если малочисленных шведов, в конце концов истощили бесконечные войны с поляками и русскими, то французов в итоге смогли одолеть только французы[278].

Пошла Тридцатилетняя война на руку и англичанам, которые в ней не участвовали. Правда, они не сразу сподобились оценить свой успех: им было некогда, они рубили голову королю[279]. Зато покончив с этим приятным занятием, внезапно осознали, что их самый могучий конкурент[280] в борьбе за колонии больше вовсе даже и не конкурент. Или по крайней мере не самый могучий. И с присущей им энергичностью принялись изживать испанцев отовсюду, докуда могли дотянуться кораблями и пушками. Так, что пока сменявшие друг друга Людовики строили гегемонию европейскую, их деловитые конкуренты по другую сторону пролива отстраивали гегемонию мировую. Получилось и у тех, и у других, правда, в обоих случаях — совсем не то, что замышлялось[281].

Главным же следствием войны стало внезапное сжатие европейского пространства: политического, экономического и социального. До начала XVII века люди Европы жили преимущественно там, где родились, или по крайней мере поблизости. Путешествовали торговцы, наемники, изгнанники. Иногда прелаты, назначаемые папой, впрочем, чаще на приход назначались священники из местных[282]. Передвигались войска — небольшими отрядами, возвращаясь по окончании войны в земли откуда пришли. Да и сами войны больше напоминали набеги, все, что не удавалось завершить до начала зимы — отменялось, армии распускались, а при необходимости собирались снова.

В Тридцатилетнюю войну армии стали гораздо больше и изменили свой состав. Фактически, это была первая крупная война со времен Древнего Рима, выигранная преимущественно пехотой[283]: с этого момента роль кавалерии в сражениях будет непрерывно падать. Массы пехоты, в основном чужеземцев-наемников, перемещались по странам туда-сюда, грабя население, вытаптывая поля, сжигая деревни и порождая другие массы — беженцев. Тысячи и тысячи людей переселялись на новые места, с ними надо было поддерживать связь: появились зачатки регулярной почты. Армии требовали снабжения, для этого прокладывались дороги, по ним шли обозы и маркитанты, создавая основу будущей европейской транспортной инфраструктуры, а заодно и логистики товаров[284]. Наконец, окончательно закрепилось сословие профессиональных военных, грамотных офицеров, служащих тому, кто готов им платить. Ландскнехты и кондотьеры процветали и до того, но это были скорее разбойничьи ватаги, безродные бродяги, сбившиеся в стаю, чтобы продавать свои мечи и жизни[285]. Теперь же мода служить тому повелителю, кто выше ценит, докатилась и до родовитых дворян, военачальников высокого ранга, способных командовать полками и армиями, а не просто шуровать тяжелой железной палкой. Эти, вполне уважаемые и знатные господа, кочуя со свитой между европейскими дворами, превратили континент в то единое целое, каким мы привыкли видеть его сейчас.

Не только Пруссия, или Польша, но даже дикая Московия перестали казаться неведомыми далекими землями, при любом мало-мальски значимом государе всегда нашлось бы несколько побывавших там вельмож, видевших все своими глазами, живших, а может даже и служивших там, очевидцев, десакрализовывающих еще недавно дальние и неведомые страны. К концу XVII века английский католик[286], предводительствующий русским войском, или шотландский дворянин, служащий шведскому королю — уже не исключение, а норма. Доехать от Стокгольма до Рима, подобно шведской королеве Кристине[287], больше не подвиг и даже не приключение. Границы и пошлины все еще представляют препятствие, особенно для представителей низших сословий, но теперь это препятствие вполне преодолимое. «Бежать заграницу» — обычное дело для впавших в немилость, «уехать в поисках лучшей доли» — тоже. Тем более, что в Европе, наконец, наступает религиозный мир, и вероисповедание перестает быть решающим фактором при выборе места жительства.

По краям континента

Если XVI век со своими конкистадорами и Реформацией перевернул все с ног на голову, то следующий, XVII, наоборот, поставил обратно с головы на ноги. Преимущество получили не те, кому повезло, а те, кто имел больше ресурсов, лучшее управление и готовность строить свой уклад на столетия вперед. Удачливые и нахрапистые постепенно занимают подобающее им место на периферии, реальное же влияние получают те, кто смог приобрести долгосрочные ценности: земли, колонии, контроль над торговыми маршрутами, прогрессивное сельское хозяйств, мануфактурное производство. И никакие смуты, восстания, смены династий и козни королей не могут существенно затормозить этот процесс: мир стал слишком велик, организован и густонаселен, чтобы сиюминутные дрязги могли существенно влиять на постепенно вырисовывающиеся закономерности исторического процесса.

Истощенная войной Священная Римская Империя, уже пережившая свой расцвет и теперь потихоньку угасающая, вернулась к тому, с чего начала — постоянной борьбе за влияние в Италии и интригам при папском дворе. Только двор и папы были уже не те: Реформация подорвала гегемонию католицизма в христианском мире, а стремительное усиление Франции раскололо католическую политику на профранцузскую и проимперскую. И пока эти силы последовательно ослабляли друг друга, основные события переместились[288] с центра континента к его краям.

На северо-востоке протестантская Швеция, триумфально, хоть и не без посторонней помощи, завершившая великую войну, сцепилась с католической Польшей. Воспользовавшись их дракой, из-под вассальной зависимости от поляков вылезла Пруссия, и впервые со времен Тевтонского ордена заставила считаться с собой, как с независимой силой. В отличие от большинства германских княжеств, пруссаки мало пострадали от Тридцатилетней войны, а потому набирались сил гораздо быстрее. Московия, пережив трудное время борьбы с соседями за свою православно-татарскую идентичность, наконец, начала превращаться в единое государство. В Европе, занятой своими проблемами, этот момент проморгали: сильные соседи[289] до сих пор практически изолировали западные страны от русского влияния. Появление на карте новой силы, не католической, не протестантской и даже (к Турции уже как-то успели привыкнуть) не мусульманской произвело тяжелое впечатление: от русских предпочитали держаться подальше, робко натравливая их на врагов, но опасаясь тесного союзничества. Первых Романовых такая позиция устраивала — им, лишенным исторических прав на престол, было гораздо важнее закрепиться внутри страны, нежели активно включиться в бурные внешнеполитические дрязги. Зато войны с соседями шли практически непрерывно и, что важнее, подрастала экономика: к концу царствования Алексея Михайловича Россия уже снабжала зерном северную Европу, включая своего вечного противника — Швецию[290]. Поэтому, когда царь Петр решился прорубать окно в Европу, за его спиной была сильная материальная база, способная пережить не только десятилетия сражений, но даже переливание колоколов на пушки.

Кстати, рубка окна на Балтике представляла собой мероприятие столь же сомнительное, сколь вынужденное. Балтийское море, как известно, довольно маленькое, выход из него перекрыт датскими проливами[291], а берега, с которыми можно торговать, заняты теми же самыми соседями, с которыми имеется сухопутная граница. Исключение составляли разве что немцы, но они, после тридцатилетнего разорения, были сомнительными партнерами по бизнесу. Но рубиться на Черном море было еще более бесполезно и, как показал Прутский поход[292] — небезопасно, северные моря покрыты льдом, да и возить туда товары себе дороже, а до покорения Тихого океана оставалось еще полтора столетия. Амбиции же Петра требовали перестать числиться далеким восточным сатрапом и стать в один ряд с нормальными европейскими государями.

Сложно сказать, насколько реформы Петра пошли на пользу стране, но признания среди монархов он вполне достиг — русские царевны стали котироваться на европейском брачном рынке[293]. Если не среди великих государей, то по крайней мере у обедневших немецких князьков, для которых богатое приданое компенсировало некоторую экстравагантность подобного брака. Когда же дети принцесс начали возвращаться в Россию править, русские окончательно влились в семью германских народов.

Но самое интересное происходило, разумеется, на другом конце континента. Пока Россия набиралась государственности, Швеция укреплялась в ранге сверхдержавы, а Польша пыталась сохранять католическое величие с окружении лютеран, мусульман и православных, пока Габсбурги отстаивали свое право на мировое господство, а Ришелье и Мазарини обламывали им рога и копыта, англичане занимались тем, что снимали стружку со своих королей[294]. А те, по мере возможностей, платили им той же монетой.

Началось это безобразие еще в конце XVI века, когда королева-девственница Елизавета не оставила после себя потомства. Завещав корону своим злейшим недругам — шотландским Стюартам. Чтобы понять значение этого шага, надо представить, будто президентство в современных Штатах внезапно перешло к мексиканцам, в России — к киргизам, или во Франции — к марокканцам. Сейчас отличить англичанина от шотландца могут только они сами, но в XVI веке это были совершенно разные народы, вдоволь между собой навоевавшиеся. Англичане небезосновательно считали шотландцев полудикими варварами[295], те в свою очередь находили англичан зажравшимися тунеядцами. Шотландская династия на английском престоле — это была та еще пороховая бочка. Кстати, именно Пороховым заговором[296] британские католики поприветствовали первого Стюарта — Якова — попытавшись взорвать его в здании парламента. Заговор раскрыли по их собственной глупости — слишком много родственников и знакомых пришлось предупредить о необходимости пропустить парламентские слушания. Участников заговора казнили под радостные вопли толпы, которой всегда нравится, когда кого-то казнят.

Сам по себе Яков I ничем особенным не отметился: помня о своем, в общем-то случайном, восшествии на престол, он не слишком вмешивался в заведенный до него порядок вещей. Заключавшийся в том, что знатные лорды обогащались, интриговали и сутяжничали, вызывая все больше ненависти у прочих сословий. Зато сын Якова, Карл I, уже чувствовал себя прирожденным английским королем. И, глядя, как Ришелье делает самовластного монарха из Людовика XIII, решил, что ему это тоже можно. Вот только политические системы Англии и Франции отличались к тому времени весьма существенно: британский парламент не был бесправной говорильней, подобно Генеральным штатам, а установленные законы надлежало исполнять даже сюзерену[297].

Карл не хотел исполнять никаких законов, он хотел править. Посему он вдрызг разругался с парламентом, который, в отместку, перестал давать ему денег. Жить без денег сложно даже королям: Карл, не долго думая, решил попросту не собирать парламент. Который терпел, терпел, и в конце концов собрался сам. После чего отказался расходиться, невзирая на строгое цыканье сюзерена. Тот, осерчав, попытался разогнать его силой. Дело кончилось гражданской войной между роялистами и «круглоголовыми»[298].

На беду короля, английская сухопутная армия толком не воевала[299] уже лет двести и основательно этому разучилась. Поэтому навыки мочить друг друга обеим сторонам пришлось усваивать заново. Военный лидер повстанцев — Оливер Кромвель — разобрался в этой науке быстрее, в итоге его «железнобокие» победили, короля взяли в плен и стали решать, как с ним поступить. Больше всего всем хотелось выпереть его куда-нибудь во Францию или обратно в Шотландию[300], но Карл оказался упертым и от инсценировок побега отказался. Он искренне считал себя богоданной властью и никак не мог смириться с тем, что какие-то вассалы[301] и подданные будут решать его судьбу, а не наоборот. В итоге вассалы и подданные короля судили, а затем сгоряча вовсе отрубили ему голову. А лордом-протектором, то есть фактическим правителем королевства, провозгласили Кромвеля — жить без единоличного авторитарного руководства народы к тому времени еще не научились[302].

Кромвель оказался человеком неглупым, и существенно более способным к управлению страной, чем подавляющее большинство королей. Лорды, насмотревшись на отрубленную королевскую башку, притихли, зарубежным «партнерам» в лице Голландии и Испании понемногу наваляли британские моряки, народ был готов носить первого в своей истории правителя неголубых кровей на руках, в общем Англия наслаждалась жизнью без государей и, хотя эпоха эта длилась недолго, запомнила ее навсегда. Сын Кромвеля, Ричард, правда, оказался не таким крепким орешком[303] и, убоявшись собственной дерзости, лорды позвали Стюартов обратно.

Получилось не очень. Обозленные венценосцы вместо благодарности принялись доказывать народу, кто все же в доме хозяин. Особенно преуспел в этом Яков II, далеко превзошедший по количеству казней свою дальнюю уже предшественницу Марию Кровавую. В конце концов, после нескольких неудачных и дорого им обошедшихся попыток[304], британцам удалось выставить Якова из страны[305] и пригласить на его место голландского герцога Вильгельма[306]. С этого момента страсти в Англии подуспокоились, и она продолжила заниматься тем, что у нее получалось лучше всего — мореплаванием и отжиманием колоний по всему свету.

Большие дела и мелкие пакости

Когда мы говорим про «наших предков», про «исторические права», про «мы», которые побили «их», нет смысла заглядывать раньше XVIII века. Почти никто из нас, кроме наследников высшей аристократии, не помнит и не знает своих предков раньше этого периода, да и самые народы, страны и границы между ними начали приобретать современные очертания именно тогда.

XVIII век — это время, когда Англия, наконец, объединилась с Шотландией (до того они тысячелетиями вели бесконечные кровавые войны), когда Россия перестала быть племенным союзом под водительством князей и знатных бояр, и стала похожа на себя нынешнюю, когда германские народы стали потихоньку осознавать себя единым целым, а Америка перестала быть франко-испано-английским захолустьем, недостойным даже беглого упоминания.

Это все еще не мир, к которому мы привыкли, но он по-крайней мере уже на него похож. Уже можно рассуждать о турках, как о турках, а не Османской империи, чьи границы доходят до Геркулесовых столбов, а претензии простираются на всю Европу. О России, как европейском государстве, а не варварской Московии где-то на краю Земли. Об Англии, как владычице морей и Франции, как очаге культуры и знания. Все, что до того — другие времена, другие народы, другая этика и совсем другое понимание жизни. Имеющее к нам лишь отдаленное отношение.

Новый, XVIII, век Европа встретила мелкими дрязгами. Людовик XIV во Франции представлял себя главным гегемоном мира. За его спиной тихо интриговали англичане и голландцы, отбирая самые лакомые заморские куски у испанцев и португальцев. Австрийцы, наконец, смирились с тем, что они всего лишь австрийцы[307] и их историческая миссия — бодаться с турками и тягаться с французами за итальянские троны. Поляки, шведы и русские колошматили друг друга, незаметно взращивая нового монстра — Российскую Империю. И, хотя драк и дележки не становилось меньше, до середины столетия ничего радикально не менялось. На первый взгляд.

На самом же деле изменилось многое. И самое главное — появилась мода на образование. Двести лет назад оно воспринималось, как блажь, сто лет назад — как привилегия. Теперь образование стало необходимостью. Только последний крепостной, или батрак мог теперь оставаться неграмотным, высшим же классам внезапно стало необходимо приобщаться к культуре по полной программе. В немалой степени этому способствовало книгопечатание, но не меньший вклад внесло огнестрельное оружие. Распространенное теперь повсеместно, оно сделало ненужными многолетние спортивные упражнения знати с копьями, мечами и доспехами: высвободившееся время нужно было куда-то девать.

Кроме того, планету окончательно покорили деньги. То, что раньше можно было только выслужить, или на худой конец взять силой, теперь стало возможным купить. Покупали все: должности, титулы, владения и благоволение сюзеренов. Покупали верность вассалов, любовь дам, благосклонность министров. Покупали военные победы, союзников и противников. А обращение с деньгами требует тренировки ума. Арифметика и грамматика массово пришли на смену физкультуре.

Следом за образованием пришла наука. В ее нынешнем понимании, то есть проверяемое знание, основанное на опыте, а не на вере, или авторитете. Огромное хозяйство, свалившееся на государей и их советников, необходимость постоянно это хозяйство развивать и поддерживать, а также появление широкого слоя людей, образованных и праздных одновременно, породило интерес к рациональному объяснению окружающего мира. Такому, которое можно было бы впоследствии использовать для его улучшения и изменения в свою пользу. Ослабленная церковь уже не могла, как прежде, противостоять этому позыву. Кроме того, люди в Европе и даже в колониях постепенно становятся богаче — благодаря заморским сельскохозяйственным культурам, росту торговли и общему технологическому прогрессу. Богатые выше ценят свою и чужую жизнь, и, хотя XVIII веку далеко до современного гуманизма, зверские средневековые казни и бессмысленная борьба всех со всеми сходят на нет, причем, временами, с удивительной быстротой. Если подданные Якова I охотно наблюдают за четвертованиями и потрошениями участников Порохового заговора, то уже при Петре[308] английские послы воспринимают царевы расправы, как дикое восточное варварство. Это не двойные стандарты, просто на рубеже веков действительно происходит перелом: мракобесие и брутальность выходят из моды, уступая место просвещенности и джентльменству.

Тем не менее, новое столетие органично наследует предыдущему. Государи, хоть и шире, чем прежде, использующие дипломатию, все еще считают нормальным и естественным решать споры военной силой. Хорошие дороги, огнестрельное оружие и качественная организация войск — не в пример былым феодальным ополчениям, делают войны свирепыми и быстротечными: никакие крепости и замки больше не спасают от пушечных ядер, длительные осады уходят в прошлое, уступая место быстрым маневрам и тактическим построениям. Война XVIII века — это уже не свалка мужиков с палками разной степени заостренности, это огневой бой регулярных частей, где все зависит от стойкости, выучки солдат и мастерства военачальников.

Одновременно, это столетие интриг и переворотов. От населения, и не только сельского, но и городского, мало что зависит — оно не в состоянии противостоять хорошо вооруженным армиям. Восстания, вроде Пугачевского[309], даже массовые и многолюдные, сравнительно легко подавляются регулярными войсками. Но и судьбы королей оказываются в руках военных. Острее других это чувствует Россия, где после Петра воцаряется настоящий хаос — каждый следующий царь имеет к Романовым еще меньше отношения, чем предыдущий[310]. Все это не мешает Империи расти и укрепляться, главным образом потому, что соседи-конкуренты: Швеция, Турция, Австрия и Польша чувствуют себя еще хуже. Последняя, трудами двух немцев: прусского короля Фридриха и русской императрицы Екатерины, вовсе исчезает с карты[311], от некогда великого славянского королевства и самой свободной страны Европы остается только память, да надежда на будущее возрождение.

Франция, пережившая при Людовике XIV свой золотой век, наконец, в самом деле становится центром мира. Мечты Ришелье обрели реальность, страна, много веков раздираемая внутренней склокой и внешними врагами, обрела величие, с которым никто не осмеливается состязаться. У нее лучшая в мире армия, лучшее управление, самая богатая казна, в ней живут лучшие ученые, философы, писатели… даже флот, вечно находящийся в загоне, после Жана Бара[312] и Дюкена[313] больше не служит посмешищем для настоящих морских держав.

Но Людовик XIV — это не только военное, политическое и интеллектуальное могущество, это еще роскошь и абсолютная власть, сгубившие немало властелинов и до, и после. Его преемники не стали исключением — заигравшись в национальное величие, они прозевали момент, когда его форма стала доминировать над содержанием[314]. Через сто лет путь Франции повторит Россия: посчитав себя непобедимой будет почивать на лаврах, дожидаясь страшных катаклизмов в полной уверенности, что проблемы у кого угодно, только не у нее.

Первые полстолетия европейские государи мелко пакостничали друг другу, благо уже почти оформившаяся система пяти «сверхдержав» стимулировала пограничную грызню, но не большой конфликт. Однако, как это часто бывало и впредь, там, где все понемножку друг друга пощипывают, для большой драки много не надо. Так и случилось, когда прусский король[315] Фридрих, «собиратель немецких земель», уже сто лет лежащих в относительной нищете и разрухе, решил захватить Саксонию.

«Охренеть, мелкий — а туда же», — подумали австрийцы, сами на эту Саксонию претендовавшие. Их можно было понять — за предыдущие два века их щипали все кому не лень, так, что от былого величия Священной Римской Империи остался пусть и приличный, но вполне заурядный кусок на юге Европы.

Но Фридрих не зря получил у немцев прозвище «Великий» — армия его дралась лучше — с тех пор немцы почти всегда будут драться лучше кого бы то ни было, и австрийцам пришлось бы несладко[316], но к ним на помощь поспешила Франция — западноевропейский гегемон и практически сверхдержава.

«О, Франция», — потер руки английский король, по совместительству ганноверский курфюрст[317]. С Австрией ему бодаться было не с руки: к тому моменту английская сухопутная армия толком не воевала уже целую вечность, и не напугала бы никого, даже если б действительно собралась. Но у Франции хватало колоний, особенно в Северной Америке, а у Британии был флот и экспедиционные корпуса. Не то, чтобы Георгу так нужны были эти самые североамериканские колонии — они не шли ни в какое сравнение, скажем, с Индией, но у него, немца, висели на ушах английские лорды, имевшие в Америке земли и интересы. А что случается с пришлыми королями, если они игнорируют интересы английских лордов, Георгу было хорошо известно. Поэтому его войска примкнули штыки и пошли отбирать у французов Канаду.

Тем временем в войну вступили русские. Им особо ничего не требовалось[318], зато требовался союз с Австрией против турок. У «дщери Петровой», Елизаветы, была самая большая армия и желание показать кузькину мать Фридриху, пренебрежительно относившемуся к способностям женщин управлять страной. Дальше последовали несколько лет, в течение которых русские, французы и австрияки гоняли Фридриха туда-сюда, а он, пользуясь своим полководческим талантом, яростно огрызался, пытаясь поспеть везде разом, пока не разорил вконец свою небольшую и небогатую страну. Все это время англичане с тихим чавканьем отбирали колонии у французов и союзных с ними испанцев, временами давая пруссакам немного денег, чтобы они продолжали держать войска противников на континенте.

В конце концов эта охота на лиса начала подходить к концу: у Фридриха просто не осталось подданных, которых еще можно было бы призвать под ружье. Дело пахло разгромом, отречением и изгнанием, но случилось чудо: в России умерла императрица Елизавета. И к власти окончательно пришли немцы[319].

Диспозиция разом переменилась. Теперь уже Фридрих, сначала с помощью русских, а затем и без всякой помощи принялся гонять австрийцев и французов, пока те не запросили пардону. После чего заключил, наконец, вполне выгодный для себя мир.

В результате этой нелепой, зато всеобщей, заварушки, в расклад в Европе снова изменился. Русские окончательно зарекомендовали себя, как ребята, с которыми лучше не связываться. Англичане начали превращаться в «империю, над которой никогда не заходит Солнце». Немцы, в очередной раз разоренные до последней крайности, обрели, наконец, лидера в лице Пруссии и славу первых вояк континента. А австрийцы продолжили скатываться в статус рыхлого и аморфного образования, которое рано или поздно должно развалиться. Справедливости ради, сохранять этот статус им удавалось еще больше полутора столетий.

А больше всех не повезло Франции. Не то, чтобы ее как-то особенно потрепали: то есть потрепали ее порядочно, но для наследников Генриха IV, Ришелье и Людовика XIV такая взбучка была неопасна. Потеря никому не нужной Канады и еще нескольких заморских территорий, несколько проигранных сражений с достаточно умеренным по тем временам количеством убитых — все это не сказалось бы радикально на могущественнейшей державе, вот только ее народ не смог простить монархам своего былого величия. Стараниями просветителей вопрос «зачем нам короли» уже не считался к тому моменту нелепой ересью, был готов и ответ — в качестве символа нашей мощи и процветания[320]. Ради этого сюзеренам прощались и авторитарное правление, и невиданная роскошь, и грабительские налоги, и беспорядочные связи с многочисленными фаворитками, стремившимися оставить след в мировой политике. Но чем выше взлетаешь — тем ниже падаешь, и с этого момента французы постепенно начали точить зуб на своих королей, которые, как ни в чем ни бывало строили дворцы, пировали и развлекались.

Великая перемена

Формально XIX век открывают Наполеоновские войны. Фактически же они закрывают век XVIII. Ментально все их участники еще там: они все еще думают, как монархи прошлого, раздают титулы, меряются землями. Они воюют при помощи техники и тактики XVIII века и полагают, что целью их войны будет консервация достижений своих предшественников.

Но они обречены. Джеймс Уатт уже запатентовал свою паровую машину. Уже готовы первые паровозы, первые прототипы подводной лодки, уже поднялись в воздух братья Монгольфье. Дух изобретательства уже разбужен, технический прогресс стал неудержим и унылое медлительное прошлое обречено.

Но об этом пока никто не знает.

В чем просчитался Наполеон? Все было у человека хорошо, целая империя, покоренная Европа, лучшая в мире армия и непревзойденный полководческий талант. Но полез в Россию — и покатилось. Русский дух? Русские морозы? Невезение? Глупость? Жадность?

На самом деле ни в чем он не просчитался. Хотя бы потому, что ничего не считал. Не сидел и не взвешивал: налево пойду — коня потеряю, направо пойду — обрету бессмертие и что-то там еще. Наполеон Бонапарт, плоть от плоти Великой Революции, ее подавитель и, одновременно, самое гармоничное ее дитя. При старом порядке ему, корсиканцу, по существу иностранцу из диких краев[321], который и говорить-то толком не умеет[322], не светило ничего выше звания артиллерийского капитана. Только в неистовой мясорубке, уравнявшей звания, титулы, происхождение, религию и перемешавшей всех со всеми, в принципе мог подняться подобный типаж: гениальный и циничный, бесстрашный и осторожный, неистово рвущийся к власти провинциал и, одновременно, просвещенный законодатель. Неизвестно, как вообще мог появиться настолько нестандартный многогранный человек, но, чтобы его заметили и оценили, ему пришлось понаделать кучу мутных дел от женитьбы на любовнице начальника[323] до стрельбы картечью по толпе гражданских[324]. Тем не менее, за военный талант, за умение возвышать, а не унижать, и за способность давать французам величие, какого они не видели при последних Людовиках, нация боготворила его и при жизни, и после смерти.

И ровно настолько, насколько Бонапарта превозносили французы, а втайне — и многие другие европейцы из самых разных стран и лагерей, настолько ненавидели его все окрестные государи. Не за то, что он вышел из ниоткуда, захватил престол и назвался императором, таких случаев хватало и до него, и потому, что и он сам, и его противники, считали империю Бонапарта непосредственным продолжением революционной республики[325]. А самого его — неимоверно возвысившимся республиканским генералом.

Для всех прочих монархов Европы, внезапно позабывших многовековые распри, революция во Франции была чем-то вроде восстания рабов — внезапной и чудовищной вспышкой бешенства среди людей, которых они привыкли почитать не выше собак. Столетиями их не пугала война с равными, но мятеж низших сословий — это было нечто совершенно другое. Ведь общество XVII–XVIII века все еще состоит из нескольких социальных страт, которые хоть и знают о существовании друг друга, но предпочитают друг друга не замечать. Разорившийся барон мог, скрепя сердце взять в жены дочь банкира, но не гувернантку и не дочку конюха. В свою очередь учитель, или средней руки лавочник мог взять в приказчики крестьянина, но считать его равным себе — увольте. И через сто лет большинство английских джентльменов и их американских визави будут считать негров и японцев чем-то вроде домашних животных, и это после безумного прогресса XIX века. Что же ожидать от людей, этот прогресс не заставших?

В этом обществе испокон века власть принадлежала крошечной верхушке, небольшой прослойке знати, нескольким десяткам древних родов, знавших и уважавших друг друга, и никого кроме. Эта тонкая прослойка правила, иногда жестоко, а иногда и просто бессовестно, массами людей в сотни, а иногда — тысячи, раз большими, чем она сама. Мысль, что эти люди могут выйти из-под контроля, и сами начать чего-то требовать и чем-то управлять, была для нее чем-то вроде наших причитаний об опасности искусственного интеллекта и восстании машин. Александр I на дух не выносит Наполеона не потому, что тот — «корсиканский выскочка» без капли голубой крови, хотя и этот предрассудок ему не чужд, но потому, что он предводительствует массой тех, кому надлежало бы покорно пахать, тачать, учить и лечить, безропотно подчиняясь слову богоданного господина. Не император Бонапарт пугает Европу, не его новоявленные принцы и герцоги, но наследие Республики, все эти граждане с их правами и гильотинами, с их неприятием родовой аристократии, религиозных догм и сословных ограничений. Наполеон-то может и рад бы загнать французов обратно в рамки удобного всем государям порядка, да и французы порядком утомились от собственных бесчинств и анархии, но окружающие не видят этих усилий. Для них это все те же бешенные псы, казнившие своего законного государя, истребившие и изгнавшие цвет нации и устроившие кровавую оргию длиной в добрый десяток лет.

При таком отношении всех без исключения иностранных держав, у Бонапарта попросту нет выбора. Либо Франция закатает их, либо они закатают Францию. И его лично, разумеется. Да и измученная обескровленная нация идет за ним исключительно ради побед. Здесь удел Наполеона ничем не отличается от удела Гитлера и многих других диктаторов-популистов, захвативших власть, чтобы сделать народу хорошо прямо сейчас. Бонапарт должен непрерывно воевать и непрерывно побеждать — иначе внешние враги и внутренние недоброжелатели моментально сживут со света его, и державу, от которой, как всякий авторитарный правитель, он себя уже не в силах отделить.

Наполеон идет войной на Россию. Идет не потому, что ему этого хочется — ему и уже покоренные-то страны дай Бог переварить и обустроить. Не потому, что надеется что-то тут захватить — Франции нечего ловить в этом медвежьем углу. И даже не из-за континентальной блокады[326], с ней можно было бы постараться разобраться как-нибудь по-другому. Просто Россия — единственный оставшийся враг, который хоть сколь-нибудь достижим. После Абукира[327] и Трафальгара[328] Англия недосягаема для Бонапарта так, как если бы находилась на Луне, все остальные страны, с которыми можно было бы повоевать, уже завоеваны, разве что Скандинавия… но зачем ему Скандинавия? Завоеваны-то они завоеваны, но надежды на мир так и нет: стоит отвернуться, как начинаются мятежи: французское владычество радует далеко не всех, да и времени на дипломатию, на обустройство захваченных земель, на наведение в них порядка и покорности, у Наполеона нет. И он делает единственное, что может сделать — бежит от проблем, снова уводя своих подданных на войну.

В тактическом, полководческом отношении, эта война донельзя успешна. Русская армия, сильнейшая армия прошлого века, отступает, отступает, терпит поражение в генеральном сражении[329] и отступает снова. Сдает Москву — второй по важности город страны. Военный гений Бонапарта исключителен в своем роде, вероятно, таких военачальников не рождалось ни до, ни после. Но при безукоризненности военных планов, политические планы императора туманны[330]. Разумеется, он и не думает зимовать в Москве: для этого ему нужно было бы полностью потерять рассудок. На его, и только его, попечении вся Европа, где никому нельзя доверять и каждый норовит учинить какое-нибудь предательство. Даже французы — и те ненадежны: императора не жалуют ни убежденные республиканцы, ни сторонники реставрации Бурбонов. Разумеется, зиму Наполеон должен провести в Париже, как и большая часть армии — его главного оплота.

Зимой в XIX веке не еще воюют[331]. Войска отводят на зимние квартиры и терпеливо ждут лета: армия, кормящаяся с земли, на которой стоит, элементарно не может передвигаться в холода, когда урожай уже убран, трава для лошадей не растет, когда кроме поесть возникает еще проблема согреться… В общем достаточно оставить в Москве гарнизон и вернуться следующей весной. В конце концов, затяжная война для лучшего полководца эпохи — не худший расклад.

Но Москва сгорела, есть в ней нечего. Армия опоздала с возвращением — слишком далеко, да и кампания не на шутку затянулась. Наполеоновские маршалы — такие смелые и энергичные на поле сражения — не в состоянии организовать логистику своих корпусов, обычное явление среди военных всех стран и времен: храбрый полевой офицер редко эффективен в штабе и наоборот. Отъезд императора превращается в побег, возвращение армии — в бегство. Которое в военном отношении, тем не менее, ничего не решает[332]: на России свет клином не сошелся. Но теперь уже победитель — русский царь, не подъезжавший к полю сражения ближе пятисот верст, может претендовать на роль освободителя Европы. Пруссаки, австрийцы, все эти ненавистники нового порядка, совсем недавно приведенные к покорности и признавшие верховенство Франции[333], яростно бросаются на раненного льва, чувствуя за спиной поддержку русских. И Лейпцигская битва ставит точку в самой интересной, самой переломной, самой жуткой и непредсказуемой эпохе в истории цивилизации. Все последующее — всего лишь красивая и трагическая развязка.

История Наполеона закончилась сравнительно благополучно. Его потомку, пусть и непрямому[334], удалось еще раз занять французский трон, культура старого порядка больше не вернулась, несмотря на реставрацию Бурбонов, а все его непримиримые противники в конце концов сдались на милость революции умов, приняв свободу, равенство и братство, как общечеловеческие ценности, а само имя Бонапарта — как синоним славы и неслыханного таланта. Но закончиться так, как хотел бы он сам — победой Франции, длительным и благодатным правлением, передачей власти сыну — она не могла ни при каких обстоятельствах. Войны, тем паче затяжные, во все времена выигрывала экономика[335]. Впрочем, вряд ли человечеству стоит огорчаться тому, что вместо очередного сатрапа оно получило красивую сказку и могучий толчок длиной в два столетия. Вовсе не закончившийся, а скорее начавшийся знаменитым взмахом веллингтоновской шляпы[336].

Свинина с говядиной

В середине XIX века Индия — владение британской короны. Номинально. На деле же здесь правит Британская Ост-Индская компания — коммерческий междусобойчик с государевым участием. Компания назначает администрации, компания собирает налоги, компания вершит суд, и она же нанимает войска. Преимущественно из местных — англичане стоят дорого, да и пойди замани белого человека служить рядовым в такую дыру.

С местными все непросто. Индия никогда не была единой, ни тогда, ни сейчас. В каждом княжестве свой раджа, кто-то признает власть Великого Могола — потомка монгольских завоевателей времен Тамерлана, кто-то слышать о нем не желает. Дикие гуркхи не признают вообще никого. Часть населения — мусульмане, другая — индуисты, у этих все еще сложнее: роды, племена, касты.

Компанию все эти тонкости не интересуют, она — коммерческое предприятие, ее дело — зарабатывать деньги акционерам. Единственное, о чем она печется — чтобы половина армии исповедовала ислам, а другая — индуизм, поскольку последователи этих конфессий не выносят друг друга на дух, а значит есть шанс, что взаимная ненависть не позволит им объединиться против офицеров.

Эта политика работает, но только до тех пор, пока туземное войско — сипаев — не начинают перевооружать вместо привычных кремневых ружей оружием современным — винтовками. У винтовки патрон, у патрона — бумажная гильза, которая, чтобы не промок порох, пропитывают салом. И гильзу эту перед заряжанием надлежит надкусывать, чтобы лучше горело.

Смешная проблема надкусывания просаленной бумажки совершенно не волнует европейцев, они о ней даже не задумываются. Для туземцев же это неожиданно превращается в сложный вопрос: чье же там сало, свиное, или говяжье. И какой-то британец, чье имя мы уже никогда не узнаем, ляпает невпопад: то и другое.

Десятки тысяч жизней сохранил бы любой другой ответ. Теперь же по рядам солдат-мусульман проносится вопль ярости: неверные заставляли нас есть свинину! Мы все грешны и закрыты перед нами ворота рая. Столь же истошен крик индуистов: белые пустили на патроны коров! Коров, перед которыми надлежит кланяться и падать ниц! Ничто иное не могло и не может уже столетиями объединить между собой этих непримиримых противников, но то, что не смогли ни политики, ни философы, сделало сало. Сипаи в ярости бросаются резать белых, не щадя ни женщин, ни малолетних детей. Они восстанавливают власть Великого Могола, захватывают столицу и приступают к тому, чем обычно занимаются оставшиеся без предводительства вооруженные люди — к грабежу.

Империя, в этот раз Британская, запрягает долго. Во-первых это все вроде бы проблемы Компании, ей с ними и разбираться. А во-вторых идет Крымская война, и традиционно немногочисленная английская армия все еще очень занята русскими. И только когда становится ясно, что Индия вот-вот будет потеряна для короны, королева Виктория берет дело в свои руки.

Против лома нет приема: Британия середины XIX века обладает совсем другими ресурсами, вооружением и навыками ведения боевых действий, нежели доступны полудиким подданным Великого Могола. Кроме того, политика «разделяй и властвуй» имеет успех: гуркхи, сикхи, пуштуны поддерживают королеву. А многие в огромной стране густых лесов и плохих дорог о восстании слыхом не слыхивали.

С запада прибывают корабли с пушками и кавалеристами. Через горные перевалы Афганистана и Тибета неспеша скатывается пехота. Начинается методичное избиение восставших. Которые до последнего борются за свое право не кусать сальный патрон: поля сражений усеивают трупы, вдоль дорог выстраиваются виселицы.

Наконец, после недели уличных боев, англичане, впрочем, их в армии нет и половины, остальное составляют туземные союзники, захватывают Дели и начинают оттягиваться по полной. Под нож идут древние храмы, семьи восставших расстреливаются в полном составе. Для самих сипаев практикуется «дьявольский ветер» — публичный расстрел из пушек. В части казней войска королевы Виктории не отстают в изобретательности от армий Якова I и Якова II.

Сама королева в Лондоне тоже дурака не валяет. Ост-Индская компания распущена, Индия передана в прямое владение короны, то есть ее, Виктории. Отныне там нет ни коммерческих судов, ни коммерческих войск, а лорды всех степеней знатности, понурив головы, отправляются управлять дикими заокеанскими департаментами.

Они справятся. Еще сто лет Индия будет жемчужиной британской короны, и даже после обретения независимости сохранит английский порядок и управленческий уклад. Она станет относительно успешной и процветающей страной, особенно в сравнении со многими другими, не столь удачно освободившимися от колониального гнета. Вот только репутацию уже не вернешь: несмотря на бессмысленную жестокость обеих сторон, мировое общественное мнение надолго отвернулось именно от британцев. Их последующие колониальные войны будут проходить под неодобрительное улюлюкание даже самых близких союзников, а англо-бурская так вообще породит всеобщее порицание. Поскольку не все, что позволено дикарям, позволено и джентльменам.

Вот так сало может подорвать международную репутацию великой державы.

Ошибка генерала Стюарта

Еще одна типичная ошибка исторического анализа — легко рассуждать о закономерностях событий "задним умом". Сейчас мы точно знаем, что в американской войне между севером и югом у конфедератов изначально не было никаких шансов. Что экономика Союза в несколько раз превышала экономику южных штатов, что на стороне федералов было лучшее оружие, лучшее снаряжение, больше людей, провизии и амуниции. Что у Фаррагута[337] были суперсовременные паровые мониторы, а у его противников — старая деревянная рухлядь, да нелепые ведра, которые удавалось наспех построить на самодельных верфях Каролины.

И, тем не менее, окажись Джеб Стюарт чуточку удачливее, его солдаты чуточку дисциплинированнее, а лошади — свежее, и весь ход американской, да и мировой истории имел шанс пойти совершенно по-другому. Теперь же мы пеняем на ошибку этого совсем молодого человека, самовольно решившегося перевернуть мир, но в итоге только повредившего делу, за которое сражался.

Летом 1863 года у президента Линкольна поводов для радости совсем мало. На носу выборы, а военных успехов никак нет. И не просто нет, а совсем даже наоборот. Северовирджинская армия мятежников, которая до сих пор успешно отбивалась от превосходящих по всем статьям правительственных войск, перешла Потомак и теперь вовсю шпарит по северным штатам.

Проблема Линкольну в целом понятна — за правое дело, дело Союза, никто в этом союзе воевать не хочет. Ну не хотят успешные жители богатого севера умирать за освобождение негров. Впрочем, и война покамест идет не за это[338], а совсем даже за возвращение отделившихся штатов, на которые тоже всем, кроме федерального правительства, в сущности, наплевать.

Другое дело дикси[339] — они, наоборот, отлично понимают, за что дерутся. Для них освобождение рабов означает потерю всего: южане живут сельским хозяйством, табачными плантациями, кукурузными полями, персиковыми садами, труд на которых не сахар. Немногочисленным европейским переселенцам он не по плечу, да и ехали они сюда не пахать, а управлять имениями, и науки эти совершенно разные.

Кроме того, когда офицеры американской армии разъезжались, чтобы воевать за свои штаты, среди конфедератов оказались лучшие: Джексон[340], Лонгстрит[341] и американский Наполеон — Роберт Ли[342]. Особняком стоит командир конфедеративной кавалерии — Джеб Стюарт[343]: хитрый и безбашенный, как полагается начальнику конницы. Не имея еще достойного противника в виде такого же отчаянного Фила Шеридана, он творит, что хочет — гоняет по тылам федеральной армии, разбирает железные дороги, жжет мосты и обозы, а попутно следит за всеми передвижениями противника, так, что у Ли всегда достаточно времени, чтобы подготовить ответный удар.

Но это все дела военные. На политическом фронте все ничуть не приятнее. Посольства конфедератов отправлены во все страны Европы, и главные из них — Англия и Франция — близки к тому, чтобы признать независимость южных штатов. А с французскими кредитами и британским оружием одолеть Ли станет практически невозможно.

Линкольн недоволен. Он выгоняет командующего Потомакской армией Джозефа Хукера[344] и передает ее неприметному генералу Миду[345]. Который вовсе не ожидает такого назначения. И никто не ожидает. Тем более, что происходит оно в разгар наступления южан, грозящего большой бедой: и Пенсильвания, и Мэриленд держатся в Союзе совсем непрочно, достаточно еще нескольких военных поражений, и они тоже могут объявить о сецессии. И тогда все, пиши пропало, и освобождение негров и единство Соединенных Штатов.

Президент Линкольн[346] знает про невеликие таланты Мида. И Мид про них тоже знает. И его подчиненные знают — страна все еще невелика, в ней вся элита давно знакома между собой. Но других начальников у президента нет, тем более в разгар кампании, когда чужака в армию не пришлешь: пока доедет, да пока освоится…

Тем временем, Ли подступает к Геттисбергу. Мид, только что принявший командование, как умеет, занимает оборону. Теперь исход войны и судьбу страны решает одно сражение: тактический гений южан против стойкости и мужества северян.

Ли — мастер быстрого маневра. Его компактные армии — всегда меньше, чем у противника, блестяще маневрируют, используя преимущества позиции и поспевая там, где неповоротливые федералы еще не успели толком сориентироваться. До сих пор он разбивал противников в каждом сражении, и будет разбивать их и впредь, пока под его командованием есть хоть сколь-нибудь значительное количество солдат. Правда, его лучший корпусной командир — Джексон Каменная Стена — только что убит, глупо, случайно, дружественным огнем, но есть еще Лонгстрит, Юэлл, Хилл, у южан хватает талантливых генералов. Необходимо только знать, куда наступать. И Ли посылает Джеба Стюарта в большой разведывательный рейд.

Генерал Стюарт берется за дело с великим рвением. Кавалерия не дла обороны, она для атаки, и здесь, на чужой земле, ей есть, где развернуться. Большой мастер скрытных передвижений, он выдвигается в тыл федеральной армии и, не выдавая своего присутствия, рванул сметать все подряд. У него маячила цель: совсем недалеко был Вашингтон, столица Союза, а там президент, конгресс, сенат, правительство… Ему, признанному герою, нужна была крупная добыча, в конце концов, брали же австрийцы и русские конники Берлин в самый разгар Семилетней войны. И, если тогда этот финт ни к чему особенному не привел, то теперь он, Джеб Стюарт, получил шанс единолично закончить всю кампанию[347].

Пока кавалерия скачет где-то далеко, и от нее нет никаких известий, Ли разворачиватся под Геттисбергом. Ему нужно наступать — армия противника больше, вооружена лучше, и только общеизвестная нерешительность командующего, едва успевшего вступить в должность, мешает ей перейти в контрнаступление и захватить инициативу. Впервые за всю войну Ли вынужден выжидать: он не понимает расположение войск противника, не знает о перемещении его резервов, быстрое наступление замедляется.

Тем временем генерал Стюарт подходит к Вашингтону. Его план, план талантливого, хоть и бесшабашного командира, почти сработал: гарнизон едва успел занять позиции и перекрыть въезды в город, промедли он несколько часов, и кавалеристы южан в самом деле захватили бы столицу. На его беду под Вашингтоном располагался громадный обоз федералов, и кавалеристы, привычные к тому, что жечь обозы — их прямая работа, а штурмовать города — нет, занялись тем, что умели лучше.

В итоге Стюарту не оставалось ничего другого, как отсалютовать перепуганному Линкольну[348] и убраться обратно, туда, где Ли второй день атаковал армию Мида. Атаковал в лоб, ибо у него, великого мастера обходных маневров, не было ни малейшего представления о том, куда еще можно направить редеющие дивизии. Во времена, когда ни авиации, ни мотоциклов, ни даже велосипедов еще не появилось, легкая конница была единственным средством армейской разведки.

Южане наступали храбро — они всегда отличались редкой отвагой, идя по открытой местности на пушки и винтовочные выстрелы[349] в упор, наступали, пока у них оставалось кому наступать. А Мид делал то, что умел лучше всего — держал позицию. Стоял насмерть до тех пор, пока истощенная армия конфедератов не отступила и не убралась восвояси, уводя с собой бесполезную теперь кавалерию Стюарта.

Командующий федеральной армией не верил своему счастью. Ему, малоизвестному командиру без имени и репутации, удалось то, что не получилось ни у одного из четырех предшественников — выиграть генеральное сражение у Роберта Ли. Всегда медлительный, а теперь и растерянный, Мид настолько не мог поверить в случившееся, что даже не стал преследовать обескровленных конфедератов, так, что президенту, только что пережившему худшие минуты в жизни, пришлось прислать ему в начальники Улисса Гранта[350].

Генерал Джеб Стюарт погиб от пули меньше, чем через год. Узнав о поражении у Геттисберга, Англия и Франция отказались признавать Конфедеративные Штаты Америки, поставлять им оружие и давать денег. Роберт Ли капитулировал у Аппоматокса 9 апреля 1865 года. Через шесть дней после сдачи конфедератов Авраам Линкольн был застрелен в вашингтонском театре.

Джентльмены, буду краток

Эта история совершенно не вписывается в формат данной книги, и все же ее очень трудно обойти стороной. Заканчивается одна из самых тяжелых гражданских войн, война во-многом бессмысленная, братоубийственная, война, которую со страшной решимостью ведут люди, не имеющие ясного представления, за что воюют. Война, где уже нет мечей и доспехов, и еще нет танков и бетонных блиндажей, где солдаты — вчерашние фермеры и заводские рабочие — один на один с клинком, или пулей.

После четырех лет этой войны наступает момент, когда у одной стороны, ранее победоносной, нет других возможностей, кроме капитуляции. И вот эти люди: седой военачальник, уже легендарный Роберт Ли, упертый и не щадящий ни своих, ни чужих Улисс Грант по прозвищу «безоговорочная капитуляция», его друг и противник Джеймс Лонгстрит, безбашенный хамоватый кавалерист Джордж Кастер — они пишут друг другу, обсуждая условия, на которых победители победят, а проигравшие — проиграют.

В первый и последний раз я приведу цитаты с минимумом комментариев: здесь особо нечего комментировать.

Штаб Армии Соединённых Штатов

7 апреля 1865 — 17:00

Генералу Р. Э. Ли, Командующему армией КША

Генерал, события последней недели должны были убедить вас в безнадёжности дальнейшего сопротивления Северовирджинской армии. Я чувствую, что это именно так, и хотел бы снять с себя ответственность за последующее кровопролитие и прошу вас сдать мне ту часть армии Конфедерации, которая известна как Северовирджинская армия.

С большим уважением, ваш покорный слуга,

У. С. Грант генерал-лейтенант,

Командующий армией Соединённых штатов

7 апр. ’65

Генерал,

Я получил ваше письмо от этого числа. Не разделяя высказанное вами мнение о безнадёжности дальнейшего сопротивления Северовирджинской армией — я разделяю ваше желание избежать кровопролития, однако, до обсуждения вашего предложения, хотел бы знать условия, на которых вы предлагаете капитуляцию.

С большим уважением, ваш покорный слуга,

Р. Э. Ли

Ген. — лейт. Гранту,

Командующему армиями Соединённых Штатов

Генералу Р. Э. Ли

Командующему КША

Ваше сообщение от прошлого вечера в ответ на моё того же дня с вопросом об условиях, на которых я приму капитуляцию Северовирджинской армии мной только что получено. В ответ могу сказать, что мир — моё главное желание, и я настаиваю только на одном условии, а именно: все сдавшиеся рядовые и офицеры не поднимут оружие против Правительства Соединённых Штатов, пока их не обменяют. Я встречусь с вами или выделю офицеров для встречи с офицерами, которых вы выделите для этой цели, в любом удобном нам месте, для обсуждения условий, на которых капитуляция Северовирджинской армии может быть осуществлена.

У. С. Грант

генерал-лейтенант

Через пару часов Кастер под белым флагом явится к Лонгстриту и потребует у него безоговорочной капитуляции от имени Шеридана — начальника федеральной кавалерии. Джеймс Лонгстрит, человек с железными нервами, только что оправившийся после тяжелейшего ранения, вежливо выслушает нахального повесу и флегматично ответит: «Я не командую этой армией, а если бы командовал, то не стал бы сдаваться генералу Шеридану».

А мог бы, как говорится, и дальше послать.

Штаб Армии Соединённых Штатов

9 апреля 1865

Генералу Р. Э. Ли, Командующему армией КША

Ваше сегодняшнее сообщение получено только сейчас (11:50). Так как я ехал по дороге Ричмонд-Линчберг на дорогу Фармвилл-Линчберг, то сейчас я пишу это письмо примерно в четырёх милях западнее Уокерс-Черчи поспешу к фронту для встречи с вами. Сообщите, где именно вы желаете переговорить со мной.

С большим уважением, ваш покорный слуга,

У. С. Грант

генерал-лейтенант,

Генерал Александер предложил Ли распустить армию и начать партизанскую войну в южных штатах. Тот ответил, что оставленные без надзора офицеров, голодные и вооруженные солдаты непременно превратятся в бандитов, и предложил подумать о благе страны. Александер утверждает, что устыдился своего предложения.

Генералу Р. Э. Ли

Командующему. КША

Генерал,

В соответствии с содержанием моего письма от 8-го я предлагаю капитуляцию Северовирджинской армии на следующих условиях: Необходимо сделать списки рядовых и офицеров в двух экземплярах, выдав одну копию моему офицеру, а другую — офицеру с вашей стороны. Офицеры дают своё личное слово не поднимать оружия против Правительства Соединённых Штатов, и в каждой роте или полку командир подписывает такое же обещание от имени своих людей. Оружие, артиллерия и общественное имущество надлежит собрать в одном месте и передать офицеру, которого я предоставлю. Это не касается оружия офицеров, а также их личных лошадей и багажа. После этого всем рядовым и офицерам разрешается вернуться домой без препятствий со стороны властей США до тех пор, пока они соблюдают своё слово и не нарушают действующих законов места проживания. С большим уважением,

У. С. Грант, Гн-Лт

Ген. — лейт У. С. Гранту

Командующему армией США

Генерал, я получил ваше сегодняшнее письмо, содержащее предложенные вами условия капитуляции Северовирджинской армии. Так как они в сущности те же, что были изложены в вашем письме 8-го числа, то они приняты. Я поручу соответствующим офицерам выполнение этих условий.

С большим уважением, ваш покорный слуга

Вечером в расположение федеральной армии пришёл Лонгстрит[351] (сутки назад пославший подальше Кастера и предлагавший Ли продолжать сражаться, если Грант по обыкновению не предложит достойных условий сдачи) и попросил: «Джентльмены! Буду краток. Мы тут все голодаем. Бога ради, не могли бы вы прислать нам что-нибудь?».

Победители немедленно разделили с побежденными свои обозы.

Неизвестно, какие времена ждут человечество в будущем, какие войны и капитуляции людям предстоит подписывать и принимать, но очень хотелось бы, чтобы когда-нибудь впредь они вели себя так же, как эти измученные войной непримиримые противники, встретившиеся, наконец, лицом к лицу в лесах Вирджинии.

Что до Джорджа Кастера, то после войны он прославился, как неутомимый истребитель индейцев, и погиб, как следовало ожидать, в безрассудной атаке одной кавалерийской ротой на целую армию краснокожих.

А как там в Африке

Сейчас модно говорить про "историю чернокожих", пеняя на то, что большинство авторов охотно занимаются историей "белой" цивилизации, игнорируя все остальные народы.

Между тем, такое отношение продиктовано вовсе не расовыми предрассудками. Просто от африканских народов, да и многих других, осталось очень мало достоверных источников: у них попросту не было письменности. А устные предания, которые еще нужно собрать и обработать, как правило ненадежны и с трудом поддаются датировке.

Не вынесли многое из истории родного края и многочисленные рабы, перевезенные из Африки на американский материк. Большинство из них не были учеными, философами и мыслителями, не принадлежало даже к элите — вождям и шаманам, это были простые военнопленные, которых угораздило попасться в лапы соседнего племени во время неизбежного ежегодного набега. Ничем не отличающегося по своей сути, например, от набегов викингов — но много ли мы знали бы о Европе, будь она населена только викингами?

Поэтому большая часть того, что мы знаем об Африке, известно нам с тех времен, когда в ней, наконец, появились белые поселенцы.

До XIX века самый близкий к Западной Европе континент — Африка — оставался и самым неисследованным. Виной тому сразу несколько обстоятельств.

С севера Африку защищали арабы и турки, недружественные друг другу, но еще более враждебные христианам, а также дикие племена, враждебные им всем. Но лучше всего Африку защищала Сахара.

Экваториальная Африка — место, опасное и по сей день, там непроходимые леса, болота, там свирепствуют малярия и лихорадка, а туземцы готовы резать друг друга круглые сутки, отвлекаясь только для того, чтобы покрошить белых. Со времен португальских мореплавателей здесь торговали «черной слоновой костью», то есть рабами из числа военнопленных, которых не успели убить и съесть. Дальше начинается пустыня Намиб — самое гиблое место на Земле. И только самый юг, с его более-менее приличным, по европейским меркам, климатом, издавна был обжит, и то только потому, что по пути в Индию нужно было где-то пополнять запасы.

Первыми Африкой заинтересовались португальцы. Но, после того, как англичане с французами отжали у них Ост-Индию, они переключились на Бразилию, на пару веков оставив это негостеприимное место голландцам. Которые пасли быков, растили хлеб и торговали рабами, пока не уперлись в зулусов.

"Негры — и негры", подумали буры — голландские поселенцы Южной Африки, и рванули дальше. Но не тут-то было. Зулусы были не просто негры, у них был Чака.

В другое время и в другом месте Чака мог бы стать африканским Чингиз-ханом, или по-крайней мере основателем великого государства на этих, и сейчас не знающих единства землях. По-крайней мере у него были для этого все данные. Сын вождя, что мало значило, ибо желающих стать вождем хватало и без него, он быстро ощутил все неудобства анархии: соседние племена то и дело ходили на зулусов в набеги, сами они регулярно устраивали между собой кровавые потасовки, претенденты в вожди, вместе с друзьями и прихлебателями, мерились правами на ассегаях — местной разновидности копья, и как тут сладить с белыми, у которых есть ружья и лошади, было совершенно непонятно.

Стать вождем Чаке помогли традиционные для первобытных обществ качества — здоровенный рост и физическая сила. Несогласные с его распоряжениями не проживали долго, в конце концов таковых не осталось вовсе. И вот тогда Чака принялся за дело.

Первым делом он ввел всеобщую воинскую обязанность, одним из первых в истории правителей установив на практике, что, помимо прочего, это еще отличное средство от бунтов и споров. Военнообязанным мужчинам запрещалось жениться и вообще иметь какие-либо половые сношения. Это внезапно высвободило молодых женщин от проблем материнства, и Чака тут же послал их работать: теперь воины могли исключительно воевать, весьма удобное качество, которым никак нельзя было пренебрегать. Кроме того, он ввел свод законов и новую военную тактику: отныне зулусы вместо того, чтобы бегать с криками и бросать копья атаковали, как македонская фаланга — сомкнув щиты плотным строем.

Реформы, подкрепленные показательными казнями, прижились и дали свои плоды. Сначала все зулусы признали Чаку своим королем, затем соседние племена оказались подчинены зулусам и слились с ними воедино, а затем и грозные голландские колонисты предпочли заключить мир и обходиться теми пастбищами, которые уже имели.

Правда, самому Чаке пришлось радоваться недолго. Родные братья, регулярно получавшие от него тумаков за недостаточный аскетизм и служебное рвение, в конце концов ополчились на короля, и, не рискуя поднять открытый мятеж, тихо задушили его по-братски в собственной палатке. После чего разрешили зулусам жениться, как им вздумается, и вообще заниматься своими делами, а заодно повыпускали оставшихся шаманов, большую часть которых Чака принес в жертву духам, а оставшихся как следует запирал, чтобы не мутили против королевской власти.

Результат не замедлил сказаться: дождавшись, пока братья перессорятся между собой, голландцы снова пошли на них войной[352], и на сей раз выгнали со всех мало-мальски удобных земель. Добили же зулусов англичане, выкатившие против ассегаев пушки[353]. Впрочем, следом они расправились и с бурами[354]: «У Британии нет постоянных друзей и постоянных врагов, а есть только постоянные интересы»[355].

Проданная Родина

Как мог Александр II взять и продать американцам Аляску? Ну как? Ведь это кусочек России, Родины, и кусочек немаленький. Это золото, лес, меха, нефть. Земли, наконец. Продал, значит, страну, окаянный…

Для нас, воспитанных в эпоху, когда правительство — это практически наемный менеджмент, выборные руководители, цель которых — наилучшим образом управлять вверенными территориями в интересах народа, эта сделка совершенно непонятна. Хотя в XIX веке такие операции были в порядке вещей — те же янки за полвека до Аляски купили у Наполеона… едва ли не половину нынешних Соединенных Штатов. Была Америка французская, была — да сплыла.

Надо сказать, наш взгляд на историю с американскими покупками — типичный анахронизм мышления. Трудно нам понять королей и императоров былых времен. А всего лишь надо вспомнить, что для Александра Россия — это его личное персональное владение. Как для нас квартира-машина-дача. И ничего плохого в том, чтобы продать некоторую часть своего имущества, дачку в сельской местности, чтобы сделать ремонт в городской квартире[356] ни царь, ни его министры не наблюдают.

Чтобы проникнуться этим противоестественным для нас порядком вещей вспомним, что на протяжении тысячелетий существовало такое понятие, как «личная уния». То есть страны разные, а правитель у них один. Сидит сразу на нескольких престолах и управляет землями — каждой по раздельности. Хорошо, если сам с собой не воюет.

Многое, очень многое держалось в Средние века, да и в Новое время на личной унии. Дания и Норвегия. Британия и Шотландия, а затем и немецкий Ганновер. Вся разношерстная держава Карла V. Да все, пожалуй, не в раз перечислишь. Потому, что государства до Жан-Жака Руссо — это не «общественный договор», а личное владение сюзерена. У барона земли с крестьянами, у графа — с баронами, у герцога — с графами, ну а у короля — с герцогами, графами, баронами, крестьянами и оленями в Шервудском лесу. Причем один и тот же дядька мог быть в одном месте графом, в другом — бароном, в третьем — рыцарем без титула, зато с имением. По-разному земли доставались: кому-то в наследство, кто-то прикупил задешево, что-то перешло, как приданое от жены, а что-то и монарх пожаловал. Да и сам король мог быть, скажем, в Англии самовластным властелином и, одновременно, в Нормандии и Аквитании — всего лишь герцогом, вассалом короля французского. И как король Британии ходить войной на своего сюзерена, коему клялся служить верно и являться людно, конно и оружно по первому зову.

Вот в этой логике потомок средневековых монархов Александр Второй Романов Гольштейн-Готторпский распоряжался доставшимся ему по наследству имуществом. Весьма проблемным, между прочим.

Сами посудите. Расположена эти земля на краю света, туда и сейчас-то по земле добираться нужно пару недель, а в XIX веке каждая поездка на Аляску — это экспедиция. Расти там, кроме елок, ничего не растет, снег лежит практически круглый год, и бегают дикие эскимосы. На языке Александра — "инородцы". С инородцами у него и без эскимосов проблем полно, но это полбеды. Главная беда — соседи.

Точнее — один сосед. Единственный сосед Аляски — Канада, то есть на тот момент Англия. Это для России враг № 1, без всяких там поправок. Все столетие две сверхдержавы — победительницы Наполеона, делят между собой Евразию. Только что, в Крымскую войну, они схлестнулись непосредственно. Англия выиграла, Россия проиграла, но на востоке ничего не изменилось: русские войска, поселенцы и миссионеры потихоньку отжимают только что приобретенный Дальний Восток, Маньчжурию и Корею, англичане же подкрадываются туда же с юга. Впереди масштабная история — раздел Китая. Все эти земли куда привлекательнее, плодороднее и богаче Аляски, но чтобы их завоевать и отстаивать нужны солдаты, корабли, пушки и деньги.

И на Аляску тоже потребуются солдаты, корабли, пушки и деньги. Только у Британии с этим лучше: солдаты ближе, кораблей больше, пушки, как недавно выяснилось, современнее. И с деньгами, в принципе, тоже богаче. А у Александра есть проблемы посерьезнее Аляски: ему нужно приводить в порядок экономику, которая, после отмены крепостного права, трещит по швам.

В общем сделка выглядит лучше некуда. Правда, зачем Аляска Америке тоже не очевидно[357], возможно — исключительно для понта, но это, в конце концов, не так важно. Главное — они готовы за нее платить по вполне приемлемой рыночной стоимости. И защищать смогут — одно дело тащить кораблики через три океана с далекой Балтики, а другое — подскочить по-быстрому из Сан-Франциско.

И царь продает свою обветшавшую дачку за полновесные американские доллары. А взамен покупает рельсы и локомотивы. До открытия золотых приисков Клондайка остается еще полвека. А паровозы нужны сейчас.

Про ковбоев и индейцев

Если судить по обилию вестернов, может показаться, будто эпоха Дикого Запада продлилась лет двести. Ну по-крайней мере весь XIX век. На самом же деле все события, ставшие потом легендарными, все эти стычки с индейцами, погони, кольты, лихие ковбои и отважные шерифы — все это имело место в неполные 40 лет: с 1862 по 1890 годы.

Пока Конфедераты мутузят армию северян, Авраам Линкольн проводит через конгресс закон о гомстедах. Проще говоря — о раздаче земельных участков всем желающим. Линкольн готовится освободить рабов: без их труда обширные плантации Юга станут нерентабельны, люди снимутся с насиженных мест и отправятся на Запад. Потому, что на востоке вся земля уже кому-нибудь, да принадлежит, а в Америке свято блюдут право частной собственности.

Линкольн чуточку озорничает. Он раздает не свои земли, или, вернее, не совсем свои. С точки зрения закона он совершенно в своем праве — земля, назначенная под гомстеды, а это большая часть территории континента — результат давних сделок с французским и британским правительством, они — федеральная собственность, управляемая напрямую из Вашингтона, на них не образовано еще никаких штатов, нет ни иного правительства, ни местного самоуправления.

Правда, эти земли заняты индейцами. Которых вежливо — ибо многие из них — давние союзники США — попросили подвинуться из заселяемых белыми атлантических штатов вглубь материка. И они, без особой охоты, уступили. Теперь их просят подвинуться еще: на волах, в скрипучих повозках, в дилижансах и в вагонах неумолимо тянущихся во все стороны железных дорог тянутся на запад бесчисленные переселенцы.

Они едут туда за свободой. За огромными ранчо, за стадами в тысячи голов скота, за возможностью обойтись без неусыпного надзора соседей и полиции. Сначала это все больше последователи сомнительных сект, вроде мормонов, которых не хотят терпеть в приличном обществе. Затем — жители разоренных и оккупированных штатов Юга. Потом предприимчивые торговцы, агенты железнодорожных компаний, банковские служащие и вообще все, кому хочется получить больше, чем они имеют.

Индейцы против. Совсем против. Вся эта орда, топающая напропалую через их леса и прерии, отстреливающая бизонов и вырубающая вековые рощи, чтобы на пару лет распахать поле, а затем двинуться дальше, совершенно их не устраивает. Индейцы — ребята дикие, но не настолько, как их пытается представить федеральное правительство. Которое, едва покончив с гражданской войной, немедленно посылает войска: якобы для защиты переселенцев. Но лучшая защита — это нападение, и тот самый наглец Кастер, который предлагал Лонгстриту сдаться Шеридану, ведет свою кавалерию на деревни краснокожих. Для Кастера все это кончится битвой при Литтл-Бигхорн[358], где он мужественно примет смерть вместе с большей частью своего полка.

Но на смену не слишком удачливым федеральным генералам уже спешит Буффало Билл[359]. Белые изводят бизонов, чье мясо — основная пища, а шкуры — одежда индейцев. И, теснимые союзом поселенцев, солдат и голода, те медленно, но неуклонно движутся по направлению к отведенным им резервациям[360].

Пока длится переезд, на занимаемых поселенцами территориях творится черт знает что. Отребье, рванувшее первым, быстро превращается в бандитов. Именно они сильнее всего досаждают и индейцам, и белым, которые вместо вольных ранчо вынуждены скучиваться в поселки, чтобы защищать себя, свои семьи и имущество. Пасущиеся за околицей стада в тысячи голов доверяют пастухам — ковбоям — мало чем отличающимся от бандитов. Федеральных судей нет, полицейских тоже, их место занимают выборные шерифы и суды Линча[361]. На несколько лет кольты, винчестеры, набеги краснокожих, грабежи дилижансов и поездов становятся обыденностью будущих средних и западных штатов.

Но только на несколько лет. Затем правительство берется за дело. Вооруженные агенты берут под контроль дороги, бандитов ловят и вешают. Индейцы примиряются со своей участью, самых буйных приканчивает алкоголь и занесенные европейцами инфекции. На вольных территориях образуются графства, а затем и штаты, появляются парламенты с губернаторами. И все возвращается в привычный ритм, оставив после себя воспоминание о небывалой романтике первых переселенцев. Настолько отличной от повседневных будней обычного фермера, или клерка, что кажется, будто она длилась целую эпоху.

Надо сказать, что память об эпохе Дикого Запада, как и тоска по викторианской Англии неслучайна. Это — последние, наиболее памятные нам времена, когда отношения между людьми еще оставались достаточно простыми: джентльмены были джентльменами, дикари — дикарями, пастухи пасли скот, а миссионеры несли Слово Божье. Конец XIX — начало XX века — последний период, когда судей избирали исключительно из "хороших и правильных семей", роли хозяев и слуг определялись их социальным происхождением, а разрыв между "цивилизованными" и "дикими" народами имел такой масштаб, что первые могли не признавать за вторыми никакого действительного родства. Люди без зазрения совести делились на "хороших" и "плохих" на основании расы, происхождения, образования и профессии, а нужда заставляла пренебрегать соображениями гуманности в пользу сиюминутной целесообразности. Повсеместный рост социалистических настроений уничтожил эту, основанную на снобизме и элитарности, модель отношений, вместе с присущей ей моральной простотой и определенной естественностью нравов.

Труд, который мы заслужили

То, что не смогли довершить Лафайет[362], Робеспьер[363] и Наполеон, сделали паровоз и пароход — радикально изменили общественный уклад цивилизованного мира. Всю историю человечества, начиная с глубокой древности, основной ценностью была земля: одни ей владели и получали с этого доход, другие ее обрабатывали, и тем питались. В XIX веке ценность земли стремительно снижается. Больше нет причин вести сельское хозяйство на неплодородных землях (а в Европе таковых большинство) — все, что нужно, можно оперативно привезти извне. А раз так, крестьяне больше не нужны в тех количествах, что раньше, вместо них отлично справляются негры-рабы на американских плантациях, а затем фермеры и их батраки. Деревни пустеют.

Высвободившиеся руки вроде бы нужны на строительстве тех самых паровозов и пароходов. Но это другие руки. Одно дело полоть морковь и жать пшеницу, другое — клепать и сверлить судовую сталь. Не случайно кузнецы считались на селе главными мастеровыми — обыкновенный земледелец не умеет и десятой части тех навыков, которыми должен обладать квалифицированный рабочий. Кроме того, технологии все время совершенствуются, там, где раньше требовалось пять человек, теперь достаточно одного. Население же планеты, наоборот, растет, и каждый человек по-прежнему хочет есть. Вот только, если раньше универсальной валютой было служение: присягни сюзерену, являйся по его зову, не нарушай вассальную клятву, или же, в зависимости от сословия, не забывай платить подать и исполнять барщину — и будет тебе хоть какая-то гарантия сытости, то теперь универсальной валютой становится труд.

Нет, конечно, хорошо иметь большой счет в банке, акции преуспевающих компаний, или просто богатого папу, но такие блага есть не у всякого, а кушать, как мы помним, хочет каждый. Что есть у каждого? Труд, физический или умственный, навыки и рабочее время. Труд — единственное, что каждый может обменять на кусок хлеба. Но эта валюта не всегда ликвидна: не всякий труд нужен и не во всякое время. И, вместе с паровозом и пароходом, появляется борьба за право на труд.

«Право на труд» — нонсенс, оксюморон. Человек не хочет трудиться, он хочет есть, спать, спариваться и наслаждаться жизнью. Если бы социалисты явились на прием к Людовику XIV, он объявил бы их умалишенными и повелел заключить в больницу, а не в Бастилию. «Право на труд»! — хихикнула бы Мария-Антуанетте[364], стряхивая накрахмаленным платком крошки пирожного. И даже крепостному крестьянину времен Болотникова[365] не пришло бы в голову требовать ничего подобного.

И, однако, с начала XIX века и до окончания Второй Мировой войны именно борьба за право на труд становится главным двигателем социальных отношений. Люди хотят хорошо жить — для этого им нужен заработок, то есть работа. На полтора столетия эти три понятия — «труд», «заработок» и «жизнь» становятся неразлучны. И, как обычно, государства не поспевают за трендом. Вот декабристы идут стоять под картечью на Сенатской площади. Они требуют конституцию, демократию, ограничение самодержавия… для солдат — вчерашних крестьян — стоящих на площади, и для горожан, таращащихся с соседних улиц, все это пустой звук. Им нужен заработок, им нужна работа. Вот Линкольн[366] провозглашает освобождение рабов, а царь Александр[367] — освобождение крепостных. И негры, и крестьяне одинаково несчастны, а обоих освободителей вскоре ждет насильственная смерть[368], хотя, казалось бы, народ должен носить их на руках, поскольку они всего лишь следуют общественному порыву. Но нет, все они неправильно трактуют этот порыв. И неграм, и крепостным в общем-то чихать на юридическую свободу, они хотят хорошую жизнь, а значит доход, который, как им кажется, гарантируется работой. Понятное дело, нет ничего хорошего в том, чтобы тебя били палкой и продавали вместе с деревней, а хуже, если без. Но остаться без деревни вовсе — ничем не лучше. И вместо торжественных банкетов летят пули и бомбы.

Проходит еще пятьдесят лет, и империи сталкиваются в схватке за колонии[369]. Колонии — чрезвычайно полезная вещь, в них можно сбежать от нищеты и безработицы и чувствовать себя господином, даже, если у себя на родине ты всего лишь бездомный попрошайка. Но людям не нужны колонии, им нужно право на труд, то есть доход и жизнь. Они не требуют ничего даром, они, в основном, готовы честно вкалывать, но они хотят гарантий, хотя бы таких, какие при феодалах вассал имел от своего сюзерена. На дворе ХХ век, гарантии дает только страховой полис, и бесполезные императоры отправляются на свалку истории.

Но с работой все еще напряженно. Обществу просто не нужно столько труда, сколько в состоянии предложить непрерывно растущее человечество, оно не готово платить за его результаты и не способно все их потребить с пользой. Наступает Великая Депрессия — самый большой в истории кризис перепроизводства. Что такое перепроизводство? Разве может быть такое, чтобы нельзя было съесть, износить, изодрать, истрепать и изъездить любое количество любых товаров? Не может. Но может быть такое, что общество не имеет возможности, или желания платить за эти товары. Можно раздать их бесплатно, но чем тогда платить за труд? Собственно, кризис перепроизводства — это когда люди не готовы платить за собственный труд по производству ими же выпущенных товаров. Потому, что этот труд им не нужен. В условиях, когда труд — единственная универсальная валюта, гарантирующая доход и жизнь, это совершенно чудовищная, безнадежная ситуация. Из которой мир смогла вытащить только своевременно подвернувшаяся война. А после войны он, наученный горьким опытом, приложил все усилия, чтобы обеспечить, наконец, каждому право на труд.

Это была проблема гораздо более серьезная, чем избавиться от колоний. Как обеспечить право на труд в условиях, когда этот труд объективно не нужен?

Сперва на помощь пришли проверенные методы государственно-милитаристского характера. На производство оружия и вообще всякого относящегося к войне хозяйства можно потратить абсолютно любое количество ресурсов. И необходимость занять чем-то большинство населения немало поспособствовало холодной войне, а также ее ответвлениям в виде сверхзвуковой авиации, космической гонки и других «блестящих достижений», невостребованных в практической жизни, но позволивших загрузить задачами основную массу работников.

Но у производства, хоть военного, хоть гражданского, есть побочная сторона — на него тратятся ресурсы. И неважно, реальные ли у производства задачи, или придуманные — ресурсы расходуются одни и те же. И количество их небезгранично. К 70ым годам XX века случился большой ай-ай-ай — стоимость ресурсов резко поползла вверх, угрожая не только искусственно созданным задачам создания нового оружия и техники, но и вполне себе базовым потребностям в еде и одежде. Гонку вооружений пришлось сворачивать. А право на труд никуда не делось.

И тогда кого-то, пока не названного, а, возможно, и многих сразу, осенила гениальная идея. Раз труд не обязан быть полезным, значит он может быть и вовсе придуманным. Скажем, если два человека продают товар друг другу — они оба вкладывают в это усилия, подлежащие вознаграждению. При этом ресурсы не расходуются, ненужные продукты не производятся. Если при этом еще двое занимаются учетом того, что продают первые — они тоже работают в поте лица и подлежат оплате наравне с первыми. Так можно добавлять до бесконечности: кто-то может возить тех, кто учитывает, кто-то — охранять продающих, еще нужны люди, чтобы проверять, контролировать, сертифицировать… количество труда на единицу физических, материальных благ стало расти, как снежный ком. Все это назвали постиндустриальной экономикой и стали рекламировать, как наиболее современную модель общества.

Сперва люди верили. Потом верили с оговорками. Затем оговорок стало все больше. Проблема «инфляции труда» в том, что по своей биологической природе человек так и не изменился: он все еще крупный хищник, в геноме которого заложено добывать свой кусок мяса с боя. И когда труд, вместо кровавой драки за скот и женщин, изнурительной работы в поле, или на худой конец трелевки леса по буеракам, окончательно превратился в перемещение курсора по экрану, человечество перестало его ценить и бороться за право работать. К началу XXI века люди осознали, что их деятельность в основном лишена смысла, а связь между тем, что называется «работой», заработком и жизнью превратилась в условность, поддерживаемую лишь негласным уговором не задавать лишних вопросов.

С этого момента история западной цивилизации закончилась. Началась борьба за ее существование.

Дикари и циники

Передравшись между собой, бывшие союзники по борьбе с фашизмом создали реальность, в целом очень похожую на позднее Средневековье. Эту реальность некоторые политики в наши дни называют "биполярный мир"[370]. Центром одного полюса стали Соединенные Штаты, центром второго — Советский Союз. Правда, довольно быстро образовался и третий — Китай, отколовшийся от социалистического лагеря и не желающий признавать доминирование советского "большого брата". Борьба между прокитайскими и просоветскими силами, зачастую, была гораздо свирепее, чем тех и других — с силами западными: обычно социалистические страны были беднее, жизнь в них ценилась ниже, и даже миллионные потери воспринимались, как "необходимые для победы революции"[371].

Все группировки были бы не прочь схлестнуться в очередной драке стенка на стенку, но от такого развития событий их удерживали несколько причин. Во-первых любое прямое столкновение практически неизбежно означало очередную мировую войну. При этом у советского блока была гораздо более многочисленная и хорошо оснащенная сухопутная армия, у западного — технологическое превосходство. Всем сторонам гарантировались колоссальные потери, к которым послевоенный цивилизованный мир был категорически не готов.

Вторым обстоятельством была, разумеется, атомная бомба, переродившаяся впоследствии в целый арсенал ядерных ракет. И, хотя слухи о полном уничтожении планеты и ядерной зиме, скорее всего, являются преувеличением, проверять на себе сценарии, потенциально ведущие к полной гибели человечества, никому особенно не хотелось.

И, самое главное, непонятно было, за что воевать. Советский Союз уже основательно остыл к идее строительства коммунизма[372] как минимум в его изначальном понимании всеобщего коллективизма и триумфа общественного над личным. Умирать за победу мирового пролетариата никому особенно не хотелось. Капиталистические же страны мечтали в основном о том, чтобы их оставили в покое и позволили продолжать развивать общество потребления — другого как-то само собой не складывалось. В итоге Холодная война[373] свелась к взаимным угрозам, гонке вооружений и бесконечным локальным войнам, щедро субсидируемым всеми сторонами. По своей сути эта обстановка очень напоминала отношения XVIII века, только в качестве Франции выступал Советский Союз, в качестве Англии — США, а третьей силой, наблюдающей со стороны и готовой в случае надобности накостылять кому позволят обстоятельства, вместо России стал коммунистический Китай.

Результат противостояния тоже оказался сходным. Первым выдохся тот, чей замок оказался более воздушным, а экономика не смогла потянуть политических амбиций. И, как и с Францией Людовиков, объективно ничего страшного с Советским Союзом, собственно, не случилось: подумаешь, проиграли Афганистан, случалось проигрывать и не такое.

Проблема оказалась не в поражении, как таковом, а в обманутых ожиданиях. В народе, который не мог простить своему правительству потерю амбиций, нарастающее расслоение между богатыми и бедными, теми, кому позволено и теми, кто обязан. Такое расслоение можно скрыть только победами, несущими «коллективное величие», повышающими самооценку и отвлекающими от ежедневных бытовых неурядиц. Как только советская экономика перестала ковать победы, поражение социалистических людовиков оказалось предрешено.

Как и в XVIII веке, никакой радости от демонтажа биполярного мира не случилось даже для победителей. В эпоху расцвета, каждая из сторон конфликта курировала множество "дикарей" — стран третьего мира, ориентировавшихся в своей политике и экономике на какую-то из сверхдержав. Причем "курировала" означает не просто наставляла, снабжала оружием, военными советниками, говорила с кем дружить и против кого, но и просто напросто кормила: кредитами, субсидиями, иногда и прямой продовольственной помощью.

Взять на себя ответственность за всех советских сателлитов, обычно голодных и бедных, поскольку СССР традиционно окормлял самые дикие и несчастные режимы, уже поэтому тяготеющие к левым идеям, США и их союзники были не в состоянии. В итоге на длительное время, продолжающееся и по сей день, многие регионы мира превратились в хаос бедности, голода и непрерывной войны всех со всеми с использованием любых подручных средств от установок залпового огня до мачете и копий.

И, если цивилизованные страны страдают в основном от недостатка смыслов и потери универсальной ценности труда, то всем прочим стало элементарно нечего есть.

Почему мы больше не на Луне

Почему люди больше не летают на Луну? Казалось бы, что посильно технологиям XX века, то уж наверняка не сложно для века XXIого. И раз мы, внезапно, перестали делать то, чем когда-то отчаянно гордились — как-то это сильно подозрительно и наводит на размышления.

Наводить-то наводит, но не на те.

Конец 50ых — начало 60ых — блаженное для США время. Время благоденствия, больших машин и невиданных амбиций. Западный мир оправился от войны, но теперь он весь повязан планом Маршалла[374] и Бреттон-Вудской валютной системой[375]. Любое заигрывание с социализмом, или хотя бы излишняя бравада суверенитетом — и блаженный долларовый кран в могучей руке ФРС[376] указывает потенциальному отступнику его место. Экономика процветает, спрос растет, ожидания — самые радужные. Даже Сталин — и тот помер, а без него атомная бомба над головой уже не кажется такой неизбежной.

В разгар этого упоения случается неприятность. Русские выводят на орбиту спутник. Первыми. Беды в этом никакой нет, но все же неприятно. Ракетные технологии и Советам, и Штатам, нужны, конечно, отнюдь не для космоса, они нужны, чтобы, если уж совсем приспичит, метнуть друг в друга несколько сотен мегатонн в тротиловом эквиваленте. Но пока метать ничего не надо, а тренироваться на чем-то надо. Да и престиж, конечно же.

В ответ на русский спутник Америка запускает свой. И готовится опередить СССР в гонке за вывод человека в космос. Зачем? Технологии развивать, разумеется. Военные.

Тут происходит «упс», гораздо более неприятный, чем спутники. Фидель[377] с Че Геварой[378] высаживаются на Кубе. А ЦРУ бездарно допускает занятие этой практически американской колонии просоветски настроенными революционерами. Куба не в космосе, с нее в хорошую погоду Флориду видать, тут даже ракет никаких особых не надо. Ну, а с ракетами можно пулять прямо в Вашингтон, и ничегошеньки с этим не сделаешь.

Как назло именно в этот момент русские запускают Гагарина. Снова первыми. Да и черт бы с ним, но это значит, что у Союза все в порядке с ракетами, и, чуть погодя он тащит эти ракеты в Карибское море. Впервые призрак коммунизма начинает маячить прямо под американским носом.

Тут надо заметить, что с момента появления у обеих сверхдержав ядерного оружия, положение их было далеко не равным. Американские бомбы, размещенные на базах дружественных европейских стран, можно было грохнуть на Москву гораздо быстрее, чем советские на Вашингтон. Теперь же стараниями кубинцев фишки перевернулись. Терпеть это было никак нельзя, и, грозя разнести планету к чертовой матери прямо сейчас, русские боеголовки с Кубы удалось выпереть. Но осадок, как говорится, остался. Теперь стране требовались такие технологии, которых точно не нашлось бы ни у кого другого. Хотя бы для поддержания ощущения мощи и защищенности, куда-то стремительно улетучившегося.

И президент Кеннеди[379] провозглашает начало лунной программы. Приготовившись не жалеть на нее долларов, резервной, однако, мировой валюты. Вся страна, следуя завету вскорости покойного президента, начинает впахивать, чтобы запустить американцев на Луну. На этот раз первыми. Ну и показать миру, у кого ракеты круче.

На беду, кроме США и СССР в мире есть еще некоторое количество стран, и одна из этих стран — Франция. А во Франции — неуправляемый неврастеник де Голль[380], не случайно наряду с Ришелье и Наполеоном почитаемый ныне великим национальным героем. Один раз он уже натянул нос Рузвельту с Черчиллем, невероятным дипломатическим искусством протащив Францию в число держав-победительниц, и нарушив доминирование англосаксов в этом послевоенном джентльменском клубе. Теперь он вновь президент и выкидывает фортель покруче.

Не успел Линдон Джонсон[381] как следует усесться в кресло покойного предшественника, как в Нью-Йорк прибывает французский пароход. Набитый не ящиками с вином, а настоящими, не фальшивыми, американскими долларами из запасов деголлевой казны. С нижайшей просьбой обменять их все без остатка на золото в полном соответствии с Бреттон-Вудскими договоренностями образца 1944 года.

Джонсон крутит пальцем, но как не уважить старика? Форт Нокс[382] приходится раскошелиться. Но едва отчаливает первый пароход, как причаливает второй. У Франции много долларов. Тут уже президенту не до смеха, у него десять процентов бюджета идет в лунную программу, еще столько же — в гонку вооружений с Советами. И один Всевышний знает, сколько уходит на войну во Вьетнаме. Только чокнутых французов еще не хватало. Он снимает трубку, и орет де Голлю что-то такое, что по американской традиции привык орать собеседникам. Но престарелый герой Сопротивления и спаситель своей вечно неприкаянной Родины к заокеанским окрикам не привык, на него и Рузвельт с Трумэном[383] не орали. Поэтому он ничтоже сумняшеся закрывает все базы НАТО на французской территории и выводит страну из военного блока.

Состояние Линдона Джонсона близко к инфаркту. От этого чокнутого генерала, орущего в Канаде «Свободу Квебеку», пожалуй, можно ожидать чего угодно, вплоть до советских подлодок в Марселе и танков и Дюнкерке. Над де Голлем нависает призрак Ли Харви Освальда.

Но неприятности не заканчиваются. Глядя на то, как соседи с легкостью меняют зеленые бумажки на полновесное золотишко, европейские лидеры недоуменно переглядываются: а что, так можно было? И внезапно обнаруживают, что у них тоже, оказывается, есть пароходы. Подвалы Форт Нокса стремительно пустеют, Джонсону ничего не остается, как запереть дверь на замок и, выбросив ключ, бежать на все четыре стороны. Его преемник — Ричард Никсон, спешно начал пересмотр Бреттон-Вудской системы. Как раз в разгар этого пересмотра Аполлон-11[384] приземляется на Луне.

Американские корабли летят к Луне один за другим, прямо как когда-то испанские караваны в Новый свет. Аж семь штук за два года. И каждый запуск опустошает казну не хуже очередного парохода с долларами. У республиканца Никсона от этой расточительности, затеянной демократами в гораздо более благополучные времена, сводит челюсть. А тут и новая напасть — Уотергейт[385], импичмент, отставка. Но участь лунной программы была решена еще раньше — ее похоронили евреи.

В октябре 1973 года разразилась очередная арабо-израильская война[386], закончившаяся тем же, чем предыдущие: весело разбежавшись, арабские армии угодили в «котел», и, когда израильские танки замаячили на подступах к Каиру, запросили пощады. А затем, чтобы хоть как-то отыграться, объявили нефтяное эмбарго всем западным странам — союзникам Израиля. Особенно болезненно оно отразилось, естественно, на Америке — стране больших машин, экономика которой всегда сильно зависела от цен на топливо. И тут уже и республиканцам, и демократам, стало не до лунной программы. «Космос должен окупаться» — провозгласили они и занялись строительством «шаттлов»[387], мероприятием еще более сомнительным, столь же дорогостоящим, но позволявшим отложить основные расходы на более сытые времена.

С тех пор человечество не раз помышляло, да и продолжает помышлять о возвращении на Луну. Но в американской казне уже нет столько золота, сколько имел в виду потратить президент Кеннеди.

Майор Ли Бынг и капитан Чамберс

Апрель 1975 года. Американцы валят из Вьетнама[388]. Иначе, как предательством, это не назовешь — после десяти лет поддержки вьетнамского правительства в его безнадежной войне с просоветским вьетконгом, США решили, наконец, поберечь людей и ресурсы. Свои, разумеется. А бывшие союзники оставляются на растерзание, учитывая свирепость предшествующей войны и диковатые азиатские нравы — практически на верную смерть. Но сверхдержавы мало беспокоятся о своих союзниках, особенно, когда на носу очередные президентские выборы.

Америка уже вывела своих солдат, вывезла граждан — экспатов и дипломатов, и теперь ведет последние приготовления к полному оставлению вьетнамской столицы — Сайгона. Морские пехотинцы подчищают последние следы пребывания, перевозя оставшееся имущество на стоящий на рейде авианосец. Берут и некоторых беженцев, тех, кому удается протолкаться через гигантскую обезумевшую толпу, пытающуюся сесть в несколько оставшихся вертолетов. Наконец, улетают и они, приземляясь на палубу «Мидуэя», старой посудины военной постройки, где капитан корабля Лоуренс Чамберс готовится поставить жирную точку в такой неудачной для Америке постколониальной войне.

Капитан Чамберс — чернокожий, живое напоминание, что дело Линкольна и Гранта не пропало даром. Он — первый негр — капитан авианосца Соединенных Штатов, заступивший в должность всего три месяца тому назад. Ему светит блестящее будущее, и его главная мысль — не загубить ненароком свою карьеру.

Пока все идет гладко: коммунисты терпеливо ждут, их авиация бездействует, соглашение о прекращении огня никто не нарушает. Вьетконг больше не интересует Америка, они уже выиграли, теперь остается только спокойно забрать власть и наказать тех, кто так долго этому сопротивлялся.

Приняв все вертолеты "Мидуэй" готовится отправляться, но тут в небе появляется еще одна точка. Чамберс напрягается. Следом за ним напрягаются все офицеры — им сегодня меньше всего нужны неприятности. Точка растет, приближается, и превращается в легкий гражданский самолет Сessna, невесь как оказавшийся посреди открытого моря. Чамберс облегченно сплевывает — если только этот комар не набит взрывчаткой, вреда он даже в худшем случае принесет немного. И все же, что ему надо?

Самолет между тем, очевидно, заходит на посадку. Это полная ерунда — Cessna не оборудована тормозным гаком, садиться на палубу она не может. К тому же палуба сплошь заставлена вертолетами, которые еще не успели убрать в ангары. Капитан зло ругается и приказывает вызвать обалдуя по радио. Радио молчит.

Тем временем Cessna повторяет маневр второй раз, затем третий. В последний раз она проходит совсем низко и на палубу авианосца падает кобура с пистолетом. Ее приносят командиру, тот достает записку, где на ломаном английском сказано: «На борту моя семья, топлива нет совсем, прошу разрешения сесть к вам на палубу. Майор Ли Бынг».

Капитан Чамберс — командир военного корабля Соединенных Штатов, посланный ВМФ Соединенных Штатов для эвакуации граждан и имущества Соединенных Штатов. К которому майор Ли Бынг со своей семьей, совершенно очевидно, не относится. У него есть пушки, ракеты, самолеты, и есть маленькая Cessna, с которой надо что-то делать. И еще матросы, которые смотрят на своего чернокожего командира и ждут его приказа.

И он приказывает. А они, с воплями радости бегут исполнять. Вертолеты «Ирокез», стоимостью шестьдесят миллионов долларов за штуку отправляются за борт, освобождая палубу для крошечного аэроплана, который южновьетнамский майор виртуозно сажает на нее безо всякого гака, спасая тем самым себя, жену и пятерых детей. И пока подчиненные капитана Чамберса собирают деньги, на которые спасенная ими семья сможет обосноваться в США, сам он подсчитывает стоимость исчезнувшего в волнах казенного имущества и прикидывает, как какому наказанию приговорит его военный трибунал.

Сыновья Ли Бынга стали пилотами ВВС США.

Лоуренса Чамберса произвели в адмиралы.

Конец Бремени Белых и борьба за смыслы

До начала XX века смысл существования человека, общества и государства формулировались сравнительно просто. Люди жили для того, чтобы плодиться и размножаться, государства — чтобы расти и устанавливать свои порядки на все больших территориях, нации — чтобы побеждать соседей и забирать их ресурсы в свою пользу. В догуманистические времена эти потребности считались самоочевидными, затем им стали придумывать более-менее рациональные объяснения в соответствии с господствующей общественной моралью.

Почему богатые богаты, а бедные бедны? Потому, что первые умнее, образованнее и удачливее вторых. Почему одни правят, а другие подчиняются? Потому, что так устроено общество, законы и право. Почему мир принадлежит белой расе, а прочие находятся на положении слуг, или загнаны в резервации? Потому, что белая раса "цивилизованная", она умеет производить материальные ценности, оружие, строить пароходы, заводы и крематории, а не бегает босиком с каменными топорами. В конце концов, когда гуманистическая философия потребовала прямого ответа, что есть хорошо, а что плохо, было постулировано, что миссия человека — наводить в мире порядок, и все, что служит такому упорядочению есть правильно, а все, что наоборот — нет.

Эта максима являлась универсальным оружием в борьбе с совестью. Русский солдат, штурмующий Пекин во время осады Посольского квартала[389] чувствовал свою абсолютную правоту, поскольку его родина была несоизмеримо ближе к цивилизации, "чем эти желтые черти" — ихтуани. Англичанин, хладнокровно расстреливающий буров в Родезии[390] оправдывал себя тем, что несет цивилизацию в дикий африканский край. Генерал Шеридан, призывавший истребить бизонов, чтобы следом за ними вымерли и индейцы, искренне считал, что борется со злом, спасая безопасность культурных белых поселенцев от вылазок дикарей. Эта мораль никак не расходилась в нем с моралью бывшего генерала армии Союза, воевавшего за освобождение негров: случись черным начать массово нападать и убивать белых, он с тем же усердием изживал бы их при всяком удобном случае. Филип Шеридан наводил в Америке порядок, и даже люди гораздо более широких взглядов, вроде Джека Лондона[391] смотрели на туземцев скорее сочувственно и покровительственно, нежели как на имеющих равные с собой права и возможности.

С появлением на карте Советского Союза мир стал быстро дрейфовать влево. Первое в мире государство, декларировавшее равенство людей хотя бы на словах, стало продвигать свои, довольно сомнительные ценности, под маркой всеобщего равенства и справедливости, понимаемой как одинаковость прав и возможностей, независимо от расы, нации, образования и происхождения. И, хотя на деле СССР был крайне далек от реализации идеального общества, его оппонентам стало крайне неуютно настаивать на безусловной сегрегации: в глазах все возрастающего количества гуманистов и либералов люди с имперскими взглядами сами приобретали черты средневековых дикарей.

Но самый толстый и решающий гвоздь в крышку традиционализма забила Вторая Мировая война. Именно нацизм возвел врожденное неравенство людей в принцип своей внутренней и внешней политики и наглядно доказал, к какому кошмару может привести реализация этого принципа на практике. Уничтожение людей только потому, что они больные, дикие, неправильные, и вообще не попадают под идеализированный трафарет стало визитной карточкой гитлеровской Германии, причиной справедливой ненависти ее противников, а также, во многом, причиной поражения.

Человечество усвоило урок, но, как водится, сделало это коряво и поспешно. Владеть колониями, повелевать другими народами, ставить себя выше прочих внезапно вышло из моды.

Британия распустила свои доминионы. А затем шаг за шагом отказалась и от остальных владений, лишь к Фолклендской войне[392] сообразив, что, вероятно, слегка погорячилась. Франция цеплялась за колонии дольше, но в конце концов тоже отпустила их восвояси: никто из союзников не решился всерьез поддержать ее ни в Индокитае, ни в Алжире. США, которые после войны могли присоединить к себе хоть пол-планеты, удовольствовались Гавайями с их стратегической морской базой.

Сначала деколонизация казалась безусловным благом. Народы получили возможность самоопределения, самоорганизации и вообще всевозможного "само". Но затем выяснилось, что колониальный мир был, в сущности, не так уж плох. А понятие "дикарей", начисто отвергнутое интернационалистами, на самом деле не пустой звук. Стоило джентльменам в пробковых шлемах убраться восвояси, как во всей планете начались форменные безобразия.

Китай, присоединив к себе Тибет, устроил там форменный геноцид. Чуть позже их легко перещеголял Пол Пот в освобожденной от французов Камбодже. Оставленные без присмотра англичан Индия и Пакистан немедленно начали грызню с сотнями тысяч беженцев, затем обзавелись атомной бомбой и принялись скалиться друг на друга через хрупкую ниточку границы. Афганистан сожрал самого себя. Евреи поселились на головах палестинцев, те принялись стрелять и взрывать, превратив культурный центр мира в оплот немотивированного террора.

Но самая жуть ждала брошенную без присмотра Африку. На севере, где до того хозяйничали последовательно турки, англичане, итальянцы и французы, получили независимость арабы, которых толерантности и равноправию никто не учил. И принялись устанавливать свои порядки, в первую очередь среди соседей-негров, в основном при помощи танков и авиации. У негров танков не было, но, как оказалось, в пустыне свои законы — в конце концов арабы убрались обратно, продолжая постреливать теперь уже и друг в друга[393]. Судан, Эфиопия, Эритрея, Сомали — весь северо-восточный угол Африки десятилетиями не складывает оружие. То же и на экваторе, правда там хуту и тутси[394] периодически устраивают геноцид друг друга в размерах, сравнимых с Холокостом. И повсюду нищета, голод и эпидемии, вполне средневековые по своим масштабам.

Человечество утратило бремя белых, но не приобрело ничего взамен. Некоторое время эту потерю скрадывала иллюзия грядущего величия: космических полетов, цивилизационного прорыва, глобального мира, где все будут счастливы и никому не придется страдать. Однако, к концу XX века иллюзии рассеялись. Никакого прорыва не случилось, глобализация привела лишь к тому, что благополучные места планеты стали менее благополучными, а медвежьи углы остались медвежьими углами. Космос остался красивой картинкой на экране и спутниковой навигацией в мобильном телефоне. Человечество накрыл кризис смысла. Оно по-прежнему хочет величия, хочет повелевать, управлять и контролировать, но пока еще не в силах переступить через сформированную за три столетия мораль и вернуться к тому, с чего начинало.

Как уже сделало однажды полторы тысячи лет назад.

Но это — дела давнишние.

Примечания

1

Английский историк и писатель (1876–1962)

2

По соглашению о разделе Германии на оккупационные зоны, Берлин, целиком находившийся в советской зоне оккупации, был также разделен и западная его часть контролировалась союзниками. Летом 1948 года, протестуя против планов по воссозданию побежденной Германии в форме капиталистического государства — союзника США, СССР сначала частично, а затем полностью заблокировал снабжение Западного Берлина. США, Великобритания и Франция оказались перед выбором — передать Западный Берлин СССР, или обречь население на голодную смерть. Вместо обоих вариантов был организован воздушный мост — уникальная операция по доставке всего необходимого для жизни 2.5 миллионов человек по воздуху. Взлетая из западных оккупационных зон, самолеты садились в аэропортах Темпельхоф и Тегель, оперативно разгружались и повторяли рейс. Для операции использовались в основном бомбардировщики, а аэропортам приходилось в отдельные моменты принимать самолеты каждые 15 секунд. Воздушный мост функционировал чуть меньше года, после чего блокада была снята, на месте западных зон оккупации организована Федеративная Республика Германии, в состав которой вошел и Западный Берлин, а следом за этим советская зона оккупации превратилась в Германскую Демократическую Республику. Таким образом, вопреки намерениям СССР была восстановлена государственность немецкой нации.

3

Корейская война (1950–1953) стала первым конфликтом, в котором бывшие союзники воевали между собой. Формально гражданскую войну вели Южная и Северная Корея, фактически на стороне южной Кореи воевали «войска ООН», состоящие в основном из американских частей, на стороне северной — советские летчики и войска союзной СССР Китайской Народной Республики. Война закончилась вничью, Корейский полуостров остается разделенным на два государства до сих пор.

4

На 1940 год население СССР составляло около 170 миллионов человек. Потери в войне составили, по разным данным, от 20 до 30 миллионов.

5

Курильские острова были де-факто присоединены СССР после капитуляции Японии. Поскольку Япония войну СССР не объявляла и по своей инициативе боевых действий против него не вела, Японское правительство считает вступление СССР в войну актом агрессии, отказывается заключать мирный договор, а также признавать отторжение островов. Территориальный спор между Японией и правопреемницей СССР — Россией — не разрешен поныне.

6

В 1956 году СССР пришлось вводить войска в Венгрию, а в 1968 — в Чехословакию, для подавления попыток этих стран выйти из-под советского влияния и перейти на капиталистический путь развития. С 1989 по 1994 год все социалистические страны Европы изменили политико-экономическую модель с просоветской, или нейтральной на прозападную, в ряде случаев это сопровождалось вооруженными восстаниями (Румыния), или гражданскими войнами (Югославия).

7

Теплые союзнические отношения между СССР и Китаем сохранялись до смерти И.В.Сталина в 1953 году и последующим осуждением политики репрессий и культа личности. Впоследствии отношения между странами ухудшились настолько, что имели место несколько вооруженных пограничных конфликтов. В настоящее время Китай является, по разным оценкам, второй, или даже первой экономикой мира, Россия находится на 10–12 месте.

8

Франция вступила во Вторую Мировую войну 3 сентября 1939 года. До мая 1940 года между французскими войсками и поддерживавшим их британским экспедиционным корпусом с одной стороны, и немецкими войсками (вермахтом) с другой шли вялые боевые действия, получившие у современников название «Странная война». 10 мая 1940 года немецкая армия начала решительное наступление и через месяц Франция капитулировала. Английские войска эвакуировались через порт Дюнкерк, оставив все тяжелое вооружение. Большая часть Франции была оккупирована, южная Франция и французские колонии сохранили номинальную независимость (режим Виши) в союзе с Германией. В ноябре 1942 года в связи с поддержкой французской колониальной администрации и французского флота англо-американской высадки в Алжире и Марокко, немецкие войска провели операцию «Антон» и оккупировали оставшуюся территорию Франции. Франция была освобождена после высадки союзников в Нормандии (операция «Оверлорд») в конце 1944 — начале 1945 года.

9

Великая депрессия — крупнейший мировой экономический кризис, продолжавшийся с 1929 года до начала Второй Мировой войны. Особенно тяжело сказался на экономике Соединенных Штатов.

10

По программе военных поставок «ленд лиз» США предоставляли вооружение, технику, топливо, боеприпасы и продовольствие Великобритании и Советскому Союзу. Предоставление осуществлялось на условиях возврата, либо выкупа уцелевшего имущества и списания выведенного из строя, либо потребленного за время боевых действий.

11

Первый антибиотик — пенициллин — был создан в 1940–1941 годах. К концу войны использование пенициллина стало повсеместным, благодаря чему резко снизилась смертность от бактериальных инфекций.

12

Всеобщая Декларация Прав Человека была принята ООН в 1948 году.

13

«Бремя белых» — термин, восходящий к одноименному стихотворению Р. Киплинга и декларирующий ответственность колонизаторов за экономическое, социальное и культурное развитие народов колонизируемых стран.

14

Коминтерн — наднациональный орган, созданный в Советской России в 1919 году для продвижения коммунистических идей и последующего перехода всех государств на коммунистический путь развития. Коминтерн просуществовал до 1943 года и был распущен по требованию западных союзников СССР, как одно из условий продолжения военного сотрудничества.

15

Диктатура пролетариата — номинальная характеристика установленного в СССР социального строя, при котором декларировался приоритет рабочего класса над другими категориями населения. На практике диктатура пролетариата являлась скорее пропагандистским лозунгом, хотя выходцы из рабочей среды действительно имели ряд политических и карьерных преимуществ.

16

С момента начала Второй Мировой войны 1 сентября 1939 года и до своего официального вступления в нее 22 июня 1941 года СССР присоединил: в результате Польского похода и совместного с Германией раздела Польши — Западную Украину и Западную Белоруссию, в результате ввода войск и политических ультиматумов: страны Балтии: Эстонию, Латвию, Литву, явочным порядком — румынскую Бессарабию, в результате боевых действий («Зимняя война») — восточную Финляндию.

17

Версальский мир — договор об окончании Первой мировой войны по итогам капитуляции в ней Германии. Ограничивал Германию в праве иметь собственную армию и флот, а также накладывал на побежденных огромную контрибуцию, которая в полном размере так и не была выплачена к началу Второй Мировой войны в силу неподъемности для немецкой экономики. Версальский мир воспринимался Германией, как колоссальное политическое унижение, несоразмерное успехам немецкой армии в войне. Значительная часть немцев обвиняло правительство в предательстве, а Германская империя в результате революции была заменена Веймарской республикой.

18

Попытка немецкий оккупационных властей и немецкой пропаганды позиционировать захват территорий, как их «освобождение» имела ограниченный успех только в Прибалтике. В остальных случаях немецкие власти, да и армия, вели себя как господствующая раса, что обуславливалось идеологией и внутренней политикой Третьего рейха. Такое заведомо высокомерное отношение завоевателей вызывало закономерное отторжение большинства населения, включая даже такие относительно лояльные страны, как Чехословакия.

19

Японское правительство было уверено в том, что захват Голландской Ост-Индии (ныне Индонезия) и британских колоний автоматически повлечет вступление США в войну с Японией и планировало превентивный удар по американскому флоту, исходя из того, что война с Америкой неизбежна. Как стало известно позднее, США не планировали вступать в войну иначе, как в случае нападения на собственную территорию. Таким образом, превентивной атакой на американскую базу Перл Харбор на Гавайских островах, чрезвычайно успешной с военной точки зрения, японский флот спровоцировал совершенно необязательную войну с Америкой, обладавшей несопоставимо большим экономическим потенциалом.

20

Доктрина Монро, выдвинутая президентом США Монро в первой половине XIX века декларировала невмешательство США в дела европейских стран в обмен на невмешательство Европы в дела американского континента.

21

Октябрьская революция в России сопровождалась почти повсеместным покиданием солдатами линии фронта, что позволило германским войскам предпринять наступление на восточном фронте. Для предотвращения территориальных потерь и концентрации военных сил для ведения Гражданской войны, советское правительство заключило с Германией сепаратный Брестский мир и вышло из Первой мировой войны в ущерб интересам союзников по коалиции «Антанта».

22

Уинстон Черчилль был внуком 7ого герцога Мальборо.

23

Ночь Длинных Ножей — неофициальное название внутрипартийного конфликта 1934 года в НСДАП, вылившегося в вооруженное столкновение боевиков СС с боевиками СА, закончившееся победой первых и выборочными расстрелами лидеров СА. В результате последующего передела власти в партии, СА была полностью подчинена СС и более не участвовала активно в политической жизни Германии.

24

Рудольф Гесс — заместитель фюрера НСДАП, в 1941 году в одиночку на истребителе совершил перелет в Британию, чтобы убедить английскую элиту в необходимости союза с Германией. Был арестован по личному указанию Черчилля и умер в 1987 году после 40-летнего заключения в тюрьме Шпандау при невыясненных обстоятельствах. После провала миссии в Германии был официально объявлен сумасшедшим, совершившим перелет исключительно по личной инициативе. История пребывания Гесса в Великобритании засекречена по сей день.

25

Эдуард VIII — король Соединенного Королевства, вынужденный отречься от престола по результатам беспрецедентного давления со стороны правительства формально — из-за желания вступить в брак с разведенной женщиной не-британского и не-благородного происхождения. Открыто сочувствовал нацистам, встречался с Гитлером и многократно высказывал ему свою поддержку.

26

До августа 1945 года СССР и Япония не вели военных действий друг против друга. Более того, несмотря на то, что СССР и США были союзниками по антигитлеровской коалиции, американские самолеты, садившиеся на территории советского Дальнего Востока интернировались вместе с экипажами, которые впоследствии переправлялись в США по секретным каналам после дачи подписки о неучастии в войне с Японией. В самые тяжелые месяцы 1941–1942 года Советский Союз почти полностью перевел войска с востока на немецкий фронт, однако Япония сохранила нейтралитет. 6 августа 1945 года советская армия начала операцию против японской Квантунской армии и в течение месяца полностью ее разгромила, принудив к капитуляции.

27

Джеб Стюарт — знаменитый американский генерал, командующий кавалерией Конфедерации в Гражданской войне в Соединенных Штатах. Был застрелен во время конной контратаки спешившимся кавалеристом северян.

28

В 1939 году Советский Союз развязал войну с Финляндией, вошедшую в историю, как Зимняя война. Формальной целью было изменение границы между странами таким образом, чтобы расположенный вблизи нее Ленинград не мог подвергнуться внезапному нападению. Реальные цели оспариваются историками в зависимости от их политических взглядов и пристрастий. Советский Союз добился поставленных целей ценой катастрофических потерь, включая потерю международного признания и исключение из Лиги Наций — тогдашнего аналога ООН.

29

Во время ядерных испытаний по программе «Crossroads» США использовали собственные и трофейные корабли разных классов, включая линкоры и авианосцы, в качестве мишеней для изучения воздействия ядерного оружия на военно-морской флот.

30

В течение 1940 года ставка Гитлера планировала операцию «Морской лев» — высадку на Британские острова с их последующим захватом. Ввиду того, что британский флот многократно превышал немецкий и мог сорвать десант с большими для него потерями, командование вермахта считало операцию возможной только при полном господстве в воздухе. В результате последовавшей авиационной «Битвы за Британию» люфтваффе (немецким военно-воздушным силам) добиться такого господства не удалось и высадка была отменена, а предполагаемые для захвата Англии ресурсы перенацелены на СССР. В ходе «Битвы за Британию» сильно пострадал ряд английских городов, включая Лондон.

31

Падение Сингапура в декабре 1941 года стало тяжелейшим ударом по британской колониальной политике, показав колониям, что метрополия не в состоянии их защитить. Также Британия и ее союзники лишились важнейшей военной базы и логистического центра, что повлекло длинную цепь поражений 1942 года.

32

Для защиты Сингапура было выделено «Соединение Z» в составе линкора «Принс оф Уэллс» и линейного крейсера «Рипалс» при поддержке четырех эсминцев, но без авиационного прикрытия. Предполагалось, что корабли будут действовать совместно с американским флотом, но за три дня до их прибытия в Сингапур, большая часть американского флота была потоплена или повреждена в результате атаки на Перл Харбор. Тем не менее, командующий соединением адмирал Филипс принял решение о перехвате конвоя с японским десантом силами двух линкоров. В результате последующей серии авианалетов оба линкора были потоплены, после чего Сингапур был захвачен с суши.

33

Битва за Мидуэй — крупное сражение между американским и японским флотом, длившееся с 4 по 7 июня 1942 года. В результате победы американцев, японское наступление на восточном направлении приостановилось. В настоящее время битва за Мидуэй считается переломной в войне на Тихом океане несмотря на то, что еще больше полугода после нее США терпели поражение в большинстве сражений.

34

Высадка англо-американских войск на Сицилии летом 1943 года, и последующая за ней высадка, собственно, в Италии, имели целью вывести из войны главного европейского союзника Германии. Кроме того, в случае оперативного занятия Аппенинского полуострова, появлялся плацдарм для атаки на собственно германскую территорию, а также южную Францию и Балканы. Добиться выхода Италии из Оси удалось. Однако, вовремя переброшенные немецкие войска остановили наступление Союзников и смогли блокировать развитие операции. Использованные для этой цели части не могли быть задействованы на Восточном фронте, что способствовало перелому в войне между Германией и СССР.

35

После смерти Гитлера, ставший канцлером гросс-адмирал Дёниц отдал приказ войскам сдаваться исключительно англичанам и американцам. Несмотря на то, что командующий союзниками генерал и будущий президент США Эйзенхауэр ультимативно настоял на прекращении этой практики, в целом отношения между Германией и англо-саксонскими странами были гораздо менее непримиримыми, чем между Германией и СССР. На момент окончания войны Англия и США видели освобожденную от нацизма Германию противовесом советскому влиянию в Европе, тогда как Советский Союз добивался полного упразднения немецкой государственности. Также сказывались серьезные культурные различия между западноевропейскими странами и Россией.

36

СССР вступил в войну с Японией 6 августа 1945 года, за два дня до ядерной бомбардировки Хиросимы. Советские войска быстро разгромили японскую армию на территории Маньчжурии и Китая, открыв возможность неограниченного снабжения ресурсами Коммунистической партии Китая, находившейся в состоянии войны как с японцами, так и с Гоминьданом — партией, выступавшей за капиталистический путь развития. В дальнейшем это дало возможность коммунистам полностью взять под контроль территорию материкового Китая, изначально доминировавший Гоминьдан смог сохранить власть только на Тайване.

37

Императору Японии.

38

Китайская национал-демократическая партия, противник коммунистической партии в гражданской войне. Ныне одна из основных политических сил на Тайване, куда политические активисты гоминьдана были вынуждены бежать после поражения.

39

Названия первых атомных бомб, сброшенных, соответственно, на города Хиросима и Нагасаки.

40

Дело Шахурина, или «авиационное дело», было возбуждено против руководителей советской авиационной промышленности сразу после окончания войны. Причиной послужило качественное отставание советской дальнебомбардировочной авиации по отношению к авиации нового противника — США. Хотя в ходе войны дальняя авиация в СССР была востребована мало (в отличие от союзников, массировано применявших ее как в Европе, так и на Тихом океане), наличие у Америки и ожидаемое появление у Советского Союза атомного оружия требовали соответствующих средств его доставки. Ряд высокопоставленных руководителей ВВС и авиационной промышленности, включая маршалов авиации, были осуждены на длительные сроки заключения, маршал авиации Худяков — расстрелян.

41

Харьковская наступательная операция советских войск в мае 1942 года закончилась их полным разгромом. В течение лета Красная армия была вынуждена стремительно отступать с Украины до Волги с Северного Кавказа.

42

Победа под Харьковом дала возможность вермахту сломить оборону Севастополя, завершив 250-дневную осаду и полностью оккупировать территорию Крыма.

43

Ленд-лиз — система поставок военной техники, снаряжения, боеприпасов, продовольствия и топлива из США европейским союзникам — Великобритании и СССР. Самый прямой и быстрый канал поставок был налажен через Атлантический и Северный Ледовитый океаны вдоль норвежского побережья. Однако, несмотря на прикрытие транспортных судов мощными соединениями британских кораблей, до 1943 года конвои несли большие, иногда катастрофические потери. Сильнее всего пострадал конвой с индексом PQ-17, в результате ошибок Адмиралтейства и офицеров, руководивших проводкой, разгромленный практически полностью.

44

Средиземноморскому театру военных действий часто не придают должного значения из-за меньших, по сравнению с другими, масштабов сражений и объемов задействованных сил. Однако, в масштабе войны в целом, он имел ключевое значение: с потерей Средиземного моря у Союзников оставался единственный морской путь в Восточное полушарие — вокруг Африки, в силу длительности малопригодный для массовой перевозки грузов. Германия и ее европейские сателлиты, наоборот, получали прямую связь с Японией, которая в свою очередь приобретала трамплин для действий в Индийском океане. Кроме того, сохранение британского присутствия на Средиземном море создавало необходимость держать немецкие войска в Италии, Франции и на Балканах, отвлекая их от других задач, в первую очередь от борьбы с Советским Союзом.

45

Разумеется, было бы опрометчиво считать, что можно выиграть глобальную войну исключительно с помощью везения. Тем не менее, удача и упорство часто разрушают самые тщательно выверенные теории и проработанные планы.

46

Незадолго до начала войны США приняли на вооружение неконтактные (магнитные) взрыватели для торпед, дававшие лучшие шансы на пробитие брони хорошо защищенных тяжелых кораблей. Из-за ошибок проектирования, на практике магнитные взрыватели срабатывали очень редко, что стало причиной неэффективности как американских эсминцев и подводных лодок, так и самолетов-торпедоносцев. С начала 1943 года началась замена взрывателей на контактные, после чего результативность американских моряков начала стремительно возрастать.

47

Характерно, что, когда после атаки МакКласки выяснилось, что необходимо совершить налет на уцелевший авианосец «Хирю», у американцев не нашлось ни единого торпедоносца — в бой пришлось бросить исключительно пикирующие бомбардировщики. Все торпедоносцы были уничтожены в результате предыдущих атак, не давших ни единого попадания.

48

«Осью» принято называть основных союзников гитлеровской Германии: собственно Третий Рейх, Италию и Японию.

49

В частности, после битвы у островов Санта-Крус, у американцев остался всего один действующий авианосец. Но, несмотря на превосходство в кораблях, Японии не удалось использовать свое преимущество из-за катастрофических потерь в самолетах и пилотах в том числе в сражении за Мидуэй.

50

Десант немецких войск на Крит в мае 1941 года оставил англичан с единственной островной базой между Гибралтаром и Египтом — Мальтой.

51

Естественно, дело было не в конкретном танкере «Огайо». Экономика Германии, даже при условии эксплуатации всей завоеванной Европы, не могла выдержать войну сразу на два, а то и три, фронта. Единственной возможностью победить, было стремительное развитие военных успехов с получением в результате доступа к все новым ресурсам. Невозможность блиц-крига в Средиземноморье автоматически сделала невозможным доступ рейха к ближневосточной нефти, одновременно оставив под ударом самое уязвимое и плохо защищенное место — южные рубежи. В таких условиях возможности выиграть войну у Германии уже не было.

52

Ниже мы увидим, что германское политическое руководство повторило путь Наполеона. Не случайно Гитлер боготворил императора французов: они оказались в сходной ситуации, были вынуждены действовать близкими методами и проиграли также приблизительно одним и тем же образом.

53

В силу масштабности сражений, а также по причинам политического, а не исторического характера, роль восточного фронта часто переоценивают. В действительности же опасность, исходившая для Германии из Средиземноморья и с запада, была гораздо более непосредственной. Даже в условиях подавляющего превосходства, Красной Армии потребовалось почти два года тяжелых боев, чтобы добраться от Курской дуги до Берлина. Путь от Италии, или Нормандии был гораздо короче, что не позволяло пренебрегать этими фронтами. Одновременно, необходимость ослабить подавляющее экономическое превосходство противников, заставляло немцев продолжать Битву за Атлантику, так, что Мировая война была мировой не только по названию, но и по сути.

54

Хотя Турция так и не присоединилась к державам Оси, турецкое руководство не скрывало своих симпатий и готовности поддержать немецкую армию в случае, если ей удастся устранить угрозу для турок со стороны СССР и Англии, чьи территории, включая управляемую Британией Палестину и оккупированный Иран, окружали Турцию со всех сторон.

55

А лодкам того времени требовалось постоянно всплывать, набирать воздух и заряжать аккумуляторы дизелями.

56

С высоты современников — тоже. Гитлер, несмотря на нападение на Польшу, был шокирован тем, что Англия и Франция объявили ему войну, считая это совершенно бессмысленным. Рудольф Гесс был уверен в противоестественности войны между родственными народами Германии и Англии настолько, что лично полетел отговаривать англичан. Сталин до последнего не верил, что относительно слабая немецкая армия, к тому же занятая войной на юге и западе, нападет на Советский Союз. Против кого выступит Япония — решалось уже когда все остальные крупные державы воевали, юридически, или фактически.

57

С точки зрения вооружения и оснащения на момент начала войны антигитлеровская коалиция превосходила своих противников многократно. Единственным исключением был баланс сил между США и Японией, где преимущество американцев было менее существенным.

58

Ютландская битва (1916) — крупнейшее морское сражение Первой мировой войны, когда единственный раз за войну в бою сошлись главные силы британского Гранд флита и немецкого Флота открытого моря. Англичане потеряли больше кораблей и в целом считаются проигравшими, но в силу значительно большей численности британцев, немцы были вынуждены отступить и больше не делали попыток уничтожить английский флот, или хотя бы навязать ему генеральное сражение.

59

Цусимское сражение (1904) — решающее морское сражение Русско-Японской войны, когда следовавшая на Дальний Восток русская эскадра была полностью разгромлена японским флотом, практически не понесшим при этом значимых потерь.

60

Артур Уэлсли, герцог Веллингтон — знаменитый английский военачальник, возглавлявший британскую армию в войне с Наполеоном. Совместно с прусским фельдмаршалом Блюхером выиграл сражение при Ватерлоо, решив тем самым окончательно исход наполеоновских войн в пользу противников Бонапарта.

61

Сражение при Ватерлоо — последнее сражение Наполеона в период «ста дней» его повторного правления после самовольного возвращения из ссылки на остров Эльба. В этом сражении Наполеон сделал попытку уничтожить английскую армию до подхода прусских подкреплений, но, несмотря на общее превосходство и многочисленные атаки, не смог полностью разгромить противника. Появление прусских войск вызвало замешательство французов и их последующее бегство. Впоследствии Наполеон был вынужден повторно отречься от престола, после чего был сослан на остров святой Елены в южной части Атлантического океана, побег откуда в то время был абсолютно невозможным.

62

Джордж Гордон Мид — американский генерал, командующий армией Союза в 1863 году во время гражданской войны в США. Смог выиграть у южан одно из решающих сражений — битву при Геттисберге, главным образом за счет стойкости своих войск, которые не покинули позиции даже после двух дней непрерывных атак противника. Из-за отсутствия последующих успехов в наступательных операциях был впоследствии отстранен от командования.

63

Сражение при Геттисберге — одно из решающих сражений Гражданской войны в США, произошедшее в результате попытки Конфедерации перенести войну на территорию северных штатов. Несмотря на общее тактическое превосходство, южанам не удалось взять Геттисберг и пришлось отступить из-за огромных потерь, которые невозможно было восполнить. Считается, что не сумев взять Геттисберг, Конфедерация потеряла шансы выиграть войну и отделиться от Соединенных Штатов.

64

Версальский мирный договор завершил Первую мировую войну. Его условия были крайне тяжелыми и унизительными для проигравшей стороны (Германии) и воспринимались немцами, как национальное унижение.

65

Веймарская республика — политическая система Германии после поражения Германской империи в Первой мировой войне. Де-факто перестала существовать с приходом к власти НСДАП во главе с Адольфом Гитлером в 1933 году.

66

Банзай-атака — практиковавшаясь в японской армии лобовая атака с попыткой психологического воздействия на себя и противника громкими криками «банзай» (откуда и происходит название). Считалась выражением храбрости и преданности императору, но практически никогда не достигала цели в условиях, когда противник имел хорошо подготовленную оборону и достаточную психологическую устойчивость.

67

Камикадзе — японские летчики-самоубийцы. В условиях, когда у Японии не было времени и возможностей для полноценного обучения летного состава, использовались для нанесения максимального урона противнику, в основном кораблям. Для подготовки камикадзе применялись сокращенные программы обучения, кроме того, на их защиту от истребителей противника выделялись меньшие ресурсы. Несмотря на высокую эффективность, решающей роли эта тактика сыграть не смогла в силу малочисленности камикадзе и устаревания к концу войны японской авиатехники.

68

«Бремя белых» — стихотворение Редьярда Киплинга, воспринимаемое, как манифест, обосновывающий превосходство белой расы необходимостью нести цивилизацию отсталым народам, неспособным к самоорганизации, и принимать на свой счет связанные с этим лишения и издержки.

69

Уинстон Черчилль — британский политик, дипломат, офицер и писатель, один из наиболее выдающихся и известных политических деятелей Англии всех времен. В конце XIX — начале XX века служил младшим офицером во время нескольких колониальных войн. Во время Первой мировой войны был Первым лордом Адмиралтейства (морским министром), во время Второй мировой — премьер-министром Великобритании. Прославился, как непримиримый противник фашизма и коммунизма.

70

Джон Ватсон (Уотсон) — литературный персонаж, созданный английским писаталем Артуром Конан Дойлем, друг и помощник гениального сыщика Шерлока Холмса. Согласно литературной биографии длительное время служил в армии в Британской Индии.

71

Часть нынешней Южно-Африканской Республики, захваченная британцами в ходе англо-зулусской и англо-бурской войн в конце XIX века.

72

Постановление британского парламента от 1931 года, согласно которому крупные британские колонии (доминионы) получили частичную автономию с большим объемом полномочий во внутренней политике и самоуправлении.

73

То есть собственно Британские острова.

74

Стоит также отметить, что Польша, как отдельное государство, снова появилась на картах в результате распада Российской империи в 1918—20 годах. Для европейцев межвоенного периода это было новое и далеко не прочное государственное образование.

75

Программа президента Франклина Рузвельта предусматривала занятие безработных, потерявших трудоустройство во время Великой Депрессии, на государственных работах, в первую очередь связанных с развитием транспортной инфраструктуры. Именно тогда была заложена основа дорожной сети Соединенных Штатов.

76

В США 1930ых годов существовал «сухой закон» — полный запрет на алкоголь.

77

Внезапное нападение японской авиации на американскую военно-морскую базу в Перл-Харборе послужило причиной вступления США во Вторую Мировую войну.

78

Метание гранат входило в программу физической подготовки советских школьников, парашютные вышки были типовым аттракционом в парках развлечений.

79

«Золотым миллиардом» называют население наиболее экономически развитых стран мира.

80

Осадой и взятием крепости Ла Рошель — оплота и фактической столицы французских протестантов, кардинал Ришелье завершил длинную череду религиозных войн во Франции XVI–XVII веков.

81

В селе Шушенское отбывал политическую ссылку Владимир Ильич Ленин — вождь и руководитель Всероссийской Коммунистической Партии (большевиков), будущий инициатор Октябрьской Революции.

82

То есть для времен Древней Греции и Древнего Рима.

83

Оливер Кромвель — английский политический деятель, предводитель армии Парламента в гражданской войне с королем Карлом I. После казни Карла — лорд-протектор, формальный и фактический глава Английской Республики.

84

Крымская война 1853—56 годов — военный конфликт с участием России с одной стороны и Османской империи (Турции), Франции и Англии с другой. Поражение России положило конец ее военному доминированию в Европе, наступившему в XVIII веке и ставшему неоспоримым после наполеоновских войн.

85

Русско-японская война 1904—05 годов — еще один проигранный Россией военный конфликт за доминирование на Дальнем Востоке и владение рядом территорий в нынешнем Китае и Корее.

86

В результате Франко-Прусской войны, проигранной Францией начисто и произведшей катастрофическое впечатление на французское общественное мнение.

87

Английская королева, правившая в Великобритании большую часть XIX века. После смерти мужа, принца Альберта, отошла от дел, передав реальную власть парламенту и правительству. Правление Виктории стало началом серьезной либерализации в Англии и Европе в целом.

88

Союз Англии, Франции и России, противостоявший в Первой Мировой войне Германии и Австрии.

89

Великого князя Николая Николаевича младшего (1856–1929), довольно популярного в армии, но крайне неуспешно начавшего войну.

90

Карл Герд фон Рунштедт (1875–1953) — генерал-фельдмаршал вермахта, главнокомандующий западным фронтом немецкой армии.

91

Сто дней (между 1 марта и 7 июля 1815 года) — период восстановления на французском престоле Наполеона Бонапарта, начавшийся с его возвращения из ссылки на Эльбе и завершившийся битвой при Ватерлоо.

92

Дульнозарядное ружье с кремневым замком требовало на перезарядку от нескольких десятков секунд до нескольких минут в зависимости от опыта и подготовки стрелка.

93

Альбрехт фон Валленштейн — великий чешский и немецкий полководец XVII века, в Тридцатилетней войне длительное время командовал католической армией Священной Римской Империи. Под его командованием католики одержали большинство побед, с отставкой и последующим убийством Валленштейна связывают в том числе общее поражение католиков в войне.

94

Анри де Тюренн (1611–1675) — великий французский полководец XVII века, главный военачальник Людовика XIV.

95

Мехмед II (1432–1481) — турецкий султан, выдающийся военачальник, покоритель Византии.

96

Виды бездымного пороха на основе нитроглицерина, их производство стало возможным благодаря бурному развитию химии в XIX веке.

97

Выдающиеся маршалы Наполеона.

98

Горацио Нельсон (1758–1805) — английский адмирал начала XIX века, победитель в решающих сражениях с французским флотом при Абукире и Трафальгаре, национальный герой Великобритании.

99

Город в Бессарабии, ныне столица Молдовы.

100

Масштабная дипломатическая конференция 1814–1815 годов, устроенная странами-победителями в наполеоновских войнах для решения судьбы послевоенной Европы.

101

С начала XVI века в Британии сменилось пять династий, трижды смена носила насильственный характер. Многие основатели династий не имели никаких юридических прав на престол, либо их права подвергались обоснованному сомнению.

102

Александр I

103

Сражение между французской армией Наполеона и австрийско-русскими войсками, закончившееся сокрушительным поражением последних и выходом Австрии из войны с французами.

104

Тильзитский мир 1807 года между Россией и Францией стал фактической капитуляцией России, вынужденной, после побед французской армии, присоединиться к Континентальной блокаде и войти в союз с Наполеоном.

105

Николай I, будучи третьим сыном Павла I, занял престол только благодаря бездетности Александра I и отречению Константина.

106

Турция, сильно ослабленная в XVII — XVIII веке внутренними раздорами, проиграла России практически все войны XIX века и была настолько слаба, что Екатерина II всерьез рассчитывала на «турецкий проект» по расчленению Османской Империи, отнятию в пользу России всей западной Турции и созданию «константинопольского престола» для ее внука, по этому случаю названного Константином. Окончательно Россия рассталась с идеей «Турецкого проекта» только после поражения в Крымской войне.

107

Объединение Италии (рисорджисменто) из множества средневековых королевств, герцогств и республик произошло в середине XIX века и закончилось аннексией Папской области, включавшей в себя Рим в 1870 году.

108

Объединение Германии из обломков средневековой Священной Римской Империи германской нации произошло в середине XIX века и завершилось в 1871 году с окончанием Франко-Прусской войны и образованием Германской империи.

109

Американо-мексиканская война — военный конфликт между Мексикой и США в 1846—48 годах. После своей победы в войне, США присоединили к себе большую часть территории тогдашней Мексики.

110

Опиумные войны (1840–1860) — ряд военных конфликтов между Китаем, стремившимся сохранить независимость, и европейскими колониальными державами, пытавшимися подчинить себе его политику и экономику. Названы так в связи с тем, что одной из причин для войн была борьба за китайский рынок опиума и других наркотических веществ, разрешенных тогда в Европе, но запрещенных в Китае. Опиумные войны закончились поражением Китая и его длительной частичной оккупацией.

111

Изамбард Брюнель (1806–1859) — выдающийся британский инженер, конструктор первых крупных цельнометаллических кораблей, проектировщик большого числа мостов и других сложных инженерных сооружений.

112

Николя Тесла (1856–1943) — легендарный американский физик и изобретатель сербского происхождения, автор большого количества работ в области электромагнетизма.

113

Томас Эдисон (1847–1934) — знаменитый американский изобретатель, соперник Тесла.

114

Роберт Гвискар (1016 — 1085) — норманский рыцарь, отвоевавший у Византии значительную часть территории Италии и основавший на ней собственное государство.

115

Вернее, их существование не было официальным и общепризнанным.

116

Настолько, что после Войны за Независимость, Джордж Вашингтон получил предложение стать американским королем, но отказался. Республиканская форма правления до конца XVIII века практиковалась только в очень маленьких государствах, и именно американский опыт показал ее применимость для крупных континентальных держав.

117

Великая Французская революция продолжалась с 1789 по 1799 год и, вместе с последующими наполеоновскими войнами, стоила Франции до трети дореволюционного населения.

118

Вспомним, как упивается Артур Конан Дойль, описывая быстроту, с которой кэб и поезд переносят Холмса и Ватсона в самые различные места Англии, а при необходимости — бегстве от профессора Мориарти — даже на материк, в Швейцарию. Для викторианской Англии это все еще в диковинку, но Холмс и Ватсон крайне далеки от даже героев Диккенса, путешествующих традиционным образом, и бесконечно далеки от неспешной размеренности Робинзона Крузо.

119

Собственно, в отсутствие понятия «науки» предметами изучения в основном являлись языки, богословие, а также дисциплины вроде алхимии, практическая польза которых может быть поставлена под сомнение.

120

«Кровавое воскресенье» стало началом Первой русской революции.

121

Согласно популярной легенде, сигнал к штурму Зимнего дворца — резиденции Временного правительства, и, соответственно, началу решающего этапа Октябрьской революции, был подан холостым выстрелом носового орудия крейсера «Аврора».

122

Шведско-польские войны продолжались весь XVII век и сильно подорвали военное и политическое могущество Польши. Оккупация значительной части Речи Посполитой в 1655—56 годах вошла в польскую историю, как «Кровавый потоп».

123

Битва под Нарвой — решительное сражение между русской и шведской армиями в начале Великой Северной войны. Закончилось полным разгромом русских. После этого в течение семи лет Россия не принимала активного участия в сражениях, ведя «ползучую» кампанию на северных землях, пока шведские войска были отвлечены очередным походом на Польшу, все еще считавшуюся более сильным противником. В частности, на аннексированных землях была основана крепость Санкт-Петербург, позднее ставшая столицей страны.

124

В итоге Полтавское сражение было проиграно шведами, перечеркнув все их предыдущие успехи и, фактически, превратив для них выигранную войну в проигранную.

125

Русско-шведской войной 1808—09 годов, по итогам которой Швеция лишилась всех своих владений в Финляндии в пользу России. От великой державы, расположенной на трех берегах Балтики, остался только небольшой кусочек, более в крупных войнах не участвовавший.

126

Чудом избежавшей разгрома в Семилетней войне

127

И Петр III внезапно расторгнув союз с Австрией, отправил свою армию на помощь прусскому королю, уже отчаявшемуся и готовившему капитуляцию и отречение от престола.

128

Людовиком XIV

129

Поскольку королева Анна — последняя в непопулярной династии Стюартов, не оставила прямых наследников, на трон был приглашен ганноверский курфюрст Георг, имевший со Стюартами дальнее родство, бывший протестантом и, что важнее всего, не имевший в Англии ни собственных владений, ни законных интересов.

130

Английский король XII — XIII веков, вошедший в историю крайне неудачным правлением. В попытке замирить восставших баронов подписал Великую хартию вольностей, серьезно ограничивавшую права британских королей в пользу парламента.

131

Часто встречающаяся ситуация, когда основатель династии ведет себя значительно благоразумнее и гибче своих последователей.

132

До завоевания Канады британские колонии в Северной Америке представляли собой несколько небольших разрозненных территорий вдоль побережья Атлантики, зажатых между французскими и испанскими владениями.

133

В том числе ссылались попавшие в опалу, включая участников нередких в то время мятежей и заговоров.

134

В частности был издан «Навигационный акт» — закон, разрешавший ввозить товары в Британию только на английских судах, причем колониальные суда английскими не считались.

135

Главнокомандующий американскими войсками в Войне за Независимость и первый президент Соединенных Штатов

136

Для конца XVIII века отделение колоний от метрополии с объявлением независимости было абсолютно экстраординарной ситуацией, даже пиратские республики Карибского моря номинально объявляли себя подданными какой-нибудь из европейских держав, чаще Франции, которой иногда платили за покровительство и формальную легальность.

137

Византия — восточно-римская империя — государство, частично преемственное Римской Империи, просуществовавшее на ее восточных территориях более 1000 лет — с конца четвертого по середину пятнадцатого века.

138

Одного из могущественнейших государств Европы, фактически — союз многочисленных немецких княжеств, избиравших себе императора — предводителя союза.

139

Реконкиста — отвоевание Пиренейского полуострова христианами у арабов, завершившееся в конце XV века.

140

Настолько, что образовывалось сразу несколько «параллельных» пап, поддерживаемых разными европейскими королями, а иногда и вовсе самопровозглашенных.

141

Сторонники папы и императора Священной Римской Империи в итальянских княжествах. Как правило, папы и императоры не ладили между собой, претендуя на лидерство в христианском мире, а сторонники тех и других находились в состоянии открытой войны.

142

Бартоломео Диаш — португальский мореплаватель, первым обогнувший южную оконечность Африки.

143

Васко де Гама — знаменитый португальский мореплаватель, первым достигший Индии по пути вокруг южной оконечности Африки.

144

Альфонсу де Альбукерке — первый португальский вице-король Ост-Индии, инициатор португальской колонизации Востока.

145

Традиция пить ром и другие крепкие спиртные напитки укоренилась среди моряков именно из-за первоначальной необходимости обработки питьевой воды с целью предотвращения ее «гниения».

146

Христофор Колумб — генуэзский мореплаватель на испанской службе, первооткрыватель Америки.

147

Фернан Магеллан — португальский мореплаватель на испанской службе, инициатор и руководитель первой кругосветной экспедиции, погиб при ее осуществлении.

148

Френсис Дрейк — английский мореплаватель, адмирал и пират, инициатор и предводитель второго в истории кругосветного плавания.

149

Ост-Индией назывались земли к востоку от Африки, включая собственно Индию, Индокитай и острова западной Океании. Вест-Индией называли Америку и острова Карибского моря.

150

Хлодвиг Меровинг — франкский король V–VI века новой эры, считается основателем франкской (иногда французской) государственности. Знаменит принятием христианства и приписываемым ему сводом законов — «Салической правдой».

151

Система каперства, то есть фактического пиратства «по заказы» того, или иного государства при его юридической защите и формальном покровительстве была очень распространена в XVI — XVIII веках, когда монархи не могли позволить себе финансировать большой военный флот за счет казны. Особенно широко она применялась в Англии, Голландии и Франции.

152

То есть юридической зависимости низших сословий, их закрепления за землей и ее владельцем, близкая по своей сути к рабовладению.

153

До XVI века благосостояние вассала зависело исключительно от воли сюзерена, однако, с ростом торговли и возникновением колоний у сословий появились иные способы как личного обогащения, так и просто образа жизни.

154

Поскольку колониями и поступающими из них материальными ценностями, как правило, распоряжались монархи, их представители, либо специально созданные компании, куда «казна» обыкновенно входила в качестве соучредителя, а крупные феодалы за редким исключением — нет.

155

До начала XVI века большинство нынешних народов представляли собой в лучшем случае племенные объединения, военные союзы, или отдельные княжества, слабо связанные друг с другом. Только с ростом торговли и внутренней миграции, а также в связи с войнами за передел колониальные ресурсов отношения между землями и их населением начинают меняться в сторону укоренения понятия «нации» в ее современном значении — принадлежности к стране, а не княжеству, или общине.

156

Служащее непосредственно королю, а не ближайшему сюзерену — владельцу поместья, или лена.

157

Наемные дружинники, коллективно поступавшие на службу за вознаграждение.

158

Конкистадорами называли испанских завоевателей — покорителей коренных народов Америки.

159

Геноцид — истребление представителей определенной группы людей, обычно расы или народности, для уменьшения ее влияния, занятия территории, или присвоения собственности.

160

Алжирские пираты, фактически — военные моряки на турецкой службе, появились в XVI веке как инструмент расширения Османской империи на запад, и в течение двухсот лет успешно противостояли христианским державам в борьбе за господство на Средиземном море.

161

Смена стороны конфликта, переход на сторону противника, в первоначальном значении — сопровождаемый также сменой вероисповедания.

162

Большая часть вещей, включая откровенные зверства и преступления против человечности, расцениваемая с точки зрения современной морали, как абсолютно неприемлемая, в то время считались обыденными, а в некоторых случаях даже приветствовались. В частности, истребление американских индейцев принималось европейцами, как норма («они же жестокие и бесполезные дикари») практически до конца XIX века, то есть еще четыреста лет.

163

Имеется в виду взятие Рима германскими наемниками в 1527 году, когда из-за несвоевременной выплаты жалования, армия императора Карла разграбила несколько итальянских княжеств, включая резиденцию римского папы.

164

Римский папа.

165

Мартин Лютер — реформатор христианства, основатель лютеранского течения в протестантизме.

166

Жан Кальвин — еще один реформатор христианской церкви, основатель кальвинизма.

167

Генрих VIII прославился необычным для христианского монарха количеством жен. Из шести королев, он развелся с двумя и казнил еще двух по обвинению в супружеской и государственной измене. Для развода с первой супругой ему пришлось порвать отношения с католичеством и объявить себя главой церкви Англии. Британский монарх является главой англиканской церкви и по сей день.

168

До начала Нового Времени монастыри были одними из самых богатых и успешных землевладельцев. Наличие централизованного управления, механизмов взаимопомощи и финансирования от «подопечных» мирян, а также практически поголовная грамотность, позволяли монахам вести хозяйство эффективнее, чем вечно занятое войнами и интригами рыцарство. Разгром английских монастырей и присвоение их собственности послужили для Генриха хорошим источником дополнительного дохода в условиях, когда введение новых налогов ограничивалось парламентом.

169

История Тевтонского ордена, собравшего под свои хоругви ревностных католиков для обращения язычников в святую веру, и единомоментно переобувшегося в протестанты заслуживает отдельного рассказа. Так, или иначе, после разгрома Ордена польскими, литовскими, русскими и татарскими войсками, магистр принял решение присягнуть польскому королю, назваться прусским герцогом, а позднее — и сменить веру. Неизвестно, что подумал бы польский король, узнав, что через три столетия Пруссия станет одним из участников, и даже инициаторов раздела Речи Посполитой.

170

Укоренившийся термин «монголо-татары» не дает представления о многообразии тюркских племен, мигрировавших как на запад, на территорию Европы, в частности русских княжеств, так и на юг — в Китай, и на юго-запад, на в Персию. «Монголами» с некоторой натяжкой можно назвать лишь небольшую их часть, тогда как остальные представляли собой побежденные и примкнувшие народы, объединявшиеся вокруг управленческой системы, созданной Чингиз-ханом.

171

Грюнвальдская битва — решающее сражение польских, литовских, русских и татарских войск с силами Тевтонского ордена, в котором орденская армия была полностью разбита. После этой битвы Ордену пришлось свернуть миссионерско-захватническую деятельность в Прибалтике и перейти к обороне своих владений.

172

Последовавшая за Грюнвальдской битвой осада столицы Тевтонского ордена, крепости Мариенбург (Мальборг), завершившая войну Речи Посполитой и Великого Княжества Литовского с орденом.

173

О Великом Княжестве Литовском принято вспоминать вскользь, несмотря на то, что в XIV–XV веках оно было наиболее мощным объединением восточно-славянских (русских) земель и просуществовало в той, или иной форме — преимущественно в унии с Речью Посполитой — до конца XVIII века. Во времена, обычно относимые к «монголо-татарскому игу» в состав княжества входили земли, на которые не распространилось непосредственное влияние татар, хотя связи между ВКЛ и отдельными татарскими военачальниками были весьма тесными: татарские подразделения практически всегда присутствовали на службе у князей, там же находили прибежище опальные татарские полководцы и знать.

174

Правящая династия Польши и Великого Княжества Литовского в XIII–XVI веках.

175

Витовт — литовский и русский князь, один из наиболее могущественных государей Восточной Европы первой половины XV века. Вел и проиграл борьбу с татарами за освобождение восточных русских земель и с Тевтонским орденом за независимость. Вынужденный союз (после длительных междоусобиц) двоюродных братьев — польского короля Ягайло и литовского князя, фактически короля, Витовта, привел к образованию Речи Посполитой, и ее превращению в великую державу.

176

Лжедмитрий I — польский претендент на русский престол, объявившийся после угасания законной династии Рюриковичей и наследовавших ей Годуновых. Выдавал себя за Дмитрия — младшего сына Ивана IV Грозного, был поддержан Речью Посполитой. Успешно занял русский престол и был помазан на царство, но убит боярами по указанию Василия Шуйского, стремившегося занять трон самому. После воцарения Романовых на русском престоле, вопрос о самой возможности, что (лже) Дмитрий в самом деле мог быть сыном Ивана IV более не поднимался, несмотря на то, что сам он был признан матерью Дмитрия и никогда не признавал своего самозванства.

177

Татарский военачальник, возглавлявший войско в битве на Ворксле.

178

Организатор и предводитель ополчения, выступившего против польского «нашествия» на Московскую Русь, фактически — против объединения Московской и Литовской Руси и образования единого славянского государства.

179

Бату-хан, Батый — внук Темучина (Чингиз-хана), возглавивший поход татар на Русь.

180

Темучин (Чингиз-хан) — монгольский полководец, государственный деятель и законодатель, объединивший восточные племена, завоевавший большую часть Северной и Центральной Азии и организовавший первую Монгольскую империю.

181

Тимур Тамерлан — великий монгольский полководец второй половины XIV века, завоеватель, основатель империи Тимуридов, потомок Темучина.

182

Период правления монгольских завоевателей на значительной части территории Индии, Китая и сопредельных стран.

183

Формальный правитель Золотой Орды, переживавшей в тот момент период междоусобных войн.

184

Темник — военачальник в татарском войске, буквально — «предводитель тумена», то есть тысячи войнов.

185

Считается, что в битве на Ворксле погибло больше русских князей и воевод, чем в любом другом сражении с татарами за всю историю Руси.

186

Симеон Бекбулатович — татарский «принц», которому Иван IV передавал правление на время своего отсутствия на престоле.

187

Татарское происхождение рода Годуновых в настоящий момент ставится под сомнение.

188

Сын короля Польши Сигизмунда, претендент на русский престол после окончания правления Василия Шуйского. В отличие от Лжедмитриев не нашел поддержки среди подданных и возвратился в Польшу, продолжая именоваться русским царем, несмотря на фактическое воцарение Михаила Романова. С изгнанием Владислава вопрос о возможности объединения Руси и Польши оказался исчерпан.

189

По представлениям XVII века Романовы не имели никаких прав на престол, будучи одним из влиятельных боярских семейств, но не являясь «государями по крови». Однако, все остальные претенденты были либо тесно связаны с Польшей и Литвой, либо представляли угрозу для значительной части других бояр, поэтому Михаил Романов был избран на царство, как «наименьшее из зол»

190

В частности крымские ханы находились в вассальной зависимости от Османского султана, то есть по феодальным понятиям Крым принадлежал Турции.

191

Исторически до конца XVII века Священная Римская Империя и ее часть — Австрия — личные владения династии Габсбургов (император был выборной должностью) находятся в непрерывных войнах с Турцией за южно-европейские земли, в частности Балканы, болгарские, бессарабские и венгерские владения. В 1529 году, в момент наибольшего расцвета обеих империй, османам удается дойти до Вены и осадить ее, однако гарнизону удалось отстоять город. В дальнейшем благодаря польско-габсбургскому союзу турецкую экспансию в Европе удалось остановить, и основным противником османов стала Россия, боровшаяся за черноморское побережье и, в первую очередь, за свободу от дани и набегов со стороны вассальных Турции крымских татар.

192

Справедливости ради, многие из спорщиков это признают, но дискуссию, обыкновенно, не прекращают.

193

Или, чтобы быть более точным, штурмовая винтовка.

194

Кинжал с широкой гардой, заменившей щит приблизительно с XVI века.

195

Выбираемому германскими курфюрстами. Несмотря на кажущуюся номинальность императора, этот титул давал своему обладателю огромную власть, как по территории, занимаемой Священной Римской Империей, так и по традиции считать его первым среди христианских монархов, наследником императоров Древнего Рима.

196

Из-за сравнительно неблагоприятных климатических условий XVII века («малый ледниковый период»), германские земли того времени были сложны для тогдашних методов сельского хозяйства. Поэтому значительная часть мужского населения продавала себя в качестве ландскнехтов — наемных воинов, служивших любому государю, готовому им платить. Тем же занимались и тогдашние швейцарцы. При этом основная часть ландскнехтов нанималась в габсбургские армии Австрии и Испании, швейцарцы чаще служили французскому королю и римскому папе.

197

Историческое совпадение, создавшее уникальный баланс сил в Европе: постоянное усиление Османской империи, достигшее апогея в начале XVI века совпало с Великими Географическими Открытиями, приведшими к такому же усилению Габсбургов, получивших возможность финансировать и защищать свои австрийские владения за счет испанских колоний. Последующий упадок Священной Римской Империи, и ее медленное разложение также совпали по времени с медленным упадком Турции. По существу два могучих противника при деятельном участии окружающих стран, полностью истощили друг друга. При этом Габсбургам насолила Реформация, а османам — упадок средиземноморской торговли.

198

Харуджи (Арудж) Барберусса — османский флотоводец, завоеватель Алжира и средиземноморский пират, основатель вассального по отношению к Турции алжирского государства, и, одновременно, пиратской базы.

199

Хейр Эддин (Хайреддин) Барберусса — брат Харуджи, унаследовавший командование флотом и алжирский престол, под его командованием каперский османский флот достиг выдающихся успехов в борьбе с испанско-генуэзским союзом и практически вытеснил христианское судоходство из Средиземного моря.

200

Французские и английские пираты Карибского моря и прилегающих территорий Америки. Специализировались на захвате испанских судов, перевозивших ценности из колоний в Европу, а также грабеже самих колоний.

201

Буканьеры или буканиры — первоначально охотники на бизонов с острова Сан Доминго, вытесненные оттуда испанской администрацией и перешедшие к грабежу, преимущественно морскому, испанских колоний. Впоследствии слились с флибустьерами.

202

Основным источником баснословных доходов Испании в XVI веке было именно серебро, найденное в огромных количествах на аргентинском месторождении Потоси. Собственно, название «Аргентина» означает «серебряная». Другие драгоценные металлы в значительных количествах найти не удалось, хотя грабежом местного населения и захватом ценностей у государств инков и ацтеков, удалось получить некоторое количество золота. Но в промышленных масштабах добывалось и вывозилось именно серебро.

203

У Реформации и Великих Географических Открытий была общая первопричина — ослабление церкви, рост технического прогресса и благосостояния общества. При этом открытия пополнили казну наиболее приверженных католичеству держав, тогда, как в протестантство перешли наиболее бедные (и воинственные). Это предопределило полтора столетия жестоких религиозных войн, первопричиной которых был не столько конфессиональный конфликт, сколько передел богатств, генерируемых колониями.

204

Относительно низкое плодородие Нидерландов в сочетании с ранним развитием здесь множества укрепленных городов привело к тому, что со времен Римской Империи эту территорию не удавалось надолго подчинить ни одному из соседних, гораздо более могущественных, государств.

205

К началу XVI века Русь представляет собой несколько разрозненных территорий без единого управления, все еще находящихся под сильным влиянием татар.

206

Кроме, опять-таки, турецкого султана.

207

Завершившейся только непосредственно перед плаванием Колумба, благодаря окончанию Реконкисты испанская казна смогла выделить деньги на это плавание.

208

XV–XVI век — время быстрого прогресса огнестрельного оружия, в частности полевой артиллерии и ручных аркебуз, а затем и мушкетов. Этот прогресс сделал старую тактику — массированную атаку кавалерии — неэффективной. Плотное построение пехоты, вооруженной пушками и длинными пиками могло противостоять любой коннице, в том числе тяжеловооруженной.

209

Испанские и португальские колонии занимали лишь отдельные, наиболее благоприятные для ведения хозяйства, места на открытых территориях, оставляя огромные пространства без всякого контроля.

210

То есть постоянного населения вновь приобретенных земель.

211

Знать и духовенство не имеют особого желания менять проверенную веками обстановку относительного благополучия на превратности жизни среди дикарей и уголовников, которыми в основном населялись колониальные владения.

212

Те, и другие были изгнаны в XV веке под страхом смерти.

213

Моряки местного прибрежного плавания.

214

Экономика, как наука, появилась в конце XVIII — начале XIX века, а первые попытки изучать соответствующую область характерны для Франции времен Людовика XIV, то есть XVII века.

215

Следует помнить, что в феодальной системе отношений сюзерена кормят его личные земли, не розданные вассалам (с них кормятся эти самые вассалы). У каждого короля есть его собственный «королевский домен», приносящий ему доход. Для Габсбургов их основным личным доменом являлась Австрия. Которую до XIX века не называли Австрией, а называли «землями Габсбургов».

216

Вернее, французские короли ведут борьбу с теми из своих вассалов, кто поддерживает Испанию (а также Австрию, Нидерланды и т. д. — империя в этот момент занимает половину Европы).

217

Этот временный союз не продлился долго, но и под влияние Испании Англия не попала, благодаря, в первую очередь, переходу в протестантизм. Вообще же до конца XVI века Британия — слишком малозначительная страна, чтобы великие державы обращали на нее особенное внимание. Даже плавание Непобедимой армады скорее связано с личными мотивами короля Филиппа, нежели со стратегической необходимостью. Только после царствования Елизаветы I Европа научится считать англичан значимой силой за союз с которой имеет смысл бороться. Настоящее же влияние Британия приобретет только при Кромвеле.

218

Да-да, Рим разгромят именно наемники императора Карла V, которым он не сможет вовремя заплатить. Логистика денег в XVI веке — отдельная сложная история, которой внезапно разбогатевшие испанцы владеют не в полной мере.

219

Знаменитые английские писатели, авторы приключенческих исторических романов.

220

Английский король XI века, в бытность принцем был захвачен у берегов Нормандии кораблями герцога Вильгельма, провел несколько лет в качестве "почетного гостя" (по-существу — пленника), после чего вернулся в Англию, завещав Вильгельму британскую корону после своей смерти.

221

Английский король XII века. При возвращении из крестового похода был захвачен в плен австрийским герцогом Леопольдом и отпущен за громадный выкуп.

222

Порнократия — период в истории папства, когда на знатные римские матроны, женщины с крайне сомнительной репутацией, возводили на папский престол своих любовников, фактически управляя через них христианским миром.

223

До настоящего времени существует предположение о существовании в истории папства как минимум одной женщины ("папесса Иоанна"), занимавшей престол римского понтифика в нарушение всех канонов и норм.

224

То есть предполагающей первичность человека, его основную ценность.

225

Объединение Италии под властью светских королей.

226

Не забываем про Малый Ледниковый период, климат Средиземноморья в то время прохладнее и влажнее нынешнего, тогда как русский, наоборот, существенно суровее, чем сейчас.

227

Пролив, ведущий из Атлантического океана в Средиземное море, расположен между побережьями Африки и Испании.

228

В этот раз пронесло, но кончит Ибрагим так, как часто заканчивали свой путь турецкие визири — удавленным шелковым шнурком в султанском дворце.

229

Указы

230

Как мы помним на примере Непобедимой армады, испанские корабли не отличались особенной мореходностью.

231

Генуэзский флотоводец и политик XV–XVI века. Прославился многочисленными победами в морских сражениях, а также освобождением Генуи от французского владычества. Неизменный союзник Карла V.

232

Тогдашние названия прибалтийских племен.

233

Польское дворянство.

234

Пруссия приняла участие во всех трех разделах Польши XVIII века, а Германия оккупировала ее территорию в Первую и Вторую мировые войны. Правда, это, конечно, были уже не те немцы и не те поляки.

235

В период до и во время Столетней войны значительная, временами большая, часть владений английских королей располагалась на континенте (поскольку до этого Англия была завоевана норманнами, вассалами французского короля).

236

Поскольку, как правило, имели земли и на острове, и на континенте.

237

В противном случае те не смогли, или не захотели бы обеспечить землевладельцам достаточный объем пропитания. В связи с этим в Англии ценность денег стала осознаваться раньше, чем в других странах, а отход от натурального хозяйства произошел быстрее.

238

Во многом это связано с более жесткой системой управления, установленной после завоевания Англии Вильгельмом I. Король здесь имел больше административной власти, но меньше экономической. Он мог отбирать и перераспределять титулы и земли, чем и пользовался гораздо свободнее, нежели континентальные государи. При этом казна сюзерена формировалась за счет поступлений от налогов, которые нельзя было вводить без разрешения парламента. В результате даже короли не брезговали финансированием торговых операций в поисках дополнительных источников дохода.

239

И положив конец войне Алой и Белой розы, десятилетиями истреблявшей английское дворянство в борьбе за престол, оставшийся вакантным после угасания основной ветви династии Платагенетов.

240

Формальное окончание Столетней войны не означало, что английские короли разом отказались от мысли пограбить более богатого, но менее организованного соседа.

241

И тетя действующего короля Испании.

242

Британская традиция допускала наследование короны по женской линии, но вот непосредственно правление женщины было приемлемо далеко не для всех.

243

Английский философ, теолог и государственный деятель, личный друг короля Генриха VIII, идеолог английской реформации.

244

В результате правили все трое, и женщины, особенно Елизавета, гораздо дольше и эффективнее.

245

Впрочем, сам по себе церковный раскол был еще очень свеж, и мысль о том, что его можно преодолеть и «вернуть все, как было» не казалась такой уж несбыточной.

246

С этого момента мысль о расширении своих владений за счет колоний не будет давать спать английским монархам вплоть до королевы Виктории, которой уже некуда станет их расширять.

247

Кале.

248

Уже знаменитые к тому моменту английские капитаны. Формальным командиром был Чарльз Говард — представитель высшей аристократии, реальное командование принадлежало Френсису Дрейку.

249

Не следует забывать об ограниченной мореходности судов XVI века, для которых даже пересечение Ла Манша могло оказаться проблемой. Испанцам, с их высокобортными галеонами, имевшими много пушек и малую остойчивость, часто приходилось проигрывать на море именно из-за погодных условий. А постоянные плавания через океан на подобных судах были несомненными актами героизма.

250

Фердинанд Арагонский и Изабелла Кастильская — супружеская чета испанских монархов, союз которых предопределил объединение Испании. При их правлении Пиренеи были очищены от арабов, также Изабелла финансировала первое плавание Колумба.

251

В Средние века дальние путешествия были сопряжены с таким количеством опасностей, что между купцом, бандитом и авантюристом практически не существовало четких границ.

252

Итальянский мореплаватель, исследователь Южной Америки, по имени которого ввиду популярности его отчетов, назван американский континент.

253

Этот процесс, называемый «огораживанием» привел к массовой миграции англичан в колонии. В отличие от испанцев, британцы уезжали охотно и целенаправленно, что стало одной из причин изменения баланса сил в Новом Свете.

254

Несмотря на то, что XVI и даже XV век все чаще выделяют в отдельный временной период, ментально люди этого времени все еще люди Средневековья, хотя социальный прогресс уже заметен невооруженным глазом.

255

Французский король, начавший в конце XV века процесс объединения феодальных земель в единое королевство.

256

Эдуард Вудсток по прозвищу «Черный принц» — знаменитый английский военачальник Столетней войны, победитель в битве при Пуатье. Считается эталоном рыцарских идеалов эпохи Средневековья.

257

Генрих II Французский погиб на устроенном им же рыцарском турнире от копья своего противника — графа Монтгомери, случайно пробившего забрало шлема.

258

Так во Франции именовали протестантов.

259

Генрих III, герцог Анжуйский, был в тот момент третьим в очереди на престол и, учитывая высокую вероятность появления сыновей у его старших братьев, не рассматривался, как претендент на французский трон.

260

То есть войн за обладание теми, или иными территориями — ленами.

261

У Генриха II было пятеро сыновей, трое из них правили и ни один не оставил после себя наследников мужского пола: французская традиция не допускала наследования по женской линии.

262

Франсуа Равальяк — католик-фанатик, совершивший успешное покушение на короля Генриха IV.

263

Что очевидно было абсолютной дикостью во времена Дюма, но и при Людовике XIII представляло собой и общественно-порицаемое деяние, и уголовное преступление.

264

Того самого, который так жестоко подавил Пороховой заговор.

265

Того самого, которого потом свергнут и казнят за полное пренебрежение интересами англичан.

266

Майорат — фамильные владения, переходящие вместе с титулом от отца к старшему из сыновей.

267

Епархия. Во Франции и частично Священной Римской Империи существовала традиция закреплять некоторые епархии за семьей местного феодала. Это позволяло сохранить внутри семьи и светскую, и духовную власть, а также «трудоустроить» младших сыновей.

268

Не худшая участь для человека Средних веков, поскольку уход в монастырь практически полностью гарантировал обеспечение на всю жизнь в эпоху, когда не было ни пособий, ни пенсий, ни даже самих понятий о них.

269

Священники.

270

Джулио Мазарини — французский политический деятель, кардинал, преемник Ришелье в должности первого министра. Советник короля Людовика XIV.

271

Королю удалось переманить Ришелье на службу, при этом будущий кардинал временно помирил его с матерью, что стало серьезным подспорьем в борьбе Людовика XIII за реальную власть в стране.

272

Всю свою политическую карьеру Ришелье отличался невероятной гибкостью: начав со службы королеве-матери, смог найти общий язык с враждовавшим с ней сыном. Победив с помощью гугенотов испанскую партию — разгромил впоследствии самих гугенотов. Тщательно избегал прямого участия в Тридцатилетней войне, одновременно ведя дипломатическую игру со всеми ее сторонами.

273

Высшие после папы и короля духовный и светский титулы.

274

В небытие. Удивительно, насколько эффективно кардинал решил две проблемы, донимавшие его предшественников в течение нескольких столетий, причем решил в один из наименее благоприятных для этого моментов.

275

Тридцатилетнюю войну, охватившую все государства тогдашней Европы, включая часть колоний.

276

Так называемая «Пражская дефенестрация», когда взбунтовавшиеся чехи, подданные императора Священной Римской Империи, выбросили в окно его наместника и чиновников.

277

Доконать Габсбургов и занять их место было для французов гораздо важнее, чем поддержать единоверцев.

278

Вернее французские короли: Людовик XV и Людовик XVI, в значительной мере разрушившие наследие своих предшественников.

279

Развязка Тридцатилетней войны совпала по времени с гражданской войной в Англии.

280

Испания

281

Франция на короткое время стала главной европейской державой, но довольно быстро покатилась под откос, Британская империя на длительное время стала крупнейшей страной мира, но влияние королей и аристократии в ней неуклонно шло на убыль.

282

Священники обычно играли роль администраторов, часто — «духовных князей», владельцев или как минимум распорядителей крупной земельной собственности. Поэтому за редким исключением диоцезы, епархии и аббатства доставались местному духовенству, а папа (или в отдельных местах император) только утверждал их не должность.

283

Распространение огнестрельного оружия сделало кавалерийские атаки плотным строем самоубийственными. Кроме того, пикинеры научились бороться с кавалерией с помощью длинных копий, так, что даже хорошо защищенная конница обычно не могла прорвать организованные порядки пехоты.

284

Начиная с XVII века Европа, особенно германские земли, получают развитую дорожную сеть, главным назначением которой является облегчение боевых действий и переброски войск.

285

Если кондотьеры и ландскнехты нанимались всей бандой, то после Тридцатилетней войны на рынке наемников появились офицеры высокого ранга в том числе из числа титулованного дворянства, причем в достаточно больших количествах.

286

Как правило бежавший от гонений на католиков у себя на родине.

287

Кристина Шведская — последняя шведская королева из династии Ваза. После отречения от престола перешла в католичество и переехала сначала в Италию, а затем во Францию.

288

Конечно, такое «перемещение» весьма условно, поскольку к XVII веку европейская политика заплелась в такой клубок, что практически любые действия каких-либо стран так, или иначе касались и всех остальных.

289

Польша, Швеция, Турция

290

Вообще политические отношения государств и экономические отношения людей до конца XVIII века оставались слабо связаны между собой. Монархи могли вести войну в то время, как их подданные активно торговали друг с другом. Локальность войн, когда воюют не народы, а армии, оставалась актуальным явлением вплоть до Наполеона, а местами и позже.

291

Скагеррак, Каттегат, Большой и Малый Бельт. Не следует путать с Датским проливом между Исландией и Гренландией.

292

Неудачный поход русской армии под личным командованием Петра I против турок, закончившийся ее окружением и капитуляцией.

293

Важнейший показатель того, принято ли государство международными элитами. Скажем, признавая мощь татар, на дочерях ханов европейские государи не женились, и своих принцесс за ханов не выдавали.

294

Собственно, в XVII веке происходящее в Англии автоматически становится «самым интересным», поскольку именно в это время происходит ее становление, как крупнейшей в истории сверхдержавы.

295

Шотландия делится на горную и равнинную части. Образ жизни равнинных шотландцев мало чем отличался от английского, тогда, как горцы действительно были гораздо более бедным и диким народом. Еще более бедными и дикими были ирландцы, воспринимавшиеся «просвещенным» английским обществом немногим лучше колониальных туземцев.

296

Заговор британских католиков с целью взорвать короля во время выступления в Парламенте. Для этой цели было снято и начинено порохом примыкавшее к парламенту здание. Однако, поскольку в заговоре участвовали в том числе знатные лорды, чьи родственники также могли пострадать, о нем стало известно заранее, после чего мятежники были выявлены и казнены, причем к ним применялись пытки и варварские средневековые казни, полагавшиеся за государственную измену.

297

И вообще со времен Генриха VIII и Марии влияние королевской власти сильно уменьшилось, тем более, что далеко не вся знать признавала законные права Стюартов.

298

Так пренебрежительно называли простонародье, стригшееся «под горшок». Хотя среди сторонников парламента хватало и вполне себе знатных титулованных дворян.

299

Точнее не вела крупных военных компаний с серьезным противником: англо-шотландские войны и набеги на Францию и Голландию особо не прекращались. Кроме того, была еще высадка Дрейка в Лиссабоне («Английская армада»), показавшая полную несостоятельность британских сухопутных войск.

300

Хороший, или плохой, но король все еще считался многими фигурой священной, тем более будучи главою церкви.

301

Само слово «вассал» в те времена несло пренебрежительный оттенок.

302

Кромвелю предлагали стать королем, но он отказался по соображениям, оставшимся неизвестными. Известно, что по своим убеждениям он не был республиканцем и не имел предубеждения перед пожизненной наследуемой властью.

303

Ричард Кромвель отрекся от должности протектора при первых признаках политического кризиса, благодаря чему сохранил не только жизнь, но и поддержку новой власти. После длительной эмиграции он вернулся в Англию и продолжил обычное существование, несмотря на реставрацию Стюартов.

304

Подавив несколько восстаний с демонстративной жестокостью, Яков II полностью утратил поддержку в народе, готовым принять любого монарха, лишь бы он не был из династии Стюартов.

305

В результате Славной революции и при безоговорочной поддержке большинства населения.

306

Вильгельма Оранского, правителя освободившейся от испанского владычества Голландии.

307

А не Священная Римская Империя, как когда-то.

308

Через сто лет.

309

Крестьянская война в России в 1773—75 годах, велась преимущественно Уральскими казаками против правительственных войск. Основной идеей восставших было восстановление прав «чудесно спасшегося государя Петра III», которым самоназвался казак Емельян Пугачев. Восстание было подавлено правительственными войсками.

310

И все меньше законных и неоспоримых прав на престол.

311

К концу XVIII столетия.

312

Французский капер XVII века, один из родоначальников французского военного флота.

313

Авраам Дюкен — французский адмирал, протестант, один из военачальников Людовика XIV, известный многочисленными победами на море над флотоводцами традиционных «морских» стран.

314

В итоге уже следующий Людовик низвел Францию до роли третьестепенной страны, имеющей вполне заурядные военные, экономические и политические возможности.

315

Пруссия впервые выступила в качестве претендента на общеевропейское, или даже мировое значение, до этого она воспринималась, как «еще одно немецкое княжество где-то на востоке».

316

Через сто лет после Тридцатилетней войны Австрия уже не в состоянии в одиночку доминировать даже среди германских народов — короткий путь с вершины могущества до падения на дно.

317

После недолгого правления Оранских у англичан снова закончились короли и на престол был приглашен курфюрст Ганновера, их дальний родственник.

318

И в итоге они ничего не получили.

319

Сначала Петр III, ссудивший Фридриха войсками, только что воевавшими против него, а затем Екатерина II, добившаяся выгодного для Пруссии мира.

320

Фактически за XVIII век произошла десакрализация верховной власти. Если сто лет назад короли почитались священными, а их власть — дарованной Богом, то к концу столетия они стали считаться обыкновенными управленцами, полезными для решения текущих вопросов администрирования страны.

321

Корсика для Франции в конце XVIII века — примерно как Шотландия для Англии в его начале.

322

На Корсике говорили по-итальянски.

323

Жозефина Богарнэ была официальной любовницей Барраса, одного из директоров Директории — революционного французского правительства.

324

При подавлении восстания против Директории.

325

Сам Наполеон никогда не мог определиться, является ли он продолжателем Революции, или полностью отошел от ее целей и идеалов. Эта неопределенность ставила в глазах «потомственных монархов» его в ряд с другими нигилистами и «ниспровергателями законных государей», хотя сам Бонапарт явно тяготел к традиционной авторитарной модели управления государством.

326

Попытка Наполеона запретить торговлю английскими товарами на территории завоеванных и союзных ему европейских стран.

327

Морское сражение между английским флотом и эскадрой Французской Республики, доставившей армию Бонапарта в Египет. Было проиграно французами с потерей большей части флота.

328

Сражение между английским и франко-испанским флотами, закончившееся поражением французов и отказом Наполеона от планов высадки в Англии.

329

Споры о том, как расценивать результат Бородинского сражения политически ангажированы: с тактической точки зрения оно является однозначной победой французов. Русская армия отступила, после чего оставила второй по величине город страны, победители так не поступают.

330

Наполеон во всех вариантах развития событий рассчитывал заключить выгодный для себя мир. Плана что делать в случае, если этого не произойдет, у него не было.

331

Как не воевали и до этого: армию, снабжаемую за счет занимаемых территорий, очень сложно кормить.

332

В следующем году вновь набранная французская армия будет вести сравнительно успешную военную кампанию в Европе, и только численное преимущество противников, да предательство немецких союзников, не даст ей возможность одержать решительную победу.

333

Признание, полученное силой оружия, очень сложно удержать после развенчания мифа о непобедимости.

334

Французскому императору Наполеону III.

335

А экономика послереволюционной Франции не шли ни в какое сравнение с экономикой ее основных противников: Англии и России.

336

Взмах шляпы герцога Веллингтона дал английской армии знать о начале контрнаступления при Ватерлоо, закончившегося разгромом французов.

337

Дэвид Фаррагут (1801 — 1870) — американский адмирал, участник Гражданской войны

338

До издания Прокламации об освобождении рабов после битвы при Геттисберге, война в США шла формально за возвращение в Союз отделившихся конфедеративных штатов.

339

Жители рабовладельческих южных штатов.

340

Томас Джексон (1824–1863) по прозвищу «Каменная стена» — корпусной командир в Северовирджинской армии Конфедеративных Штатов Америки на ранних этапах Гражданской войны в США. Считается наиболее талантливым командиром южан в этой войне за исключением Роберта Ли.

341

Джеймс Лонгстрит (1821–1904) — корпусной командир в армии генерала Ли, «правая рука» главнокомандующего, участник всех основных сражений войны. Интересно, что Лонгстрит был близким другом Улисса Гранта — главнокомандующего армией Союза, своего главного противника.

342

Роберт Эдвард Ли (1807–1870) — главнокомандующий Северовирджинской армией КША

343

Джозеф «Джеб» Стюарт (1833–1864) — генерал КША, командующий кавалерией. Обращает на себя внимание возраст, в котором Стюарт, да и Томас Джексон командовали крупными боевыми соединениями: армия южан формировалась по добровольческому признаку и выслуга лет не имела в ней особенного значения, в отличие от федеральной армии, унаследовавшей рудиментарные черты английской сословной системы.

344

Джозеф Хукер (1814–1879) — один из генералов Союза в Гражданской войне в США.

345

Джордж Гордон Мид (1815–1872) — генерал армии Союза, главнокомандующий Потомакской армией на завершающем этапе Гражданской войны в США.

346

Авраам Линкольн (1809–1865) — президент США, республиканец. При нем южные штаты, недовольные политикой, направленной на освобождение рабов и отмену рабства, как института, объявили о выходе из состава Союза. Ответные действия Линкольна, направившего армию для подавления «мятежа» привели к Гражданской войне в США. Вопрос о законности сецессии и, главное, о правомерности использования армии внутри страны, расколол общество и, особенно, офицерский корпус. Многие видные офицеры отказались участвовать в карательной, по их мнению, кампании, и перешли на сторону Конфедерации.

347

Историки не могут однозначно сказать, был ли рейд на Вашингтон собственной инициативой Стюарта, человека крайне молодого и амбициозного, или он был санкционирован Ли, или по-крайней мере Лонгстритом. Также неизвестно, отправлял ли Стюарт какие-либо рапорты о своих результатах и о передвижении противника, однако, после возвращения кавалерии из рейда, Ли прямо упрекал командующего кавалерией в том, что он оставил армию в критический момент «без глаз и ушей». Учитывая, что генерал Ли не был замечен в перекладывании своих ошибок на подчиненных, скорее всего попытка взятия столицы была личной инициативой самолюбивого молодого Стюарта.

348

Наблюдавшему противника с одного из бастионов Вашингтона. Единственный в истории случай, когда действующий президент США находился под огнем неприятеля.

349

Гражданская война в США, как и Крымская, отличалась необычайным кровопролитием в силу того, что вооружение в этот момент сильно обогнало тактику. Армии сражались при помощи дальнобойных орудий, нарезных ружей и револьверов, но все еще ходили в атаку плотным строем по открытой местности, что вело к неоправданно большим потерям.

350

Хайрем Улисс Грант (1822–1885) — главнокомандующий федеральной армией на завершающем этапе гражданской войны в США, будущий президент Соединенных Штатов.

351

Между прочим, второй по рангу генерал Северовирджинской армии

352

В 1838—39 годах буры начали массовую миграцию на север, разгромив войска Дингана, брата Чаки и устроив избиение зулусов, вошедшее в историю, как битва на Кровавой реке

353

В англо-зулусской войне 1879 года.

354

В англо-бурской войне 1899–1902 годов

355

Генри Палмерстон, премьер-министр Великобритании в 1855—65 годах

356

Большая часть денег от продажи Аляски пошла на закупку оборудования для стремительно развивавшихся в России второй половины XIX века железных дорог.

357

Сенат США высказывал сомнения в целесообразности покупки, и до сих пор среди политиков на этот счет нет единого мнения.

358

Одно из сражений (1876) в войне американской армии и племенным союзом шайеннов и сиу. Командующий американскими войсками полковник (в Гражданскую войну — генерал, после окончания войны и сокращения армии многие офицеры были понижены в должности) Кастер пренебрег разведкой и с пятью ротами своего кавалерийского полка попал в индейскую засаду, где и погиб.

359

Легендарный американский охотник на бизонов.

360

Специально выделенные территории для проживания коренных народов. В резервациях действует льготный режим налогообложения, также на них не распространяется часть законов.

361

Сам по себе суд Линча — понятие, зародившееся в других обстоятельствах, а именно — как способ самообороны белого населения Юга, который по окончании Гражданской войны захлестнула волна преступности. Однако, с течением времени понятие «суда Линча» стало обозначать любой самосуд в отсутствие реакции официальных властей.

362

Маркиз де Лафайет — национальный герой США и Франции, участник войны за освобождение американских колоний и Великой Французской революции.

363

Максимилиан Робеспьер — один из лидеров радикального (якобинского) крыла французских революционеров, инициатор массовых репрессий и казней как среди представителей старого порядка, так и среди «недостаточно революционно настроенных элементов» среди самих революционеров. Был арестован и казнен в результате переворота в пользу умеренной части революционеров.

364

Супруга короля Людовика XVI, также казненная революционерами. Ей приписывается фраза «если у бедняков нет хлеба, пусть едят пирожные», как пример полного непонимания правящей элитой нужд рядового человека.

365

Гражданская война в России (на Руси) в 1606—08 годах, выступление широких народных масс против укореняющегося крепостного права и незаконного по их мнению царя Василия Шуйского. Один из эпизодов Великой Смуты, начавшейся по окончании правления Бориса Годунова.

366

Президент США Авраам Линкольн, сторонник отмены рабовладения. При президентстве Линкольна в США разразилась гражданская война между северными и южными штатами, фактически — за право южных штатов основать независимое рабовладельческое государство.

367

Александр II.

368

И Авраам Линкольн, и Александр II были убиты заговорщиками.

369

В Первой Мировой войне.

370

Подразумевая существование двух альянсов, двух "полюсов силы", между которыми идет борьба за влияние на страны, народы и территории.

371

Очень характерно, например, противостояние прокитайских "красных кхмеров" в Камбодже и только что образовавшегося просоветского коммунистического Вьетнама. При этом Камбоджа по разным оценкам потеряла, в основном от внутреннего геноцида, до миллиона до трех миллионов человек.

372

И именно это отличало социализм советский от социализма китайского.

373

Общепринятое название для вооруженного противостояния военных блоков без генерального военного конфликта в 1946–1990 годах.

374

Экономическая программа государственного секретаря США Джорджа Маршалла, предусматривавшая финансирование пострадавших от войны европейских и, частично, азиатских стран в обмен на тесные союзнические и торговые отношения с США. Была принята большинством западных государств и отвергнута СССР.

375

Валютная система, утвержденная на Бреттон-Вудской конференции в 1944 году. В соответствии с соглашением, принятым участниками (впоследствии СССР вышел из этого договора), доллар США приравнивался к золоту в качестве резервной валюты. Страны-участники обязывались иметь фиксированный курс национальных валют по отношению к американской, а США — при необходимости обеспечить обмен долларов на золото по фиксированному курсу. Бреттон-Вудская система позволяла США выпускать доллары и финансировать ими свои внешнеторговые операции в объеме, определяемом ими самими.

376

Федеральная Резервная Система — консорциум американских банков, играющий роль эмитента национальной валюты — доллара США.

377

Фидель Кастро (1926–2016), кубинский революционер и политик, руководитель социалистической Кубы с момента переворота в 1959 году. До революции Куба была фактически зависимой американской территорией с номинальной государственностью и самоуправлением.

378

Эренесто «Че» Гевара (1928–1967) — аргентинский революционер и политический деятель, военный руководитель социалистической революции на Кубе.

379

Джон Фитцджеральд Кеннеди (1917–1963) — американский политик, президент США. Убит во время предвыборной поездки в Техас при ведении кампании по переизбранию на второй срок. Официально убийцей был назван стрелок-одиночка Ли Харви Освальд, но мотивы убийства и реальный состав заговорщиков остается предметом дискуссии до сих пор.

380

Шарль де Голль (1890–1970) — французский политик, генерал, инициатор и глава французского Сопротивления и антигитлеровского объединения Свободная (ранее Сражающаяся) Франция. Председатель Временного правительства Франции в 1944–1946 годах, то есть с момента освобождения до проведения демократических выборов. Президент Франции в 1959–1969 годах во время глубокого кризиса, вызванного отказом страны от последних — африканских — колоний.

381

Линдон Джонсон (1908–1973) — американский политик, вице-президент при президенте Кеннеди, автоматически ставший президентом после его гибели. Существует ряд свидетельств, утверждающих, что убийство Кеннеди было организовано в интересах Джонсона.

382

Место расположения казначейства Соединенных Штатов.

383

Франклин Делано Рузвельт (1882–1945) — американский президент, занимавший этот пост в основной период Второй Мировой войны.

Гарри Трумэн (1884–1972) — вице-президент США, ставший президентом после смерти Рузвельта. При нем США закончили Вторую Мировую войну. Также был президентом до 1953 года, когда были заложены основы Холодной войны между СССР и США.

384

Первый корабль программы «Аполлон», непосредственно достигший Луны.

385

Скандал с незаконным прослушиванием республиканцами переговоров кандидатов на выборах президента США от Демократической партии, закончившийся отставкой только что переизбранного Никсона.

386

Война Судного Дня

387

Программа Space Shuttle имела целью организовать на орбитальной станции промышленное производство, продукция которого вывозилась бы на Землю «космическими челноками». По прямому назначению «шаттлы» впоследствии никогда не использовались.

388

Вьетнамская война (1955–1975) — военный конфликт между правительством Вьетнами и вьетнамскими коммунистами (вьетконгом), занимавшими, соответственно, территорию юга и севера страны. С 1965 по 1973 год США, поддерживавшие южный Вьетнам, проводили полномасштабную военную интервенцию, от которой были вынуждены отказаться из-за больших потерь и отсутствия результатов. Вьетнамских коммунистов активно поддерживал Советский Союз.

389

Эпизод гражданской войны ("боксерского восстания") в Китае в 1900 году, когда силы мятежников-ихтуаней осадили квартал, в котором находились посольства западных стран. Объединенный контингент русских, японских, немецких, английских и американских экспедиционных сил вторгся в Китай, снял осаду и оккупировал Пекин.

390

Англо-бурская война — война 1899–1902 годов, велась Британской империей против государств буров — голландских переселенцев в Южной Африке. Закончилась победой англичан, аннексией Оранжевой республики и Трансвааля и образованием британской колонии — Родезии.

391

Американский писатель, классик мировой литературы, автор многочисленных повестей и рассказов, в которых фигурируют туземцы: индейцы и полинезийцы, к которым он относится с очевидной симпатией.

392

Война 1982 года между Аргентиной и Англией, начавшаяся из-за попытки Аргентины аннексировать принадлежащие Великобритании, но находящиеся у побережья Южной Америки Фолклендские острова. Закончилась убедительной победой англичан.

393

Речь идет про Ливийско-Чадские войны 70ых-80ых годов XX века, когда Ливийская Арабская Джамахерия пыталась захватить Республику Чад.

394

Племена экваториальной Африки.

Content

Самоучитель Истории Запада
Книга первая. Дела недавние
Константин Хайт

Предисловие (скучное, но короткое)

Введение. Как надо и как не надо изучать историю

Кто выиграл и кто проиграл Вторую Мировую войну

Кто за что воевал

Танки против танков

Второй фронт и товарищи по оружию

А мог бы Гитлер победить?

Еще немного о роли случая

Последний привет Средневековья

О вреде сна в новейшей истории

Время больших скоростей

Освобождение гения

Два корабля

Окно для медведя с балалайкой

Про налоги и парламенты

Час кровавых мечтателей

Мечи и копья

Все против императора

Пираты Карибского моря

Дела турецкие

Последний удар ислама

Про большую империю и маленького человека

Маленькое отступничество Великого Магистра

Торгаши против рыцарей

Мечта фантазера

Гадкий утенок

Шевалье д'Артаньян и подвески королевы

Кардинал

Европа сжимается

По краям континента

Большие дела и мелкие пакости

Великая перемена

Свинина с говядиной

Ошибка генерала Стюарта

Джентльмены, буду краток

А как там в Африке

Проданная Родина

Про ковбоев и индейцев

Труд, который мы заслужили

Дикари и циники

Почему мы больше не на Луне

Майор Ли Бынг и капитан Чамберс

Конец Бремени Белых и борьба за смыслы

Примечания