Каваками Хироми

Люди тут у нас

Секрет

Под раскидистой дзельквой валяется белая тряпка. Я подошла и приподняла тряпку — под ней обнаружился ребенок.

— Ты чего? — уставился на меня подозрительно.

Узкоглазый такой. А брови, по контрасту, широкие. Не очень понятно, мальчик это или девочка.

— Ой, извини.

Хоть я и извинилась, он продолжал смотреть с подозрением. Я спросила, мол, в прятки играешь? Ребенок энергично покрутил головой из стороны в сторону:

— Я тут, вообще-то, живу!

Тряпка большая, размером с платок фуросики. Детские пятки утопают в разросшейся траве.

Я попятилась, потом развернулась и пошла оттуда. Уходя, продолжала чувствовать спиной его взгляд. Тело ребенка было покрыто густым пушком.

На следующий день тряпка снова лежала под дзельквой. «Поднять, что ли?» — подумала я, но прежде чем успела это сделать, прямо на меня из-под тряпки выскочил вчерашний ребенок.

— Пошли давай! — Он двинулся вперед.

Я вовсе не собиралась подчиняться, но он двигался как раз в направлении моего дома, — естественно, получилось, что я иду за ним. Так он и довел меня, ни разу не сбившись, до дверей моей съемной квартиры.

— Открывай давай! — повелительно сказал он.

Я не сумела возразить, и вместе мы вошли в квартиру. Так ребенок поселился у меня.

Мне повезло: ел он очень мало. И тому же оказался на редкость хорошим слушателем. Понимающе кивая, он с энтузиазмом выслушивал мои рассказы о проблемах на работе или жалобы на бессердечного любовника.

После ванной ребенок всегда входил в раж. Кривлялся, заводил какие-то странные танцы голышом. Его маленький писюн подпрыгивал в такт движениям — очевидно, ребенок был мальчиком.

Иногда он надувался и уходил из дому. Если после этого он не появлялся больше недели, можно было пойти к дзелькве и найти его там, спящего, под белой тряпкой.

Когда я спрашиваю: «Ты зачем ушел?», ребенок всегда отвечает: «Сам не знаю».

У меня есть сомнения в том, что он человек. Впрочем, мне без разницы.

Вот так и живем уже тридцать лет.

Тридцать лет, а он все тот же ребенок. Ест все так же мало и всегда готов меня выслушать. Продолжает странно танцевать голышом, надувается и уходит из дому.

Он настолько не изменился, что теперь мне стало окончательно ясно: ребенок — не человек.

Человек бы изменился.

Я, в отличие от ребенка, постарела. Он поначалу не казался мне каким-то особенно милым, а теперь я умиляюсь, глядя на него. У меня появились причуды. Я купила квартиру в кондоминиуме. Завела собаку. И трех котов. Начала бояться смерти.

После того как собака и коты умерли, со мной остался только ребенок. Еще немного — и останется только он один.

— Зачем ты сюда пришел? — как-то спросила его я.

Он подумал немного и ответил:

— Секрет.

Куриный ад

— Если издеваться над курами, то в аду, куда ты попадешь… Так вот, там будет гигантская курица, и она будет тебя клевать, топтать и плеваться огнем. И это будет длиться вечность. — Дядюшка-фермер говорил, а я слушала.

Дядюшка был потомком боковой ветви самой крупной и зажиточной тут у нас крестьянской династии. То есть когда-то это была крестьянская династия, но с развитием прогресса семья распродала почти все свои угодья, и теперь они застроены многоквартирным жильем и типовыми домами под ключ. Дядюшка у себя на участке разводил и коз, и кур, но никто из прямых потомков династии сельским хозяйством уже не занимался. Вся молодежь подалась в офисные служащие и ездила на работу в Токио — кто в Симбаси, кто в Синагаву.

Кур у дядюшки-фермера в хозяйстве было штук десять. Некоторые с гребешками что надо, другие — изрядно потрепанные жизнью.

— Сильные клюют слабых, — так объяснил дядюшка.

Мне хотелось посмотреть на клюющих друг дружку кур, и я пристально наблюдала за дядюшкиной птицей, но увы. Куры разбредались по участку во все стороны и, казалось, абсолютно друг другом не интересовались.

У дядюшки не было одного глаза. Он рассказал, что потерял его на войне. Ему вставили искусственный глаз, который не двигался. Со словами «на вот» он как-то вынул его из глазницы и показал мне. Это была круглая штука мутного белого цвета размером заметно крупнее большого шарика марбла.

Дядюшка держал свой искусственный глаз правой рукой и совал мне его под нос, угрожающее повторяя:

— На вот, на! — Он знал, что мне страшно.

Недавно я ходила в один большой музей, и там висела картина «Куриный ад». А я-то думала, дядюшка-фермер все нафантазировал. Свиток «Сказания об аде». Эпоха Камакура, XII век. Национальное достояние. Гигантская курица с чешуйчатой грудью распростерла два белых крыла.

Иногда дядюшка издевался над курами. Он насыпал им в кормушки корм, и они тут же сбивались в кучу. Тогда он отгонял их от кормушек пинками. А если настроение у него было плохое, то он принимался гонять перепуганных кур по всему двору.

Куры давали много яиц. Дядюшка складывал куриные яйца в бамбуковую корзину. Но с каким бы вожделением я ни глядела на эту заполненную доверху корзину, он так ни разу со мной не поделился. Кур, которые переставали нестись, дядюшка не убивал, давал умереть своей смертью. «Ненавижу сворачивать им шеи», — говорил он.

Я однажды увидела, как он закапывает на заднем дворе мертвую курицу, и спросила, почему он ее не съел.

— Кур, которые умерли своей смертью, не едят, — ответил он.

Я не знаю, где нынче обитает дядюшка-фермер, что с ним сейчас. После того как я пошла в седьмой класс, я перестала его навещать. Вот и все. На месте его дома теперь стоит небольшое белое здание, в первом этаже которого расположены антикварная лавка и кондитерская. В этой кондитерской очень вкусные «Монбланы».

Бабуля

Имени я не помню. Называла я ее просто «бабуля». Хотя сейчас понимаю, что ей было тогда лет сорок пять, ну или чуть ближе к пятидесяти. Раз в три дня после уроков я обязательно ходила к бабуле в гости. Мне гораздо больше нравилось играть с ней, чем с друзьями. Друзья у меня были совсем дикие.

Бабуля всегда была одна. «А я вот снова дома сижу», — приглашала она меня зайти. У нее было просторно. Несколько раз я видела фигуру мальчика, кажется помладше меня, но он сразу же уходил куда-то в глубь дома. В комнате, где мы играли, на низком столике котацу лежала традиционная узорная бумага для поделок, игральные карты ханафуда и было приготовлено все для чаепития: термос с кипятком, заварочный чайник, пиалки и жестяная цилиндрическая коробочка с чаем.

Мы с бабулей всегда играли в ханафуда. Вообще-то, по-настоящему играют втроем, но нас было двое, так что под конец, когда карты на руках заканчивались, мы играли прямо из колоды. Поэтому редкие для игры втроем комбинации — тройки красных и синих лент, а также четверки или пятерки «сияющих» карт — собирались почти сразу. Это было великолепное чувство.

Иногда бабуля говорила: «Дай-ка мне десять иен». А денег у меня с собой не было. Я приносила монетку в следующий раз, и бабуля меня хвалила. Тогда я стала всегда приносить десятииеновую монетку. И вот, когда бабуля в очередной раз сказала: «Дай-ка мне десять иен», я с гордостью протянула ей деньги. «Тьфу», — ответила она на это.

У бабули иногда бывало отвратительное настроение. С угрюмым видом она молча складывала из узорной бумаги фигурки Фукускэ и парадные штаны хакама. Закончив складывать, она надевала разукрашенные богатым узором бумажные штаны на покрытых другим, но столь же богатым узором Фукускэ и, создав таким образом некоторое количество роскошных парадных комплектов, зашвыривала их в угол комнаты.

Впервые я услышала, как другой человек произносит слово «ад», именно в доме у бабули.

— Знаешь, в аду все пахнет рыбьим жиром, — как-то раз неожиданно сказала она.

В школе рыбий жир давали в медкабинете во время большой перемены тем, кто заранее записался и заплатил за это деньги. Я говорила маме, что хочу рыбий жир, но она была непреклонна, мол, жир этот — пустая трата денег. Когда Симидзу-кун и Канаэ-тян возвращались из медкабинета со словами: «Бе-е, ну и гадость», я им завидовала.

— А он пахнет, этот рыбий жир? — спросила я.

— Воняет, — ответила бабуля.

«Ну раз воняет, хорошо, что я его не пью», — подумала я.

Бабуля не так давно сделала себе очень странную прическу: она поставила спереди челку козырьком, а сзади, над затылочной ямкой собрала волосы в маленький пучок.

— А челку… можно потрогать? — спросила я и смутилась под возмущенным бабулиным взглядом.

Порою бабуля подолгу не приглашала меня к себе.

— Может, поиграем? — предлагала я.

Но она, едва высунув нос в щелку между занавесок, отвечала категоричным отказом:

— Нельзя.

Потом бабуля надолго попала в больницу. Я уж было подумала, что она умерла, но тут ее выписали. Она, как и раньше, иногда звала меня к себе, но я уже училась в третьем классе и почти перестала заходить к ней. Я спросила: «А там, в больнице, давали этот рыбий жир?» Она покачала головой и горделиво прибавила, что у нее не та болезнь, которая лечится рыбьим жиром. После этого бабулю госпитализировали еще дважды и дважды выписывали. А потом она вдруг стала обычной бабулькой: начала копаться в саду, сметать с дорожек опавшие листья и баловать маленьких детей.

Контора

Он называл это конторой, но вообще это была просто беседка в парке.

В школе он практически не учился. Одевался в старую школьную форму. Не обычную, которая черная, а такую — лилово-коричневую, как фасолевая пастила. Проходя рядом с ним, можно было уловить запах нафталина.

Братец, как мы его звали, был не особо разговорчивым. «Поставить штампик?», «Рассчитайтесь, пожалуйста», «Ну и льет же сегодня» — пожалуй, только эти три фразы он и произносил. Даже в самую солнечную погоду следовало неизменное «ну и льет же сегодня».

В контору братец всегда приносил подушку дзабутон для сидения и тетрадь. Огрызком карандаша он выводил в тетради свои рисунки.

Братец не использовал подушку, а садился в позу сэйдза прямо на голую скамейку. Но если кто-то заходил в беседку, братец предлагал ему присесть на дзабутон — переворачивал подушку и подталкивал ее в сторону вошедшего. Я боялась разговаривать с братцем один на один, поэтому всегда ходила в беседку с Канаэ-тян.

Канаэ-тян была немного злюкой.

— А ну, скажи таблицу умножения на два! — например, командовала она братцу.

— Поставить штампик? — тихонько отвечал братец и умолкал.

Я ходила к братцу одна всего два раза. Первый раз был в тот день, когда по прогнозу обещали ужасный тайфун. Я очень беспокоилась за него и заглянула в беседку. Братца там не было. Второй раз был почти сразу после этого — я принесла братцу остатки школьного обеда. Положила ему на колени жареную булочку с сахаром, но он не стал ее брать, просто стряхнул. «Рассчитайтесь, пожалуйста», — сказал он. Я так расстроилась, что даже затопала на него ногами, мол, как же так, ведь я же специально не ела булочку, чтобы тебе ее принести… Братец здорово испугался, изо всех сил зажмурился и закрыл ладонями уши.

То, что он старше всего на четыре года, я узнала, только когда окончила начальную школу и пошла в седьмой класс. В то время братец уже перестал приходить в свою контору. Время от времени я сталкивалась с ним на улице. В ответ на мое «Добрый день» он спрашивал: «Поставить штампик?» Когда я говорила: «Не надо», он отвечал: «Что ж, рассчитайтесь, пожалуйста». И всегда после этого — независимо от того, кивала ли я, соглашаясь на его просьбу, или отрицательно качала головой, — уходил, заметно ускоряя шаг.

В Доме детского досуга проходила выставка рисунков братца, и мы с Канаэ-тян решили пойти. Всю поверхность альбомных листов заполняли нарисованные восковыми мелками животные, корабли в море, разные цветы. Я не могла оценить качество и не поняла, хорошие это рисунки или нет, но подумала, что они очень крутые.

Братца в итоге показали по телику, и он стал немножко знаменитым. Школьная форма осталась в прошлом — теперь он носил джинсовые комбинезоны и полосатые рубашки. Когда я встречала его на улице, он все так же спрашивал меня: «Поставить штампик?» В одну из таких встреч я не стала ему отвечать, а просто молча уставилась на него и смотрела не отрываясь, пока он не сказал: «Жареные булочки с сахаром очень вкусные». Этих слов я раньше никогда от братца не слышала. Не дожидаясь моего ответа, он поспешно ушел.

Братец умер в тридцать три года. После его смерти был опубликован альбом его работ, тираж которого, по слухам, распродался на ура. Я даже полистала альбом в книжном, но напечатанные в нем репродукции были неприятно плоскими по сравнению с оригиналами, которые я когда-то давно видела в Доме детского досуга.

Мозги

У Канаэ-тян была старшая сестра. Длинноволосая синеглазая старшая сестра. Хотя цвет глаз у нее был как у иностранки, плоское лицо имело совершенно японские черты.

— Она мне не сестра, просто чужой человек, — говорила Канаэ-тян иногда про свою старшую сестру. Канаэ-тян всегда была злюкой. Хотя разница между ними была два года, старшая сестра побаивалась младшей.

Их семья жила в двухэтажном доме. На первом этаже — гостиная и кухня, на втором — спальня родителей и детская комната. В родительской спальне стояла двуспальная кровать, по тем временам довольно большая редкость. Мы с Канаэ-тян любили пробираться туда украдкой и прыгать вдвоем как сумасшедшие на этой кровати.

В один из дней, энергично прыгая, мы вдруг заметили, что в дверях стоит старшая сестра Канаэ-тян. Она молча смотрела на нас.

— Только попробуй рассказать маме, сразу получишь! — угрожающе сказала Канаэ-тян сестре.

Та развернулась и быстро сбежала вниз. Через очень непродолжительное время на лестнице послышались шаги — это поднималась мама Канаэ-тян. Дверь распахнулась, но мы-то с Канаэ-тян, конечно, уже не прыгали на кровати, а с невинным видом сидели на полу, изображая, что играем в куклы. Мы успели заскочить в детскую и взять их, едва заслышали шаги.

Будучи изгнанными из спальни, мы пошли в детскую. Сестра была там. Со словами: «Вот сейчас и получишь!» — Канаэ-тян принялась ее щекотать. Я присоединилась. Поначалу это казалось обычной детской шалостью, но спустя некоторое время сестра Канаэ-тян начала вести себя странно. Сначала она судорожно смеялась, а потом вместо смеха стали раздаваться какие-то сдавленные звуки — не то всхлипывания, не то икота. В конце концов она повалилась лицом вниз на пол и застыла, растянувшись во весь рост. «Сестра щекотки боится», — коротко пояснила Канаэ-тян. Мы перевернули сестру на спину. Из уголка ее рта медленной каплей стекла слюна. Я немного успокоилась, увидев, что сестра дышит и глаза у нее открыты. Синие глаза, влажные от слез.

Через какое-то время после этого случая я заглянула к Канаэ-тян. Она как раз отправилась куда-то играть, и дома была только ее старшая сестра. «Зайдешь?» — спросила она, и я почему-то не смогла отказаться.

Мы поднялись в детскую, и сестра Канаэ-тян достала из ящика стола маленькую шкатулку. Раздался щелчок — это она открыла крышку. Внутри лежала желеобразная белесая субстанция. Когда я спросила, что это, она сказала: «Это мозги. Кукольные мозги. Вон той Тэмми, видишь? На полке».

Там, куда показывала пальцем сестра Канаэ-тян, лежала на полке кукла — блондинка Тэмми. В тот день, когда в родительской спальне мы делали вид, будто играем в куклы, Канаэ-тян играла именно с ней. «Все ты врешь», — сказала я. Сестра Канаэ-тян тихонько засмеялась.

Я кубарем скатилась по лестнице и выбежала на улицу. Даже не надела туфли как следует — бежала со смятыми задниками. Один раз туфля слетела у меня с ноги. Я в панике напялила ее обратно и побежала дальше. Кукольные мозги не были чисто белыми, по краям у них чернело что-то, похожее на грязь.

Певец в жанре энка

Черныш был настоящим зверем.

Черныш — так мы называем черного пса, которого держит Киёси Акаи. Сам Акаи зовет Черныша Джоном, но пес вообще ни капли не похож на Джона. Самая обычная черная псина, которую иначе как Чернышом и не назовешь.

Черныш много лает. Не только лает, но и кусает. Причем не прихватывает, дурачась, а кусает по-настоящему, всерьез. До крови. Народ каждый раз ходит орать на его хозяев, мол, что ж такое, кровь же идет, сделайте уже что-нибудь со своей собакой! Но Акаи и его мама выслушивают все жалобы с самым невозмутимым видом.

Они отпускают пса бегать без присмотра до самого вечера. И он методично бегает от дома к дому, будто патрулирует территорию. Сует нос в живые изгороди, что-то вынюхивает. Если попадешься ему на пути, облает тебя как бешеный. Если попробуешь убежать, погонится за тобой. А уж если погонится, то догонит и покусает.

Понятно, что Черныша у нас не любили. Бывало, какая-нибудь крупная собака начинала на него лаять, и все ее поддерживали, болели за нее. Черныш в такой ситуации обычно пару раз огрызался в ответ, а потом разворачивался и убегал. Сваливал, поджав хвост. «Так тебе и надо!» — кричали ему все вослед. Только вот большие собаки почти не попадаются тут у нас, так что Черныш в целом чувствовал себя полновластным хозяином.

Братья Симидзу разработали под предводительством старшего брата план по отравлению Черныша. Было решено начинить кусок мяса каким-нибудь детергентом и скормить его псу. Черныш сожрал мясо целиком, и ничего ему не сделалось. Детергент не подействовал.

Однажды Черныш поймал грабителя. Как раз когда квартирный воришка пытался забраться к соседям через дом от Канаэ-тян, Черныш залаял как бешеный. Вор в панике выскочил и кинулся бежать. И Черныш его укусил. Обычно он кусал и сразу же разжимал пасть, а тут вцепился воришке в ногу и не отпускал. Говорят, вор аж заплакал. Он плакал и все повторял: «Бо-ольно! Бо-ольно!»

— Размазня какая-то, а не грабитель, — сказали братья Симидзу. Но после этого случая план по отравлению Черныша было решено не приводить в исполнение.

Через три года после поимки грабителя Черныш умер. Он попал под самосвал на главной дороге. Акаи с сердитым видом выкопал псу могилу во дворе своего дома. Самого Акаи, кстати, как и его Черныша, у нас не любили, но на тот момент все ему немного сочувствовали. Зато потом, когда рядом с могилой Черныша у себя во дворе он поставил очень странную статую, все уже перестали ему сочувствовать.

Статуя была вылеплена из пластилина. Видимо, она должна была изображать Черныша. Но лепка не была сильной стороной Акаи, поэтому памятник у него получился сплюснутым, перекошенным и совсем не похожим на собаку. Под дождем и ветром пластилин долго не выдержал, и памятник взял и развалился на куски. Собрав эти куски, Акаи снова слепил из них статую. Она походила на Черныша еще меньше, чем прежняя.

Спустя несколько лет Акаи переехал. Ходили слухи, что он вырос, превратился в ужасно симпатичного молодого человека и заделался певцом в жанре энка. Но я не знаю, можно ли верить этим слухам или нет.

Директор школы

В нашем районе живет директор школы.

Директор собачьей школы.

В парке, куда все всегда ходят гулять с собаками, есть небольшая земляная площадка. Люди там двигаются по кругу, а собаки носятся зигзагами как заведенные.

Заметив испражняющегося на площадке пса или лающую на людей собаку, директор собачьей школы кидается к животному и приструнивает его громким «цыц». Он носит футболку с надписью на спине: «Собачья школа». А на груди у него написано «Директор». Директору за пятьдесят. Будние дни он в основном проводит на площадке.

Голова у него гладкая, как яйцо. Бывает, какой-нибудь ребенок подходит и говорит «Дяденька лысый». Директор улыбается в ответ. Со словами «хороший малыш» он гладит ребенка по голове. Но в глазах у него ни тени улыбки.

Я пару раз общалась с директором. Впрочем, не по своей инициативе. Как-то я пришла на площадку с собакой, и он издали приветственно мне поклонился. Пришлось кивнуть ему в ответ. Директор тут же к нам подошел. «Смешанная порода», — сказал он. Я еще раз неопределенно кивнула. Тогда он продолжил беседу: «Замечательно!» — и начал объяснять, что собаки, которых продают за баснословные деньги в петшопах, неправильные. «Правильные — как раз вот эти!»

Я не хотела вступать с ним в разговор, поэтому опять слегка кивнула и ретировалась. Я подумала, что он заговорил со мной, потому что я была с собакой, вот я и стала гулять в парке одна. Поначалу он ко мне не подходил, но во время очередной прогулки все-таки подошел:

— А что с вашей собакой? Заболела?

Я покачала головой. Путей к отступлению в этот раз не было.

У директора собачьей школы хорошо получается дрессировать собак. «Цыц!» — приструнивает он их, и собаки послушно выполняют его команды. Кажется, он даже дрессирует собак на заказ.

— У меня высокая помесячная оплата, — говорит директор. — Что поделаешь, я ведь индивидуальный предприниматель.

Я рассказала ему, что раньше жила тут одна зверская собака по кличке Черныш.

— Как же, знаю, Черныш, — ответил директор. — Собака Акаи.

Я очень удивилась, и тогда директор собачьей школы назвал себя по имени. Оказалось, что в то время, когда Черныш еще был жив, мы с директором учились в одной школе.

Он до сих пор злится на своего тогдашнего классного руководителя. Тот как-то заставил маленького директора три часа простоять в коридоре. Это было наказанием за то, что маленький директор подсыпал в туфли одной девочки из класса голубиные кости, которые долго специально для этого собирал.

— Зачем же вы это сделали?

— Знаете, поджаренные в глубоком масле голубиные косточки очень красиво хрустят. Так красиво, что заслушаться можно. И чем, скажите мне, эти косточки не знак любви и внимания? — убежденно ответил директор.

У директора собачьей школы есть жена и две дочери. Жена — адвокат, а обе дочери работают в банке.

— Жизнь у них такая скучная! — улыбается директор. Но в глазах ни тени улыбки.

Иногда директор собачьей школы носит парик. Каштановый, с косым пробором.

Закусочная «Любовь»

У тети из закусочной «Любовь» лицо демона.

Не в том смысле, что она страшная и ругается на детей. Просто у нее лицо — точь-в-точь как у демонов, которых рисуют на картинах. Но по характеру она гораздо спокойнее, чем кажется на вид.

Закусочная «Любовь» открывается в половину восьмого утра. Здесь подают завтраки по триста иен: две сдобные булочки и к ним холодный кофе. Кофе наливают из обычной, купленной в магазине картонной упаковки, поэтому он всегда холодный — и зимой, и летом.

В двенадцать наступает время ланча и комплексных обедов, каковых две разновидности: обед с гамбургером и обед с куриными фрикадельками. И то, и другое — быстрого приготовления, поэтому хотя один обед как будто гамбургер, а другой — как будто фрикадельки, на вкус они ничем не отличаются.

Вечером в закусочной время караоке. Клиентов почти никогда нет. По большей части тетя распевает песни сама. Двери в закусочной открыты настежь, и пение хорошо слышно на улице. Пока ночь нежна, тетя обычно поет «Случай с Франсин», а когда тьма сгущается, приходит черед романтичной песенной композиции «Самба белой бабочки» и трагичной — «Не покаяния ради».

В одиннадцать часов вечера закусочная «Любовь» закрывается. Рабочие часы с семи тридцати утра до одиннадцати вечера обусловлены распорядком жизни владелицы закусочной. Потому что помещение закусочной — это ее дом. После закрытия заведения тетя моет голову в раковине, потом обтирается влажным, хорошо отжатым полотенцем. Под конец расстилает матрас на приподнятом полу в коагари и ложится спать. Помещение дома-закусочной состоит из одной большой комнаты с кухонной стойкой, еще здесь есть туалет и раковина для мытья рук.

Тетины вещи — одежда, косметика, фотоальбомы — лежат в полупрозрачном пластиковом контейнере, задвинутом к дальней стене в коагари. В те редкие случаи, когда в закусочную набивается много народу и в коагари становится тесно, кому-нибудь из присутствующих волей-неволей приходится присаживаться на этот контейнер.

У тети есть дочь. Она иногда ночует у матери (то есть в закусочной «Любовь»). В такие дни дочь ложится спать на матрасе в коагари, а тетя кладет на пол тонкую бамбуковую циновку и спит под стойкой.

— Молодую девушку нехорошо класть на бетонный пол, еще застудит себе что-нибудь, — всегда говорит тетя.

Недавно меню закусочной «Любовь» расширилось. Вообще, изначально оно было основано на избытках продуктов, которые тетя использовала для приготовления собственных завтраков, обедов и ужинов. Иногда — но крайне редко — тете надоедало есть гамбургеры, фрикадельки и сдобные булочки, тогда в меню могли ненадолго появиться рис с карри, китайские паровые пельмени шаомай (разумеется, и то и другое — быстрого приготовления) и дынный хлеб. Но в целом круглый год основой ее рациона были гамбургеры, фрикадельки и сдоба.

Расширенное меню теперь включало тыквенное пюре, рисовую кашу и перетертый шпинат. А все потому, что у тетиной дочери родился малыш и остатки его детского питания (конечно же, быстрого приготовления) фигурировали в меню под красивым заголовком «Наши новые блюда!!!».

Люди тут у нас не ходят в закусочную «Любовь». Но изредка сюда по ошибке заглядывают какие-нибудь заплутавшие посетители, впрочем, спустя непродолжительное время они торопливо покидают закусочную. Как тетя добывает средства к существованию, остается загадкой.

Испорченная

Канаэ-тян совсем испортилась.

Окончив начальную школу и перейдя в седьмой класс, она вдруг начала носить длинные, до лодыжек, юбки, портфель у нее был плоский как блин, волосы она обесцветила перекисью до кукурузного оттенка.

В седьмом классе, когда мы с Канаэ-тян встречались на улице, я все еще могла окликнуть ее по имени, поболтать с ней. Но в восьмом она окончательно от меня отдалилась. Ее теперь окружала свита подобострастных девочек в таких же длинных, как у нее, юбках, и угодливых мальчиков, обильно напомаживающих волосы. Все потому, что Канаэ-тян теперь была «женщиной босса» байкерской банды, промышлявшей тут у нас.

С наступлением вечера у дома Канаэ-тян всегда появлялся мотоцикл. Я думала, что это за ней приезжает «босс», и даже из любопытства как-то раз подошла посмотреть. Но я ошибалась: боссы не опускаются до поездок к дому своей женщины.

Канаэ-тян бесстрастно восседала на заднем сиденье мотоцикла, обхватив за пояс байкера-старшеклассника — не босса, но изрядного верзилу. Она не надевала мотоциклетный шлем, и ее кукурузного цвета волосы развевались на ветру. Поединок за Канаэ-тян между «боссом» и верзилой, который всегда приезжал за ней на мотоцикле, произошел вскоре после этого. Слово «поединок» меня удивило.

А потом «босса» задержала полиция. Он оказался замешан в громком инциденте с групповой потасовкой, в которой погибло несколько человек. Одна девочка из класса рассказала мне, что его отправили в ДПЗ для малолетних.

«Босс» сменился, и свита Канаэ-тян поредела. К девятому классу вокруг нее вообще никого не осталось. Канаэ-тян покрасила волосы обратно в черный цвет. Только я подумала, что Канаэ-тян пришла в себя и сейчас серьезно возьмется за учебу перед поступлением в старшую школу, как она вместо бандитизма занялась беспорядочным сексом.

После десяти вечера на школьной крыше Канаэ-тян еженощно занималась добрачным беспорядочным сексом с мальчиками из школы — об этом мне рассказала соседка. «Особенно рьяно на крышу бегают Соэда-кун, Фукусима-кун и Симидзу-кун», — шептала соседка мне на ухо. У нее самой, кстати, не было детей старшего школьного возраста, и такая ее осведомленность об именах наших мальчиков меня удивила.

К моменту окончания Канаэ-тян девятого класса дурная слава о ней гремела на всю округу. Канаэ-тян пошла в частную старшую школу в другом городе, потом поступила в профтехучилище и выучилась на дизайнера одежды.

— Она ездила стажироваться во Францию, — рассказывала мне соседка. Другая, а не та, которая поименно назвала половых партнеров Канаэ-тян по добрачному сексу.

Канаэ-тян вернулась из Франции, и теперь у нее были розовые волосы. В разных журналах стали иногда появляться ее фотографии. В тридцать с чем-то она основала собственный бренд, а цвет ее волос за эти годы успел побывать красным, зеленым, золотым и белым. Недавно я встретила на улице соседку, и она сказала про Канаэ-тян «гордость отчего края». Та самая соседка, просветившая меня по поводу беспорядочного секса. Словосочетание «отчий край» меня несколько удивило.

Барак

В многоквартирном доме барачного типа жил дедушка-таксист. Дом этот был очень старым, и дедушка иногда хвастался, мол, его тут построили еще до революции, то есть до реставрации Мэйдзи. В этом полуразвалившемся бараке кроме дедушки других жильцов не было. Он занимал крайнюю левую из четырех квартир. В крайней квартире справа уже начали осыпаться стены и ободрался пол, дедушка ставил там свое такси.

Дедушка почти не работал. Он выезжал на такси от силы два раза в неделю. Выезжал обычно днем, а возвращался вечером.

Только один раз в году дедушка отсутствовал дома трое суток подряд. Это случалось в середине января, на так называемый малый Новый год. Утром в день отъезда дедушка лепил дюжину рисовых колобков и наливал в термос чай ходзитя. Еще он брал с собой вареные яйца и мандарины — того и другого по шесть штук.

Поставив сумку с провизией на пассажирское сиденье своего такси, он выезжал из дома в районе полудня. Всю вторую половину дня до вечера его такси колесило по микрорайону. Микрорайон у нас небольшой, чтобы его объехать, хватит и получаса, но дедушка делал в пути остановки: когда проезжал мимо парка, останавливался, чтобы передохнуть; когда проезжал мимо святилища, опять останавливался — отдыхал и там. Почти на целый час оставлял такси на задворках торговой улицы. И пока он передвигался таким образом, время шло и солнце садилось.

Хотя в такси никого кроме дедушки не было, необъяснимым образом из сумки один за другим исчезали рисовые колобки, а также вареные яйца и мандарины. Дедушка их не ел. Потому что он, как обычно, перекусывал на торговой улице в раменной «Пятый сын» — лапшой рамен и полпорцией чаофаня.

Когда наступал вечер, дедушка выезжал в сторону центральной автострады, и после этого в течение двух суток его никто не видел и не знал, где он и что делает. Ходили слухи, что однажды его заметили в районе города Кофу — он-де съехал там с автострады и направился в сторону гор. Но это не точно.

— И где же это вас, интересно, всякий раз носит? — в какой-то момент вроде как спросила его тетя из закусочной «Любовь».

— С девушками езжу прокатиться.

А девушки эти, утверждал он, живут в пустующих квартирах старого барака. Было их когда-то три, и все они умерли еще «до революции», но и сейчас продолжают обитать в бараке.

— Они, типа, привидения?

— Ну, может, и так… Девушки — они девушки и есть. Хоть прозрачные, хоть без рук, без ног — с ними все равно хорошо!

— И как это вы с троими сразу управляетесь, — заметила тетя из закусочной «Любовь».

Дедушка самодовольно расхохотался в ответ.

Собственно говоря, этот многоквартирный дом барачного типа был построен уже после войны, и, по данным регистрации и учета населения нашего района, которые я недавно внимательно изучила, в нем вообще уже никто не живет.

Но и после того, как я все это выяснила, дедушка продолжает жить в старом бараке.

— Может, вы, того самого, тоже привидение? — спрашивает дедушку тетя из закусочной «Любовь».

Дедушка хохочет и, отсмеявшись, отправляется в раменную «Пятый сын», где кроме обычной лапши с полпорцией чаофаня заказывает гёдза с душистым луком и маринованные побеги бамбука. По свидетельству очевидцев, он уписывает это все в мгновение ока.

Дежурство по Хатиро

Нам выпало дежурить по Хатиро два раза.

Когда это случилось первый раз, мне было четыре года, а во второй раз я была в третьем классе.

Кто будет дежурить по Хатиро, определяли с помощью лотереи. Поэтому были семьи, не дежурившие ни разу, а менее удачливым приходилось дежурить по нескольку раз. Больше всего, определенно, не повезло семейству Кавамата, которые жили через три дома от Канаэ-тян, — говорят, на их долю выпало одиннадцать дежурств.

Одно дежурство по Хатиро длилось три месяца. Все это время он жил в дежурной семье — его надо было кормить-поить и следить, чтобы он ходил в школу. Хатиро можно было привлекать к обычной детской помощи по дому, но заставлять работать вместо школы или эксплуатировать до позднего вечера запрещалось. Кроме того, нужно было давать ему карманные деньги.

Хатиро был очень прожорливым, и когда он поселялся в семье, расходы на питание взлетали до небес. Он плохо себя вел, поэтому дежурных родителей часто вызывали в школу и заставляли писать объяснительные записки.

А еще Хатиро за словом в карман не лез. У него на все был готов ответ, он мог любого заболтать, запутать и подначить на что угодно. Почтенный отец семейства, владелец раменной «Пятый сын» через чертово дежурство даже заработал психоневроз. Хатиро каждый день твердил ему, что его гёдза абсолютно безвкусны.

Хатиро был пятнадцатым ребенком в семье Сикисима, где до него успели родиться семь девочек и семь мальчиков. Такое количество ртов семья никак не могла прокормить, поэтому было решено, что домохозяйства в нашем микрорайоне будут поочередно брать над ним шефство.

Я рассказала только о недостатках Хатиро, но были у него и достоинства.

С его легкой руки прекрасно разрастались садовые травы, а еще он мастерски вырезал по дереву.

Когда Хатиро поселялся в доме, первым делом он сажал травы, поэтому на участках тех семей, в которых он жил, бурно произрастали просвирник, чабер, иссоп и огуречная трава. Никто не знал, как эти травы применять, и постепенно они превращались в густой бурьян.

Из дерева Хатиро мог, к примеру, вырезать сердце с очень точными анатомическими подробностями. Похоже, в семье Сикисима эта способность была наследственной. Но так как артефакт выглядел довольно неприятно, никто не хотел оставлять такое у себя дома.

Когда мы дежурили по Хатиро второй раз, он учился в старших классах девятилетки. Особых проблем от него не было, разве что он всегда подсматривал, когда я мылась в ванной, и если не понимал домашнего задания, то приходил и просил меня, третьеклашку, ему помочь. Вот, пожалуй, и все. Зато, если мы сталкивались на улице, он иногда угощал меня мороженым.

Дежурство по Хатиро продолжалось в нашем микрорайоне до тех пор, пока он не окончил девятый класс. После этого он начал работать в строительной фирме, совмещая работу с учебой в вечерней школе. Потом он поступил в университет, стал дипломированным архитектором, открыл собственное бюро и предложил сделать по льготному тарифу ремонт или реновацию тех домов, в которых жил во времена дежурства по Хатиро.

Можно сразу угадать, какие семьи приняли его предложение. Потому что на одной из стен и где-нибудь на ограде обязательно отыщется тщательно сделанное, очень реалистичное резное изображение анатомического сердца. Но многие семьи не готовы ни за какие скидки и льготы иметь такое у себя дома и отказываются от услуг Хатиро. Это дико его злит, и он тайком подсаживает каждой такой семье на задний двор большое количество далматской ромашки или, как ее еще называют, блохоморки. Блохоморка, которую используют в качестве репеллента, ужасно вонючая.

Заклинание

Кавамата вернулись всей семьей из Америки.

Дядя Кавамата и тетя Кавамата уехали в Америку сразу после свадьбы, у них был свой бизнес в Калифорнии, где они прожили десять лет. Накопив достаточное количество иностранной валюты, они закрыли бизнес и вернулись в Японию.

— Они там, между прочим, со знаменитостями из Голливуда были знакомы, — рассказывала мне соседка.

Ну и так как Кавамата вернулись из Америки, дети у них, естественно, были американцами. Их старшую девочку звали Дори, а младшую Роми. Дори было пять лет, Роми — два года. Они всегда ходили в одинаковых баретках.

Канаэ-тян живо интересовалась их семейством.

— Пошли пугать Дори. Пусть знает, какие японцы страшные! — сказала она.

И мы отправились вдвоем на площадку, где играла Дори.

Дори играла в песочнице. Она соорудила из песка большую горку и рыла в ней туннель.

— Ого, Дори! — делано восхитилась Канаэ-тян, подходя поближе.

Та, не обращая на нас ровным счетом никакого внимания, продолжала рыть туннель.

Вблизи горка выглядела так, что даже не верилось, что ее сделал маленький ребенок. Верхушка была плотной, хорошо утрамбованной, а крутые склоны — ровными и гладкими. Туннель тоже был не просто дыркой, а имел форму идеальной подковы.

Мы с Канаэ-тян забыли о том, что собирались пугать Дори, и изумленно воззрились на горку.

Дори сосредоточенно продолжала свое дело. Она достала лопаткой немного песка, откинула его подальше и утрамбовала стенки изнутри. После этого снова достала песок и кинула его в сторону. В какой-то момент стенки туннеля немного осыпались, и Дори подала голос:

— У-упс-с!

Мы с Канаэ-тян были в шоке.

— Что она сказала?!

— Может, заклинание?

Дори неторопливо и основательно исправила возникшие изъяны и снова принялась сосредоточенно рыть туннель. Но стенки снова осыпались. И она снова сказала:

— У-упс-с!

Мы с Канаэ-тян аж подпрыгнули. В итоге в тот день Дори сказала «У-упс-с» примерно двадцать раз.

На следующий день мы опять пошли на площадку. Дори тоже была там — рыла туннель. Она сказала свой «У-упс-с» семнадцать раз. Через день — девять раз. А еще через день было воскресенье, и мы не пошли на площадку.

С тех пор мы с Канаэ-тян всегда говорили «У-уп-с», когда закапывали в землю драгоценные секретики или когда возникала необходимость в действенном заклинании.

Кавамата довольно быстро освоились в нашем микрорайоне. И в какой-то момент тетя Кавамата стала назвать Дори и Роми — Мидори и Хироми. Все уже забыли, что когда-то они вернулись из Америки, но мы с Канаэ-тян продолжали частенько использовать заклинание «У-упс-с».

В последний раз оно понадобилось нам, когда мы были в третьем классе. Мы загадали, чтобы у нас поскорее выросла грудь, и каждая по двадцать раз с чувством сказала: «У-упс-с». Нам с Канаэ-тян очень нужна была большая грудь, чтобы сражаться с инопланетянами и зловещими сектантами.

Старик с тенями

Старик с тенями, как его называли, жил в особняке на отшибе. Особняк был большим, но вконец обветшавшим. В саду росли два банановых дерева и множество саговых пальм. Дядюшка-фермер, потомок крестьянской династии, рассказывал, что когда-то давно вокруг особняка были сплошь ухоженные травяные газоны.

Старик с тенями был обладателем двух теней.

Одна тень была послушная, вторая — непокорная.

Непокорная то налезала на послушную, то падала в другом направлении, то норовила принять форму, нисколько не соответствующую позе старика. Падая в другом направлении, она иногда приклеивалась к кому-нибудь другому и по три дня не отлипала. Однажды это случилось с Акаи, и он тогда ужасно намучился. Тень-то была стариковская и моментально уставала. Только Акаи начнет бегать, а тень уже задыхается и давай ему претензии предъявлять.

— Прикинь, она мне еще угрожает: ты, мол, смерти моей хочешь, прямиком в ад у меня пойдешь, — негодовал Акаи.

— Старик с тенями вообще-то барон, — рассказал как-то Хатиро. А еще он сказал, что в давние времена в особняке еженощно проводились балы. Аристократичные мужчины и женщины в вечерних платьях приезжали туда в конных экипажах.

— Конный-то экипаж видеть приходилось? — спросил он дядюшку-фермера, потомка крестьянской династии.

Дядюшка не ответил, только рыгнул разок.

Ходят слухи, что старик с тенями на самом деле уже давно мертвый. Ну а как — у живых по две тени не бывает, только у мертвецов. Следовательно, если к кому-нибудь его тень приклеится, то этот человек в течение десяти дней умрет.

Но Акаи вот не умер. Мало того, он со своим гадким Чернышом продолжал сеять повсюду зло.

Впрочем, в какой-то момент Акаи все же чуть не умер. Его сбила машина, и целую неделю он лежал без сознания. Все его оплакивали. Канаэ-тян притворялась, но Хатиро плакал искренне, от всего сердца. Акаи и Хатиро некоторое время назад удивительным образом стали задушевными друзьями. Может, потому что тут у нас их обоих на дух не выносили.

По прошествии недели Акаи пришел в себя.

— Я все время был в доме у старика с тенями, — сказал он, когда открыл глаза.

Все очень удивились.

В доме у старика с тенями Акаи каждую ночь танцевал на балу. Бесконечные венские вальсы, кадрили и фокстрот. Все женщины в вечерних платьях хотели танцевать только с Акаи. Разбираться с женщинами было очень утомительно. Старик с тенями не танцевал, а только потягивал, прихлюпывая, банановый сок через трубочку.

Через несколько лет после той аварии особняк старика с тенями снесли. Сам старик, которому на тот момент было уже сто три года, попал в элитный дом престарелых. Там его непокорная тень иногда перебегала к другим старикам, и те, как поговаривают, быстренько умирали.

Квартиры на шестерых

В жилмассиве на окраине селилось много семей из шести человек.

Например, там жили семьи, состоявшие из дедушки-бабушки, их сына с женой и двоих детей. Или семьи из двух родителей и четверых детей. А также семьи, включающие двоюродных братьев и сестер.

Почему-то семей из трех, четырех или пяти человек жило там очень мало. Девяносто процентов квартир в массиве были заселены семьями из шестерых.

Слухи о том, что число шесть имеет за границей плохую славу и считается несчастливым, распространяла жена вернувшегося из Америки Каваматы.

— Это же число Сатаны, — понизив голос, шептала она на ухо соседям.

Постепенно люди тут у нас перестали приближаться жилмассиву на окраине. Не только из-за слухов, которые распространяла жена Каваматы, но и потому, что с теми, кто туда заглядывал, все чаще стали случаться странные вещи. Например, у дяди Саваки начала очень быстро расти борода. Хоть он и брился утром, к вечеру у него на лице растительности вырастало до двадцати сантиметров. У сестрицы Арасимуры появились прудики на пятках. Сначала они выглядели как обычные водянки, но потом в них завелись головастики и прочая резвая живность. Старшая сестра Канаэ-тян неожиданно обрела способности медиума. На следующий день после того, как она побывала в жилмассиве, она вызвала дух принца Сётоку, потом — Леонардо да Винчи и под конец — императрицы Ян-гуйфэй и совершенно расстроилась.

— Наш мир болен, с ним что-то не так, — сокрушалась она.

Мне было любопытно, и я пошла в гости к Канаэ-тян, чтобы ее сестра вызвала для меня кого-нибудь.

— Вызови, пожалуйста, Янагию Кингоро, — попросила я.

Лицо сестры Канаэ-тян вдруг покрылось морщинами и сделалось как две капли воды похоже на лицо Янагии.

— Что ж ты, хозяюшка… — только и сказала она.

Когда я в полном восторге всем похвасталась, Акаи заявил:

— Вообще-то медиумы общаются с мертвыми, а твой Кингоро, между прочим, еще живой.

Я так удивилась, что побежала к сестре Канаэ-тян спросить, как такое возможно. Она не задумываясь ответила:

— Так он вот только что умер.

После того как все перестали ходить в жилмассив, он начал развиваться автономно. Жители построили себе школу, почтовое отделение, управу, торговую улицу, основали несколько компаний. Даже обзавелись собственной национальной валютой. На монетах было отчеканено страшноватенькое изображение: шесть голов на переплетенных шеях.

Прошло довольно много времени, наш микрорайон пришел в упадок, а жилмассив процветал. Он уже получил независимость, отделившись от Японии, и обладал боеспособной армией, которая время от времени проводила учения в Токийском заливе.

Но впоследствии проклятие жилмассива спало: у дяди Саваки прекратился буйный рост бороды, головастики из прудиков на пятках сестрицы Арасимуры отрастили ножки, превратились в лягушек и ускакали, а водянки перестали образовываться. И только старшая сестра Канаэ-тян сохранила способности медиума. В конце концов она даже прославилась как одна из великих итако, посредниц между живыми и мертвыми на священной горе Осорэдзан. Говорят, что и по сей день самым успешным ее спиритическим воплощением остается Янагия Кингоро.

Соперничество

Ёко-сан и живущая напротив нее Йоко-сан — соперницы.

Обе они, что тут у нас в диковинку, учатся не в обычной школе рядом с домом, а в частных женских гимназиях.

Директриса гимназии, в которой учится Ёко-сан, кажется, монахиня.

— Нашей директрисе лет сто, наверное, но лицо у нее такое гладкое — ни одной морщинки, — хвастается Ёко-сан.

А Йоко-сан от нее не отстает:

— Подумаешь, у нашего директора тоже лицо очень гладкое, и к тому же эта гладкость у него до самого темечка продолжается. Морщин, понятно, тоже ни одной.

Дело в том, что директор гимназии, в которой учится Йоко-сан, буддийский монах.

Девушки соперничают даже в одежде. Если Ёко-сан надевает модную мини-юбку с гольфами чуть выше колен, хвастаясь стройными ножками, Йоко-сан облачается в длинное приталенное пальто с воланами и, одолжив без спросу у младшего брата мужские полуботинки на каблуке, шествует в этом облачении по улице.

Они ровесницы. И к тому же родились в один день. Даже группа крови у них одинаковая. А еще они похожи как две капли воды.

— Хватит уже за мной все повторять!

— Что?! Это ты — хватит за мной все повторять!

С тех пор, как научились говорить, эти двое постоянно обмениваются упреками. Когда они случайно встречаются на улице, пространство между ними искрит от напряжения. Если по прогнозу погоды — засуха, люди тут у нас дежурят по очереди, чтобы, не ровен час, эти двое случайно не встретились. Потому что один раз в магазине канцтоваров у вокзала от этих искр и правда случился небольшой пожар…

После окончания гимназии Ёко-сан поступила в университет, а Йоко-сан сразу вышла замуж. Но муж Йоко-сан с первого взгляда влюбился в Ёко-сан, и очень быстро они начали тайно встречаться в укромных местах вдали от чужих глаз. Обладая феноменальным чутьем на все, что касалось Ёко-сан, Йоко-сан сразу догадалась, с кем та крутит роман. Все, кто жил в округе, замерли в ожидании. Какую месть уготовит Йоко-сан для Ёко-сан? Но, ко всеобщему удивлению, — словно очнувшись от морока — Йоко-сан была абсолютно спокойна. Теперь, когда они случайно встречались на улице, Йоко-сан всегда улыбалась и приветливо здоровалась, а кричащие наряды, в которые она облачалась, чтобы перещеголять Ёко-сан, сменились скромной, неяркой одеждой. Она почти не пользовалась косметикой и по выходным, прихватив корзину для пикника, отправлялась в парк, где неторопливо ела принесенные из дома онигири и кормила ласточек.

Ёко-сан не находила себе места. Это было невыносимо: она украла у соперницы мужа, и никакой реакции?! Она развесила по всему району листовки, в которых рассказывалось о ее порочной связи с мужем Йоко-сан. Более того, она анонимно позвонила в фирму, где он работал, и сообщила его начальству о происходящем. Ёко-сан была уверена: теперь-то последует хоть какая-нибудь реакция. Но Йоко-сан, казалось, не было никакого дела до неверности собственного мужа, поэтому на скандал рассчитывать не приходилось. Тогда Ёко-сан решила испросить помощи у духов и посетить храм в час быка. Не забыв взять с собой гвоздь проклятия длиной в пятнадцать сантиметров, она с искаженным от гнева лицом отправилась под покровом ночи в храм, чтобы наложить проклятие на свою соперницу: пусть та умрет, а Ёко-сан выйдет замуж за ее мужа и будет жить с ним долго и счастливо.

Видимо, проклятие подействовало. Только вместо Йоко-сан, на которую оно было наложено, умерла от сердечного приступа Ёко-сан, которая его наложила, — женщины были так похожи, что духи их перепутали.

Стоило Ёко-сан умереть, как Йоко-сан снова превратилась в злобную фурию. Она отсудила у своего, теперь бывшего, мужа компенсацию за моральный ущерб и начала торговать безнитратными фермерскими овощами. Дела у нее шли хорошо, бизнес процветал. Она купила два дома, две яхты и двух какаду. Иногда она срывалась на свою секретаршу:

— Почему ты во всем такая благоразумная? Даже в макияже! Какая же тоска жить без достойной соперницы!

Фея

Дом музыки располагался сразу за парком. Шоколадные стены, карминовая черепица, эркеры и дверь — светло-коричневые. Отнести этот непонятный дом к какому-либо архитектурному стилю было затруднительно.

Табличка с фамилией на нем отсутствовала. Когда наступало лето, в саду стеной вырастали подсолнухи, пышно зеленели камфорные и хурмовые деревья, лжеакация, метасеквойя. Сад был ухоженным, хотя мы никогда не видели, чтобы хоть кто-нибудь за ним ухаживал.

Попасть в Дом музыки можно было только в свой день рождения, но лишь при условии, что ты окажешься перед дверью ровно в три часа дня. В любое другое время дверь была наглухо закрыта.

— Ну и что там? — спросила я у Канаэ-тян.

Она моргнула два или три раза и ответила:

— Да ничего особенного.

За день до этого ей исполнилось девять лет. И хоть она и сказала мне, что ничего особенного там не было, глаза у нее неприятно бегали по сторонам. Казалось, она боялась, как бы чужие уши не услышали ее слова.

Примерно половина жителей нашего района уже побывали в Доме музыки. Но из всей этой толпы никто ничего конкретного о доме так и не рассказал. Дедушка-таксист назвал его обворожительным, Хатиро — прикольным, дядюшке-фермеру показалось, что он слышал трели соловья, а маленькая Дори Кавамата сказала: «Этот дом, он такой, очень у-упс-с!» И даже, как правило, разговорчивый Акаи только и смог выдавить из себя: «Там, типа, народная музыка играла. Хрень какая-то!»

На основании всех этих свидетельств можно было предположить, что в Доме музыки играет какая-то музыка.

— Ну ясно, что там играет музыка, он же называется — Дом музыки, — спокойно заметила сестра Канаэ-тян.

— Ага, но что там за музыка?

— Кто-то слышит одно, кто-то другое — каждый раз музыка разная. Ведь это музыка судьбы, потому что она и вправду вершит судьбы людей.

После этого мне так захотелось попасть в Дом музыки, просто ужас. Когда хозяйка закусочной рассказала, что на следующей неделе день рождения ребенка ее дочки, я договорилась взять малыша на пару часов. В нужный день ровно в три часа пополудни мы с ребенком стояли перед дверью Дома музыки.

Раздался щелчок, дверь отворилась.

— Я сопровождающий! — на всякий случай крикнула я в открытую дверь и боязливо ступила на порог дома.

Заиграла музыка. Это была песня о безнадежной всепоглощающей любви из кинофильма Тэрухико Сайго «Фламенко в свете звезды».

Целый час мы слушали эту песню. Потом ребенок начал капризничать, и нам пришлось уйти. Неужели «Фламенко в свете звезды» и есть музыка моей судьбы? Или судьбы ребенка? А может быть, эта песня вершит нашу с ним общую судьбу? Короче, я так и не поняла.

В какой-то момент дядюшка-фермер, потомок крестьянской династии, рассказал мне, что существует теория, будто в Доме музыки хозяйничает волосатая фея.

— Говорят, она ужасно волосатая, ну просто вся покрыта волосами! — говорил он, не переставая вертеть в руках свой искусственный глаз.

Кружок землекопов

Кто-то подкинул кучу любовных писем к дому дядюшки-фермера, потомка крестьянской династии. Целых шесть картонных коробок, под завязку набитых конвертами.

— Я вытащил несколько штук наугад и попробовал прочитать — дико скучно, — сплюнув, сказал куриный дядюшка.

Любовные письма, очевидно, подкинули ночью. Дядюшка услышал, что куры расшумелись, и пошел проверить, в чем дело. Он сразу заметил коробки, аккуратно стоявшие двумя башенками по три штуки, как храмовые подношения.

— Когда-то давно в таких случаях вызывали кружок землекопов, — сказал дядюшка.

Кружок землекопов?

Я вопросительно посмотрела на деда.

— Ну, обычный такой школьный кружок. На нем все время что-то закапывают.

— У нас в школе нет такого кружка.

Дядюшка кивнул:

— Сейчас нет, а в мое время был.

Он сказал, что землекопы, если их попросить, закапывают все, что хочешь. Старые дневники, от которых надо избавиться, ненужные кастрюльки для риса и тому подобное. Одежду, связанную с неприятными воспоминаниями, битые стаканы.

— Только биоотходы они никогда не закапывали.

— Биоотходы?

— Гнилую картошку там, мертвых аквариумных рыбок… А вот любовные письма их бы порадовали, да еще как! — мечтательно сказал дядюшка. Он явно тосковал по прежним временам.

— А что, младшеклассники правда могут выкопать нормальную яму?

Дядюшка пожал плечами:

— Ну что с детей возьмешь. Бывало, что-то целиком туда не помещалось и торчало из земли. А иногда весь закоп смывало дождем, если недостаточно глубокий был. Но кого это волновало? Нам нравилось смотреть на землекопов… на их маленькие напряженные спины, на то, как погружены они в свою работу… — В голосе дядюшки слышалась светлая грусть, что было ему совсем не свойственно.

Дядюшка рассказал, что, когда одна молодая особа отвергла его, он пробрался к ней в дом, похитил ее носки и отдал их землекопам.

— Так вы прямо как похититель трусов.

— Вот еще, — сказал он. — Трусы и носки — это две большие разницы!

Кружок землекопов закрыли, когда выяснилось, что они работают с биоотходами: кто-то обнаружил, что младшая группа закопала за школой женский труп.

— По правде говоря, труп этот не был биоотходом, — сказал дядюшка.

При ближайшем рассмотрении оказалось, что женщина мумифицирована и ей более двухсот лет. Когда дети нашли ее труп, они подумали, что это либо обломки воздушного змея, либо чей-то выпускной проект по предмету «рисование и рукоделие».

Мумию очистили от земли и пожертвовали районному Дому культуры и спорта. Она до сих пор там — можно на входе попросить ее посмотреть, и тогда вам ее покажут.

В конце концов коробки с любовными письмами, которые кто-то оставил у дома потомка крестьянской династии, забрал и закопал наш районный участковый. Оказалось, что в детстве он состоял в кружке землекопов. Участковый прочел несколько писем перед тем, как кинуть в яму.

— Это жесть, читать невозможно, — сказал он и сплюнул на землю.

По слухам, эти были письма, которые старик с тенями посылал своим многочисленным женам, но теперь, когда они глубоко в земле, точно установить это не выйдет.

Банан

Дядя Красная Туфелька всегда выглядел озабоченным.

Красного цвета у него была не только обувь, но и брюки. Волосы ниже линии ушей он гладко выбривал, а те, что сверху, ставил гелем для укладки так, что получался ирокез.

Цвет его обуви никогда не менялся, но фасон мог быть разным: иногда это были туфли, иногда — ботинки на шнурках или, в зависимости от сезона, красные пляжные шлепки.

Дядя не всегда жил тут у нас.

— Говорят, у него была собственная фабрика в Тюгоку, — сказала хозяйка закусочной «Любовь».

По слухам, эта фабрика перешла к дяде Красная Туфелька по наследству и производила плюшевых зайцев. Его предшественник, вдохновленный феноменальным успехом надувного негритенка Дакко-тян, решил воспользоваться удачным моментом и выпустил на рынок плюшевого зайчика по имени Пушан, который хоть и не мог сравниться по популярности с Дакко-тян, но тоже имел определенный успех. Вслед за Пушаном один за другим появились его игрушечные друзья: скользкий на ощупь лягушонок Прыган, щенок Полкан с запахом настоящей собаки и банан Банан, с которого можно было снимать плюшевую кожуру.

— Но этот как стал владельцем, так фабрика и разорилась, вот он сюда и приехал, — закончила свой рассказ хозяйка закусочной.

Оказываясь в закусочной «Любовь», дядя Красная Туфелька всегда пел под караоке песню «Не покаяния ради». «Между прочим, мою коронную…» — с плохо скрываемой досадой говорила хозяйка.

Существовало мнение, что дядя Красная Туфелька выглядит таким озабоченным из-за того, что в студии танцев, которую он открыл пять лет назад, дела шли не очень хорошо.

— А чего они там танцуют? — спросила я хозяйку.

— Понятия не имею. Банана-дэнс?

Каждый раз после того, как я встречала Красную Туфельку на улице, на следующий день со мной происходило что-нибудь хорошее. Однажды я нашла пятисотиеновую монетку. А до этого — выиграла бутылку кулинарного вина в лотерею, которую проводила местная бакалейная лавка. А еще до этого меня пытался снять один пикапер: «Может, выпьем чаю?» Он купил мне двенадцать упаковок жареной лапши в ларьке и подарил десять старых номеров журнала манги Shonen jump.

Дядя Красная Туфелька живет на третьем этаже своей танцевальной студии. Иногда он танцует прямо на улице. Однажды я увидела вблизи, как он это делает: держа одну ногу в воздухе, он пять раз быстро повернулся на другой ноге вокруг себя.

— Знаешь, как это называется? — спросила Мидори Кавамата, которая в тот раз была вместе со мной.

— Банана-дэнс?

— Нет, это гран фуэте.

Вскоре после этого студия танцев разорилась. На первом этаже открылся филиал закусочной «Любовь». Помещение на втором сдали под офис. А на третьем и по сей день живет Красная Туфелька. Иногда я вижу, как он крутит свои гран-фуэте на улице. Дядя выглядит при этом ужасно озабоченным, но его пируэты восхитительны.

Повелитель мух

— А что тут у нас, на деньги вообще играют? — спросил меня недавно сюда переехавший Сакаи-сан.

За азартные игры тут у нас отвечает Круглый, местный дядька-букмекер, который развернул свой бизнес на дальней окраине. Круглым его прозвали за круглый живот и круглые очки. Он специализируется на игре «мухи на свиньях». В каждом раунде участвуют четыре свиньи, и выигрывает та, на которую сядет больше мух.

— Свиньи? Мухи? — Сакаи аж вздрогнул от неожиданности.

У Круглого была хорошо развита динамическая острота зрения — он распознавал мух в полете и умел точно определять их количество. Разумеется, он мог бы контролировать ситуацию с помощью видеорегистратора, но в этом почти никогда не возникало необходимости.

На следующий день после нашего разговора Сакаи отправился к Круглому и его свиньям. Он не возвращался до поздней ночи.

— Ну как, выиграли? — спросила я его наутро.

Он развернул передо мной веером пачку купюр. Толщина пачки была где-то около сантиметра. Он спросил, не хочу ли я сходить к Круглому вместе с ним, но я отказалась. Потому что один раз Канаэ-тян чуть ли не силком меня туда затащила, и в итоге я лишилась трех тысяч иен. Я тогда еще училась в школе, и для старшеклассницы это был тяжелый финансовый удар.

Сакаи каждый день подолгу проводил время у Круглого на дальней окраине. Он начал одеваться в дорогую одежду, теперь его часто посещали разные девушки, а у дома стояло несколько иномарок.

Так как Сакаи слишком много выигрывал, бизнес Круглого стал приходить в упадок. Если верить слухам, получалось, что Сакаи жульничает, но поймать его за руку никак не удавалось.

В какой-то момент Круглый просто куда-то исчез. Владельцем бизнеса, разумеется, стал Сакаи. Он тут же затеял на дальней окраине масштабную реконструкцию. Построил там ночное кабаре, крайне подозрительный бар, бассейн и ресторанчик-одэнья, где всегда подавали вкусный одэн. Свиней, которые во времена Круглого выступали нагишом, новый владелец одел в курточки, расшитые золотыми и серебряными узорами. На главных воротах теперь красовалась бронзовая свиная голова, усаженная маленькими бронзовыми мухами.

Это было так отвратительно, что никто из нашего района к тому месту и близко не подходил, но заезжий клиент валом валил. Налицо было падение нравов, и инициативная группа во главе с хозяйкой закусочной «Любовь», директором собачьей школы и Хатиро организовала протестный альянс и вывела народ на демонстрацию. Никакого эффекта это не возымело.

В один прекрасный день все вдруг заговорили о том, что Круглый вернулся. А еще через несколько дней Сакаи-сан пропал без вести. Бизнес снова начал приходить в упадок, пока наконец не превратился в то, чем был раньше: в небольшой загон со свиньями и мухами на дальней окраине города.

По прошествии довольно долгого времени я решилась спросить у Круглого, что же все-таки произошло. И он рассказал мне всю правду. Желая отомстить Сакаи, под покровом ночи он пробрался к обидчику в дом и ударил его ножом с размаху в самое сердце. И тогда случилось что-то странное: Сакаи превратился в гигантскую тучу из нескольких десятков тысяч мух, которые, описав широкий круг, разлетелись в разные стороны.

— Я тебе говорю: это был повелитель мух, собственной персоной! Поэтому мне и не вменили убийство, — добавил Круглый и похлопал себя по круглому животу.

А бронзовая свиная голова в память о повелителе мух была перенесена в дом Круглого и до сих пор пылится там на антресолях.

Настольный бейсбол

Не так давно Киёси Акаи и Митчио начали после уроков наведываться в спортивный центр позади вокзала. Они шли туда прямо после школы с ранцами, даже домой не заходили. Сначала они всем говорили, что занимаются там пинг-понгом, но потом у нас было несколько занятий по пинг-понгу на физкультуре, и оказалось, что эти двое явно не знают правил, — получается, они нам нагло врали.

— А ну признавайтесь, что вы там делаете? — донимала их Канаэ-тян.

Но мальчишки будто в рот воды набрали. Тогда, прихватив меня, она отправилась на разведку в спортивный центр.

Мальчишек внутри не было, хотя мы с Канаэ-тян осмотрели каждый уголок. Выйдя на улицу, мы увидели кошку которая шла по забору.

— Брысь, — сказала Канаэ-тян и прогнала кошку. Потом поманила меня, мол, сюда, сюда, и свернула куда-то вбок.

Вдоль стены спортивного центра тянулась узкая тропинка. Мы какое-то время шли по ней, пока не услышали странный звук, как из громкоговорителя. Дойдя до двери, перед которой выстроились в ряд горшки с вечнозеленой родеей, мы заглянули внутрь и увидели Акаи и Митчио — они стояли на полусогнутых возле какого-то стола.

— Настольный бейсбол! — крикнула Канаэ-тян.

Хотя игра, в которую играли мальчишки, к бейсболу не имела никакого отношения. Больше всего это было похоже на пинбольный аппарат, в котором нужно загонять шарики в дырки. В то время тут у нас эта игра была очень популярной. На один раунд за пятьдесят иен игрок получал десять шариков, но, начав играть, остановиться было невозможно — у всех моментально возникала зависимость. У младшеклассников быстро заканчивались деньги, а вместе с ними и игра. Но со взрослыми, которые попадались на эту удочку, иногда происходили ужасные вещи. Не один и не два человека заработали через это дело инвалидность.

— Эй! Только попробуйте пожаловаться учителю! — закричал Митчио.

А Акаи даже не посмотрел в нашу сторону, так он был сосредоточен на игре.

— Интересно, — пробормотала Канаэ-тян, — вряд ли у Акаи и Митчио есть деньги, чтобы столько играть!

Она была права. Только сейчас мы заметили, что чуть в стороне от мальчишек стоит какой-то малыш и каждый раз, когда заканчивается раунд, подает им очередные пятьдесят иен. Мы никогда раньше его не видели.

— Тут что-то нечисто, — снова пробормотала Канаэ-тян и проскользнула в дверь.

Тот, кого мы приняли за маленького ребенка, при ближайшем рассмотрении оказался большой птицей. Но вместо четырех птичьих у нее было пять человеческих пальцев, и лицо тоже было скорее человеческим.

— Брысь! — крикнула Канаэ-тян, точно так же, как на кошку, только в десять раз громче.

С шумом захлопав крыльями, птица улетела. Акаи и Митчио ошалело смотрели на нас, будто только что очнулись от какого-то страшного сна. Оказалось, что за каждые полученные пятьдесят иен они должны были дать птице клюнуть их в задницу.

— Тьфу ты, очередной извращенец, — сплюнула Канаэ-тян и быстро забрала у мальчиков пятидесятииеновые монетки, которые те все еще продолжали держать в руках.

«Это не извращенец, это птица», — хотела сказать я. Но побоялась Канаэ-тян и не сказала.

После этого случая Акаи и Митчио какое-то время не ходили в школу. Учитель сказал, что у них ветрянка, но много лет спустя Акаи раскрыл мне секрет: у них с Митчио по всему телу вскочили нарывы в форме птичек, поэтому им пришлось ждать, пока все заживет.

Пытки

Митчио все время твердил о бронзовом памятнике, который он хочет, чтобы ему обязательно поставили.

— Что нужно для этого сделать? — спросил он у учителя.

Учитель отнесся к его вопросу серьезно.

— Есть два способа, — ответил он. — Можно стать очень известным, и тогда люди поставят тебе памятник. Или разбогатеть, и тогда за свои деньги можно поставить памятник самому себе, прямо у собственного дома.

Мы все посмеивались над Митчио у него за спиной. Единственной, кто не смеялся, была старшая сестра Канаэ-тян.

— В наши дни у детей совсем нет амбиций: мало кто из них хочет, чтобы ему поставили памятник, — сказала она.

— Ты так говоришь, будто ты сама и не ребенок вовсе, — заметила на это Канаэ-тян. В ее голосе слышалась скрытая угроза, но вместо того чтобы, как обычно, стушеваться, старшая сестра просто на это не отреагировала.

А ближе к концу года мы обнаружили, что Митчио и старшая сестра Канаэ-тян готовят государственный переворот, рассчитывая на то, что им поставят памятник.

Поползли слухи.

— Готовят переворот? Это как?

— Заключают пакты, подписывают секретные протоколы и тому подобное.

— Говорят, что они построили склад с бомбами и боеприпасами.

Старшая сестра Канаэ-тян и Митчио продолжали вести обычную жизнь, как ни в чем не бывало. Канаэ-тян сказала, что наш учитель сделал им предупреждение.

— А где находится их склад с бомбами? — спросила я.

Канаэ-тян не знала где. Она допытывалась у своей сестры, но та ни в какую не сознавалась. Это бесило Канаэ. Отсутствие веских улик не позволяло учителю принимать решительные меры.

Правительство было свергнуто вскоре после Нового года. Специальные выпуски всех газет пестрели громкими заголовками: «Гостелекорпорация пала под натиском повстанческих отрядов, президент взят в заложники».

Вступили в силу законы военного времени. С утра и до самой ночи по государственным телеканалам крутили скучнейшие видеосюжеты, снятые повстанцами. Канаэ возмущалась, что отменили передачи «Советы для ЗОЖ» и «Ланч сараримана». Неужели она их смотрела? Трудно в это поверить.

Весной восстание было окончательно подавлено. Президента освободили, и все стало как прежде. Мы так и не узнали, какую роль во всем этом сыграли (если вообще сыграли) старшая сестра Канаэ-тян и Митчио.

Они исчезли вскоре после того, как восстание было подавлено. Но через полгода вернулись в школу. Сестра Канаэ-тян выкрасила волосы в ярко-рыжий цвет. Митчио носил под мышкой трубу и постоянно выбивал носком ботинка какой-то ритм.

Канаэ-тян донимала сестру расспросами, но та не обращала на нее ровным счетом никакого внимания.

Мы слышали от жителей соседних домов, что оба они — Митчио и сестра Канаэ-тян — прошли через пытки.

— Вас жестоко пытали? — спросила я Митчио шепотом во время утренней линейки.

Он покачал головой и сказал, что ему было очень даже приятно. Впрочем, что именно было приятно, он не смог объяснить.

В конце концов ему так и не поставили памятник. Но зато через пятьдесят лет появилось целых три монумента в честь старшей сестры Канаэ-тян. И ни один из них не имел ни малейшего отношения к государственному перевороту.

Ловля окуней

Похоже, в нашем городке объявился дипломат. Об этом нам рассказал Хатиро.

— Какой еще дипломат? — сплюнув, спросила Канаэ-тян.

— Ну такой, типа, который посредничает между двумя странами, член дипмиссии, типа, — ответил Хатиро, но Канаэ-тян этот ответ не удовлетворил.

— Как-то неопределенно.

— Ну такие уж они, эти дипломаты.

— А его кто-то видел вообще, дипломата твоего?

— Вроде дедушка-таксист сказал, что несколько раз его возил.

— Так у дипломата же должна быть машина с водителем. Какой-то неправильный этот дипломат, точно поддельный! — рассудила Канаэ-тян.

Но дипломат вовсе не был поддельным. Вскоре рядом с домом дедушки-таксиста построили посольство, во дворе которого стояла теперь машина с водителем. Над посольством подняли необычного вида флаг, и туда начали ежевечерне приезжать разные иногородние незнакомцы.

Но что удивительно, в городе не было никого, кто бы толком разглядел этого дипломата. И дедушка-таксист тоже.

— Ну, в зеркало-то, положим, я видел, что там вроде как человек сидит, но ни лица его не помню, ни во что он был одет, ни какой у него голос. Вообще ничего, — сказал он, пожав плечами.

Говорили, что дипломат любит ловить рыбу и каждое воскресенье отправляется на искусственное озеро, поймает там пару-тройку окуней и выпускает обратно в воду.

— А что, у нас в городе есть озеро? — спросил Акаи, и тут же начался спор.

Кто-то говорил, что озеро было всегда, кто-то возражал, что отродясь никакого озера здесь не было. Все так распалились, что чуть не завязалась перестрелка.

Цена муниципальных облигаций рухнула, организованная преступность процветала, все больше молодых людей отказывались нести военную службу, и отток населения заметно увеличился.

Никто еще не успел осмыслить ситуацию, как люди начали уходить с поверхности земли, ища надежного укрытия в подвалах и пещерах. Посещать школу стало опасно для жизни, и дети делали это все реже. Впрочем, учителей осталось так мало, что было уже все равно. Сбиваясь вместе по возрастному признаку — от подростков до совсем маленьких детей, — банды молодняка схлестывались друг с другом, сжигая в огне клановых войн все вокруг и опустошая город. Единственное, что еще работало на поверхности, была закусочная «Любовь», куда теперь зачастили драгдилеры, в открытую торгующие героином и амфетамином, и прочие подозрительные личности. Кажется, единственное, что осталось неизменным, — это ежевечернее исполнение хозяйкой песни «Не покаяния ради» под караоке.

Прошло десять лет, миновало двадцать, время текло, и наш городок превратился в город призраков. Но дипмиссия продолжала активно работать. Необычного вида флаг развевался над ней, рея в воздухе, и черная машина с шофером поблескивала свежей краской.

А потом в один прекрасный день все вдруг стало как прежде.

Улицы города были вычищены от мусора, заново открылись школы, немощные, изможденные жители сделались молодыми и здоровыми. Муниципальные облигации и военная служба были полностью упразднены.

Начали распространяться слухи о том, что дипломат на самом деле был внеземным пришельцем, который проводил на земле эксперимент по массовому гипнозу. Однако узнать, правда ли это, не представлялось возможным. Некоторые утверждают, что по воскресеньям дипломата все так же можно увидеть на берегу искусственного озера — он сидит там и ловит окуней. Но никто до сих пор не удосужился это проверить.

Курлы-курлы

Вспышка болезни определенно началась сразу после майских праздников. Первый случай голубиного вокалиоза диагностировали у дядюшки-фермера, потомка крестьянской династии, но болезнь заметили не сразу, и она успела прогрессировать.

— Курлы-курлы, — дядюшка без конца курлыкал и ворковал, лежа на больничной койке.

При голубином вокалиозе человеческая речь трансформируется в голубиное курлыканье и воркование, а в особо тяжких случаях человек начинает напоминать голубя внешне и вести себя как голубь. Болезнь очень контагиозна, заболеваемость среди тех, кто ухаживает за больным, приближается к ста процентам.

— Если у вас симптомы вокалиоза, не выходите из дома!! Сделайте тест и при подтверждении диагноза без промедления госпитализируйтесь в спецкорпус! — призывали громкоговорители, установленные на крыше фургончика муниципального отдела по связям с общественностью, разъезжавшего по улицам нашего района.

Но если симптомы легкие, достаточно просто молчать, чтобы никто не догадался, что у тебя вокалиоз, и многие так и делали.

— Еще чего! Знаете, какая в этом спецкорпусе еда отвратная, — наставительно говорил нам Акаи с видом авторитетного эксперта. А экспертом он заделался на основании того, что стал невольным свидетелем метаморфозы, произошедшей с дядюшкой-фермером — тот превратился в человека-голубя буквально у него на глазах.

— Сперва выпячивается грудь колесом, как у голубя. Глаза становятся большими и круглыми, а потом появляется эта птичья походочка. В начале каждого шага голова смещается вперед и фиксируется, а тело ее как бы догоняет — человек реально чапает как голубь, — брызжа слюной, восторженно объяснял Акаи.

Мы все жутко напугались, и только старшая сестра Канаэ-тян выглядела невозмутимой.

— Грудь выпячивается и глаза становятся большими? — задумчиво пробормотала она. — Хорошая болезнь, я б заболела.

Но главная проблема заключалась в том, что человек начинал думать как голубь. Бог с ним, что ты одно за другим откладываешь яйца, закакиваешь все вокруг своим пометом, летаешь где попало и жрешь насекомых, так у тебя еще и мозги голубиные.

А это означает, что ты утрачиваешь способность думать наперед. И можешь жить только прямо здесь и прямо сейчас. Через несколько месяцев после начала вспышки голубиного вокалиоза наш район приобрел совершенно кошмарный вид. Все вокруг валялось как попало, за временем никто не следил, работа везде застопорилась. Но когда ты болеешь вокалиозом, тебе плевать на все с высокой колокольни. А к тому моменту уже не осталось никого, кто бы им не болел. Так что люди радостно жили в этом бедламе и чувствовали себя отлично.

«Давайте делать детей! Давайте клевать жуков и червяков!» На волне всеобщего энтузиазма рождаемость в этот период и правда взлетела к небесам.

Но голубиным вокалиозом болеют только один раз, следовательно, после того как все им переболели, выработался коллективный иммунитет. Где-то через полгода не было зафиксировано ни одного нового случая заболевания, и постепенно все вошло в обычную колею. Мы старались лишний раз не напоминать друг другу, что вытворяли во время эпидемии, так что в итоге товарищеский дух и солидарность жителей нашего района очень даже укрепились.

И только один человек во всем городе так и не заболел вокалиозом — это был Киёси Акаи. Акаи очень от этого страдал. Тот факт, что он-то как раз и должен был заболеть одним из первых, только усугублял его положение.

Заметив его страдания, все принялись его поддразнивать:

— Ну и маленькие же у тебя глазки, Акаи.

Это говорилось потому, что, даже когда мы выздоровели, у нас у всех глаза после вокалиоза остались большими и круглыми. А дядюшка-фермер больше всего любил подловить несчастного и начать расписывать ему прелести голубиной походки. Акаи ничего ему не отвечал, только смотрел исподлобья, как тот ловко хватает пальцами проползающих мимо червячков и отправляет прямиком в рот (еще один остаточный симптом вокалиоза). Выглядело это довольно аппетитно.

День спорта

— Скоро у нас будет день спорта, — сказала мне Канаэ-тян с таким видом, как будто это был большой секрет.

Последний раз день спорта в нашей школе проходил три года назад. Мероприятие спонсировал полицейский участок, и, должно быть, по этой причине основной упор был на боевые искусства и стрелковый спорт. Первый приз получили сразу три ученика нашей школы: Киёси Акаи по дзюдо в весовой категории до тридцати килограммов, Дори Кавамата среди каратистов в соревнованиях по ката и старшая сестра Канаэ-тян во внешкольном турнире по стрельбе из пневматической винтовки. Неожиданно успешное — после всего лишь одного года тренировок — выступление сестры Канаэ-тян привело к тому, что из полицейского участка прислали вербовщика. Но тщетно.

— Я буду работать медиумом и общаться с обитателями мира мертвых, — недвусмысленно сказала она ему.

Ее родители украсили пневматической винтовкой вальтер, из которой она так хорошо стреляла на турнире, стену гостиной. А когда на следующий год к ним в дом забрался грабитель и взял родителей в заложники, пришел черед Канаэ-тян стрелять из винтовки. Она сорвала ее со стены и в два счета уложила молодчика на пол, выведя ситуацию из тупика.

— Видишь, не только ты умеешь управляться с пневматической винтовкой! — торжествующе сказала она потом своей старшей сестре.

И только после этого мы поняли, что все это время Канаэ-тян ей завидовала. Кстати сказать, во время происшествия с грабителем ее сестра была в горах в закрытом тренировочном лагере со своими дружками-медиумами.

В этот раз спонсором дня спорта выступил известный тут у нас банк «Марунака». Организаторы планировали устроить день открытых дверей и проводить мероприятия на территории банка. В программе были соревнования на лучшую оценку кредитного риска по ссуде и лучшую стратегию по предотвращению мошенничества при переводе прямых депозитов, чемпионат по чековому клирингу, конкурсы на лучший маркетинг финансовых услуг и на лучшего анимированного маскота для рекламной кампании.

Самым популярным оказалось соревнование по пересчету денежных купюр. Все хотели записаться на участие, все тянули руки и кричали: «Я, я, я». Акаи, Митчио и остальные кричали так громко, что окно в классе треснуло. В итоге пришлось прибегнуть к методу «дзянкэн»: определить будущих участников по результатам игры «камень, ножницы, бумага». Когда в итоге этих двух дружков не выбрали, они в бешенстве затопали ногами, так что даже одна доска в полу треснула.

Канаэ-тян не хотела принимать участие ни в каком из соревнований, она ни разу не подняла руки и осталась абсолютно невозмутимой, даже когда ее определили в участники соревнования по пересчету денежных купюр. Она сидела и что-то старательно писала в своей тетрадке, изредка поглядывая на беснующихся мальчишек.

— Что это ты там пишешь? — спросила я.

— Составляю свой воображаемый инвестиционный портфель, — сказала она.

Канаэ-тян работала над своим инвестиционным портфелем начиная с третьего класса. На данный момент в нем было уже тридцать миллионов иен с небольшим.

— А начинала я со вклада всего лишь в десять тысяч иен в один вымышленный фонд, — с гордостью объяснила мне Канаэ-тян.

— Так что, эти тридцать миллионов лежат у тебя в банке на счету?! — изумилась я.

Она презрительно фыркнула:

— Я же сказала: воображаемый портфель.

— Это как разбогатеть, когда играешь в «Монополию»?

— Не совсем так, но и не то чтобы совсем не так, — подытожила она и, отвернувшись от меня, снова занялась своей тетрадкой.

Я пригляделась и заметила, что у нее в ушах наушники. Она слушала радио.

День спорта состоялся осенью, и в этот раз победителями вышли взрослые. Они виртуозно пересчитывали купюры, оказались на голову выше детей в маркетинге финансовых услуг, да и почти во всех других видах соревнований. Детям, конечно, было очень обидно. Только Роми Кавамата сумела получить награду, заняв второе место в конкурсе на лучшего анимированного маскота со своим «завороженным морским зайцем». Первое место занял директор собачьей школы (бывший), который, разумеется, нарисовал собаку.

— Отстой! — возмущались дети. — Собака-маскот — это вообще позапрошлый век!

Но ничего не поделаешь, жюри сплошь состояло из банковских служащих. Канаэ-тян не принимала участия в соревнованиях, полностью посвятив себя дневной торговле акциями. В итоге по результатам дня она значительно увеличила собственный капитал, перевалив за отметку пятьдесят миллионов. Треснувшие стекло (в окне) и доску (в полу) так никогда и не заменили, и они служат памятником Банковского дня спорта, ни одно из мероприятий которого не было связано с физической активностью.

Плоды

К нам переехала принцесса.

— Так это ж обычная бабулька, — со смехом сказали Митчио и Киёси Акаи, но мы, девочки, так не считали и решили устроить за принцессой слежку.

Принцесса жила в северной части района в уютном одноэтажном домике, в саду которого цвели рождественские розы, а ветви шиповника образовывали маленькие арки. Стены домика были выкрашены в светло-зеленый цвет, а входная дверь — в шоколадный.

Принцесса по утрам занималась садом, а после обеда ходила за покупками на рынок, грелась на солнышке в парке, изредка заглядывала в закусочную «Любовь», где беседовала с хозяйкой за тарелкой полуфабрикатного плова из морозилки. Она возвращалась домой засветло, задергивала кружевные занавески и включала свет. Подготовка к ужину занимала у нее где-то около часа, вкусные запахи выплывали из дома и плыли по саду. Сквозь полупрозрачные занавески было видно, как принцесса стряпает и накрывает на стол. Окончив свой одинокий ужин, она убирала и мыла посуду, потом садилась с книжкой в кресло-качалку.

Все это нам удалось установить в результате почти целого месяца слежки. Днем мы ходили в школу, поэтому, чтобы понять, как устроен дневной распорядок принцессы, мы, по очереди сказываясь больными, пропускали уроки и ежедневно за ней следили.

— Что и требовалось доказать! — заявила Канаэ-тян. — Только принцессы могут так строго придерживаться распорядка.

Для нас, девочек, принцесса будто сошла со страниц книги сказок. В детстве ее воспитывала мышь, а потом, когда она выросла, к ней посватался сын жабы. Преодолев на своем пути немало трудностей, она наконец встретила принца и вышла за него замуж, затем бросила его и следующие пятьдесят лет жила в свое удовольствие, ни в чем себе не отказывая, и даже стала криминальным авторитетом. Но в один прекрасный день ей все это осточертело и она бесследно исчезла. Поползли слухи, что принцесса умерла, и вот через столько лет она неожиданно объявилась тут у нас и поселилась в маленьком уютном домике вдали от принцев и мафиози.

— Ну просто идеальная жизнь!

— Ага, она и за принцем замужем была…

— И кучу денег заработала…

— И втаптывала в грязь мужчин, но они все так же ходили за ней табунами…

— Подожди, но разве она не должна быть ростом в один дюйм?

— Так она же с принцем развелась, потому что после свадьбы неожиданно начала расти и доросла до обычных человеческих размеров.

— Это все вранье, — сказала старшая сестра Канаэ-тян.

Она предостерегала нас, чтобы мы не верили в сказки. Но ее никто не слушал. Нас волновало совсем другое. Например, где и как можно познакомиться с принцем? Как отделаться от сына жабы? Как становятся криминальными авторитетами? Чтобы узнать ответы на эти вопросы, мы старались каким-нибудь — да буквально любым — способом оказаться поближе к принцессе. Впрочем, таких смельчаков, чтобы напрямую к ней подойти, среди нас не было. И мы просто обалдели, когда увидели, как Дори Кавамата идет по улице вместе с принцессой и спокойно с ней о чем-то разговаривает.

— А что, эти дети тут живут? — спросила принцесса у Дори, имея в виду нас.

Дори в смятении кивнула.

— Мне показалось, — продолжила принцесса несколько свысока, — что тут у нас отчего-то совсем не встретишь развитых детей. — Она слегка пожала плечами и ушла, так ни разу не удостоив нас взглядом.

Только после этого Дори призналась нам, что принцесса занимала дом по соседству с ними все то время, пока Кавамата жили в Америке. Каждый вечер к ее дому подкатывали «роллс-ройсы» и «ягуары», и звук вылетающих при откупорке шампанского пробок был слышен даже на улице.

— Дори, расскажи, — попросила Канаэ-тян, сгорая о любопытства, — о чем вы сейчас разговаривали?

— Я узнавала у нее, как отравить человека так, чтобы никто не догадался, кто это сделал.

Если верить Дори, в Америке ходили упорные слухи о том, что на заднем дворе принцессиного дома в Калифорнии закопано как минимум десяток трупов. Тем не менее принцесса сказала Дори, что давно встала на праведный путь и никого в нашем городке убивать не собирается.

— А ты, что ли, хочешь кого-то убить?

— Ага. — Дори засмеялась. — Двух человек бы точно убила.

Много лет спустя серийный убийца отравил десятки людей по всей Японии. Принцесса к тому времени уже давным-давно умерла, но Дори была жива и здорова. Это случилось в тот урожайный год, когда ветви фруктовых деревьев в саду семьи Кавамата гнулись под тяжестью плодов почти до земли.

Белый голубь

Старшая сестра Канаэ-тян во время школьной экскурсии подобрала что-то странное.

Это была не большая поездка, а маленькая экскурсия. Даже не надо было ехать на автобусе. Просто вышли из школы и пошли на северо-восток, откуда начинался подъем на гору Огондзан, что значит «Золотая гора». А оттуда — вверх по горной тропе. Гора эта невысокая — всего триста метров. От школы до ее подножия — где-то час ходьбы. От подножия до вершины — еще полтора часа.

У старшей сестры Канаэ-тян в классе не было ни одного друга. Все дети шли группками, распевая песни, болтая и смеясь, бегая друг за другом и получая нагоняй от учителя. И только сестра Канаэ-тян шла сама по себе, хмуро уткнувшись взглядом себе под ноги.

— Иди к нам! Вместе веселее! — в который раз до нее донесся обращенный к ней (по просьбе учителя) бодрый голосок старосты Ямагами.

Но она с испуганным видом замотала головой. Старосты хватило на семнадцать попыток, после чего сестру Канаэ-тян оставили в покое.

А все дело в том, что прошлой ночью ей приснился вещий сон. В этом сне была маленькая старушка и превосходивший ее по размерам раз в десять старик. Старик пытался раздавить старушку ногой, но она каждый раз проворно ускользала, при этом высоко подпрыгивая и паря в воздухе. Наконец в полном изнеможении старик опустился на землю. И тогда, не мешкая ни секунды, старушка взяла тонкую-претонкую иголочку и ткнула ею старика в самое уязвимое место, так что он чуть не умер.

— Жизнь в браке — это прекрасно! В любой момент можно вот так вот взять и сделать друг другу очень больно, — произнесла старушка.

Эта пожилая пара уже давным-давно отметила пятидесятую годовщину свадьбы и преодолела большую часть своего совместного жизненного пути от «они жили долго» до «умерли в один день». И все же они всегда были настороже и не упускали возможности смертельно уязвить друг друга, даже теперь. Эти двое регулярно, примерно раз в неделю, являлись во сне к сестре Канаэ-тян.

Раненный иголкой старик открыл рот и начал выдувать большой пузырь. Этот пузырь, похожий на мыльный, все раздувался и раздувался, пока сестра Канаэ-тян не увидела в нем картину, предвещавшую ей, что на горе Огондзан она найдет и подберет что-то очень странное. Но если кто-то заметит, как она это подбирает, она не сможет владеть этим безраздельно, поэтому сестра Канаэ-тян и не отзывалась на призывы старосты Ямагами.

Когда они добрались до вершины, подошло время обеда, и все достали свои коробочки с обэнто. Канаэ-тян сыграла с сестрой злую шутку и тайком подменила содержимое коробочки, положив туда вместо куриного филе во фритюре, кусочка омлета и рисовых колобков вонючие ферментированные бобы натто с горчицей. Сестра заметила это почти сразу, как вышла из дома, едва добравшись до первого перекрестка на пути в школу, но ей было совершенно все равно: она хотела как можно скорее начать поиски той странной вещи, которая явилась ей в вещем сне. Она оставила обедающих одноклассников и углубилась в лес по звериной тропе.

В какой-то момент тропа закончилась. Вокруг царил полумрак. И тут она заметила впереди мягкое сияние. Казалось, оно идет из бамбуковой рощи.

«Что? Мне хотят подсунуть лунную принцессу Кагуя? Да она мне на фиг не нужна», — возмутилась сестра Канаэ-тян.

Приглядевшись, она, однако, увидела, что свет идет не от бамбука, а от длинного мягкого стебля, внешне напоминающего садовый шланг. Она вырвала стебель из земли и разломила его пополам. Из разлома появилось нечто дурно пахнущее, белое, напоминающее очертаниями голубя. Но оно не было птицей, как не было оно ни божеством, ни демоном — просто какое-то вонючее голубеобразное существо. Сестра Канаэ-тян достала свою коробочку обэнто, вывалила на землю бобы и вместо них положила это дурно пахнущее нечто.

На обратном пути в школу сестра Канаэ-тян снова шла в полном одиночестве, и ее одноклассники теперь уже намеренно старались к ней не приближаться, так плохо от нее пахло. Вернувшись домой, она открыла коробочку, и вонючее голубеобразное принялось порхать по ее комнате. Было ясно, что если Канаэ-тян его обнаружит, то сразу выкинет, поэтому сестра решила хранить свою находку в коробочке. Более того, она решила не расставаться с коробочкой и везде носила ее с собой — брала ее в школу, на прогулку, в кино, и дома тоже была с ней неразлучна.

Со временем белое голубеобразное нечто начало расти. Когда оно перестало помещаться в коробочку обэнто, сестра Канаэ-тян стала выпускать его на свежий воздух. Оно всегда возвращалось и тихонько стучалось в окно, пока она не впускала его в комнату.

Взрослея, странное нечто меняло цвет и форму: из белого голубя оно превратилось в гигантского зеленого кузнечика, а потом — неожиданно — в человекоподобное существо. Оно продолжало дурно пахнуть, но, когда сестра Канаэ-тян одевала его, в одежде оно становилось похоже на мальчика примерно ее возраста.

Сестра Канаэ-тян называла этого мальчика «старина». По несколько раз на дню она окликала его:

— Ну что, старина! — и гонялась за ним по комнате, а иногда, подкравшись, нападала сзади, пытаясь ткнуть его тонкой-тонкой иголочкой в самое уязвимое место.

Но мальчик был проворным и легконогим, так что ей почти никогда это не удавалось. И чем старше он становился, тем реже она достигала своей цели.

Выкармливать молодого человека стало значительно проще, когда Канаэ-тян уехала учиться во Францию. До этого старшая сестра Канаэ-тян прятала его на чердаке, но теперь, когда комната ее сестренки освободилась, она поселила его там, и в дневное время они без конца занимались сексом. Родители Канаэ-тян и ее сестры, в отличие от своих дочерей, были людьми добродушными и бесхитростными и не замечали присутствия молодого человека в доме.

Юноша превратился в молодого мужчину, затем в мужчину средних лет, а сестра Канаэ-тян вступила в четвертый десяток.

— Ну что, старина, — сказала она как-то раз, — может, поженимся?

Мужчина средних лет согласно кивнул. К тому моменту старшая сестра Канаэ-тян уже была известной прорицательницей итако на горе Осорэдзан и общалась с обитателями мира мертвых, передавая их послания живым. Зарплата постоянно росла, денег куры не клевали. Она построила для себя и своего мужчины средних лет прекрасный дом прямо у подножия горы. Мужчина, кстати, больше не вонял, и даже совсем наоборот — источал запахи столь приятные, что неизменно пользовался большим успехом у молодых женщин и девушек, приезжавших получить через его жену очередное послание от своих умерших родственников. Сестра Канаэ-тян, разумеется, знала обо всех его любовных похождениях, но, во-первых, выяснять отношения было муторно, а во-вторых, мужчина средних лет даже не был настоящим человеком — так, странное нечто, некогда подобранное в лесу. В общем, она его не трогала.

В тот год, когда ей исполнилось шестьдесят, на Земле ожидали столкновения с огромным метеоритом. Еще за год до этого физики рассчитали траекторию его полета и определили место, куда он упадет. Это была гора Огондзан — много лет назад именно там побывала сестра Канаэ-тян со школьной экскурсией.

Сестре Канаэ-тян снова приснился вещий сон. В этом сне ее мужчина средних лет успешно спасал Землю от падающего метеорита.

Проснувшись, она пересказала ему свой сон и спросила, что он об этом думает. Он прослезился, а потом сказал:

— Мне грустно расставаться с тобой. Но я остановлю метеорит.

Едва вымолвив это, он превратился в то самое белое нечто, напоминающее по форме голубя, которым был вначале. Белый голубь взмыл в небо. Он взлетал все выше и выше, становясь все больше и больше, и наконец, достигнув невероятных размеров, вышел в открытый космос, столкнулся там с метеоритом, и оба они рассыпались в пыль.

Старшую сестру Канаэ-тян везде теперь встречали рукоплесканиями, ее провозгласили народным героем и по всей стране поставили ей бронзовые памятники. С детства она мечтала об этом, но теперь, когда в ее честь действительно поставили памятник, и не один, в ее сердце не было радости. С тех пор она вела тихую, скромную жизнь, полную дум о странном нечто, которое было и исчезло без следа. Превратившись из мужчины средних лет в белого голубя, оно обрело характерную вонь. И до самой своей смерти старшая сестра Канаэ-тян мечтала хоть один раз вновь почувствовать этот запах.

Content

Каваками Хироми Люди тут у нас

Секрет

Куриный ад

Бабуля

Контора

Мозги

Певец в жанре энка

Директор школы

Закусочная «Любовь»

Испорченная

Барак

Дежурство по Хатиро

Заклинание

Старик с тенями

Квартиры на шестерых

Соперничество

Фея

Кружок землекопов

Банан

Повелитель мух

Настольный бейсбол

Пытки

Ловля окуней

Курлы-курлы

День спорта

Плоды

Белый голубь