Д. Мэйо

Персидская гробница

Э. Эронс

Тигровая Луна

Г. Кемельман

Ребе едет в отпуск

Д. Мэйо

Персидская гробница

1

Вдоль пыльной дороги тянулись допотопные печи для обжига кирпича. Над высокими трубами курился дымок, кругом высились горы бурой и красной глины, отвалы золы, кучи гравия и булыжника. Среди неуклюжих сооружений прилепились хибарки курильщиков опиума и землянки бродяг. Все вместе взятое производило зловещее впечатление.

Капитан Махмуд из полиции Тегерана отошел от печи, тень которой скрывала лежащее тело, вытряхнул из мятой пачки сигарету и взглянул вдаль.

— Никогда не видел, чтобы человека душили колючей проволокой, — заметил его пожилой напарник. — Что за жуть?

— Зато помогает развязать язык.

— Полагаете, он из местных?

Капитан пригнулся, разглядывая колею от шин.

— Нет, сюда ею привезли на машине…А манера действительно варварская…

Это место имело мрачную славу. Не всякий соглашался здесь работать: копать, формовать и обжигать приходилось не столько глину, сколько перегнившие тайком зарытые останки. Капитана это раздражало. Он глубоко затянулся, ожидая возвращения машины, посланной за фотографом.

Тени труб падали на кучи гравия, словно гигантские клинки. Далеко на севере проступали заснеженные горы. Зеленоватое утреннее небо смахивало на гладь пруда у мечети.

Высоко над головами щебетали ласточки, тени их стремительно расчерчивали озаренную зарей землю.

* * *

Чарльз Худ подошел к зданию фирмы «Кристби». Вывеска гласила: «Аукционы антиквариата». Внутри ощущалась атмосфера близкой беды. Каждый выглядел слишком спокойным и беззаботным и держался с неестественной веселостью, скрывавшей нервное напряжение.

— Доброе утро, мистер Худ, — церемонно поклонился привратник, подозрительно буравя его взглядом, словно ожидая неприятностей. — Дивный будет денек, сэр.

— Доброе утро, Хакер.

Поднявшись по лестнице, Худ предстал перед столом мисс Куэйн, весьма независимой девицы, которая лишь устало улыбнулась.

— Как добрались?

— Неплохо. Что нового, Изабель?

— Ничего хорошего. Шеф только что говорил с Римом и теперь ждет вас.

Она посмотрела за спину Худа, тот повернулся и увидел выходящего из соседней комнаты старшего аукциониста Уолтера Янга — добродушного здоровяка с громадными ручищами. Тот мрачно хмыкнул:

— А вот и Чарли! Человек ниоткуда, неуловимый, как лунный свет, но все-таки наш человек.

— Привет, Уолтер! Повернись-ка ко мне, посмотрим, смогу ли я что-то прочитать на твоей физиономии сфинкса?

Янг ухмыльнулся, избегая смотреть Худу в глаза. В кабинете второго человека в «Кристби» Ричарда Остина раздался телефонный звонок, и дверь тотчас захлопнули. Янг молча удалился, Изабель покосилась на Худа и спросила:

— Хотите кофе?

— Пожалуй, рановато.

— О, вас приглашают! — Изабель засуетилась, нажала одну кнопку, потом другую. — Пройдите, пожалуйста.

Пропустив его, она поспешно отступила.

Гильдерштейн стоял у стола в глубине.

— Чарльз! Господи, да проходите же!

Зал был одним из красивейших в Лондоне: расписные панели, камин от Эдама, потолок работы Анжелики Кауфман, обширный эркер как раз за спиной Гильдерштейна. Весь он был густо увешан картинами и забит антиквариатом. Не слишком живописным дополнением к этому изобилию служили груды газет и телеграмм на столе.

— Когда же это кончится? Телефон звонит не переставая! Вечерние и утренние газеты, шведское посольство, бразильское посольство! — Гильдерштейн обошел стол и протянул руку. — Рад вас видеть.

Худ привык видеть Гильдерштейна невозмутимым, как скала Гибралтара. Этот человек славился своим редкостным чутьем, вот уже двенадцать лет агентство под его началом процветало. Но сейчас на щеках горел нездоровый румянец, под глазами темнели мешки.

— Газеты читали?

— Статью в «Экспресс», озаглавленную «Хаос в „Кристби“». Что же случилось?

Гильдерштейн предложил ему сесть и сам с тяжелым вздохом опустился в кресло, прикрыв глаза.

— Ничего подобного я никогда не видел. Никогда! Просто кошмар, другого слова не подберу! Разумеется, мы никому ничего не объясняли. Просто когда объявили номер очередного лота, извинились и сообщили о снятии его с торгов. Выглядело это, конечно, ужасно неловко, но такое вполне в порядке вещей. Естественно, возникла пауза, потом поднялся шум. Ничего особенного. Но кое-кто из публики начал возмущаться и раздувать скандал. Сначала их было только двое, причем женщину никто никогда раньше не видел, потом к ним присоединились другие.

Тут черт принес четверых американцев, а те нюхом чуют сенсацию. Они подлили масла в огонь: публика имеет право знать, в чем дело, и мы и глазом не успели моргнуть, как начался настоящий бедлам.

Я попытался навести порядок в зале, но было поздно. К величайшему сожалению, персонал вовремя не сориентировался, так что следующих лотов под рукой не оказалось. Дьявол, прошло не меньше двадцати минут, пока их подготовили. Понятия не имею, как такое могло случиться. Мы проводим внутреннее расследование. Кошмар, просто кошмар! Ведь на аукционе присутствовали герцог и целых шесть послов!.. Мы полагаем, этот скандал — часть какого-то заговора, и шум в зале подняли не случайно. Двое из крикунов пробрались в соседнюю комнату и опрокинули поднос с бокалами шампанского.

— Что-что?!

— Видимо, это стало сигналом. И в зале начался разгром: все вскочили, полетели стулья, началась потасовка, опрокинули один из столов с напитками… Можете представить, какой раздался грохот! И тут начался ад кромешный!..

Гильдерштейн помолчал и закурил.

— В газетах пишут, что в давке пострадали жена пэра и две богатые дамы из Южной Америки. И они не преувеличивают. А дочке шведского посла порвали платье и сломали лодыжку.

— Черт побери!

— Это вероломный удар в спину, Чарльз, заранее спланированный и коварный.

— Кого-то задержали?

Гильдерштейн мрачно покачал головой.

— Никого. Как только началась общая свалка, все незаметно ускользнули. И никаких следов, представляете?! Остались только американцы, они люди известные: Бэтмен, Льюис… Но они утверждают, что протестовали в порыве возмущения, и возможно, это в самом деле так. Полагаю, они тут ни при чем.

— Значит, вас обложили со всех сторон, — протянул Худ.

— Похоже. И это только начало.

Худ только что вернулся из Соединенных Штатов. Пришлось вылететь туда пару дней назад, когда в «Кристби» впервые высказали сомнения по поводу лота, вокруг которого поднялся такой ажиотаж.

Шкатулка слоновой кости размером тринадцать дюймов на семь была исключительным раритетом, соединяя два различных стиля: поздний романский и ранний византийский. Это делало ее связующим звеном между двумя эпохами искусства. Слухи о ней дошли до «Кристби» из Нью-Йорка. Владельцем шкатулки оказался американец греческого происхождения, некто Контос, из Инглвуда, штат Флорида. Отставной шестидесятилетний брокер охотно показал ее нью-йоркскому агенту «Кристби». Тому удалось заставить старика сознаться, что куплена «эта штука» была у старьевщика за десятку.

Гильдерштейн протянул Худу пачку, тот кивнул и достал сигарету.

— Но кто за всем этим стоит?

— Кто бы им ни был, он явно хочет нас уничтожить. Все прекрасно рассчитано и мастерски исполнено. Ведь появление шкатулки не сопровождалось обычными россказнями, что неизвестный коллекционер решил расстаться с жемчужиной своей коллекции. С таких историй начинаются все грандиозные аферы. Вначале слухи, потом оказывается, что владелец желает остаться неизвестным, чтобы не платить больших налогов. Или до смерти боится ограбления. Или он иностранец, а из его страны запрещен вывоз антиквариата. Или не хочет, чтобы пошли слухи о его финансовых проблемах… Или распродажа коллекций обанкротившегося частного музея…

Ну, разумеется, всегда есть куча документов. Вон в том шкафу целая полка каталогов частных коллекций, все фальшивые. А иногда — находка «только что с раскопок». Если мошенник увидит, что его подделки расходятся не хуже, чем самоделки Доссена, Ван Меегерена или Рухомовского, будьте уверены — «уникумы» начнут появляться один за другим. А в нашем случае — ничего подобного! Вещь единственная и неповторимая. Но какой тонкий расчет: чтобы добиться успеха, умнее всего изготовить «связующее звено» — вещь ожидаемую, но еще не обнаруженную. Вроде той самой шкатулки.

— Но почему слоновая кость? Странный выбор.

— Напротив, очень тонкий! Для экспертизы слоновой кости так и не придумали достоверных методов, идет ли речь о возрасте или чем-то ином. Ее можно просто оставить на солнце, и достаточно древний вид обеспечен. Того же результата можно добиться, если прогреть ее в духовке, заполнив жаровню сосновой хвоей. Можно завернуть в кусок кожи и закопать. А если собрать настоящую древнюю пыль — скажем, поскрести обломок античной слоновой кости — и втереть ее в трещинки вашей подделки, ни один эксперт не сможет уверенно сказать «да» или «нет». Труднее всего подделать естественный износ. Тот, кто сделал шкатулку, — большой мастер своего дела.

— Это не первый случай.

— Нас просто засыпали блестящими подделками! И это губит фирму! Конечно, мы содержим штат экспертов, но не по всем вопросам. Ведь просто невозможно скрупулезно проверять каждый экспонат, никакого времени не хватит! Клиенты просто перестанут к нам обращаться, ведь аукционы проводим не только мы. Да и расходы на экспертов слишком велики. Вы знаете, какая в нашем деле конкуренция?!

Гильдерштейн резко отодвинул стул и зашагал к дверям.

— Пойдемте!

В элегантно обставленной комнате с высокими узкими окнами стояли несколько шкафов со стеклянными дверцами и четыре массивных старомодных сейфа.

Гильдерштейн открыл один из них и вынул амфору с изображением конного лучника.

— Греция. Пятый век до нашей эры.

Протянув амфору Худу, он повернулся к шкафу, где рядами стояли пузырьки и бутылочки, и выбрал одну из них. Кисточкой в пробке, он мазнул по изображению лучника, подождал и протер пятно тряпкой. Поперек сосуда расплылось безобразное пятно.

— Подделка, — горько кивнул Гильдерштейн. — Не слишком хорошая. Вместо глазури — синтетический лак, который легко снимается растворителем.

Он вернулся к сейфу.

— А взгляните на это…

Ту же операцию он проделал с небольшой этрусской вазой. Растворитель на орнамент не подействовал.

— Подлинник? — спросил Худ.

— Да нет, тоже подделка, но классом выше. Я бы сказал, гораздо выше. Глазурь из гидроокиси магния, не растворяется практически ничем. Но в процессе обработки глазурь собирается к основанию и ручкам, опытный эксперт может это заметить — именно так мы эту подделку и разоблачили, черт бы ее побрал!

Из следующего сейфа Гильдерштейн достал серебряную плакету с тонко гравированной сценой распятия.

— Пятнадцатый век. Символ мира, к которому прикладывались пилигримы. Великолепная вещь, верно?

— Безупречная.

— Увы, их поцелуи оказались не слишком рьяными. Бесчисленные прикосновения губ изнашивают серебро мягко и нежно, а здесь заметны следы шлифовки, — он поморщился и добавил: — Фальшивые поцелуи святыни, можете себе представить?

Пришла очередь женского портрета на стене.

— Великолепный Хальс.

— Пожалуй, — осторожно согласился Худ.

— Прошел четыре экспертизы — и все же оказался поддельным. Большая часть полотен Хальса до сих пор в частных коллекциях. Но кто-то очень ловко их копирует. Распознать почти невозможно.

— Но вы сумели?

— Тут просто повезло. Тетка Остина живет в Вашингтоне и знакома с владельцем оригинала, — Гильдерштейн сердито раздавил окурок в пепельнице. — А в том сейфе — венецианский кубок пятнадцатого века, прекрасной сохранности. Вот только золотая финифть на кубке — стоматологический компаунд под напылением и лаком. Редкая по тонкости работа. При мысли, как мы рисковали с этим кубком, волосы встают дыбом.

Вернувшись в кабинет, Гильдерштейн выдвинул нижний ящик стола, извлек из него рифленую серебряную вазу с ручками в виде голов туров и осторожно водрузил ее на стол.

Худ небрежно скользнул по ней взглядом.

— Так… Бирмингемская работа…

— Персия эпохи Ахеменидов. Пятый век до нашей эры. Бесспорный подлинник.

— Не вижу связи.

Гильдерштейн тяжело взглянул ему в глаза.

— Ее нам предложил тот же посредник, который наградил «Кристби» поддельным венецианским кубком. В Париже его считают «темной лошадкой», у него редко появляется что-нибудь стоящее. Мы решили сделать все, что в наших силах, чтобы определить происхождение подделок. Рассчитывали, что мошенник клюнет, узнав, что кубок продан на аукционе за приличную цену. Пришлось купить его самим под вымышленным именем. И вот теперь — персидская ваза. Возможно, в качестве приманки.

— В каком смысле?

— Мы убедимся, что вещь подлинная, станем брать все, что он предложит, и влипнем так, что потом не выпутаемся.

— Вы хотите сказать, если выяснить, кто ему подсунул вазу, он и будет источником подделок?

— Вот именно. Кто-то явно собрался разделаться с нами. Доказать публике нашу неразборчивость как в подлинности выставляемого на продажу, так и в источниках его приобретения. Еще один скандал вроде вчерашнего — и репутации «Кристби» конец. Совет директоров в полном составе висит на телефоне с самого утра, как только вышли первые газеты.

Гильдерштейн снова закурил и устало откинулся на спинку.

— Чарльз, я прошу вас немедленно лететь в Париж и разобраться, кто стоит за всем этим.

Ничего другого Худ и не ожидал. Не случайно именно его, а не нью-йоркского агента отправили выколачивать информацию из Контоса. Неприятные задания такого рода были его специальностью, никто не мог с ними справиться лучше него. Во всяком случае так полагали в громадном синдикате, известном под названием «Круг». Туда входила и фирма «Кристби».

Не глядя на Худа, Гильдерштейн долго молчал, попыхивая сигаретой, и наконец сказал:

— Поездка может быть опасной…

Он явно недоговаривал, но расспрашивать не было смысла — это Худ прекрасно понимал.

— Я согласен.

— Отлично! — Гильдерштейн поспешно нажал кнопку селектора. — Изабель, пригласите Остина и Хефнера, и прихватите свой блокнот. Да, и предупредите мисс Прайс, чтобы нас ни под каким видом не беспокоили, даже если окажется, что жене французского посла поставили вчера фонарь под глазом!

2

Когда американцы облюбовали «Тревел клаб», качество подаваемого «мартини» заметно ухудшилось.

Худ следил, как бармен смешивает ему первую сегодняшнюю порцию. В баре кроме него было еще только двое. За зеркальными стеклами по Елисейским полям двигался плотный транспортный поток, но внутрь не проникало ни звука.

— Оливку, сэр?

— Конечно.

Худ пригубил коктейль, устроился поудобнее и закурил. Весь день на ногах, но похвалиться нечем. Никто из солидных антикваров понятия не имел о персидской вазе, и вообще за последние месяцы всплыли всего два персидских раритета, оба первых веков нашей эры: терракотовая чаша и агатовая печать. Их дальнейшую судьбу проследить не удалось.

В баре Худ поджидал Майка Мерсье, агента «Круга» в Париже — уже два дня они работали вместе. Выяснилось, что антиквару Пероне, про которого рассказывал Гильдерштейн, принадлежит солидный магазин в лучшей части рю Фюрстенберг. Мерсье удалось познакомиться с работавшей там блондинкой лет тридцати пяти, со вкусом одетой, разговорчивой и при этом весьма недоверчивой.

Из нее удалось вытянуть, что вазу принес какой-то американец, но большего он не добился. Пожилой владелец магазина прихварывал, поэтому с недавних пор делами заправлял новый партнер — корсиканец Сарду.

— Похоже, компания у него крутая, — добавил Мерсье. — И сам он на учете в полиции.

Сарду жил за счет азартных игр, торговли крадеными машинами и прочих темных дел. Похоже, антикварный магазин служил ему лишь удобным прикрытием…

Мерсье появился, когда Худ уже допивал первую порцию.

— Прошу прощения: час пик. Что пьете? «Мартини»? Мне то же самое.

В прошлом регбист, Мерсье выглядел весьма внушительно: громадный, краснолицый, с ранней лысиной и могучей челюстью. Устроившись за столиком, он наспех поделился с Худом новостями. Три антиквара, с которыми он разобрался за день, не имели отношения к персидским раритетам. Худу тоже нечем было его порадовать. И оба согласились, что пока не продвинулись в расследовании ни на шаг.

Мерсье задумчиво вертел пустой стакан.

— Блондинка кое-что мне рассказала… Сарду бывает в одном заведении в Сен-Жермен де Пре. Там у него девица, о которой блондинка отозвалась не слишком лестно. Как она говорит, из тех, что только помани…

— Так и сказала? — хмыкнул Худ.

Мерсье усмехнулся:

— Неплохо, правда?

— Как называется заведение?

— «Ле Клю». Может, займемся?

— Что это даст? Нас время поджимает. Лучше заняться самим Сарду. Это я беру на себя.

— Договорились.

Мерсье же предстояло выяснить все, что можно, насчет Пероне.

Худ решил встретиться с Сарду в «Ле Клю». Мерсье предупредил его:

— Атмосфера там довольно специфическая. Когда-то там собиралась молодежь, но последнее время их сменили девочки по вызову. Владелец в прекрасных отношениях с полицией. Впрочем, месяцев шесть я туда не заглядывал.

— Ладно, разберемся.

Условившись, кого Худ спросит, и пропустив по второму «мартини», они расстались. Худ зашагал к отелю, наслаждаясь прекрасным парижским вечером. Он думал, что в последнее время город как-то поблек. Ничего похожего на привычную живость, непредсказуемость и темперамент. Жизнь медленно затягивалась тиной. Идеи, новшества — все теперь приходило извне. Невольно вспоминалась дерзкая предприимчивость лондонцев, не говоря уже об энергии, которой бурлил Вашингтон.

А здесь бросались в глаза маленькие магазинчики, пивные бары — копии английских, театрики с нью-йоркскими и лондонскими шоу. Мелькали странные прически и мини-юбки, но не просматривалось ничего французского. Похоже, французы стали подражать банальностям со всего света.

Поднявшись в номер, Худ полежал в ванне, дождался десяти и отправился на другой берег Сены. Заведение под вывеской «Ле Клю» располагалось на улице Драгунов.

Недружелюбным взглядом встретила его брюнетка у входа.

— Кто нужен?

— Мсье Пьер Толе, — имя предложил Майк.

Она кивнула и нажала кнопку. За дверью Худ увидел бар с высокими табуретами и столики с массивными пепельницами. В глубине сидела парочка, поближе — одинокая девушка. Худ сразу закурил и заказал непременный «мартини». Видимо, бар был местом встреч и ожидания, пока освободится столик в ресторане наверху. Он ничем не отличался от любого из бесчисленных баров, в которых приходилось бывать Худу, — унылый, дорогой и предельно скучный.

Неторопливо потягивая «мартини», он наблюдал, как собирается публика. Все явно были завсегдатаями: французы, несколько алжирцев, корсиканцы, — ни одного американца.

Он поднялся в ресторан. Зал выглядел внушительно благодаря зеркальному потолку и расписным зеркальным же панелям. Освещением тут не злоупотребляли. Худ сразу понял, что имел в виду Майк под «специфической атмосферой». Посетители явно были знакомы, за некоторыми столиками непринужденность уже граничила с распущенностью. В углу сидела ослепительная красотка, и Худ решил, что она родом с Мартиники.

Время от времени из-за портьеры появлялся мужчина с толстым золотым браслетом на запястье — явно управляющий — и по-хозяйски обходил зал. Официанты обращались к нему «мсье Паскаль».

Худ заказал лососину на рашпере и бутылку анжуйского. Дождавшись, когда поблизости оказался Паскаль, он поздоровался.

— Бон суар.

Тот любезно кивнул.

— Нельзя вас на пару минут?

Паскаль огляделся, сунул в рот сигарету и подверг Худа беглому, но тщательному осмотру. Видимо, впечатление тот произвел благоприятное, так как, поправив и без того идеальную сервировку, он протянул руку.

— Бон суар.

Судя по голосу, он страдал хроническим катаром. Широкая улыбка обнажила ряд золотых коронок.

— Сарду сегодня здесь?

— Пока не видно. А в чем дело?

— Бизнес, — небрежно отмахнулся Худ. — Вас можно попросить, если он появится, передать, что я жду.

Паскаль вопросительно приподнял бровь.

— Дело в том, что я ищу приличный антиквариат и на днях получил кое-какую информацию. Или мне лучше сразу обратиться к нашему американскому другу?

Сверкающий золотом оскал не дрогнул, но улыбка разом потеряла всякое тепло. Паскаль, казалось, окаменел, лишь глаза медленно двигались, заново изучая внешность Худа. Наконец он снова закусил сигарету, кивнул, словно завершая дружескую беседу, и удалился.

Худ проводил его взглядом. За портьерой, где он исчез, явно находилась контора.

Минут через пять в ресторан поднялась целая компания, шумно рассевшаяся за угловым столиком. В зале стало многолюдно, гул голосов становился все громче. Свободных столиков не оставалось.

Худ подозвал официанта.

— Мне кажется, за дальним столиком я вижу мсье Сарду, — решил он блефовать.

Официант всмотрелся в полутьму.

— В самом углу? Да, это он.

Сарду оказался смуглым длиннолицым человеком лет тридцати. Длинный нос, казалось, делил лицо пополам, жесткий рот был сжат в прямую линию. Щуплость фигуры подчеркивали громадные манжеты с кроваво-красными запонками и высокий ворот рубашки. В одежде он явно предпочитал оттенки красного.

Худ управился с лососиной и сидел над бокалом вина. Дважды из-за портьеры появлялся Паскаль и недолго беседовал с компанией в углу. Но к Худу он даже не поворачивался. Тому, правда, показалось, что Сарду несколько раз покосился в его сторону, но с такого расстояния можно было и ошибиться. Знакомство, похоже, не состоялось.

Худ черкнул несколько слов и передал записку официанту. Сарду прочел, скомкал бумажку и продолжал беседовать с соседкой по столу. Зато двое громил за соседним столиком тяжелыми взглядами уставились на Худа.

Неожиданно в зале стало почти темно, зато подсветили площадку между столиками, куда вспорхнула девушка-конферансье. Начиналось шоу. Худ удивился, не привыкший, чтобы в подобных заведениях публику еще и развлекали.

Две красотки в телесном трико довольно темпераментно исполнили акробатический номер. В полутьме Худ разглядел, как из-за хорошо знакомой ему портьеры появилась девушка в шуршащем шелке. Начинался стриптиз.

Рыжая красотка с ногами от самой шеи пыталась выглядеть неопытной и застенчивой. Худ одобрительно кивнул, отдавая должное ее мастерству: так и хотелось поверить, что девушка впервые раздевается на публике.

Подергав застежку лифчика, она замешкалась и, покраснев от собственной неловкости, несмело обратилась к мужчине за ближайшим столиком.

— Вы не поможете?

В зале захлопали.

Мужчина, косясь на взволнованно вздымавшуюся грудь, с готовностью принялся помогать. Когда застежка уступила, девица повернулась так, что тиранулась грудью по его лицу, и сбросила лифчик движением плеч. Мужчина протянул руку, но она увернулась.

Такая же проблема возникла с трусиками и, разумеется, с чулками. Последний никак не удавалось отстегнуть, пришлось обратиться за помощью к очередному зрителю, на этот раз пришедшему со спутницей.

— Вы не могли бы?.. — с той же милой застенчивостью она коснулась бедром его локтя. Тот покосился на свою даму и неопределенно пожал плечами, прикинувшись, что происходящее его не возбуждает.

— Пожалуйста… — девушка снова толкнула его бедром.

Мужчина принялся отстегивать чулок, она при этом прогнула ему навстречу соблазнительный животик.

Кто-то задел Худа, тот повернулся, щурясь в полумраке. И обнаружил потрясающей красоты женский зад.

— О, простите! — его обладательница повернулась, и Худ узнал красотку с Мартиники. Казалось, она не хочет отвлекать зрителей от номера, пробираясь к своему столику.

— Присядьте, — предложил он.

— Спасибо, — она устроилась рядом, лицом к площадке.

Некоторое время оба молча следили за программой.

— Девочка просто прелесть, — заметил Худ.

— Вы правы.

— Давно вы здесь?

— Всего неделю. Мы устраивались вместе, — она кивнула на исполнительницу стриптиза.

Худ покосился на соседку и решил, что она сказала правду: чувствовалась неопытность, да и смелости явно недоставало… Но это дело наживное.

Он подозвал официанта. Красавица заказала только сок.

— Выступает ваша подруга?

Она кивнула.

— Проводите меня к ней в гримерную? Хочется познакомиться.

— Это не так просто.

— Проблема в Паскале?

— Нет, он тут ни при чем, но он приглядывает за всеми нами. И с ним шутки плохи.

Худ незаметно достал пару бумажек по двести франков и протянул их под столом.

— Я у нее не задержусь. А вы отвлеките Паскаля, ладно?

— Попробую. Первая дверь направо, постучите четыре раза.

Окончание номера приветствовали аплодисментами. Заиграл оркестр, заполняя паузу, красотка поднялась и между столиками направилась к Паскалю. Пока они разговаривали, Худ, держась в тени и не упуская из виду спину Паскаля, скользнул за портьеру. В коротком коридоре за первой дверью справа была другая, побольше, с табличкой «Управляющий».

Худ повернул ручку. Окон в конторе не было. Унылое помещение со стандартным светильником и немытыми желтыми стенами вызывало клаустрофобию. Меблировка соответствовала: стол, стулья, дешевый ковер с прожженной дырой, сейф и металлический шкаф. Приоткрытая дверь вела в туалет.

Худ торопливо просмотрел ящики стола, где кроме множества старых бумаг, чековых корешков и счетов обнаружил также револьвер тридцать восьмого калибра и дубинку со свинцом. Правый нижний ящик оказался запертым. Он осмотрел ящик выше, ища скрытый запор, но ничего не обнаружил. Сейф тоже был заперт. На одной из полок шкафа, за картонными папками, валялась дамская театральная сумочка с несколькими долларовыми бумажками и коробкой из-под зубочисток с порошком, весьма похожим на героин. На полу возле шкафа стоял массивный плоский сверток. Худ решил, что это картина в раме, но времени убедиться в этом не было.

Снаружи донеслось эхо аплодисментов. Потом тишина. И новые овации…

Время шло, и Худ вернулся к столу. В перекидном календаре некоторые листки были испещрены именами и цифрами, некоторые пусты.

Два последних были исписаны особенно густо. Он вырвал несколько листков и сунул их в карман. На полу за столом валялась картонная коробка. Едва он наклонился, как зазвенел телефон. Всего один звонок — возможно, сняли трубку с параллельного аппарата. Худ бесшумно поднял трубку.

— Кто говорит? — спросил женский голос.

— Бастио, — ответил мужчина.

Худ вернулся к коробке. Упаковку от блока «Лаки страйк» обмотали коричневым скотчем и вдобавок перевязали шпагатом. Но сигарет там явно не было: коробка почти ничего не весила. Худ собрался ее распечатать, но тут из коридора донеслись голоса.

С коробкой под мышкой он на цыпочках проскользнул в туалет и притаился за дверью. Кто-то вошел, впустив взрыв аплодисментов из зала.

Потом дверь плотно закрылась, отсекая звук.

Кто-то снял трубку.

— Я предупреждал: раньше завтрашнего вечера не получится, — сказал по-французски сиплый голос Паскаля. — Где тебя искать?

Бастио, видимо, принялся объяснять, поскольку управляющий только время от времени вставлял: — Да… да…

Худ почти не дышал, глядя на дверь напротив, слишком походившую на черный ход. В скважине торчал ключ, но как определить, заперт ли замок?

Когда Паскаль положил трубку, в комнату вошел кто-то еще.

— Звонил Бастио, — пояснил управляющий. — Завтра в шесть. Пока все в порядке.

— А где тот тип? — вошедший говорил по-английски.

— Ты о ком?

— Четвертый столик.

— Разве его там нет?

Очевидно, последовал кивок, потому что Паскаль недовольно хмыкнул.

— И не заплатил…

— Что ему было нужно?

— Он искал Бенджона, — доложил Паскаль. — И спрашивал про Сарду. Тот его не знает. Его вообще никто раньше не видел.

— Ты же говорил, что Бенджон уехал.

— Собирался уехать как раз сегодня.

— Очень на это надеюсь. Вчера он слишком многое себе позволил.

Последовала пауза, потом Паскаль удивленно воскликнул:

— Что за черт? Где же?..

Что-то загремело, Худ поспешно шагнул к двери черного хода.

— Перекройте вход! — рявкнул Паскаль и с треском бросил трубку.

Худ повернул ключ и вцепился в дверную ручку. В комнате слышался грохот выдвигаемых ящиков. Дверь черного хода распахнулась в тот момент, когда в туалет ворвался один из громил, косившихся на него в зале.

Стараясь удержать дверь, Худ уронил коробку. Верзила атаковал сзади, воротник впился в горло. Он увернулся и изо всех сил рванул дверь. Ручка с размаху угодила в глаз громиле, раздался хруст костей, Худ почувствовал, что хватка ослабла и распахнул дверь.

В тесной каморке оглушительно прогремел выстрел. Пуля с визгом рикошетировала от стены. Не дожидаясь продолжения, он взлетел по ступенькам, едва заметным в полумраке. Паскаль топал следом. Первый пролет Худ миновал одним прыжком и приземлился не слишком удачно. Новый выстрел — и шею опалила боль.

«Господи, — подумал он, — меня задело!»

Впереди, в открытой арке, сверкнул клочок звездного неба. Худ кинулся туда, но голова кружилась. Сжав зубы, он пронесся по едва освещенному двору, налетел на мусорные баки, с грохотом раскидав их во все стороны. Сверху кто-то кричал по-французски.

В дальнем углу двора находилась дверь, открывавшаяся изнутри. Держась в тени, Худ нажал ручку прежде, чем его догнали. А вылетев на улицу, пустился во всю прыть.

* * *

— Похоже, это именно то, что нам нужно.

Мерсье положил трубку, черкнул несколько слов и протянул листок Худу. Кабинет Мерсье числился в каталоге шедевров искусства за фрески на стенах и росписи потолка. Из высоких окон открывался великолепный вид на дворец Вандом, сверкавший окнами в лучах восходящего солнца.

Худ словно палку проглотил — мешала перевязанная шея. Пуля Паскаля сорвала кожу — не опасно, но очень больно. И настроение у него было не из лучших.

Начало хоть куда: дюйм в сторону — и его унесли бы ногами вперед!

Все утро они с Мерсье ломали голову, кто же такой «американский друг» Бенджон. Имя несколько раз попадалось на листках перекидного календаря. Выходило, что Бенджон с Паскалем встречались по крайней мере дважды.

Безрезультатно обзвонив девятнадцать отелей, они решили обратиться за помощью к близкому другу Мерсье.

Тот не только работал портье в одном из отелей, но и являлся видной фигурой в профсоюзе работников гостиниц «Золотом ключе». И вот несколько минут назад пришла долгожданная новость. Мерсье постукивал по блокноту карандашом.

— Мистер Ллойд Бенджон остановился в понедельник в номере двести один гостиницы «Лютеция». Убыл вчера. Американец. Карточка уже уничтожена, так что подробностей мы не узнаем, но портье помнит, что билет он заказал до Тегерана.

Худ кивнул.

— Это можно проверить.

Он закурил и отошел к окну, чтобы подумать. В дверь постучали, жизнерадостная секретарша Мерсье вошла с листком перекидного календаря.

— Вы были правы, — она показала на столбики цифр. — Это расписание полетов на Тегеран, соответственно вылет и прибытие.

Мерсье взглянул на Худа.

— Все сходится; — кивнул тот. — Мистер Ллойд Бенджон отправился в Тегеран. Нужно звонить Гильдерштейну.

* * *

Открыв глаза в пять часов утра, Худ обнаружил, что сидит в салоне самолета. Восходящее солнце за иллюминатором багровело кровавым пятном.

— Подать охлажденное полотенце? — спросила стюардесса.

Необычайно милое лицо с золотистой кожей, совершенное, как цветок, склонилось к нему с мягкой заинтересованностью. Интересно, откуда она? Может быть, Токио? Он вспомнил, что ее звали Чоко-сан.

— Охлажденное полотенце, сэр? — повторила японка.

— Что?.. Да, спасибо!

Худ только сейчас почувствовал, как надавила шею спинка сиденья. Рану пекло. Он взял с подноса стюардессы одно из полотенец.

Девушка зашагала вдоль прохода, а он уселся снова, затекший от долгой неподвижности. Обычно в воздухе он не спал, но тут поддался убаюкивающему рокоту моторов и словно куда-то провалился. Рейс обслуживали стюардессы-японки, все хорошенькие, как на подбор, но Худ их в глубине души не переваривал. Он ненавидел самолеты из-за стюардесс. Ни один человек из тех, кого он знал, не улыбался так непрерывно, не был так неизменно приветлив, ни один не выдержал бы сотню пробежек вдоль прохода с тяжелым подносом в руках, даже роняли они его с любезной улыбкой, и всегда, что бы ни случилось, ухитрялись выглядеть, как Мисс Вселенная! От этого еда становилась еще безвкуснее, чем обычно, а все напитки отдавали апельсиновым соком.

Он протер лицо холодным полотенцем.

Под крылом проплывали серовато-коричневые пространства, похожие на ослиную шкуру. Кое-где их вспарывали невысокие горные хребты, почти без снега. На равнинах темнели кратеры, как воронки от бомбежки, от них во все стороны разбегались темные ниточки примитивных оросительных систем.

Позвонив вчера Гильдерштейну, Худ успел на вечерний рейс до Тегерана. Звонок настроил его на тревожный лад. Гильдерштейн был в ярости: скандал продолжал разрастаться. Становилось ясно, что замять его не удастся. Агенту «Круга» в Тегеране Беллами немедленно отправили факс насчет приезда Худа…

Мокрое полотенце несколько улучшило его самочувствие. Стюардесса прошла мимо, проверяя, у всех ли пристегнуты ремни, и самолет начал снижаться. Внизу проплывали пригороды, разделенные на клетки линиями дорог, словно гигантская шахматная доска. Внизу лежала Азия: другие краски, другие запахи. Земля казалась иссушенной и бесплодной.

Худ давно не был в Тегеране. Город расползся в ширину, продвинулся к горам и вытянул несколько щупальцев-улиц с кубиками домов на юг и запад, в сторону пустыни.

С другими пассажирами Худ прошел в здание аэровокзала и остановился, пробуя на вкус первую за утро и оттого горчившую сигарету. По громадному залу разносилось слабое эхо голосов, и даже в этот ранний час в воздухе уже тянуло приближавшейся жарой.

Первые минуты в новом городе! Он так любил их, считая главным украшением своей жизни. Словно стоишь в самом начале пути, на котором ждет множество загадок и сюрпризов, и этот промежуток между тем, что осталось в прошлом, и тем, что еще не случилось, был богаче ожиданием и предвкушением, чем путь к нему. Каким ни был Худ усталым или разочарованным, этот момент передышки всегда возрождал его заново.

— Чарльз Худ?

Обернувшись на голос, он оказался лицом к лицу с девушкой в белом льняном костюме с очень короткой юбкой. У нее была фигура гимнастки.

— Да, это я.

— Я — Дебора Ансель. Надеюсь, вы хорошо долетели? Мистеру Беллами нездоровится. Я получила известие о вашем прибытии.

— Очень рад.

Она выглядела прехорошенькой, и как-то сразу чувствовалось, что сухая деловитость — не ее стиль.

Худ давно не встречал девушки с таким оригинальным и жизнерадостным лицом. Карие глаза, волосы коротко подрезаны на затылке и обрамляют лицо двумя скошенными крыльями. Крепкая шея и широкие плечи выдавали спортсменку. Худ сразу решил, что они найдут общий язык.

— Надеюсь, вы не встречаете каждого, кто прилетает к мистеру Беллами в пять утра?

— Летом пять утра — лучшее время.

Акцент был почти неуловим, но Худ не удержался:

— Вы австралийка?

— Как вы догадались? — улыбнулась она.

— Ну, вас легко представить проплывающей каждое утро по четыре мили для разминки перед завтраком.

Теперь она рассмеялась.

— Не совсем так. Я предпочитаю забраться повыше и нырнуть.

— С вышки? Потрясающе!

Она продолжала смеяться, покачиваясь на каблуках. Ноги у нее были сильные и стройные.

— Что с Беллами?

Дебора помрачнела.

— Неважно. Две недели назад по дороге из Луристана он остановился переночевать на обочине. Его решил ограбить какой-то бродяга. Беллами вовремя проснулся, но в схватке его ударили ножом. Рана казалась несерьезной, но потом началось воспаление, так что его придется отправить в Англию на лечение.

Худ вежливо посочувствовал. Объявили выдачу багажа, он прошел таможенный досмотр и иммиграционный контроль, а Дебора уже ждала снаружи возле сиреневого «кадиллака».

— Неплохой взяли темп, — довольно заметил он.

— Это ничего не значит, — Дебора выехала на шоссе и повернула на восток. — Сами видите, какое здесь бестолковое движение. Давайте решим, где вам остановиться. Номер я не заказывала: в здешних отелях мест хватает. Какой предпочитаете: «Дарбанд», «Ванак», «Шимран» или «Командор»? Еще у нашей фирмы есть вилла в предгорьях, примерно в получасе от города.

— То, что нужно.

Дебора одобрительно кивнула.

— Там очень хорошо. Бассейн, кондиционер, прислуга, хороший сад, аудиоаппаратура — все, что душе угодно.

— Прекрасно. А где живете вы?

— В Тайрише. Это чуть дальше по шоссе.

На развилке она повернула на север и наконец-то смогла прибавить ход. Дебора прекрасно справлялась с машиной. Худ достал сигареты и предложил ей, но он покачала головой. Тогда он закурил и откинулся поудобнее. В это утро ему нравилось все: шикарная машина, симпатичная приветливая спутница, солнце и вид на горы.

— Вам объяснили, зачем я здесь?

— Нет.

— Я расскажу, как только приму душ и переоденусь.

Они миновали селение из кособоких лачуг, мечеть с прудом, выложенным зеленой плиткой, старика, ведущего за собой трех ослов. Худ задавал вопрос за вопросом, Дебора охотно отвечала. Она уже два года в Иране работала помощником Беллами и успела полюбить здешнюю экзотику.

— А вы когда-нибудь уже бывали здесь?

— Первый раз — во время суда над Моссадыком. Помню, тогда отличился австралийский репортер: отправил телеграмму в свою газету в Сиднее: «Завтра Моссадыка повесят. Информация эксклюзивная». Газета раструбила это на всю страну. На другой день редактор посылает запрос: «Почему информация до сих пор эксклюзивная? Моссадыка не повесили». Репортер предпочел отмолчаться. Еще через день — новая телеграмма от редактора: «Одно из двух: или сегодня повесят Моссадыка, или вас».

Оба расхохотались.

— Похоже на анекдот.

— Да нет же, это истинная правда!

Дебора притормозила и осторожно свернула на тенистую аллею. В конце ее просматривалась вилла — современное двухэтажное здание ослепительной белизны, плавно изогнутое вокруг обширного аккуратно подстриженного газона. Сквозь раздуваемые сквозняком прозрачные занавеси виднелись светлые мраморные полы, от которых, казалось, тянуло прохладой, и мебель в чехлах. Невысокий широколицый слуга в свободном бело-голубом балахоне вышел навстречу.

— Познакомьтесь с Али, — представила Дебора, и слуга ответил широкой добродушной улыбкой.

С одной стороны от входа располагалась овальная столовая, с другой — просторный зал с видом на лужайку. Худ окинул взглядом кресла в полотняных чехлах, низкие столики и книжные полки. При виде трех роскошных ширазских ковров он одобрительно кивнул, а персидская ширма в углу выглядела настоящим раритетом.

Зал был обставлен с большим вкусом.

—. Там еще уютнее.

Дебора прошла дальше, в комнату поменьше. В распахнутые двери просматривались зелень газона и синева бассейна. Несколько тентов и шезлонгов ослепительно белели на изумрудной траве. Левее Худ заметил диван-качели с мягким матерчатым сиденьем и пару надувных матрацев. Лужайку окружала стена деревьев.

Другая дверь вела в помещение, замыкавшее левое крыло виллы и выходившее во дворик с колоннадой. Буйно цветущая глициния обрамляла крохотный пруд с фонтаном. Тонкие струйки воды стекали по его замшелым чашам, мелодичное журчание оживляло тишину.

— Если вы не успели позавтракать в самолете, — сказала Дебора, — могу предложить прекрасный чай с медом; лучше вы не найдете во всей Персии.

— Чудесно. Несколько минут в душе — и я вернусь.

— Али, перенесите столик под деревья. Не возражаете, если я немного поплаваю?

— Делайте все что вам угодно, — кивнул Худ.

* * *

Дебора поднялась на вышку и пробежала по доске, шагнув в пустоту с такой непринужденностью, словно собиралась дальше двигаться по воздуху, легко перегнулась в талии, коснувшись кончиками пальцев стоп, потом почти лениво разогнулась и почти без брызг исчезла в глубине. Худ не успел еще восторженно присвистнуть, как она вынырнула на поверхность, в два быстрых взмаха подплыла к краю бассейна и ловко подтянулась.

Сняв шапочку, она тряхнула волосами и зашагала к столику под деревьями. Медового цвета кожу усеивали капельки воды, сверкавшие на солнце.

Худ подумал, что такие скромные купальники можно увидеть скорее на соревнованиях, чем на пляже, как, впрочем, и такую грациозную походку. Присмотревшись получше к фигуре девушки, он решил, что не слишком тонкая талия ей даже идет, иначе слишком тяжелой казалась бы грудь.

Нет, она чертовски здорово выглядела.

Набросив на плечи халат, Дебора присела на соседний шезлонг. Худ успел переодеться и теперь блаженствовал в легкой шелковой рубашке с коротким рукавом и светлых шортах.

— Бонза! — заметил он на австралийском жаргоне. — Высший класс!

Она довольно рассмеялась. Лицо ее тоже было все в каплях воды, сверкали ослепительно белые зубы, горели пунцовые губы, а белки глаз отливали голубизной.

— Давайте я налью вам чаю, — предложила она. — И расскажите, наконец, в чем ваша миссия.

— Нам с вами предстоит найти человека по фамилии Бенджон. Ллойд Бенджон.

3

Ллойд Бенджон поставил свой зеленый «шевроле» у входа в офицерский клуб, затянул ручной тормоз и выбрался наружу. Он намеренно развернул машину так, чтобы обеспечить возможность свободного выезда, а ключи оставил на виду, чтобы чертов майор Колон, помешанный на правилах парковки, сразу их заметил.

Покончив с этим, он косолапо зашагал мимо окруженных газонами казарм в сторону блока «А». На ближнем здании красовалась вывеска: «Армия США. Военно-воздушная база Мирзан». Бенджон был высок и массивен, но хотя он весил немало, это был вес могучих мышц. Его плечи и грудная клетка казались чрезмерно выпуклыми, словно он носит бронежилет — что ему и в голову не приходило.

Красивое лицо с рублеными чертами портили глубоко сидящие глаза, блекло-голубые и беспокойные. Густые очень черные волосы чуть вились над покатым лбом и бычьей шеей. Единственное, что смущало — контраст между мощными, не знавшими устали ногами и странно маленькими кистями рук.

Блок «А» был заурядным казарменным бараком. Бенджон перебросил сигару в другой угол рта, открыл решетчатую дверь и зашагал по бурому линолеуму к своему кабинету. Все до единой двери стояли настежь, и ослепительные солнечные квадраты на полу заставляли щуриться.

Кабинет Бенджона был в самом конце коридора, обрамленный с одной стороны американским флагом, с другой — столом дежурного, который при его приближении вытянулся в струнку.

Бенджон кивнул, распахнул дверь и прошел в кабинет. Кондиционер поработал на славу — контраст с духотой в коридоре был поразительный. Бенджон немного постоял, наслаждаясь опасливой почтительностью дежурного, которую чувствовал даже спиной.

Занимавший весь торец сборного барака кабинет когда-то занимал майор Крейс, второй по старшинству офицер базы, и Бенджон не стал ничего менять. Кабинет и так роскошно выглядел: полированная мебель, толстый ковер, бархатные портьеры. В дальнем углу — сейф, холодильник и автомат с газировкой, целую стену занимала подробная карта Ирана. Позади стола красовался комплект американских флагов, окруженный горшками с синей и красной петуньей, а на столе красовалась табличка «Сержант Ллойд Бенджон, ВВС США».

Шагнув было вперед, Бенджон остановился, пригнулся и всмотрелся в поверхность стола.

— Маккон! — рявкнул он.

— Слушаю, сэр! — дрожащим голосом отозвался тот.

— Я приказал до блеска отполировать мой стол? Приказал? Так почему этого не сделали? Черт побери, кто убирал сегодня? Иди сюда и полюбуйся! Вся крышка в пятнах!

Он возвышался над дежурным, как воплощение кары господней.

— На полировку идет лак по три доллара за баллон. Тогда в чем дело?

— Я полировал, сержант, сэр, я…

— Не ври, Маккон! Когда ты заступил?

— В семь, сэр.

— Так-так! — Бенджон презрительно фыркнул. — И телефон ты весь залапал. Или ты думаешь, его поставили тут для того, чтоб ты хватал его своими грязными лапами? Сейчас же чтоб блестел! — взревел он, отправляясь в личный туалет, а когда вышел, дежурный уже заново отполировал стол, протер телефон и теперь на цыпочках удалялся.

Бенджон покопался в почте, отложил одну из бумаг и снял трубку.

— Интендантская служба.

— Дэниелс?

— Да, сержант.

— Распорядись немедленно отправить в магазин для гражданского персонала шесть ящиков «бурбона». И несколько банок лососевого паштета.

— Есть, сэр.

— Телевизоры «Филипс» пришли?

— Да, сержант.

— Отправь еще и телевизор. Да пусть его как следует проверят.

— Сержант, их получили всего три…

— Пусть проверят, я сказал! Ясно?

— Есть, сэр.

— И вот что, Дэниелс: холодильник, который ты мне поставил, — просто дерьмо. Замени его на приличную марку, да покрупнее. И с генератором льда. Передай Камински, чтобы все было готово не позже сегодняшнего вечера.

— Есть, сэр.

— И чтобы работал, как часы.

— Конечно, сэр.

Бенджон, ухмыляясь, повесил трубку. Дэниелс — парень неглупый, а хорошие мальчики всегда играют по правилам.

Оставшиеся бумаги он просмотрел стоя, время от времени делая короткие пометки. Бумажную работу он просто ненавидел и старался любым способом ее избегать. Что-то в этом занятии оскорбляло его достоинство, попирало его мужскую натуру, низводя до уровня клерков, бесчисленных ничтожеств, ни на что другое не способных.

Хватало одной принадлежности к штабникам — впрочем, для этого была довольно веская причина. Отсюда легче было держать под контролем грандиозное дело, которое он организовал и которым руководил. Да, черт возьми, он командовал теперь целой торговой корпорацией!

Бенджон нажал кнопку селектора.

— Джейси ко мне…

Когда тот появился, сержант бросил:

— Джейси, завтра прибудут пятнадцать игровых автоматов. Как только примешь, сразу доложи мне.

— Есть, сэр.

— Я хочу, чтобы они были в полной сохранности. Никаких непредвиденных случайностей, понятно?

— Есть, сэр.

— Бензозаправка в Чебеле работает?

— Сержант, я думал…

— Был же приказ, чтобы никаких перебоев! Туда все время заезжают важные чины. Если какой-нибудь тип из посольства не сможет заправиться — кого вздрючат? Меня, дурак ты чертов!

— Да, сержант.

— Тогда займись же этим, черт бы тебя побрал! — сжав зубы и играя желваками, Бенджон свирепо посмотрел на Джейси. — А теперь давай сведения по радиодеталям, затребованным восьмой ротой: когда, сколько и каких.

— Вообще или за последнюю неделю?

— Ты хочешь сказать, что данных за неделю у тебя нет?

— Конечно есть, сию минуту будут.

— И поторапливайся, черт тебя возьми.

Бенджон продолжал сверлить спину Джейси взглядом, и только когда дверь закрылась, отбросил окурок. Из стоящей на столе полупустой коробки он достал другую сигару, выдвинул стул и поставил на него ногу, намереваясь заниматься бумагами, пока хватит терпения.

* * *

Бенджон служил в Тегеране уже четыре года. Прежде так долго на одном месте оставаться не приходилось, но развитая им бешеная активность помогала примириться с однообразием. Он сумел прибрать к руках почти весь черный рынок, процветавший под крышей интендантства. Для этого существовала целая система фальшивых счетов по всем статьям довольствия, от электроники до спиртных напитков для офицерского клуба. Кроме того, Бенджон контролировал валютные махинации, азартные игры и игровые автоматы на территории базы и в городских увеселительных заведениях, а также большую часть всех перевозок. Это последнее ему периодически позволяло запускать руку в интендантский фонд и постепенно повязать все начальство по рукам и ногам денежными ссудами и поставкой деликатесов.

Впервые в жизни у него появились свободные деньги. Не так уж много, но счет потихоньку рос. Экономить он не умел, как не умел сорвать по-настоящему крупный куш. Что делать: это ему не дано. Но все равно на этот раз он неплохо устроился, очень неплохо.

* * *

Объезжая магазины и склады, Бенджон остановил джип перед офицерской столовой и прошел на обычное место, прихватив из стопки у входа журнал. Он очень проголодался. Еще с утра повару был заказан кебаб с рисом, и Бенджон очень надеялся не разочароваться.

Раскрыв журнал, он задумался о поездке в Париж.

Сарду не дурак: когда тот понял что к чему, уговаривать его не пришлось. Затея с антиквариатом — истинная золотая жила. Бенджон давно подозревал, что упускает роскошные возможности, — так и оказалось. Подумать только, какую греб деньгу пройдоха Малик. Целое состояние заработал на контрабанде древностей! Куда он только не загонял свои черепки, побрякушки и статуэтки: в Штаты и Россию, в Европу и Латинскую Америку! Безумный спрос на это барахло заставил старого мошенника обратиться к Бенджону за помощью.

— Мы можем вместе заработать, сержант. Я слышал, вы человек деловой, — он даже не улыбнулся, как большинство иранцев: Малик был не из тех, кто часто улыбается. — У вас на базе транспорт не подлежит контролю, а у меня много чего нужно вывезти. Груз не громоздкий, просто картонные коробки. А там их встретит мой надежный человек.

— Наркотики?

— Ну что вы, сержант. Опиумом сейчас заниматься слишком рискованно. Иногда приходится, но не сейчас.

— Я должен знать, что за груз.

— Даю вам слово, это не наркотики.

— Меня интересует его ценность.

— Пусть вас интересует ваша доля в долларах.

Три первые коробки вывезли без проблем, и четвертую Бенджон решил вскрыть. Там оказались серебряная ваза и два золотых браслета с львиными головами. Он немедленно вылетел во Франкфурт к знакомому антиквару; оказалось, все предметы — персидские древности. Цена, предложенная антикваром, Бенджона поразила. Некоторое время выждав, он вскрыл еще одну коробку и отвез ее содержимое в Париж: там цены были выше, а риска меньше.

Со временем он стал присваивать каждую четвертую коробку.

* * *

Малик был заметной фигурой в Тегеране. Бенджон навел о нем справки и выяснил, что среди иранцев Малик был известен под кличкой «Конвейер». О нем ходили легенды: говорили, что он мог вывезти за границу все что угодно: антиквариат, наркотики, валюту. Крепко сбитый мрачный тип с серым морщинистым лицом, немолодой, сходивший с ума по своей красавице жене…

Впрочем, о ней речь отдельная.

С ним не советовали связываться. Малик не прощал двойной игры. Поговаривали про иранца, который по глупости распустил язык, а потом его нашли за печью для обжига кирпича с ошейником из колючей проволоки.

Может быть, кого-то от таких историй в дрожь бросает, но только не его. Бенджон хладнокровно листал глянцевитые страницы, прикидывая, как поудобнее управиться с Маликом, если до этого дойдет.

Официант принес огромное блюдо риса и громадной порцией жаренного на вертеле ягненка. Бенджон проверил, чтобы блюдо было приготовлено по его вкусу.

— Побольше соуса, ты что, не слышишь? Побольше, я сказал! Тебе что, его жалко? Вот, вот… И принеси холодного «будвайзера».

Теперь Бенджон жадно набросился на еду. Тарелка в мгновенье ока опустела, он тут же наполнил ее снова. Потом — пирог и кофе, и, наконец, поудобнее откинувшись в кресле, он закурил неизменную сигару. Это гораздо приятнее, чем курить за едой. Паршивая привычка. Однажды беби вздумала это проделать — пришлось влепить ей оплеуху.

Сытый и довольный, Бенджон почувствовал, как просыпается желание. Да, беби — это конфетка! Только представить, как после обильного горячего острого ужина он входит в комнату, убавляет кондиционер, чтобы чуть пропотеть — сами понимаете! И целый вечер заниматься с ней любовью… От таких мыслей шерсть дыбом встанет! Не странно, что она свела с ума старого хрена Малика. Она даже его свела с ума. И что чертовка вытворяет задом!

Ему вдруг вспомнилась девица в нью-йоркской подземке… их прижали друг к другу, и он чувствовал, как ее ягодицы трутся по его хозяйству в такт движению вагона. Чуть-чуть, потом еще… Народ в вагон все набивался, так что в конце концов у него чуть штаны не лопнули. Тогда он сидел на мели и неделю близко к женщинам не подходил.

Не почувствовать этого было невозможно, но девица не отодвинулась и продолжала к нему прижиматься, даже когда народ повалил из вагона и давки не стало. Станции пролетали мимо, он испугался, что не выдержит, кончит прямо в штаны, как вдруг она просто взяла и вышла на остановке.

На несколько секунд он замер, не веря своим глазам, потом выскочил следом.

Где это было?.. На линии Пелем, к северу от Бронкса — кажется, Бур-авеню или что-то в этом роде.

Он знал одно: не он это начал, так что нечего останавливаться. Уже стемнело. Он попытался охмурить девицу — мол, привет, — но она начала ломаться. Тогда он незаметно пошел следом, пока она не повернула в темный переулок. Там он догнал ее, одной рукой схватил за талию, другой зажал рот, и утащил в кусты. Там навалился сверху и стал ждать, пока она не устала сопротивляться. Сердце ее колотилось, как бешеное, он едва удержался, чтобы не сдавить ей горло… В тот момент он был на все способен.

До смерти перепуганная девица взмолилась:

— Только не делайте мне больно! Я сделаю все, что хотите, если вы потом меня отпустите!

— Ты прекрасно знаешь, чего я хочу! Сама завела меня в этой чертовой подземке!

Она все отрицала, мол, и не думала его дразнить. Он пришел в ярость.

— Ты, стерва, всю дорогу терлась об меня своим задом. Так что теперь поворачивайся!

Она пыталась закричать, но получила пару оплеух и замолчала. При виде его ярости она пришла в такой ужас, что сама покорно стянула трусики. Черт побери, хорошо пошло! После первого захода она попробовала вырваться, но он не тратил времени на разговоры и снова подмял ее под себя. Вновь и вновь умоляла она отпустить, но он продолжал делать свое дело, шалея от духа ее распаленного тела.

Потом он утратил всякий контроль над собой и, смутно сознавая, что девица лишилась чувств, не мог остановиться и продолжал все глубже вспарывать ее обмякшее тело. Лицо ее елозило по траве; когда он, зарычав, разжал руки, она мешком свалилась в грязь. Он застегнулся, наклонился и перевернул ее. Дыхание едва прослушивалось. Ничего, очухается, — подумал он, забрал деньги из ее сумочки и спокойно удалился.

Бенджон потянулся. Сегодня вечером не обойтись без встречи с Зариной. Он повел могучими плечами. Приятную расслабленность сменило внутреннее напряжение, постепенно замыкавшее все его мысли на единственной потребности.

— Эй, парень, подай мне чашку кофе!

Откусив кончик сигары, Бенджон сплюнул ею на пол и снова стал думать о Париже.

Есть там некий Франклин Дельгадо, который скупает антиквариат. Богатый, черт, — один дом чего стоит! Надо бы с ним договориться. Пока хватало дел и без Дельгадо, но он не из тех, кто откладывает дело в долгий ящик.

Опустошив объемистую чашку, он небрежно отодвинул стул. Официант-иранец почтительно распахнул перед ним дверь.

4

Ахмад Малик пил кофе в комнате с окнами на крышу, — там можно было без помех поговорить с агентом.

Наконец тот ушел, но Малик продолжал неподвижно глядеть в окно. Полученные сведения подтвердили его подозрения: надвигалась серьезная опасность.

Малик шагнул к столу и взялся за кофейник. Оттуда потекла струйка гущи, он с досадой оттолкнул чашку и выпрямился. Малик был невысоким энергичным человеком сорока трех лет с крупной головой и массивным телом. Морщинистое лицо с толстым носом украшали по-детски пухлые губы, розовевшие из-под густых усов.

Он весь состоял из самых противоречивых черт. На первый взгляд человек молчаливый и кроткий, даже унылый, которого, казалось, глубоко возмущали человеческие пороки, он мог так посмотреть своими свиными глазками, что впечатление сразу менялось. В глазах поражала скупая точность, даже отстраненность и бесчувственность. Такие глаза могли бы принадлежать палачу. Становилось ясно, что это человек со стальными нервами, которому неведомы ни колебания, ни сострадание. Но добродушная, терпеливая и всепрощающая мина почти не сходила с его лица, так немало нужно было времени, чтобы понять, что Малик совсем не таков, каким казался.

Он продолжал стоять у окна, переступая с ноги на ногу. Казалось нелепым, что ситуация так неожиданно стала опасной. Под него начал подкапываться молодой и рьяный тегеранский адвокат Рашид Зазани. Малик поначалу не придал этому значения, а когда тот раскопал кое-какие факты, попробовал от него избавиться. Покушение не удалось. Тогда он устроил аварию, шофер погиб, но Зазани отделался легким испугом. Малик немного выждал, потом через некое влиятельное лицо передал предложение о перемирии. Казалось, Зазани угомонился.

Но едва Малик успел удовлетворенно вздохнуть, как вдруг на огромную сумму был оштрафован за неуплату налогов. Решив, что это просто совпадение, он обратился к влиятельным друзьям. Те только развели руками: ничем помочь не могут. Он попытался бороться в одиночку, но чуть не разорился на судебных издержках. Удар был явно подготовлен тем же Зазани, и это вывело Малика из себя.

Неприятностям не было конца. Его обвинили в коррупции. Неслыханно! Малик опять кинулся к влиятельным друзьям, но объяснений так и не получил. В конце концов ему удалось выяснить, что Зазани поддерживает армия, влияние которой в последнее время резко возросло. Друзья Малика растерялись. Помочь ему — значило рисковать своим положением. И Малик затаился, решив действовать в одиночку.

Сегодняшние сведения дали новую пищу для размышлений. Зазани усиленно раскапывал историю с убийством, совершенным по приказу Малика. И вот проныра — адвокат добрался до вдовы убитого! Приходилось рисковать, лишь бы поскорее заткнуть ей рот.

Ресурсы Малика подходили к концу. Еще до выплаты налогового штрафа он вложил деньги в роскошный отель и загородный клуб, строившиеся при тегеранском аэропорту. В долю вошли трое официальных лиц. Когда здания были возведены почти наполовину, правительство закрыло проект, оставив партнеров с контрактом на руках под угрозой банкротства.

Впервые в жизни у Малика возникли серьезные финансовые проблемы.

Он вздохнул. Его ждали столько дел, а он не мог заставить себя сосредоточиться.

Снизу доносилась музыка — одна из пластинок, которые без разбора скупала жена. Ох уж эта Зарина! Вечно поглощена только собой: своей внешностью, своей одеждой, своим телом и своими наслаждениями. Еще до свадьбы он понял, что ей нужно постоянное внимание, но и предположить не мог, что в этом может состоять смысл жизни. Его безумная страсть лишь подтверждала ей по праву занятое место в жизни. Все остальное могло подождать.

Зарине едва исполнилось восемнадцать; хотя они были женаты два с половиной года, Малик считал, что она стала только обольстительнее. От нее было просто невозможно отвести взгляд. После замужества фигура ее слегка округлилась, высокая грудь налилась, плечи, шея и нежные ямочки под коленями достигли совершенства. Но талия осталась тонкой, а бедра гладкими и крепкими. И по-настоящему расцвело круглое лицо с густыми черными бровями, белыми мелкими зубками и полным чувственным ртом, выдававшим, что она помешана на сексе.

Она продолжала учиться в колледже, поэтому повсюду валялись учебники и тетради вперемешку с косметикой, бельем и немногими журналами, которые она читала.

Малик вспомнил, как однажды ей взбрело в голову появиться на чисто мужской вечеринке, которую он давал для французских деловых партнеров. Зарина спустилась к ним, завернувшись в только что купленный кусок шелка, с просьбой помочь с домашним заданием по французскому. Конечно, это был только предлог показать себя. Желая добиться своего, она часто пользовалась своим положением «освобожденной женщины ислама».

Ее привычная мина обиженной девочки, от которой Малика уже мутило, могла мгновенно смениться злым ехидством или откровенным хамством. Порой он просто не знал, как управиться с Зариной, и проклинал тот день, когда она попалась на глаза.

Первые месяцы после свадьбы Малик сходил по ней с ума. Ее студенческую блажь считал жаждой знаний, любовь к дорогим тряпкам — признаком женщины со вкусом, а увлечение модной музыкой — болезнью роста.

Со временем он понял, каким тупым, тщеславным и злобным существом была Зарина. Спали они в разных комнатах, но проснувшись, она сразу включала проигрыватель, и Малик знал, что громогласный вой ее волосатых любимцев заведен на весь день. Домашние заботы вызывали у нее отвращение, когда он пытался делать замечания, она просто отворачивалась и уходила. Иногда хотелось как следует ей всыпать, но при виде потрясающего тела, матовой кожи, горящего порочной страстью лица и похотливых движений бедер он забывал про все на свете…

Отвернувшись от окна, Малик сел за стол, решив вернуться к делам. Пожалуй, настала последняя возможность рискнуть. Кое-что еще можно поправить.

В дверь уверенно постучали, слуга открыл, и в комнату торопливо шагнул Бенджон.

— Привет, Ахмад! Прячешься от меня? Внизу сказали, что тебя нет дома!

Малик поднялся.

— Я велел меня не беспокоить.

— Да ну? И как дела? — Бенджон тряхнул его руку, пристально глядя в глаза.

Тот пожал плечами: неплохо, насколько это возможно в таких обстоятельствах. Не выпуская руки Бенджона, он провел его к дивану.

— Виски?

Бенджон снял фуражку, уселся и передвинул сигару в другой угол рта.

— Потом. Мне передали, ты меня искал. В чем дело?

Малик причмокнул языком.

— У меня накопилось немало вещей на вывоз. Займешься?

— Конечно, почему бы нет?

— На этот раз пойдет большая партия. Я мог бы заняться этим сам, но дела заели: фабрика, магазины… Ни минуты свободной. Если размер партии тебя не пугает, возьми хлопоты на себя.

Бенджон весь обратился в слух, вглядываясь в лицо сидевшего напротив азиата,

— Темнишь? Что с этой партией не так?

— Да все в порядке. Могу заняться этим сам. Но совершенно нету времени. В чем дело? Не хочешь — просто откажись.

— Не собираюсь. Но хочу знать, с чем придется связаться.

Малик помялся.

— Так, антиквариат. Вазы, украшения с камешками, резные вещицы — ничего особенного.

Бенджон поерзал на диване. Жуя сигару, он попытался прикинуть, что задумал Малик. Деловых партнеров недооценивать опасно, а Малик был хитрее многих.

За лакомым предложением что-то явно скрывалось. Морщинистое лицо Малика оставалось непроницаемым. Не мужик, а тоска зеленая, — фыркнул про себя Бенджон. Наверное, последнее время Зарина его в постель не пускает…

— Ладно, — расслабился он. — Я займусь.

— Хорошо.

— Кому эта партия?

— Одному другу. Сначала груз придет ко мне, а я его переправлю в удобное для тебя место.

Бенджон понял: Малик хочет сначала осмотреть и переписать находки.

— Согласен…

— Некоторые будут в ящиках, некоторые в свертках, но все нужно доставить в Европу и Штаты. Откуда их забрать, тебе передадут.

— Ящики опечатаны? Товар небось дорогой!

Малик взглянул ему в глаза.

— Будет лучше, если все предметы до единого прибудут к месту назначения.

— Не понимаю.

— Из прежних передач кое-что исчезло, сержант.

— Как это могло случиться?

— Заказчики вещей не получили. И, думаю, ты знаешь, где они.

— Ты на что намекаешь? — Бенджон вынул сигару. — Коробки прибыли по назначению.

— Повторяю: часть коробок пропала. Из тех, что я передавал через тебя, — шесть или семь.

Бенджон испепелил Малика взглядом.

— Доставлены все, кроме шести или семи? Что, я бомбы подложил в те самолеты? В чем ты меня обвиняешь? Меня на такую дешевку не купишь. Ты попросил меня о помощи, я оказал тебе услугу — по-дружески. Я не обязан был все это делать, ведь я ничего тебе не должен, а деньги твои такого риска совсем не стоили. Теперь у тебя убытки, а я виноват? А ты уверен в тех, кому переправлял добро? Дело твое, запомни только, что все, что ты мне передал, я переправил.

Малик заставил себя разжать судорожно стиснутые челюсти. Но на лице его ничто не отразилось. Вспыхнувшей ненависти американец не заметил, вновь сунул в рот сигару и поднялся, собираясь удалиться. С шумом оттолкнув с дороги столик, он заявил:

— Так что подумай сам, а я такую чушь и слушать не хочу, понял? А своей крупной партией можешь заняться сам!

Малик скрипнул зубами, но Бенджон был ему еще нужен.

— Я и не думал, что ты так взорвешься! — примирительно заметил он.

Тот долго смотрел на него, потом расхохотался.

— Да ладно, Ахмад! Кто не ошибался? Будем считать, что ничего не было. Давай выпьем и забудем неприятный разговор.

— У меня есть настоящий «Баллантайн», — буркнул Малик.

* * *

Худ гнал сиреневый «кадиллак» по аллее. На шум мотора с крыльца спустился Али.

— Мисс Ансель здесь, Али?

— Да, сэр. Плавает, сэр.

Худ прошел к бассейну. Солнечные блики метались по поверхности взбаламученной воды. Худ присел на корточки, дождался, когда мимо скользнуло загорелое плечо, и шлепнул по нему. Дебора по инерции сделала еще несколько гребков и круто развернулась.

— Привет!

— Двести раз туда и обратно — как раз ширина Ла-Манша?

— Что? — она приподняла над ухом шапочку.

— Я потрясен.

Она улыбнулась, выбираясь наружу.

— Теперь я знаю, как ты развлекаешься.

— Я жду тут целый час, надо же убить время.

В купальнике и шапочке, покрытой каплями воды, она дышала свежестью.

— Я уже знаю, кто такой Бенджон.

— Я тоже.

И оба вместе:

— Сержант ВВС США.

— Я знаю кое-что еще, — добавила Дебора. — В четыре часа он будет в клубе «Толедо».

— Что это за клуб?

— Для американцев. А почему «Толедо», один Бог знает.

— Как ты узнала, что Бенджон там будет?

— От его подчиненных. Они всегда в курсе его передвижений. А тебе не мешало бы быть порасторопнее.

— Сейчас я тебя утоплю.

Она ловко увернулась.

— Умираю с голоду! Я не обедала, ждала тебя.

— Тогда в чем дело? Самое время за столом обсудить твою информацию.

На этот раз Али перенес стол под большой зонтик. Худ снова подумал, что никогда не встречал женщины более естественной, чем Дебби. С ней не было томительного ожидания, пока она приведет себя в порядок. Буквально через несколько минут она была уже одета и причесана.

— Ты мне напоминаешь ангела с картины Боттичелли.

Дебби только улыбнулась.

По ходу обеда она рассказала, что Бенджон уже несколько лет служит в Тегеране и успел превратиться в крупную фигуру.

— Насколько удалось узнать, он очень рослый и такой здоровый, что в двери проходит боком.

— Я тоже понял, что в толпе он не теряется. И он все время носится взад-вперед, как навозная муха.

О его занятиях никто ничего толком не знал.

В отличие от большей части командного состава Бенджон жил не на базе.

— Где-то по дороге в аэропорт Мехраба — точнее выяснить пока не удалось.

Дебора предложила:

— Давай сегодня вечером заглянем в «Толедо»… — и задумчиво добавила: — Там есть бассейн…

— Я вижу, при одном упоминании о бассейне пробуждаются глубины твоей наследственной памяти!

— Просто у меня есть членская карточка, которой до сих пор не было случая воспользоваться.

— Очень кстати. Попробуем познакомиться с сержантом.

* * *

В половине четвертого «кадиллак» уже катил к северным предгорьям, где в шести милях от города в сторону Гульхека размещался клуб «Толедо». Его большие белые здания окружала живописная зелень. Подъездные дороги из мелкого гравия почти не пылили, газоны выдавали тщательный уход. В клубе был обширный ресторан, огромный салон, бистро, бар для мужчин, кинозал, кегельбан и тренажерный зал с роскошными душевыми. Помимо зала с тренажерами к услугам членов клуба были площадка для ручного мяча и теннисные корты. Устав, любители спорта могли от души расслабиться в небольшом баре, располагавшемся на открытой террасе бассейна.

Иранец возле турникета кивнул при виде карточки Дебби и нахмурился при взгляде на Худа. Тот поспешил миновать его, не дожидаясь расспросов. Возле бассейна они разделились, чтобы принять душ и переодеться.

Едва Худ успел устроиться за одним из столиков, как появилась Дебби. Он едва не ахнул, но прикусил язык. Такого крохотного бикини даже ему еще не доводилось видеть. Приподнятая тесными чашечками грудь казалась удивительно высокой; он на миг зажмурился, но когда вновь открыл глаза, черный треугольник пониже плоского мускулистого живота заставил снова их закрыть.

— О, Господи! — воскликнул он. — Что же будет с этими клочками ткани, когда ты нырнешь с вышки?

— Конечно, есть известный риск, — она лукаво ухмыльнулась. — Попозже я переоденусь в купальник поскромнее. Но иногда так хочется пошалить!

Они огляделись.

Время шло к вечеру, жара почти спала. Безоблачное небо не уступало синевой сверкающей воде бассейна. На террасе собралось два десятка военных с женами и подругами, еще несколько пар развалились на траве или плавали в бассейне. Спасатель в плавках распекал помощника-иранца, с озабоченным видом прошел мужчина в светлом костюме — вероятно, управляющий. Никого похожего на Бенджона.

Худ принес два бокала ледяной «кока-колы».

— Он пришел, — негромко предупредила Дебби. — Идет сюда.

Худ осторожно оглянулся. Приближалась громоздкая фигура в солнечных очках — гора мышц с необычайно выпуклой грудью, квадратной стриженной под бобрик головой и дочерна загоревшей шеей. Бенджон немного косолапил, держа в охапке множество вещей: полотенце, сумку, магнитофон и фотоаппарат. Багровое лицо было надменным, он так неодобрительно смотрел по сторонам, как будто все вокруг его и он готов без церемоний вышвырнуть любого, кто ему не нравится.

— Да, это он, — Дебби покачала головой и тихонько добавила: — Настоящая горилла.

Не доходя до них, Бенджон остановился и на кого-то уставился. Услышав поспешное «Здравствуйте, сержант!», он сухо кивнул в ответ и отвернулся. Солнце сверкнуло на монограмме «Л.Д.Б.» на его сумке.

— Что будем делать? — спросил Худ.

— Пока подождем.

Минуя их, Бенджон замедлил шаг. Его глаза за темными стеклами явно разглядывали Дебби, пока он их не миновал. Немного выждав, Худ оглянулся. Бенджон устроился за столиком неподалеку, свалив свое барахло на соседний стул. Рядом как из-под земли вырос официант-иранец. Лениво развалившись, Бенджон небрежно продиктовал заказ.

— Есть, сэр, — официант опрометью кинулся прочь.

— «Хозяин» на отдыхе, — ехидно ухмыльнулся Худ.

Когда он отвернулся, Бенджон вновь оглядел Дебби с головы до ног. Та приняла весьма рискованную позу, поигрывая завязками бикини. Тонкие голубые жилки сосудов в ложбинке между ее грудями надолго приковали его взгляд. Поправив лямки на плечах, она легко поднялась, бросив Худу:

— Никуда не уходи, — и неторопливо зашагала к вышке.

Непринужденная походка выдавала, что она полжизни провела в воде, и Худ подумал, что мало кто из спортсменок выглядит так привлекательно. Легкое колыхание груди, плавный шаг, широкий разворот плеч просто завораживали.

К столь восхитительному зрелищу Бенджон не мог остаться равнодушным. Он даже приподнялся, пожирая Дебби хищным взглядом. Поравнявшись с ним, она подняла руки, поправляя шапочку, так что грудь поднялась еще выше. Когда он попытался пошутить, она смерила его невозмутимым взглядом и молча прошла мимо. На противоположной стороне бассейна она плавно свела руки над головой и очень просто, без фокусов, нырнула.

Худ заметил, что Дебби плыла тоже не слишком профессионально и на вид даже неумело, но грациозно развернулась, поравнявшись со столиком Бенджона, выбралась на бортик и отряхнулась, поправляя бикини. Он одобрительно ухмыльнулся: пышная грудь эффектно натягивала мокрую ткань, а треугольник ниже живота смотрелся просто обольстительно. Трюк удался. Бенджон даже снял очки, чтобы ничего не пропустить. Рыжеволосая американка в открытом полосатом купальнике остановилась рядом, но он даже не повернул головы, зато окликнул Дебби:

— Эй, крошка, ты откуда? Не часто встретишь девушку в такой великолепной форме.

Она лишь улыбнулась.

— Пожалуй, я поплаваю, — предложил Худ, — пусть пользуется возможностью.

— Давайте.

— Если он клюнет, тащите его в бассейн.

— Стоит сменить купальник, — набросив на плечи полотенце, она поспешила в раздевалку, а Худ перебрался поближе к бассейну.

Немного поплавав, он решил, что для первого раза достаточно, он выбрался из бассейна и обнаружил, что рыжеволосая навязчивая дама еще не успокоилась. Слушая ее болтовню, Бенджон рассеянно кивал, время от времени поддакивая. Но тут из раздевалки вышла Дебби, и он круто развернулся, снисходительно пошлепав разочарованную красотку по пышному заду. Она деланно захихикала, но он уже потерял к ней всякий интерес.

Дебби в скромном синем купальнике и шапочке дружески помахала Худу и направилась к вышке, где с самой нижней площадки только что нырнул кто-то из мужчин. Обдуманно неторопливо поднялась она на десятиметровую площадку и непринужденно замерла на самом краешке, захватывая пальцами ног край доски. Потом вскинула руки — и словно взлетела над водой, как носовая фигура корабля, оседлавшего волну.

— О, черт! — крякнул Бенджон.

В последнюю минуту Дебби разогнулась и почти без брызг исчезла в глубине. Вынырнув, она лениво подплыла к краю и подтянулась, потом, нисколько не позируя, не оглаживая на самых лакомых местах купальник, не стряхивая капель с бедер, просто оттянула шапочку, чтобы вытекла вода. Бенджон не сводил с нее глаз, но она не смотрела в его сторону, не смотрела вообще ни на кого, думая только о новом прыжке. И, постояв немного, снова полезла на вышку.

Рыжеволосая красотка удалилась, и теперь Бенджон сидел на подлокотнике, скрестив ноги и не отрывая от Дебби завороженного взгляда. Впрочем, на нее смотрели буквально все. На этот раз она повернулась спиной, поерзала, держась только на кончиках пальцев, и выполнила потрясающее сальто в два оборота, вызвавшее дружные возгласы одобрения. А кто-то даже громко зааплодировал.

Бенджон встал и зашагал к вышке. Отодвинув спорящих за очередность прыгать с нижнего трамплина, он перехватил Дебби, что-то сказал ей и был вознагражден ослепительной улыбкой. Бенджон принялся темпераментно жестикулировать. Внимательно следивший Худ решил было, что разговор затянется, однако Дебби снова улыбнулась, кивнула и начала взбираться наверх для нового прыжка.

Отточенный винтовой прыжок с разбега в ее исполнении казался самой легкой вещью на свете. Она вынырнула, довольная собой, смеющаяся, и Бенджон бросился к краю бассейна, чтобы помочь ей выбраться. Но Дебби не взяла протянутую руку, а со смехом бросила что-то, явно его поддразнивая. Он сделал вид, что кидается в воду прямо в очках и с часами на руке. Дебби засмеялась. Поспешно бросив часы и очки мальчишке-иранцу, Бенджон обрушился с бортика в воду.

Когда осел фонтан брызг, он огляделся в поисках Дебби и поплыл к ней. Неожиданно неловкая, та не успела увернуться, и Худу показалось, что Бенджон прижал ее слишком крепко, но она тут же со смехом высвободилась и в два гребка оказалась вне его досягаемости. Движения ее были слишком неуклюжими для столь опытной ныряльщицы, но Бенджон явно не понимал, что с ним играют. Фыркая и отдуваясь, разгоряченный видом близкой и недоступной добычи, он преследовал ее тяжеловесным размашистым кролем.

Но только когда Дебби без малейшего усилия сделала несколько кругов, он отказался от борьбы и постарался проиграть достойно, посмеиваясь над собой. Она же легла на спину, расслабившись, словно сирена, подстерегавшая жертву.

Жадно глотая воздух ртом, Бенджон медленно подплыл к ней и что-то сказал. Дебби кротко кивнула. К краю они подплыли вместе. Дебби выпорхнула первой, Бенджон подтянулся следом.

— Выносливая скотина, — отметил Худ, — нескладная, но выносливая.

Они немного посидели за столиком Бенджона. Тот что-то царапал в блокноте и вел себя с привычной фамильярностью. Потом Дебби подвела ею к Худу.

— Чарльз, познакомься с Ллойдом Бенджоном.

— Привет, — бросил Худ.

— Это Чарльз Худ, — представила Дебби.

— Привет, — небрежно отмахнулся Бенджон и повернулся к ней. — Слушай, Дебби, пойдем-ка лучше в бар. Здесь у вас только «кока-кола». Пойдем, малышка, не упрямься.

— Мне и здесь неплохо. Садись, — она показала на свободный стул.

Так ничего и не добившись, Бенджон неохотно уселся и щелкнул пальцами, подзывая официанта. Тот уже перетаскивал его барахло.

— Я вижу, здесь вам все рады услужить, — заметил Худ.

— Не только здесь.

Бенджон сунул сигару в рот, откусил кончик и далеко его выплюнул. Краем глаза Худ заметил, как поморщилась Дебби.

— Англичанин? — Бенджон пустил струю дыма в сторону Худа.

— Да.

— По делам приехал?

— Можно и так сказать. Всего понемножку.

Бенджон искоса глядел на него, ковыряя языком в зубах.

— Как ты оказался в этом клубе? Он только для американских военнослужащих.

— Я его привела, — вступилась Дебби.

— У тебя есть карточка члена клуба, верно? А у него нет. Правда, приятель?

— А приглашение? — спросил Худ.

— Оно ничего не стоит, так что катись отсюда. Этот клуб только для американцев.

Дебби встала.

— Мы и так собирались уходить.

Бенджон поймал ее за руку.

— Ни о чем не беспокойся, милая. Будешь моей гостьей. Сейчас выпьем за знакомство. А ты пошевеливайся.

Дебби попробовала вырваться, но безуспешно.

Бенджон криво хмыкнул.

— Отпусти ее, — спокойно велел Худ.

Повисла напряженная пауза, Бенджон медленно повернулся в сторону Худа.

— Ты меня слышал?

Бенджон вынул сигару и провел громадной лапой по сжатым в тонкую линию губам.

— Ллойд, ты не думаешь пойти… — к ним спешила рыжая красотка. — О, я не думала, что у вас…

Дебби высвободила руку. Худ сухо бросил:

— Увидимся, — и они зашагали к выходу.

— Ллойд, послушай… — не отставала американка.

— Черт, да отвяжись ты! — рявкнул тот.

Шагая по газону, Худ спросил:

— Адрес есть?

— Он дал телефон, но только в обмен на мой. Чтобы он его потерял!

5

Солнце клонилось к закату, когда сержант Бенджон покинул клуб «Толедо». Там народ гулял уже вовсю. Он предпочитал сидеть на террасе с бокалом в руке и подружкой под боком. Впрочем, офицерские жены и дочери ему осточертели, а жена капитана Лавли сидела в печенках. Он никогда не западал на рыжих, а эта вообще была не из лучших. Ей просто нужно было затащить его в постель, а когда это наконец случилось, она принялась так орать, что он чуть не оглох. И она его совсем достала: сначала никак не могла завестись, а потом принялась ныть, что он ее раздавит! Нет, знал он некую Вейр из Арканзаса, та еще была стерва, сыпала внутрь алюминиевую пудру, чтобы трение было, как у девчонки. И сколько сопляков она так одурачила, а ведь клейма на шлюхе ставить некуда!

А вот австралийка стоит того, чтобы ею заняться. И пусть не думает, что от Бенджона легко отделаться.

Сторож автостоянки уже бежал к зеленому «шевроле». Бенджон небрежно швырнул вещи на сиденье и сел за руль, наслаждаясь подобострастными поклонами слуги, хотя как будто даже на него и не глядел. Машина набирала скорость, и нарастало напряжение, зародившееся в Бенджоне при виде смелых прыжков лихой девчонки. Ладно, подождет, пока ему есть с кем разрядиться…

Сексуальная ненасытность Бенджона была фантастической. С ранней юности его способности по этой части поражали и даже пугали партнерш. Даже сейчас он едва мог контролировать свои плотские позывы.

В шестнадцать лет в Кэнтоне, штат Огайо, он примкнул к печально известной банде Мендозы и быстро оказался в колонии для несовершеннолетних. Полученный там опыт и закалка потом не раз ему пригодились. В ВВС Бенджон дослужился только до капрала, зато наловчился сбывать казенное имущество на черном рынке. Его обвиняли в нанесении телесных повреждений подчиненным, но доказать не доказали, зато другая история принесла ему благодарность начальства. В Германии, где он служил, грабители в британской форме пытались обчистить фургон, везущий деньги, а Бенджон очень кстати оказался поблизости. Попытка сорвалась, и бандиты прихватили всего пятнадцать тысяч долларов.

Герой-капрал вернулся на родину с «Пурпурным сердцем», отличными характеристиками и без гроша в кармане. Некоторое время он переходил из гаража в гараж, каждый раз вылетая за грубость или драку. Постоянное безденежье осточертело, но заняться чем-то серьезным не лежала душа. Потом один из местных воротил, Кертис Кэтлин, решил сменить телохранителя и остановил свой выбор на здоровяке Бенджоне. Тот быстро разобрался в тонкостях местной политики и законах преступного мира.

Почти два года он наслаждался жизнью, но потом погорел. Распекая Бенджона за промашку, Кэтлин назвал его ненормальным идиотом и получил в ответ крутую оплеуху. Только невероятным усилием воли Бенджон сдержался, чтобы его не прикончить. На этом его карьера в Кантоне закончилась. Он прекрасно понимал, что жить ему спокойно не дадут, и предпочел убраться подальше. Именно в Вэйкфилде, где он тогда обосновался, случилось то, что все равно должно было случиться.

Поначалу Бенджону подвернулось несколько выгодных заказов, потом удалось угнать грузовик с трубами, но он не вылезал из долгов, когда встретил Барбару Таскон. Ей только что исполнилось шестнадцать, и думала она только о сексе; девочка была еще голубоглазой и грудастенькой, и Бенджон сразу положил на нее глаз.

Хотя его намерения шли куда дальше секса. Отец Барбары был крупной фигурой, владел стекольной компанией и контролировал местное судостроение. Возможность шантажа сама шла в руки.

В гостинице городка Латимер, милях в тридцати от Вэйкфилда, Бенджон с Барбарой записались как супруги. Всю ночь он забавлялся как хотел, попутно снимая ее и себя во всех мыслимых и немыслимых позах, и даже смастерил любительский порнофильм. Зная, что ее родители — люди глубоко религиозные, Бенджон не сомневался, что они хорошо заплатят, чтобы избежать скандала. План его состоял в том, чтобы вывезти девчонку куда-нибудь на выходные, под каким-нибудь благовидным предлогом смыться и предложить ее старикам сделку.

Водительские права Бенджона были просрочены, понадобился человек с машиной. Тогда и подвернулся парень с заправки — Эрл Спратт, который согласился отвезти их в рыбацкую хижину, в которой Бенджон свил любовное гнездышко. Место было уединенное, начни родители артачиться, девчонку можно было продержать сколько угодно.

В двух милях от дома Тасконов был пруд, где Бенджон с Барбарой несколько раз купались нагишом. Там они собирались встретиться, а машина Спратта должна была ждать за пригорком. Тому строго-настрого велели не высовываться, пока Бенджон с девчонкой не появятся. Договорились на семь тридцать, за час до захода солнца.

Вечер выдался тяжелым и душным. Воздух висел над землей, как тягучая патока. Бенджон добрался до условленного места первым, Спратт опоздал на пятнадцать минут и сразу понес какую-то чушь. Он как следует все обдумал и испугался, что их могут обвинить в похищении. Бенджон с ним заспорил. Как случается с безвольными людьми, Спратт проявил безумное упрямство и решил вообще выйти из игры. Бенджон психовал все сильнее, чувствуя, что деньги уходят из рук.

Тут мимо проезжал какой-то коммивояжер в красном «олдсмобиле». Спросив дорогу на Мэрриэт, он прекрасно рассмотрел машину и яростно споривших парней. Это решило дело — едва затих рокот его мотора, как Спратт заявил, что с него хватит, и собрался уезжать.

Бенджон содрогнулся от ярости, схватил Спратта за волосы и вмазал его лбом в приборный щиток. Напоровшись на открытую пепельницу, тот взвыл от боли.

Что было дальше, Бенджон помнил плохо. Перед глазами колыхалась красная пелена, им овладела дикая, неуправляемая ненависть. Он продолжал дубасить Спратта головой об что попало, потом выволок его наружу и швырнул о ветровое стекло, так что тело пролетело насквозь и застряло между сиденьями.

Припадок кончился так же внезапно, как и начался. Горло разрывал короткий частый хрип, и состояние было точно такое, как после крутого секса и могучего оргазма.

Дорога была пустынна.

Бенджон был мокр насквозь, его колотила дрожь. Горло саднило, сердце билось, как бешеное. Вспомнив о дочке Тасконов, все еще ждущей так соблазнительно близко, он взял себя в руки, но потом подумал о коммивояжере — свидетеле их со Спраттом ссоры. Пора было уносить ноги.

Он постарался спрятать тело, потом тщательно осмотрел свою одежду. Следов особых не было, на дороге тоже осталось всего несколько кровавых пятен. Бенджон присыпал их песком.

Водительское сиденье было слишком далеко сдвинуто вперед. Попытка подать его назад не удалась: что-то заело. Пришлось буквально втиснуться за руль. Ветровое стекло было покрыто сеткой трещин. Тронув машину с места, Бенджон попытался прикинуть, что делать дальше, но соображать мешала странная апатия. Впереди лежало прямое и совершенно пустое шоссе, и было время сосредоточиться.

Но через пятнадцать минут произошло такое, что до сих пор его пугало. Он просто отключился. Только что все было на месте: дорога, руль в руках, тело Спратта между сиденьями. И вдруг что-то словно хлынуло в мозг, словно взорвав его изнутри черным кипящим взрывом.

Бенджон пришел в себя от света в лицо.

Светил полицейский, вокруг стояли машины, в том числе «скорая». Санитары укладывали его на носилки, рядом маячила разбитая машина Спратта. Бенджон, как парализованный, не мог шевельнуть ни одним мускулом.

Восемнадцать дней он провалялся в клинике. У него обнаружили сотрясение мозга, перелом предплечья и множество мелких ран. Вскоре последовал визит полиции. Спидометр, как ему сказали, заклинило на девяноста милях, так что он мог считать себя счастливчиком. Ему сообщили о смерти Спратта и задали множество вопросов, на которые он легко ответил. Полиция имела свою версию: авария от превышения скорости — и не мечтала ни о чем, только закрыть дело. Выйдя из клиники, он подался в Канзас-Сити, даже не заехав в Вэйкфилд.

И снова он лег в дрейф; снова безденежье, снедающее внутреннее беспокойство и ненасытная тоска по женщинам. С ними ему особенно не везло. После короткого и бурного романа всех их шокировал и даже пугал его ненасытный сексуальный аппетит, и они его бросали. Но он еще скорее уставал от них. В Айове он гонял грузовики, в Спрингфилде — возил местного бандита и время от времени дрался за него, работа вышибалы и крупье по разным городишкам Иллинойса, а в Индиане даже сбывал наркотики.

Второе убийство тоже, можно сказать, произошло случайно. Бенджон сел на мель в Цинциннати, после того как основательно отделал одного ростовщика, имевшего влиятельных друзей в преступном мире. Из Миннеаполиса пришлось убираться в спешке, бросив машину и все вещи. Стоял апрель, весь день шел дождь, ночная прохлада пробирала до костей. Того, на чью помощь рассчитывал Бенджон, в городе не оказалось.

Угрюмо шатаясь по улицам, он заметил женщину в окне. Под едва завязанным облегающим халатом на ней ничего не было. Это отлично просматривалось на просвет. Она была блондинкой с крепкой грудью и крутыми бедрами. Бенджон словно примерз к тротуару. Вот она повернулась, шелк халата обтянул все то, чем ему никогда не удавалось насытиться. Жадно облизнув губы, он огляделся, выжидая…

Его скрутил такой позыв, что Бенджон даже испугался. Нечего было и думать с ним справиться. Свет в комнате отливал розовым — цвет спальни. Женщина наклонилась, высматривая кого-то на улице, халат распахнулся. При виде голой груди и загадочного темного провала между бедрами Бенджона охватила дрожь. Ждать он не мог.

Он шагнул в парадное и миновал привратника так, словно жил в этом доме всю жизнь.

Потом он не раз думал, что дорогу к цели ему указала какая-то высшая сила. Он поднялся по лестнице черного хода, бесшумно выдавил окно в кухне второго этажа, миновал короткий коридор. Женщина в комнате ходила взад-вперед, от этих звуков рот у него мгновенно пересох.

Дверь в глубине коридора была приоткрыта, клин розового света падал на пол. Бенджон вошел, все так же беззвучно. Женщина задергивала шторы. Повернувшись, она увидела его и вздрогнула. Ей было лет под тридцать, две морщинки как будто замыкали рот круглыми скобками. Бенджон знал этот безошибочный признак немалого сексуального опыта, но даже не это, а вид ее широких бедер заставил его ноги подкоситься от желания.

— Что вам нужно? Пошли вон! — спокойно бросила она без всякой истерики. И не тронулась с места.

— Ну, раз я уже здесь… — он едва мог говорить, тяжело переводя дух.

Он шагнул к ней. Она отступила. Бенджон протянул руку — она размахнулась и двинула его по зубам. Он даже не почувствовал удара. Колени подгибались, перед глазами все плыло. Он рванул халат, ощутил, как горит ее кожа, как затвердели соски, как она сопротивлялась нарастающему возбуждению. Коленом она ударила его в пах, потом еще раз, но это Бенджона не остановило. Грубо заломив ее руки за спину, он швырнул ее на постель. Женщина ударилась о спинку и соскользнула на пол с противоположной стороны, но он тут же швырнул ее обратно. А через миг вспорол ее с такой безумной силой, что они снова едва не скатились на пол.

Потом он отвалился и сполз на пол. Голая нога женщины свесилась рядом с его лицом. Он схватил ее за колено — она не шевельнулась.

Бенджон присмотрелся: женщина была мертва. Теперь она уже не казалась ни соблазнительной, ни даже просто симпатичной. И он брезгливо перевернул ее на живот.

Пот каплями стекал на глаза, он то и дело вытирал лоб ладонью. Отчаянно хотелось выпить. Бенджон постоял, вслушиваясь в звук вновь разразившегося дождя. На столике у окна лежала сумочка. Он обнаружил сорок девять долларов и сунул в карман. Потом повернулся — и замер.

Она стояла на коленях, перевалившись через край кровати и ткнувшись в скомканные простыни лицом, скрытым спутанными волосами. Халат сбился на шее, обнажив широко раздвинутые ноги и зад. Казалось, наконец смирившись, она предлагала себя. Такого бесстыдного зрелища Бенджону видеть еще не приходилось. Пот хлынул рекой, его забила дрожь — и вдруг что-то кромешное, бездонное возникло за спиной… безумная слабость и бешеная ярость заполнили его одновременно, и Бенджон ринулся на тело, пытаясь растерзать его и ввинчиваясь внутрь громадным живым штопором.

Казалось, мертвая неподвижность тела передалась ему в совокуплении. Свинцовая тяжесть не давала шевельнуться, и он не сразу сумел вырваться из могильных тисков.

Шатаясь, он поднялся с растерзанного тела жертвы. За окном продолжал лить дождь.

Бенджон покинул квартиру, так никого и не встретив ни на лестнице, ни в холле. На другой день в газетах он прочел, что бывшую стюардессу Гейл Дэвис зверски изнасиловали и убили у себя в квартире. И пережил ужасный шок: там говорилось, что полиция нашла в комнате рюкзак убийцы. Он был пуст, потому что Бенджон выпотрошил его сразу после того, как украл из чьей-то машины, но его потрясло, что только в эту минуту он о нем вспомнил.

Приехав в Сент-Луис, он немедленно завербовался в ВВС.

* * *

За железнодорожными путями Бенджон обогнул пруд и зашагал по тихой улочке к зажатому между двумя магазинами узкому неказистому зданию. Немытая лестница вела к единственной двери на третьем этаже. В прихожей свет не горел, но Бенджон был уверен, что его ждут. Что это было? Быть может, неуловимый след ее запаха, который всегда заставлял его судорожно глотать воздух, словно рыба на берегу.

Первое, что бросилось ему в глаза в спальне — туфельки и чулки, перекинутые через подлокотник кресла.

И вот оно — юное совершенное тело в черных кружевных трусиках на раскрытой постели, застывшее в ожидании, но делающее вид, что читает журнал. Круглый зад был призывно выпячен, словно крича: скорее же! Полудетское личико в рамке черных волос, тугие груди, изящный прогиб спины и точеные бедра…

Бенджон невольно причмокнул.

Зарина, как обычно, прикинулась обиженной, глядя снизу вверх большими наивными глазами.

— Заждалась папочку? Папочка немного задержался.

Он присел на край кровати, но ей хотелось продлить игру, и она испуганно отпрянула. Он с ухмылкой протянул руку — она деланно вскрикнула и снова отпрянула, подражая сцене из какого-нибудь фильма.

Бенджон встал и начал раздеваться. Зарина следила за ним, сжавшись в комок. От открывшегося зрелища она приоткрыла рот и тяжело задышала, превосходно имитируя испуг.

Бенджон медленно шагнул к кровати, Зарина отползла было в дальний угол, но тут же поспешила сдаться. Едва не теряя сознания, она откинулась на постель. Руки обвились вокруг его могучей шеи, колени раздвинулись.

— Хочешь?

Зарина захныкала.

— Мне больно, больно! Ой, какой он у тебя большой!

Но причитания быстро перешли в сладостные стоны, ее крепкие икры охватили его поясницу, сделав еще яростнее совокупление тел: она хотела еще больше, еще глубже, еще крепче. Кровать содрогалась и скрипела, еще стон, хрип, вскрик — и тишина. И тяжкое дыхание обоих.

— Я сейчас, — шепнула Зарина, выскользнула из-под него и потянула на себя простыню. Бенджон отвалился на спину.

Вскоре он почувствовал прикосновение прохладной ткани, потом влажное тугое кольцо губ и тиски пальцев. У него никогда не было проблем с эрекцией, и Зарина тотчас оседлала его, осторожно опустилась — и жалобно застонала. Ей было по-настоящему больно, раз только через минуту она отважилась шевельнуться — приподняться и вновь медленно насадить себя на могучий багор, содрогаясь и сжимая ладонями груди. Потом, двигаясь все смелее, она оперлась на широкую грудь Бенджона и вся отдалась безумной скачке.

Губы приоткрылись в жутковатом оскале, глаза закатились, тело заблестело от пота. Когда он попытался ее сбросить, она вцепилась в него, прохрипев:

— Я кончаю… кончаю….

Бенджон бесцеремонно опрокинул ее на спину, их тела судорожно бились друг о друга, чавкая от пота, потом она судорожно выгнулась, корчась и ломая пальцы с длинными яркими ногтями.

В этот день у него было слишком много воспоминаний, слишком много возбуждающих мыслей, поэтому Зарина испугалась не на шутку. Он никак не мог насытиться, и едва переведя дух, вновь и вновь хватал ее громадными ручищами. Она попыталась было вырваться, но он только зарычал и так рванул ее бедра, что чуть не разорвал пополам.

Прошло немало времени, пока миновал этот приступ безумия. Зарина совсем выбилась из сил, а он с удовольствием устраивался поудобнее.

Бенджон чувствовал себя прекрасно. Глядя на нее, он вспоминал девчонку Тасконов. К сексу обе относились одинаково, только у Зарины потребности были куда изощреннее. О таком, что ей нравилось, Барбара и подумать не могла. Он спросил себя, как ей удается водить Малика за нос, четыре вечера в неделю проводя в этой постели. Впрочем, женщины это умеют.

Но в один прекрасный день дверь распахнется, и на пороге появится Малик. Не случайно, заслышав шаги на лестнице, Зарина белеет как мел, и шепчет, что он убьет их обоих. Ощущение опасности придает их встречам особую остроту. Бенджон не раз рисковал из-за женщин, но эта была особенной. Она была местной, и не просто местной, — а женой крупного воротилы и большого мерзавца.

Бенджон тихо и довольно хихикнул.

Квартира, где они встречались, была едва обставлена. Бенджон снял ее специально для встреч с Зариной, у которой был свой ключ. Едва подворачивалась возможность, она звонила ему на базу. И никогда не упускала случая.

Район был довольно глухой, если приходилось пользоваться машиной, Бенджон из осторожности оставлял ее на соседней улице.

Наклонившись к Зарине, он ласково похлопал ее по заду.

— Я сегодня заходил к Ахмаду.

Она сделала вид, что испугалась.

— С чего вдруг?

— Рассказать про нас с тобой.

— Прекрати! — она звонко шлепнула его по губам.

Бенджон захохотал, Зарина устало покачала головой, вздохнула и уткнулась лицом в его волосатый живот.

— Ты не знаешь, что за тип присылает ему столько антиквариата?

Она только зевнула.

— Всякие украшения, вазы и так далее… Ты знаешь, откуда они?

Бенджон понимал, что Зарина вовсе не глупа и неплохо разбирается в делах, хотя Малик обращался с ней как с глупой гусыней. Она умела прикинуться дурочкой и перехитрить старого пройдоху.

— От одного друга.

— Эй, не щекочись!

Она хихикнула.

— Перестань, щекотно! Что за друг? Раз я займусь их отправкой, мне нужно знать.

— Он англичанин. Филип Хелпман.

— И чем он занимается?

— Он археолог.

— Кто?!

— Археолог. Ну, раскапывает всякие древности.

— Так вот откуда у Малика все эти штуки!

Бенджон не сразу понял ценность этой информации. Малику пришлось обратиться к нему, чтобы не потерять транспортный канал. И он был настолько в этом заинтересован, что даже готов к известным потерям. Похоже, он собирался затаиться, полностью перейдя на антиквариат, но затаиться лишь на время. Потому он и молчал о знакомом археологе. Старый сукин сын собирался в одиночку разрабатывать эту золотую жилу.

Да тут можно сорвать хороший куш! Почему не выйти сразу на Хелпмана? И кому тогда нужен будет Малик? Можно будет его сбросить со счета. Черт возьми, какое наклевывается дельце!

Хелпман вообще ничего не будет знать об утечке, потому что своих покупателей у него нет — зачем бы ему иначе Малик. Значит, Хелпман — раскопки; Бенджон — перевозка; Сарду — сбыт… И какие их ждут барыши!

— Хелпман сейчас в городе?

— Нет, но скоро приедет.

— Где он остановится?

— Зачем тебе?

Он рванул ее к себе и навалился всем весом.

— Ллойд… ты такой тяжелый… не надо…

— Только не говори, что ты этого не хочешь!

6

Ровно в восемь тридцать лифт остановился на верхнем этаже. Худ поспешно вышел вслед за Дебби и облегченно вздохнул, когда сдвинувшиеся створки дверей оборвали грохот музыки.

— Расстрелял бы автора этой идеи, — сплюнул он.

— Жуткая штука! Кто-нибудь из наших каждый месяц ее ломает, но ненадолго. Ремонтники тут как тут.

Дебби в простом шелковом платье — кремовом с коричневым рисунком, стянутом на талии витым поясом, выглядела потрясающе.

Представительство «Круга» в Тегеране — офис фирмы «Линьярд Маккиннон» — занимало половину верхнего этажа здания в деловой части Тегерана. Секретарша дружески приветствовала Дебби, пока они шагали по шикарному ковру к кабинету. Просторную комнату обставили одновременно уютно и очень современно. Стильную мебель и полотна абстракционистов дополнял японский садик у окна, за которым открывалась роскошная панорама гор. Внизу красные двухэтажные автобусы неторопливо ползли вокруг сквера. Появилась секретарша, предлагая чай или кофе.

Худ энергично покачал головой, Дебби тоже отказалась. Когда они остались одни, Худ спросил:

— Однообразие утомляет, верно? Стоит опустить шторы, чтобы не видеть гор, и можно представить себя где угодно: в Брюсселе, Бангкоке или Лондоне. «Не угодно чаю или кофе?» Еще полсотни лет — и эта фраза станет обязательной, вроде «Как вы поживаете».

— К тому времени нам уже будет все равно.

Рано утром они отправили Беллами самолетом в Лондон. Накануне Худ отправил Гильдерштейну факс с просьбой разузнать что можно насчет Бенджона. На успех рассчитывать не приходилось, но кто знает? У «Кристби» были свои источники информации. А сейчас, стоя с сигаретой у окна, он размышлял вслух.

— Я не верю, что все дело раскрутил Бенджон. Перевозка — да, в его руках, он умеет обойти запрет на вывоз археологических находок. А вот тот, кого мы ищем, прячется в его тени. Кто же он, Дебби, черт побери?

— Будем искать.

— Верно говоришь, начальник! Что от «Кристби»?

— Сейчас проверим.

Дебби позвонила, секретарша подтвердила, что факс заработал. Через несколько минут Дебби с Худом читали ответ Гильдерштейна.

«О Бенджоне никаких сведений. Никто из торговцев антиквариатом никогда о нем не слышал. Его послужной список в ВВС безупречен. Вы уверены, что взяли верный след? Контакты с археологами в Иране нежелательны. Для этого существуют веские причины. Надеюсь услышать наконец что-нибудь конкретное. Гильдерштейн».

— Как тебе это нравится? — мрачно буркнул Худ.

— Похоже, он не слишком нами доволен.

Худ вернулся к окну. Перед самым отъездом Беллами собрал сведения о работающих здесь археологах — двух братьях-американцах и англичанине. Была надежда, что они подскажут, откуда Бенджон мог черпать персидские раритеты. Запрет Гильдерштейна отбрасывал их назад.

— Остается потрошить нашего Мальчика-с-палъчик.

— Очень мило!

— Я хочу наведаться на базу… Может, что-нибудь сумею выяснить в клубе. Ты знаешь кого-нибудь, кто может помочь?

— Я? Уже нет.

Худ не раз спрашивал себя, как может оставаться в одиночестве девушка с такой внешностью; вот теперь он получил ответ и неожиданно ощутил укол ревности.

— Позвоню в час, — хмуро буркнул он, направляясь к выходу.

— Ладно, — понимающе улыбнулась вслед Дебби.

* * *

Свирепый топот сержанта Бенджона по коридору заставлял всех в пределах слышимости втягивать голову в плечи. Бенджон рвал и метал. Бедняга Маккон, которому выпало несчастье дежурить, слышал, как он извергал проклятья, вороша почту. Дежурный понятия не имел, что случилось, и не собирался спрашивать. Он только сочувственно кивал Дэниелсу и прочим, с ошалелым видом вылетавшим из кабинета.

В почте оказались две очень неприятные бумаги. Лейтенант Нильсон живо интересовался, почему склад номер два забит ящиками, некоторые из которых лежат там больше месяца? Если они до сих пор не отправлены по назначению, то по инструкции их следует вернуть в пункт отгрузки. И кто заказал столько ненужных материалов? Проклятый Колон! Опять копает под него! Нильсон сам никогда бы не осмелился… Чертов идиот Харрис и его придурки со склада! С ума все посходили! С какими кретинами приходится работать! Если самому не проследить за каждой мелочью, все пойдет прахом!

Капрал Гарри Паско с аэродрома предупреждал, что накануне нагрянул с проверкой майор Колон и наткнулся на списанное оборудование с неистекшим сроком годности. Потребовал документы, которых, конечно, не оказалось. Господи ты Боже! Бенджон мозоль на языке натер, повторяя этому идиоту, как в таких случаях поступать! Подумаешь, инспекция… ребенок справится… А этот олух ухитрился засветиться, да еще с Колоном!

Сейчас Колон находился в Майсуре, но перед отъездом потребовал объяснений в письменном виде. И Паско спрашивал, как теперь быть. Просто блевать хочется! Бенджон решил лично уладить дело. Доказать, конечно, ничего не смогут, но и просто махнуть рукой на Колона нельзя. Придется с ним разобраться.

Он зашагал к автостоянке офицерского клуба. Навстречу выскочил механик-иранец — тощий, унылый и плешивый тип. При взгляде на свой «шевроле» у Бенджона даже отвисла челюсть.

— Это что такое?! Я тебе приказывал помыть машину? Приказал или нет?

— Нет, сэр.

— Врешь! Не только вымыть, но и масло сменить! Ты хоть это сделал?

Механик нервно крутил в руках промасленную ветошь, уже понимая, что совершил ошибку.

— Да, сэр, масло я сменил.

Бенджон в ярости швырнул сумку на сиденье и поднял капот. Механик что-то бубнил, но он не слушал.

— Сменил, говоришь? А это что? Ну-ка, дай свою тряпку! Вот, вот и вот! Сменил, да? Думал меня провести? У тебя хватило наглости?..

— Я сейчас же сменю масло, сэр. Я был занят с майором Адамсом.

Захлопнув капот, Бенджон ткнул пальцем в царапину на дверце.

— А это что такое? Твоя работа? Поцарапал мне машину, ничего не сделал, а теперь выкручиваешься? Эй, Джейси! Джейси!

Проходивший мимо Джейси обернулся.

— Иди сюда, Джейси. Знаешь этого типа?

— Да, сержант.

— Лишить его входа в солдатский клуб на десять дней. Нет, что я говорю — на пятнадцать дней!

— Сэр, майор Колон разрешил…

— Если я услышу, что его видели просто проходящим мимо!.. Присмотри за этим, Джейси.

— Есть, сэр.

— В следующий раз вычту из жалованья!

— Есть, сэр.

— Черт бы тебя побрал!

Бенджон с ненавистью сплюнул и полез в машину. Только когда он уехал, Джейси с механиком решились перевести дух.

Утро выдалось очень жарким. Бенджон опустил окно, но ветерок полыхал раскаленной топкой. Разбежавшееся по шоссе стадо с сонным пастухом настроения тоже не поправили.

Ярость отступала и накатывала вновь, будоража кровь и затмевая разум. Чертовы ублюдки! Он их приведет в чувство!

Как он ни пытался успокоиться, ничего не получалось, а ведь в это утро ему особенно требовалось самообладание. Следовало хотя бы в общих чертах решить, как вести себя во время предстоящей встречи.

Бенджон вел машину быстро и умело, ловко управляясь с форсированным двигателем.

Хаос на иранских дорогах проблем для него не представлял. Заметив голубой «мерседес», который никак не мог обогнать несколько грузовиков, Бенджон демонстративно прибавил газу и ухмыльнулся, чувствуя, как постепенно напряжение спадает.

Добравшись до центра, он поставил машину рядом с громадой отеля «Командор». В холле толпились постояльцы, слонялись у витрин, пересчитывали багаж или изучали расписание авиарейсов. Почти все кресла были заняты. Бенджон уверенно зашагал к лифтам. Нужный номер находился на пятом этаже, указатель на стене привел его в левое крыло. Он постучал во вторую дверь с краю.

Открыл мужчина с падавшей на лоб русой прядью; розовая рубашка была расстегнута, запонки свисали из манжет. Он вопросительно уставился на Бенджона.

— Мистер Хелпман? Я — Ллойд Бенджон. Нам нужно срочно переговорить. Не возражаете, если я войду?

Хелпман недовольно поморщился.

— Принято звонить, прежде чем являться в номер, верно?

— Случай чрезвычайный. Можно? — сняв с косяка руку Хелпмана, Бенджон бесцеремонно шагнул внутрь.

— Послушайте!

— Да ладно!

В номере на неубранной кровати валялись вперемешку книги, полотенца и рубашки. Закрыв дверь, Хелпман обернулся и увидел, как Бенджон небрежно бросил фуражку в кучу на кровати и достал из кармана сигару.

— Что вы себе позволяете?

Бенджон откусил кончик сигары и сплюнул его на пол.

— Приятно познакомиться, Хелпман. Полагаю, нам следовало встретиться гораздо раньше.

Тот смотрел на него, не скрывая неприязни.

— Говорите, в чем дело, и покиньте мой номер!

Хелпману было лет тридцать пять. Узкое лицо с крупным носом и серыми глазами выдавало бурлящую внутри нервную энергию. Двигался он быстро и порывисто, то и дело отбрасывая со лба непослушную прядь. Телосложение у него было скорее женственное, особенно манера покачивать тяжеловатыми бедрами и двусмысленная застенчивая улыбочка. Однако голос у Хелпмана был глубоким, низким и превосходно поставленным.

— Хорош бы я был, заявись я сюда и не скажи зачем, — Бенджон покосился через плечо, обнаружил стул и уселся, дымя, как паровоз. — Садитесь.

— Нет, спасибо, я лучше…

— Сядь, черт тебя побери! — рявкнул Бенджон.

Хелпман осторожно присел на краешек стула. Человек опытный, он сразу почуял опасность.

— Знаете, Хелпман, вы бы должны кинуться мне навстречу с распростертыми объятиями.

Ответа не последовало.

— Мы с вами заняты одним и тем же делом, и уже давно. Я не блефую. Антиквариат. Понятно, о чем речь? Я вывожу ваше барахло. Что скажете?

Бенджон пыхнул сигарой и положил ногу на ногу.

— Не понимаю, о чем вы, — покачал головой Хелпман.

Бенджон иронически хмыкнул.

— Имя Ахмада Малика вам что-нибудь говорит? Он действует через меня. Может, напомнить имена, чтобы освежить память? Как насчет Сарду в Париже? Постоянный покупатель, верно? Последний заказ был как раз от него. Вспомнили? А Перретти в Риме?

— Я их не знаю.

— Ну ладно, может, это и так. Но тут буквально все, кто хочет что-то вывезти, пользуются услугами Малика. И вы к нему частенько обращаетесь!

Хелпман поспешил прикрыть дверь в коридор. Он так плотно сжал губы, что они побелели.

— Продолжайте.

— А вам известно, что это незаконно?

Ответа не последовало.

— Отвечайте! — рявкнул Бенджон.

Хелпман вздрогнул и с трудом выдавил:

— Не собираюсь…

— Да? Может, горло болит? Или язык отнялся?

Хелпман молчал, все сильнее бледнея.

— Ну вот что, приятель! Ты влип! Тебя посадят, и все забудут, что был на свете такой великий гений по фамилии Хелпман. А иранская тюрьма — штука хуже не придумаешь. Типам вроде тебя там приходится несладко. Догадываешься, на что я намекаю?

— Пожалуйста, потише!

— Я думал, ты еще и оглох.

— К чему вы клоните?

— К тому, что тебе стоит внимательно меня послушать! Ты по уши увяз со своим древним барахлом.

— Поймите, здесь тонкие стены! И кто-то может вас услышать.

— Так что, шептаться будем? Вот что, Хелпман: во всем Иране только я знаю, куда отправлено твое барахло. У меня есть полнейший список, понимаешь? — Бенджон умел и любил блефовать. — Надеюсь, понял, что без меня тебе конец?

Хелпман молчал.

— И если полиция меня расспросит, ты будешь по уши в дерьме.

— Но и вы тоже, — буркнул Хелпман.

Бенджон искренне изумился.

— С чего ты взял? Я только свидетель. И ценный свидетель — ведь без меня им ничего не доказать. Так что у меня на руках все козыри. И я контролирую ситуацию. Тебе понятно?

— Тогда зачем весь этот разговор?

Бенджон вспылил и даже привстал.

— Ты каким тоном разговариваешь? Я спросил — понял?

Хелпман беззвучно шевелил губами.

— Я жду.

— Понял.

— Громче.

— Понял!

— Я не паршивый штатский, а сержант.

— Понял, сержант!

Бенджон откинулся на стуле, немного покачался, пыхтя сигарой и не сводя с Хелпмана пристального взгляда.

— Но я решил тебе помочь, Хелпман. Тебе этого не понять, но я так решил. Ты собираешься и впредь прокручивать такие штуки?

— Ну разумеется, сержант.

— Я так и думал. Значит, у нас общие интересы. Неплохо ведь звучит: общие интересы! Так вот, в дальнейшем иметь дело будешь только со мной. Понятно? И пусть Малик катится к черту. Лишние звенья не нужны. Ты роешь, я вывожу — нет ничего проще. И не советую меня дурачить.

Хелпман нервно хрустнул пальцами.

— Но как вы про меня узнали?

— А это не твое дело, — усмехнулся Бенджон. — Запомни, у меня повсюду свои люди. Когда ты сможешь подготовить первую партию к отправке?

— Через неделю. Насколько я понимаю, Малик предложил вам постепенно переправить все?

— Так было до сих пор. На этот раз через него передашь только первую партию, ясно? Потом сошлешься на проблемы на раскопках. И остальное передашь прямо мне. Мне придется на пару дней уехать, но как только вернусь, мы возьмемся за дело.

— Да, сержант.

— Запиши мой телефон. База, 7176, добавочный 6091. Позвонишь в понедельник, шестого, ровно в полдень.

Бенджон подождал, пока Хелпман запишет, и потянулся за фуражкой.

— Надеюсь, мы договорились. И не пытайся играть со мной, Хелпман. Я тебя крепко держу за задницу. О Малике забудь. Если я узнаю, что ты был у него, полиция получит пару забавных штучек с твоими отпечатками и немало интересной информации.

— Я все понял.

— В понедельник, шестого, в полдень. Забудешь — тебе же хуже.

Бенджон распахнул дверь, стряхнул пепел на пол и оглянулся.

— Рад был познакомиться.

Едва он скрылся за углом, Хелпман закрыл и запер дверь и прислонился к ней, весь дрожа и сжимая ладонями виски. Потом тошнота и головокружение прошли, и он, пошатываясь, вернулся в комнату, где снова замер. Хелпман понятия не имел о существовании Бенджона, появление того стало страшной неожиданностью. Вспоминая свои жалкие попытки сопротивления, он содрогнулся от стыда и отчаяния. Не может быть, чтобы не было выхода!

Машинально покосившись на часы, Хелпман вздрогнул — он опаздывал. Набросив куртку, он бросился к выходу, но тут же вернулся и тщательно запер чемоданы и кейс. Повернув за угол, он вдруг замер — возле лифта все еще стоял Бенджон. Хелпман хотел было вернуться, но тот его уже заметил. Одновременно открылась дверь лифта. Бенджон приглашающе кивнул.

— Извините, что заставил ждать, сэр, звонок не работает, — пояснил лифтер. — Я уже сообщил в отдел ремонта.

Они вместе вошли в лифт и спустились в холл, не обменявшись ни словом.

Из своего угла Худ заметил Бенджона, выходящего из лифта с незнакомым человеком. Он следовал за ним от самой базы в том самом голубом «мерседесе», который никак не мог выбраться из пробки. И все-таки с риском для жизни Худ успел его догнать и даже заметил, что Бенджон поднялся на пятый этаж.

Теперь тот шагал к выходу на улицу, а его спутник, длинный, широкий в бедрах и очень загорелый, направился к стойке портье. За кем из них идти? Есть ли между ними какая-то связь? Еще какой-то миг — и делать выбор будет поздно. Спутник Бенджона украдкой глянул ему вслед и подал ключ портье. Худ отметил, что тот повесил его во второй ряд сверху, на первое или второе место справа. Бенджон уже вышел на улицу, блондин направился следом.

Худ выждал, пока тот тоже исчез, и с непринужденным видом подошел к стойке.

— Чем могу быть полезен, сэр? — спросил портье.

— Как попасть на авеню Атарод? Лучше пешком.

— Минутку. Вот наш отель… — портье склонился над планом города, объясняя маршрут, а Худ изучал расположение ключа. Дослушав, он поблагодарил и прошел через холл к проходу в бар.

Просторный зал, отделанный голубой и зеленой плиткой, был почти пуст. Пара завсегдатаев расположилась за одним из низких черных столиков. Худ сел у стойки, заказал «кампари» с содовой и неторопливо закурил. В холле как будто никто не обратил на него внимания, но минут пять стоило выждать. Персонал отеля подбирали американцы, значит, и техника могла быть американской. Лучше сразу предположить наличие видеокамер.

Один из завсегдатаев, тощий обветренный мужчина лет пятидесяти, дружески кивнул ему поверх своего «мартини» и заметил:

— Сегодня как будто прохладнее.

— Еще успеет разогреть.

— Я только что из Персеполиса. Не бывали там? Если надумаете, я вам советую…

Бармен принес Худу бокал, тот выпил коктейль мелкими глотками, время от времени кивая собеседнику. Тот раздражал, но он заставил себя расслабиться. Вряд ли спутник Бенджона вышел, чтобы вернуться через пять минут. К тому же он мог не иметь никакого отношения к антиквариату.

Наконец бокал опустел.

— Дорожные чеки принимаете?

— Разумеется, — кивнул бармен.

Выписав чек и дождавшись сдачи, Худ дружески кивнул американцу и вышел. Как он и ожидал, в противоположном конце коридора оказалась дверь на лестницу. Поднявшись этажом выше, он вызвал лифт. Найти нужную дверь оказалось нетрудно: та часть коридора, где она находилась, заканчивалась тупиком.

Поблизости никого не было, только несколько горничных заканчивали уборку в соседних с лифтом номерах. Худ уверенно прошел мимо, прихватив табличку «Не беспокоить» — простейшее средство против взломщиков.

Конечно, можно было просто спросить ключ у портье, и в девяноста случаях из ста тот подал бы его. Особо недоверчивый мог спросить фамилию, тогда достаточно было улыбнуться и бросить: «Вильямс». В крайнем случае портье мог заявить, что в номере 510 нет никакого Вильямса. Тогда пришлось бы изобразить удивление: как не проживает? Мистер Джон Вильямс, номер 510, отель «Синай»! Последовало бы объяснение, что отель «Синай» расположен дальше по той же улице. Но рисковать Худ не хотел: вполне возможно, пришлось бы снова появиться в «Командоре», так что следов оставлять не стоило. И без ключа он проблем не предвидел.

Дверь номера послушно уступила, когда он сунул в щель кредитную карточку. Повесив табличку «Не беспокоить», Худ вошел и тщательно запер дверь.

Номер был одноместный. В прихожей стояли два больших чемодана. В комнате беспорядок: повсюду валялись одежда, коробки, журналы и множество бумаг. Ничего многообещающего не просматривалось. На письменном столе валялась неотправленная открытка в Остин, штат Техас, на имя Марты Райт.

«Экспедиция удалась. Завтра снова в горы. Попроси маму заглянуть к Гарри Айзеру. Целую — папа».

Кейс на кровати был набит бланками нефтяной компании «Атлас». Худ просмотрел несколько бумаг: счета на новые бурильные установки. Вернув кейс на место, он послушал у двери, тихо вышел и прошел к двери номера 512.

Когда кредитная карточка снова скользнула в щель между косяком и дверью, из-за угла послышались голоса.

Повернувшись, чтобы не было видно, чем он занят, Худ с силой надавил на карточку. Замок щелкнул, но дверь не подалась: карточка за что-то зацепилась. Он потянул — безрезультатно. Голоса теперь слышались совсем близко. Двое мужчин появились из-за угла и двинулись в его сторону.

Стараясь выглядеть непринужденно, как человек, ожидающий замешкавшегося спутника, Худ незаметно продолжал орудовать карточкой. Оставалось надеяться, что двое, говоривших по-английски, идут не в этот номер. Ключи забренчали возле двери, из которой он только что вышел, и Худ мысленно поздравил себя с удачей. Карточка, наконец, подалась, дверь открылась. Не успел в соседней двери щелкнуть замок, как он уже был в номере 512.

В прихожей горел свет. Худ взялся было за защелку, но та оказалась сломанной. Неудачно: найдя дверь запертой изнутри, неожиданно вернувшийся постоялец обычно спускался к портье и появлялось время незаметно исчезнуть.

В комнате стоял слабый запах сигарного дыма, но пепельницы остались неиспользованными. Похоже, он на верном пути. Конечно, оставался риск, что соседи позвонят портье насчет подозрительного типа в коридоре, но другой случай мог и не представиться.

Худ огляделся. Если в соседнем номере царил беспорядок, то здесь — настоящий хаос. Повсюду груды вещей, развороченная постель. Оба чемодана заперты, в ящиках шкафа — ничего интересного, только рубашки и белье.

На ночном столике — несколько книг. Худ подошел поближе. Р. Дж. Брэйтпад «Персидские древности», том 1. «Бюллетень американского института археологии и искусства Персии»; «Предварительный отчет о начальном этапе раскопок Туран-тепе»; Е. Герфельд «История Ирана в археологических находках».

Да, в номере 512 жил тот, кого они искали.

В шкафу висела одна куртка — и больше ничего. Обшарив карманы, Худ нашел два конверта, один на имя Филипа Хелпмана, 81 А, Пембрук Род, Ричмонд, другой со штампом кредитного общества «Лайонс» в Марселе. Вернувшись в комнату, Худ заметил на полу табличку «Не беспокоить», которую в спешке уронил. И только собрался заняться чемоданом, как из коридора донеслись голоса.

В замке повернулся ключ.

Худ поспешно отскочил от чемодана.

В номер вошли коридорный в полосатой ливрее и с ним еще двое.

— Что вы здесь делаете? — спросил высокий человек в темном костюме. — Этот джентльмен здесь живет?.. — повернулся он к коридорному.

— Нет, нет, сэр! — поспешил заверить тот.

— Тогда кто вы? — все трое, сгрудившись у двери, пристально уставились на Худа. Тот решил, что это, видимо, управляющий и охранник.

— Этот джентльмен даже не с нашего этажа, сэр, — добавил коридорный, и троица дружно оглядела комнату, которую, казалось, перетряхнули в поисках ценностей.

— Ну что, попался с поличным, приятель? — хмыкнул охранник. — А ну, говори…

— Минутку! — остановил его спутник.

Худ лихорадочно искал выход.

В проеме двери появились лица зевак, учуявших скандал, и среди них — двое, так некстати появившиеся в коридоре несколько минут назад.

— Сюда нельзя! Закройте дверь! — высокий снова повернулся к Худу. — Я помощник управляющего. Вы не имеете права здесь находиться. Как вы сюда попали?

Его французский акцент натолкнул Худа на интересную мысль. Он многозначительно ухмыльнулся, достал сигарету и непринужденно закурил.

— Знаете, неловко признаться…

Охранник иронически хмыкнул.

— Вы не из нашего отеля, верно?

— Нет-нет, — заверил Худ с досадой. — Я просто зашел выпить в здешний бар. Там один тип, порядочный на вид, спросил, не нужно ли мне девочку. И запросил сорок долларов. Мы сговорились, и все, что от меня требовалось, — это подняться в номер 512 и немного подождать.

Тот тип меня заверил, что дверь будет открыта. Ну, я постучал, а когда никто не ответил, вошел. Дверь и правда оказалась открытой, но прошло уже десять минут, а девочки все нет. Похоже, меня надули, — Худ смущенно потупил глаза.

Помощник менеджера невольно улыбнулся, коридорный отвернулся, тоже скрывая насмешливую ухмылку.

— Не верю! — хмуро буркнул охранник. — Не мешает проверить.

Он проверил карманы Худа, — и ничего не нашел. Вместе они спустились в бар, где подтвердили, что он действительно сидел там и разговаривал с каким-то приличного вида мужчиной. По счастью, тот уже ушел. Оплаченный чек довершил картину. Осталось только поставить охраннику выпивку и вместе посмеяться над тем, как надули простачка. Худу предложили заявить на жулика, если он еще раз его увидит, и тот благодарно согласился.

* * *

Дебби как раз собиралась на ланч, когда он вернулся в офис.

— Это подождет, — сказал он, мягко развернув ее за плечи. — Нужно срочно озадачить Гильдерштейна. Пусть разбирается с Филипом Хелпманом.

7

Филип Хелпман был наделен потрясающим даром воображения. Это во многом определило его археологические успехи. Наткнувшись на черепок величиной с мизинец, он без труда мог представить поселение, исчезнувшее с лица земли три тысячи лет назад.

Но сейчас воображение ярко рисовало ему катастрофу, к которой должен был привести визит Бенджона.

Отнюдь не лишенный здравого смысла, обычно он соображал быстро, цинично и расчетливо. Но не в тот день. Застряв в потоке машин на авеню Шемиран, он лихорадочно искал решение — и не находил, хотя ситуация требовала немедленных действий.

Хелпман вырос в Александрии, в семье дяди — британского консула, и уже к пятнадцати годам свободно владел арабским. Интерес к истории заставил заодно освоить греческий и латынь. Обучение в Британском археологическом институте было не самым приятным воспоминанием его жизни. Безденежье заставило его жить за счет подружки, и он едва дождался диплома, чтобы немедленно оставить негостеприимный город. Потом он объездил весь Средний Восток, участвовал в британских, американских и французских экспедициях, быстро усвоил тонкости археологии и углубил свои познания в истории. К известным ему языкам прибавились санскрит и персидский. Хелпман получил степень доктора философии и возглавил крупные раскопки, начатые университетом Корнелла.

Друзей у Хелпмана не было — он сторонился людей. Всех, кто не обладал талантом археолога, он просто презирал. Коллеги завидовали его наметанному глазу и легкости, с которой он завязывал контакты с местными жителями. Но вот рутины раскопок Хелпман не выносил, не в состоянии примириться с медлительностью принятых методов работы. Послойное снятие грунта со всей намеченной области поисков навевало на него скуку. Он предпочитал поверхностный осмотр, делая выводы на основании редких, но крупных находок, — метод, давно признанный ненадежным. Впрочем, в мире археологии он славился блестящим даром предвидения.

Не раз его смелые гипотезы, вдохновленные полетом фантазии, приводили к стычкам с коллегами. Хотя случались и ошибки, чаще всего они блестяще подтверждались.

В одной из экспедиций в Сирии Хелпман впервые попал в историю. Пропала одна из находок — золотое ожерелье. В конце концов выяснилось, что Хелпман его продал, но скандал замяли. Годом позже в Турции он работал в британской археологической партии. Местный специалист, приписанный к экспедиции, занес в каталог шесть ценных бронзовых изделий, но перед отъездом из страны только одно из них было предъявлено властям. К тому времени Хелпман уже покинул Турцию, а пять пропавших украшений позднее объявились в Америке.

В январе следующего года Хелпмана арестовали в Бангкоке по подозрению в несанкционированных раскопках. Два месяца в тюрьме стоили ему членства в Британском археологическом институте.

Теперь Хелпман стал промышлять в одиночку. Он настолько навострился, что мог с первого взгляда отличить осколок касситской погребальной чаши от черепка сосуда из Набатии. В тенях закатного солнца, садящегося за выжженные холмы, он был способен заметить намек на древнюю тропу и наутро убедиться, что обнаружил поселение, тысячи лет назад занесенное песком.

В выгоревшей рубашке и истрепанных штанах он пересекал пустыни пешком или на мотоцикле, прихватив с собой только канистру с водой и запас горючего. Он не гнушался останавливаться на ночлег в жалких лачугах нищих поселений, кишащих паразитами. И ни одна редкая посудина в их небогатом хозяйстве не ускользала от его внимания. Он внимательно изучал древние предания и скитался вместе с кочевниками, потому что те пользовались теми же тропами, что и доисторические предки. Со временем он научился находить в пустыне воду: ведь с незапамятных времен источники давали приют караванам и паломникам. Для археолога там был рай земной.

И вот в один прекрасный день Хелпман заявил об открытии поселения, которое датировал шестым тысячелетием до нашей эры.

Весь научный мир всколыхнулся, его беспощадно высмеяли. И хотя Хелпман в присутствии специалистов провел все пробы и блестяще доказал свою гипотезу, репутации его это не спасло. В Ираке и Иордании копать ему не разрешали.

Нельзя сказать, что Хелпман был корыстолюбцем. Он абсолютно равнодушно относился к деньгам и обычно понятия не имел о состоянии своего банковского счета. Просто в душе его жила страсть к риску, к приключениям и ненависть к общепринятым правилам.

В Иране Хелпман пребывал уже два года и успел переправить через Малика немало находок, но основную часть работы хранил в строжайшей тайне. В кургане возле Нейна однажды Хелпману попалась часть свитка, в котором упоминался Навуходоносор, правитель Вавилона (историческим фактом считалось, что Кир, первый царь мидийцев и персов, покорил Вавилон через двадцать четыре года после смерти Навуходоносора). Через полгода после этого Хелпман откопал рельеф с изображением персидского царя — возможно, Дария III, последнего в династии потомков Кира — у саркофага, окруженного охраной.

Когда Александр Македонский разгромил Дария, тот бежал из Персеполиса, бросив сокровища в нынешних ценах на двадцать восемь миллионов фунтов. Александр застрял в Персеполисе на четыре месяца, это позволило Дарию благополучно перевезти остальную часть сокровищ на север. Хелпман нашел свидетельство, что их зарыли близ Раджеса, древнего города к югу от нынешнего Тегерана. А вскоре армия Дария была разгромлена, сам он погиб.

Хелпман кинулся на поиски. Двенадцать месяцев прошли впустую, но наконец к востоку от Тегерана попался мавзолей, разграбленный еще в древности.

Находка оказалась любопытной. Полуразрушенное кирпичное сооружение было скрыто зданием более поздней постройки, в котором уже в последние годы пристроили склад. Рядом сохранился полуразрушенный домик смотрителя.

Три дня Хелпман осматривал руины, потом киркой пробил одну из стен мавзолея, перебрался через груду древних кирпичей, повел вокруг фонариком — и замер.

Луч выхватил из темноты расписную арку, за которой чернел проход в усыпальницу. Вдоль него громоздились погребальные урны, вазы и чаши. На каменном постаменте стоял саркофаг, частично скрытый рухнувшим сводом. Под пылью и паутиной наметанный глаз Хелпмана опознал почерневшие медь и серебро. И он едва не завопил от радости, увидев на крышке вавилонского крылатого льва и корону.

Вдоль стен, покрытых фресками, стояло множество серебряных ваз, лежали груды украшений, роскошное парадное оружие и золоченый щит с рельефом бородатого героя, побеждающего льва.

Хелпман ходил по усыпальнице и не мог наглядеться.

Там были идолы с жертвенниками у ног, барельефы из чеканного золота, фигурки священных животных из слоновой кости и терракоты, шкатулки с драгоценными камнями. Краски фресок совершенно не выцвели, персидские лучники на них, должно быть, играли роль стражей при сокровищах. Резной рельеф изображал персидского царя, изливающего священный елей на головы распростертых львов.

Под каменной осыпью он заметил две статуэтки жриц Мардука, одного из древнейших вавилонских богов, и часть дощечки с вавилонской клинописью, где выделялись слова «царь» и «здесь».

Неужели он нашел гробницу Навуходоносора?

Во всяком случае, это была царская гробница, хотя и устроенная тайно и на время.

Вне себя от восторга, Хелпман вспомнил о Шлимане, Картере и других великих археологах. Да, его находка была им подстать. Перефразируя Шлимана, он мог сказать: «Я заглянул в лицо Навуходоносору».

Для персидской империи Вавилон был постоянным источником смуты. И Дарию, и Ксерксу довелось предавать город огню после крупных религиозных волнений. Эмблема Мардука — наконечник копья — проступала в гробнице повсюду. И Хелпман полагал, что погребение имело особый религиозный смысл.

Кир, покоритель Вавилона, с особым фанатизмом поклонялся Мардуку, и культ этого бога исторически связан с Вавилоном. Жрецы Мардука обладали громадной властью, причем восстановил древние храмы именно Навуходоносор.

Тогдашние религиозные смуты всегда оставались одной из величайших загадок истории Вавилона. По легенде наследники Кира перенесли гробницу Навуходоносора в Персию, чтобы спасти от осквернения и разграбления. Могло случиться так, что, отступая перед натиском Александра Великого, Дарий забрал с собой священный саркофаг. Возможно, пытаясь умилостивить бога, который даровал власть их династии.

От сознания, что сделано величайшее открытие всей жизни, Хелпман потерял сон и аппетит. Он был потрясен и напуган до смерти. За святотатство его мог прикончить первый встречный. Даже сумей он вывезти сокровища из страны, что с ними потом делать? Но отступать было поздно. Хелпман содрогался от одной мысли о том, что величайшая находка в его жизни будет валяться в запасниках тегеранского музея.

Он замаскировал вход в гробницу и обосновался в ветхой лачуге смотрителя. В таком уединенном месте можно было спокойно работать, не привлекая внимания, к тому же тяжелых работ не предвиделось. Нужно было только освободить гробницу от обвалившегося грунта. Хелпман собирался все расчистить, сфотографировать, произвести первичную обработку, систематизировать находки и немедленно вывезти все в Тегеран. А дальше дело за Маликом.

Следовало принять хоть какие-то меры предосторожности. Боясь попасться прежде, чем сокровища покинут Иран, Хелпман не отважился нанять помощника. Книги, фотоаппаратуру и свое скудное оснащение он тщательно прятал, чтобы случайный путник ни о чем не догадался. Немного подготовившись, он договорился с Маликом о переправке большой партии находок. Их предстояло постепенно собрать в одном месте.

За последний месяц он уже сделал множество фотографий и вывез в Тегеран два изумительных золотых меча, когда как снег на голову свалился Бенджон.

* * *

Вернувшись в офис в шестом часу вечера, Худ первым делом позвонил в «Командор». Но оказалось, Хелпман уже убыл.

— Черт побери! Не успел найти, как уже потерял! — Худ с досадой бросил трубку.

— Возможно, ему передали вашу историю — и спугнули.

— Надо было сразу приставить к нему «хвост». Надеюсь, за Бенджоном кто-нибудь следит?

— Наш человек — шофер.

Пришел очередной факс от Гильдерштейна. Дебби прочла его вслух. Информация касалась карьеры Хелпмана, в конце была приписка: «За последние два года сведений нет. Возможно, он поставляет антиквариат, но явно не подделки. Держите меня в курсе. Гильдерштейн.»

Девушка задумчиво посмотрела на Худа. Тот протянул:

— Съезжу-ка я в Манджил, где копают какие-то двое. Может, Хелпман — один из них?

Дебби кивнула. Им удалось выяснить, что к северу от Тегерана, в долине Сефид Руд, независимо друг от друга ведут раскопки сразу два археолога. Такое случалось нечасто и требовало проверки. Она прикинула время на дорогу в оба конца и разговор с каждым археологом. Получалось, что поездка займет не меньше суток.

— Я велю заправить полный бак, — сказала она и вышла.

Худ позвонил на виллу и попросил Али собрать вещи, рассчитывая заехать примерно через час. Дебби проводила его до лифта. Ее подавленный вид вполне соответствовал настроению Худа, но он пытался шутить.

— Господи, Дебби, твоя юбка почти ничего не прикрывает! Нет, зрелище хоть куда, но как отреагирует полиция?

Она улыбнулась.

— Удачи!

— А ты ныряй поосторожнее!

Она помахала вслед.

* * *

До семи Дебби работала, потом поправила макияж и прическу, выключила кондиционер и погасила свет. Швейцар на крыльце пожелал ей доброй ночи, она тепло ему улыбнулась.

Вечер выдался чудный. Машина летела по безупречно прямому шоссе, далеко впереди над неровным контуром гор разгорался закат. Нажимая на газ, Дебби вздохнула. Почему она не поехала вместе с Чарльзом? Жизнь как-то сразу поблекла…

Она вдруг осознала, что встретила его только три дня назад. Не может быть! А ей казалось, что прошли недели… Неожиданная пустота, возникшая с его отъездом, говорила сама за себя. С ним все изменилось. Ах, черт возьми! И Дебби сжала руль, борясь с искушением повернуть к вилле и забраться в бассейн. А толку что? Без Чарльза ничего не будет…

Она включила радио, диктор объявил «Чай для двоих». Звук саксофона походил на сливки в черном кофе — нежный и спокойный, он вернул прежнюю безмятежность… но не совсем.

За окном темнел пряный воздух. Хрипловато шептал саксофон. Юбка, почти ничего не прикрывавшая, сдавила бедра. И внутри медленно разлилась сладкая истома.

Дебби поняла, что влюбилась, но не возражала.

Жила она в элегантном доме в Тайрише — небольшом живописном поселке среди холмов к северу от Тегерана. Просторные лоджии выходили на ухоженную лужайку, внизу располагались встроенные гаражи.

Всего квартир было четыре, по одной на каждом этаже. Садик за домом принадлежал жильцу первого этажа. Этим жильцом была Дебби.

Пока она поставила машину и поднялась к себе, уже стемнело. Итальянка Ева, приходившая убирать квартиру, еще не ушла. Симпатичная невысокая брюнетка сразу поинтересовалась, не встретила ли сеньорина по дороге мужчину, который приходил уже дважды. Такой здоровенный американец с сигарой в зубах.

— Давно он заходил?

— Последний раз минут пятнадцать назад. Ничего передать не просил, но прежде чем уйти, прошел внутрь и все разглядывал.

Дебби постаралась ободряюще улыбнуться.

— Я его знаю. Все в порядке, Ева.

Девушка явно не поверила, но торопливо подхватила плащ, попрощалась и вышла.

Дебби слышала, как часто стучат по лестнице ее каблучки. Итак, сержант Бенджон. Хорошо, что он ее не застал. Она поспешила задернуть шторы в спальне, сбросила платье и бюстгальтер и пустила в ванну прохладную воду.

Помедлив, она накинула халат и взялась за телефон. Может быть, он еще не уехал…

После долгой серии гудков ответил Али.

— Али, это мисс Ансель. Мистер Худ еще дома?

— Нет, мисс, хозяин уехал.

— Ладно, Али, спасибо. Нет-нет, ничего. Доброй ночи!

Она медленно положила трубку. Под окном скрипнул гравий садовой дорожки. Дебби невольно поежилась, надеясь, что Ева не забыла закрыть заднюю дверь, поплотнее запахнулась в халат и прошла в свою комнату.

* * *

«Кадиллак» повернул в аллею к вилле. Вся машина была в пыли, капот и стекла покрыты следами от насекомых. В свете фар сад с неестественно зеленой травой и неподвижно застывшими деревьями казался театральной декорацией.

Часы показывали половину одиннадцатого. Боль сдавила виски, пыль, казалось, забилась в каждую пору. Тридцать часов впустую! Оба археолога слышали о Хелпмане, но не знали, что тот в Иране, и не смогли дать никакой полезной информации.

Из столовой на лужайку через распахнутые окна падал свет.

— Чарльз!

Худ обернулся. С крыльца сбежала Дебби.

— А еще спорят, есть ли телепатия! Давно ты здесь?

— Примерно полчаса.

Она казалась несколько растерянной, не такой хладнокровной, как обычно. Простое платье в полоску было помято, она чуть прихрамывала.

— Дорогая, что случилось?

Она нервно отмахнулась.

— Да ничего особенного.

Худ взял ее за плечи, немного отстранил и внимательно оглядел с головы до ног.

— Рассказывай!

— Ко мне ломился Бенджон, и я сбежала сюда в надежде, что ты уже вернулся.

— Бенджон? — Худ ясно видел, что она с трудом приходит в себя. — Он что-то тебе сделал?

— Нет, он меня не видел. Я успела сбежать, но, честно говоря, перепугалась. Вчера, еще до моего приезда, он дважды заходил. Я звонила, но ты уже уехал. А сегодня заявился снова. Хорошо, что я заметила, как он слоняется вокруг! Но представляешь, он забрался в сад и начал взламывать дверь, прекрасно зная, что я дома.

— Ты вызвала полицию?

— Пыталась, но после наступления темноты они не любят снимать трубку, а ждать было некогда: он мог войти в любую секунду. Да, ну и тип! Просто исчадье ада! Пришлось дождаться, пока он не вломился внутрь, чтобы ускользнуть незаметно. И сразу бросилась сюда.

— А что же делал тот болван, который должен был за ним следить?

— Возможно, потерял его.

— Как ты считаешь, Бенджон сейчас у тебя? Тогда с ним пора разобраться.

— Прошу, не надо, Чарльз!

— Как это — «не надо»? Он сейчас там…

— Наверняка уже ушел!

— С тобой все в порядке, Дебби?

Она кивнула, обняла его и прижалась изо всех сил. Они прошли в дом. Потом Худ наклонился ее поцеловать.

— Останешься здесь? Тебе здесь будет лучше.

— Мне уже лучше, когда ты со мной.

— Я пыльный. Нальешь выпить, пока я приму душ?

Она счастливо улыбнулась.

— Налью. А потом пойду немного поплаваю.

— О, Боже!

* * *

В баре Худ обнаружил бутылку шампанского и в ведерке со льдом понес ее наверх. Дебби стояла у окна в его пижаме, застегнутой на одну пуговицу. Он поставил ведерко возле постели, все еще дышавшей теплом их любви. Светился только крохотный синий ночник, да багровел закат за окнами.

Он остановился за спиной Дебби, она завела руки назад и притянула его к себе. Худ легонько поцеловал ее в шею.

— Я опять заведусь, милая.

— Ничего, я выносливая, — ласково улыбнулась Дебби.

— Ты просто чудо!

И снова они оказались в еще не остывшей постели. Он расстегнул единственную пуговицу и отшвырнул пижаму.

— О, Господи, как я тебя хочу! — вздохнула Дебби ему на ухо.

Он радостно вошел в нее, и она содрогнулась…

* * *

Ветерок из открытого окна ласкал разгоряченные тела. Пресытившись, они лежали рядом.

— Кажется, так со мной никогда не было. Я просто умираю…

— Когда влюблен, все получается гораздо слаще. Это гораздо больше простого удовлетворения. Наверное, потому так тянутся любить, рискуя получить больше страдания, чем счастья. Но, впрочем, чувствуешь себя по-настоящему живым, только когда испытываешь боль.

Дебби провела по его животу согнутой ногой.

— Но ведь не все мужчины могут так долго… Или просто не хотят?

— Ну, знаешь, с такими внутренними волнами, как у тебя, это совсем не просто.

Она хихикнула.

— Нет, правда. Это ведь дано не каждой женщине. Представь только мои ощущения: как будто волны, словно кто-то пробегает по нему пальцами, пощипывает, трогает… С ума сойти!

— Давай-давай! Чудная лекция!

— Счастливчик тот, кому достанется такое сокровище. Думаю, научиться этому непросто. А большинству такое даже не приходит в голову. Жаль! — Он повернулся и поцеловал ее. — Но тебе не о чем беспокоиться. Все получается именно так, как надо.

— И ты уверен, в этом весь секрет? И как раз это нужно каждому мужчине?

— Ну, есть еще одно… и с ним у тебя тоже все в порядке.

— С чем именно?

— С плотным захватом.

Дебби расхохоталась, Худ выбрался из постели и принес шампанского. Она насмешливо наморщила нос.

— Вот за него-то мы и выпьем!

* * *

Сержант Бенджон поставил машину в тени единственного дерева, выбрался наружу и глянул на часы.

Половина пятого. Такой жарищи в Тегеране давно не было. Эх, поплескаться бы сейчас в бассейне! С той австралийкой или с Зариной… Хотя в последнее время она стала его утомлять.

Он был в майке, полотняных брюках и сандалетах. Очки то и дело сползали с потного носа, и приходилось вытирать лицо платком, мокрым насквозь. На пустынной дороге ветхий грузовичок ковылял по колдобинам. Вдали окутанный маревом Тегеран напоминал мираж в пустыне.

Бенджон вспомнил, как холодно Дельгадо говорил с ним по телефону. Слишком холодно. Он позвонил в контору, и тот настоял на этом уединенном месте. В этом были свои плюсы. Дорога просматривалась на целые мили вдаль. Если причина в этом…

Чахлая крона дерева почти не давала тени, и за десять минут ожидания Бенджон едва не расплавился.

Наконец вдали из марева появился автомобиль. Даже издалека заметно было, что машина не простая. Бенджон шагнул на солнце, чтобы его заметили. Кремовый «линкольн-континенталь» с зеленым мягким верхом едва двигался, огибая колдобины. На дверцах длиннющего лимузина красовался вензель Дельгадо. За рулем сидел сам хозяин.

Не обращая на Бенджона ни малейшего внимания, он осторожно подвел машину под негустую тень, потом повел подбородком в сторону «шевроле».

— Можно это убрать?

Бенджон поспешно сдал метра на полтора назад, увидел, что «линкольн» все еще движется вперед, и вынужден был окончательно выехать на солнце. Зато машина Дельгадо полностью скрылась в тени.

— Рад познакомиться, мистер Дельгадо, — с деланным оживлением Бенджон шагнул вперед, протягивая руку.

Дельгадо сунул ему два пальца. Машину он покидать явно не собирался. Длинное хищное лицо было непроницаемым, глаза скрывали темные очки в золотой оправе. Тонкогубая щель рта на высохшей и изборожденной морщинами коже казалась безжизненной, треугольная верхняя губа торчала вперед. Кустистые брови почти смыкались с седыми висками. Одет был Дельгадо исключительно тщательно, на запястье красовались настоящие «картье» на простом белом ремешке.

— Я опоздал на пять минут, — холодно бросил с легким акцентом. — Деловая встреча.

— Конечно, конечно! — Бенджон замахал руками, словно извиняясь за свою поспешность. Но тем не менее он понял, что Дельгадо не против иметь с ним дело. А ради этого стоило закрыть глаза на его привычку корчить из себя царя Вселенной.

— Чертовски жарко сегодня…

Дельгадо сухо кивнул.

Бенджон собрался с мыслями.

— Насколько я помню, мистер Дельгадо, тогда в Париже вы заинтересовались перспективой… скажем так, поставки надлежащего количества антиквариата. Надеюсь, вы не передумали? Дело в том, мистер Дельгадо, что сейчас я могу предложить вам это надлежащее количество.

Тот продолжал молчать, непринужденно восседая за рулем. Рука свободно свешивалась с приоткрытой дверцы.

— Вот для чего я попросил о встрече, мистер Дельгадо.

— Понимаю.

Бенджон переминался с ноги на ногу, изнывая от жары. Ему ужасно хотелось опереться на дверцу «линкольна», но мешала рука Дельгадо, и раздражало его упорное молчание.

— Речь идет о регулярных поставках, мистер Дельгадо. Понимаете, множество всяких древностей, и все с гарантией! Все вещи — заглядение! Вы будете довольны.

Казалось, на Дельгадо жара вообще не действует. От него тянуло ледяным холодом. И вдруг высохшие губы шевельнулись.

— Как с вывозом из страны?

Бенджон не сразу сориентировался, подозревая какой-то подвох.

— Что-что? Да, разумеется!

— В Париж?

— Да хоть куда!

Дельгадо кивнул.

— Тогда договоримся. Переправляйте все в Париж, там посмотрим, что я возьму. И обсудим цену.

Бенджон был просто-напросто разочарован. Дельгадо не проявил даже видимости энтузиазма. А он представлял эту встречу совсем иначе. Похоже, пришлось столкнуться с непревзойденно хладнокровным мерзавцем. А переправить все в Париж, вслепую… Дельгадо хочет, чтобы рисковал только он.

— Знаете, мистер Дельгадо, здесь, в Тегеране, моя база. И все находки тоже здесь. Вы понимаете? Так что гораздо лучше, если я покажу вам все прямо здесь, обсудим цену, а уж потом я вывезу все, что вас заинтересует.

— Меня это не устраивает. Или Париж — или закончим разговор. И вот еще: судить о качестве находок и цене буду я сам. И обсуждать это ни с кем не намерен. Последнее время появилось слишком много всякой дряни…

— Но это не тот случай!

— И никаких разговоров о транспортных расходах.

Бенджон уставился на темные стекла очков, но увидел только два собственных отражения.

Дельгадо сидел в своем роскошном лимузине, как король. Черт побери, как разговаривать с таким человеком? Что бы ты ни сказал, все равно останешься в дураках! Приходится просить о милости…

И он решился.

— Ладно, мистер Дельгадо, пусть будет по-вашему. Если не возражаете, действовать будем через Сарду. Ему я стану пересылать вещи, ему же вы будете передавать деньги. Я думаю за месяц уложиться. Надеюсь, вас это устроит?

Дельгадо кивнул.

— Первую партию рассчитываю отправить в понедельник, шестого. Самое крупное будет в ящиках…

— Что именно?

— Пока я точно не знаю, что пойдет первым. Но уверен, вы будете в восторге.

— У вас сохранился номер парижского телефона?

— Конечно, сохранился. Постойте-ка… — Бенджон полез в карман за записной книжкой.

— Тогда зачем вы позвонили в контору? — голос Дельгадо был сух, как песок пустыни.

Бенджон оторопел.

— Что?

— Я спрашиваю, зачем вы звонили в контору?

В паху Бенджона засвербело.

— Прошу прощения! Я не сообразил…

— Прошу вас в будущем пользоваться только моим личным номером. Всегда.

— Не беспокойтесь, мистер Дельгадо. Больше это не повторится.

Тот коротко кивнул и убрал руку с дверцы.

— Если вы поставите действительно ценные вещи, мы сговоримся. Если нет — забудьте этот разговор.

— Конечно, мистер Дельгадо. Спасибо, что согласились со мной встретиться. Большое спасибо.

Дельгадо включил зажигание. Бенджон отступил на солнцепеке, и солнце огнем резануло спину. Мимо с ревом прополз грузовик. Дельгадо погнал машину к городу. Бенджон проводил его угрюмым взглядом.

Вот сукин сын! Взял и уехал, а ты стой тут как оплеванный. Ни «спасибо», ни «до свидания», даже рукой не махнул на прощанье! Впервые в жизни Бенджон чувствовал себя мелким и ничтожным. Дельгадо ему напомнил Кертиса Кэтлина, но куда более высокого, полета. Такого высокого, что дальше просто некуда. Черт возьми, но хуже всего — его ледяное самообладание.

Бенджон долго вытирал шею и лицо, не отводя взгляда от скрывавшегося в знойном мареве «линкольна». Вот дьявол, а тот мерзавец как будто и не потеет!

Он косолапо зашагал к «шевроле», но спохватился, подтянулся и постарался выглядеть как можно более непринужденно. Мы тоже, мол, не лыком шиты!

И тут он краем глаза заметил, что все тот же грузовик разворачивается чуть дальше на дороге. А не тот ли это, что уже проезжал здесь, пока он ждал Дельгадо?

Значит, за ним следят? Очень похоже… Ладно, придется разобраться…

Бенджон влез в «шевроле» и неторопливо устроился поудобнее, давая грузовику возможность проехать вперед. Челюсть Бенджона воинственно выпятилась. Он чувствовал, как ненависть к Дельгадо перерастает в кипящее бешенство.

* * *

Чарльз Худ прошел больничным коридором, миновал двух сиделок и спустился в холл. Часы над входной дверью показывали десять минут седьмого. Час пик, кругом царила суета.

Худ заглянул к привратнику.

— Разрешите позвонить?

Усевшись в ожидании, пока освободится телефон, он призадумался. Сейчас нужна бы рядом Дебби, но ее срочно вызвали в Абадан, в тамошнее отделение «Линьярд Маккиннан». И едва она вылетела утренним рейсом, Худу сообщили, что на окраине нашли их зверски избитого шофера.

Сейчас тот лежал в палате для тяжелобольных с пробитым черепом, раздробленной челюстью и переломанными ребрами. Его нашли в беспамятстве на пустыре. Ни денег, ни документов при нем не оказалось, и полиция долго не могла выяснить, кто он такой. В конце концов дальше на дороге нашли и грузовик, и тогда разыскали Худа.

Худ постарался, чтобы шофера устроили поудобнее. Парень пришел в себя довольно быстро, и Худ уже успел выслушать невнятный рассказ о неудачной слежке. Сначала Бенджон съездил по двум адресам, потом направился по дороге на Гармзар. Шофер пытался еще что-то объяснить, но не мог — лицо его исказилось от боли. Когда ему дали ручку и блокнот, на листке появились каракули, в которых с трудом можно было разобрать автомобильный номер.

Женщина, звонившая по телефону, углубилась в подробное описание симптомов какой-то болезни, и Худ решил прогуляться по холлу, от которого веером расходились, как спицы коридоры. Больница была совсем новая, хорошо оснащенная, а персонал казался знающим свое дело. Минут через пять он вернулся — телефон уже освободился.

Он набрал номер офиса. Ответила секретарша.

— Вы, мистер Худ? Как наш парень?

— Лучше. Завтра переведут в отдельную палату. Послушайте, я попрошу вас позвонить в полицию. Только ничего не говорите про избитого шофера. Скажите вот что: сегодня вечером какая-то машина, нарушив правила, помяла «кадиллаку» бок. Я записал ее номер и хочу узнать имя и адрес владельца. Речь идет о страховке. Нажмите на них как следует. Марку машины я вам не называл. А номер запишите.

— Звонить нет смысла, — заметила секретарша. — Они просто повесят трубку. Лучше сходить в участок.

— Я буду ждать от вас известий.

В кабинете Дебби Худ уселся в кресло с сигаретой и приготовился к ожиданию. Приходилось надеяться, что полиция не задаст лишних вопросов насчет истории с помятой машиной. Против Бенджона не стоило выдвигать никаких обвинений, тем более в избиении, иначе полицейское расследование могло завести слишком далеко. Но вот тревожило, что у шофера пропали все бумаги. Мог ли теперь Бенджон выйти на «Линьярд Маккиннон», а значит, на Дебби? Хватило бы путевки или простого конверта с фирменным штампом? Хватит уже того, что он заметил слежку. Если Бенджон уйдет в тень, делу конец.

Сотрудники постепенно разошлись, контора опустела. Наконец вернулась секретарша.

— Получилось?

— Да, но пришлось попотеть!

— Поздравляю!

Она достала листок бумаги. Худ прочитал: «Франклин Дельгадо, 20, авеню Кхайбан, Шах Реза, Тегеран».

— Это адрес его конторы. Кажется, она называется «Меркатор Лайнз».

Худ задумчиво отошел к окну. Неужели это совпадение?

Франклин Дельгадо, глава авиатранспортной компании «Меркатор Лайнз», «прославился» на весь свет тем, что по неопытности скупал копии полотен Эль Греко, Клода де Лорэна и мастеров Возрождения. Что еще о нем было известно? Худ лихорадочно рылся в памяти. Не он ли на одном из аукционов «Кристби» сорвал торги, оспаривая цену? Несколько лет назад, теперь он ясно вспомнил.

Впервые за последние дни Худ испытал возбуждение ищейки, взявшей след.

8

«Линкольн-континенталь» выбирался из центра через сгустившийся к вечеру поток машин. Дельгадо с непроницаемым лицом слушал доклад секретаря. Молодой человек в белом летнем костюме пересказывал телефонные разговоры с Лондоном и Нью-Йорком, стараясь ничего не упустить.

Франклин Дельгадо, в прошлом Фрэнсис Дельгаджян, был выходцем из Ливана, из бедной греко-армянской семьи. При первой возможности он эмигрировал в Рио-де-Жанейро, где устроился официантом. Одновременно он открыл маленькую экспортно-импортную фирму. Дельгадо был прирожденным коммерсантом, с ранней юности в нем проявились деловая хватка и чутье.

Не прошло и двух лет, как он рискнул пойти ва-банк: занял довольно крупную сумму и вложил ее в импорт аргентинского чая «мате» — излюбленного напитка бразильцев. Крупный куш оказался далеко не последним. Спустя еще несколько лет он одновременно занимался недвижимостью, авиаперевозками и ловлей рыбы. К тому времени его смело можно было назвать солидным бизнесменом, но по-настоящему крупный и рискованный шанс выпал только после окончания войны.

Однажды Дельгадо оказал услугу Уоррену Хуберу, председателю совета директоров американской военной корпорации — могущественного концерна, субсидируемого правительством. Тот неожиданно узнал, что смертельно болен и протянет не больше нескольких месяцев. И вот Уоррен Хубер, всю жизнь довольствовавшийся относительно скромным жалованьем, пожелал закончить свои дни в роскоши.

В его распоряжении в то время оказались бессчетные излишки военного имущества, в том числе 32 новехоньких транспортных самолета DC-4 и 2 400 трехосных грузовиков. Он предложил Дельгадо все это за десять процентов стоимости. Сделку удалось оформить к обоюдному удовольствию, а через одиннадцать месяцев Хубер скончался прямо у стола с рулеткой во французском казино. Из предоставленного Дельгадо кредита он успел потратить 33 000 долларов. Правда, оставалась угроза расследования насчет судьбы военных излишков, которое велось в Конгрессе, и Дельгадо благоразумно решил перебраться в Европу.

В то время крупные авиакомпании переживали период становления. И самолеты Дельгадо пришлись в Европе как нельзя более кстати. Через два года сеть его авиарейсов охватила не только Европу, но и Ближний Восток, и Африку. В пятидесятые годы он решил заняться перевозками нефти и устроил настоящий бум, спустив на воду флотилию танкеров. Постепенно в распоряжении «Меркатор лайнз» оказалось пять супертанкеров и множество судов помельче. А грузовые авиарейсы Дельгадо охватили весь мир.

Теперь его имя стало известно всему земному шару. Дельгадо женился на бразильской красавице на пятнадцать лет моложе себя, брак оказался вполне сносным. Детей у них не было, и супруги пользовались полной свободой. Женщины охотно оказывали Дельгадо внимание, он был с ними благодарен и щедр. К его услугам были роскошные дома в Париже и Нассау и холостяцкая вилла в Тегеране. Но был ли он счастлив? Нет, жизнь Дельгадо отравляла горечь несбывшихся надежд.

Он потерпел крах именно в той сфере, где особенно рвался преуспеть. Единственной его подлинной страстью был антиквариат и произведения искусства. Пришло это к нему не сразу, с годами, и постепенно вылилось в мечту о личной коллекции.

Слухи о том, что богач Дельгадо скупает такие вещи, вызвали множество предложений. К нему рекой текли картины, скульптуры и древние раритеты. Тянулись «эксперты», «обнищавшие наследники» и «удачливые археологи».

Специально для него организовали несколько аукционов. И в результате он, пройдоха из пройдох, потерял четыре миллиона. Великий бизнесмен был начисто лишен чутья насчет подделок.

Поскольку по натуре он был очень недоверчив, потрошили его не сразу, а мастерски доили несколько лет. Особенно поживились на этом один посредник в Нью-Йорке и двое в Амстердаме. Когда же, наконец, афера лопнула, Дельгадо обнаружил, что законным путем разобраться с ними не может. Ему остались груды фальшивок, не стоивших ни гроша, и беспощадное сознание того, что он стал всеобщим посмешищем.

Для человека с такой гипертрофированной гордостью это были муки ада. Он сделал еще одну попытку — и угодил в новую ловушку. Купленные за бешеные деньги три полотна Эль Греко были выставлены на всеобщее обозрение, а через год оказалось, что это только копии. И Дельгадо прослыл скупщиком самых дорогих подделок.

Казалось, это предел унижения, но нет! Последовало то, что его просто добило. Пять из восьми холстов голландских живописцев семнадцатого века, подаренных Дельгадо благотворительной организации, были объявлены подделками. Эту убийственную новость он услышал, направляясь на аукцион «Кристби» за полотном Латура, чьи картины крайне редко появлялись на торгах. Чтобы смягчить горечь позора, Дельгадо решил заполучить Латура во что бы то ни стало.

Он страстно торговался, но из-за шума ведущий не расслышал последнюю предложенную им цену, и картина досталась другому. И тут же кто-то бросил реплику, что это к лучшему: теперь можно быть уверенным, что картина подлинная.

Дельгадо решил, что его подставили намеренно.

Ничуть не меньше самолюбия была его мстительность. Он затаил ненависть к «Кристби» и не замедлил с ответным ударом, принявшись скупать подделки высшего класса. Еще до истории со шкатулкой Контоса он успел причинить агентству немало убытков, ловко всучив несколько утонченных фальшивок.

Потом в Париже на него вышел известный любитель всяческих махинаций — корсиканец Сарду — с предложением купить две персидские вазы. Дельгадо не смог определить, подлинники это или исключительно мастерские подделки. Насчет их происхождения Сарду только буркнул, что привез их некий американец.

На другой день Бенджон сам явился в его парижский особняк, о котором Сарду понятия не имел. Мистер Дельгадо интересуется иранскими раритетами? Откуда о нем стало известно? Да, Бенджон лично занимается перевозкой коробок, которыми его снабжает лучший друг Ахмад Малик.

Дельгадо понял, что речь идет о персидских древностях, которые он копил для следующей атаки на «Кристби». И сразу сообразил, что Бенджон собирается провести Малика. Но ему было известно, что Малик крупная фигура в преступном мире Тегерана и что в его руках — все каналы утечки антиквариата из страны. Слышал он и о его последних неприятностях, но сомневался, что кто-то рискнет перейти дорогу такому матерому хищнику.

И тем не менее он решил подыграть Бенджону: признал, что предложение интересное, и дал номер телефона холостяцкой виллы в Тегеране. Бенджон был весьма доволен.

Дельгадо тут же начал собирать о нем информацию. Он давно убедился, что полезно знать уязвимые места не только врагов, но и партнеров. Такая информация может никогда не пригодиться, но… Чутье подсказывало, что с человеком вроде Бенджона иметь в запасе козыри всегда полезно.

Ему удалось внедрить своих людей в иранский обслуживающий персонал базы Мирзан. И как раз в тот вечер пришла многообещающая информация.

«Линкольн» двигался медленно, пока Дельгадо не покончил с указаниями секретарю. Тогда он махнул рукой и автомобиль рванулся к дорогому отелю «Дарбанд», одно крыло которого занимали роскошные апартаменты, где временно остановился Дельгадо. Отель располагался в горловине ущелья, и из окон открывался величественный вид на подсвечиваемые прожекторами горы. В комнате с панорамным обзором царили вечерние сумерки. Цветы в многочисленных вазах источали пряный аромат.

Едва Дельгадо устроился в удобном кресле со стаканом виски с содовой, вновь появился секретарь.

— Они ждут, сэр.

— Проводите.

Секретарь вернулся с двумя иранцами, один из которых работал на автостоянке базы. Они со спутником нерешительно остановились в дверях. Дельгадо заставил их сесть и угостил сигаретами. Роскошная обстановка их явно смущала. Смотритель стоянки вырядился в свой лучший костюм с мятыми лацканами, пузырившимися на коленях брюками и старомодной рубашкой. Его привел приятель, который работал на Дельгадо. Оба тараторили по-персидски друг с другом и с секретарем.

— Он очень напуган, — пояснил тот, кивая на смотрителя.

— Здесь он в безопасности.

Секретарь перевел слова Дельгадо, но иранец продолжал испуганно озираться, беззвучно шевеля губами.

— Он обслуживает офицерские машины, и машину Бенджона тоже, — пояснил секретарь. — Жалуется, что тот его все время бранит, вечно наказывает, придирается на каждом шагу. Даже обвинил в воровстве и грозит выгнать с работы.

Дельгадо оглядел иранца с головы до ног.

— Я не вор! — вдруг заявил тот на ломаном английском. — А вот сержант все время увозит ящики из склада при столовой. Увозит и продает. Много продает. И из столовой, и из магазинов. Воруют многие. Только сержант ворует часто и по-крупному. Вот!

Он нашел в кармане два листка с колонками каракулей.

— Все это только за день. И все продано. Всего за один день. И еще жульничает с бензином. Там крупная афера. Я давно знаю, но молчу — не хочу потерять работу. Сержант у нас — большой начальник. У меня будет много неприятностей. А я их не хочу. Они мне не нужны.

— Никаких неприятностей не будет, — заверил его Дельгадо. — Если потеряешь работу, возьму к себе.

Иранец успокоился и принялся подробно расписывать деятельность Бенджона, пересыпая рассказ проклятиями в его адрес. Он уже пять лет служил на базе, на складе и автозаправке и, конечно, знал, что тот не один занимался подобными махинациями. Но никогда он не встречал жулика подобного масштаба.

Дельгадо слушал сидя, потом встал и заходил по комнате.

Полученная информация была ценной вдвойне. Теперь он мог заставить Бенджона работать на себя и заткнуть ему рот, вздумай тот его шантажировать или поднять шум насчет его атаки на «Кристби».

Дослушав, он уселся напротив и принялся задавать вопросы, выуживая сведения до последней крупицы. Наверняка не все они соответствовали действительности, но большая часть могла пригодиться. Ни одна мелочь не ускользала от его пристального внимания, он не оставил иранца в покое, пока не выяснил весь распорядок жизни базы, новые правила и все происшедшие перемены. В итоге он досконально разузнал о двух главных аферах Бенджона.

Допив виски, Дельгадо поднялся, смотритель тут же вскочил и шепнул, что кое-что не может сказать при людях. Только одному мистеру Дельгадо, только ему…

Глаза его дико сверкали.

Едва они остались одни, он, озираясь, подошел к Дельгадо вплотную.

— Сержант связался с женой Ахмада Малика, — он еще больше понизил голос. — Если Малик узнает… — схватив себя за горло, смотритель закатил глаза.

— Где они встречаются? — тихо спросил Дельгадо.

Иранец отступил, весь трясясь и отстраняя все дальнейшие вопросы. Он и так наговорил слишком много…

Дельгадо достал две купюры по тысяче реалов. Смотритель жадно схватил деньги, все еще дрожа от возбуждения и страха.

— Что ни узнаешь, немедленно ко мне.

— Да, сэр.

Дельгадо окликнул секретаря.

— Мартин! Проводи его и возвращайся.

* * *

Малик опустился на колени перед громоздким старомодным сейфом, пересчитал толстую пачку долларовых бумажек, разложенных по сотням, вернул их на полку, вздохнул и снова запер сейф. Взятка намечалась крупная, а гарантий успеха никаких. Зафрулла — всего лишь чиновник службы безопасности, пусть даже не из простых. Но выбора не было.

За плотными шторами в комнате было сумрачно и прохладно. Вокруг громоздилась безвкусная мебель, которая Малику казалась очень удобной: плетеные кресла столетней давности, принадлежавший еще его матери круглый стол, покрытый красной плюшевой скатертью с бахромой, резной французский буфет. Единственное место в доме, где Малик мог подумать в одиночестве, его любимое убежище. В магазине на первом этаже и в конторе рядом кипела жизнь, которой он не слышал, но чувствовал. И что бы ни случилось, что бы ни пошло не так, он в тот же миг спускался, прежде чем за ним успевали послать.

Малик налил холодной воды из термоса. Ему очень хотелось знать, с чего к нему прицепился английский сыщик Чарльз Худ. Сообщивший об этом Бенджон тоже понятия не имел, в чем дело. Никогда прежде Бенджон так не нервничал, хотя Малик нюхом чуял какую-то фальшь. Но пока Худ шел по их следу, сержант наотрез отказался заниматься перевозкой. Все уговоры разбивались о его тупое упрямство. Некоторые заказы нужно было вывозить немедленно, но Бенджон об этом и слышать не хотел.

Выпив воду, Малик покрутил стакан в руке. Что сказать Хелпману? Пусть подождет? Но Бенджон уверял, что Худ многое успел раскопать. Ну и время настало! Мало было всего остального…

Малик зашагал в свой кабинет. Открыв дверь, он сразу увидел Зарину. Та по-кошачьи свернулась в кресле у окна и смотрела на улицу. Он подумал, что она все более наглеет. Год назад он обнаружил, что она рылась в ящиках стола. Но за год она многому научилась, и он теперь понятия не имел, что происходило в кабинете в его отсутствие.

Взгляд Малика скользнул по ногам Зарины.

Юбки ее становились все короче, вот и теперь она едва прикрывала бедра.

Большие черные глаза по-детски наивно взглянули на него. Притворно зевнув, она откинулась назад, как будто ненароком еще выше задрав подол. Все обошлось. Муж ничего не заметил. Его шаги она расслышала издалека и вовремя убралась от стола.

Раздвинув длинные стройные ноги, Зарина подалась навстречу мужу.

* * *

К середине дня жара стала буквально удушающей. Солома липла к потной груди и голым ногам Хелпмана. В наглухо запертой комнате было жарко, как в бане. По телу ползли горячие струйки пота. Жаром тянуло даже от голой лампочки под потолком. Неподвижный воздух был начисто лишен кислорода. Время от времени Хелпман ненадолго распахивал дверь, чтобы проветрить комнату.

Обширное помещение с земляным полом и каменными стенами когда-то служило кузницей. Единственное окно закрывала затянутая паутиной решетка. Кругом валялись ящики, коробки, инструмент, солома, банки с краской. В углу, возле каменной емкости для воды, лежал фотоаппарат и коробки с пленкой.

Хелпман обшарил весь Тегеран, прежде чем нашел это место. Нужно было убежище, чтобы в безопасности проявлять фотографии, паковать находки и оставлять их Малику для отправки.

За зданием ворота глухого дворика выходили к чайной лавчонке, хозяин которой заодно приглядывал за хозяйством. Хелпман проводил свой фургон по узким улочкам, задом сдавал в ворота и упирал двери в дверь бывшей кузницы. Случайных свидетелей можно было не опасаться. Находки перегружались в емкость для воды, сверху надвигалась каменная крышка. Чтобы совершенно их обезопасить, Хелпман вделал в стену стальное кольцо, другое — в пол, и продевал сквозь них толстую цепь. Та плотно прижимала крышку и запиралась на замок.

Ящик с двумя золотыми мечами был, наконец, забит и опечатан. Хелпман отбросил молоток, вытер лицо грязным полотенцем и залпом выпил стакан тепловатой воды, еще стакан вылил на голову.

Завтра Малик получит мечи. И начнется кошмар.

Хелпман распахнул дверь и опустился на пустой ящик. От беспокойства, духоты и вечной спешки его не покидало сильнейшее возбуждение. Ни на минуту не покидало понимание того, что нужно как-то избавиться от Бенджона. Но он прекрасно понимал, что остановить такого человека может только смерть. После их роковой встречи в гостинице он не раз об этом думал и постепенно привык к такой мысли. Его открытию не было равных в истории, так что нельзя упустить сокровища из рук.

При одной мысли об убийстве его бросало в дрожь. Хватит у него на это духа? В своем воображении он мог представить что угодно, но делать-то придется самому!

Пронюхай полиция о его махинациях, можно попытаться выкрутиться — когда дело касалось поединка умов, он способен на многое; но грубое насилие… От самой мысли о том, чтобы схватиться один на один с Бенджоном, Хелпмана в жаркий день пробирал озноб. Враг был неистов и чудовищен!

Да и как остаться с ним один на один? Разве что заманить в гробницу и там прикончить?

Идея показалась соблазнительной и одновременно пугающей. Рядом с мавзолеем был древний высохший колодец, словно самой судьбой сохраненный для того, чтобы спрятать тело. Присыпать сверху землей из гробницы… Да и кому есть дело до старого колодца?

Его преследовали мрачные, пугающие мысли.

Хватит ли у него духу спуститься под землю с пыхтящим за спиной Бенджоном? Впрочем, выбора не оставалось…

Хелпман снова глотнул воды. Во рту совсем пересохло, язык обжигала горечь страха…

* * *

В «Меркатор лайнз» ответили, что Дельгадо нет в Иране и о его планах ничего не известно. Худ понял, что такой ответ одобрен самим Дельгадо. Такие люди предпочитают окутывать покровом тайны даже вполне законные дела. К тому же жизнь в Париже должна была еще больше приучить его к скрытности. Только там столько телефонных номеров, не фигурирующих в справочниках, и столько людей, предпочитающих уединение.

За конторой «Меркатор лайнз» установили наблюдение. Утром светлый «линкольн» подобрал у подъезда молодого человека и двинулся на запад. Сутолока на улицах Тегерана помешала преследователям; потеряв из виду дорогой автомобиль, они решили попытать счастья в аэропорту, но впустую. Тогда они позвонили Худу, запросив дальнейших указаний. Тот направил их назад к «Меркатор лайнз».

Сидевший в кабинете Дебби Худ сердито сплюнул и отвернулся к окну. Опять не сдвинулись ни с места! Все утро он прождал, пока починят факс. Материал на Дельгадо, который должен был прислать Гильдерштейн, мог хоть что-то прояснить. Однако «Кристби» до сих пор молчали.

Огорченный Худ совершенно забыл, что договорился пообедать с Диком Линдсеем из посольства, и выругался, когда снизу сообщили, что тот ждет. Они отправились в предгорья, в клуб «Шираз», где отлично кормили, а столики стояли в крытой галерее, на свежем ветерке, среди фонтанов. Рядом обедали хорошенькие девушки, но даже это не могло отвлечь Худа от его забот. Линдсей подтвердил, что Дельгадо в городе, но где именно — понятия не имел.

В четвертом часу Линдсей высадил его у конторы. Помахав ему вслед, Худ вдруг заметил, что его «мерседес» исчез. Остались только ключи в кармане. Пришлось звонить в полицию и потерять еще двадцать минут. От Гильдерштейна по-прежнему ничего. Не выдержав, Худ разразился витиеватым ругательством. Единственное светлое пятно — скорое возвращение Дебби.

Около шести часов вечера секретарша сообщила, что позвонили из поселка Рэйи, южнее Тегерана. Там задержали иранца с дорогим кожаным портфелем, где оказались бумаги, авиабилет на имя Чарльза Худа и конверт со штампом «Линьярд Маккиннан». Полиция интересовалась, работает ли там человек с такой фамилией.

— Портфель? Какой портфель? Постойте, в «мерседесе» была большая кожаная папка… А что с машиной?

Худ прошел в приемную и подождал, пока секретарша объяснялась с полицией.

— Машину пока не нашли. Говорят, около нее крутился один тип. И этот, с папкой, — его помощник. Вам придется съездить опознать папку и бумаги…

— Разве нельзя прислать ее сюда?

Снова последовало долгое объяснение по телефону.

— Это необходимо, чтобы предъявить тому человеку официальное обвинение.

Худ тяжело вздохнул.

— Ладно, куда ехать?

В четверть восьмого он спустился в подземный гараж к «кадиллаку». Дебби прилетала в половине восьмого. Если повезет, через час он уже будет на вилле и они вместе поужинают в саду. Потом, конечно, ей приспичит поплавать… Худ изнывал от нетерпения, предвкушая вечер наедине. Ни одна девушка не волновала его так, как Дебби. Еще бы, хоть небольшой просвет в этом проклятом деле!

«Кадиллак» катил по проспекту, где уже горели фонари. Вечер был очень тихим, только непривычными казались его южные краски — не дымчато-сиреневые, а золотисто-бежевые.

Потом машина понеслась на юг. Судя по указателям, Верамин и Рэйи лежали на знаменитом Золотом Пути в Самарканд. Пустыня, куда уходила дорога, выглядела довольно мрачно. Да и узкие улицы пригорода глаз не радовали. Здесь было обиталище бедноты. Асфальт потрескался, покрылся выбоинами, в приоткрытое окно то и дело врывались слишком густые и пряные запахи.

Худ сверился с записями на листке из блокнота, и скоро оставил позади последние дома. Впереди на фоне темнеющего неба странным зловещим лесом рисовались трубы печей.

Он сбавил ход, высматривая полицейский пост. Как будто здесь… Вдоль обочины тянулись груды золы, шлака и глины, за ними мерцали костры перед лачугами и шалашами. Здесь жили жертвы опиума и других пороков, подонки и отбросы общества. Свет фар выхватывал из темноты их убогие норы. Место было унылое и довольно зловещее. Но где же полиция?

Дорога вильнула в сторону, вынырнув из ущелья между двумя громадными грудами угля, и «кадиллак» едва не снес застрявшую машину. Худ едва успел затормозить, потом посигналил. Из-за капота выглянул какой-то старик и беспомощно развел руками.

Худ вышел из машины, но едва успел шагнуть вперед, как из-за перегородившей дорогу машины выскочили двое громил. Он сразу все понял. Они стремительно огибали машину, один что-то прятал в руке.

Худ не был вооружен. В кармане оказался только серебряный шариковый «паркер». Пришлось воспользоваться им. Когда на него прыгнул первый громила, Худ увернулся, сбил его подножкой, обеими руками всадил авторучку под нижнюю челюсть и рванул.

Наткнувшись на падающее тело, второй нападающий выбросил вперед руку. Что-то рвануло Худа за плечо — он вывернулся и взвыл от боли. Колючая проволока! Он хотел отступить к машине, но его схватили за ноги. Теперь схватка шла в куче золы и угля. Худ сумел навалиться сверху, сдавив противнику шею, но громила яростным рывком его сбросил. Удавка из колючей проволоки уже почти коснулась его лица, но в последний миг Худ успел прикрыться рукой. Теперь он снова оказался сверху, всей тяжестью прижав противника. Тому пришлось бросить проволочную удавку, зато обеими руками он так вцепился в горло, что у Худа потемнело в глазах.

Он захрипел, беспомощно шаря руками в воздухе, но тут вдруг нащупал длинные густые усы громилы — и изо всех сил рванул за них.

На миг тиски на горле ослабли и он смог глотнуть воздуха. Но тут же противник вновь сжал тиски своих могучих пальцев и яростно тряхнул головой, пытаясь высвободиться.

Намотав кончики усов на пальцы обеих рук, Худ собрался с последними силами. Пока глаза окончательно не застлала тьма, он заставил себя снова рвануть за усы. Голова противника запрокинулась, рот хищно ощерился.

Худ, задыхаясь, рванул снова — и услышал треск рвущихся губ и дикий вой здоровяка.

Одной рукой Худ загреб горсть золы и угля и сыпанул в разинутую глотку. Громила, задыхаясь, судорожно закашлялся. А он добавил еще пригоршню, а третью высыпал в глаза.

Пошатываясь, Худ поднялся на ноги. За спиной слышался звук рвоты, рядом кричали, какие-то типы спешили к месту схватки с горы шлака.

Худ поспешил к машине. Мотор урчал на холостом ходу.

Какой-то тип мчался к нему, размахивая ножом. Свет фар выхватил из темноты еще несколько фигур. Он поспешил дать задний ход — и «кадиллак» влетел задним бампером в гору шлака. Худа тряхнуло, мотор взревел. Сквозь облако пыли невозможно было разглядеть, куда рулить.

Машина, перегородившая дорогу, начала разворачиваться.

Но «кадиллак» задом уже выскочил на шоссе и, мгновенно развернувшись, помчался к городу.

Худ, грязный и измученный, с трудом переводил дух. Распоротые колючей проволокой плечо и правую руку жгла пронзительная боль.

Чьи люди на него напали?

Дельгадо вряд ли знал, что им интересуются.

Бенджон не смог бы затеять ничего подобного.

Так что за банда заманила его ложным телефонным звонком? Должно быть, все-таки Дельгадо. Но как он мог узнать?..

Все это было очень странно.

Давая волю запоздалой ярости, Худ все прибавлял газу. Стремительно промчавшись через центр, он застрял в пробке возле университета. Хватило времени снять пиджак и галстук, потом осторожно закатать рукав на пострадавшей руке. Едва проезд освободился, он снова надавил на газ и выжал девяносто миль.

Еще под деревьями аллеи его встретила музыка, а первое, что он увидел, — идущая навстречу Дебби в коротеньком платьице-рубашке.

— Здравствуй, милый, — наклонилась она к окну машины.

Худ с трудом выбрался наружу.

— Прости, что не смог тебя встретить. Ты потрясающе выглядишь!

Он сразу позабыл о всех переживаниях. Остались только музыка и Дебби.

— Господи, что случилось? — когда он притянул ее к себе, Дебби высвободилась, косясь на раны с подсыхавшей кровью. — В чем дело?

— Профессиональный риск, милая!

— Да говори ты толком! Только погляди на себя! Ну и вид!

Наливая приличную порцию виски, Худ коротко пересказал недавние события.

— Надо бы все промыть и перевязать.

Дебби потащила его в ванную, не обращая внимания на протесты, прижгла все ранки спиртом, потом помазала кожу йодом, засыпала все стрептоцидом и залепила пластырем.

— Не думай, что удастся обойтись без противостолбнячного укола. Я знаю по соседству приличного врача.

Соседский доктор согласился минут через двадцать проездом заглянуть на виллу.

— Но кто стоит за этим? Снова Бенджон?

— Скорее Дельгадо.

— Дельгадо?

— Ты ничего о нем не слышала?

— Франклин Дельгадо?!

— Ты так потрясена, как будто речь о твоем старом друге. Или тебе и в самом деле случалось проводить с ним время?

— Нет, но он этого очень добивался. Очень.

— Расскажешь?

— Да, думаю, так будет лучше.

* * *

Вскоре после приезда Дебби в Тегеран Беллами устраивал прием. Приглашены были министры и прочие лица подобного уровня.

Дельгадо появился с группой молодых людей, буквально смотревших ему в рот. Они показались Дебби занятными, она охотно присоединилась к их компании, и через некоторое время предложила съездить куда-нибудь поплавать.

Услышав это, Худ ехидно ухмыльнулся.

Идея понравилась, и несколько машин отправились на поиски ближайшего бассейна.

Дебби оказалась в одной машине с Дельгадо и тремя юношами. Те очень скоро раздумали купаться и попросили высадить их у ресторана. Дельгадо после этого долго кружил по городу, простаивая у каждого светофора. Потом, словно приняв решение, повернул к выезду из города. А на ее естественный вопрос, куда они направляются, сообщил, что решил показать ей свою холостяцкую виллу.

— Он ничего себе не позволял, держался вполне корректно. Я не пришла в восторг от предложения, но не выскакивать же на ходу!

Ехали долго. Уже светало, когда машина повернула в укромную аллею, миновала охрану и остановилась перед роскошным комплексом среди скал. Ничего более изысканного Дебби видеть не приходилось.

— Сначала все было прилично, Дельгадо вел себя как джентльмен, но потом очень постепенно и незаметно все изменилось. Мы пили и смотрели какой-то фильм, как вдруг его сменило нечто совершенно неприличное. Я собралась уйти, и тогда все и началось.

Как я ни сопротивлялась, но скоро он меня почти раздел и — это куда хуже — связал.

— Он просто обезумел, словно дьявол в него вселился! Лицо налилось кровью, глаза вылезли на лоб… У него жилы, как стальные тросы! Попробуй с таким справься! Короче, он меня раздел, сорвал белье и связал таким ремнем с шарами на концах.

— Бола?

— Не знаю, но эта штука впилась в кожу чуть не до крови, пока этот псих привязывал мои ноги к столу… Потом он навалился сверху, но я так дергалась, что путы ослабели, и в самый последний момент я его сбросила… Короче, он все не отставал, и через час я просто выбилась из сил. И он… добился своего. На этом все и кончилось. Он отвалился и лежал как мертвый. Я кое-как прикрылась остатками одежды — немногим, скажу честно. И попыталась смыться на одной из машин, стоявших перед домом. Но ворота на выезде оказались заперты и охранник отказался их открыть.

— Я была просто в ужасе, когда он позвонил Дельгадо, однако тот опять стал безукоризненно любезен. Пришлось вернуться в дом, но там он лишь галантно пересадил меня в самую шикарную машину и приказал шоферу отвезти куда угодно. А на прощанье попросил забыть случившееся. Если бы не синяки и лохмотья, я бы решила, что все это просто померещилось.

— И куда же он тебя возил?

— Понятия не имею.

Худ взволнованно дымил сигаретой в открытое окно.

— Дебби, нам нужно его найти! Наверняка там все, что нас интересует. Надо найти это чертово убежище!

— Но как ты хочешь это сделать? Использовать меня вместо приманки?

— Да перестань ты! Лучше попытайся вспомнить.

— Не могу.

— По какой дороге вы ехали? В какую сторону? Вред ли под Тегераном европейцам принадлежит много домов.

— Как будто к востоку… Это в предгорьях… Езды часа три, не меньше.

— Ты узнаешь местность?

— Конечно, но…

— Возьмем «кадиллак» и будем ездить по округе, пока не найдем. Направление и расстояние — вполне достаточно.

— Не нравится мне твоя затея.

— Почему?

— Боюсь я Дельгадо. Он страшный человек. И тебя он пытался убить.

— Это могли быть люди кого угодно.

— И его тоже.

— Я тоже не один. Так что прямо с утра и начнем. Я предупрежу Али.

— Завтра я не смогу, Чарльз. Весь день придется провести в офисе.

Худ внимательно взглянул на нее. Дебби никогда еще не пыталась уклониться от неприятной задачи.

— Ладно, я завтра еще раз займусь базой ВВС, но если ничего не добьюсь, придется пойти по следу Дельгадо. Иного не дано, Дебби.

— Надеюсь, это не понадобится. А теперь хватит разговоров…

9

Сержант Бенджон захлопнул дверцу «шевроле» и зашагал по улице. Высматривая собор, он недоумевал, зачем Дельгадо назначил встречу в таком странном месте. Оставалось надеяться, что указания он понял правильно: направо от авеню Хорасан, сразу за перекрестком.

Стояло утро, но уже донимала жара. Вдоль улицы тянулись магазинчики, лавка чеканщика, сапожная мастерская, лотки торговцев игрушками. Прямо на тротуаре цирюльник брил бороду бандитского вида иранцу.

— Эй, мистер, вам нужен ковер?

За перекрестком никаких признаков церкви он не обнаружил и с досадой вытащил уже влажный платок, как вдруг заметил через дорогу глухую стену с дверью и крыльцом. И в самом деле собор. Значит, он попал куда надо.

Дверь оказалась заперта. Неприметная калитка метрах в трех от нее — тоже. Бенджон подергал колокольчик, потом нетерпеливо пнул калитку ногой. Любезно улыбающийся бородач открыл и отступил, пропуская его внутрь.

Бенджон оказался в крытой галерее, тянувшейся вдоль внутреннего дворика с садом. Бородач молча запер калитку и пошел вперед, сделав знак следовать за собой… На скамье под раскидистым деревом сидел Дельгадо. Сад был тенистый и очень прохладный, посреди густой травы пышно цвела клумба. Долетало негромкое журчание водных струй.

— Доброе утро, — холодно бросил Дельгадо.

— Доброе, мистер Дельгадо! Недурно здесь, правда? И такая прохлада! — Бенджон одобрительно огляделся.

— Садитесь.

Рядом со скамьей стоял неудобный деревянный стул, явно принесенный из собора. Дельгадо в элегантном шелковом костюме и сверкающих ботинках непринужденно откинулся на спинку. С отвисшей треугольником губы свисала сигарета, почти касаясь выступающего подбородка.

Стул под Бенджоном жалобно затрещал и покосился.

— Похоже, в городе хватает таких уютных местечек, о которых и не догадаешься.

Он сплюнул кусочек табачного листа.

— Прошу прощения. Знал я одного парня в Штатах, тоже все проповедовал спасение души…

— Если не ошибаюсь, сегодня вы займетесь первой партией?

— Совершенно верно. Как только мы расстанемся. Знаете, мистер Дельгадо, у меня уже есть для вас пара шикарных вещиц — золотые мечи. Эх, если бы вы видели! С ума сойти! Будете довольны.

Дельгадо свесил руку со спинки скамьи, как когда-то с дверцы своего «линкольна».

— Отгрузкой придется заняться вплотную. Я спешу.

Казалось, тон собеседника Бенджона озадачил.

— Я тоже хотел бы побыстрее управиться с делом.

— Только не рассчитывайте на оплату. Вы по дружбе оказываете мне услугу — вот и все.

Бенджон разинул рот, а Дельгадо продолжал, сверля его ледяным взглядом:

— Вы и так неплохо наживаетесь на черном рынке.

Бенджон попытался взять себя в руки.

— Что все это значит, мистер Дельгадо?

— Ваши аферы на базе Мирзан приносят достаточный доход. Я имею в виду все, что вы крадете и сбываете через Дж. П. Атчария и братьев Мазани.

Казалось, Бенджон окаменел. Он только потел и таращил глаза.

— Продолжать?

— Я… я не понимаю…

— У меня собрано на вас целое дело, где значится все якобы списанное оборудование и материалы, и весь бензин, проданный налево с прошлого ноября.

У Бенджона налилась кровью шея.

— Что у вас собрано? — хрипло переспросил он.

— Целое дело. Могу подарить копию.

— Что вы несете?

— Сами прекрасно знаете.

— Вы ничего не сможете доказать!

— Не прикидывайтесь глупее, чем есть. Зная, где следует смотреть, нетрудно проследить утечку. Я знаю шесть ваших точек сбыта.

— Не понимаю! — тупо повторил Бенджон.

— Назвать? «Керман — экспорт-импорт». Торговая фирма «Иран». И это не считая мелких подрядчиков, вроде «Тахири и сыновья» или «С. М. Нури».

— Чего вы хотите?

— Ваш начальник — майор Колон — очень въедливый тип. Скоро он поймет, что это только цветочки. Потом всплывут ваши штучки с валютой, на складах, в офицерской столовой, в магазинах.

Дельгадо вынул сигарету изо рта, стряхнул пепел и затянулся снова, не отрывая взгляда от Бенджона. Удар был, конечно, силен, но скрытый огонь в бегающих темных глазах подтверждал, что Бенджон был опасным партнером. Вывезя антиквариат, он вполне мог потом заняться шантажом. Хотя теперь можно было успокоиться. Хитрая бестия укрощена.

Бенджон жевал сигару, часто мигал, и все лицо его постепенно наливалось кровью. Потом он странно повел головой и заерзал на неудобном стуле. Дельгадо подобрался, ожидая атаки. Он понимал, как опасно недооценивать силу Бенджона, и приготовился к схватке.

Но тот вдруг обмяк, словно взяв себя в руки. Лишь необъятная грудная клетка тяжело вздымалась. Потом, вынув изо рта сигару, Бенджон с натугой произнес:

— Послушайте, мистер Дельгадо! Что я вам сделал? На какую мозоль нечаянно наступил? Я ведь во всем с вами соглашался! Зачем вы так?

— Я не намерен объяснять.

— Но я хочу понять…

— А не хотите лет пятнадцать за решеткой? За хищения казенного имущества?

Тяжелую челюсть Бенджона выперло вперед.

— Послушайте!..

— И это еще минимальный срок.

— Но я…

— Минимальный! — сухо повторил Дельгадо.

Бенджон с трудом справлялся с бешенством.

— Ну, я все понял. Так вот зачем ваш дешевый шпик, этот ублюдок Худ, совал повсюду нос! А я, дурак, поверил…

Взгляд Дельгадо оставался по-прежнему бесстрастным, но слова Бенджона он тут же взял на заметку. Что еще за Худ? Какой-нибудь американский сыщик, идущий по следу этого болвана? Надо бы выяснить, кто он такой.

Теперь Дельгадо вонзил свой взгляд во вздувшиеся на шее Бенджона синие жгуты вен.

— Через две недели я буду в Париже… И двадцатого отправлюсь к Сарду за обещанными раритетами. Надеюсь, их там будет много… Достаточно много, вы поняли?

Казалось, сопение Бенджона затопило сад, заглушив все звуки.

— И никаких проколов!

Ответа не последовало.

— Понятно?

— Да, — еле слышно прозвучал ответ.

— А теперь я вас не задерживаю.

Бенджон некоторое время оставался недвижим, потом неловко встал во весь громадный рост. Он почти ничего не видел от душивших его ярости и страха. Дельгадо холодно смотрел на него снизу вверх. Бенджон с трудом заставил себя зашагать к выходу, нащупал щеколду и вывалился в удушливую жару жалкой улочки. Пот заливал глаза, как слезы унижения и ненависти. А может быть, это и были слезы. Но в голове билась единственная мысль:

— Господи, почему я не разорвал этого ублюдка на части?

Он сам не понимал, как так случилось, что он сумел себя сдержать, перенести такое унижение. Уйти с таким оскорблением, подчиниться и промолчать! Нутро сержанта корчилось от ярости, он кусал губы, чтобы не зарычать от бессилия. Ах, сукин сын! Проклятый сукин сын!

Постепенно мысли Бенджона стали приходить в порядок. Как Худу удалось про все разнюхать? И про все ли? В груди горело, как после изнурительного бега, горло хрипело, при каждом шаге болью отдавало в голове.

С Дельгадо он сумеет разобраться. Проклятый сукин сын свое получит. С ним справиться непросто: большая шишка, знает всех и вся. И даже кое-кого из правительства. Придется немало пошевелить мозгами. Но выхода нет: эта бескровная медуза, ублюдок без нервов, должен исчезнуть. Клеща надо давить любой ценой.

Тут новый приступ слепого бешенства заставил Бенджона заскрипеть зубами. Он замер, судорожно сжимая и разжимая кулаки и уговаривая себя:

— Тихо, тихо! Подумай головой, приятель. И хорошо подумай: без плана тут не обойтись. Пока придется подыграть, отправить хоть одну партию. Проблем с этим не будет. Как раз сегодня состоится встреча с Хелпманом. Договорись о следующей партии, отправь ее — за это время подвернется способ избавиться от Дельгадо.

Ах, если бы сдавить руками его шею, услышать хруст позвонков…

Бенджон все шел вперед, не глядя под ноги, когда опомнился, оказался в незнакомых трущобах. По обе стороны — облупленные стены, а под ногами вместо тротуара — просто гравий. Куда, черт побери, его занесло? «Шевроле» нигде не просматривался, и Бенджон понял, что заблудился.

Он еще долго и упрямо забирался все глубже, потом сдался и стал спрашивать дорогу. Прохожий, услышав «авеню Хорасан», махнул рукой назад и налево. Когда удалось разыскать машину, то уже нещадно жгло солнце, ручка дверцы обожгла пальцы, и Бенджон устало выругался.

Давно потухшая сигара так и свисала изо рта, пока он не выплюнул ее из окошка. Сержант снова попробовал собраться с мыслями, но тщетно. Бутылка виски под сиденьем тоже нагрелась, но хороший глоток освежил горло, как живая вода. Несколько раз приложившись к бутылке, Бенджон собрался с силами и тронул машину с места.

Даже горячий ветерок смог постепенно прочистить голову.

Вялые мысли кружились все быстрее. Прежде всего нужно выяснить, как Худ сумел так много раскопать. В том, что он из полиции, сомневаться не приходилось. Но как он ухитрился подобраться так близко? Придется поговорить с ним по душам…

У ворот базы пришлось ждать, пока проедут три больших грузовика. Джейси уже ждал у дверей кабинета.

Майор Колон затеял проверку отчетности и цепляется к каждой запятой. Подняли все отчеты, начиная с прошлого января.

— Он дважды вам звонил, сержант, и таким тоном!

Бенджон только сверкнул глазами.

— Еще он прислал инструкцию, с которой нужно ознакомить всех служащих до единого. И немедленно.

— Что еще за инструкция?

— «О запрете вывоза имущества с базы».

— Ах он скотина!.. Ладно, Джейси, ты свободен.

Звонок Хелпмана раздался точно вовремя. Бенджон мрачно буркнул в трубку:

— Рад, что ты не забыл. Встретимся в баре отеля «Командор» через полчаса. На первом этаже.

— Я не могу, сержант!

— Два раза я не повторяю. Советую быть вовремя! — рявкнул Бенджон и бросил трубку.

Минут пять он покопался в бумагах, и опять зазвонил телефон.

Бенджон не обратил на него внимания. Чуть позже раздался осторожный стук и в дверь просунулась голова Джейси.

— Майор Колон, сержант. По второй линии.

Бенджон фыркнул.

— Что, он не обедает, что ли? У меня назначена встреча. Скажи, что меня кет.

Джейси замялся. Бенджон взревел:

— Пошел вон! — и швырнул бумаги, разлетевшиеся по столу. Закусив сигару, Бенджон вышел в коридор. Если чертов майор сейчас попадется навстречу — пусть пеняет на себя!

На стоянке у «шевроле» суетился смотритель, протирая стекла и подобострастно улыбаясь.

— Я вам подкачал передние колеса, сержант!

Бенджон покосился, но промолчал, решив, что ленивая свинья научился, наконец, вести себя прилично. Выходит, вздрючка помогла? Запишем на будущее.

— Давай-давай, работай, заднее стекло в пыли. Вот теперь порядок.

Краем глаза Бенджон заметил майора Колона, шагавшего к офицерской столовой. Значит, у него в запасе час. Он пожалел, что майор не женат — так бы после обеда еще часок повалялся с женой. Но час — тоже неплохо.

* * *

В баре отеля «Командор» царила обычная обеденная суета. Все столики были заняты и даже у стойки не оставалось ни единого свободного места. Кивая знакомым, Бенджон пересек желто-голубой зал, из-за стеклянных стен похожий на аквариум, и в самом конце стойки нашел Хелпмана. Тот натянуто его приветствовал.

— Привет. Как идут дела?

— У меня все в порядке, сержант. Что-то случилось?

— Сначала я выпью виски с лимоном.

Пока Хелпман делал заказ, Бенджон разглядывал его осунувшееся лицо, потную прядь на лбу, заметил легкую дрожь рук. Особенно беспокойными были глаза. Высокий бокал джина на стойке был почти пуст, а вода даже не тронута.

Заняв крайний табурет, Бенджон откинулся к стене. Потом небрежно отложил фуражку, перебросил ногу на ногу и оглядел публику. За соседним столиком недурная грудастая девка. Неплохо с такой порезвиться. Неохотно оторвавшись от нее, он вернулся к Хелпману и сказал, понизив голос:

— Мне нужно поскорее получить следующую партию…

На него уставились беспокойные глаза.

— Мне нечего вам предложить, сержант.

— Что-что?

— Пока ничего стоящего.

— Делай что хочешь, но вещицы мне нужны сегодня же.

— Как это — сегодня?

— Сегодня — значит сегодня.

Хелпман немного помолчал, растерянно облизывая губы.

— Да, но…

Бармен окликнул:

— Виски с лимоном, сэр!

Он поспешно обернулся и придвинул стакан Бенджону.

— Что, гвоздь в заднице? — спросил тот, глядя, как он суетится.

— У меня ничего не готово.

Бенджон сделал глоток, пожевал сигару.

— Слушай, я сказал: сегодня. Ты же знал, что наша встреча назначена на шестое! Сегодня шестое или нет? Мне нужно забрать все, что есть, — и побольше! Лучше меня не дразни, пожалеешь!

— Можете сами проверить, — выдавил тот, ставя пустой стакан. Глаза его так и бегали. — Я могу показать вам раскопки.

— Что показать? — не понял Бенджон.

— Ну, место раскопок.

— Конечно. Почему бы нет? Просто отлично! — Он залпом осушил стакан и глубоко затянулся, не сводя глаз с Хелпмана.

— Это далеко?

— Не очень.

— Годится.

— Выпьете еще?

— Что?

— Еще виски?

— Нет, с меня хватит. Поехали.

Хелпман рассчитался, соскочил с табурета и зашагал было за Бенджоном, но вернулся и жадно выпил залпом стакан воды. Потом снова направился к двери, облизывая губы.

* * *

«Шевроле» стоял в самом углу стоянки.

— Направо, — окликнул Хелпман, когда Бенджон направился к своей машине. — Поедем в моем фургоне.

— Чего вдруг? Садись ко мне.

— Я предпочитаю ехать в фургоне. Мне он нужен.

— Хватит спорить, садись, — Бенджон сел за руль, бросив назад фуражку.

Хелпман остался снаружи.

— Машина вам не понадобится, сержант. Я отвезу вас туда и обратно. Не тратьте времени, садитесь в фургон и поехали.

Бенджон подозрительно уставился на него.

— В чем дело? Уж вожу-то я не хуже тебя!

— Поймите, я без фургона как без рук! Что делать без него в пустыне? Будьте благоразумны.

— Ты все равно вернешься в город. Я подвезу тебя назад. Садись, черт побери!

— Ну, я вернусь не сразу… И вообще о чем спорить? Неужели пару часов вы не можете обойтись без своей машины?

— А что ты против нее имеешь?

— Как что? Я там давно работаю. Местные жители привыкли к моему фургону, а «шевроле» ваш сразу бросится в глаза. Зачем нам излишнее любопытство?

— Ну и что? А у меня слишком насыщенный рабочий день, чтобы зависеть от чьей-то машины. И сколько можно препираться! Садись немедленно!

Хелпман отказался наотрез, Бенджон вылез из машины, и они продолжали препираться на солнцепеке. Наконец Хелпман согласился, что каждый поедет в своей машине и выехал первым. Сидя в своем «шевроле», Бенджон гадал, что так взвинтило археолога. Возможно, опиум? Такой бегающий взгляд он видел у тех, кто слишком любил эту отраву.

На бензоколонке, куда пришлось заехать, Хелпман молча угрюмо расхаживал взад-вперед, даже не глядя на заправщиков.

Дорога вела сначала на юг, через Рэйи, потом свернула к востоку, огибая предгорья. Кругом пустыня, никаких признаков жилья, и даже блекло-голубое небо казалось таким же пересохшим, высохшим, как поросшая колючками земля. Дорога была однообразна до тошноты. Пыль от колес фургона не желала оседать, так что Бенджону пришлось изрядно отстать. Из-под колес летел песок, комки земли и гравий, гравий, гравий…

Семнан, Дамгхан, дорога на Хорасан.

Справа тянулась все такая же унылая серо-бурая пустыня, слева в жарком мареве колебались силуэты гор, над которыми плыл в воздухе пик Демавенд.

Фургон Хелпмана, раскачиваясь на ухабах, неутомимо мчал вперед. Тянулись убогие селения, потом рельсы одноколейки. Одной рукой удерживая руль, Бенджон достал термос с холодным чаем и попытался промыть забитый пылью рот. В нем нарастало раздражение: они ехали куда дольше, чем он рассчитывал, — гораздо дольше.

Пыль разъедала кожу, одежда пропиталась потом, мысли становились все мрачнее. База, проверка, майор Колон и сукин сын Дельгадо.

Бенджон изо всех сил старался не думать о Дельгадо. Пыль неприятно скрипела на зубах. Это что, кругосветное путешествие? Упрямо выпятив челюсть, он поднял боковое стекло, прибавил газу и нырнул в клубившуюся впереди тучу пыли. В машине сразу стало нечем дышать, зато она скоро прорвалась на обочину и понеслась рядом с фургоном.

Сержант завопил и дал длинный гудок, но Хелпман даже не замедлил хода, только махнул рукой вперед. Бенджон выругался. Невесть откуда взявшийся грузовик заставил его снова пристроиться в хвост фургону и прилично отстать.

Плюнуть на все и повернуть назад? С мрачным упорством он вцепился в руль, понимая, что слишком далеко забрался.

Кошмарная езда все продолжалась. Терпение Бенджона было на пределе. Идиотизм! Теперь он не успеет засветло вернуться на базу!

Еще пятнадцать миль — и пыльный смерч свернул налево. Теперь под колесами дороги не было вообще, машина прыгала по кочкам, скорость резко упала. Холмы вокруг становились все выше и круче, обрываясь крутыми террасами. Крохотное селение медленно уползло назад. Потом они перевалили на пыльную и удивительно безрадостную равнину, уходившую к горам вдали.

И почти сразу за следующей кучкой хижин Хелпман затормозил.

Впереди белел облупленный домишко, за ним — что-то вроде сарая и силуэт печи с остатками трубы посреди груд битого кирпича. Фургон остановился рядом с сараем.

Едва успев выскочить из машины, Бенджон заорал на Хелпмана:

— Что, черт возьми, за шутки? Какого черта нужно было тащиться в такую даль? Я что, должен взять отпуск? Когда я теперь на базу вернусь, дурак чертов? Да я тебе голову оторву!

— Расстояние — понятие растяжимое, — процедил Хелпман сквозь зубы. — Спроси вы, сколько сюда миль, я бы сказал.

— Да кто подумать мог, что тебя понесет на край света!

Закат красиво золотил холмы, стояла тишина. К горам уходила тропа, и сколько видел глаз, ничто не двигалось. Продолжая ругаться, Бенджон недоверчиво вертел головой.

Хелпман вытер потный лоб. Его рубашка пропотела насквозь.

— Пойдемте внутрь.

— А что там смотреть? — зло буркнул Бенджон.

Хелпман криво ухмыльнулся.

— Мне нужно выпить. А вам?

— У меня с собой.

Бенджон пошарил под сиденьем, достал бутылку, хлебнул из горлышка и протянул виски Хелпману.

— Простите, я так не привык.

Сержант презрительно сплюнул и отправил бутылку назад под сиденье.

— Слушай Хелпман, мне еще ехать назад, и ночевать здесь я не собираюсь. Тащи барахло и грузи в машину. Я что, сюда приперся закатом любоваться?

Тот продолжал стоять, словно окаменев.

— Да что с тобой?

Хелпмана охватила паника. Как он по пути ни пытался спланировать свои дальнейшие действия, ничего не выходило. Сама идея неизбежного и близкого убийства приводила его в такой ужас, что он не мог заставить себя думать о деталях. Поездка стала для него не меньшей неожиданностью, чем для Бенджона, и вот они на месте — и что дальше? Ему всегда казалось, что останется время что-то придумать, но теперь потенциальная жертва сама торопила ужасный финал.

— Ничего, — чуть слышно выдавил он. — Пойдемте внутрь.

— Куда?

Он махнул рукой в сторону сарая.

— Туда. Все там.

Бенджон смерил его пристальным взглядом.

— Ладно, пошли.

Тяжелая дверь была заперта на большой висячий замок. Ключ заскрипел в замке, еще сильнее заскрипели петли. Сарай был пуст, через дыру в крыше внутрь падал свет. В одной стене виднелись двойные двери, другую заменял полукруглый кирпичный купол. Когда-то он возвышался над землей, но давно был занесен пылью и песком. Кирпич растрескался, во многих местах провалился внутрь, купол осел и покосился.

Хелпман прикрыл за собой дверь. Изнутри там тоже были скобы для замка; дрожащими руками он начал его запирать. Как он мог забыть… Если кто-то случайно войдет…

— Зачем это?

— Мимо проходят люди. Мало ли, что им взбредет в голову… Они бедны и вороваты.

На гвоздях у двери висели керосиновые фонари. Хелпман снял их и заправил. Бенджон прошелся по сараю, ничего интересного не обнаружил и вернулся к двери, где Хелпман все еще возился с фонарями.

— Ты первый раз их зажигаешь, что ли?

— Готово! — археолог протянул фонарь Бенджону.

Тот снова удивленно покосился на него, все больше убеждаясь, что дело нечисто.

— Туда, — махнул рукой Хелпман и исчез в широком проеме купола. Бенджон перебрался через груду обломков и спустился по грубо вырубленным ступеням. В обширном помещении царил мрак. Свет фонарей выхватывал ниши вдоль стен. Проход, ведущий в гробницу, был тщательно замаскирован.

Бенджон покосился на залитое потом лицо спутника. Тот непрерывно облизывал губы.

— Где мы?

— В древнем мавзолее. Как сами можете убедиться, он совершенно пуст. Разграблен сотни лет назад, — пояснил Хелпман.

И вдруг его охватило неудержимое желание показать свою великую находку хоть кому-то, пусть даже Бенджону. Он рассчитывал выиграть лишнее время и что-нибудь придумать. Вдруг на фоне своего величайшего открытия он сумеет ощутить свое превосходство и с легкостью пройдет ужасный миг убийства?

— А дальше что? — не отставал Бенджон.

— Дальше, сержант, я покажу вам мое великое открытие — такое, о чем можно только мечтать!

Заметив его недоверчивый взгляд, Хелпман поспешно прошел в угол и вернулся с киркой.

— Подержите мой фонарь.

Мысли стремительно понеслись в мозгу. Кирка словно сама просилась в руки. Теперь обе руки Бенджона были заняты. Но пусть он. сначала увидит гробницу. Хелпман прекрасно сознавал, как это опасно, но не мог противиться своей безумной идее. Для вида постучав киркой в темном углу, он крикнул:

— Сюда!

Потом забрал фонарь, первым пролез в дыру и стал спускаться по ступеням. Под аркой в гробницу он остановился и повыше поднял фонарь.

— Вот саркофаг великого царя, возможно, вавилонского царя Навуходоносора; а вот сокровища, погребенные вместе с ним больше пяти тысяч лет назад.

Луч света высветил золотую маску и корону на саркофаге.

Яркими бликами переливались драгоценности на оружии, посуде и шкатулках, золотые фигурки бросали сверкающие тени. На стенах проступили превосходно сохранившиеся изображения воинов.

— Господи Боже! — выдохнул Бенджон и умолк, медленно поворачивая голову из стороны в сторону, не в силах поверить своим глазам. Он понятия не имел о раскопках, но самые смелые мечты не выдерживали сравнения с действительностью. Он долго не мог подобрать слова, потом все же выдавил:

— Так вот оно — твое открытие?

— Да.

— И кто-нибудь все это видел? Кроме тебя?

— Конечно, со мной были рабочие.

Врет, — понял Бенджон, — никого с ним не было. И шагнул вперед.

Хелпман преградил ему путь.

— Дальше нельзя. Кровля может обрушиться. Сами видите, один обвал уже был.

Бенджон посветил фонарем.

— Тогда иди ты. Я увезу, сколько смогу.

— Не трогайте ничего… Я уже достаточно вынес наверх.

— Что именно?

— Корону… золотые вазы.

— Но ты же говорил, что ничего не готово.

— Все предметы нуждаются в чистке. Но если вас устроит…

Бенджон, не дослушав, быстро пошел назад.

Он был во власти радостного возбуждения, усталость как рукой сняло. Подобных потрясений он еще не испытывал. Нужно быть идиотом, чтобы делиться таким сокровищем с Дельгадо. Просто отдать ему часть сокровищ, ничего не получив взамен? Надо быть даже не идиотом, а полным кретином!

Нет, он, Бенджон, оставит все себе. За такие вещи можно выручить не меньше миллиона… Да что там! Пару миллионов, не меньше! Вот это куш!

Ну, Хелпмана придется устранить. Но тут проблем не будет… Господи, два миллиона! И вывезти разом, чтобы никто не знал. Никто…

Уже на лестнице он вспомнил о Хелпмане и обернулся. Тот спешил следом. Бенджон пропустил его вперед. Кирка чиркнула о камень. В мавзолее Хелпман замешкался.

— Надо подняться наверх.

— Поднимайся.

— После вас.

Бенджон выбрался в сарай и снова погрузился в расчеты, лишь мельком покосившись на темнеющую дыру в крыше.

— Вещи там, под мешками, — сказал за спиной Хелпман.

Бенджон шагнул к набросанным в углу пустым мешкам, поставил фонарь и нагнулся. И в тот же миг ужасающий удар обрушился на его голову. Он застонал, обернулся, прикрываясь рукой, и увидел мелькнувшее окровавленное острие кирки, которую занес Хелпман для нового удара. Его лицо казалось белой маской с широко раскрытым оскаленным ртом.

Но нанеся второй удар, он сам завопил от ужаса. Бенджон успел убрать голову и парировать удар рукой. Кирка вонзилась глубоко в плечо, он бешено взревел от боли, вцепился в ручку и вырвал ее у Хелпмана.

Тот бросился к двери, подхватив валявшееся там старое бревно, запустил в противника. Торчащие ржавые гвозди распороли Бенджону руку по всей длине, досталось и животу. Когда Бенджон ринулся в атаку, Хелпман увернулся и швырнул ему в лицо фонарь. Сержант лишь в самый последний миг успел увернуться. Фонарь упал на пол и погас.

Набычив могучие плечи, Бенджон тяжело дышал и обливался потом. Заметив, что Хелпман пробирается к пролому в мавзолей, все силы он вложил в прыжок.

Последнее, что успел сделать археолог, — ударить кирпичом врага в лицо. Но в следующий миг Бенджон с размаху вмазал его головой о стену. Раздался громкий хруст, все тело содрогнулось и обмякло, но Бенджон продолжал молотить его, как тряпичную куклу.

А потом внутри него словно проснулся гигантский локомотив. Он взял разгон, все оглушительнее стуча колесами, и от его непрерывного гудка, казалось, мозг раскололся от боли.

Очнулся Бенджон в темноте. В ноги и спину вонзалось что-то острое. Казалось, боль терзает его тело в тысяче мест одновременно. Где он, что с ним, который час — он ничего не знал. И эта неизвестность крутила и засасывала, словно гигантский водоворот.

Стараясь одолеть головокружение, Бенджон собрался, и память стала постепенно возвращаться. Он лежал в сарае, на груде битых кирпичей, а где-то рядом валялся Хелпман, мертвый и давно остывший.

Он вспомнил гробницу, неожиданное нападение, хруст вражеских костей — и больше ничего. Потом он отключился.

Сержант оперся на локоть. В кромешной тьме сарая чуть выделялась только дыра в кровле. Поблизости раздался шорох. Его охватил безумный ужас, но тут же Бенджон понял: крысы. С натугой он уселся и потер виски. Череп пульсировал, как резиновая груша, пульс отдавался в мозгу ударами гонга.

Часы показывали три минуты первого. О Боже, он тут провалялся несколько часов!

Бенджон пошарил вокруг рукой и коснулся застывшего тела. Его охватило такое отчаяние, что он разинул рот и, задыхаясь, глухо, нечленораздельно застонал.

Осторожно встав на ноги, он нашел в кармане спички. Тело Хелпмана было неестественно изломано, вместо головы — месиво из окровавленных костей и мозга. Кровью залило всю одежду и обломки кирпичей.

Спичка догорела.

Нащупав стену, Бенджон прислонился к ней и зажег новую. Где-то здесь должен валяться фонарь…

Спичка погасла, он заставил себя зажечь следующую, хотя готов был рухнуть на пол и уснуть.

Фонарь оказался совсем рядом. Невозможно медленно Бенджон зажег его и оглядел себя. Рваная рубашка заскорузла от запекшейся крови. По груди, рукам и животу тянулись вздувшиеся и запекшиеся рубцы. На виске кровь запеклась в волосах толстой лепешкой. Шея опухла и не поворачивалась. Бесконечно равнодушно Бенджон представил, что если бы он в последний миг не увернулся… Но теперь он понял, зачем Хелпман пригласил его с собой на раскопки.

Чтобы убить.

Еле двигая пробитой киркой рукой, он еще раз посмотрел на часы. Без пяти час.

Что с ним происходит? Уже час, как он пришел в себя, и за это время едва сумел зажечь фонарь! Давно пора отсюда убираться. Поскорее избавиться от тела, прихватить побольше сокровищ и как следует припрятать остальное.

Задача казалась непосильной. Как набраться сил? Да и времени уже не оставалось. Ничего дурного не предвидя, он не заготовил оправданий для столь длительного отсутствия. А теперь при одной мысли о базе в голове загудел Ниагарский водопад.

Тормоша труп Хелпмана, Бенджон принялся обшаривать карманы. Связка ключей, бумажник, в окровавленной рубашке — какой-то конверт…

Он едва держался на ногах. В голове ревело и стучало, руки отказывались слушаться. Нужно было прийти в себя. И помочь мог глоток-другой виски.

Бенджон поплелся к выходу. Ключ оглушительно заскрежетал в замке. Слух резал каждый звук. Дверь распахнулась с таким грохотом, что Бенджон подпрыгнул от неожиданности. Над сараем нависло нечто громадное. И он не сразу понял, что это тень от домика, про который он совершенно забыл. Машина была где-то поблизости.

Лунный свет заливал окрестности. В мертвой тишине далеко разносился скрип гравия под ногами. Найдя машину за углом сарая, Бенджон протянул руку к дверце и увидел, что в ней зажаты ключи, конверт и бумажник Хелпмана. Пришлось собрать всю силу воли, чтобы включить сознание.

Так… Это все в багажник, подальше с глаз.

В багажнике оказалась коробка со всяким хламом. Откуда что взялось? Бросив на нее окровавленные вещи, он открыл дверцу, нашел бутылку виски, жадно хлебнул — и дико заорал: казалось, в желудок хлынул расплавленный свинец. Уронив бутылку на сиденье, он корчился, держась руками за живот.

Тут ему померещилась за сараем какая-то возня. Бенджон замер, позабыв про боль, потом выругался и бросился туда. В колючках что-то чернело, но это оказался не противник: старые доски прикрывали полуразрушенный кирпичный обод колодца. Бенджон швырнул туда камень и долго ждал, пока услышал стук.

Путь в сарай и обратно показался бесконечным. Тело Хелпмана давило, словно камень, невысохшая кровь скользила под руками, расколотая голова мешала. В рубцах на животе пульсировала боль. Добравшись до колодца, Бенджон примостил тело на краю, стараясь не ломать хрупкий кустарник. Толчок — и Хелпман навсегда исчез в черной дыре, послышался треск обрываемых сухих стеблей, потом — глухой удар.

Бенджона начало охватывать отчаяние. Уже без десяти два! Он никогда тут не управится! Но ничто не могло заставить его двигаться быстрее. Словно в кошмаре, когда бежишь на месте, не в силах оторваться от погони. Бенджон знал, что нужно спешить, но то и дело забывал, что следовало сделать.

В сарае остались вещи Хелпмана — комбинезоны, развешанная по стенам одежда, инструмент, пустые бутылки. Все это нужно уничтожить. Свалив все барахло в большую кучу, Бенджон поднес к ней керосиновый фонарь, но едва одежда занялась, поспешно затоптал огонь. Ошибка, страшная ошибка! У него нет времени ждать, пока все догорит!

Взбешенный Бенджон принялся топтать тлеющую кучу хлама.

Заторможенная вялость сменилась лихорадочной спешкой. Он выбился из сил, пот рекой тек по груди, разъедая свежие рубцы. Главное — как следует замаскировать гробницу. Кое-что взять с собой, чтобы заткнулся Дельгадо, остальное придется оставить до лучших времен.

Бенджон опять вышел к машине, впервые ощутив холод ночной пустыни. На кучу вещей Хелпмана он вывалил хлам из коробки: пачки салфеток, баллончики аэрозольной краски, лака, жестянки бисквитов, старые журналы. Потом спустился вниз и сунул туда первые попавшиеся вазы. Поместилось только четыре.

Выбравшись в проход, он принялся поспешно укрывать вход в гробницу досками и брезентом. Теперь его залил холодный пот. Все кругом плавало и кружилось, мысли путались, оставалось только ощущение необходимости спешить. Поднимаясь по лестнице, сержант споткнулся и едва не рухнул вниз, но, облившись потом с головы до ног, сумел удержаться.

И вот он снова у дверей сарая.

О Боже, а фургон? Он забыл про машину Хелпмана! Что делать с ней? Как они спорили, в чьей машине ехать! Ну да, ему не пришлось бы возвращаться. Но что же делать с фургоном? Прятать его времени нет!

Бенджон, задыхаясь, топтался с коробкой в руках, не зная, что делать. Рискнуть и оставить фургон на виду? Ведь Хелпман говорил, что местные жители привыкли к его машине. Потом он сразу же вернется и от нее избавится. А сейчас некогда. И без того придется гнать по-сумасшедшему.

Коробка с вазами легла в багажник. Подогнав фургон поближе к сараю, Бенджон взял с переднего сиденья куртку Хелпмана, запер дверцы и забрал ключи. Потом детально осмотрел сарай изнутри, держа фонарь над головой.

Похоже, сделано все, что можно.

Но уже собираясь сесть в машину, Бенджон содрогнулся от неожиданно пришедшей мысли. А как он выглядит? Ну что же с ним такое делается? Об этом следовало позаботиться в первую очередь! Руки в засохших пятнах крови, наверняка он весь в крови с головы до ног. И слишком поздно спохватился!

Воды нашлось едва на дне кувшина, только чтобы хоть кое-как очистить руки и лицо. Покопавшись в мешке с грязным бельем, Бенджон нашел рубашку и трусы, потом достал аккуратно сложенный запасной комплект формы и переоделся. Но почему в машине оказался мешок с бельем? Он должен был его куда-то сдать? Провалов в памяти становилось все больше. Скатав окровавленную рвань в комок, Бенджон швырнул ее в багажник.

Он уже запер замок, когда вдруг вспомнил, что забыл куртку Хелпмана в сарае. Пришлось открывать снова. Часы показывали без четверти три. Холодный пот тек даже по ногам. К утру он должен быть на базе, иначе чертов майор Колон воспользуется случаем. Он только ждет подходящего предлога. Если на утреннем разводе его не будет… Нельзя, чтоб это произошло именно сейчас, когда такое счастье подвалило…

Бенджон вывел машину на дорогу и нажал на газ.

Но от сукиного сына Дельгадо нужно избавиться любой ценой; зачем иначе все эти страдания? Чтобы вся выгода досталась одному ему?

Бенджон склонился над рулем и так погнал машину, как не гонял с юности, когда от скорости зависела сама жизнь. И вдруг снял ногу с газа, — вновь накатила чернота. Потом она медленно отступила, и он опять прибавил скорость.

В десять минут девятого машина въехала в ворота базы. Смотритель заметил, что Бенджон поставил ее не на обычном месте, а в стороне от офицерского клуба. Он поспешил к «шевроле».

— Доброе утро, сержант.

Бенджон даже не оглянулся, устало зашагав к бараку. Озадаченный смотритель стоянки взглянул на машину. Ее покрывал толстый слой бурой пыли.

10

Вытирая руки ветошью, иранец медленно обошел «шевроле». За окном на крючке висел комплект сержантской формы, на заднем сиденье валялся мешок с грязным бельем, на переднем — легкая летняя куртка. Бенджон никогда таких не носил, служитель был в этом уверен.

Потом он склонился над багажником. Замок был испачкан чем-то липким, пыль густо села на пятно. Спичкой он поскреб верхний слой. Похоже, кровь. Еще одно пятно было на номерном знаке.

Служитель огляделся. Бенджона нигде не видно, лишь двое офицеров шли к столовой да один направлялся к складу.

Бенджона не было видно.

Обернув руку ветошью, иранец подергал замок багажника. Тот оказался заперт. Он достал из кармана связку ключей и огляделся снова.

От ворот приближался незнакомый штатский. На месте машины полковника Ван Хувера стоял голубой «мерседес». Пришлось спрятать ключи и отойти от «шевроле». Высокий и широкоплечий, элегантно одетый незнакомец шагал уверенно, словно по привычному маршруту. Он явно не входил в число гражданского персонала, а раз шел без сопровождающего, значит, имел особый пропуск.

То ли кровавые пятна на машине Бенджона, то ли все пережитое за последние дни заставило иранца заключить, что на базу прибыл агент из ФБР. Такую мысль подсказывал вид его тренированного тела и спортивной походки. Агенты ФБР и прежде появлялись на базе с проверками насчет наркотиков, но тех он знал. Этого — нет. Пришлось сделать вид, что он усердно чистит соседнюю машину.

Худ давно заметил иранца, копавшегося у машины Бенджона. Заметил он и то, как тот поспешно отошел. На базу он прибыл так рано, чтобы майор Колон не нашел подходящего повода от него отделаться. Одуревший от безделья часовой у ворот начал было звонить по начальству, но услышав, что Худ знает дорогу, махнул рукой. «Мерседес» Худ поставил на ближайшем свободном месте.

Под ногами приятно похрустывал гравий дорожки, вокруг тянулись ухоженные газоны, солнце еще не раскалило воздух. Поливные машинки тихонько журчали, сверкая крохотными радугами. Проходя мимо «шевроле», Худ заметил, что тот тоже не мешало бы вымыть.

Служитель выждал, пока незнакомец удалится, и оглянулся. Тот свернул к блоку «С».

Тот знал, что полковник Ван Хувер уехал, раз поставил свой голубой «мерседес» на его место. Ясно, он из ФБР. Иранец подобрался к «мерседесу». Номера, конечно, тегеранские. На воротах стоял его знакомый. Пойти спросить? Вдруг что-то выплывет?

Полусонный часовой при виде него оживился.

— Привет, как семья? Кстати, можешь забрать, — он протянул затрепанный журнал для мужчин. — Ничего себе буфера, верно?

Иранец покосился на обложку, где красовалась голая блондинка.

— Большое спасибо, и за прошлый номер тоже. Не знаете, чей это «мерседес»?

Часовой заглянул в какую-то бумажку.

— Его зовут Худ, к майору Колону.

У ворот сигналил грузовик, часовой побежал открывать, а служитель поспешил вернуться на стоянку. Вчера мистер Дельгадо спрашивал, не появлялся ли на базе человек с такой фамилией, и не расспрашивал ли он про сержанта Бенджона. И предупредил, что Худ — шпик. Значит, этот тип в самом деле из ФБР.

Иранец вновь склонился над багажником «шевроле», разглядывая кровяные пятна. Потом, решившись, подобрал ключи. Замок щелкнул, и он обомлел при виде захватанных пальцами и окровавленных бумажника и конверта. Кровь запеклась на дне багажника, картонная коробка была покрыта кровавыми отпечатками пальцев.

Служитель замер; сердце колотилось, к горлу подкатывала рвота. Он ни на миг не забывал, что мистер Дельгадо дал ему две тысячи реалов за сведения о Бенджоне. Теперь ему есть с чем пойти к мистеру Дельгадо. За это он отвалит даже больше… Но следует спешить, ведь завтрак скоро кончится.

Услышав рев мотора подъехавшей машины, он поспешил захлопнуть багажник и сделать вид, что его чистит. Из машины вышел капитан Райан и направился к столовой.

— Доброе утро, капитан.

— Привет, — обернулся Райан. — Проверь-ка, привезли мне новый аккумулятор? Если да, поставь его.

— Конечно, капитан.

Райан ушел, иранец опять полез в багажник «шевроле». Дрожа и превозмогая тошноту, он взял бумажник и конверт. Скоро появится сержант Бенджон и будет поздно…

— Привет, сержант!

В панике захлопнув багажник, служитель шарахнулся от машины. Но ничего не случилось. Он осмелился поднять глаза и даже сплюнул: на дорожке встретились сержант Кандецки и трое рядовых. От облегчения подкосились ноги. Никто и не подумал обращать на него внимание.

Что делать? В раздевалку идти нельзя — там вечно ошивались шоферы грузовиков, его могли пристроить к делу на все утро. Надо было поскорее убираться с базы.

Неподалеку за кустами у него было укромное местечко для вещиц, забытых пассажирами в машинах. Смотритель выбрал книжку комиксов и завернул в нее находки. Капитан Райан долго проторчит в столовой и в штабе. А если выйдет раньше… скажем, что за аккумулятором пришлось поехать в город.

Через пару минут серый «додж» капитана покинул базу. К счастью, на дороге машин было немного.

Ему никогда не приходилось водить такую машину, только выводить со стоянки или ставить в гараж. Мощный мотор ревел, негодуя на неумелое обращение и добавляя паники. Иранец всю дорогу проклинал свою безумную идею.

К Дельгадо его пустили не сразу. И все вокруг стало совсем нереальным. Сейчас он должен был мыть машины на стоянке. Может быть, уйти, пока не поздно?

Но тут его провели внутрь. Дельгадо в белом купальном халате курил у окна и махнул рукой на кресло.

— Садись!

Садиться иранец не стал, а на цыпочках прошел к столику и развернул книжку комиксов. Подняв взгляд на Дельгадо, он поразился внезапной перемене. Дельгадо подобрался, словно хищник перед прыжком, морщины прорезали лицо, рот сжался в линию.

— Что это? — спросил он.

— Сегодня я нашел в машине сержанта Бенджона, сэр.

Светлую кожу бумажника всплошную покрывал толстый слой засохшей крови. На общем буром фоне выделялся отпечаток большого пальца и несколько поменьше. Конверт совсем почернел.

Дельгадо долго молча их рассматривал.

— У сержанта одежда в крови, там, в машине…

— Попал в аварию?

— Нет, не авария, с машиной все в порядке. Кровь внутри, сзади… — служитель жестом словно что-то приподнял.

— В багажнике?

— Да, сэр. Машина очень пыльная. Сержант ездил так далеко, что вечером даже не прибыл на базу.

Дельгадо подошел к столику и двумя пальцами подвигал комиксы, потом бросил:

— Ничего не трогай.

Он вышел, вернулся с пинцетом, осторожно открыл бумажник и выудил оттуда права с фотографией в углу. Хелпман на снимке смотрел немного в сторону, серьезно и даже мрачно. Права были выданы в Иране. Фамилия сквозь пятна крови не читалась, но что-то всплыло в памяти Дельгадо.

Хелпман, похоже, это он. Неужто гениальный археолог? Теперь он ясно вспомнил все, что было связано с этой фамилией. Выходит, он и был источником Бенджона?

— Я больше не могу ждать, сэр, — взмолился иранец. — Мне нужно вернуться на базу.

Дельгадо рассеянно кивнул, снова склонившись над бумажником. Кредитная карточка. Газетная вырезка с фотографией Хелпмана: «Всего один сезон в Турции!»

— Мне нужно сейчас же вернуться на базу, сэр! Сержант увидит, что меня нет, и будут большие неприятности.

— Я тебя не задерживаю. А это оставь.

— Нет-нет, сэр! — в панике вскричал иранец. — Сержант Бенджон заметит и убьет меня. Пожалуйста, отдайте, сэр!

Дельгадо подтолкнул его к двери.

— Оставь все здесь. Увидишь, ничего с тобой не случится. Не надо бояться.

— Сержант увидит, что вещей нет в багажнике, и скажет майору, что я вор.

Дельгадо улыбнулся.

— Не думаю, что он кому-то скажет.

Уже у двери иранец сделал еще одну попытку.

— Сегодня пришел Худ из ФБР.

— Они уже знают, что он натворил?

— Он пошел к майору Колону. У сержанта Бенджона будут неприятности… Я бедный человек, сэр. И могу потерять работу.

Дельгадо вывел его в коридор.

— Подожди здесь.

Вскоре он вышел с деньгами в руке и отсчитал три тысячи реалов. Служитель просиял от радости и помчался вниз. В машине он опять дрожал, но не от страха, а от радости. «Додж» он погнал так быстро, как сумел, несколько раз едва избегнув столкновений. Но ближе к базе иранца вновь одолел страх. Уж слишком долго он отсутствовал. Что если это заметят? Особенно сержант? И проверит багажник?

До самой базы его била дрожь. Большие часы у ворот показывали десять.

Господи Боже! Он вдруг вспомнил, что не запер багажник «шевроле».

* * *

У майора Колона было широкое лицо с носом картошкой, расчесанные на аккуратный пробор волосы и очки без оправы. Держался он сухо и сдержанно. Худу он показался очень похожим на Роберта Макнамару. Вертя между пальцами линейку, он заявил:

— Очень жаль, мистер Худ, но я не могу вам помочь. Есть правила, которые я не могу нарушить. Уверен, вы меня поймете.

— Но эти правила не мешают вам вести собственное расследование?

— Об этом я не говорил.

— Короче говоря, майор, я не могу вам рассказать ничего такого, о чем вы не знаете?

— Если у вас есть такое желание…

Худ даже восхищался его изворотливостью. Уже минут двадцать пытался он разговорить майора, и все без толку: тот предпочитал уходить от ответа.

— Если вы знаете, что сержант пользовался служебным транспортом для контрабанды антиквариата, то наверняка искали его поставщика? Ладно, майор, скажите, до моего появления вы знали о контрабанде?

Колон уставился на линейку, которую вертел в руках, и не сказал ни слова.

— Я не имею права вести расследование по делу, в котором замешан военнослужащий. Поэтому меня интересует не сержант Бенджон; он — только промежуточное звено.

— Все, что происходит вне базы, мне не подконтрольно.

— Тогда все складывается очень удачно. И обмен информацией нам обоим на пользу.

Колон сморщился, словно куснул лимон.

— Все данные внутреннего расследования секретны. Чтобы с ними ознакомить человека со стороны, нужно разрешение из Вашингтона.

— Так запросите его!

— Ничего подобного я делать не стану. Советую вам самому обратиться в министерство обороны. Если поступит соответствующее распоряжение, я готов пойти вам навстречу.

Майор отодвинул стул и поднялся.

— Вашими сведениями можете поделиться с местной полицией. Они сами решат, представляет ли информация какой-то интерес. И все формальности будут соблюдены. Если когда-то в прошлом здесь и случались нарушения правил и инструкций, то не при мне, мистер Худ. Мой долг — их строго соблюдать.

Майор любезно подал руку.

— Позвольте подписать ваш пропуск… Как, у вас его нет? Капрал, немедленно проводите джентльмена к выходу и прикажите дежурному немедленно явиться ко мне. Счастливого пути, сэр.

* * *

Сержант Бенджон достал из ящика стола бутылку, сыпанул в стакан пригоршню льда, от души налил и уставился на собственное отражение. Сдвинутая набекрень фуражка почти скрывала рану на голове. Но без вопросов все равно не обойдется. Джейси уже косится. Пришлось как можно небрежнее заметить, что накануне перебрал, упал и здорово расшибся. Последовал почтительный смешок.

Со стаканом в руке Бенджон вернулся к столу. Похоже, все обошлось. Правда, вечером тут рыскал майор Колон, но Джейси сообразил придумать инспекцию на складах. Как ни горел майор желанием повидать Бенджона, в кабинете он больше не появился и даже не позвонил. Это сержанту и не нравилось: возникло ощущение тревоги. Майор явно копил силы для удара. Но если посмотреть на дело с другой стороны, оставалось время приготовиться и укрепить свои позиции.

Бенджон заканчивал уже второй стакан, но не мог остановиться. Раны на животе и плече пылали, голова раскалывалась. О походе к врачу и речи не было, приходилось терпеть. И никакого бассейна, пока не заживет! Ох, какой он заведет бассейн, и какой шикарный дом, когда удастся загнать все барахло из той могилы. Два миллиона долларов… или даже больше.

На эти деньги можно купить каких захочешь баб. И к черту ВВС!

Он вновь и вновь проверял, все ли в порядке. Не проходило ощущение, что позабыто что-то важное. Едва войдя в кабинет, он внимательно осмотрел ботинки и нашел на одном кровавое пятно, кляксу. Пришлось тщательно смывать над раковиной. Но ощущение опасности не проходило. Никак не удавалось вспомнить, откуда рана на виске? И как он вообще оказался в сарае? Что если были и пробелы посерьезнее? Но когда Бенджон пытался напрячь память, голова просто раскалывалась.

Все сильнее тянуло надраться, но он остановил себя. И, ставя на место пустой стакан, вдруг странно дернулся и замер. Куртка Хелпмана! Неужели она так и осталась на сиденье?

В дверь заглянул Дэниелс, Бенджон чуть не подпрыгнул от неожиданности.

— Сержант, там…

Бенджон невидяще уставился мимо и направился к выходу. Он снова обливался потом, и, пока шел до стоянки, на форме проступили пятна.

Возле «шевроле» кто-то возился. Бенджон прибавил шагу. Виски сжимал какой-то стальной обруч, в голове вертелись бессвязные обрывки мыслей.

Обогнув машину, Бенджон лицом к лицу столкнулся со смотрителем-иранцем. Тот с искаженным ужасом лицом застыл в странной позе, протянув руку в сторону багажника.

— Какого черта ты тут делаешь?

Иранец проглотил ком в горле и начал что-то лепетать, но Бенджон, не слушая, схватил его за шиворот.

— Ты шарил в машине, скотина!

— Нет-нет, сержант!

— Ты открывал машину, сознавайся!

— Сержант, тут был один человек… Я заметил и решил проверить… Я никогда не вру, сержант! Только проверил и все!

— Да ну? — Бенджон оскалился в лицо иранцу, тот весь позеленел от страха и даже не пытался вырваться. Рубашка выползла из брюк, оголив худой смуглый живот.

Бенджон в бешенстве как следует его тряхнул; раздался испуганный писк.

— Ты врешь!

— Я правду говорю!

— Тогда скажи, кто это был! Кто?

— Худ. Мистер Худ, сержант! Он приходил к майору Колону!

— Ты врешь, свинья!

— Клянусь, сержант, что это правда! Он приходил сегодня утром! Вы можете проверить!

Бенджон сверкнул глазами в дюйме от потного лица и подергал крышку багажника. Заперто. Махнул рукой — смотритель отлетел в сторону, врезавшись в соседнюю машину.

— Пошел вон!

— Помыть вашу машину?

— Убирайся! Проваливай!

— Слушаюсь, сержант! — иранец обрадованно заковылял в сторону и поспешил убраться за угол.

Бенджон разглядывал ладонь, которой дергал замок багажника. Он была в полузасохших сгустках крови. О, Господи ты Боже! Зато теперь он точно знал, что в багажник никто не заглядывал.

Оглянувшись, сержант вытер ладонь и замок носовым платком, потом обошел машину и заглянул в окно. Куртка лежала на сиденье. Убедившись, что вокруг никого, Бенджон достал ее, свернул и засунул в багажник. Теперь проверить, все ли там в порядке. Вазы в коробке, окровавленная форма. Вроде все на месте. Но куда он дел хелпмановские ключи? И снова кровь! Надо ее отчистить поскорее!

Опять сдавило горло. Бенджон пытался глотнуть воздуха, но не сумел. Хотелось выпить. Но нужно думать, думать! Все ли в порядке? Как будто да, но до конца уверенности не было. Пробелов в памяти становится все больше — а с ними возрастает риск.

Бенджон заставил себя заново проверить весь багажник, припоминая, как и почему там оказались эти вещи. Похоже, все в порядке. Теперь захлопнуть, запереть, подергать. Вот сволочь полицейская! Проклятый Худ подбирается все ближе, наверняка его нанял Дельгадо. Письмо Сарду с советом опасаться Худа пришло сразу после его возвращения из Парижа. Тогда он не воспринял угрозу всерьез, но теперь… Сейчас Дельгадо явно пытается его запугать, делая вид, что решил все рассказать начальству. Проклятый сукин сын!

Стараясь оставаться незамеченным, Бенджон отправился к воротам.

— Были сегодня штатские посетители, ребята?

— Посмотрите по журналу, сержант.

Там в списке оказалась фамилия Худа и запись о цели его посещения и времени.

Солнце пекло вовсю, голова трещала, не отпускала мысль о холодной выпивке. Уже у самой двери своего барака Бенджон даже остановился, получив очередной удар.

Он снова вспомнил о ключах Хелпмана! И вспомнил не впервые, но мысль не удержалась в больной голове и затерялась среди прочих, сумбурных и беспокойных. Теперь, когда все остальное было под контролем, она проснулась с такой силой, что к горлу подкатила тошнота. Где же проклятые ключи? Судорожно пошарив в кармане, он наткнулся на металл. Бенджон обмяк, едва не рухнув на дорожку. Все тело неприятно ныло, но он с трудом заставил себя повернуть к машине, где оставалась бутылка виски.

Нужно было хватить чего-нибудь покрепче — пусть даже теплого и мерзкого на вкус. Несмотря на духоту в машине, его била дрожь. Почти пустая бутылка вся была покрыта кровавыми отпечатками. Он торопливо откупорил ее и осушил одним глотком, тревожно озираясь по сторонам. Худо дело: он наделал слишком много промахов, чтобы разобраться с каждым. Бутылка со стуком покатилась обратно под сиденье.

Но и это не все. Барахло из коробки, в которой он привез вазы, так и осталось на куче хлама там, в сарае. Если кто-то войдет… Нельзя этого, допустить! Обязательно забрать все лишнее во время следующей поездки. И нужно что-то делать с проклятыми провалами в памяти!

* * *

Франклин Дельгадо завтракал на балконе. От солнца столик защищал тростниковый навес и целый маленький сад с цветущими кустами, лианами и даже пальмой. На белоснежной скатерти были поданы очищенный и охлажденный грейпфрут, яйцо всмятку, вазочка с диетическим мармеладом и несколько ломтиков ржаного шведского хлеба в плетенке. Завершили завтрак две маленькие чашечки черного боливийского кофе.

Закурив, Дельгадо устроился поудобнее и задумался.

Положим, бумажник принадлежит жертве Бенджона. Тогда налицо убийство. Какова в таком случае должна быть линия его поведения?

Видимо, Бенджон помогал Малику переправлять антиквариат, используя транспорт базы. Ему надоела роль простого исполнителя, и поначалу он пытался надувать Малика по мелочам: присвоил несколько партий товара и сумел удачно их пристроить. Потом решил найти в Париже постоянного покупателя. Хотя с самого начала было ясно, что он пытается обойти Малика, парень уехал обнадеженным, и когда потом нащупал крупное дело, обратился к Дельгадо уже в Тегеране, рассчитывая на взаимопонимание.

Похоже, он выследил главного поставщика раритетов Малику. Бедняга Хелпман… Почему он не пошел к Малику? Или Бенджон его шантажировал?

Но почему дело дошло до убийства?

Он сам прижал Бенджона, тому срочно пришлось требовать от Хелпмана крупных поставок: сержант слишком боялся разоблачения перед начальством.

Допустим, Бенджон нажал на Хелпмана, а тот заартачился? И дело дошло до драки, во время которой Хелпман был убит. Вполне возможно… Но для Бенджона это конец. Видимо, он не так крепко держал Хелпмана в руках, раз тот нашел силы отказаться. Но тогда почему он сразу не попросил защиты у Малика?

Странно и не так просто, как кажется. В окровавленном конверте лежат снимки каких-то раскопок. Может быть, разгадка в них? Бенджон упоминал о золотых мечах…

А если Бенджон решил присвоить то, что обнаружил Хелпман? Идея интересная! Допустим, Бенджон собирался заняться крупными поставками, а Хелпман решил отделаться от него парой золотых мечей?

Тогда все может быть. Раз дело дошло до убийства, речь явно идет не о каких-то черепках и побрякушках!

Дельгадо так разволновался, что, едва докурив сигарету, тут же раскурил новую. Но та осталась бесполезно дымиться на отвисшей губе.

Хелпман был гениальным одиночкой. Любую его находку яростно оспаривали светила археологии. Его вечно упрекали в несолидности доказательств и ненадежности методов. Он же устраивал публичные лекции и по большей части выигрывал схватки с противниками. Но в некоторых случаях эксперты разошлись во мнениях, доведя Хелпмана до белого каления. И если он решил отомстить…

Что если ему удалось совершить настоящее открытие? И он решил представить снимки как доказательство? Не сразу, вначале вывезти находки контрабандой. Ведь Шлиман тоже вывез немало сокровищ Трои. Или Хелпман собирался представить снимки возможным покупателям, чтобы гарантировать подлинность находок? Немало музеев не стали бы задавать лишних вопросов…

Смуглый коротышка-слуга принес телефонный аппарат на длинном шнуре. Звонили из «Меркатор лайнз». Секретарь сунулся было на балкон, но деликатно удалился. Однако стоило Дельгадо положить трубку, как он вырос словно из-под земли.

Копаясь в содержимом бумажника, Дельгадо обнаружил клочок бумаги с тегеранским адресом и поручил секретарю выяснить, что это такое.

— Это бывшая мастерская — одноэтажная халупа с внутренним двориком. Хелпман в фургоне привозил туда какие-то вещи. Сосед там подрабатывает сторожем. Конечно, он сделал вид, что ничего не знает, пришлось сказать, что я хочу купить эту халупу. И дать ему денег, разумеется. Вряд ли он мне поверил, но ключ нашел. Внутри там груды ящиков, инструмент, солома, упаковочная бумага. Я кое-что оттуда прихватил, — и, положив на стол сверток, секретарь добавил: — Кроме этого, ничего интересного.

Охваченный приятным предвкушением, что его рассуждения оказались верными, Дельгадо развернул сверток. В нем оказалось множество фотографий. Медленно и внимательно он принялся их просматривать, затаив дыхание, словно боясь спугнуть невероятную удачу.

Фотографии запечатлели все этапы работы Хелпмана по раскопкам древней гробницы. Вот отверстие, пробитое в стене мавзолея, — даже пыль еще не успела осесть. Вот арочная галерея, ведущая к основному залу, прекрасно вышли погребальные сосуды вдоль стен. Вот общий вид гробницы с порога, снимки правой и левой ее частей. Превосходные фотографии саркофага с трех сторон. И затем снимки каждой находки в том виде, в каком она была обнаружена.

Дельгадо никогда не приходилось сталкиваться с подобными вещами. Он был совершенно потрясен. Губы его непроизвольно шевелились, пальцы дрожали, глаза хищно щурились.

Наконец он поднял взгляд на секретаря.

— Да… Интересные фотографии.

— Хелпман не появлялся в мастерской уже несколько дней.

— Понимаю. Можешь быть свободен. Фотографии оставь.

Секретарь еще не успел закрыть дверь, а Дельгадо уже вскочил и заходил по балкону, тщетно пытаясь справиться с волнением. Судьба давала ему шанс отыграться за все свои поражения, за весь позор. Задуманный удар по «Кристби» показался вдруг совершенно незначительным. Заняться следовало тем, что изображено на фотографии. Заняться, пока не поздно.

Такая грандиозная находка подобна извержению Везувия. И откроет ее миру Франклин Дельгадо, пресловутый собиратель подделок и фальшивок. Он будет купаться в лучах славы, и его противникам придется замолчать! Какие упоительные откроются возможности! И многие эксперты сразу захотят пересмотреть свое мнение о его прежних покупках.

О такой сладкой мести он не смел даже мечтать.

Но сначала нужно найти место раскопок. Ни на снимках, ни в бумагах на него ни намека.

Выжимать сведения из Бенджона слишком опасно. И дело не в Худе, висящем у него на хвосте, — речь идет про убийство. Впрочем, и про Худа нельзя забывать: если ФБР возьмет Бенджона, всему конец! Даже если он не из ФБР, это дела не меняет. Бенджон служил в Европе — кто знает, какие за ним числятся грешки? И какая разница, кто и за что его посадит? Пока он нужен на свободе.

Дельгадо в ярости поджал губы. Такой прекрасный шанс — и висит на волоске. Надо выяснить, где эта чертова персидская гробница, и поскорее.

Неожиданно его осенило.

Поразмыслив, он отшвырнул потухшую сигарету и крикнул слуге:

— Пусть подадут машину.

11

Малик сам поражался своему везению: все его неприятности таяли буквально на глазах. Взятка, на которую он почти не рассчитывал, сработала. Заведенное дело закрыли. Вдова убитого согласилась покинуть Тегеран и вернуться к родителям. Зазани согласился на повышение с переводом в Басру. Судя по всему, зла на Малика он не держал. Гостиничный комплекс, на который Малик уже махнул рукой, вдруг решено было превратить в культурный центр, и правительство обещало возобновить финансирование.

Теперь он не ходил, а летал, как на крыльях. А сейчас, разглядывая сержанта Бенджона, с издевкой думал, что тот стал настолько громаден, что скоро перестанет умещаться сам в себе.

— Еще кофейку?

— Какого черта! Я сыт этой дрянью по горло!

Они спорили уже минут двадцать. Ставни выходящих на крышу окон были открыты, но шторы задернуты, сквозняк колыхал их, приятно освежая комнату. В узком кресле под Людовика XV Бенджон не помещался и беспрерывно ерзал, так что дерево скрипело и потрескивало. Малик терпеть не мог запаха сигарного дыма, который никак не выветривался и отдавал тлением.

Бенджон выглядел даже не устало, а просто изможденно. Незаживающую рану на виске он объяснил падением. Под глазами у него набрякли мешки, лицо опухло. Он заводился от каждого слова, утверждая, что его завалили работой. Малик прекрасно понимал, что сержант бессовестно врет.

— Вчера в обед тебя видели в отеле «Командор», — заметил он.

— Ну и что?

— Ты разговаривал с одним моим знакомым.

— А ты считал, что я никого в Тегеране не знаю?

— Он человек особенный.

— Кто?

— Мистер Хелпман.

— Ну и что с того? Мне теперь ни с кем и поговорить нельзя?

И тут Бенджон притих. Надо было думать о том, что кругом люди Малика. Вот их и засекли. Мозги его лихорадочно заработали.

— У тебя с Хелпманом дела?

— С ума сошел! Я его почти не знаю. Так, поболтали — и только.

— Мне говорили, что вы спорили.

— Я как-то раз оказал ему услугу.

— Человеку, с которым едва знаком?

— Я сказал, что его почти не знаю! Понял, почти!

— Чего ты орешь? Я голос на тебя не повышал.

Бенджон взял себя в руки, отдышался и заговорил спокойнее.

— Я не ору. Этого типа я несколько раз встречал. И кое-что ему достал. Из дефицита, по дешевке. А он начал выпендриваться. То не так, это не так. Я и сказал ему пару слов.

— Сегодня утром мы должны были встретиться. Он не пришел. Не знаешь, где он?

— Откуда? И почему ты меня спрашиваешь?

Малик воинственно упер руки в бедра.

— Я думаю, ты надеешься из Хелпмана выжать кое-что себе лично. Учти: это для тебя может плохо кончиться. Последний раз предупреждаю: это мой бизнес. И только мой. Понял?

— О чем ты?

— Ты все прекрасно понимаешь!

Бенджон поднялся.

— Похоже, ты окончательно спятил. И ради этого я тащился в такую даль?

— Повторять я не буду. Два ящика, что я прислал, отправлены?

— Я же сказал, отправлены. Но это последний раз! Теперь сам занимайся перевозкой, с меня хватит!

Глаза Малика опасно сузились.

— Это мы еще посмотрим.

— Смотри-смотри. Теперь можешь все устраивать по своему вкусу. Интересно, что получится.

Схватив фуражку, Бенджон зашагал через комнату, стараясь не запутаться в толстом ворсе ковра.

— Я не хочу больше видеть тебя в своем доме!

— Да пошел ты к черту!

По лестнице он спускался на подкашивающихся ногах, думая только, как бы не упасть.

Мышцы, казалось, превратились в желе, и хотелось спать, по крайней мере неделю. Нет, еще больше хотелось видеть Зарину. Или Малик и о ней уже пронюхал? Ну и что он сделает? Они с Дельгадо переправили из страны немало всякого, и наркотиков в том числе. Так что их тоже можно взять на пушку! Ну ничего, он им еще покажет! Соберет побольше фактов и возьмет за яйца! И эта хитрая пронырливая сучка Зарина наверняка все знает. Нужно будет тряхнуть ее как следует.

Да, сладкой сучке придется заговорить. И сегодня же.

* * *

В половине пятого Зарина уже спешила на свидание с Бенджоном. На ней было простое платье неброского бежевого цвета и заурядного незапоминавшегося покроя. В подобных случаях она намеренно так одевалась и старалась каждый раз идти другим маршрутом. Впрочем, в этом районе ее никто не знал, так что риска практически не было.

Но в тот вечер она была до смерти напугана. Что случится, если Ллойд узнает о ее встрече с мистером Дельгадо? Она боялась случайно проговориться и вызвать его подозрения.

Странно, но страх смешивался с желанием, чтобы он все узнал. Его реакция могла быть ужасна, но как хотелось увидеть его лицо в тот первый миг, когда он все поймет… Увидеть ужасную маску бешенства и ревности… Если бы только этим все и кончилось, если бы не случилось ничего страшнее…

Одна эта мысль уже возбуждала. Разумеется, она не собиралась говорить, но даже просто помечтать об этом так прекрасно! Вообразить, что Ллойд в восторге от того, что Дельгадо сходит по ней с ума. А если расписать ему все подробно и посмотреть на его реакцию?

Зарина давно замечала, что Дельгадо проявляет к ней немалый интерес. Приходя к мужу, он всегда наблюдал за ней, но искоса, и только пробовал тайком шептать на ушко, что она само очарование.

Вчера они втроем сидели за столом, как вдруг рука Дельгадо легла ей на колено. Она ничего не могла поделать и растерянно замерла. Под длинной скатертью Ахмад ничего не замечал. Пальцы Дельгадо медленно поползли вверх по бедру, раздвинули тонкое белье и стали трогать ее киску. При этом он как ни в чем не бывало продолжал беседу с мужем.

У Зарины пылали щеки, она в ужасе ожидала, что муж заметит. Потом не выдержала, поднялась в свою комнату и некоторое время лежала на кровати, зажав ладони между ног и изнывая от желания.

Несмотря на рискованную ситуацию, так приятно было вскружить голову этому могущественному человеку!

Она до сих пор трепетала при одном воспоминании о его шикарной машине, вилле на скалах, громадной постели. Раздевая ее, он дрожал от нетерпения. Потом он подложил подушку ей под бедра, раздвинул ноги и принялся так жадно целовать ее всю, словно никак не мог насытиться.

Войдя в нее, он не спешил, то и дело замирая, чтобы все длилось дольше, дольше, дольше… Сначала она отнеслась к нему немного снисходительно, уж очень он был стар, но постепенно завелась не хуже чем с Ллойдом. Потом он отвалился и затих, а она исступленно умоляла его не останавливаться, пустила в ход все навыки, а потом с отчаянным стоном оседлала, как Бенджона. И кончила трижды подряд, сама себе не веря, но чувствуя, как волны наслаждения расходятся по телу. С Ллойдом так не было, хотя она, конечно, никогда ему не скажет.

Потом Дельгадо предложил уехать с ним в Стамбул. Она лишь рассмеялась, а он вдруг принялся ее умолять. Вот только не забыть, что он просил ее узнать, куда ездил Ллойд. Сначала она разозлилась, что он знает про Ллойда и не хочет сказать откуда. Но чего было злиться? Дельгадо куда умнее Ахмада. А насчет Ллойда ему очень важно знать. Интересно зачем?

К вечеру жара спала. Зарина шла мимо лавчонок, думая о предстоящей встрече с Бенджоном и заранее заводясь от предчувствия его ласк. Оказалось, что он уже ждет и вышел навстречу.

— Зарина, детка, я так рад тебя видеть!

Но когда она прижалась к нему, он застонал и отстранился.

— Что случилось?

Бенджон заранее приготовил рассказ про драку с бандой грабителей, и при виде его изувеченного тела Зарина ахнула.

— Тебе надо к врачу! Начнется воспаление…

— Потом, потом. Скорее раздевайся, пока я не сошел с ума!

Раздевалась Зарина всегда очень медленно, растягивая удовольствие. Ей нравилось под жадным мужским взглядом одну за другой снимать с себя вещи. Пояс, чулки и туфли она оставляла напоследок и любила в них разгуливать, чувствуя, как в партнере нарастает желание.

— Давай же, крошка!

Бенджон стремительно накинулся на нее, тут же застонал от боли, но не остановился.

Она так ждала встречи, так его хотела, но сейчас словно наблюдала за происходящим со стороны. И к тому же никак не могла забыть о роскошной машине, прохладной коже сидений и белом атласе простыней на вилле Дельгадо… Тот тоже безумно ее хотел. И что теперь? В момент совокупления с Бенджоном она думала о предстоящей встрече с Дельгадо… Фрэнком. Он велел называть себя Фрэнк.

Насытившись, Бенджон мгновенно заснул. Никогда раньше с ним такого не случалось. Зарина курила, а он колодой лежал рядом, и когда она перебиралась через него, даже не шелохнулся.

Выбросив окурок, она прошлась по комнате, обшарила карманы одежды Бенджона, нашла деньги и какие-то бумажки. Ничего интересного. Немного постояв в задумчивости, выудила из кармана ключи от «шевроле» и, косясь на спящего, поспешно оделась, взяла сумочку и вышла.

Машину тот оставил далеко от дома, перед овощным магазином. Зарина открыла дверцу, наспех проверила содержимое перчаточного ящика, брезгливо поморщилась и запихнула все обратно. Опять ничего. Пустой багажник недавно явно вымыли. Вот неудача! Ллойд никогда не был слишком разговорчив, тем более сегодня. Ей вряд ли удастся что-то узнать, значит, Фрэнк будет разочарован.

Закрыв замки, Зарина собралась вернуться, но задумалась. Нельзя же сразу сдаться. Это не по ней. Снова забравшись внутрь, она нашла потертую на сгибах карту автодорог Ирана. Какая мерзость! Она ещё к тому же и заляпана чем-то красным! И все-таки на карте просматривался неровный след шариковой ручки. Он тянулся вдоль шоссе на Хорасан, мимо Лазгирда и Дамхана и кончался неровным овалом в предгорьях. Зарина свернула карту, сунула в сумочку и поспешила вернуться.

Бенджон лежал все в той же позе. Зарина не сразу заметила, что сквозь ресницы он следит за ней. Потом тихо, но угрожающе процедил:

— Ты где была?

Зарина на миг замялась, но тут же скинула платье и невинно уставилась на него.

— Хотела что-нибудь купить, чтоб приложить к твоим ранам. А тут кругом ни единой аптеки!

— Надо же! Ну-ка иди-ка сюда, стерва чертова! Врешь, сука! Врешь, я вижу! Где была? Говори!

— Не надо! Больно!

Бенджон схватил ее за плечи.

— Давай-ка, милая моя, поговорим. Тебе придется рассказать про мистера Дельгадо. Думаю, он тебе знаком?

Она попробовала вырваться, но Бенджон только еще больнее сжал захват.

— Не надо, пусти! Я не виновата! Я не хотела с ним ехать!

— Что-что?!

— Это было всего один раз!

— Что было?

— Я с ним… Я не хотела…

Отвесив пару оглушительных пощечин, Бенджон швырнул ее на кровать и, прижав к железной спинке, ударил наотмашь.

Она забилась в истерике.

— Не бей меня, не надо!

Глаза Бенджона полезли на лоб, когда до него дошло, что случилось. О таком он и подумать не мог. Дельгадо и его девчонка! Наверняка все произошло в его роскошном «линкольне»… Да, там все и случилось… И она отдалась этому ублюдку, этому старику… Да он ей в отцы годится! Ее нежное сладкое тело принадлежало этому мерзавцу-шантажисту! Она…

— Ах, шлюха, ты с ним трахалась!

Зарина хотела завопить, но Бенджон стиснул ей горло. Голова ее запрокинулась через спинку кровати, глаза закатились, но тут он отшвырнул ее и отступил, бессильно уронив руки и задыхаясь.

Корчась от боли под стеной, Зарина тоже пыталась отдышаться. Ее колотила дрожь. С ужасом оглядываясь на Бенджона, она поползла по кровати. Сержант схватил ее за руку и опрокинул навзничь, возвышаясь над ней пугающей громадой.

— Рассказывай!

Зарина молчала.

— Рассказывай все, как на духу!

Пришлось заговорить. Но она все же умолчала о просьбе Дельгадо выяснить, куда позавчера ездил Бенджон. Она осмелилась спросить, откуда он узнал. Но Бенджон только хмыкнул и сам засыпал ее вопросами.

Он нашел способ избавиться от Дельгадо. И только это в последний момент вырвало его из очередного приступа безумия. Перед глазами встало все, что нужно делать.

Малик получит анонимное письмо. Нескольких намеков вполне хватит. А наш иранский друг сумеет выбить из своей шлюхи признание, что она сошлась с Дельгадо. Зарине хватит ума не признаваться в наличии второго любовника. А если это все-таки случится, он уже будет далеко, а вот Дельгадо отправится на тот свет…

Зарина лежала молча и все еще дрожала, но похоже, была даже рада такому развитию событий.

«Ну погоди же, сука чертова», — подумал он.

— Дельгадо торгует наркотиками?

— Нет.

— Не ври! Торгует, и твой муж тоже. Поставляют в Европу опиум, верно?

— Больше нет.

— Я говорю, не ври мне! Не может быть, чтобы они вместе занимались только старьем.

— У них есть общий бизнес, но другой.

— Рассказывай.

Слушая Зарину, Бенджон все больше убеждался, что сумеет справиться с Дельгадо. Ничего, и не таким рога обламывали!

Зарина как бы случайно коснулась рукой его бедра. Он засопел, пригнулся и одним движением разорвал ее бюстгальтер. Швырнув обрывки под кровать, ткнул пальцем в узенькие трусики.

— Долой…

Она послушалась, собралась в комок и отодвинулась подальше, прикрывая руками голую грудь и глядя снизу вверх большими испуганными глазами.

Бенджон только сплюнул и покачал головой.

Эта стерва опять разыгрывала девочку, которая боится изнасилования!

Все его естество встало дыбом, он схватил Зарину, она обвила руками его могучую шею и покорно раздвинула ноги.

* * *

Худ сунул в карман карту и выглянул из машины. Дебби вытирала волосы.

— Честное слово, я бы сейчас целую лошадь съела, — улыбнулась она.

— Лошади нет, но как насчет форелей на рашпере?

— Когда ты меня накормишь, мучитель?

— Чем скорее поедем, тем скорее что-нибудь найдем.

Уже вторую ночь они провели в машине. Сейчас «кадиллак» стоял на спуске к стремительной горной речке. Утро выдалось пасмурное, голубоватые дали затянула дымка, размыв силуэт Демавенда на юго-востоке. Они забрались далеко в предгорья, поэтому стало прохладно. Вокруг буйно пылали маки.

Два дня колесили они по горным дорогам, минуя перевалы, за которыми просматривалась синяя даль Каспия, тряслись по разбитым проселкам, черепашьим шагом ползли над пропастями и накручивали мили горного серпантина. Обследовали все строения, попадавшие на глаза, и все безрезультатно. Вилла Дельгадо словно сквозь землю провалилась.

— Пожевать ничего не осталось? — жалобно спросила Дебби.

Вдоволь наплававшись в чистой холодной воде, она обсыхала, привалившись спиной к валуну, и в этом непривычном окружении выглядела настоящей наядой. Худ улыбнулся, любуясь золотистым телом на фоне темной поверхности камня.

Она очень фотогенична!

Отыскав пачку с остатками бисквитов, он вышел из машины.

Губы Дебби были нежными и холодными. Она прикрылась полотенцем.

— А что сказано в здешних законах про мужчин, которые целуют голых женщин под открытым небом?

— То же, что и в австралийских: если зайти за валун, то все в порядке…

Через некоторое время Дебби вспомнила про бисквиты.

— Куда теперь? — спросила она с полным ртом.

— Придется спуститься к дороге на Мешхед. Поедем на восток.

— Ладно. Но если сегодня опять весь день пройдет впустую, завтра…

— Придется продолжать. Я должен найти логово Дельгадо, пусть даже придется зимовать в горах.

Она кивнула, он еще раз ее поцеловал, и «кадиллак» покатил вниз по склону, шурша колесами по щебню.

Дорога петляла все ниже. В деревне Худ купил персики, сливы и лепешки, которые назывались «нун». Чуть ниже в сторону отходила наезженная тропа, на которую они свернули напрасно: выбраться обратно удалось только к двум часам. По шоссе на Мешхед особого движения тоже не было. Колонна грузовиков, караван кочевников, устало шагавших рядом с тяжело груженными ишаками. Черноглазые детишки таращились над тюками вслед машине.

Они углубились в скалистое ущелье, и Дебби вдруг воскликнула:

— Здесь!

Справа виднелась густая роща, совершенно закрывавшая обзор.

— Притормози… Видишь дорогу?

Худ сказал бы, что это скорее тропа, чем дорога, и ведет она скорее всего к кучке жалких лачуг. Но, покосившись на напрягшуюся Дебби, повернул руль.

Дорога вилась между деревьями. На ней едва хватало места такой широкой машине, как «кадиллак». Вокруг стояла непроницаемая и неподвижная зеленая стена. Колеса то и дело попадали в рытвины, казалось, тропа вот-вот оборвется.

— Я уверена — это здесь.

Через несколько минут дорога вильнула в сторону и впереди появились железные ворота с пустой будкой охраны. Странно, но ворота стояли настежь, поблизости никого не было видно.

Худ хмыкнул и нажал на газ.

— Воспользуемся случаем…

— Возможно, он знает о нас и это сделано нарочно, — шепнула Дебби.

За воротами дорога сузилась, зато тут было твердое покрытие. Из-за бесконечных поворотов нельзя было отвлечься ни на миг. Худ подумал, что именно на это и рассчитывали строители. Потом они выехали на широкую ровную площадку на склоне горы, метрах в сорока над дном ущелья.

Худ восхищенно охнул и затормозил. Над пропастью к самому краю площадки прилепилось здание в форме лежащего овала, словно расколотого сбоку единственным окном.

Другое озаренное солнцем фантастическое сооружение из камня и бетона прильнуло к могучему боку утеса. Несколько зданий поменьше органично завершали общую картину.

— Ну, разве не потрясающее зрелище? — спросила Дебби.

Газон не был подстрижен, деревья росли в кажущемся беспорядке, однако создавалось общее ощущение естественной гармонии. Также естественно вписывались в пейзаж деревянные скамейки и неприметные каменистые тропинки. Каменная лестница вела к террасе, где сверкала гладь бассейна. Ущелье и горы расплывались в сероватой дымке. Вокруг тишина и безлюдье.

Худ остановил машину у дома-валуна и уже хотел шагнуть в открытую дверь, когда Дебби тронула его за руку.

— Могу вам чем-нибудь помочь, сэр?

Худ обернулся. Говорил слуга — широкоплечий смуглый парень в белом.

— Добрый день! Мистер Дельгадо дома?

— Нет, сэр. Могу я узнать, кто вы?

— Тебе что-нибудь говорили насчет гостей? — спросил другой парень тоже в белом, подошедший с таким видом, словно вокруг никого не было.

— Ничего. Как вас зовут, сэр?

— Понимаете, мы ехали мимо и решили заглянуть на минутку.

В глубине здания Худ заметил такое, что заставило его крепче сжать руку Дебби и потянуть девушку за собой. В великолепном зале огромное окно освещало картину на стене, и Худ едва удержался от возгласа. Он был уверен, что это подлинный Бонар — портрет обнаженной женщины с зеленой вазой. Еще одно полотно — явно Никола де Сталь. А там, дальше, Вийяр? Худ медленно шел вдоль стены, не зная, что и думать.

— Простите, сэр, но мистер Дельгадо о вашем визите не предупреждал!

Худ не слушал. Он лихорадочно прикидывал: конечно, это копии. Но какая работа! Художник, способный на такое мастерство, приближается по таланту к самому творцу… Но это вновь подделки! Дельгадо просто не мог раздобыть подлинник полотна Вийяра; тот украшал Пти-Пале в Париже.

И тут он вспомнил: несколько лет назад картина исчезла. Ее на время сняли в связи с выставкой, а потом так и не нашли. Деталей он не помнил, но это не могла быть она: ведь Дельгадо знаменит своей коллекцией подделок!

Он вернулся к полотну Бонара. Даже при самом пристальном изучении трудно было усомниться в его подлинности. Четкий мазок, рука мастера, его особая способность передать настроение… Эта подделка — гениальна!

Дебби дернула Худа за рукав, тот оглянулся. Тревожилась она не зря. В комнату продолжали собираться слуги. Встретивший их парень что-то втолковывал на фарси.

Худ перешел к длинной полке, на которой под стеклом лежал золотой скипетр с типичным для Древнего Египта изгибом на конце.

Неужели скипетр Тутанхамона, украденный из Музея древнего искусства в Каире? На этот раз он помнил точно, что скипетр так и не нашли.

Слуги приближались, и на этот раз уже настоятельно требовали:

— Извольте удалиться!

Худ еще немного помедлил, потом кивнул.

— Видимо, придется заехать в другой раз.

Они двинулись к выходу, стараясь держаться поближе друг к другу. Слуги шли следом. Машина уже тронулась, а они все смотрели вслед.

Худ вел машину медленно и за поворотом успел заметить съезд к гаражам и мастерской. Слуг уже скрыл край дома, и он решил повернуть и притормозить.

— Я возвращаюсь, Дебби. Странные вещи здесь творятся. Хочу убедиться, что я не ошибся.

— Не надо, Чарльз! Там настоящие головорезы.

— Иначе нельзя, милая. Это слишком важно. Нужно взглянуть, что творится в другом здании.

— Сейчас наверняка звонят охране у ворот!

— Пускай звонят, я успею увидеть все, что нужно.

— Не оставляй меня!

— Тогда пошли со мной!

Дебби поспешно выскочила из машины.

— Не хлопай дверцей.

Они осторожно вышли на дорогу и спустились к дому, держась за деревьями. Никого не было видно. Дорожка, окруженная кустарником, вела к зданию.

Худ скомандовал:

— Пригнись!

Они помчались по дорожке. На полпути под деревом, почти касавшимся земли ветвями, Худ огляделся. В здании кто-то был. За окном мелькали фигуры, слышался мужской голос, но солнечные блики мешали различить детали.

У входа они выждали, прижавшись к шершавой стене, потом скользнули внутрь. Как раз вовремя: один из слуг вышел из здания-валуна и замер, осматриваясь.

Худ поманил Дебби к стеклянной двери в большую солнечную комнату, одной стеной которой служила дикая скала.

Стеклянный прозрачный потолок этажом выше был покрыт коврами. В комнате было столько света, что изящная итальянская и скандинавская мебель буквально парила в воздухе. Противоположную стену комнаты занимала стеклянная шахта лифта.

Худ сразу зашагал к картинам. Ближайшей оказалось полотно Хальса «Святой Лука». Казалось, в напоенном светом воздухе от холста исходит сияние. Нет, это не могла быть копия — слишком мощным оказывалось впечатление.

Он напряг память. Да, конечно! «Святого Луку» в 1965 году украли из музея Пушкина в Москве. Дальше висели «Святой Иосиф с ангелом» Фра Анжелико и «Вид с Сан Джорджо Маджоре» Каналетто. Обе картины исчезли во время перевозки после показа в Токио.

— Почему тебя так интересуют эти картины? — спросила Дебби.

— Все они краденые. Взгляни — это Ван Эйк, «Праведный суд», часть огромного полиптиха из гентского собора. Она пропала много лет назад, еще до войны. Никогда не думал, что когда-нибудь увижу! А Сутин исчез из галереи в Пембруке…

— Я думала…

— Да, большинство похищенных картин, как правило, рано или поздно где-то обнаруживаются. Но именно в последние годы они все чаще исчезают бесследно. Принято говорить, что украденный шедевр никакой выгоды ворам не принесет. Такие вещи якобы невозможно продать. Так считают и страховые компании, и сами владельцы. Но зачем продавать? Если кто-то хочет получить картину в личную коллекцию, с него можно взять за заказ авансом. Так что мы с тобой наткнулись на крупную рыбу. Очень крупную.

Оба поспешно обернулись на звук шагов: в двери стоял Дельгадо.

Одет он был как всегда безукоризненно: светлые брюки, бирюзовая шелковая рубашка, мягкие туфли. В руке — револьвер, снятый с предохранителя. И полная невозмутимость.

— Что вам здесь нужно?

Худ любезно кивнул.

— Добрый день… Мы проезжали мимо и решили взглянуть на вашу коллекцию.

Это лицо он знал по снимкам в светской хронике. И там, и сейчас оно выглядело совершенно бесстрастно. Дельгадо прекрасно владел собой.

— Руки! Только медленно!

Худ подчинился.

— Вы полицейский?

— Не совсем, но уточнять не стоит.

— На кого вы работаете?

— Сейчас это не важно.

— Видимо, это вы приезжали к Контосу? Теперь понятно… Я вас недооценил!

— Теперь многое понятно не только вам.

Дельгадо дал команду трем подоспевшим здоровякам.

Они обыскали Худа и забрали револьвер, записную книжку, ключи и даже сигареты и авторучку. Один проверил патроны в барабане и взял Худа на мушку, а Дельгадо пролистал записную книжку.

— Неплохая у вас коллекция, — заметил Худ.

— Вы о картинах? Это копии. Я ведь специалист по подделкам.

Во взгляде Дельгадо не было и тени усмешки. Маленькие глазки под морщинистыми веками казались странно круглыми и немигающими, как у ящерицы. Худу он не нравился, но следовало признать, что Дельгадо действовал в известном смысле логично. Разочарованный и оскорбленный, он расквитался с обидчиками, собрав коллекцию шедевров. Он никому не мог их показать, но хватало сознания, что они принадлежат ему. В известном смысле он мог утверждать, что отомстил. Прослывший одураченным, он ловко одурачил своих врагов. Худ мог представить, как он любуется величайшими шедеврами и в душе смеется, чувствуя себя отомщенным.

Это можно было понять.

Как никогда раньше, Худ понимал, насколько ошибочны утверждения, что никто не станет собирать краденые картины, потому что их никому нельзя показать. В тайном обладании тоже есть глубокое и ни с чем не сравнимое наслаждение. Достаточно быть одиночкой по природе, чтобы создать коллекцию краденых картин.

— Вперед! — скомандовал Дельгадо, вновь наставляя револьвер на Худа.

Тот глазами дал Дебби знак держаться поближе и прикинул, не стоит ли броситься в сторону стоявшего у дома «линкольна», но передумал. Обоим им живыми не уйти. Слуги переговаривались на фарси. Один поспешил в дом-валун, остальные повели туда же Худа с Дебби. Один держался спереди, другой сзади. Вели их к боковой двери, Дельгадо тем временем зашагал к главному входу.

Худ немного отстал, чтобы заставить конвоира приблизиться. Тот ткнул его дулом в поясницу. Худ подобрался для рывка, качнулся влево и схватив конвоира за запястье. Нырнув под его руку с револьвером, одновременно нанес удар в челюсть. Падая, тот успел выстрелить, и пуля ударила в стену.

— Дебби, беги!

Сжимая руку упавшего врага, он толкнул его на того, что шел впереди. Кость хрустнула, пальцы расжались, и Худ выхватил револьвер. Не теряя времени, он бросился вверх по склону вслед за Дебби. Если удастся добежать до деревьев, они спасены.

Дебби стремительной ланью неслась впереди. Позади раздались крики, что-то просвистело, оплело ноги, и Худ полетел в кусты, тщетно пытаясь за что-то ухватиться.

Все вокруг расплылось и поплыло. Издалека донесся крик Дебби. Он приподнял было голову, но тут же снова уронил ее на камни. Все тело охватила ужасная слабость, не было сил освободиться. Вокруг зашуршали кусты, и Худа за ноги вытащили на опушку. Он еще успел заметить оплетшую ноги бола, но тут его огрели по голове и он отключился…

* * *

Привело Худа в чувство удивительно приятное ощущение холодного и мокрого на лбу. Он попытался собраться с мыслями. Здесь Дебби. Это она положила ему на лоб мокрое полотенце. Нужно встать.

Но накатили такая волна слабости и такая боль в затылке, что он уже решил, что еще раз получил по голове.

— Черт!

— Лучше полежи спокойно.

Худ подчинился, но скоро снова попытался встать. Голова продолжала раскалываться, как от зверского похмелья. Он огорченно протянул:

— Они тебя все-таки поймали…

— Не разговаривай. Один раз ты уже приходил в себя… И тут же снова задремал. Не помнишь?

— Мне уже лучше. Где мы?

Стараясь не делать резких движений, он осторожно огляделся. Комната без окон, умывальник, диван и единственный стул. Он сидел на полу рядом с диваном.

— Мы где-то в доме, куда нас и вели. Нас протащили в ту самую дверь, возле которой ты затеял драку, — улыбнулась Дебби. — Зрелище было потрясающее. Парню с револьвером здорово досталось.

— Но кто метнул бола?

— Какой-то коричневый, как орех, коротышка. Я видела, как он его распутывал.

— Явно индеец. Черт, нам ведь почти удалось!

— Не уверена. Повсюду высоченная ограда и, похоже, собаки… Иди-ка сюда, — Дебби чмокнула его в щеку.

Худ попытался встать — и тут же опустился на диван.

Только минут через пять с помощью Дебби ему удалось добраться до умывальника и подставить голову под холодную воду. Потом он лег лицом вниз на диван, а она стала массировать затылок, шею и плечи. Худ просто лежал, наслаждаясь ее мастерством, пока ловкие пальцы снимали напряжение и боль. Когда массаж закончился, он с благодарностью заметил:

— Профессионально работаешь.

— Тебе легче?

— Просто замечательно. Сколько же у тебя всего талантов?

Одеться удалось без неприятностей — мышцы слушались, тяжесть в голове прошла.

— Во время твоего прошлого приезда картины тут были?

— Некоторые. Но тогда я в этом здании не была… и вообще, мне было не до того.

Одеваясь, Худ напряженно размышлял. Они узнали слишком много, и Дельгадо живыми их не выпустит. Местные умельцы легко организуют любой «несчастный случай». Или они просто бесследно исчезнут, а местная полиция пальцем не пошевелит, чтобы отыскать следы.

Запертая дверь казалась не слишком массивной, но была сделана из крепкого дерева. Стены — глухие и голые, бетонный пол тоже не оставлял зацепки для фантазии. Диван сюда засунули по случаю — ну кто станет спать в помещении без вентиляции? Похлопав по карманам, Худ убедился, что они совершенно пусты.

Из-за двери доносились приглушенные голоса. Нужно было поторапливаться.

— Дебби, пожертвуй мне бюстгальтер!

Девушка встревоженно взглянула на него.

— Зачем?

Худ ласково ее поцеловал.

— Не бойся, милая, я не сошел с ума. Бюстгальтер нужен мне для дела. Получится — не знаю, но попробовать стоит.

Дебби продолжала непонимающе смотреть на него, и Худ нетерпеливо ухватил застежку через платье.

— Сломаешь! — сразу встрепенулась она, спустила лиф и расстегнула бюстгальтер. Худ ухмыльнулся.

— Так гораздо лучше.

— Что ты придумал?

Худ сосредоточенно щупал тонкое кружево, потом безжалостно рванул его.

— Вот то, что нужно, — он показал Дебби изогнутую проволочную дужку. — Прекрасная отмычка!

Она следила, как он изгибает проволочку, используя спинку стула. Но прислушавшись у двери, он озадаченно покачал головой.

— Там что-то происходит. Толком не разберу, но что-то необычное. Как только выберемся, двигайся прямо к машине. Понятно?

— Да. Чарльз, я…

— Что?

— Я тебя люблю.

Он сжал ее в объятиях.

— Ну, пожелай нам удачи. Она сейчас обоим очень пригодится.

Пока Худ ковырялся в замке, ему дважды пришлось менять форму отмычки. Но вот раздался долгожданный щелчок. Он осторожно нажал на ручку и заглянул в открывшуюся щель. Никого видно не было, но совсем близко спорили возбужденные голоса.

Еще немного приоткрыв дверь, он выдохнул:

— Бенджон!

В зале с картинами Бенджон о чем-то ожесточенно препирался с Дельгадо. Напротив просматривалась еще одна дверь, снабженная двумя сложными замками.

Бенджон уже не говорил, а рычал.

— Хватит запугивать, Дельгадо! Слабо тебе меня заставить!

— С меня тоже хватит! — прокричал тот в ответ.

Худ поманил Дебби и на цыпочках проскользнул в дверь, шепнув:

— Держись у стены…

В зале что-то с грохотом рухнуло, Дебби отпрянула обратно в комнату, потом осторожно двинулась вдоль стены. За окнами смеркалось, и Худ удивленно осознал, что день кончается. В полутемном зале метались тени. Бенджон ревел:

— Я знаю, вы с Маликом заправляете контрабандой наркотиков! А ты к тому же — крупнейший скупщик краденых картин, вот!

— Да ты с ума сошел!

— Попробуй, повтори это еще раз! Господом клянусь, Дельгадо, у меня есть что сказать, и ты будешь меня слушать, нравится тебе это или нет!

— Я выслушал достаточно, теперь послушай ты! Я заплатил Хелпману вперед, поэтому все, что там найдено, — мое!

— Врешь, сукин сын! Ты даже не знаешь, где он копал! И понятия не имел даже о тех двух мечах!

— Последний раз тебя предупреждаю…

— Там все мое, Дельгадо! Я собираюсь вывезти все вещи, до последних черепков, и не пытайся помешать мне!

— Только тронь — я тебя уничтожу! Понял, Бенджон? Я тебя раздавлю!

— Ну ладно, у меня есть кое-что в запасе. Если Малик это узнает, тебе конец!

И воцарилась тишина. Худ с Дебби вжались в стену. Потом заговорил Бенджон.

— Слушай, Дельгадо, убери свою игрушку… Я из тебя душу выну, прежде чем…

— Марш к стене!

— Ты меня слышал? Я тебе…

— Ты убил Хелпмана, и у меня есть доказательства. Их примет любой суд. И убил ты не только его, но и Худа с его девкой!

— Что-что?

Голос Дельгадо срывался и дрожал от возбуждения.

— Убил и Худа, и его подружку! У меня хватит доказательств, чтобы посадить тебя на электрический стул! Марш к стене!

Худ еще успел шепнуть:

— Держись поближе ко мне — у него револьвер.

И тут громыхнул выстрел, взревел Бенджон и лязгнул металл: похоже, Дельгадо выронил оружие. Худ осторожно заглянул в зал. Теперь оттуда долетали звуки схватки и проклятия. По потолку и стенам бешено метались тени. Тела катались по полу, метались, снова падали, и вдруг Дельгадо прохрипел:

— Нет… нет!..

Захрустели кости…

Дебби впилась ногтями в плечо Худа, но тот даже не заметил. В мертвой тишине раздавался только хрип. Потом затих и он.

Гигантская тень метнулась по потолку прямо к ним. Затопали неверные шаги.

— Господи! — задохнулась Дебби.

Бенджон шел, тупо озираясь. В полумраке зала, сверкающий от пота, он казался чудовищной глыбой. Тяжелые плечи и голова клонились вперед, словно под тяжестью невидимого груза, глаз видно не было. Худ приготовился к отпору, но Бенджон внезапно качнулся в сторону и пропал. Раздались странные звуки.

— Нужно отсюда убираться, — шепнул Худ и они прислушались, затаив дыхание.

— Ничего не слышно. Наверное, ушел.

Худ потихоньку подобрался к двери. В зале стояла тишина. Белели спинка кресел, просматривался стол с опрокинутой лампой, темный угол за диваном. Бенджон мог оказаться где угодно: за мебелью, в углу. Велев Дебби оставаться на месте, Худ осторожно шагнул вперед.

Дверь в противоположной стене стояла настежь, за ней во тьме терялся коридор. Ни звука. Где же слуги? или Дельгадо отослал их, чтобы не подслушивали? Он был чересчур уверен в себе, в том, что сумеет запугать Бенджона…

В глубине зала Худ нашел Дельгадо.

Труп лежал в темной луже, половина черепа была вдавлена внутрь. Окровавленная тяжелая лампа валялась рядом. Вокруг — полный разгром: мебель перевернута, вазы разбиты, безделушки разбросаны.

Где-то вдали послышались тяжелые шаги.

Худ проскочил темный коридор и выглянул за дверь. Там оказался выход. Он поманил Дебби, застывшую в дверях.

— Скорее! Надо торопиться, пока он чем-то занят. Иди прямо к машине и сиди тихо. Я догоню.

— Пойдем вместе!

— Без ключей мотор не завести. Я быстро. Иди!

Убедившись, что снаружи никого, Худ выпроводил Дебби и вернулся к телу.

Брюки Дельгадо были захватаны окровавленными пальцами, карманы вывернуты. Их содержимое валялось на полу. И никаких ключей.

Худ огляделся. Ни письменного стола, ни секретера.

Казалось, в доме все затихло. Худ постарался вспомнить ссору Бенджона с Дельгадо. Что значили слова о раскопках? Возможно, Бенджон убил Хелпмана, чтобы завладеть его находками. Но что тогда искал он на вилле Дельгадо? Вместо того чтобы скрыться с места преступления, он занимался тщательными поисками. Что он искал? Улики! Те самые, которыми грозил Дельгадо: улики на убийцу Хелпмана!

Оставалась еще одна дверь. За ней новый коридор, тоже темный.

За ним оказался кабинет. На солидном письменном столе горела лампа. Бенджон успел неплохо поработать: стулья валялись вверх ногами, ящики стола вывалены на пол.

Что-то поблескивало под одним из стульев. Худ наклонился. Две слипшиеся вместе фотографии, какая-то гробница с саркофагом на переднем плане. Раскопки?

Худ присвистнул.

Наспех проверив ящики и не найдя ключей, он повернулся, собираясь уходить, и смахнул на пол пресс-папье. Под тяжкой мраморной игрушкой была упрятана заляпанная кровью карта. Внимание Худа сразу привлекла неровная линия вдоль дороги на Мешхед.

Снаружи долетел чуть слышный крик. Неужели Дебби? Новый крик, рев мотора — и Худ рванулся через зал к выходу. В проеме двери он столкнулся со слугой, тот, падая, вцепился ему в ноги. Еще кто-то с криком спешил на помощь.

Худ заметил исчезающую за поворотом машину и с мрачной иронией подумал: раньше нужно было орать и звать на помощь! Развернувшись, он с размаху рубанул ребром ладони лежащего по шее — тот обмяк.

Неподалеку стоял светлый «линкольн». Он прыгнул через борт, протянул руку и каким-то чудом нащупал ключи. За спиной вспыхнул свет. Не тратя ни секунды, Худ отпустил тормоз и нажал на газ.

Машина рванулась вперед. Включив на ходу фары, он мчался по извилистой дороге, с трудом удерживая мощный «линкольн» на поворотах. Худ попытался вспомнить, что за машина у Бенджона. Кажется, «шевроле»…

Из темноты показались открытые ворота. Охранник корчился на обочине, держась за живот. Он махнул рукой, но Худ пронесся мимо, даже не притормозив. Ветви хлестали по стеклу, но он газовал, рискуя не вписаться в поворот.

Вот и шоссе. Справа вдали мелькнули красные огни.

Бенджон?

О Господи, где карта? Худ лихорадочно зашарил по карманам. Нет, слава Богу, здесь!

Остановившись на обочине, он проследил маршрут. Если красные огни принадлежали машине Бенджона, значит, едет он именно туда. Но что, если он знает более короткий путь? Худ заскрипел зубами.

Гнаться за ним или нет?

Так ничего и не решив, он вырулил на шоссе и прибавил газу. Но тут же вынужден был сбросить скорость — дорога оказалась сильно разбитой. Худ выругался сквозь зубы. Проклятый Бенджон! Красные огни исчезли — сержант был воистину адским водителем! Как только удалось ему захватить Дебби?

Предгорья постепенно сменились холмами, потом однообразной каменистой пустыней. Порывы ветра несли песок и пыль, оседавшие на губах и секшие глаза. Из темноты проступили огни Семнана. Машина оставила позади огни реклам, городскую суету и запахи, потом дорога повернула вправо. В Семнане сходилось два шоссе, и оба — из Мешхеда. То, по которому мчался Худ, вело в Тегеран.

«Линкольн» подпрыгивал на ухабах и проваливался в рытвины. Худ старался гнать вовсю и упорно боролся с рулем, чтобы не слететь на обочину. Глаза слезились от пыли, он боялся пропустить поворот.

Впереди маячили холмы, к ним направо в кромешную тьму уходил разбитый проселок. Выглядел он таким заброшенным, словно никуда не вел. Худ притормозил, сверяясь с картой. Получалось, повернуть нужно именно туда.

Немного поколебавшись, он свернул с шоссе и осторожно прибавил ходу. Проселок вел к горам. Мелькнуло бедное селение, за ним другое. Теперь «линкольн» мчался в кромешной тьме. Худ начинал терять терпение, но упорно продолжал поиск, пока свет фар не отразился от стекла — откуда ему взяться посреди унылой, как само отчаяние, равнины? Впереди были какие-то постройки и рядом — машина!

Худ затормозил. Что за машина, неужели «шевроле»? Да, он все-таки нашел!

Но радость тут же сменилась тревогой. Жива ли Дебби?

Непроницаемая тьма казалась еще чернее по контрасту со светом фар. Худ выключил свет, вышел из машины и затаил дыхание. Стояла почти нереальная тишина, затихли даже цикады, испуганные ревом мотора. Приблизившись к стене, он заглянул в окно. Внутри темно. Дверь оказалась заперта, машина — пуста.

Глаза привыкли к темноте и теперь заметили свет в щелях двери сооружения побольше. Худ потянул дверь на себя, и громкий скрип разорвал тишину.

Откуда-то справа пробивался свет, слабо освещая внутренность сарая. Худ присмотрелся: свет шел из пробоины в кирпичной стене, судя по виду, очень древней. Шагнув в ту сторону, Худ наступил на что-то круглое, со стуком покатившееся по полу. Несколько баллонов с аэрозолями валялось на полу, и там же — пачки «клинекса», журналы и даже плитки шоколада — типичный американский хлам.

Стараясь не шуметь, Худ стал перебираться через груду обломков кирпича, но замер — свет двигался ему навстречу.

Присев на корточки, он лихорадочно зашарил вокруг в поисках оружия. Нашелся только увесистый обломок бревна с торчащими гвоздями. А в следующий миг из дыры вылез Бенджон с фонарем в одной руке и револьвером в другой.

В полумраке он смахивал на здоровенную гориллу. Из-под расстегнутой рубашки выбивалась густая черная шерсть. Заметив Худа, он моментально вскинул револьвер. Худ отскочил и махнул бревном. Гром выстрела, стук упавшего оружия и рев Бенджона раздались почти одновременно.

Бросив фонарь, он кинулся на Худа. Тот попытался провести свой коронный удар, но сержант его блокировал. Оба рухнули на груду кирпича, и Бенджон попытался ударить Худа в пах коленом, тут же навалиться сверху и ухватить за горло. Но силы противников были равны, и ни один не мог взять верх.

Бенджон все-таки умудрился сбросить Худа, тот приземлился на карачки — и тут же мощный удар ногой чуть не свернул ему челюсть.

Худ рухнул навзничь, и хотя в последний миг ухитрился сгруппироваться, встать он уже не сумел и чуть не потерял сознание. А Бенджон наступал, что-то подняв над головой.

Он уклонился от удара, но левую руку пронзила дикая боль. Она заставила встряхнуться, и Худ увидел обломок бревна с окровавленными гвоздями, только что вырванный из его руки и вновь занесенный для удара.

В памяти эхом прозвучал последний крик Дельгадо, и Худ собрал все силы. Бенджон рычал, оскалив зубы, лицо заливал пот; он сделал шаг вперед, готовясь нанести решающий удар, и Худ невольно отшатнулся, на что-то наступив.

Это была кирка, которую он тут же подхватил. Худ из последних сил махнул ею снизу вверх — и острие с хрустом вонзилось в глаз Бенджону.

Тот опрокинулся вниз головой в пробоину в стене. Раздался звон стекла, фонарь погас. Худ замер, безоружный, едва не падая от головокружения. Кирка исчезла вместе с Бенджоном.

Стало слышно, как тот возится на битом кирпиче. Потом мрак разорвала вспышка и громыхнул выстрел. Значит, Бенджон опять нащупал револьвер.

Ориентируясь по звуку, Худ в ожидании пригнулся. Чиркнула спичка, осветив руку со свернутым в трубку журналом. Мелованная бумага не хотела разгораться, но было ясно, что скоро у Бенджона окажутся и револьвер, и факел.

Худ отступил подальше в темноту, стараясь не оступиться на обломках.

Вот пламя осветило фигуру Бенджона и револьвер в его руке. Худ затаил дыхание — дело принимало совсем скверный оборот. Не сводя глаз с противника, он шарил вокруг в поисках оружия, прекрасно понимая, что через миг его ничто уже спасти не сможет. Но под руку не попадало ничего, кроме баллончиков с аэрозолем!

С решимостью отчаяния Худ сорвал с одного из них крышку и поднялся во весь рост. Под ногами загремели кирпичи, Бенджон обернулся — и Худ нажал на кнопку. А в следующий миг чудовищная вспышка озарила сарай. Факел в руке Бенджона и его голова превратились в огненный шар.

Нечеловеческий рев вырвался из могучей глотки, но Худ, не теряя времени, схватил еще баллончик, и пламя охватило всю гигантскую фигуру.

Такого эффекта Худ не ожидал. Он покрутил в руках баллончик.

Лак!

Откуда ему было знать, что пару дней назад рядовой Маккон полировал этим лаком стол сержанта Бенджона!

Огромный живой факел рухнул прямо на очередной баллончик, который с оглушительным треском взорвался. Раздался последний отчаянный вопль — и пылающая груда на полу больше не шевелилась. Теперь горели тряпки и бумага, огонь стал подбираться к стенам сарая.

Худ пробрался к пробоине в стене.

— Дебби! Ты здесь?

— Да!

Он спустился по лестнице и обнаружил ее привязанной к стене.

— Ты в порядке, милая? — Он крепко прижал ее к себе.

— Нормально, не волнуйся. Я даже не надеялась, что ты с ним справишься!

Худ развязал веревку, и Дебби обняла его, но тут же отшатнулась.

— Ты ранен, Чарльз!

— Подержи минутку, — он отдал револьвер и перевязал руку носовым платком. Дебби погладила его лицо, отбросила со лба слипшиеся волосы.

— Но как ты нас нашел? Знаешь, там внизу — настоящая пещера Али-бабы. Столько сокровищ! Он собирался все их вывезти. Куда-то в Южную Америку…

— А в кругосветное путешествие он тебя не приглашал?

— Ты льстишь Бенджону, милый. Его намерения были совсем не так серьезны.

— Ну, я смогу предложить кое-что получше. Только, пожалуй, не сейчас. По-моему, наверху пожар.

Сарай затянуло густым дымом. Огонь с кучи хлама перебросился на деревянные стены, и становилось ясно, что скоро пламя охватит всю постройку. К двери им пришлось пробираться едва не ползком.

Тела Бенджона в дыму видно не было.

Тьма словно стала еще гуще. Очертания «линкольна» едва угадывались. Худ уже распахнул дверцу, когда позади раздался оглушительный треск и фонтан искр взлетел над провалившейся кровлей.

В машине Дебби прижалась к нему, вся дрожа. Худ ее успокоил:

— Все прошло, милая; все уже позади…

* * *

Гильдерштейн довольно откинулся на стуле и закурил.

— Ну что же, дело сделано… Чарльз, вы, как всегда, прекрасно справились.

За окном сияло солнце, сквозь плотно прикрытые окна долетал уличный шум. Худ не успел позавтракать и теперь предвкушал предстоящий обед. Совещание продолжалось все утро, так что в комнате плавали клубы табачного дыма. Все участники из Скотленд-Ярда, Секретной службы, Министерства иностранных дел и военно-воздушный атташе американского посольства уже ушли, и Худ нетерпеливо ожидал возможности последовать за ними.

— Надеюсь, больше никаких Бенджонов вы не припасли? Не хочется лишний раз испытывать судьбу.

Гильдерштейн многозначительно подмигнул. За последние часы в его глазах проснулся прежний блеск.

— Вам стоило остаться в Тегеране. Такая сенсация! Подобного открытия не было со времен находки гробницы Тутанхамона. И мы могли по праву получить свое, причем на льготных условиях! А что теперь?

Худ хмыкнул.

— И это ваша благодарность!

— Насколько мне известно, вы вернулись не один?

Худ глянул на часы.

— Совершенно верно, как раз сейчас мисс Ансель едет сюда, и мы вместе отправляемся обедать. Бассейн в Уэмбли… или что-то в этом роде.

На аскетическом лице Гильдерштейна мелькнула кислая гримаса.

— И часто вы встречаетесь в бассейнах?

— Последнее время регулярно.

— И как?

— Ну, потрясающе! Чему там только не научишься! Рекомендую секс в два с половиной оборота…

Довольно оглядев шокированного Гильдерштейна, Худ зашагал к дверям.

— Знаете, — улыбнулся он, уже взявшись за ручку, — вы слишком засиделись в своем кресле.

— Я вас не задерживаю.

— И слишком много возитесь со всяким старьем…

— Убирайтесь!

— В два с половиной вам не потянуть, но в полтора — рискните!

— Ну что же это такое!..

— Ну ладно, только больше не покупайте гипсовых Давидов!

Гильдерштейн пошарил по столу, чтобы запустить в Худа чем-нибудь потяжелее. Тот, смеясь, поспешил выскочить за дверь.

— Чарльз! Ты готов?

Он обернулся. В приемной стояла Дебби в крохотном платье в бело-голубую полоску.

— Господи, Дебби, я думал, что самую короткую в мире юбку уже видел, но ты превзошла все ожидания!

Она лишь улыбнулась, и оба поспешили навстречу радостям любви.

Э. Эронс

Тигровая луна

1

Она почуяла тигра, еще его не видя. Сумрачная пещера насквозь пропиталась кошачьим запахом. Она кралась вдоль шероховатых известняковых стен, оцарапав бока и бедра, пока не заметила светящиеся зеленые глаза зверя, вылезавшего из логова. Тигр зарычал, предлагая держаться подальше от его прохладного убежища. Но оставаться в яме не было сил — уже всходило солнце. Еще одного дня она не выдержит. Нужно передохнуть — или умереть.

— Пожалуйста, — шепнула она зверю, — прошу тебя, разреши мне остаться.

Молодой тигр был не слишком крупным, примерно ее веса, с характерными полосками редких хирканианских тигров, на которых в древние времена охотились Сассаниды. Он не был голоден. Еду бросали в яму для обоих. Но в покое он ее не оставлял. Он вел себя как сторожевой пес, приученный следить за каждым ее движением, готовый яростно наброситься при любой попытке проникнуть в тень пещеры. Затаившись, он следил за ней своими изумрудными глазами.

— Пожалуйста, — опять прошептала она, — позволь мне только спрятаться от солнца.

Она попятилась назад, и это ему понравилось, хотя при ее виде от него сильнее тянуло мускусным кошачьим запахом. Хорошо, что засохла кровь на бедре, которое он оцарапал ей вчера. Или это случилось днем раньше? Она не знала. Она давно утратила счет времени.

Она не знала, где находится, как сюда попала и почему ее держат в заточении.

Ее мысли испепелились на солнце, разбились вдребезги, как льдинки в морозную ночь, застыли в столь непостижимом для ума положении, в котором она оказалась. Поначалу она пыталась рационально, по-научному осмыслить ситуацию, но не смогла отыскать ни начала, ни конца. Возможно, она сошла с ума, и единственный неопровержимый факт — она как бы там ни было жива, хотя в результате какого-то совершенно невероятного явления попала сюда.

Она уцепилась за фразу, которая крутилась и крутилась у нее в мозгу.

«Меня зовут Таня Успенская, и я была на Луне. Меня зовут Таня Успенская, и я была на Луне».

Тигр наступал на нее, урчал и вертел головой то вправо, то влево. Ей пришлось отступить из пещеры, за пределы ревниво охраняемой территории.

И она опять оказалась в яме.

Яма была с десяток шагов в диаметре, с гладкими стенами, тянувшимися на тридцать футов вверх, к раздражающе-белому кругу неба, где ничто не двигалось, ничто не жило. Раньше ей никогда не доводилось видеть столь ядовитого неба. Каждый день к полудню, когда солнце оказывалось в зените, невообразимая жара разила, как удар обухом. Легкие трепыхались из последних сил, кровь кипела в жилах, с обнаженного тела слезала кожа.

И вот уже длинные бесстыжие нити белого света пробрались вдоль стены в яму, дотянувшись до девушки. Девушка заскулила, сжалась, свернулась калачиком, крепко обняв свои побитые колени, и сквозь всклокоченные светлые волосы уставилась на пещеру.

Как долго пробыла она без одежды, ведя животное существование, хуже, чем тигр? Она не могла отыскать ни начала, ни конца. Только кошмарные, безумные, отрывочные видения лениво сменялись в ее мозгу. В беспамятстве закусив свое колено крепкими белыми зубами, она почувствовала соленый вкус крови и зарыдала.

Она была высока ростом, но в последнее время начала передвигаться на четвереньках, неизбежно возвращаясь к тому дикому состоянию, в котором пребывал живущий рядом зверь. Кожа у нее была цвета слоновой кости, слегка раскосые глаза выдавали мать-китаянку, в лице причудливо смешались сибирская красота и утонченные черты матери. Глаза были голубыми, тело — атлетического сложения с великолепной грудью, плоским животом и пышными бедрами. Ей смутно помнилось, что ее экзотическая красота была прежде вызывающей, и мужчины доставляли немало хлопот, отвлекая от работы, которой она себя посвятила. Ее воспитывали, обучали и использовали лишь для одной цели. Больше ничто значения не имело. Она была похожа на безупречный инструмент, с микронной точностью доведенный до совершенства. И добилась успеха. Это она знала.

«Меня зовут Таня Успенская, и я была на Луне».

Сверху раздался издевательский голос:

— Как ты там, моя ягодка?

Она медленно подняла глаза. Этот голос всегда вызывал в ней страх. Обладатель голоса безумно веселился и хихикал от извращенного наслаждения.

— Махмуд? — просипела она.

— Да, я.

— Я хочу пить.

— Бедняжка!

— И есть.

— Я накормлю тебя, моя дорогая.

— Здесь так жарко!

— Разумеется.

— Выпусти меня отсюда. Пожалуйста. Я сделаю все, что ты скажешь!

— Правда?

— Обещаю.

— Тогда расскажи мне кое-что, — потребовал голос.

— Все, что ни спросишь.

— Ты действительно была на Луне?

— Да, да!

— A-а, ты сумасшедшая.

— Да, я сойду с ума…

— На Луне? В самом деле? И как там?

Она задумалась.

— По-другому.

— Как по-другому?

— Жарко и холодно, светло и темно.

— Все это есть и здесь.

— Но по-другому.

— Сколько ты там пробыла?

— Я не знаю, Махмуд.

— Когда ты вернулась?

— Не знаю.

— И как ты сумела?

— Не помню.

— Вот видишь? Ты не хочешь нам все рассказать. Хозяин опять будет недоволен. Это очень плохо.

Над краем ямы показалась голова, похожая на круглую дыню, завернутую в грязную тряпку. Лицо мужчины почернело на солнце, беззубо зиял разинутый рот, на щеке была язва, а один глаз почти не раскрывался из-за болезни, название которой она должна была бы вспомнить, но не могла. Высохшая рука стала опускать веревку с привязанным к ней закрытым ведром, в котором плескалась вода.

— Махмуд, что там, наверху? — простонала она.

— Мир.

— А еще?

— Жизнь, моя лапочка.

— Когда твой хозяин поговорит со мной?

— Когда ты станешь благоразумной.

— Но здесь я сойду с ума! — крикнула она.

Смешок Махмуда скатился к ней, по дороге превратившись в тонкое, злобное эхо. Она закрыла уши ладонями. Что-то коснулось ее обнаженного бока, и она поняла, что это тигр. Его дыхание было отвратительным. Исходивший от него запах самца странно ее волновал. Это было мерзко, но она привыкала. Тигр зарычал и двинулся к ведру с водой, которое Махмуд ловко опустил вниз, попав в нужное углубление на дне ямы. Зверь с природной грацией стал пить первым, не сводя с нее своих сверкающих глаз. Он всегда был первым. Потом будет сырое мясо для него и рис для нее. Тигр позволял ей есть рис. Иногда, когда она ела, сидя на корточках, он резвился вокруг, а вчера попытался залезть на нее, подмяв своим тяжелым крепким телом. Она была уверена, что он возобновит попытки. А Махмуд будет наблюдать и хихикать…

Ненависть — отличная штука. Подобная огню, она очищает разум. А Таня ненавидела Махмуда. И сейчас, сосредоточившись на этом, она прижалась к стене, заставляя себя спокойно смотреть, как тигр напивается мутной водой. Веревка все еще свисала с края ямы.

Веревка…

Тигр, пещера и веревка. Она должна как-то сложить их вместе и спастись. Но как? В голове не успел сложиться план, как она внезапно собрала все силы и прыгнула на веревку, которая так провоцирующе перед ней болталась.

Сверху раздался вопль, полный страха и смятения. На мгновение, когда веревка под тяжестью ее тела дернулась вниз, голова и плечи Махмуда очутились над краем ямы. Девушка уперлась голыми ступнями о стену и быстро полезла вверх — пять, восемь, десять футов — треть пути к сверкающему диску ослепляющего солнечного света. Махмуд завизжал, но не попытался вырвать у нее веревку. Чтобы спасти себя, он выпустил ее из рук. Девушка рухнула вниз, с глухим стуком ударившись о дно ямы. После падения она почти ничего не соображала, лишь услышала шипящие проклятия Махмуда, и все погрузилось во тьму. Но передышки не получилось. Ее внезапная попытка встревожила и рассердила тигра. Зарычав и выпустив когти, он прыгнул на нее.

Боль, пронзившая девушку сзади, привела ее в чувство. Махмуд исчез. Молодой тигр продолжал терзать и мучить ее. Она свернулась в клубок, чтобы защитить живот, и не двигалась. Ее мутило от зловонного тигриного дыхания. Холеная смертоносная мускулатура терлась о ее бока и ягодицы, а шершавый язык, подобно каленому железу, обжигал свежие раны на спине. Наконец рычание тигра смолкло, слышалось только неясное урчание.

Призвав на помощь хитрость, она осторожно сжала пальцами грубую веревку. Тигр, одолеваемый сомнениями, расхаживал вокруг, подергивая хвостом. Он задрал свою большую усатую голову, чтобы оглядеть стены ямы. Тут девушка внезапно схватила веревку и набросила на его массивную шею, быстро обмотала оба запястья и туго затянула удушающую петлю.

Зверь захрипел. Он стал рваться к пещере, его тело забилось в судорогах, словно тысячи стальных пружин. Девушка не отпускала веревку. Но тигр обладал дьявольской силищей и волок ее за собой по яме.

«Меня зовут Таня Успенская, и я была на Луне».

Она ударилась головой о пол пещеры и ослабила на мгновение хватку. Тигр остановился, обнажив огромные клыки. Девушка изогнулась и вскочила ему на спину. Он опрокинулся, всем своим ужасным весом сдавив ей грудь и живот. При этом он неистово колотил хвостом и хрипел. Но она не выпускала веревки. Он убьет ее, если освободится от петли. Но силы девушки быстро убывали. Тигр тащил ее в пещеру. В отчаянии она еще раз обвила веревку вокруг запястий и еще туже затянула петлю. Тигр упал, задев когтями ее ногу.

Это напомнило Тане давний кошмар, навязчивый сон, мучивший ее в детстве, в Пекине. Там она чувствовала себя чужой, зная, что больше похожа на русскую, чем на китаянку. Иногда ночью ей снился тигр, рыскающий по пустому дому, все ближе и ближе подбиравшийся к ее комнате. Каждый раз, когда зверь врывался внутрь, чтобы проглотить ее, она просыпалась, пронзительно крича, и видела рядом папу, который ее укачивал и успокаивал колыбельными.

Но сейчас кошмар стал реальностью.

Она не сможет убить тигра. Все бесполезно. Ненависть угасла от отчаяния, и Таня ослабила натяжение веревки, обвитой вокруг звериной шеи. Она бежала…

Невесть откуда взявшаяся мужская рука коснулась ее. Пол пещеры скрипнул под ботинком. Мужчина тихо заговорил на языке, которого она не понимала. Тогда он спросил по-русски:

— Таня? Татьяна Успенская?

Она застонала, не раскрывая глаз.

— Вы меня слышите, Таня? Все в порядке. Тигр больше вам не причинит вреда. Вы его одолели. Я вас отсюда заберу.

Она почувствовала, как ее подхватили крепкие руки, и с трудом раскрыла глаза. Они находились внутри пещеры. Мужчина был высок, четкий профиль рисовался в полумраке.

— Как… как вы сюда попали?

— В глубине этих пещер есть выход, — ответил он. — Я пришел, чтобы найти вас и помочь.

— Вы говорите по-русски с акцентом…

— Я не русский, — кивнул мужчина.

— Я не знаю, где я, — пожаловалась она. — Я не знаю, как я сюда попала. Меня зовут Таня Успенская, и я была на Луне.

— Я про это слышал. Вы сможете идти?

— Думаю, да.

Он осторожно усадил ее, взял флягу с водой, висевшую на кожаном ремне, и дал ей глотнуть. Так или иначе, она ему доверяла. Он был очень высоким, с развитой мускулатурой, придававшей уверенность. Рядом с ним, тяжело вздымая бока, лежал тигр. У мужчины были необыкновенно синие глаза. Его лицо сильно обгорело на солнце, на нем была походная форма, а на ремне, рядом с флягой, висел револьвер. Мужчина казался жестоким, чрезвычайно опасным, но улыбался он ей совсем по-иному. Револьвер был американский. Это она могла определить точно, ее этому учили, и внезапно на нее нахлынули сомнения.

— Кто вы? — прошептала она. — Что вам от меня нужно?

— Я пришел забрать вас отсюда.

— Но кто вы?

— Меня зовут Сэм Дюрелл, — ответил мужчина.

2

Дюрелл вылетел из Женевы в Тегеран четыре дня назад. Его предупредили за тридцать минут до отлета, пообещав по пути, в Стамбуле, передать инструкции. Подобное начало его ничуть не обеспокоило. Он привык к чрезвычайным операциям. Должность начальника оперативного отдела секции «К» Центрального Разведывательного Управления часто не предусматривала даже самых обыденных удобств. Он позвонил Дейрдре Пэджет, отдыхавшей в Санкт-Морице, уложил единственный саквояж, взял дипломатическую вализу и паспорт, в котором именовался атташе госдепартамента — у него была степень Йельского университета, — и с десятиминутным запасом успел на рейс компании «Панамерикэн», где ему забронировали место.

Лето было в разгаре, и он без особой радости думал об удушающей жаре, ожидающей его в Тегеране. Он хорошо говорил на фарси, этим вполне можно будет обойтись в Иране, и немного на арабском и курдском, что тоже не помешает. Оказавшись на борту самолета, Дюрелл тщательно изучил остальных пассажиров — он всегда был осторожен — и решил, что беспокоиться нет причины. Несколько американских туристов, два напыщенных западногерманских промышленника, пять эксцентричных шведов, негромко переговаривающаяся индийская семья, самоуверенный торговец из Гонконга, нервный француз с женой, столь же нервная англичанка, путешествующая в одиночестве, и ни одного турка. Но спать он все-таки не стал.

Оперативной работой Дюрелл занимался очень давно. Его уже не устраивал другой образ жизни. Правила, по которым жила большая часть людей, были не для него. Они стали для него чуждыми и неудобными. Когда генерал Дикинсон Макфи, мрачный непредсказуемый человек с Аннаполис стрит, 20, предложил ему административную работу, Дюрелл отказался и возобновил свой обычный годовой контракт, игнорируя заключение аналитиков в его досье о том, что его ресурсы выживания почти на исходе.

Хитроумные приспособления, создаваемые в лабораториях, были не для него; его каджунский характер, закаленный в детстве в болотах Луизианы, больше тяготел к авантюре со многими неизвестными, чем к рутинной работе в команде, когда все приводилось к наименьшему общему знаменателю. Он бегло говорил на двух десятках языков и диалектов и был близко знаков с темными и кривыми дорожками всего мира. Он везде себя чувствовал как дома — в квартире Лондонского Мейфера, в парижском салоне экзистенциалистов, в ливийской пустыне, в гонконгском сампане, в тайских джунглях. Он был крупным мужчиной с мощной мускулатурой, но гибкой и быстрой походкой, иногда его выдававшей. Он мог убить пальцами, иголкой, свернутой в трубку газетой — и делал это чаще, чем задумывался над этим. Красной полосой было помечено его дело, хранившееся в главном здании КГБ на площади Дзержинского, 2, в Москве, и еще одно — в управлении безопасности Та-По в Пекине. Чэнг Ханг Та-По, глава маоистской разведки, поклялся лично расчленить его труп на части. Все это ничуть не смущало Дюрелла, за исключением того, что теперь требовались усиленные меры предосторожности во многих мелких текущих делах. Он никогда не заворачивал беспечно за угол и открывал дверь только после соответствующих приготовлений. Дюреллу доводилось быть свидетелем смерти настоящих мужчин из-за секундной растерянности. Все это посеребрило его густые черные волосы, сделало темнее голубые глаза и добавило несколько жестких линий возле рта. Он выделялся. Он был не такой, как все. Но иной жизни для него не было.

Абрам Игит встретил его в Стамбуле.

— Пойдем со мной, Каджун, — сказал Игит, железными пальцами схватив его правую руку.

Дюрелл высвободил руку из ладони турка.

— Неужели ты никогда ничему не научишься, Абрам?

Человек, курировавший стамбульский центр для секции «К», примирительно улыбнулся.

— Извини, Сэм. Это у меня привычка — трогать, хватать людей. Наверное, я немного возбужден.

— Что ты для меня приготовил?

— Поговорим, пока будем пить кофе. Время есть. Здесь мы можем чувствовать себя свободно. И у меня четыре человека в пределах слышимости.

— Никогда не известно, что ждет нас завтра, — изрек Дюрелл.

В крошечных чашечках дымился свежезаваренный кофе. Дюрелл закурил одну из своих особых сигарет и поверх широких плеч Абрама Игита стал разглядывать посетителей кафе в аэропорту У турка были гладкие щеки, глаза, как пуговицы, и мясистые ладони. Стамбульским центром он занимался шесть лет. Его недостатком были жена, пятеро детей и тяга время от времени к трубке с опиумом. Но он был лучшим из того, что имелось в наличии.

— Ты должен рассказать мне, в чем дело, — заметил Дюрелл.

— У меня лишь частичная информация, Сэм. Но ты должен найти Таню Успенскую.

— Советскую космонавтку? Ту, которая без труда может выиграть конкурс красоты?

Дюрелл помолчал.

— Я знаю ее отца. Встречал однажды в Брюсселе, на научной конференции. Я там изображал клерка. Незаурядный человек.

— Блистательный. Жена — китаянка, ты же знаешь?

— Она все еще в Китае, — откликнулся Дюрелл.

— А Таня, их дочь, побывала на Луне, — спокойно продолжал Игит. — И вернулась.

Он произносил слова без нажима, почти устало. Дюрелл посмотрел на турка. Тот грустно улыбнулся.

— Развязывается — как вы выражаетесь — мешок с неприятностями.

— Это невозможно, — решительно возразил Дюрелл.

— Почему невозможно?

— Мы бы знали. Наши приборы засекли бы это.

— Но она там все же побывала.

Дюрелл плашмя опустил ладони на маленький столик.

— Без пропагандистских заявлений для прессы?

— Планировалась целая кампания. В Москве все было готово к ее возвращению. Но в результате — пусто.

— Что ты подразумеваешь под «пусто»?

— Ни слова. Девчонки у них нет.

— Где же она тогда?

— Тебе поручено ее найти, — ответил Игит. — Срочно. Первоочередная задача.

— А она жива?

— Мы не знаем.

— А русские знают?

— Пытаются узнать. Безрезультатно. И те, другие, тоже. Твой друг Чэнг Ханг Та-По в Тегеране. Китайская Народная Республика претендует на Таню Успенскую, как на свою гражданку, с тех пор как ее мать выбрала Пекин.

Глаза Дюрелла потемнели.

— Настоящий ящик Пандоры. И почему Тегеран?

— Там в последний раз видели Таню.

Это просочилось через служащего посольства, не в виде официального заявления, а в непринужденной болтовне в кафе. Советские товарищи пытались скрыть информацию, но она появилась в англоязычном бюллетене, произведя эффект разорвавшейся бомбы. Называлось ее имя. Приводился ее портрет. Ее азиатско-сибирскую красоту нельзя было спутать ни с чем. Все это, однако, напоминало галлюцинации потребителей гашиша.

Ее видели бегущей по улице Фирдоуси, потом возле дворца Полистан. Ее неопрятные волосы были растрепаны, грязное лицо обожжено солнцем, а одежда — остатки космического скафандра, если верить слухам, — изорвана в клочья. Она исступленно бормотала на русском и арабском. Казалось, что она пьяна или в истерике и полностью дезориентирована. То, что она сказала остановившему ее полицейскому, вообще не имело смысла.

— Куда она бежала? — вдруг резко перебил Игита Дюрелл.

— Прошу прощения?

— Куда? К посольству или от него?

— Понятно. От него.

Турок развел свои мясистые ладони.

— Но у меня сведения из четвертых или пятых рук, Каджун.

— Ее арестовали? Взяли под стражу?

— Она удрала от полицейского. Вела себя буйно. Как ненормальная. Кажется, он ее немного испугался.

Дюрелл скептически поморщился.

— Она помешалась?

Игит игнорировал его гримасу.

— Кто знает? Но это была Таня Успенская. Русские волнуются. Требуют срочно ее вернуть. Заявляют о нарушении прав человека. Пиратстве. Похищении. Можешь смело продолжать, Советы уже все равно все сказали.

Дюрелл допил кофе. У него осталось пять минут до отлета в Тегеран.

— Что случилось после ее бегства от местного копа?

— Потом о ней было два сообщения. Первый раз ее видели в Тегеране, в тот же вечер. Четыре дня спустя — в Исфахане. Первый раз — все еще одну. В кафе. Она ворвалась туда, назвав свое имя и объявив, что вернулась с Луны. Там оказались англичане. Они попытались предложить ей выпить и успокоиться. Она чуть не убила одного из них, ударив его стулом. На этом все кончилось. Вызвали полицию, но она выбежала на улицу. Полагают, что она перелезла через стену дворца, который раньше принадлежал Исмаилу Хар-Бюри. Ты про него слышал?

— Да, в Иране его предали политической анафеме, — кивнул Дюрелл. — Я думал, шах приказал посадить его в тюрьму.

— Он сбежал и скрывается.

— Значит, девушка у Хар-Бюри.

— Мы не знаем, — вздохнул Игит. — Что касается наводки на Исфахан, то она смутная и неопределенная. Американцы из археологической экспедиции, работающие в Персеполисе, недалеко от Дашт-и-Кавир, в жуткой пустыне, утверждают, что видели ее на верблюде.

— На верблюде?

— В караване, держащем путь на север, в пески.

— Прямо Алиса в стране чудес, — заметил Дюрелл.

— Остальное тебе доскажут в Тегеране, — пообещал Игит. — Она красивая девушка. Ты получишь удовольствие, разыскав ее.

Когда Дюрелл приземлился в Тегеране, лежавшем под сенью горы Демувенд, там шел редкий летний дождь. Как всегда, таксист попался чрезвычайно темпераментный; разноцветные трамваи сверкали, брызгая водой из-под железных колес; жизнерадостный полицейский на посту у площади Юсефабад с беззаботной элегантностью игнорировал моросящие капли, хотя его гордые усы промокли и поникли. Дождь не ослабил невыносимой жары. Но он демократично капал и на велосипедистов, и на белые фуражки военной полиции, и на курсантов военной академии в мундирах, и на крыши из рифленого железа, и на неоахеменидские скульптуры древних лучников у Национального банка, где Дюрелл поменял золотые швейцарские франки на местную валюту. Было четыре часа дня, когда появился Ханниган, пробираясь через толпу школьников с бритыми головами и школьниц с косами и в серых фартуках. Тегеран, основанный каджарской династией в качестве столицы в 1796 году, во многих своих районах казался примитивным и незавершенным. Ханниган, который был представителем секции «К» в посольстве, выглядел одновременно взъерошенным и недовольным.

— Добро пожаловать в наш персидский рай, Каджун.

У Рэйфа Ханнигана были бледно-зеленые блестящие глаза и масса рыжих веснушек на невыразительном лице. Сквозь помятую легкую одежду просматривались широкие плечи. Его глаза эльфа не отрывались от прохожих, оказавшихся в это время у кафе неподалеку от Парк-отеля, где зарегистрировался Дюрелл. Движение по бульварам Шах-Реза и Фирдоуси казалось оживленней, чем несколько лет назад. Неподалеку от старой площади Тап-Хун в живописных магазинчиках в беспорядке перемешались итальянские аккордеоны, американские кремы для волос, немецкие пишущие машинки, парижские духи, а в книжных лавках медицинские книги о сексе соседствовали с брошюрами на фарси о диалектическом материализме. Ханниган покосился на двух мужчин, приветствующих друг друга поцелуями, и тяжело вздохнул.

— За мной следили, Каджун. Я не мог от них избавиться. Ты его видишь?

— Вижу, — ответил Дюрелл. — Третий столик справа. Чэнг Ханг Та-По. Будда, придерживающийся сталинистской линии. Как я понимаю, его интересует сложившаяся ситуация.

— Он посмотрел на нас. Держись, парень, он идет сюда, а для этого нужна чертовская наглость.

Ханг Та-По представлял из себя гору желтой улыбающейся плоти, которая скользила между столиками с грацией лебедя в деревенской заводи. На нем был двубортный костюм в старорусском стиле, облегавший внушительную фигуру. Его густые черные седеющие волосы были жесткими, как щетина у борова. Он легко ступал на подушечках пальцев, напоминая японского борца сумо, и продемонстрировал своеобразную элегантность в солидном кивке Ханнигану и в медленном торжественном повороте головы при взгляде на Дюрелла.

— Туда, где упала жертва, слетаются стервятники, — произнес он на безупречном английском.

— Если это Конфуций, в чем я лично сомневаюсь, — спокойно заметил Дюрелл, — то он в вашей стране сейчас не в почете.

— Вы правы. Это мое собственное изречение. Никто не удивился вашему приезду, мистер Дюрелл.

Та-По улыбнулся.

— Как и вы, сэр, не удивились, увидев меня. Мы знаем вас достаточно хорошо и уже наметили день расплаты за то многое зло, которое вы нам причинили.

— Вас могут вышвырнуть из страны за эти слова, — улыбка Дюрелла была словно высечена из камня.

— Мы все очень скоро станем persona non grata, если не совсем тривиальный вопрос о моей соотечественнице не прояснится.

— Вашей соотечественнице?

— Я буду с вами откровенен, — заявил Та-По. Его черные глаза сверкнули и погасли. — Мы считаем, что Таня Успенская принадлежит Китаю, что бы там Советы про нее ни заявляли.

— Она сделала свой собственный выбор, — возразил Дюрелл.

— A-а, но ведь бедная девочка не в своем уме. И мы согласны ее принять. Ей нужна помощь, нежная забота матери…

— Могу представить ее нежность, Чэнг.

— Потому я вас предупреждаю, Дюрелл. Мы знаем, где ее искать. Мы найдем ее. Наши люди уже в Исфахане. Видите, я ничего не скрываю. Иранский патриот Исмаил Хар-Бюри с нами сотрудничает.

— Хар-Бюри — ваша марионетка, — сердито огрызнулся Ханниган. — Он агитирует за Китай, используя вашу помощь в борьбе против шаха.

Ханг Та-По глянул на Ханнигана, а затем снова обратился к Дюреллу.

— Ваш здешний дружок, шпион империалистов, направит вас, сэр, в Исфахан, чтобы вы сотрудничали с тамошним английским агентом Ми-6, мистером Адамом Билем. А мы вам советуем признать, что доблесть — это прежде всего благоразумие, и ближайшим же рейсом улететь в Женеву. Это дело вас не касается. Если вы вмешаетесь, то очень пожалеете. А по дороге домой можете заодно передать мои поздравления вашему турецкому агенту, мистеру Игиту. Как я понимаю, он стал счастливым отцом еще одной дочери.

Китаец грузно поднялся и склонил свою седеющую голову. Казалось, он забавляется, но Дюрелл не был в этом уверен. Ему не нравилась непроницаемость взгляда Та-По. Только на миг в нем сверкнула ненависть, буквально физически пронзив Дюрелла.

— Всего хорошего, сэр. Вы предупреждены.

Дюрелл сидел молча, держа руки на столе, и смотрел вслед удалявшемуся легкой походкой Та-По. Ханниган вздохнул и покачал головой. Веснушки ярче проступили на его лице, а блестящие зеленые глаза потускнели.

— Я считаю, у нас нет времени сочинять новые афоризмы вместо Конфуция, — сказал он. — Лучше я введу тебя в курс дела.

Дюрелл невесело улыбнулся.

— В этом уже нет необходимости. Ханг Та-По только что сообщил мне все, что нужно.

Исфахан, жемчужина юга, город прекрасных мавзолеев, минаретов, мечетей, дворцов и садов, был построен великим шахом Аббасом на фундаменте, заложенном парфянами, Сассанидами и арабами, а после того, как Каджары перенесли столицу в Тегеран, покоился в глубоком и сладком сне.

Дюрелл прилетел частным самолетом, предоставленным Ханниганом, которым управлял молодой отчаянный фарси Айзек Сепах.

— Зовите меня Айком.

Сепах бегло говорил по-английски, его блестящие усы были черными как смоль. Он был строен и красив, и наверняка работал на иранскую службу безопасности. Все разведки мира бросились на поиски Тани Успенской.

— Я вам покажу достопримечательности, — предложил Айк. — Вы знаете, Мейден-е-Шах был когда-то площадкой для поло? Я тоже играю в поло. Здорово. Узнаете Масджид-е-Шах, голубую мраморную мечеть, всю в мозаике? Голубизна и золото. Как сладкий сон. Полный умиротворения. Вон Али-Кепа, королевский зал для банкетов, и старейшая мечеть Джам-а. Я могу вас туда отвести. И Чегель-Сотун, здание с сорока колоннами — только настоящих там двадцать, а остальные двадцать — просто отражение в бассейне. Но ведь вместе — сорок, да? И девушки красивые. Но очень религиозный город. По соседству, в Нафджабаде, есть даже исповедующие зороастризм. Все здесь поэтично, как в Ширазе, где Саади жил и писал «Гулистан». Соловей Шираза. Мы, персы, все еще очень романтичны. Хафиз в четырнадцатом веке тоже писал прекрасные газели. Знаете хоть одну?

— Несколько, — отозвался Дюрелл.

— Вы не слишком разговорчивы, — обиделся Сепах.

— Ты это восполнишь, Айк.

— Ребенком я ходил в религиозную школу, в медресе. Папа был членом Мейджлиса — палаты парламента. Меня вышвырнули, когда застукали в одном из безнравственных ночных клубов. Они травили меня до самого Лалезара, а я был недостаточно смышлен. Я хотел устроиться на базаре — это истинно персидское слово, вы ведь знаете, — но не устроился. Тогда я поступил в армию. В кавалерию. Я всегда любил лошадей. И не жалею.

— Смотри, куда летишь, — заметил Дюрелл.

— Вы нервничаете, Сэмуэл. Так на фарси будет «Сэм».

— Просто я осторожен.

Сепах засмеялся, сверкая крепкими белыми зубами.

— Ну вот и прилетели. На тот случай, если вы не знаете, я ваш гид, секретарь и вообще Пятница. Приказывайте.

— Об этом я догадывался.

В Исфахане, изнемогающем от августовской жары и неподвижного зноя пустыни, их встретил Ханух Гатан на «лендровере». Ханух с Айком были так похожи, что вполне могли сойти за близнецов. В город заезжать не стали. В мощной машине, укрытые от палящих солнечных лучей полосатым тентом с бахромой, лежали винтовки, гранаты и нечто, напоминавшее небольшую ракетную пусковую установку.

— Мы направляемся к англичанину, — объявил Ханух.

Айк Сепах рассмеялся.

— Видите, все предусмотрено. Очень легко и очень эффективно.

Слишком легко, — подумал Дюрелл, — и потому вызывает тревогу. Вовлечено слишком много людей, и надо во всем этом разобраться. Он испытывал раздражение, потому что Таня, независимо от того, побывала она на Луне или нет, — а это могло стать самым ошеломляющим успехом Советов в космосе, — не входила в непосредственный круг обязанностей секции «К». Дюрелл не замечал признаков активности агентов КГБ, но подозревал, что те где-то поблизости. Он не имел привычки их недооценивать. Между тем ему явно придется соперничать с китайцами, англичанами и иранцами. Сюда примешивались еще и отголоски иранской внешней политики. Дюрелл покачал головой, сел в тряский «лендровер» на заднее сиденье, позади двух веселых фарси, и уставился на проносящийся мимо пейзаж.

Когда-то давно, где-то в другом мире и в другую эпоху, он ходил на охоту в болота со старым дедушкой Джонатаном, и старик научил его нескольким основным принципам жизни и выживания. Дюрелл помнил зеленые и черные тени на болотах, величавое мерцание крыльев цапли, таинственную кружевную тень под дубом, испанский мох и мягкое покачивание пироги, когда он правил шестом. Дедушка Джонатан был последним из старых речных игроков, кто единственным броском игральных костей смог заполучить видавший виды колесный пароход «Три красавицы», о котором Дюрелл вспоминал как о доме детства.

Однажды в пределах досягаемости их винтовок оказалось сразу два зверя — и Дюрелл заколебался, глядя на разбегающихся оленя и лису. А старик мгновенно принял решение, и его ружье громыхнуло только раз, завалив оленя.

— Ты, словно богач, теряешься перед выбором, Сэмюэль, — сказал старый Джонатан. — Нужно научиться концентрировать внимание на одной цели. Нельзя разбрасываться.

Дюреллу казалось, что он слышит голос старика сквозь треск и рев «лендровера», державшего путь из Исфахана в пустыню. Здешняя земля была далека от залива Пэш Руж, места, где он родился. С куда более древней цивилизацией, мудрая и усталая, и опасная, как змея в пустыне, свернувшаяся на камне и слившаяся с ним.

— Вон он, сэр, — провозгласил Ханух.

Вместо того чтобы смотреть вперед, Дюрелл глянул назад. Серая пыль, подобно пуху, взвивалась в горячее небо.

— Нас преследуют.

— Да, сэр, — подтвердил Сепах. — Я тоже заметил.

— Кто это?

— Я думаю, мы заметем следы после того, как подберем вашего англичанина.

— Он не мой англичанин.

— Мистер Ханниган говорил, что вам предстоит с ним работать, — усмехнулся Айк. — Вы полагаете, что я слишком много знаю? Но ведь мы с вами друзья и партнеры, подобно виноградинам на одной лозе, так?

— Увидим, — буркнул Дюрелл.

«Лендровер» шумно затормозил, вокруг него заклубилась пыль. Они находились в каньоне, где лежали черные тени, ничего не росло, а солнце представляло собой слепящее сияние над верхней кромкой скал. Наверху стоял человек и размахивал руками. В своем поношенном тюрбане он напоминал исхудавшее воронье пугало. Человек был в рваных шортах, теннисных тапочках и полосатой рубашке. Когда он размахивал левой рукой с винтовкой, дуло отбрасывало солнечные зайчики.

— Мистер Адам Биль, — благодушно произнес Сепах, — немного сумасшедший. Он вечно в поисках сада Искандера.

— Я слыхал эту сказку.

— Нет, сэр. Сад существует. Просто археологическая экспедиция, которая служит мистеру Билю прикрытием, как агенту Ми-6 в нашей стране, его никак не найдет.

— Вы знаете, что он из «Ми-6», и ничего не предпринимаете?

— А почему мы должны что-то предпринимать? — вставил Ханух. — Он ни в чем не виновен.

Чтобы до них добраться, Адаму Билю пришлось спускаться по каменному откосу каньона. Когда он подошел, Ханух взял винтовку и две гранаты из арсенала в «лендровере» и пошел обратно к устью каньона. Вихри пыли, сопровождавшие их по дороге, уже улеглись. Дюрелл нащупал собственный револьвер тридцать восьмого калибра в кобуре под пиджаком, надел солнечные очки и вылез из машины, стараясь не коснуться раскаленного металлического кузова.

— Дюрелл?

В жаркой топке каньона ни чистейший оксфордский выговор, ни тренированная медлительность речи не могли скрыть прерывистость дыхания и болезненный скребущий звук в легких.

— Я Адам Биль. Вот все, что от меня осталось, янки. Добро пожаловать в ад.

— Ты ранен?

— Думаю, у меня сломано ребро, — сказал англичанин, стараясь не обращать внимание на боль, искажавшую его худое лицо. — Возможно, два. Упал, когда убегал.

— Почему ты убегал?

— Какие-то люди из лагеря пытались увязаться за мной. Я думал, это рабочие. А потом увидел оружие.

Биль взглянул на Айка Сепаха.

— Твои люди, парень?

— Не знаю, — Сепах был серьезен. — Сколько их было?

— Четверо. Очень решительные ребята.

— Садись в машину, — пригласил Дюрелл. — Нас тоже преследовали.

Ханух вернулся из устья каньона и плюхнулся на переднее сиденье рядом с Сепахом.

— Все чисто, — сказал он, но винтовку из рук не выпустил.

— Поезжай на северо-восток, Айк, — распорядился Биль и протянул тонкую руку Дюреллу. — Сепах наш коллега, старина. Мы друг друга понимаем. Рад, что ты с нами. Мы поладим. Наша цель — найти девушку. Конечно, мы не сможем держать у себя этого глупого ребенка. Но неплохо будет отыскать ее, немного с ней поболтать и потом вернуть туда, откуда она родом.

— У тебя такое предписание?

— У тебя тоже, приятель. Ты недоволен?

— У нас слишком много поваров, — буркнул Дюрелл.

Сепах вел машину, сверяясь с компасом на приборной панели. К северу тянулась совершенно непроторенная пустыня. Эта ее часть была известна как Дашт-и-Лут. Ее обрамляли необозримые скучные холмы, по которым пролегал лишь один караванный путь: из Подану через цепочку редких оазисов в Даррех Баб. Самым выдающимся объектом этой местности была сверкающая на солнце примерно в шестидесяти милях к северо-востоку горная вершина Кух-е-Джамал. Мелкий песок медленно струился по горным породам, гравию и беспорядочно разбросанным камням. Никакой зелени, на которой мог бы отдохнуть глаз. Миновавшее зенит солнце излучало зловещий ярко-белый свет и, пока «лендровер» катился вперед, пыталось расплавить их мозги. Нога Сепаха изо всей силы жала на педаль. Брезентовый верх колыхался и хлопал, грозя в любую минуту сорваться.

— Сад Аллаха для обреченных, — бормотал Биль.

— Дай мне посмотреть твои ребра.

— Я в порядке.

Но Дюрелл достал аптечку первой помощи и обработал англичанину бок, насколько это удалось в трясущейся машине. Он отметил, что в «лендровере» в дополнение к оружию имеются канистры с водой и горючим и продукты. В этой каменистой пустыне они были достаточно автономны. То и дело он поглядывал назад, но не видел неизвестных преследователей. В зеркале он перехватил взгляд темных влажных глаз Сепаха. Фарси ухмыльнулся, под усами сверкнули белые зубы.

— Они никуда не делись. Мы едем тонд, быстро, а они не отстают. Время от времени я вижу блики на стеклах обеих машин.

— Обеих?

— Ду. Два.

— Можешь от них оторваться?

— Фарда. Завтра.

Адам Биль слабо улыбнулся.

— Айк знает, где я охотился за девушкой. Путь предстоит долгий. Скоро мы свернем на запад, в сторону Часмен-е-Шоторан. Я называю ее Глоткой Сатаны. Это песчаная равнина между двумя плоскогорьями. Там есть развалины периода Ахеменидов. Потом двадцать миль проедем по гравию, к Хоуз-е-Мирза. Там тоже развалины. А тогда уж начнутся действительно плохие земли, великая соляная пустыня Кавира. Надеюсь, ты сможешь выдержать жару.

Еще через час Сепах, руководствуясь неким таинственным ориентиром все в той же однообразной пустыне, вдруг резко повернул на запад. Красный слепящий шар заходящего солнца плыл прямо перед ними. Дюрелл оценил свои солнечные очки. Биль молча погружался в пучину боли. Ему было около пятидесяти, редеющие рыжеватые волосы, желтоватая бородка и телосложение выдавали происхождение из британских аристократов. В серых глазах, когда их не заволакивало болью от сломанного ребра, светился спокойный ум.

— Девушку видели в Исфахане, — спокойно произнес он. — Тут нет ошибки. В конце концов, по всему земному шару ее лицо было на первых страницах газет. Сначала ее опознали в Кашане — там сосредоточены шииты, чрезвычайно религиозный народ, ты ведь знаешь. Знаменитый мулла Кашани родился там. Но о них идет слава как о трусах и ворах. Таню опознали в караване, идущем на север.

— Как это могло произойти?

Биль только пожал плечами.

— А потом ее видели в Исфахане. «Эсфахан, несф-е джахан». Исфахан — это половина мира, — так они говорят. Несколько туристов видели ее в Тчахар Бак — Четырех Садах — местном торговом квартале. Она не здешняя. Но у нее был характерный экзальтированный взгляд, как у местных жителей. У этого города есть своя магия. Тайная, приукрашенная, напоенная историей, старина.

— Вернемся к девушке, — предложил Дюрелл.

— На нее наткнулся Махмуд Лах.

— Кто это?

— Говорят, он хашишим Хар-Бюри. Один из его убийц. Полиция их засекла, но они скрылись. Однако картина ясна.

— И когда это все происходило?

— Четыре дня назад.

— С тех пор ее не видели?

— Ханух видел. Но не смог отобрать ее у Махмуда. Там это было невозможно. Все происходило неподалеку от могилы Бабы Казема. Ханух пытался, но Махмуд оказался ловчее и проворнее.

С переднего сиденья раздался голос Хануха.

— Я что, должен был покончить жизнь самоубийством? Они скрылись в доме Бакрана. А у Бакрана за спиной было человек двадцать. Я побежал за полицией, но оказалось поздно. Когда началась облава, девчонка исчезла. Потому нам остаются лишь догадки мистера Биля о ее местонахождении. Наздик — где-то рядом. Вот только наши любопытные друзья нас нагоняют.

— Я делаю все, что могу, — обиделся Айк Сепах.

— Тебе следует вести машину так, как ты занимаешься любовью. Тонд и гарм. Быстро и страстно.

— Что ты знаешь о моей личной жизни?

— Я много разного про тебя слышал, — засмеялся Ханух.

Биль вздохнул.

— Таня — не миф, Дюрелл. Она здесь, и она побывала на Луне. То, что с ней произошло, может иметь важное значение для вашей космической программы, если ты сумеешь получить у нее ответы на некоторые вопросы.

— Мы же не будем ее похищать, — сказал Дюрелл.

— Естественно. Но проведем с ней часок-другой, задавая интересующие нас вопросы — ведь ее информация бесценна. А затем ты добьешься расположения Москвы, вернув ее.

— Не складывается, — усомнился Дюрелл. — Ни о каком космическом запуске не сообщалось и никто его не обнаружил. Таня появилась в Тегеране на улице, утверждая, что побывала на Луне.

— Согласен, непонятно, — подтвердил Биль. — Но я уверен, что объяснение найдется.

— Только не то, которого мы ожидаем, — проронил Дюрелл.

Еще два часа они ехали по обширной невыразительной равнине, усыпанной гравием. Страстно завывал горячий ветер, требуя их жизни. Появилась гряда холмов с плоскими песчаными дюнами между ними. Зажатые между каменистыми склонами, те напоминали столовые горы в юго-западной Америке. Биль велел Сепаху держаться ближе к левому краю гряды. Солнце уже садилось, их окутали длинные тени. Скоро должно было стемнеть. Дюрелл снова оглянулся назад.

— Они все еще там? — спокойно спросил Ханух.

— Обе группы. Едут врозь, но сближаются.

Дюрелл взял бинокль и осмотрел пустыню позади их рычащей машины. Пыль, которая клубилась столбом, очень мешала. Но затем он мельком заметил отблеск света на стекле на юго-востоке. Переведя взгляд севернее, засек еще один отсвет, примерно в шести милях от первого. Солнце заходило, воздух становился прохладным, и Ханух достал для всех свитера.

— Мы должны от них избавиться, — сказал Дюрелл.

— Не понимаю как, — пробормотал Биль.

— Свернем с их пути. Столкнем их друг с другом. Ты говорил, там впереди руины?

— Еще пять миль, у подножия той гряды.

— Это нам не по пути, — возразил Ханух.

— Если мы ничего не предпримем, нас сегодня же укокошат.

Подобно неясному видению, руины взбирались по скале из песчаника, напоминавшей корабль, из мягких песков Глотки Сатаны. Сохранились одна или две стены с редкими голубыми изразцами, несколько рухнувших колонн, поверженная статуя безлицего крылатого быка, разъеденная за две тысячи лет песком и ветром. Когда Сепах повернул машину к разрушенным стенам, тени стали резкими и густыми.

— Группа Гендерсона-Смита вела здесь раскопки, — объяснял Биль. — Несколько лет назад они надеялись их расширить. Но отказались от затеи. Слишком опасно, да и правительство отнеслось к проекту почти враждебно.

— Вы расхищаете наше национальное наследство, мистер Биль, — сказал Сепах.

Дюрелл их прервал.

— Остановись здесь, Айк.

— Но они могут заметить нашу колею.

— Я того и хочу. Все наружу. Забирайте винтовки, гранаты, все, что у нас есть — воду и еду тоже. Биль, ты сможешь залезть наверх? — Англичанин кивнул. — Хорошо, пошли. — Дюрелл двинулся вперед. — У нас совсем мало времени. Они тотчас же устремятся сюда, прямо как ручные голуби.

Уже почти стемнело. Дюрелл вел их по остаткам стен из старинного кирпича и плиток, удаляясь от неподвижного «лендровера». Ветер завывал в древних руинах. То и дело попадались следы останавливавшихся на привал караванов, но, карабкаясь по каменным уступам, они не заметили никаких признаков жизни. На востоке огромная бледная луна вышла в плавание по унылому небу Дашт-и-Лут. Два пылевых облачка, как крошечные дервиши, двигаясь к ним, стремились сойтись в одной точке.

— Вы хороший охотник, Сэмуэл, — одобрительно сказал Айк.

— Без необходимости не стреляй. Дождись меня.

В глазах фарси промелькнула насмешка.

— У нас в стране есть законы против вольных стрелков. Это не ваш дикий Запад.

— Запад, который ты видел в наших фильмах, никогда не существовал, — коротко бросил Дюрелл. — Не воспринимай все всерьез.

На ближайшей машине светились фары. Сильный холодный ветер резко хлестал по щекам. Дюрелл достал патрон и занял позицию. Их машина еще была видна внизу, во мраке руин. Первые преследователи подлетели на сумасшедшей скорости, явно встревоженные их исчезновением. Но следующая машина скрылась за неторопливо опускающейся завесой ночи, и Дюрелл испытал легкое беспокойство.

— Биль?

— Да, старина.

— Расскажи мне подробней о Хар-Бюри и его садах Искандера.

— Я могу только указать направление. Никогда сам там не был. Туда полдня езды. Если выедем завтра с утра…

— Мы выедем этой же ночью. — Голос Дюрелла звучал жестко. — И я не рассчитываю, что иранцы примут нашу сторону. — Он помолчал и взглянул на англичанина. — Я даже на тебя не рассчитываю.

Биль улыбнулся.

— Твоя правда.

И полез в карман рубашки.

— Вот, я нарисовал карту предполагаемого убежища Хар-Бюри. Не показывай ее Сепаху. Его служба безопасности захочет ее иметь, но ведь нет причин бесплатно делать для них работу, верно?

Дюрелл положил в карман сложенную бумагу.

— А вот и они.

Машина первых преследователей походила на американский армейский вездеход. Рев ее мотора грубым эхом отдавался между гордыми колоннами, дремавшими в лунном свете. Машина как будто что-то вынюхивала среди разрушенных стен, напоминая подозрительное допотопное животное, из-под ее покрышек слышались треск и скрип.

Дюрелл пытался сосчитать находящихся в ней людей, но недоставало света. Он решил, что их восемь. Все с автоматическим оружием. Когда они выпрыгивали из машины, на полосатой, как пижамы, одежде мелькали лунные блики, слышен был гортанный арабский говор, мешавшийся с персидским. Люди быстро рассредоточились, чтобы окружить брошенный «лендровер».

— Надеюсь, они ничего с ним не сделают, — прошептал Айк Сепах. — А то до дому далеко.

— Чьи они люди?

— Не знаю.

— Тогда выдай какую-нибудь разумную версию.

— Наверное, люди Хар-Бюри, — без энтузиазма отозвался Сепах.

— А может, они работают на китайцев?

Сепах пожал плечами.

— Русские тоже могли нанять местных для грязной работы, — сердито буркнул он.

Дюрелл покосился на молодого человека.

— Тебя нервирует слово «колониализм»?

— Я принадлежу к древнему и гордому народу, Дюрелл. Моя страна была цивилизованной и торговала с Китаем, когда вы еще сидели в лесах и болотах Западной Европы.

— И это что-нибудь доказывает?

— Мы пели песни Хафиза о любви, когда вы устраивали варварские крестовые походы. Мы правили миром и сражались с греками, и поглотили воинов Александра, пока вы воевали в лесах с волками. — Сепах покачал головой. Он больше не выглядел молодым. — Мир изменился. В наши дни преданность не в почете.

— Но вы же подчиняетесь шаху?

— Народу нужны земельная реформа, медицина, школы. Мы должны идти в ногу с современным миром. Вы предлагаете помощь, и наши извечные враги, англичане и русские, которые борются за доступ в Персидский залив и нашу нефть, тоже ее предлагают. Но сейчас не время для политики. Полагаю, здесь нам нужно бороться за наши жизни.

Сепах поднял винтовку, но Дюрелл опустил ее.

— Подожди. Следующая группа на подходе.

С севера, с такой же осторожностью, как и первая, приближалась другая машина. С выключенными фарами. У Дюрелла в голове сложился план. Ханух и Сепах были поглощены приближающимся лязгом внизу. Но когда он посмотрел на Биля, то заметил в его бледных глазах сверкнувшее любопытство.

— Каджун, старина, ты не вернул мою карту.

— И не собираюсь.

— Прекрасно. Тебя прикрыть?

— Как хочешь.

— Какую машину ты угонишь?

— Самую быструю. Первую.

— Хорошо-о. Она русской работы, ты же знаешь.

— Неважно.

— Держись северо-запада, пока не доедешь до скопления песчаных холмов. Они ежегодно немного перемещаются. Старайся не увязнуть, — тихо объяснял Биль. — До этого места будет гравий. Не заезжай в Шекараб. Ты увидишь огни. Не смогу поручиться за дружелюбие тамошнего караванного народа. Четырнадцать миль Шекараб должен оставаться справа, а затем поворачивай на запад. Еще тридцать две мили, и ты у цели.

— Спасибо, Биль.

— Иранцы будут благодарны, если ты поймаешь Хар-Бюри.

— Именно так я и думал.

Внизу громыхнула винтовка, затем другая — это две группы преследователей столкнулись в темноте у брошенного «лендровера».

3

Это оказалось довольно просто — умчаться в темноту под прикрытием интенсивной перестрелки между неизвестными. Дюрелл осторожно спустился вниз, немного покружил, забрался в вездеход и облегченно вздохнул, обнаружив ключи зажигания в замке. Он сорвался с места и унесся до того, как кто-нибудь мог организовать погоню. А со стороны гряды, где скрывались англичанин и два иранца, послышались выстрелы и взрывы гранат, отвлекшие врага на время, достаточное, чтобы исчезнуть во мраке пустыни.

Оставшись один, он почувствовал себя лучше. Поддерживать по компасу курс, который указал Биль, было несложно. Он проверил горючее, свой револьвер и винтовку и откинулся на зловонную овчину, которая прикрывала сиденье водителя. Машина мчалась на север в пустыню, такую необитаемую, каким не был ни один лунный пейзаж.

Похоже на игру в покер в темноте, — подумал Дюрелл, — с неизвестным количеством игроков за столом. И ставки не видны. Старому дедушке Джонатану такое бы понравилось. Только не было здесь приятного покоя болот Луизианы. А была Дашт-и-Кавир, жуткая пустыня, с древнейших времен убивающая людей. И хотя за горизонтом расстилался современный мир с его небоскребами и водородными бомбами, точно так же ощущал бы он себя на Луне…

Почему же Таня Успенская вызывала в нем столько сомнений? В самом деле она первая преодолела запретное пространство и пробыла там какое-то время? И если так, то как она вернулась, и почему оказалась так далеко от своей страны? Нигде он не слышал даже намека на аварию космической капсулы. Он мог ясно представить ее лицо по памяти — видел достаточно ее фотографий, и по сложившейся практике даже изучал ее досье в Вашингтоне. Девушка своеобразной красоты, строгая и целеустремленная, научный работник с чувственным ртом и потрясающими восточными глазами. Немногие интервью, которые она дала, были мрачными и враждебными. Он представил ее убегающей в дикой панике и заблудившейся, подобно лунному свету, в закоулках Тегерана. Это ни о чем не говорило. Но были и другие весомые факты, которые следовало учесть.

Во-первых, русские и китайцы бесспорно считали, что она находится здесь, что она была на Луне, и придавали ей огромное значение. И другие думали так же. Поскольку иранская политика была тем, чем была, любой мятежник, например Хар-Бюри, мог приобрести капитал, захватив ее с целью тайного выкупа. Пекин хорошо бы заплатил за нее политической и военной помощью для удара по шаху. Возможно, аналогично поступили бы и Советы. Где-то в этой игре в вопросы и ответы был запрятан ключ к разгадке. Хар-Бюри и его убежище в пустыне могли оказаться таким ключом. И был только один способ его отыскать.

За ним никто не гнался. Около часа он ехал по гравию, и лунный серп плыл над пустыней, покрытой черными и серебряными тенями. Дул холодный ветер. Он надеялся, что Биль и два иранца в безопасности. Затем Дюрелл заметил неясные очертания песчаных холмов впереди и вынужден был полностью сосредоточиться на управлении неуклюжим вездеходом на изнурительных пыльных колдобинах.

Дважды он застревал и потом долго и мучительно вытаскивал машину. Никогда Дюрелл не испытывал такого одиночества. Быть может, он последний оставшийся в живых на этой несчастной покинутой планете. Было далеко за полночь, когда вездеход соскользнул с последней дюны на каменистую землю, которая нескончаемо тянулась на север. Тогда он остановился, проверил горючее, свое оружие, оглядел местность и уснул на двадцать минут. От холода зубы выбивали дробь. Но он знал, что с рассветом Дашт-и-Кавир опять превратится в ад.

Впереди светились огни. Он пересек хорошо протоптанный караванный путь, и при этом тусклое мерцание бивачных огней оставалось справа. Это был Шекараб — одинокая стоянка для путников в диком краю. Оставалось надеяться, что звук работающего двигателя туда не долетит.

Через некоторое время он повернул на запад. Луна теперь покачивалась прямо перед ним. В пяти милях видна была возвышенность, а еще дальше, там, где среди ровной пустыни подобно одинокому часовому виднелось массивное нагромождение скал, находилась цель его поездки. Сейчас он ехал параллельно караванному пути. И это обнадеживало, поскольку дороги тут служили путешественникам с античных времен. Если впереди были развалины, то лучшего места неподалеку от Тегерана для тайной крепости Хар-Бюри было не найти.

К рассвету он туда добрался. Она была там, где и указывал Биль, массивная, громадная, и у подножия валялись булыжники, которые остановили даже вездеход. Дюрелл загнал машину между валунами с западной стороны, где восходящее солнце должно было отбросить маскирующую тень; он взял солнечные очки и прикрепил к ремню револьвер и фляжку с водой. Затем развернул карту Биля и в преддверии решающей минуты принялся ее изучать, пока в памяти не отложились каждый изгиб линий и каждая точка на карте. Удовлетворенный этим, перед тем как отправиться дальше, он чиркнул спичкой и сжег ее дотла.

От подножия вела тропа, но это был слишком очевидный и опасный путь. Он обошел северную сторону и нашел наконец первый памятник древней культуры — упавшую колонну с фрагментами коринфской резьбы. Когда-то здесь были ворота. На полпути к вершине тропа кончалась. Если там кто-нибудь и жил, заметно этого не было. Затем в складках скал он обнаружил маленькую долину чашеобразной формы. Незаметную снизу, затененную сверху, ее можно было открыть только случайно, и он поразился, как Биль узнал про это место.

Потом он услышал рев тигра.

День был в разгаре. Солнце впивалось в его затылок, подобно клеймящему железу. Рев тигра, неправдоподобный и неожиданный, исходил как будто из-под камней, где он стоял. Затем он услышал его снова. Дюрелл отвернулся от яркого света, и долина обрела четкие очертания. Он увидел разрушенные колонны, несколько финиковых пальм и тамарисков, склоненных над коричневатым водоемом, и ворота в скале, которые выглядели совсем новыми. Хорошо утоптанная дорога вела от водоема к воротам. В этом диком каменно-песчаном краю зелень в долине походила на мираж. Дюрелл подумал, что без карты он мог несколько дней искать сюда дорогу. Без предварительной работы, проделанной англичанином, ее просто невозможно было найти так сразу.

Где-то зарычал тигр, и у Дюрелла на затылке зашевелились волосы. Ничто не двигалось. Затем от внезапного испуга завопил мужчина. Вой его разносился под небом цвета охры. Дюрелл развернулся и двинулся на звук. Неприметная тропа вела в углубление, но солнце было позади него, и он оставался в тени, все же чувствуя себя так, словно за ним наблюдали невидимые глаза. Предчувствие опасности посылало в мозг отчаянные сигналы.

Он добрался до стальных решетчатых ворот в скале. Здесь тропа кончалась. Из тьмы за воротами сюда долетало зловоние зверя, его остановившее. Ворота были закрыты снаружи на задвижки и засовы. А за ними ничего не удавалось разглядеть.

И тогда он услышал крик девушки.

Ворот на карте Биля не было, но раздумывать он не стал. Смазанные засовы легко отодвинулись в сторону, и Дюрелл сразу оказался в прохладе пещеры. Впереди мерцал тусклый свет, казалось, солнце светит прямо за следующим поворотом. С оружием в руках он двинулся вперед, минуя помещения, заставленные сундуками и мебелью, удостоив все это лишь мимолетным взглядом. Затем он услышал, как бежит девушка, и она едва не налетела на него; ее волосы растрепались, на лице застыла маска ужаса.

Позади нее, на песчаном дне ямы, залитом жарким солнечным светом, распластался бьющийся в судорогах тигр с веревкой вокруг шеи.

Бегущая девушка вдруг остановилась и бессильно опустилась на землю.

— Кто вы?

— Меня зовут Сэм Дюрелл, — ответил он.

4

Несмотря на глубоко въевшуюся грязь и кровоточащие раны девушки, Дюрелл не остался равнодушен к ее наготе и совершенству ее тела. Светлые волосы тяжелыми волнами падали на плечи. Грудь часто вздымалась и опускалась, а по бедрам от напряжения мускулов пробегала мелкая дрожь. Глаза у нее дикие, как у зверя в джунглях, — подумал он, — и лишены даже проблесков разума. Неудивительно, ведь она так долго пробыла в этом вонючем аду. Девушка открыла рот, словно собираясь что-то сказать, закрыла, потом открыла опять.

— Вы с Махмудом? — прошептала она.

— Нет. Я пришел отвезти вас домой, Таня.

— Домой? Но я не знаю, где я.

— А я знаю. — Он говорил по-русски. — Пойдемте со мной.

Она отпрянула от его протянутой руки.

— Нет. Меня зовут Таня Успенская, и я была на Луне.

— Я это знаю. Вы можете мне доверять.

— Как… как вы сюда попали?

— Там есть ворота. Я их открыл. Нам лучше ими воспользоваться, пока ваш Махмуд не застрелил нас обоих.

Он взял ее руку, пока она не успела ее снова отдернуть.

— Мы не можем здесь оставаться.

— Это верно, — согласилась она.

Перед возвращением в пещеру он оглядел яму. В нем все содрогалось при мысли о том, что девушка должна была испытывать здесь в заточении. Огромный тигриный детеныш подрагивал, оживая. Он подошел к нему, взялся за конец веревки, которая свисала с лоснящейся тигриной шеи, и намотал на левую руку. И все вдруг стихло. В пещере была прохладная тень и пахло тигриным логовом. В полумраке он обнаружил необычную античную резьбу на стенах, рельеф, изображавший лучников и копьеносцев, без устали шагающих сквозь время. У него не было возможности осмотреться, когда он бросился на крики девушки. И сейчас он увидел маленькие комнатки с совсем другой стороны. В первой находились раскрытые резные сундуки, полные драгоценных камней, среди которых переливались гранями рубины и изумруды. Поблескивал жемчуг в нитях и в россыпи, сияли рассыпанные золотые кольца и браслеты.

— Что это за место? — шепотом спросил он у Тани.

— Не знаю.

— Пещера Али-Бабы и сорока разбойников?

— Возможно. Все так запутано. Вы ведь американец? Ваш акцент — вы говорите по-русски хорошо, но акцент…

— Неважно.

Он задержался у сундука, достал шелка и полосатые халаты и кинул их обнаженной девушке.

— Вот, возьмите. Без этого солнце вас убьет. А что случилось с вашей собственной экипировкой?

— Не помню,

— Вы ведь были в скафандре?

— Какую-то часть времени — да. Но на Луне мы в них не нуждались. Понимаете, в куполе можно находиться и без скафандра.

Он с любопытством смотрел, как она влезала в облегающее платье старинного покроя с золотой вышивкой. Ему стало немного жаль, что она оделась, так великолепно было ее тело. Он снова взял ее за руку.

— Пойдемте. У нас совсем нет времени.

Ворота в конце пещеры все еще были открыты. Он вставил стальные засовы туда, где они были до его прихода, заперев ворота снаружи. Кто бы ни орудовал в этом странном месте, он вполне мог быть сбит с толку. Они осторожно вышли на солнечный свет, и он снова надел темные очки. Что-то глухо отстукивало равномерный механический ритм, и звук отдавался эхом в небольшой долине. Но он не заметил ничего двигающегося. Звук явно шел от дизельного мотора. Генератор, — подумал Дюрелл. Это подразумевало нефть, горючее для двигателя, то есть, в конечном итоге, доставку топлива на грузовиках через пустыню. Значит, где-то должна быть какая-нибудь дорога. Но, конечно же, ехать по ней небезопасно.

Он направился назад к той скале, где оставил свой вездеход. В сундуке с сокровищами девушка отыскала расшитые жемчугом туфельки, очень пригодившиеся на покрытом галькой склоне, по которому они взбирались. В тонком платье она была похожа на принцессу из сказок Шехерезады. Дюрелл покачал головой и сосредоточился на ближайшей задаче.

— Как вы попали в эту тигриную яму? — поинтересовался он.

— Все так запуталось. На меня все охотились. Я убегала. Потом были дороги, города и странные люди, которые забрали меня с собой. Я всех боялась.

Она подняла на него свои прекрасные глаза.

— И вас я тоже боюсь.

— А это совсем необязательно. Так эти люди поместили вас в пещеру?

— Это наказание, потому что я отказалась отвечать на их вопросы. Так много вопросов! Я ничего им не рассказала, потому они решили запугать меня тигром.

— Но если вы представляли ценность для людей, которые вас захватили, и пока еще им ничего не рассказали, почему же они рисковали вашей жизнью, поместив вас с этим зверем?

— Я же вам сказала, это только чтобы меня запугать. Не было особого риска, пока зверя хорошо кормили. Он ко мне быстро привык. И я отдавала ему часть своей еды. Наверное, они считали, что тигр не тронет меня, если сыт, но надеялись вселить в меня ужас и заставить рассказать то, о чем они хотели знать.

Она с трудом улыбнулась.

— Я бы там дольше не выдержала. Поэтому я пыталась задушить тигра. А потом появились вы — как мираж.

Дюрелл помог ей перебраться через естественную стену маленькой долины. Тишина была зловещей. Должны были подняться тревога, шум, начаться погоня. Но до сих пор он здесь видел только пещеру, яму, тигра и девушку. Когда они с Таней достигли внешнего края маленькой зеленой долины, он решительным, но мягким движением остановил ее. Осторожно, только чтобы осмотреться, приподнял голову над краем…

Что-то обожгло его лицо, и на стеклах очков осела пыль от подброшенного просвистевшей пулей гравия. Звук неудачного выстрела долетел мгновением позже.

Раздался неистовый вопль, и огромная колышущаяся тень набросилась на него. Блеснул длинный нож. Дюрелл откатился вбок, распрямив ногу, услышал свист ножа и почувствовал, как лезвие проткнуло ему рубашку. Лицо нападавшего было почти черным от здешнего солнца. Его глаза дико сверкали. Из разинутого рта вырывался пронзительный крик, возвещавший невидимым сообщникам о триумфе. Дюрелл изо всех сил ударил револьвером по этому лицу, и вместо крика что-то забулькало. Когда Дюрелл со своим противником катился вниз по склону, плечом он задел девушку. Человек бешено лягался и царапался. Дюрелл стал сжимать ему горло своими сильными пальцами, ощутил, как задергалось под ним зловонное тело, и отпустил, так что оно, кувыркаясь и барахтаясь, покатилось вниз ко входу в пещеру.

— Дюрелл? — позвала девушка.

Он взглянул на нее. Невидящий взгляд на время исчез. Она выглядела хладнокровной и сообразительной.

— Сейчас здесь будут остальные. У них ваша машина.

— Проклятье!

Он схватил ее за запястье и потянул прочь от края обрыва. Скользя и спотыкаясь, они устремились к северному краю каменной чаши, ослепительно сверкавшей в утреннем свете. Выстрелы сухо затрещали вдогонку. Дюрелл стер пыль с очков и глянул направо, а затем налево. Узкая расщелина на краю обрыва дарила им надежду. Горный выступ укрывал их со стороны пустыни. Тем не менее Дюрелл смог разглядеть свою машину, окруженную дюжиной мужчин в полувоенной форме. Все они, похоже, были с автоматами. Стоявший в стороне человек размахивал руками, понукая их взбираться по склону.

— И куда же мы направимся? — задыхаясь, спросила девушка.

— Куда угодно, лишь бы подальше отсюда.

— Бесполезно. Они бросят нас в яму.

— А это мы еще посмотрим.

Он помогал ей пробираться вверх по расщелине. Когда-то давно козы протоптали узкую тропинку вдоль крутого обрыва. На спусках он держал ее за руку. Сзади раздавались выстрелы. Мужчины что-то кричали. Они попали в тень горного выступа. Тропа вела вниз. Раз девушка оступилась и упала, обнажив длинные ноги. Дюрелл подхватил ее и помог подняться. И впервые ее губы тронула слабая улыбка.

— Без меня вы могли бы двигаться быстрее.

— И какая от этого польза?

— Не понимаю…

— Я пришел сюда за вами. И уйду отсюда с вами.

К западу в пустыне виднелись каменные выступы и то здесь, то там — длинные песчаные волны. Дальше простиралась возвышенность, бесплодная бледная желто-коричневая земля, но там что-то слабо мигало и поблескивало. Возможно, деревня. Но она была очень, очень далеко.

— Что мы будем делать без машины? — спросила Таня.

— Пойдем пешком, — ответил Дюрелл.

— По солнцепеку?

— Мы дождемся ночи.

— Но как мы сможем скрыться?

— Что-нибудь придумаем.

— Не понимаю, почему вы так самонадеянны.

— Это моя обязанность, — буркнул он.

Погоня была в сотне ярдов у них за спиной. Но мужчины, которые скользили и спотыкались в своих развевающихся одеждах и палили из оружия, поднятого над головами, не видели беглецов. Дюрелл вел девушку вниз, отклоняясь в сторону, чтобы удержать равновесие. Пыль летела из-под ног. Слишком быстро. Нужно замедлить шаг, чтобы не выдать свое местонахождение. Они уже почти спустились в пустыню. Возможно, ему удастся вернуться назад и заполучить обратно машину. Но сейчас ее охраняют. Он услышал странный звук, похожий на сирену. Звук был таким громким, что из расселины скалы вылетели грифы. Они взмахивали крыльями, вытягивали длинные красные шеи и косились на них сердитыми желтыми глазами. Он посмотрел, откуда вылетели птицы. Груда старых тесаных камней преграждала им дорогу. Дюрелл перелез через них и перетащил девушку. Ее платье порвалось, и она стала почти столь же обнаженной, какой он ее увидел впервые. Пот и пыль покрыли ее лицо.

Дюрелл мягко улыбнулся.

— Сюда, Таня.

— Это бесполезно.

— Нет. Мы дождемся, когда они уйдут.

Вонь стервятников была нестерпимой, но там оказалось глубоко, и тень укрывала от безжалостного солнца. Он устроил девушку, затем развернулся, подобрался к тесаным фронтонам, бренным останкам королевской славы, и поспешно забаррикадировал вход в расселину, где они прятались. Дюжина мужчин с криками промчалась по пути, с которого они только что свернули, в сторону безмолвной пустыни внизу.

Дюрелл постоянно был настороже. Никто не заметил их смердящего убежища. Некоторые тыкали пальцами в слепящее небо, где кружили грифы. Это окончательно сбило с толку преследователей и погнало их дальше в поисках предполагаемой добычи хищников.

Через час вновь наступила тишина. Но Дюрелла и девушку уже мучила жара — непрерывная, удушающая, безжалостная.

А жара вызывала ужасную жажду. Дюрелл потряс фляжку с водой, довольный, что догадался прихватить ее с собой, когда выходил из машины. Фляжка была почти полной. Он позволил девушке сделать несколько маленьких глотков, сам глотнул разок, и они устроились рядышком, часто и тяжело дыша в зное нескончаемого, мучительного дня.

Девушка смотрела на него, не мигая. Он подумал, что она все еще похожа на персидскую принцессу из сказок «Тысячи и одной ночи». Его клонило в сон. Прошло много времени — кажется, два дня, — как он покинул цивилизованные улицы Женевы. Теперь тот мир был вне пределов досягаемости. Дюрелл вздохнул — его работа частенько бывала такой. Он хотел отдохнуть. Но немигающий взгляд девушки сковал его. Он не был уверен, что та полностью в своем уме.

Она заговорила внезапно, со скрытой горячностью.

— Вы мой враг, мистер Дюрелл.

Он ей улыбнулся.

— И почему же?

— Вы говорили, что вы американец?

— Да.

— Тогда вы империалистический агент и шпион.

— Вы же не настолько глупы, чтобы произносить подобную ерунду. Время политических обличений в прошлом. Мир должен измениться. Ваше правительство и мое…

— Вы здесь не для того, чтобы спасти меня в интересах нашего правительства.

— Нет, я здесь именно для этого.

Она наклонилась вперед, грудь натянула тонкую ткань рваного платья.

— Я вам ничего не расскажу.

— Таня, мы оба можем умереть еще до прихода ночи.

— Может быть, вы. Но не я. Я лучше понимаю, что произошло. Не все — есть странные провалы. Я всегда гордилась собой — я знаю, что я умная и способная. Иначе меня бы не отобрали в лунную экспедицию.

Она криво ухмыльнулась.

— Вы об этом ничего не знали, да? Нам удалось сохранить все в секрете.

— Если вы были на Луне… — спокойно заметил он.

Она сердито вспыхнула.

— Вы в этом сомневаетесь?

— Доказательств нет.

— Я — доказательство, — отрезала она. — Я ведь вернулась назад?

— А как вам это удалось? — просто спросил он.

Она хотела ответить, но потом плотно сжала губы и посмотрела куда-то вдаль.

— Все хотят меня заполучить. Эти китайцы в… в Тегеране, кажется. Англичане. Иранцы. А теперь — вы. Почему так происходит? Я… я, наверное, была больна. Но я знаю, что я знаю! Я была на Луне!

— Сколько?

— Две недели. Под куполом.

— Одна?

— Нет. Там были папа… и Георгий…

Она остановилась, как будто совершенно новая мысль пришла ей в голову.

— Где они? Что с ними случилось?

— С остальными астронавтами? Никто о них не слышал.

— Они не могут умереть! Только не папа…

— Но, может быть, это случилось, когда произошла авария…

— Но не было — не было аварии! Во всяком случае, я — я не помню аварии.

— Вы могли пострадать, у вас может оказаться временная амнезия, Таня.

Он разговаривал с ней очень доброжелательно.

— Ваше правительство сохраняет о вас полнейшее молчание. Почему? Вы нуждаетесь в помощи. В докторах, в больнице, в покое. Вы, как бродяга, больше недели без всякого смысла скитались по этой стране. К счастью, вы достаточно выболтали, чтобы мы получили о вас официальное сообщение. Но вы перемещались слишком быстро, и мы не могли вас разыскать. Мне повезло, что я вообще сюда попал.

Она закрыла лицо руками. Плечи ее затряслись, но затем она овладела собой и прижалась к птичьему гнезду на темной скале. Ее пальцы усердно копались в глинистом сланце. Дюрелл бросил взгляд наверх. Грифы все еще терпеливо кружили в небе. Но никаких признаков людей, охотящихся за ними, он не заметил. Посмотрел вниз на пустыню. Горизонт плясал перед его глазами. Он выбрал ориентиры, которыми собирался руководствоваться в наступающие ночные часы. Спустя какое-то время снова повернулся к девушке. Ее глаза были неестественно широко раскрыты, следя за ним. Но они не казались столь враждебными, как раньше.

— И как там, на Луне, Таня? — просто спросил он.

— По большей части как здесь. — Она небрежно махнула рукой.

— Пустыня? Скалы? Какие-нибудь признаки разумной жизни?

— Безжизненно. Страшно. — Она вздрогнула. — Было очень-очень трудно выдержать.

— Странно, что никто не засек ваших радиосигналов. Ведь вы наверняка посылали записи и телепередачи.

— О да. Шла обычная работа. Но часть нашего оборудования разбилась при посадке. Папа… папа очень старался его починить.

— Я знал вашего отца, Таня. Профессор Алексей Успенский? Мы однажды встречались, на техническом конгрессе.

— Вы его знали? — Ее глаза еще больше расширились. — Но вы же не физик и не астроинженер.

— Нет.

— Вы шпион. Для меня вы означаете только неприятности.

— Все, чего я хочу, — это видеть вас дома в безопасности. Может быть, перед этим небольшое интервью, чтобы доказать необходимость международного сотрудничества в подобных вопросах. Но для вас никаких неприятностей не будет. А другие вас хотят использовать в личных целях. Для местных политиков вы неплохой объект шантажа и вымогательства. Когда вы в последний раз видели отца?

— Я… я не помню.

— А вашу мать?

— О, она в Пекине. Но я, конечно, советская гражданка.

— И Пекин хочет, чтобы вы вернулись. Местный возмутитель спокойствия Хар-Бюри хотел бы обменять вас у них на вооружение и помощь против шаха. А есть еще другие. Затронуто немало интересов. Моя единственная цель — доставить вас в американское посольство в Тегеране.

— А почему не в советское посольство? — вызывающе спросила она.

Он пожал плечами.

— Таковы мои инструкции.

— Тогда вы меня тоже похищаете, — отрезала она.

— Это не так. Мы просто хотим вам помочь.

— Мне не нужна помощь, — заявила она. — Я ничего не обещаю.

Когда стало темно, но еще не взошла луна, он вывел девушку из укрытия, и они стали спускаться в пустыню. Они двигались осторожно, но то и дело камешки с пугающим шумом вырывались у них из-под ног. Тогда они замирали, приглядываясь и прислушиваясь. Один раз они услышали голоса, разносящиеся в холодном воздухе. Девушка была в тонком платье и стала дрожать, пришлось Дюреллу отдать ей свою рубашку хаки. Она механически ему улыбнулась и надела ее. Он на время ее оставил, чтобы поискать машину, но машины не было. Ее угнали днем, пока они старательно прятались.

— Все в порядке, — сказал он. — Мы пойдем пешком.

Она посмотрела на него с любопытством.

— Либо вы неисправимый дурак, либо отважный человек.

— Наверное, того и другого понемножку, — предположил он.

До восхода луны они молча шли рядом, так быстро, как только могли, но будто ползли по чему-то бесконечному и ведущему в никуда. Темного нагромождения скал за спиной уже не стало видно. Первый ориентир Дюрелла, гряда дюн из гравия, виднелась далеко впереди. Подул холодный ветер. Над головой кружились звезды. Дюрелл ничего не ел после завтрака накануне. Еще он хотел пить, но не решался пользоваться водой из фляжки слишком часто. Из рассказа Биля о пустыне Дашт-и-Кавир следовало, что им предстоит пройти около двадцати миль, чтобы добраться до какого-нибудь поселения. Это была нелегкая задача.

Они не раз спотыкались о развалины, занесенные песком, захороненные среди холмов, у которых они вдруг очутились. Дюрелл решил устроить привал. Таня послушно села, положила подбородок на колени и уставилась на него. Он неспешно рассказывал о развалинах, о резных фризах, о легендах, связанных с каменными табличками, о скульптурах зверей, о лестницах и изящных колоннах, от которых сегодня остались одни только воспоминания. Луна освещала безмолвную пустыню. Погони не было, но он не мог чувствовать себя спокойно. Похитители девушки так просто не отступятся.

— Персеполис был построен на полвека раньше Акрополя и Афин, вы об этом знаете? — говорил он. — Его основал Кир Великий, определив места для святынь и дворцов, и своей могилы неподалеку, в Пасаргаде. Но больше всех там построил Дарий, ну и Ксеркс, и прочие что-то добавили. Вы когда-нибудь бывали в Персеполисе?

— Нет, — ответила она.

— Вы должны увидеть великую лестницу в Апидане. Ее резной фасад — это история древнего мира.

— В социалистическом обществе мы пытаемся смотреть в будущее, а не в жестокое и кровавое прошлое.

— Но человечество может учиться у прошлого.

— Только плохому. Мы должны сделать наш мир светлым и новым, каким он никогда не был в прошлом.

— Но, к несчастью, люди недостаточно изменились.

— Это негативистский подход, характерный для вашего буржуазного капиталистического сознания.

Он негромко рассмеялся.

— Хорошо, Таня, не будем спорить о диалектике.

— Нет, но вы слепы, и этого уже не исправить.

— Неужели мы такие разные? Вы — женщина, вы должны думать и чувствовать как женщина, а я — мужчина, который…

— Если вы до меня дотронетесь, я вас убью.

— Я не собирался.

— Я все вижу по вашим похотливым глазам.

— Просто я восхищаюсь вашей красотой.

— Она не для вас. Нельзя сказать, что я не благодарна вам за то, что вы сделали. Но я презираю ваши мотивы, Дюрелл.

Он поднялся.

— Надо идти дальше.

Они шли по залитой лунным светом равнине, лишенной растительности, животных и следов человека. То и дело девушка оглядывалась через плечо. Она глядела на луну и казалась околдованной бледным сиянием, словно в приступе странной средневековой болезни.

— Есть старая корейская пословица, — сказал Дюрелл, — тот, кто остается в шатре, не увидит восхода луны.

— Вы такой необыкновенный, — шептала она. — В вас есть доброта. Сила. И сострадание. Спасибо вам за это, но…

Больше она ничего не сказала.

Они двигались дальше. Луна плыла над ними, ветер стих. Но и без ветра холод пробирал все сильнее. У девушки стучали зубы, хотя при этом она часто и тяжело дышала, стараясь поспеть за ним. Она прихрамывала, и Дюрелл понял, что ее туфельки истерлись о каменистую почву. Он ничего не сказал, но устроил еще один привал, когда на часах было за полночь. Девушка сразу опустилась на землю, пересохшим языком облизывая губы.

— Можно немножко воды? — попросила она.

— Позже.

— Но солнце совсем нас иссушит, когда взойдет.

— Мы тогда уже будем лежать в тени.

— Но здесь нет тени.

— Мы отыщем какую-нибудь.

— Я не смогу идти дальше. Наверное, нам суждено здесь умереть.

Его голос стал суровым.

— И вы этого хотите?

— Я… я не знаю. Иногда я не понимаю, что со мной происходит. Часть моей жизни — как во сне.

— Это не сон. Или, если хотите, это кошмар. Мы уже прошли по меньшей мере треть пути.

— Странно, что за нами не гонятся.

— Скорее всего, они ждут рассвета. Тогда можно воспользоваться самолетом. Или приехать на машинах.

— Почему они меня преследуют? — спросила она.

— Я вам объяснял. В данный момент вы самая ценная девушка на земле. Все хотят вас использовать.

— Вы тоже, Дюрелл?

— Да, — подтвердил он.

Ее зубы стучали.

— Мне х-холодно.

— Иди сюда.

Дюрелл обнял ее. Таня напряглась, но не стала сопротивляться. Он начал рассказывать ей про каспийское побережье чуть севернее Тегерана. Про тысячи миль зеленых лесов, пляжей, уютных курортных отелей. Рассказывал про казино в Рамзаре, про рыбацкие лодки, груженные осетровой икрой, про город Хамада, который был уже древним, когда его захватил мидиец Кир, про Тебриз с его тонкими минаретами, про Мешхед, самый священный иранский город. Солнце там приятно грело, в горных долинах зеленели цветистые луга. Пока он говорил, девушка закрыла глаза и прижалась к нему. Сквозь рваное платье он вдруг ощутил зрелую крепость ее тела. И беззвучно выругался. Она еще теснее прильнула к нему, так что ее мягкие бедра прижались к его животу и ногам. Иногда по ее телу пробегала дрожь, и он надеялся, что не только холод тому виной.

— Дюрелл, ты бывал во всех этих местах?

И когда он кивнул, она сказала:

— Будь все по-другому, я бы не отказалась в некоторых из них побывать с тобой.

— Когда-нибудь это станет возможным.

Она покачала головой.

— У тебя есть девушка?

Он вспомнил о Дейрдре Пэджет, с которой встречался в благоразумной Швейцарии.

— Да, есть.

— Ты ее любишь?

— Очень.

— И у нее та же профессия?

— Да, она работает там же. Но мне хотелось бы, чтобы не работала.

Он отстранился, и она задрожала, потеряв тепло его тела.

— Мы сейчас попьем и пойдем дальше, — произнес он.

Она странно улыбнулась.

— Да. Ты сейчас сердит на себя самого. Это хорошо. Это лучше всего.

Фляжка с водой была почти пуста.

Ближе к рассвету с севера, из холодной пустыни, до них донесся шум мотора. Они уже миновали второй ориентир Дюрелла. Впереди виднелась указывавшая на границу пустыни низкая линия холмов, дразняще колеблющаяся при свете звезд. Казалось, они никогда до нее не дойдут. Не найдут укрытия до восхода солнца. И под его жаркими лучами мгновенно растают их последние силы.

— Мне нужно отдохнуть, — задыхаясь, простонала девушка.

— Нет.

— Мне нужно.

Она пошатнулась и упала.

— Поднимайся, Таня.

— Оставь меня в покое, — ее голос в тусклом рассвете над пустыней отдавал неслыханной мукой. — Мне нужно поспать. Я так долго пробыла в яме — я не так сильна, как была.

Дюрелл споткнулся и осознал, что начался подъем. Он посмотрел через плечо. Там небо побледнело. А впереди над горизонтом неестественно ярко светилась звезда. Дюрелл пригляделся повнимательнее. Это была не звезда. Это был огонь. Походный костер или какой-нибудь сигнальный. Он зацепился за колючки. Первая растительность, попавшаяся за ночь.

— Хорошо. Мы отдохнем, Таня.

— Спасибо, — прошептала она.

Впереди были неясные очертания деревьев, заросли колючего кустарника. Он принялся тянуть ее туда, опустился на четвереньки и дотащил до кустов. Хоть и не идеальное укрытие, но лучше, чем ничего. Затем он вернулся и убедился, что они не оставили следов, потому что почва была усыпана гравием. Это было хорошо. Он заполз в кусты, услышал ровное дыхание и понял, что она уснула. Не прошло и минуты, как спал и он.

5

Когда Дюрелл проснулся, ее уже не было.

Он негромко выругался. В солнечных лучах, пробивавшихся сквозь желтый шатер листвы, он увидел углубление, где она спала, и сгреб туда свою подстилку. Не было ни холодно, ни жарко. Но она исчезла.

Он медленно сел, измученный жаждой, усталостью и пустым желудком. Лицо его заросло щетиной. Дюрелл попытался облизать губы, но язык слишком пересох. Пальцы чуть дрожали, когда он доставал солнцезащитные очки и надевал их. Голова болела.

Он хотел было позвать Таню, но потом решил, что лучше подождать молча. Солнце клонилось к западу. Он проспал намного дольше, чем рассчитывал. Но где же девушка?

Она ничего не оставила, кроме рубашки, которую он ей отдал прошлой ночью. Его голубые глаза потемнели. Надев рубашку, Дюрелл стал взбираться вверх по склону сквозь метровый кустарник. Солнце молотом стучало по голове. Казалось, вершина гряды бесконечно далеко. Ноги увязали в песке. На миг ему показалось, что нашлись следы девушки, но при виде других отпечатков он пришел в полное замешательство и резко остановился.

Над грядой внезапно разнесся неправдоподобный взрыв мужского смеха. Он немного выждал, а затем осторожно двинулся вперед. Недалеко от вершины заросли кустарника кончились. Дюрелл чувствовал себя выставленным на обозрение беспощадному небу. Он увидел макушки финиковых пальм, которых они с Таней, остановившись на отдых, не могли тогда заметить в темноте, встал на четвереньки и пополз, пока не смог заглянуть за гребень.

Пятидесяти ярдов не дошли они до конца пустыни. Маленькая глинобитная деревенька, несколько финиковых пальм, олеандров и тамарисков окружали небольшой пруд. Трава казалась потрясающе зеленой. У воды ковыляли два стреноженных верблюда. От запаха древесного угля и жарящейся баранины рот Дюрелла наполнился слюной. Вода в пруду была неприятно-зеленая. Но для него она была прозрачней, чем в горных ручьях Нью-Гемпшира.

Рядом с верблюдами стояли потрепанный грузовик «рено» и мотоцикл. Он заглянул за деревья и обнаружил влажно мерцающую асфальтовую дорогу, которая уходила на север. Машин на ней не было. Двое мужчин вышли из глинобитного домика и направились к пруду. За ними следовала толстая женщина. Один из мужчин был в полосатой шелковой рубашке и мешковатых брюках. Другой — в драном костюме вроде пижамы и поношенном тюрбане. До Дюрелла долетали гортанные реплики. Женщина следила за огнем. Мужчины уселись и принялись играть в карты.

Ничто не говорило о присутствии здесь Тани Успенской.

Дюрелл достал револьвер, проверил барабан, затем осторожно продвинулся вперед, чтобы лучше слышать. Мужчины говорили на фарси. Он понял большую часть разговора. Они сделали здесь остановку, чтобы набрать воды для грузовика перед поездкой в Сар-е-Годар, а затем собирались ехать через соляные болота к трансиранской железной дороге, где начинался прямой путь на Тегеран и Семнах. Голоса были вялыми, апатичными. Один из мужчин отвлекся, чтобы руганью заставить женщину поторопиться с едой. Никто не упоминал про девушку.

Дюрелл встал и медленно пошел к пруду, где сидели мужчины. Один из верблюдов обнюхал его и захрапел. Мужчины обернулись. Человек в поношенном костюме медленно поднялся, шепнув что-то компаньону, тот закурил, следя за приближением Дюрелла.

— Приветствую вас во имя Аллаха, — произнес Дюрелл. Револьвер он спрятал. — Я нуждаюсь в пище и воде и в транспорте до Тегерана.

Выглядевший посолиднее был одноглаз. Вместо потерянного глаза на лице его поселились жадность и порох.

— Вы англичанин?

— Американец.

— Откуда вы взялись?

— Я заблудился в пустыне. Моя машина сломалась. Я был слишком беспечен.

— Есть у вас деньги?

— Немного.

— Тогда добро пожаловать.

Дюрелл пока ничего не стал спрашивать про Таню. Он бережно напился воды из медного ковшика прекрасной чеканки, а потом потягивал маленькими глотками крепкий кофе из крошечной эмалированной чашки, которую наполнила ему женщина. Мужчины просто сидели и смотрели на него. Дюрелл поглядел на деревенские лачуги. Большинство домов были заброшены и полуразвалились, крошечные окошки распахнуты настежь, двери покосились. Он не мог заглянуть внутрь, но ничто не выдавало присутствия Тани. И иранцы не упоминали о ней.

— Это ваши верблюды? — спокойно спросил он.

— Они здесь уже были.

— Без хозяев?

Солидный мужчина пожал плечами. Его глаза сверкнули.

— Эти животные дорого стоят. Но мы не знаем, где хозяева. Очень странно. Мы спрашивали в гостинице, но никто про них ничего не знает.

— Из-за верблюдов вам ведь придется ехать медленней?

— Мы путешествуем с Аллахом. А у него свое время.

Дюрелл кивнул. Он знал, что торопить их бесполезно. Съел кусок жирной баранины и миску риса. Просто пища богов. Мужчины смотрели, как он ест, и толстый спросил:

— Вы из тех, кто раскапывает древности?

Дюрелл кивнул.

— Я отстал от других ученых.

— Вам повезло, что вы встретили нас. Аллах помог вам. Лишь немногие здесь проезжают.

Поев и выпив еще три чашки арабского кофе, Дюрелл покопался в кармане своей потной рубашки и отыскал последние сигареты. Четыре штуки. Он пустил их по кругу, а последнюю протянул женщине, которая готовила. На той были чадра и черное платье, она явно была не из тех эмансипированных женщин, которые танцуют в ночных клубах Тегерана. Она в ужасе отшатнулась и толстяк с ухмылкой забрал сигарету себе.

— Сколько у тебя денег, американец?

— Достаточно, чтобы с вами расплатиться.

— Американские доллары?

— Есть немного.

— А твои часы?

— Ну, если настаиваете…

— Мы не жадные. Деньги и часы. Прямо сейчас.

Дюрелл сделал движение, при котором мужчины могли заметить его оружие, прикрепленное к поясу. Что-то промелькнуло по лицу толстяка. Худой араб глядел сердито. Тогда первый кивнул:

— Хорошо, мы будем благоразумны, сэр.

— Тогда поехали.

Дюрелл прогулялся к лачугам. Все они были пусты. Маленькая гостиница порадовала его лишь невнятно бормочущим стариком, который ничего не сказал, а знал еще меньше. Никаких признаков девушки. Он вернулся к мужчинам и женщине.

— Я был не один, — сказал он как бы между прочим. — Где девушка, которая путешествовала со мной?

— Мы кроме вас никого не видели, сэр.

— Но здесь же была девушка.

— Нет, сэр. Не было.

— В Тегеране я щедро заплачу, если вы мне скажете, где она.

— Но мы не видели девушки.

Через несколько часов они были наконец готовы в дорогу. Ускорить отъезд ему не удалось. Грузовик был завален подержанными запчастями для машин, которые выглядели пролежавшими лет десять на свалке. Мужчина в арабской одежде привязал верблюдов к заднему борту грузовика. Ясно было, что животные краденые. Канистры наполнили водой, и толстяк указал Дюреллу место в кабине между ним и его компаньоном. Дюрелл покачал головой.

— Я поеду в кузове.

— Мы поедем ночью. Будет холодно.

— Мне и раньше бывало холодно.

Он сомневался, следует ли уезжать без девушки. Но та бесследно исчезла. Он нигде не заметил следов насилия и был уверен, что она покинула его в расчете на свои собственные силы. Ему было любопытно, что об этом скажет Ханниган. Тегеранский центр будет рвать и метать. Но изменить уже ничего нельзя. Он наблюдал, как худой араб бродит по оазису среди мусорных куч и что-то резко и сердито выкрикивает. Полный ковырялся в зубах и ждал, разговаривая с женщиной. Араб вернулся, и его худое перекошенное лицо потемнело от ярости. Иранцы вдруг одновременно заговорили на диалекте, которого Дюрелл не понимал.

— Что случилось? — спросил он на фарси.

— Исчез третий верблюд.

— Разве их было три?

— Наверняка его забрала женщина — ваша подруга.

Толстяк приставил к носу свой короткий пухлый палец.

— Когда животных трое, они лучше бегают. Тогда они дороже, сэр. Ваша женщина его украла. Вы должны заплатить нам.

— Хорошо. — Дюрелл вдруг почувствовал себя лучше. — Я заплачу вам в Тегеране.

— Заплатите нам что-нибудь сейчас, сэр.

— В Тегеране, — настаивал он.

— В большом городе нас обманут и не обратят на нас внимания, а могут и побить или приписать преступления, в которых мы неповинны. Мы хотим получить деньги сейчас.

— Ладно. Вот все, что у меня есть.

Дюрелл отдал толстяку последние пятьдесят долларов. В сумерках было заметно, как единственный глаз у того загорелся от жадности. Он выхватил у Дюрелла деньги. Женщина что-то крикнула, протестуя, да и араб начал спорить, но толстяк внезапно начал колотить женщину, а араб опасливо попятился назад, скрывшись за грузовиком.

Через несколько минут они отъехали.

Странно, — думал Дюрелл, — что молодчики Хар-Бюри не отправились вслед за ним.

Они ехали лунной ночью по узкой и ненадежной дороге в вонючих соляных болотах. Дюрелл все время следил за направлением. Курс держали на запад, к железной дороге и шоссе, по которым он сможет вернуться в Тегеран. Сидя на каких-то грязных ящиках из-под автомобильных моторов, он разглядывал пустынные земли, проносившиеся мимо. Езда была утомительной, подстраивающейся под равномерный топот копыт привязанных к борту верблюдов. Почти всю дорогу мотор завывал на нижних передачах. Они миновали еще один оазис, а затем начали взбираться на какую-то возвышенность и свернули на дорогу, которая отклонялась на север. К рассвету появились очертания безжизненных холмов слева и глиняная стена справа. Группа тамарисков росла рядом с обнесенной забором деревней, сохранившейся, по-видимому, в первозданном виде со времен ассирийцев.

Остановив машину, араб с толстяком спустились на землю. Женщина, переваливаясь, зашагала между темными грязными лачугами. Наступило самое холодное предрассветное время.

— Сэр, Аллах велит нам сделать остановку, чтобы отдохнуть самим и дать передышку верблюдам.

— Я заплачу вдвойне, если мы сейчас же тронемся дальше.

— Невозможно, сэр. Мы должны здесь переждать день.

— Чего вы боитесь? — спросил Дюрелл.

Мужчина завращал своим единственным глазом.

— Мы мирные торговцы. Мы не боимся честных людей.

Они направились в глинобитную деревню. Дюрелл спустился вниз и обошел вокруг кабины. Ключей зажигания не было, но несложно соединить провода напрямую. Послышалось кукареканье тощих петухов, приветствующих восходящее солнце. В воздухе витал запах дыма от костра. Далеко ли еще до шоссе? Он предполагал, что миль тридцать — сорок. В центре лепившихся друг к другу грязных лачуг он заметил караван-сарай, треугольное сооружение с внутренним двориком, который заполняли спящие люди, верблюды, козы и ослы. Подойдя, он заглянул туда и остановился у входа. Одна-две из стряпавших женщин глянули на него темными возбужденными глазами и быстро отвели их. Среди животных во внутреннем дворике нелепо торчал современный грузовик иранской армии. Водителя или кого-нибудь из команды видно не было — вероятно, они заняли здесь лучшие помещения. Он шагнул назад, чтобы не оставаться на виду, и увидел толстого фарси, с поразительной скоростью мчащегося назад к грузовику. Араб несся впереди него, а женщина уже отвязала верблюдов. Они до смерти напуганы, раз решились бросить верблюдов, — подумал Дюрелл. И кинулся к деревенским воротам.

Он едва не опоздал. Одноглазый фарси уже завел мотор, а женщина и араб взгромоздились на ящики со старыми запчастями в кузове. Дюрелл подбежал к кабине со стороны водителя, вскочил на подножку и вырвал ключи. Мотор заглох. Толстяк зашипел и потянулся за ножом. Его лицо побурело.

— Вы меня покидаете? — невозмутимо спросил Дюрелл.

— Мы должны ехать.

— Потому что здесь военные?

— Нам нужно спешить.

— Что у вас под этим барахлом в кузове?

— Ничего! Железный лом — и все, сэр.

— Проверим.

Дюрелл звякнул ключами зажигания и направился к заднему борту. Араб и женщина уже вылезли из кузова. Дюрелл начал ворочать ржавые запчасти по неструганным доскам. Женщина принялась громко кричать и стенать, а в руках у араба блеснул нож. Но толстяк улыбнулся и широко развел пухлыми руками.

— Вы должны понять нас, сэр. Мы люди бедные, у нас нет земли, богатые нас считают рабами, а возможность заработать немного сверх обычного выпадает не часто.

Мелькнул бледно-голубой цвет, и Дюрелл так рванул ящик, что тот рухнул в пыль. Высвободилось платье. Оно было сильно скомкано и заляпано оружейной смазкой. Под ним лежали полдюжины новеньких винтовок М-3, находившихся на вооружении армии США. Наверняка краденый, незаконный, контрабандный товар. Но Дюрелла интересовало не столько оружие, сколько бледно-голубой шелк, который он держал в руках. Он чувствовал себя так, будто кто-то ударил его ногой под дых.

Это было Танино платье, в котором он ее видел в последний раз. В его голосе послышались угрожающие ноты.

— Откуда это у вас? Где девушка?

Щеки толстого фарси задрожали. Женщина запричитала и облила двух своих мужчин потоком брани. Араб двинулся вперед забавной семенящей походкой. Позади него всходило громадное солнце, просвечивая сквозь тамариски, росшие вокруг деревни.

— Где она? — снова спросил Дюрелл, вылезая из кузова.

— Мы ничего не знаем, сэр. Пожалуйста, отдайте ключи от моего грузовика.

— Вы бежите от военных?

— Солдаты — жестокие люди. Они нас в живых не оставят.

— И я не оставлю, — мрачно произнес Дюрелл.

Он направился к воротам. Араб издал гортанный звук и метнулся к нему с ножом. Дюрелл обернулся, отразил удар левой рукой и двинул кулаком худому по уху. Что-то сильно ударило его сзади по голове, и он зашатался, оборачиваясь. Толстяк держал в руке камень и замахнулся, чтобы вновь нанести удар. Дюрелл ударил его коленом, услышал визг, словно резали свинью, и почувствовал, как женщина вцепилась в него своими грязными ногтями. Араб двигался по кругу, сверкая ножом. Дрались молча. В деревне, по-видимому, никто происходящего не заметил. Красноватый солнечный свет лился сквозь тамариски. Пыль окутывала топчущиеся ноги. Дюрелл не хотел пользоваться револьвером. Это означало бы слишком много расспросов местных властей, задержки, новые истории, всевозможные осложнения. Противники заметили его нежелание. Они навалились на него все вместе, двое мужчин и женщина, и заставили отступить в тень деревенского забора. У всех были ножи наизготовку. Дюрелл чувствовал себя раздосадованным. Сколько же его коллег, которых он знал, встретили такую же отталкивающую грязную смерть? Очень многие личные дела в секции «К» заканчивались на пустынных улицах или в темных закоулках, вдалеке от всего родного и привычного. Что-то теплое побежало по щеке. Это толстяк камнем поранил его до крови. Дюрелл глубоко вздохнул — и внезапно кинулся на худого араба.

Мужчина сдавленно вскрикнул и попробовал увернуться, выставив нож. Дюрелл нанес удар в горло, не стал смотреть, как он падает, и повернулся к толстяку. Другое лезвие мелькнуло у его глаз. Дюрелл крепко вмазал в выпирающий живот, услышал, как из толстяка, булькая, выходит воздух, и увернулся от подскочившей женщины. Из-под ноги выскользнул камень. Он ударился плечом о грязную стену деревенской улицы, и ему послышался безумный гогот контрабандиста. Голова раскалывалась от боли, и он, зашатавшись, упал на колени, задыхаясь под вонючим жирным телом, корявым, но мускулистым. Он пытался выскользнуть, но тяжелая масса пригвождала его к земле. Его окружила тьма. Он слышал крики, стоны, треск оружейных выстрелов. Но это был не его револьвер. Свой, тридцать восьмого калибра, он сейчас не смог бы вытащить из-за пояса. Сверху на нем корчилась груда тел. Дюрелл выругался, с усилием приподнялся и сбросил с себя весь этот вес. Потом была яркая вспышка света — и все кончилось, исчезнув в быстрых волнах безмолвного забытья.

— Дюрелл? — произнес кто-то.

И затем:

— Вы меня слышите, сэр?

Он глянул вверх на обеспокоенное молодое лицо, темные усы, сверкнувшие во внезапной улыбке зубы. Потом сел. Он все еще валялся в пыли под деревенским забором. Дотянувшись до своего револьвера, Дюрелл убедился, что тот еще при нем. Он достал его, ни о чем больше не беспокоясь. До сих пор он был чересчур предусмотрителен. Еще повезло, что остался жив. Вполне могли и убить.

Но тут его зрение прояснилось.

— Здравствуй, Ханух, — сказал он.

— Вы в порядке, сэр? — спросил иранец.

— Полагаю, да.

— На руке у вас скверная рана. И кто-то использовал вашу голову вместо жернова. Но других повреждений нет.

— Спасибо, — поблагодарил Дюрелл. — Откуда ты взялся?

— Перелез через стену. Мошенники смылись. Я надеялся, что вы отправитесь этим путем — через Дашт-и-Кавир. Мое предположение оказалось верным. Но еще минута-другая…

Дюрелл кивнул.

— Где Айк Сепах и Биль?

Лицо молодого человека потемнело от горя.

— Они мертвы, сэр.

Дюрелл заглянул в темные, влажные глаза Хануха и прочел в них правду. Он минуту помолчал, затем с трудом поднялся на ноги.

— Пойдем отсюда.

6

Под грязным деревенским забором солнце рисовало узоры из яркого белого света и черных теней. Ханух стал позади Дюрелла на колени, ловко вскрыл тюбик с антисептической мазью и нанес ее на раненую руку, затем встряхнул чистый носовой платок и быстро и аккуратно начал перевязывать рану. Внезапно пальцы Хануха задрожали, и Дюреллу пришлось самому заканчивать перевязку, глядя на молодого иранца, который кусал губы и бормотал извинения.

— Он был моим лучшим другом, — говорил Ханух. — Ему повезло. Когда убийцы Хар-Бюри его схватили, смерть его оказалась быстрой. Адаму Билю повезло меньше. Они долго его допрашивали.

— Как ты узнал об этом?

— Я наблюдал. Из укрытия. Им удалось перехитрить нас после того, как вы покинули развалины. Одна группа уехала — это были китайцы, — а мы продолжали прятаться. Я пошел на разведку, и, пока меня не было, они взяли Айка и Биля. Я ничем не мог помочь. Их было слишком много. Айк пытался сопротивляться, и его сразу застрелили. А Биля пытали.

— Как ты думаешь, что они от него хотели?

— Карту, которую он отдал вам, сэр.

— Разве ты это заметил?

— Да, сэр. Они сделают все, чтобы вернуть ее, все, чтобы не дать вам привезти ее в Тегеран и раскрыть штаб-квартиру Хар-Бюри. Прошлой ночью я поехал через пустыню в надежде встретиться с вами. Я угнал грузовик у людей Хар-Бюри после того, как Биль умер.

Ханух поджал губы.

— Вы должны отдать мне эту карту, Дюрелл.

— Я об этом подумаю, — ответил тот.

— Сэр, вы мне не доверяете?

— В последнее время я никому не доверяю.

— Я понимаю, но уверяю вас…

— Пойдем, Ханух. Нам надо идти.

Темные глаза Хануха на мгновение ожесточились, но затем он выпрямился и взглянул на деревенские ворота. Две женщины в черных платьях и покрывалах шли из деревни, ведя ослов. Женщины даже не глядели в их сторону, словно они не существовали или были невидимыми. Запах древесного угля разносился в жарком воздухе, а вонь экскрементов и мочи была настолько плотна, что могла бы послужить опорой глиняному деревенскому забору. Женщины собрались около водоема. Если кто-то и был осведомлен об арабах и их грузовике или о схватке неподалеку от ворот, то не подавал виду.

«Рено» исчез. Как и его толстый владелец, и контрабандные винтовки. Ханух с Дюреллом направились по узким улочкам к зданию караван-сарая. Никто не пытался их остановить. У главного входа криво висел пыльный плакат «кока-колы» и стоял бензиновый насос. Армейский грузовик был поставлен здесь же и казался неуместным во внутреннем дворике среди верблюдов, коз и ослов. Так же, как и Ханух в своей военной форме.

Курды, сидящие на корточках вокруг костра, загадочными глазами смотрели на Хануха, пробиравшегося мимо них к грузовику.

Ханух остановился.

— Новая неприятность.

Дюрелл это тоже заметил.

— Ты оставил капот открытым?

— Нет, конечно же, нет.

Иранец негромко выругался на фарси и прыгнул в кабину. Курды столпились вокруг костра и стали есть. Когда Ханух начал проверять зажигание и стартер, из мотора послышались безжизненные щелчки. Больше ничего не произошло. Дюрелл обошел машину и взглянул на двигатель.

— Исчез распределитель зажигания, — констатировал он.

Ханух выпрыгнул из кабины. Его темное лицо вспыхнуло от злости. Он подошел к курдам и стал быстро говорить на их языке. Дюрелл заметил, что все путники в караван-сарае наблюдают за ними. Пряча глаза, они явно забавлялись происходящим. Большинство было настроено враждебно.

— Они говорят, что ничего не знают и ничего не видели, — мрачно буркнул Ханух.

— Предложи им деньги.

— Это против наших принципов…

— Как далеко до шоссе?

— Если мы пойдем пешком, на нас легко устроить засаду.

— Точно. Заплати им.

Главным у курдов был высокий бородатый мужчина, с достоинством носивший свою одежду. Он взял деньги Хануха в огромную песчаного цвета лапу и кивнул, разговаривая при этом с соплеменником в выдержанном тоне с вопросительными интонациями. Под конец он пожал плечами и повернулся к Хануху, который сердито слушал.

— Он говорит, что распределитель зажигания взял араб. Когда этот курд спросил у него, почему тот трогает казенное имущество, араб ответил, что это я его послал. Безнадежно. Они его выбросили где-нибудь в пустыне, в нескольких милях отсюда. А другого распределителя нам сейчас не достать. Итак, придется идти пешком.

— Не обязательно. — Дюрелл глянул в сторону высокого курда. — Попроси его помочь нам. Мы заплатим.

— Вы сможете ехать на верблюде или осле?

— С большим успехом, чем идти пешком.

— Хорошо. Но ваша рана требует ухода. Вы неважно выглядите, мистер Дюрелл. — Ханух колебался. — Вы не хотите делиться со мной информацией, но ведь мы союзники, верно?

Дело уладилось быстро. Из-за жары курды оставались здесь до вечера. Ханух договорился о комнате в караван-сарае. Не имело смысла сейчас волноваться по поводу арабов и «рено» или из-за Таниного платья, найденного Дюреллом в грузовике.

Армейский грузовик лишился всех съемных частей, но попытка забрать их у молчаливых людей из внутреннего дворика уже не имела смысла. Горячий ветер принялся стенать и мести по деревне песок, так что Дюрелл рад был подняться в комнату, раздобытую Ханухом. Аптечка первой помощи из армейского грузовика оказалась нетронутой, и Ханух смог получше его перевязать. Дюрелл чувствовал себя усталым и разочарованным. Веки слипались, голова болела. Ханух обещал покараулить все время, пока они будут здесь. Больше делать было нечего. Таня исчезла надолго. Дюрелл растянулся на соломенном матраце, который вместе с жизнью составлял на данном этапе все его имущество. Он больше ни о чем не беспокоился. И через какое-то время заснул.

Он проснулся в темноте в похожей на камеру комнате, разбуженный глухими ударами и шарканьем ног, доносившимися снаружи. Он обливался липким потом. Кто-то крикнул, и он инстинктивно скатился с узкой койки на грязный пол и выхватил из-за пояса револьвер. Старая дощатая дверь распахнулась внутрь, и в нее клубком ввалились дерущиеся, ругающиеся мужчины. Трое нападали на отчаявшегося Хануха. В полутьме блеснул нож. Где-то треснуло стекло. Дюрелл откатился в сторону, и как раз в это время что-то шлепнулось на койку, где еще недавно он спал. Рядом появились мужские ноги в брюках, и Дюрелл нанес удар ногой. Мужчина завизжал, схватился за ушибленное место и, шатаясь, убрался прочь. Вдруг Ханух закричал, и Дюрелл вскочил в своем углу на ноги, держа в руках револьвер. Хануху приходилось туго. Дюрелл оттолкнул какого-то худого парня в сторону и вмазал револьвером в бородатое лицо. Брызнула кровь. Дюрелл почувствовал, как у него пытаются выхватить револьвер, и нажал на курок.

Эффект оказался ошеломляющим. В маленькой комнате еще долго не смолкало эхо прогремевшего выстрела.

Трое мужчин бросились вон. Ханух стоял на четвереньках и тряс головой. Его холеные усы пропитались кровью, хлеставшей из носа, а глаза глядели виновато.

— Они напали внезапно…

— Кто они?

— Убийцы, работающие на Хар-Бюри. Это была первая атака.

— Но мы же ее отбили.

— На этом они не остановятся. Нас не выпустят отсюда.

— Где курды?

— Уехали без нас. Возможно, им заплатили больше. Я предупреждал, что деньги здесь бесполезны.

Дюрелл подошел к дверям и выглянул в сводчатый коридор. Повсюду было необычно пусто. Внутренний двор, еще недавно кишевший народом, совершенно обезлюдел. Он кликнул хозяина, но никто не отозвался. Нападавшие скрылись в вечерних сумерках, но он хотел знать, остаются ли они все еще поблизости. Мощь Хар-Бюри напоминала щупальца осьминога, которые могли дотянуться до Дюрелла, где бы он ни был. Дюрелл вытер с лица пот и грязь и вдруг подумал о холодном освежающем душе.

— Мы здесь, как мыши в норке, — сказал он Хануху, — и пора уходить. Если потребуется, пойдем до Тегерана пешком.

Он пересек внутренний двор и остановился у брошенного армейского грузовика. Сейчас машина выглядела так, будто ее обглодала саранча. Покрышки были сняты, исчез брезентовый верх, сиденья из кабины, солнцезащитный щиток, баки для воды, деревянные полки, панель приборов и проводка — растащили все. Дюрелл пнул ногой золу, оставшуюся от костра курдов. Некоторые угольки еще тлели. Он посмотрел на небо. Всходила луна. Неподалеку выла собака.

— Нужны вода и пища, — сказал он.

— Можно поискать на кухне.

Они нашли немного холодного риса, несколько кусков баранины и ручной насос, из которого полилась мутноватая вода, когда Ханух его раскачал. Дюрелл взял глиняный горшок, обмотал его веревкой и сделал веревочные петли, чтобы удобно было нести. В пустой кухне стояла тишина. Ханух был бледен. Он смыл кровь с лица и усов.

— Мы здесь в ловушке, мистер Дюрелл.

— Сюда постоянно кто-то приезжает, а кто-то уезжает, так ведь?

— Только торговцы с караванами.

— Ладно, пойдем посмотрим.

На улицах все было спокойно. Глиняные дома жались друг к другу, затеняя дорогу. Дюрелл с Ханухом дошли до деревенских ворот, никого не заметив. На западе, в пустыне, догорали последние лучи заката. Холмы выглядели суровыми и безжизненными. Едва заметный след, оставленный караванами, редкими грузовиками, ослиными и верблюжьими копытами, означал дорогу домой. Опять становилось холодно. Дюрелл задрожал и повернулся к Хануху.

— Интересно, куда делись те трое, что на нас напали?

— Их спрячут деревенские жители. Многие симпатизируют Хар-Бюри. Другие подчиняются ему из страха.

— Но убийцам ведь пришлось сюда как-то добираться?

— Я не понимаю, что вы имеете в виду…

— Их послали задержать нас. Они деревни не покидали. Значит, где-то здесь то, на чем они собираются отсюда уехать.

Глаза Хануха сверкнули.

— Действительно. Машина, может быть, джип.

— Пойдем поищем. Предпочитаю выступать в роли охотника.

Дюрелл направился назад к караван-сараю. Там все еще не было ни души. В сводчатом коридоре он обнаружил керосиновую лампу, снял ее, зажег оставшимися спичками и стал выискивать на полу кровь. Он был уверен, что ранил одного своим выстрелом. Обнаружив несколько капель почти под ногами, пошел по ним в заднюю часть гостиницы. Миновав кухню, они подошли к неприметной двери. Прямо над железным запором виднелся кровавый отпечаток ладони. Дюрелл прислушался, но за дверью не раздалось ни звука. Он резко толкнул дверь и влетел внутрь с револьвером наизготовку. В темноте перед ним оказались земляные ступени, ведущие вниз. Дюрелл поспешно спустился туда в сопровождении Хануха, держа лампу как можно дальше в сторону.

Послышался женский вопль, и он распознал напуганный голос хозяина. Они находились в подвальном хранилище, и кроме владельца гостиницы с женой здесь, видимо, никого не было.

— Куда делись хашишимы? — сердито спросил Ханух.

Мужчина-индус трясся от страха.

— Сахиб, я беден, но честен, у меня только жена, а детей нет, мы одни во всем мире, мы изо всех сил боремся за существование…

— Заткнись.

Подвал был пуст. Другая дверь привела их к новым грязным ступеням. Они оказались в соседнем деревенском доме. В единственном круглом помещении с дырой для дыма в старомодной крыше тоже никого не было. Но Дюрелл заметил на полу пятна крови.

— Ханух, я слышу запах бензина.

— А я нет, сэр.

— Пошли.

Они обнаружили джип за домом, под навесом из пальмовых листьев. На них яростно залаяла собака, но Ханух прогнал ее прочь. Следы нападавших здесь терялись. Вероятно, — подумал Дюрелл, — один из них ранен серьезно, и остальные перенесли его туда, где ему смогут оказать помощь. Дюрелл быстро осмотрел джип, нашел открытую канистру с бензином, которая выдала ему присутствие машины, и принялся соединять провода зажигания. Через несколько минут мотор взревел.

— Все американцы — толковые автомеханики, — осклабился Ханух.

— Такой у нас стиль жизни, — пояснил Дюрелл.

Джип был старый и ржавый, и вторая скорость у него не включалась, но он с ревом вывез их за ворота деревни. Через несколько минут оазис скрылся из виду за бугристыми безлюдными холмами. Ярко светила луна. Они придерживались дороги, которая вела на северо-запад, к краю пустыни и к шоссе на Тегеран.

Дюрелл вел машину, воюя с упрямым рычагом переключения скоростей. Он не осмелился включить фары и доверился лунному свету. Природа начала меняться после первых же миль. Появился низкорослый кустарник, по обеим сторонам холмы вздымались все выше. Ханух постоянно смотрел назад, но погони не было.

— Они будут ждать нас впереди, — предсказал иранец.

— Откуда они узнают, что мы сбежали из деревни?

— Узнают, — мрачно пообещал Ханух.

— Когда ты разговаривал с деревенскими жителями и с людьми из каравана, кто-нибудь упоминал про Таню?

— Нет.

— Никто ее не видел?

— Никто в этом не признался. Думаете, она опять у них?

— Нет, я так не думаю, — решил Дюрелл.

— Это чудо, — сказал Ханух, — что человеческое существо наконец побывало на Луне.

— Мираж, — проронил Дюрелл. — Хар-Бюри в самом деле такой опасный политик, как все считают?

— Более чем опасный. Мой шеф, полковник Сааджади, утверждает, что в управлении разведки его числят объектом номер один. В качестве своих орудий он использует кого угодно. Играет на жадности бедных и страхе богатых. Мы давно охотимся за ним. И только вы знаете, где его можно найти.

Дюрелл ничего не ответил.

— Дайте мне, пожалуйста, карту, — попросил Ханух.

— Я ее уничтожил.

— Тогда расскажите, где его можно отыскать.

— Хорошо. Но только когда доберемся до Тегерана. Не раньше.

— Может, мы никогда туда не доберемся.

— Тогда тебе все равно мои сведения не пригодятся, — заметил Дюрелл.

— Почему вы мне не доверяете? — обиделся Ханух.

— Издержки профессии, — ответил Дюрелл.

Дорога вилась по неровным каменным холмам. То и дело они проезжали по краю отвесных ущелий. Зябкую ночь прорезал оглушительный рев работающего двигателя. Любой, кто поджидал бы их в нескольких милях отсюда, мог узнать об их приближении. Но ничего не поделаешь, — решил Дюрелл.

Согласно его оценкам, они уже проехали половину дороги до шоссе, когда он вдруг резко затормозил. Тормоза были неисправны, и джип соскользнул на обочину, остановившись почти у самого края обрыва. Ханух уже собрался протестовать, но затем увидел следы покрышек, уходящие за край скалы. Дюрелл рассоединил провода зажигания, и мотор заглох.

— Будь осторожен, — прошептал Ханух.

Среди холмов царило спокойствие; слышны были вздохи ветра в кустарнике и отдаленный гул самолета, который напомнил им, что цивилизация где-то рядом. Дюрелл ощутил запах тлеющего дерева. Он вышел из джипа, подошел к краю дороги и взглянул вниз в узкую долину. Неожиданно для себя он увидел мерцание воды. Рядом в лунном свете вырисовывались обломки грузовика.

«Рено» фарси.

Ханух был в нерешительности.

— Мне кажется, это ловушка.

— Но я должен задать несколько вопросов — если там, конечно, есть кто-то живой.

Он шагнул через край глубокого оврага и стал спускаться по борозде, пропаханной летевшим вниз грузовиком. Запах дыма здесь ощущался сильнее. Журчание ручья показалось удивительно чуждым после сухих пустынных ветров. Часть груза — старые запчасти для автомобилей — разлетелись по ручью. Но ящиков с винтовками видно не было. Он услышал тонкий голос фарси и рыдающий — его женщины. Дюрелла заинтересовало, куда делся араб, и он тут же его увидел — лежащего неподалеку мертвым. Компаньоны даже не потрудились похоронить его. Видимо, он погиб, когда грузовик свалился вниз.

На берегу ручья горел небольшой костер, к нему жались фарси с женщиной. Женщина сидела на корточках, раскачиваясь взад-вперед и придерживая сломанную руку. Ее муж, вооружившись лопатой, усердно копал каменистую почву. Здесь же стояли ящики с винтовками. Фарси непрерывно изливал потоки недовольства на раненую женщину.

— А вот и мы, — провозгласил Дюрелл, возникая перед ними.

Фарси в смятении потянулся за оружием. Потом понял, что это Дюрелл и Ханух, и оцепенел. Женщина завизжала, но вдруг умолкла, словно ей сдавили горло.

— А, мой американский друг! — заулыбался фарси и умиротворяюще развел руки. — Аллах уже наказал меня. Разве к этому можно что-то добавить, дорогой сэр?

Ханух ногой отшвырнул оружие фарси в сторону. Дюрелл понял, что тот пытался зарыть в землю контрабандные винтовки.

— Что с вами произошло? — спросил он.

— Бандиты! Убийцы! Иностранцы! — завопила женщина.

— Успокойся, любовь моя, — остановил ее фарси. — Неужели ты хочешь накликать их обратно?

Дюрелл понял, что обличительная речь была предназначена не для них.

— Кто были эти иностранцы?

— Аллах их знает. Они поджидали на дороге, их было много, много иностранцев, Аллах мне свидетель. Я всего лишь бедный торговец, который пытается выжить.

— Они не ограбили вас, — заметил Ханух.

— Только потому, что мой несчастный водитель запаниковал и съехал с дороги. Аллах наказал его. Бандиты не стали больше нас преследовать. Мы здесь пробыли ночь и день. — Мужчина улыбнулся. — Я о вас беспокоился, сэр.

— Ну конечно, — согласился Дюрелл. — Бандиты случайно не были китайцами?

— Да, да! А как вы узнали? — Единственный глаз фарси широко раскрылся, — О, вы, американцы, такие умные!

— Та-По? — спросил Ханух.

— Возможно.

— А девушка? Мисс Таня?

Мужчина вдруг как язык проглотил. Он ничего не видел. Он ничего не знает. Он клялся в этом всеми своими надеждами на райское блаженство.

— Но ее платье было в твоем грузовике, — занервничал Ханух. — Здесь опасно, Дюрелл. Нужно убираться отсюда. Позвольте мне самому с ним поговорить.

Дюрелл кивнул.

— В любом случае я ему должен за те удары по голове.

Фарси на корточках стал пятиться назад, пока не оказался наполовину в ручье. Женщина смеялась над ним. Ханух приволок его назад к огню и поднес его пальцы к пламени.

— Ты нам расскажешь про девушку, про то, как она очутилась в вашем грузовике и что с ней случилось. Может, ты ее продал китайцам?

— Нет, нет, к тому времени она исчезла!

— А, так ты про нее знаешь?

— Да. Отпустите, пожалуйста. Я очень чувствителен к боли.

— Я пока тебе ничего еще не повредил.

— Она была необычная девушка, сэр. Тоже иностранка. Что все вы, иностранцы, делаете в моей стране?

— Я тоже иностранец? — спросил Ханух.

— Нет, сэр. Я не вас имел в виду, но…

— Расскажи нам о девушке, — прервал его Дюрелл. — Где она?

— Я не знаю, клянусь! Она от меня убежала. Женщина помогла ей. Она ревновала. Девушка была очень красивая, но очень странная. Не в своем уме. А моя женщина ее ненавидела. Может, Аллах ее наказал за то, что она помогла той убежать! Останься девушка со мной, вы бы, джентльмены, были удовлетворены.

— Куда она направилась?

— Я не знаю. Она просто исчезла. Я слышал в деревне, что ее видели с курдами, торговцами с севера. Уверен, она скрылась среди них.

Дюрелл посмотрел на Хануха, и тот сказал:

— Курды нас все еще опережают. Но я думаю, он лжет.

— Возможно. Но здесь ее определенно нет.

— Тогда она у Та-По.

Дюрелл вздохнул.

— Надеюсь, нет.

Они оставили фарси с его женщиной и полезли вверх по крутому склону ущелья к машине. Дюрелл снова соединил провода зажигания, и мотор сразу ожил.

— Мне кажется, — сказал Ханух, — что эта дорога для нас крайне опасна.

— Я согласен, — подтвердил Дюрелл. — Вскоре мы с нее свернем.

Дорога впереди ныряла вниз и пересекала невзрачную равнину, чтобы привести к другим скалам. Слева были низкие столовые горы, и высокие горы — на севере. Оттуда дул ветер. Он приносил с собой запах соляных болот, и Ханух посоветовал придерживаться северного направления. Далеко впереди в лунном свете тускло поблескивали огоньки.

— Может, это Хаджибад, — предположил Ханух. — Он у железной дороги.

Дорога снова полезла вверх. Дюрелл ощутил растущее напряжение. Огоньки исчезли. Им еще ехать много миль, а джип еле полз. Дорога займет по крайней мере три часа, если джипу удастся взобраться на эту высокую гряду. У Дюрелла появилось чувство, что за ними наблюдают. Но вокруг был только пустынный ландшафт. Он подумал о Та-По, охотящемся на девушку. Та-По и мятежник Хар-Бюри, должно быть, объединились. Он спросил себя, так ли уж Таня беззащитна. Она проявила удивительные способности к выживанию на этой первобытной земле.

— Сейчас на север, сэр, — сказал Ханух. — Ближайшая железнодорожная станция — Аб-е-Гарм. Часть пути будет ужасна, но мы должны выбраться к трансиранской железной дороге. Это лучшая возможность.

— Далеко до Аб-е-Гарм?

— Двадцать — тридцать миль.

— И нет проторенной дороги?

— Нет, сэр.

— Может, джип туда и доедет, но управлять им — все равно что размахивать флагом.

Дюрелла начало беспокоить, а хватит ли им горючего. Индикатор не работал, и он остановил машину, чтобы погрузить в бак хворостинку. Вынул он ее почти сухую. Бензина оставалось меньше галлона. Дюрелл порылся за задними сиденьями в поисках запасных канистр. Там не было ни одной. Он сдернул поношенные и засаленные сиденья и обнаружил две плоские канистры. Удивительно, что они не попались ворам. Дюрелл вынул канистры, и при этом они приятно булькнули. На мгновение он испугался, что в них может оказаться вода, отвинтил одну крышку и принюхался. От облегчения у него задрожали руки. Торопливо опрокинув канистру в бак, он вернулся в машину.

Спустя десять минут он опять нажал на тормоза и сказал:

— Нам лучше свернуть прямо сейчас.

Они уже были наверху, на высоте примерно 6000 футов. Ночь выдалась очень холодной. Хануха, сидевшего рядом с Дюреллом, била крупная дрожь. Впереди два величественных холма образовывали проход, через который дорога тянулась дальше. В каменных скалах болезненно отзывалось покашливание мотора. Тени в теснине были черными и зловещими. Дюрелл поглядел направо и налево. Направо ехать было нельзя: практически вертикальная скала. Слева был обрыв, а внизу до самого горизонта простиралась залитая лунным светом солончаковая низина. Заходящая луна окрасилась красным.

— Посмотри вверх, Ханух. Ты их видишь?

— Нет, сэр.

— Лунный отблеск на стекле. На ветровом.

У Хануха перехватило дыхание.

— Да, сэр. Похоже на машину разведки. Может, Хар-Бюри?

— Или Та-По. Что в лоб, что по лбу. Любой будет счастлив убить нас и не допустить меня в Тегеран.

— Они едут, — напряженно выдавил Ханух. — Они нас заметили.

Неприятельская машина осторожно ползла по затененной теснине, смахивая на противного таракана. Она до отказа была набита людьми. Торчащие вверх ружья напоминали ощетинившегося дикобраза. Дюрелл включил задний ход. Джип визгливо выразил свое неудовольствие, но затем покатился назад.

— Их можно объехать? — спросил Дюрелл.

— Мы не уйдем от них, если поедем обратно.

— Я не об этом. Объехать их можно?

Ханух пожевал свой ус.

— Можем попытаться через соляные болота. Но нужно ехать быстро. — Он с трудом улыбнулся. — Это шанс. Хотя можно увязнуть в трясине.

— Они тяжелее нас. И застрянут первыми.

— Это очень опасно, сэр Дюрелл.

— Не опаснее тех мордоворотов, которые к нам приближаются.

Когда они катились вниз по склону к соляным болотам, над головами просвистела пуля. Земля внизу казалась достаточно твердой, но Ханух объяснил, что это только корка поверх коварной трясины. Дюрелл сильнее нажал на газ. Джип перескочил на третью скорость и поскакал вперед, скрежеща и раскачиваясь. Другая пуля ударилась о заднюю часть машины с громким «дзинь». Ханух нырнул вниз. Руль жил своей собственной жизнью, сопротивляясь попыткам Дюрелла им овладеть. Дюрелл напрягал все силы, чтобы его удерживать. Нужно было прорваться из теснины в болота. С боков к ним цеплялся кустарник. Край луны был еле виден над холмами. Через несколько минут станет совсем темно. Дюрелл еще сильнее нажал на газ.

Машина преследователей их нагоняла. Ханух выкрикивал команды:

— Влево, сэр. Теперь вправо. Быстрее!

Соляная топь окружила их и, казалось, стремилась поглотить. Левое колесо внезапно стало погружаться, прокручиваясь, завывая и разбрасывая кругом брызги. Их тряхнуло; они вырвались и понеслись дальше. Ханух приподнялся, не заботясь больше о возможных выстрелах, и прильнул к ветровому стеклу, чтобы лучше видеть местность. Он хорошо знал эти солончаки. Губы его вытянулись в невеселой усмешке.

— Сейчас немного влево. Так. Держите, держите. Сейчас опять вправо. Резче! Поворот на девяносто градусов!

Машина преследователей все еще их нагоняла. Она уже въехала в болота, ориентируясь по их глубоким колеям. Снова под джипом проломилась корка. Они резко остановились. Ханух перелетел через капот, и Дюрелл, выдернув ремень из своих брюк, втащил его обратно. Джип застонал и вырвался из трясины.

— Видите открытое пространство, — с трудом выдавил Ханух, — езжайте туда. Это наш последний шанс.

Солончак обманчиво казался гладким и твердым. Дюрелл направил машину туда. Луна вдруг внезапно скрылась за горами на западе. Они оказались в кромешной тьме. Дюреллу оставалось вслепую вести джип по курсу, который он наметил.

Когда они выехали на открытое пространство, звук из-под колес стал другим. Разведмашина неслась прямо за ними. Очевидно, планы преследователей изменились. Они прекратили огонь — считали, что возьмут их живьем.

Передние колеса ушли вниз, и машина накренилась. Какое-то время, когда уже стало щемить сердце, они буквально бороздили песчаное море. Ханух застонал. Вдруг что-то снизу подтолкнуло передние колеса вверх, и они снова выбрались на более твердую почву. Дюрелл воевал с мотором. Колючий кустарник хлестнул по ветровому стеклу, потом еще раз. Дюрелл обернулся. Ханух сделал то же самое и в восторге воскликнул:

— Сработало!

Разведмашина оказалась слишком тяжелой, чтобы ее могла выдержать тонкая корка. Она завалилась на бок, и ее затягивал водоворот из песка и солоноватой воды, прорвавшейся на поверхность. Она погружалась быстро, и бандиты поспешно покидали ее, чтобы спастись.

Вдогонку Дюреллу и Хануху прозвучал лишь один безрезультатный выстрел. Пуля просвистела у них над головами, не причинив никакого вреда. Затем местность пошла вверх, и они выбрались из болота, оставив там преследователей.

Ханух откинулся на сиденье и трясущимися руками закрыл лицо.

Когда они уже подъезжали к железнодорожной станции Аб-е-Гарм, Ханух обратил внимание Дюрелла на ряд небольших кратерообразных углублений невдалеке от кургана с древними руинами.

— Это позор. Люди живут в этих старых хранилищах. В них немного прохладней днем, чуть теплее ночью. Но это так примитивно; правительству следует придумать что-нибудь более современное.

Дюрелл остановил джип. Брезент хлопал на холодном ночном ветру. В чернильно-черном небе танцевали звезды.

— Люди прямо сейчас находятся в этих норах?

— Конечно. Но зачем вы остановились?

— Я думаю, нам надо поменяться с ними одеждой.

Он вышел из джипа, отыскал в кармане несколько монеток, подошел к ближайшей дыре и склонился над ней. Аккуратно, одну за одной, бросил монетки в темноту. Последовала долгая пауза. Затем показалась грубая лестница, а еще через некоторое время бородатый заспанный кочевник с трудом вылез наверх.

— Скажи ему, что мы хотим купить его одежду, — предложил Дюрелл. — Это нам поможет на железной дороге, если Та-По и Хар-Бюри будут там нас выслеживать.

— Они обязательно будут выслеживать.

— А мы будем кочевниками, которые третьим классом едут в Тегеран.

— Он не продаст нам свою одежду, сэр.

— Монеты привели его наверх. Несколько купюр помогут расстаться с одеждой.

Он оказался прав. Состоялись длительные торги на непонятном диалекте, и Хануху пришлось столкнуться с затруднениями, не слишком, правда, серьезными. Спустя некоторое время старец-кочевник перегнулся через край дыры и прокричал что-то вниз. Над лестницей показалась костлявая рука и швырнула на песчаный край кучу лохмотьев. Кочевник забрал у Дюрелла деньги и исчез из виду.

— Потом придется десять раз мыться, чтобы избавиться от вшей, — тяжело вздохнул Ханух.

— Лучше быть вшивым, чем мертвым, — сказал Дюрелл.

Издалека до них донесся тоскливый гудок дизельного локомотива и перестук колес по рельсам.

7

Когда утром они приехали в Тегеран, город шокировал их совершенной своей обыденностью, шумом и суетой. Еще не наступила дневная жара, и воздух был свеж. В синеве покоилась снежная вершина горы Демувенд. Дюрелл подвел Хануха к продуктовому ларьку и купил круглый иранский хлеб, дыню и две чашки ароматного кофе. Ханух нетерпеливо почесывался. Когда они влились в заполнившую тротуар толпу у железнодорожного вокзала, никто не обратил внимания на их оборванный вид.

— Отправитесь в свое посольство? — спросил Ханух.

— Если смогу. Ведь здесь мы не в безопасности. Сейчас угроза для нас только возросла.

Это действительно так и было. Дюрелл зашел позвонить в магазинчик на улице Фирдоуси, заполненный миниатюрными поделками из слоновой кости, неизбежными персидскими коврами, деревянными мозаичными шкатулками хатан, полотном, шкатулками из папье-маше, изделиями из меди, раскрашенными вручную манускриптами, Коранами и американскими иллюстрированными журналами. Пока он пытался связаться с Ханниганом, Ханух озабоченно разглядывал из дверей оживленную улицу. Над городом со стороны аэропорта Мехрабад разносился рев самолетов компании «Иранэйр». Шли женщины из низших слоев, отказавшиеся от чадры и по-западному эмансипированные и все же скрытые до пят шалями, которые оставляли на виду только пышные прически, макияж и нейлоновые чулки. То и дело мимо проходили муллы, неодобрительно хмуря брови при виде нынешних нововведений.

Рэйфа Ханнигана не было в офисе, который он занимал как представитель секции «К» в тегеранском центре. Дюрелл попросил клерка соединить его по личному номеру. Телефон звонил и звонил, но никто не брал трубку.

— Извините, сэр, но его нет.

— Тогда я оставлю сообщение. Все материалы для Дюрелла должны быть переданы с надежным посыльным в отель «Ройал Тегеран» в течение часа. Конфиденциально. Посыльный обязательно должен быть надежным. Понимаете?

— Да, сэр. Для вас есть несколько сообщений, но это достаточно необычно…

— Пожалуйста, постарайтесь связаться с Ханниганом.

Дюрелл повесил трубку. Но Ханух беспокоился и хотел сообщить о себе в свое ведомство. Ворча и почесываясь, он зашел в кабинку к Дюреллу.

Они походили на нищих, и таксист покосился на них, явно собираясь спровадить, пока Дюрелл не одолжил у Хануха денег. Обычная такса по городу составляла пятнадцать риалов, Дюрелл предложил таксисту двадцать, решив, что до встречи с Ханниганом денег хватит.

Они направились к роскошному американскому посольству. В воротах стояла охрана из морских пехотинцев США. На прилегающих улицах царило непривычное оживление. Вокруг шаталось много подозрительных личностей, а в припаркованных автомобилях скучали мужчины.

— Почему бы нам не заехать прямо внутрь? — спросил Ханух.

— Мы не успеем добраться даже до ворот, как нас изрешетят из пулемета.

— Полагаете, здесь окопались наши друзья?

— Уверен. Проверим советское посольство.

Ханух был шокирован.

— Советское? Солнце в пустыне лишило вас разума?

— У меня есть кое-какие идеи относительно Тани Успенской, и только у русских я смогу их проверить.

— Я не могу вам этого позволить, сэр. Прошу прощения, но я настаиваю, чтобы вы отправились со мной к полковнику Сааджади. Я должен сразу же отчитаться перед ним. В конце концов, Биль мертв, и мой друг Сепах тоже. У вас есть информация о Хар-Бюри, за которой мы давным-давно охотимся. Как гость нашего правительства в нашей стране, вы должны с нами сотрудничать.

Дюрелл посмотрел на молодого иранца. Ханух вдруг стал угрюм и серьезен. Под капюшоном кочевника скрывалось рассерженное лицо.

— После того как я повидаюсь с Ханниганом. Хорошо?

— Нет, мы должны ехать немедленно.

— Позволь мне сначала забрать мою корреспонденцию. Может, Ханниган тоже приедет в «Ройал Тегеран». Тогда многое упростится. По крайней мере, давай проедем мимо советского посольства и поглядим, нет ли и там против нас кордона.

Рука Хануха нырнула под одежду. Дюрелл знал, что у него там оружие. На мгновение в остановившемся на красный свет такси обстановка опасно накалилась. Но в конце концов Ханух неохотно кивнул.

— Я даю вам час, Дюрелл. После этого я обязан буду выполнить мой долг.

У советского посольства было спокойнее, чем у американского. Дюрелл попросил водителя медленно проехать мимо ворот. Там-сям поблизости прохаживались люди. Две тележки с мороженым занимали стратегическую позицию, перекрывая вход. Они выглядели невинно, но Дюрелл покачал головой.

— Поехали. Отель «Ройал Тегеран».

— Какие дела могут быть там у отребья вроде вас? — проворчал водитель. — Разве что задумали бросить туда парочку бомб.

— Заткни рот и делай, что тебе говорят, — жестко отбрил его Ханух.

Его повелительный тон явно напугал водителя. Тот умолк и направил машину к отелю — современной башне из туфа, стекла, кафеля и резных тиковых панелей. Дюрелл понимал, что их наряды кочевников не вызовут в экстравагантном фойе особых восторгов, и дал водителю сигнал остановиться у маленького кафе неподалеку, откуда можно было заметить прибытие посыльного. Ханух был все еще голоден и потому заказал дук-йогурт, разбавленный содовой. Дюрелл от еды отказался.

— Вы понимаете, — любезным тоном твердил Ханух, — что я должен взять вас под арест? Это мой долг.

— Понимаю.

— Лучше бы вы не сопротивлялись, даже если здесь появится сам Ханниган.

— Мне понятна твоя позиция.

— Я восхищаюсь вами, мистер Дюрелл. Я многому могу у вас поучиться. Надеюсь, вы не испытываете ко мне враждебных чувств?

— Вши кусают тебя так же, как и меня, мой друг.

Ханух усмехнулся и пригладил свои холеные усы.

— Я рад, что вы все понимаете.

Они ждали.

Посольство с еще большим успехом могло прислать и духовой оркестр, — подумал Дюрелл, заметив подъехавший огромный лимузин. На какой-то миг он понадеялся, что прибыл Ханниган, который приведет Хануха в чувство. Но из машины вышла девица. На ней был щеголеватый льняной костюм цвета свежих лимонов, а тяжелые черные волосы уложены в пучок на затылке. В руках она держала конверт из манильской бумаги. Глядя сквозь солнечные очки, девица стала искать вход в отель.

— Это секретарша Ханнигана, — сказал Дюрелл.

Ханух улыбнулся.

— Я ее знаю.

Дюрелл бросил на него проницательный взгляд.

— Похоже на то. Наверняка ты знаешь большую часть иранских сотрудников в нашем посольстве.

— Всех, — подтвердил Ханух и развел руками. — Это наша работа. Разве вы не занимаетесь такими вещами?

Дюрелл подошел к девушке. Та взглянула на него и отвернулась, не узнав его в теперешней одежде. Но Ханух, все еще улыбаясь, отодвинул свою пиалу и спросил:

— Мисс Сааджади, вы меня не припоминаете?

Девица приоткрыла красный ротик, на ее оливковом лице было написано удивление.

— О, но вы выглядите как…

— Я — Ханух. Мы с вами ходили на танцы две недели назад в ресторан Ша-ер. Вместе с Айком Сепахом. Вы помните?

— И что вы здесь делаете в подобном наряде?

— Это длинная история. — Ханух коснулся руки Дюрелла. — Это — Сэм Дюрелл. Он ждет документы, которые вы привезли из офиса мистера Ханнигана.

Мисс Сааджади выглядела взволнованной.

— О, я и не предполагала…

Дюрелл вздохнул.

— Я их заберу.

Ханух заказал еще один йогурт с содовой, пока Дюрелл усаживался за столик кафе, в душе проклиная Ханнигана за его отсутствие. Было несколько посланий из Вашингтона, но ничего от Ханнигана. Мисс Сааджади проявила любезность, и бумаги уже побывали у дешифровщиков, так что их можно было сразу читать.

— У меня есть время прочесть депеши? — спросил Дюрелл у Хануха.

— Да, но после вы должны отдать их мне.

— Но они секретные.

— А вы находитесь под арестом за сокрытие важной политической информации, необходимой моему правительству.

Дюрелл задумался, стоит ли из-за этого ссориться с Ханухом. Ханух, конечно, мог доставить ему неприятности, но не слишком крупные. Прежде чем что-либо предпринимать, он решил сначала прочесть почту.

Та содержала два отрывочных досье, ориентировку из департамента, аналитический обзор, выполненный советником Белого дома, и загадочную записку от генерала Дикинсона Макфи, который руководил секцией «К».

«Краткое изложение дела Лямбда-51/С.22, секция К.

Объект: Чэнг Ханг Та-По.

Происхождение: считается, что родился в провинции Хунань, в крестьянской семье, восемь детей, единственный выживший, родители умерли от голода в 1928, родственники неизвестны.

Образование: Фр. Нолан из миссии Хзу-Тай (см. прилагаемую переписку) усыновил способного ребенка, удивительная память, направлен в Шанхай, миссионерский фонд, наставники из Великобритании, сестра Мария-Селеста (см. прилагаемое фото), степень магистра, Лондонский университет. Переводчик с французского, немецкого, английского. Женился на Джейн Трэйн, машинистке, Лондон; бросил жену и ребенка в 1936, вернулся в Китай, работал в министерстве иностранных дел до 1938. Затем исчез. Полагают, что в подполье с Мао Цзе-дуном. Член Мартовской группы. Вступил в Коммунистическую партию в 1946, см. дело Дзета 56/А/51. См. прилагаемые фото. См. аналитич. таблицу 569-72.

Нынешнее положение: глава Голубого отдела, отделения западной разведки. Штаб-квартира в Пекине. Маоист, ветеран Красной Гвардии. Принял Культурную революцию 1966-67. Обвинен в уклонизме, восстановлен в прежнем положении персональной директивой Мао. Предполагается, что на настоящее время самый влиятельный офицер разведки Пекина. Наиболее опасен. Предполагается, послужил причиной краха Дантон Форс Тайпе в 1961 (см. дело Лямбда-51/с.14 — Джонсон, покойный Джорж). Объект является автором поэтического сборника „Цветы правды“, в котором отстаивает идеи атомной войны и мировой гегемонии Красного Китая. Коллекционер художественных ценностей, специалист по запахам.

Внешность: Шесть футов три дюйма, вес 265 фунтов, черты лица северо-китайского типа, туберкулез в анамнезе, глаза карие, волосы черные, стриженные под расческу, шрам от нижней губы до подбородка. Свежих фотографий не имеется.

Анализ: Объект женился на разведенной жене проф. Алексея Успенского, подписал официальные бумаги на усыновление дочери мадам Ханг Та-По, Тани Успенской, 1963. Дочь осталась в Советском Союзе с отцом. (См. дело Дзета-54/А/32.9.) Объект не фигурирует в криминальных и пр. политических списках Запада. Может путешествовать беспрепятственно. При встречах проявлять осторожность. Приоритет 4А».

Дюрелл отложил машинописный листок в сторону. Ханух пил кофе и изучал запруженный тротуар. Он казался в высшей степени незаинтересованным в материалах Дюрелла. Дюрелл снова вздохнул. Следующее досье было посвящено Тане Успенской. В нем не упоминался ее пекинский отчим Ханг Та-По. Прилагавшееся фото подчеркивало ее необычную, броскую красоту. Дюрелл долго его рассматривал. Глаза ее были холодными и надменными и даже на газетной фотографии светились умом. Таня, которую он встретил, была дезориентирована, растеряна, эмоциональна. На мгновение он усомнился, та ли была девушка. Но должна быть она. Ошибка здесь исключалась, у самозванки просто не оказалось бы ни единого шанса.

С неохотой он взялся за ориентировку госдепартамента. Та содержала комментарий и оценку Хар-Бюри как национальной силы в Иране. Дюрелл был знаком с аналитиком.

«Обзор, Хар-Бюри, Революционное движение, Иран, отделение SEA-5, руководитель группы Генри Тэлбот-Смит.

Нынешнее правительство, обещавшее социально-экономические реформы, оказалось неспособным удовлетворить интересы неимущих крестьян за счет крупного землевладения и индустриальных комплексов, что вызывает недовольство непривилегированных слоев городского населения, крестьян и племенных групп. Согласно меморандуму Чарльза, усилия Хар-Бюри по проведению земельной реформы и эгалитаризации демократического процесса следует поддержать материально, политически и экономически, но так, чтобы не нарушить баланс уже сложившихся отношений с нынешней иранской бюрократией. Нельзя игнорировать требований свободы и причитающейся каждому доли в агроэкономическом богатстве страны. Как лидер этого движения, Хар-Бюри занимает стабильную позицию и должен быть тактично поддержан, что поможет Ирану обрести неотъемлемое право свободно распоряжаться своей судьбой».

Дюрелл был настолько раздражен, что встал, купил на последние остававшиеся риалы пачку сигарет и закурил. Когда он вернулся к столу, выяснилось, что Ханух к листкам не притрагивался. Дюрелл вытащил записку от Макфи.

«Каджун, оставим всякие церемонии, я слежу за предпринятыми тобой шагами. Под тобой зыбкая почва. Та-По убьет тебя, если сможет. Найди девушку. Передай ее в советское посольство. Там находится ее отец, профессор Успенский. Ничего не знает про полет дочери на Луну, настолько Москва все засекретила. Но под крышкой котла все кипит. Найди Хар-Бюри. Передай его иранским органам безопасности. Сотрудничай с полковником Сааджади по всем вышеперечисленным вопросам. Удачи, Д.М».

Дюрелл рассмеялся, и Ханух посмотрел на него, приподняв густые брови. Дюрелл отодвинул бумаги на противоположный край стола. Солнце приятно грело. Легкий ветерок подхватил было листки, и Дюрелл прижал их пепельницей.

— Не желаешь прочитать, Ханух?

— В этом нет необходимости.

— Из-за мисс Сааджади, которая работает в американском посольстве?

— Друг мой, я не буду извиняться за это. Вы поступаете так же. Ваши нынешние инструкции уже ждут на моем рабочем столе.

— И мисс Сааджади — дочь вашего полковника?

Ханух расплылся в улыбке.

— Да.

— А полковник — твой босс?

— Да.

— А ты знаешь, что Ханг Та-По удочерил Таню и считает ее своей дочерью?

— Мир полон удивительных вещей.

— А я полон духа братской любви и взаимного сотрудничества. Я готов встретиться с вашим полковником Сааджади.

— Хорошо. Он будет нас ждать.

8

— Ступай домой, прими ванну и отдохни, дорогой мальчик, — говорил полковник Сааджади. С Ханухом он общался по-французски. — Ты очень верно поступил. Я безутешно скорблю о Сепахе. Прекрасный был парень. Англичане расстроятся, узнав про Биля. Ужасно. Но я напишу тебе прекрасную рекомендацию, Ханух.

— Спасибо, сэр.

— Тогда это все.

Ханух заколебался и взглянул на Дюрелла.

— Американец тоже нуждается в отдыхе. Без него никто бы из нас не выжил.

— К нему проявят максимум обходительности. Не беспокойся.

— Сэр, могу ли я просить позволения остаться…

— Ты свободен, — отрезал полковник Сааджади.

Влажные с поволокой глаза Хануха быстро и пытливо взглянули на Дюрелла. Его недовольство было очевидным, и Дюрелл не совсем понимал, что оно означает. Затем молодой иранец кивнул, вышел из комнаты и прикрыл за собой дверь с излишне подчеркнутой тщательностью.

Дюрелл остался один на один с шефом иранской службы безопасности.

— Пойдемте со мной, сэр, — пригласил Сааджади.

— Мне нравится ваш офис, — сказал Дюрелл, закидывая ногу на ногу. Он чувствовал, как вошь ползет через его грудь под мышку, но не стал чесаться. — Разве мы не можем поговорить здесь?

— Здесь слишком много ушей. Вам приходилось сталкиваться с подобной проблемой, да? Вы шокированы, что моя дочь работает в вашем посольстве?

— Стандартный оперативный ход.

— Что? A-а… Да. Забавно. — Правда, непохоже, чтобы полковнику Сааджади было забавно. — Сейчас мы отправимся туда, где сможем поговорить без посторонних.

— А это обязательно?

— Сэр, вы же получили недвусмысленные указания.

— Да. Сотрудничать. Все верно.

Сааджади был тонок и остер, как отточенная сабля. Густые седые волосы, тщательно ухоженные усы. Лоб львиный, нос с горбинкой, профиль, напоминающий древнюю ассирийскую резьбу на фризах. Чувственный рот. Он быстро поднялся, коснулся руки Дюрелла и повел того через заднюю дверь, скрытую в панелях современно обставленного кабинета, затем вниз по лестнице к черному ходу, где их дожидался «ягуар»-седан. Дюреллу пришло в голову, что ни одна живая душа не видела их выходящими из здания.

В «ягуаре» не было шофера. Сааджади сам сел за руль.

— Ко мне домой, — сказал он, улыбаясь. — Отдохнете, освежитесь, а затем мы с вами побеседуем и обсудим, как взять Хар-Бюри прямо на месте преступления.

— Как скажете, — согласился Дюрелл. Вошь уже успела поселить своего братца в другой подмышке, а еще несколько сестричек ползали по животу. — Я хотел бы принять ванну.

— Конечно. У вас будут все удобства.

Сааджади вел машину порывисто, но умело. Дюрелл размышлял, будет ли Ханниган его разыскивать. Он на это надеялся. Но, с другой стороны, он не слишком-то доверял Ханнигану, не больше, чем любому другому в этом фантастическом мире, покрытом сверху тонкой корочкой современности и сотрясаемом мусульманским фундаментализмом.

Центр Тегерана расположен на высоте примерно 4500 футов над уровнем моря. Жилые кварталы — по склонам холмов на высоте 6000 футов. Сааджади быстро миновал новое здание сената, мечеть Сепазалар и поехал в направлении Дарбанда, тихого горного селения с хорошим отелем, горячими источниками и купальнями. Но вскоре он свернул на боковую дорогу, вдоль которой за изящными кипарисами и оградами располагались уединенные виллы. Они повернули налево, потом еще раз налево. Миновали сосновый лес, затем проехали по краю глубокого оврага. Дюрелл подумал, что они уже забрались слишком далеко от города. Сааджади нажал на сигнал, ворота перед ними распахнулись, и они оказались на обсаженной кустарником дороге, огибающей пышный сад. Наконец показалась причудливая вилла, украшенная мозаикой.

— Моя резиденция, — объявил Сааджади.

Вдоль каменной террасы пышно цвели бесчисленные розы. Всюду были цветочные арки, фруктовые деревья на шпалерах, стены декоративной кладки и старинная резьба. Дюрелла заинтересовало, какое же жалованье получает полковник Сааджади как шеф безопасности в своем ведомстве.

— А это моя дочь, — сказал Сааджади. — Обедала дома, дорогая?

Та же девица, которая приносила бумаги из посольства, стояла сейчас на пороге главного входа. Она без всякой многозначительности улыбнулась Дюреллу, сосредоточив внимание на полковнике.

— Все в порядке?

Когда она спускалась по ступенькам и садилась в «ягуар», льняная юбка обтянула покачивающиеся бедра. Дюреллу она не понравилась.

— Пойдемте, — пригласил полковник Сааджади.

Дюрелла поразили странная пустота и отсутствие свидетелей. Вилла таких размеров должна кишеть раболепными слугами, суетящимися на виду. Но он не видел ни одного. Лишь ботинки полковника стучали по мозаичному полу. Дюрелл мельком заглянул во внутренний дворик, где били фонтаны и тоже цвели розы. Поверху тянулись бесконечные галереи и балконы, прямо из «Тысячи и одной ночи». Они должны были быть полны выглядывающих из-под покрывал любопытных красавиц, — размышлял он. Но там были только солнечный свет и тени.

Тени стали более контрастными. Полковник вел его вниз по лестнице, затем вдоль мрачного коридора и наконец открыл дверь из толстых досок на тщательно выкованных петлях и взмахнул худой коричневой рукой.

— Сюда, мистер Дюрелл.

— Ради секретности вы пускаетесь на крайности.

— Я здесь занимаюсь самыми важными делами, сэр.

— Не мог бы один из ваших слуг приготовить мне ванну, доставить мою одежду из отеля и принести поесть? — вежливо попросил Дюрелл. — Я бы не отказался от икры, челло-кебаба и нескольких чашек кофе.

— Все будет исполнено.

Дюрелл зашел внутрь первым. Это было против всех правил. Но, в конце концов, он получил указание сотрудничать лично от генерала Макфи.

Комната была почти пуста. Ее обстановку составляли толстые каменные стены, стол, единственный стул и лампа с жестяным абажуром. Дюрелл успел лишь подумать о всех пустых задних комнатах, имевшихся в любом захудалом полицейском участке в каждом уголке мира, и повернулся к полковнику Сааджади.

Полковник нанес ему удар чем-то металлическим, зажатым в руке. Дюрелл не смог определить, что это за предмет. Уже падая, он понял, что у него выбит зуб, и попытался схватиться за револьвер, но внезапно его снова ударили по лицу, и сквозь туман и красную пелену перед глазами он не мог даже разглядеть, кто его бил. Он бросился на Сааджади и попытался прорваться к столу в центре комнаты, надеясь обежать его и получить передышку. Кровь во рту хлестала вовсю. Он услышал, как Сааджади что-то резко, по-военному, скомандовал. В комнату ворвались другие люди. Своей массой они отшвырнули Дюрелла назад, и он бедром врезался в угол стола. Согнувшись вдвое, он заехал коленом кому-то в пах и был вознагражден за это свистящим шипением от резкой боли. А затем он рухнул под градом непрестанных могучих ударов.

И позволил себе потерять сознание.

Через некоторое время потолок перестал кружиться безумной каруселью. Свет бил в глаза. Элегантный ботинок пнул его в ребра.

— Мистер Дюрелл?

— И это называется сотрудничеством! — прохрипел Дюрелл.

9

— Итак, мы друг друга понимаем, — сказал полковник Сааджади.

— Ханух тоже в этом участвует?

— Нет. И его жизнь тоже в большой опасности.

— Ничего особо ценного он не знает.

— Вы ему не рассказали, как отыскать штаб-квартиру Хар-Бюри? — рассердился Сааджади. — Но он сообщил, что у вас есть карта.

— Да, была. Но сейчас ее нет.

— И вы ее не показывали Хануху?

— Нет.

— И не рассказывали в деталях, где нашли Таню?

— Нет. Оставьте Хануха в покое.

— Могу оставить. А могу и нет. Это зависит от вас.

Дюрелл нащупал языком выбитый зуб и выплюнул его вместе со сгустком крови. Очень странно, но зуд от вшей стал просто невыносимым, он поддался ему и начал чесаться.

— Могу я сесть, полковник?

— Да. Но будьте осторожны. Мы знаем про вас все. Мы вас уважаем. Мы знаем, насколько вы компетентны.

— Только что я продемонстрировал, что не такой уж я и компетентный.

Сааджади засмеялся.

— A-а, я просто хочу расставить все на свои места с самого начала. Вы сейчас находитесь в моей стране, мистер Дюрелл. В моем доме. В моей личной тюрьме, если хотите. Поэтому вы должны покорно и любезно взаимодействовать с нами. А если нет — кто обнаружит ваше отсутствие? Никто не знает, что вы здесь. Ханух? Хорошо, если он переживет эту ночь. А другие полагают, что вы до сих пор блуждаете в Дашт-и-Кавир.

— Нет. Я позвонил в посольство.

— A-а, но это могли быть — как вы это называете — происки других агентов. Ханниган просто растерян, и ничего больше.

— Ура Рэйфу Ханнигану.

— Вы в хорошем настроении, и это прекрасно. Это меня радует. Жизнерадостные люди обычно словоохотливы.

— У меня больше нет карты.

— Что вы с ней сделали?

— Уничтожил два дня назад.

— У Биля была другая карта, как вы полагаете?

— Думаю, нет.

— Могли бы вы нарисовать ее для меня?

— Сомневаюсь.

— Постарайтесь. Сядьте за стол. В верхнем выдвижном ящике карандаши и бумага. Но не ищите там оружия. Я не идиот, вы же понимаете. Сделайте мне копию карты Биля.

— Вы так страстно хотите ее получить?

— Хар-Бюри — враг государства.

— И вы хотите до него добраться?

— Разумеется.

— Выбив мне зубы?

— Вы должны извинить мои методы. Но я не симпатизирую иностранным агентам, действующим в моей стране.

Дюрелл медленно обошел вокруг стола и сел. Из-под жестяного абажура прямо в глаза светила лампа. Сааджади оставался в тени. Дюрелл заглянул в ящик и извлек оттуда лист прекрасной бумаги и заточенные карандаши. Больше в столе ничего не было. Высокая элегантная тень Сааджади проступала за пятном желтого света. Дюрелл почесался. Грязная одежда вызывала нестерпимый зуд. В ней он чувствовал себя немного по-дурацки. Этот костюм выполнил свое предназначение, но здесь был явно не к месту. Дюрелл пожалел, что с ним нет его револьвера. Тот забрали перед кабинетом Сааджади, и тогда он не протестовал. Он вздохнул, подумав о Макфи, и сказал:

— Ваша дочь очень умна, полковник.

— Да, умна. Рисуйте карту.

— Она подменила послание Макфи ко мне, ведь так?

— Вашему шефу были известны обо мне некоторые подробности, и вы бы насторожились, прочтя их до прихода ко мне.

— Например, что вы в действительности работаете на Хар-Бюри?

Сааджади негромко рассмеялся. Смех напоминал звук бьющегося стекла.

— A-а, да вы сообразительны.

Дюрелл повертел в пальцах отточенный карандаш.

— Так я прав?

— Возможно.

— Я прав. А бедняга Ханух об этом не подозревает.

— Ему это просто в голову не приходило. Карту, пожалуйста.

— Не приходило в голову, что его босс — настоящий предатель.

Дюрелл как бы между прочим потрогал кончик карандаша. Тот был чрезвычайно острым.

— А почему вы не спрашиваете меня о девушке? Вас что, не интересует Таня Успенская?

— Я перейду к этой теме позднее.

— И чем вы воспользуетесь? ЛСД? Пентоталом? А если вы заполучите девушку, что с того? Как вы собираетесь ее использовать?

— Мое терпение на исходе, Дюрелл.

— Меня мучает зуд. Я от этого становлюсь нервным. Взбалмошным. Это американское провинциальное словечко. Меня интересует, почему вы настаиваете на французском, полковник?

— Мне нравится его элегантность. И вы тоже хорошо его знаете. Правда, чувствуется слабый прованский акцент. А в остальном вполне сносно.

— Учитель из Прованса был у меня на ферме в Мэриленде. Это там, где нас — гангстеров, агентов, диверсантов, имперских реакционеров и так далее — обучали, как вас нужно уничтожать.

— Вы тянете время, Дюрелл. Ни к чему хорошему это не приведет. Вы хотите умереть прямо сейчас?

— Ненавижу помирать вшивым, — заявил Дюрелл. — А так как вы очень любите французский, то sauve qu’il peut.

Быстрым и ловким движением Дюрелл выдернул ящик из стола и швырнул его в Сааджади, а сам с острым карандашом в руке перепрыгнул через стол. Легкий ящик угодил своим углом полковнику в лоб, и тот опрокинулся назад, не выпустив из взлетевшей высоко вверх руки оружия. Дюрелл нацелился отточенным карандашом прямо в горло Сааджади. Когда карандаш проткнул сонную артерию, раздался чисто рефлекторный выстрел. Дюрелл жал на карандаш большим пальцем. Выстрел заглох в каменных стенах помещения. И крик Сааджади потонул здесь же. Полковник осел; по его шее стекала кровь. Глаза его неестественно широко раскрылись, и на миг в них что-то блеснуло. Он попытался направить пистолет на Дюрелла. Дюрелл выхватил оружие из слабеющих пальцев и поспешно обыскал его карманы. Найдя связку ключей, он забрал ее, как и риалы из туго набитого бумажника. Сейчас он был без денег и не знал, скоро ли доведется встретиться с Ханниганом. Когда он управился, Сааджади был уже мертв.

В комнате все было спокойно. Тревоги не последовало. Дюрелл отомкнул тяжелую дощатую дверь подвала. Коридор и лестница в конце него были пусты. Дюрелл держал оружие Сааджади наготове. Где-то здесь должны быть три хашишима полковника, которые помогли уложить его на лопатки. Он пытался вспомнить, не давал ли им полковник каких-то указаний. Но на него накинулись слишком стремительно и рьяно. Вилла была пуста.

Во внутреннем дворике теплый солнечный свет превращал брызги фонтана в алмазы. На каменных балконах Дюрелл не заметил любопытных глаз. Запах роз был неотразим. Жужжали пчелы; их было не меньше, чем вопросов, которые роились в его голове. Он молча поднялся по широкой, элегантной лестнице. От его одеяний несло прогорклым бараньим жиром, потом и древесным углем.

Коридоры наверху были солнечны и благоуханны. Дюрелл без труда отыскал личные апартаменты полковника Сааджади, насладился из окна роскошным видом горных склонов и Тегерана вдали. Купидоны в стиле рококо искоса смотрели на него из углов богато обставленной спальни. Он открыл другую дверь и увидел ванную размером с бассейн Тадж-Махала. Краны были из чистого золота. Он повернул горячий, и поток воды из него устремился в зеленую мраморную ванну. Дюрелл сбросил одежду кочевника на изразцовый пол, запер на замок тяжелую двойную дверь и взялся за зеленый телефонный аппарат рядом с круглой кроватью полковника.

Он немного подождал, но в конце концов вызвал оператора, дал ему номер посольства и дополнительный код Ханнигана. Послышались четыре телефонных гудка.

— Экономический отдел, — ответила девушка.

Голос показался знакомым.

— Мисс Сааджади?

— Да, сэр. Кто…

— Дайте, пожалуйста, Ханнигана.

— Его нет, сэр. Кто…

— А где он?

— Не знаю, сэр. Кто…

— Дюрелл. Вы меня помните?

Последовала долгая пауза. Конечно, она его помнила. Наконец она холодно произнесла:

— Мистер Ханниган искал вас, мистер Дюрелл. Что мне передать ему, когда он появится, и где вас найти?

— Вы знаете где, — ответил Дюрелл и повесил трубку.

У Дюрелла оставалось минут пятнадцать-двадцать до появления гостей. Он все еще не мог понять, куда же испарились три головореза. Возможно, Сааджади любил уединение, играя в свои игры с личными заключенными. Впрочем, неважно. Ему нужны ответы, и цена их высока. Если он прав, то скоро выяснит, как высок его болевой порог. Поморщившись, он постарался выкинуть это из головы и погрузился в ванну с восхитительно горячей водой.

Существовали и альтернативы. Он мог вместе со вшами возвратиться в Тегеран. Мог разыскать Ханнигана, вступить в контакт с Советами, даже если ребята Хар-Бюри сплели целую сеть вокруг посольства. Но Дюрелл не думал, что это многое даст. На первом месте все еще оставалась Таня. Ее нужно было найти — и быстро. Русские не имели представления о местонахождении девушки. Это выпало ему — вернуть ее, заработав благодарность для США. Кроме того, он убил Сааджади и нелегко будет доказать, что мертвец был предателем, потому следовало что-то предпринять, чтобы иранская служба безопасности учла смягчающие обстоятельства. Его не прельщала возможность провести ближайшие двадцать лет в тегеранской тюрьме. Таня была ключом ко всему — Таня и устранение Хар-Бюри с политической сцены Ирана.

Ключ находился не в советском посольстве, как он думал до сих пор. Если подтвердятся его подозрения, то ему доставят его прямо сюда.

Но цена окажется болезненной.

Во внутреннем дворике заливались птицы, будто аккомпанируя любовным песням Омара Хайяма. Дюрелл вылез из ванны, тщательно вытерся и придирчиво осмотрел каждый дюйм своего тела в поисках уцелевших вшей. Удовлетворенный, он заглянул в роскошный платяной шкаф полковника. Рубашки немного жали в плечах, но элегантные английские желтовато-коричневые широкие брюки сидели превосходно. Одеваясь, Дюрелл не позволял своей руке удаляться больше чем на несколько дюймов от пистолета Сааджади. Он нашел электробритву и тщательно сбрил привезенную из пустыни щетину. Рассматривая свое отражение, он решил, что у него голодный взгляд.

«Гости» появились, когда он закончил бриться.

Он слышал, как они пересекают двор быстрыми, скользящими шагами. Мужчина негромко давал указания. Хлопнула дверь. Когда Дюрелл выбирал галстук из обширной коллекции в шкафу Сааджади, они похоронным маршем поднимались вверх по лестнице. Он положил оружие в карман и отворил дверь.

Мисс Сааджади, чьи густые черные волосы слегка растрепались, шла впереди всех. Прямо за ней шагала изящная, прехорошенькая китаянка с круглым личиком, большими карими глазами и пышной фигурой в вечернем платье. Девица отошла в сторону, чтобы дать пройти китаянке постарше. Это был очень женственный авангард.

А за ними вышагивал Ханг Та-По, сияя от удовольствия, как повелитель персонального гарема.

10

Мисс Сааджади трясло. Казалось, она готова разорвать Дюрелла на клочки.

— Вы убили полковника!

— И не жалею об этом.

— Но это чудовищно!..

— Успокойся, моя дорогая, — произнес Та-По. — Ты слишком далеко заходишь в своей роли. Сааджади тебе не отец, а просто прикрытие для твоей агентурной работы. Пожалуйста, отойди в сторонку.

— Он вооружен. Он не сумасшедший. Он ждал нас. Это ловушка.

Ханг Та-По махнул рукой в сторону обезумевшей девушки.

— Уведите ее.

Подобно паре гончих, два китайца подскочили к девушке и схватили ее, не дав наброситься на Дюрелла. Она начала отбиваться. Ханг Та-По проявлял признаки раздражения, и один из мужчин ударил ее сбоку по шее. Мисс Сааджади осела, издав слабый захлебывающийся звук. Не похоже, чтобы она умерла, хотя вполне могла, — подумал Дюрелл. Он ждал.

— Мы переселяемся сюда, — добродушно сказал Та-По. — Я это говорю на случай, если вас удивило, что я привез свою женскую половину. Здесь все оборудовано для поддержания строгой секретности. Нас здесь не потревожат. Я счастлив, что вы пожелали к нам присоединиться. Хотите денег? Они у вас будут. Безопасность? Тоже. Можете высказать любые пожелания. Или, в конце концов, это и в самом деле ловушка?

— Никаких ловушек, — успокоил его Дюрелл.

— Теперь я рад, что мы не столкнулись с вами в пустыне. Так намного лучше. О, несомненно, намного лучше.

— Я рад, что вы довольны.

Та-По щелкнул пальцами.

— Лотос?

Молодая китаянка проскользнула мимо Дюрелла и проверила спальню, ванную и окна, выглянула в сад, позвала кого-то, вернулась назад и склонила гладкую темную головку перед огромным китайцем.

— Все в порядке.

— Тогда продолжим.

Женщина постарше еще ничего не сказала и ничего не сделала. Но при ней Дюрелл чувствовал себя так, словно в комнату вползла смертельно ядовитая змея. Было в ней нечто такое, отчего у него по затылку мурашки бегали. Она смотрела на него совершенно бесстрастным взглядом, будто он был насаженным на вертел кроликом, которому предстоит терпеливо ждать, когда им отобедают. Когда-то она была красива, и эта тень былой красоты напомнила Дюреллу что-то едва знакомое.

— Мадам Ханг? — спросил он.

— Да. — В голосе слышалось шипение.

— Бывшая мадам Успенская?

— Да.

— Мать Тани?

— Вы толчете воду в ступе, мистер Дюрелл. Я в растерянности. — Она ничуть не казалась растерянной. — Вы здесь, чтобы заключить сделку, как полагает Та-По? Или у вас на уме другое?

Дюрелл повернулся к Та-По, чем вызвал раздражение мадам. Китаец казался еще более крупным, толстым и вкрадчивым, чем прежде. Синий саржевый двубортный костюм в русском стиле походил на шатер, и все равно огромное пузо до предела растягивало брюки. Шарообразная голова была абсурдно мала для таких мощных плеч.

— Я хочу совершить обмен, — сказал Дюрелл.

— Хорошо. И чем торгуете?

— Вашей жизнью.

Та-По негромко рассмеялся.

— Но мне не грозит опасность.

— Если здесь, в Иране, вас объявят persona non grata и напечатают в местной прессе, что вы несогласны с маоистской культурной революцией, что вас ждет в Пекине?

— A-а. И как вы собираетесь это провернуть?

— Процесс уже пошел, — заявил Дюрелл.

— Это блеф.

— Вы уверены?

— У вас не было времени все раскрутить. Но с вашей стороны совсем неглупо подсказать мне, что такое возможно. Допустим, карты действительно у вас на руках. Что вы от меня хотите?

— Таню Успенскую.

Женщина зашипела. Чтобы ее утихомирить, Та-По многозначительно поднял вверх палец. Улыбка сошла с его лица.

— Но и мы от вас хотим точно того же. Моя приемная дочь, любимое дитя моей жены, томится в изгнании, став узницей реакционной советской империалистической техники. Мы страстно хотим, чтобы она опять была с нами. И вы знаете, где она. Видите, я с вами честен. У нас ее нет. Мы ищем ее повсюду. Да, это нелегко, слишком многие ее ищут. Но вы в это дело влезли без всяких на то оснований. Оно не касается США. Среди главных действующих лиц нет граждан вашего упадочного общества. Иран не ваша страна и отношения к вам не имеет. Вполне возможно, вы хотите создать себе репутацию у русских и иранцев. Для тех, кто не столь осведомлен о вас, как я, потребность в подобной репутации говорила бы о слабости, Каджун. Но я понимаю ваши истинные мотивы. Если собирать любые сведения, даже по каплям, через некоторое время можно оказаться владельцем впечатляющей информации. Пренебрегать не стоит ничем. Любимое дитя побывало на Луне. Следовательно, она обладает бесценной информацией для космических программ вашего НАСА. Из-за вашего стремления к мировому господству вам нужно захватить ее на время, достаточное, чтобы выжать из ее ума и души все возможное. Но вы ее не получите. И ни на миг меня не одурачите. Вы знаете, где она.

— Если вы так считаете, то нам не о чем торговаться, — спокойно заявил Дюрелл. — Но у меня есть дополнительный козырь.

— Говорите.

— Хар-Бюри.

— A-а, да.

Вернулась Лотос и что-то прошептала мадам Ханг. Китаяночка, прикрыв рот ладонью, передавала свое сообщение, в то же время с нескрываемым интересом разглядывая Дюрелла. Дюрелл ей улыбнулся. Девушка была очень симпатичной. Над красивыми глазами, горевшими внутренним огнем, лежала прямая челка из блестящих черных волос. Лотос чуть улыбнулась в ответ. Ее чувственная нижняя губа порозовела.

— Хар-Бюри, — заявил Та-По, — близкий друг и уважаемый союзник Китайской Народной республики. Вас может заинтересовать, как эти отношения касаются моей дорогой приемной дочери. Хар-Бюри стремится устранить социальную несправедливость и преступления капитализма в отношении его народа. Разумеется, мы окажем ему в этом деле помощь. Мы этого не скрываем. В благодарность за нашу поддержку он обещал нам Таню. Наша с ним сделка остается в силе, мистер Дюрелл. Я его не подведу.

— Если я не найду для вас Таню?

— Вы теряете время, муж мой, — тонким голосом произнесла мадам Ханг. — Я знаю, что вам нравится общаться с этим человеком. Вы восхищаетесь профессионализмом Дюрелла. Но подобным чувствам феодальных рыцарей не место в сердцах здравомыслящих коммунистов. Полагаю, что вам следовало бы прямо сейчас приступить к допросу.

— У меня есть оружие, — подчеркнул Дюрелл.

— А за вашей спиной наши люди. Лотос только что меня проинформировала. Знатоки своего дела, и не шумят, не верите? Они забрались по стене из сада и влезли через окно в ванной. Это не обман. Мы не опускаемся до детских уловок. Проверьте сами.

Но Дюрелл не видел в этом необходимости. Он уже ощутил прикосновение холодного дула к своему затылку и почувствовал рыбный запах человека, пообедавшего икрой и креветками.

Дюрелл медленно достал пистолет Сааджади из кармана и бросил его на пол.

— Сдаюсь, — объявил он.

Та-По был озадачен. Он был раздражен, раздосадован, нетерпелив и сердит. Но более всего он был озадачен.

Прошло несколько часов. Дюрелл не знал, сколько именно. Снаружи еще мог длиться день, но проверить это никакой возможности не было. Дюрелл полагал, что сейчас скорее всего ночь. Он опять оказался в подвале, где снова стояла тишина и из-под жестяного абажура светила лампа. Тело полковника Сааджади унесли, но кровь, натекшую из сонной артерии мертвеца, вытерли чисто символически.

Руки Дюрелла были связаны кожаными ремнями, пальцы онемели от нарушенного кровообращения. В подвале было холодно. Результат принятой ванны оказался минимальным. Во рту чувствовался привкус пыли с пола, на зубах хрустящий песок смешался со сгустками крови. Он решил, что одно ребро наверняка треснуло. Но с болью так или иначе приходилось мириться. Либо терпеть, либо умереть. Умереть физически или как-нибудь иначе. И иначе — самое страшное. А к боли Дюреллу было не привыкать.

Над ним вырос тяжело дышащий Та-По.

— Почему вы это сделали?

— А что я сделал, товарищ Та-По?

— Сдались мне.

— Быть может, тут замешана братская любовь.

— Вам все еще весело?

— Почему бы и нет?

— Что вы надеялись из меня выудить?

— Я все уже выудил, — ответил Дюрелл.

— Понимаю. Дело, наверное, в Тане.

Дюрелл кивнул, и в шее у него что-то треснуло.

— Да, бедная Таня, — сочувственно произнес он. — У вас ее нет, и у меня ее нет, и…

— Но вы знаете, где она.

— Нет.

— Да. Знаете.

— Нет.

— Очень хорошо.

Та-По вышел. Дюрелл снова был голоден и изнывал от жажды. Температура в помещении падала. В конце концов, вилла находилась довольно высоко в горах. Дюрелл решил, что пора отсюда сматываться. Он стал думать об этом, добился, чтобы мысль о побеге завладела всем его сознанием, но ничего не получалось. Ни одна идея его не осенила. Теперь он знал, что Таня нужна Та-По из-за сведений о полете на Луну. Китайская Народная республика не была готова к подобному высокотехнологичному начинанию. Разве что со временем. Та-По был лишь отчасти захвачен открывавшимися перспективами, представляя себе Луну как придаток, провинцию Китая. Это дело будущего. А сегодня Таня была орудием пропаганды, козырем в запутанной, жестокой силовой борьбе пекинских группировок. Тот, кто сможет завладеть Таней, добьется своего. За нее Та-По согласен был заплатить помощью Китая Хар-Бюри. А если Хар-Бюри удастся устроить заварушку в Иране, это станет просто дополнительным козырем, выхваченным из бурлящего центральноазиатского котла.

Дюрелла начала бить дрожь. Свет слепил глаза. Он принялся мысленно представлять себе свет в виде всевозможных образов. Появились лица, глаза, его разглядывавшие. Ничто не нарушало тишины. Но он знал, что рано или поздно они придут со шприцем в руках. Эта мысль была ему ненавистна. Он мог выдать слишком много совершенно секретных дел секции «К». Дюрелл пощупал языком сломанный зуб. Если бы сломался второй коренной, он через десять секунд был бы мертв. Именно туда дантист секции «К» поместил капсулу с ядом. Дюрелл ненавидел мысль о капсуле. Голод, боль, грязь, холод все же лучше, чем загробный мир.

— Мистер Сэм?

Он решил, что шепот — игра его воображения, и продолжал растягивать кожаные ремни, которыми были скручены его запястья. Возможно, удастся перегнуться через стол и попытаться перетереть их о подходящую металлическую кромку…

— Мистер Сэм?

Яркая лампа двигалась, пританцовывая на поскрипывавшей цепочке. Дюрелл увидел опустившееся к нему красивое лицо, напоминающее о персиках со сливками. Миндалевидные глаза были полны сочувствия, но улыбались.

— Вы меня слышите? — спросила она.

— Лотос?

— Это я.

— Мой китайский цветок, я люблю тебя.

Она грустно улыбнулась.

— Я мечтала бы вам помочь.

— Тебя прислал Та-По?

— Разумеется. Но я счастлива, что это пришло ему в голову.

— Тебе поручили превратить меня в студень?

— Скорей наоборот, — хихикнула она.

— Да, ты очень соблазнительна.

— Я люблю вас, мистер Сэм.

— Это подходит.

— Я полюбила вас с первого взгляда.

— Мне холодно, — сказал он.

— Я вас согрею.

— И будешь на ухо нашептывать вопросы?

— Вам действительно лучше рассказать им, куда подевалась эта ледяная дубина по имени Таня. Лучше расскажите. Зачем страдать?

— А почему бы и нет?

— Я не понимаю вас, мистер Сэм.

— Если я заговорю, они убьют меня, верно?

— Думаю, что нет.

— Тогда тайно переправят в Пекин, где меня ждет медленная агония в подземельях Л-5. Ты работаешь на Л-5?

— Я всего лишь ассистентка мадам Ханг.

— Ну конечно!

— Я не наложница Та-По. Это старомодно, буржуазно и глупо. В социалистическом обществе женщина свободна и может работать, учиться и любить.

— Ты просто прелесть, — восхитился Дюрелл.

— Позвольте мне согреть вас.

Она соскользнула на пол рядом с ним. На ней было очень тонкое платье. Она тоже дрожала. От нее пахло цветочными лепестками и лимоном. К дыханию примешивался едва уловимый аромат. Нежные губы прильнули к его губам. Изгибы и округлости ее тела были восхитительны. Через ослабевшие ремни он почувствовал ее жар и решил, что или ей очень нравится ее работа, или она искренна.

— Помоги мне убежать, — прошептал он.

— Помогу.

— Сейчас.

— Сейчас не время. Не могу. Потом, этой же ночью. Ближе к рассвету.

— Лотос, ты мне не по зубам.

Она хихикнула.

— Я вам нравлюсь, хоть немножко?

— Гораздо больше, чем немножко, это же очевидно.

Она снова хихикнула.

— Я всегда мечтала о таком мужчине, как вы. Мне кое-что рассказывали про американцев. Вы отважны. Вы подобны тигру. Я знаю ваше досье наизусть. И я ненавижу Та-По, о, как я его ненавижу! И боюсь ее.

— Мадам Ханг?

— Она чудовище. О, как я боюсь того, что она сделает, когда потеряет терпение!.. Вам нравится?

— Очень.

— У вас было много красивых женщин?

— Ни одной, которая сравнилась бы с тобой, Лотос.

Она засмеялась.

— Вы чувствуете себя беспомощным из-за связанных рук?

— Я так много теряю, — пожаловался он. — Почему бы не снять ремни?

— Расскажите мне, где найти Таню.

— К черту Таню. Эта ледяная дубина способна сама о себе позаботиться.

— Но должна же я что-нибудь сказать Та-По. Иначе он будет очень сердит на меня.

— Все это было его идеей?

— Ему приятно так думать.

— Ты сама предложила?

— Я слишком скромна, чтобы вам ответить.

— Мне нравится твоя скромность. Продолжай в том же духе.

Ее тело трепетало над ним. Она прижалась лицом к его лицу, и его поразила теплая дорожка слез на ее девичьих щеках. Вдруг она приподнялась и нащупала рукой что-то лежавшее на полу рядом. Дюрелл заметил блеск остро отточенного ножа и ощутил в паху когтистую лапу ужаса.

— Знаете, что велела мадам Ханг?

— Я не хочу знать, что собирается делать эта сука.

— Она сказала, что, когда вы будете принадлежать мне, как сейчас, я должна лишить вас вашего мужского достоинства. Одно ловкое движение лезвием…

— Лотос!..

— Это вас пугает?

— Да.

— Тогда расскажите мне о Тане.

— Она на Луне, — быстро произнес он.

Лотос казалась растерянной. Ее густые надушенные волосы облегали голову словно экраном и легко касались бровей.

— На Луне?

— Она туда вернулась.

— О, но это не так.

— Так. Вот почему ее не могут найти. — Дюрелл говорил, тщательно подбирая слова. — А сейчас отложи в сторону нож. Ты упустила свою возможность. Вот что делает страх с мужчинами.

— Извините. Все равно я бы этого не сделала.

Лотос откатилась в сторону и села. Ее платье собралось на талии. Она задумчиво посмотрела на него, затем поднялась и спокойно, без улыбки, поправила подол. И без лишних слов покинула каменную келью. Послышался глухой звук задвигаемых засовов.

Ему не пришлось долго ждать. Настала очередь мадам Ханг. Он даже не слышал, как она входила, и уловил только шорох расшитых жемчугом комнатных туфель по жесткому полу. Затем вдруг до Дюрелла донеслись прерывистое дыхание и быстрые упирающиеся шаги, и рядом с ним, пролетев через комнату, упала Лотос. Она растянулась на полу, ее блестящие черные волосы в беспорядке рассыпались. На правой ее ладони была кровь, и один палец казался сломанным. Из-за боли она с трудом дышала и не смотрела на Дюрелла. Тот поднял голову и попытался сесть, но кожаные ремни не пустили.

— Шут! — прошипела мадам Ханг.

Дюрелл ничего не ответил. Ему опять стало страшно. Эта женщина могла напугать любого.

— Лотос слишком романтична, — продолжала мадам Ханг. — Я всегда это подозревала. Все уроки оказались тщетными. До сих пор она была нам полезна, и жаль, что никогда нельзя до конца предсказать человеческое поведение. Наступит день, и мы его усовершенствуем. Человеческая глупость сделает это возможным. Массами можно будет управлять и привести их к послушанию. Для их же собственного блага, конечно. Для еще большего триумфа коммунистического режима.

— Ура, — подхватил Дюрелл.

— Ваш боевой дух все еще на высоте?

— Не совсем.

— Лотос и в самом деле должна была вас изувечить.

Он ничего не ответил. В нем нарастал страх. Примитивное, первобытное чувство, но Дюрелл ничего не мог поделать.

— А теперь вы мне расскажете, где моя любимая дочь.

— Таня?

— Таня — моя дочь. Я хочу вернуть ее.

— Она опять на Луне.

Казалось, женщина изошла яростью. Дюрелл даже не увидел, чем она принялась его бить. В ее плетке с двумя десятками острых, беспощадных, увечащих концов несомненно был металл. Его рубашка за считанные секунды изорвалась в клочья. Грудь и живот превратились в сплошную неимоверную рану. Сквозь свист плети и удары он слышал, как натужно дышит мадам Ханг. Ее лицо то приближалось, то отдалялось, затеняемое лампой. Дюрелл никогда не предполагал, что человек может так злобствовать.

Наконец она сделала передышку и, задыхаясь, спросила:

— Итак?

— Вам будет несложно с ней воссоединиться, — прошептал Дюрелл.

— Как? Говори, быстро!

— Просто оседлайте свою метлу и летите в небо.

Снова боль. К счастью, он ненадолго потерял сознание. Потом, содрогаясь, пришел в себя. Его тело стало одним неимоверным страданием. Даже не будь ремней, он вряд ли смог бы двигаться. Если пытка продолжится, он умрет. Дюрелл немощно выругал мадам Ханг. И на это у него не осталось сил.

Мадам все еще не уходила. Но Лотос зашевелилась. Дюрелл был не прочь узнать, остался ли у нее нож.

— Американский шпион, империалистический агент, я тебя спрашиваю в последний раз. Можешь мне не рассказывать, что моя бедная обманутая дочь вернулась на Луну. Я не расположена выслушивать твои западные шуточки. Мне совсем не смешно. Ты заставил глупую Лотос тебе поверить, и она заплатила за свое безрассудство. Но я не глупа. И не слаба. Ты меня понимаешь?

— Боюсь, что да, — спокойно ответил Дюрелл.

— Тогда скажи мне, где Таня. Последний раз спрашиваю.

— Не знаю, — вздохнул он.

— Хорошо.

Разговоры были окончены. Дюрелл пытался разглядеть что-нибудь за бьющим в глаза светом. Там ждала чудовищная тень, тень смерти, неизбежной и неумолимой. Убивая его, мадам будет испытывать наслаждение. Она может растянуть себе удовольствие, хотя он, изнывая от боли, робко надеялся, что конец наступит быстро.

Тени размывались и мерцали, слышался лязг жестяного абажура, появились дикие всполохи света и тени, сверкание невообразимых цветов. Раздался крик. Полился поток брани и китайских ругательств. Издавала их мадам Ханг, только ярость и страх сменили ее привычное шипение на визг. Борьба продолжалась. Дюрелл попытался уклониться в сторону. Ему наступили на живот. Он опять стал вертеться и оказался лицом вниз, с руками, стянутыми у поясницы, и ногами, не сгибавшимися из-за еще большего количества ремней. В ноздри попала пыль. Он ощутил запах тлена, запах смерти. Абажур опять заскрежетал. Ослепительная вспышка — и внезапная тьма.

Лампа покачивалась на проводах.

Кругом было тихо.

По спине Дюрелла ползали мурашки. Послышались шаги.

— М-мистер Сэм?

— Лотос?

— Вы в порядке?

— Нет.

— Сможете идти?

— Попытаюсь.

— Мы убежим вместе. Я же говорила вам, что она — чудовище.

— Ты ее убила?

— Нет. Она только потеряла сознание.

— Жаль, что ты ее не убила. Освободи меня.

— Вы мне потом поможете, мистер Сэм?

— Сделаю все, что скажешь. Поторапливайся.

Она перерезала ремни. Нервничая, задела острием ножа его запястье, но он даже не обратил внимания. Его руки освободились, но пошевелить он ими не мог. Затем ноги. С теми дела обстояли чуть получше. Лотос его перевернула. Она рыдала. В темных глазах затаилось отчаяние.

— О, что с вами, мистер Сэм?

— Я перетренировался.

Дюрелл сделал отчаянное усилие и понял, что после всего случившегося может двигать руками, хотя в плечах что-то хрустело, щелкало и скрипело. Он сел и тут же пожалел об этом. Брюшной пресс вовсе не хотел напрягаться. Лотос обвила его руками. Она сменила одежду, но наряд этот лучше было бросить тут же на пол, чем надевать. Кровь на ее ладони запеклась. Сломанный мизинец торчал в сторону. Дюрелл сумел взять ее искалеченную руку и поцеловать.

— Спасибо тебе, Лотос.

— О, поспешите, пожалуйста.

— Насколько смогу.

Он поднялся. А потом уже пошло легче.

11

— Господи Боже! — воскликнул Ханниган.

Он поджал губы, поцокал языком и пригладил свои густые усы, подстриженные на иранский манер. Некрасивое лицо недоуменно морщилось. В зеленых глазах застыло изумление. Дюрелл решил, что он, наверное, здорово выглядит.

— Зачем ты это сделал, Каджун?

— Я хотел кое-что выяснить. Они считают, что Таня действительно была на Луне.

— Ну конечно была!

— И они очень сильно хотят ее заполучить.

— А кто не хочет?

— Русские, — ответил Дюрелл.

— Но они уже переворошили всю преисподнюю…

— Вежливо. Спокойно. Дипломатично. Почему они не стучат ботинками по трибуне ООН?

— Ситуация в Москве изменилась.

— Не настолько уж она изменилась.

— Так все только ради этого?

— С миру по нитке — голому рубашка, — изрек Дюрелл.

— Ты ненормальный, — заключил Ханниган.

Они беседовали в номере Дюрелла в отеле «Ройал Тегеран». Так получилось, что до сего дня он пробыл в этом номере ровно столько, сколько потребовалось, чтобы бросить сумку, прилетев из Стамбула. Как давно это было? Он не помнил.

Из посольства Ханниган привел врача. Доктор был серьезен и рассудителен и объяснил Дюрелл у, что тот должен лечь в больницу по крайней мере на две недели. Дюрелл попросил сделать ему повязку на ребра и пощупать живот.

— Возможен разрыв селезенки, — высказал свое предположение доктор.

— Я ей это припомню, — сказал Дюрелл.

— Простите?

— Я имел в виду мадам Ханг. Я убью ее.

Ханниган отослал доктора. Во время осмотра Лотос, вся дрожа, сидела рядом с кроватью. Уже почти рассвело. Люди Ханнигана дежурили в коридоре, внизу в фойе и на улице. Номер был в безопасности. Дюрелл ощущал себя обмотанным ватой и упрятанным в склеп. Его интересовало, что стало с телом полковника Сааджади и что произойдет, когда иранские органы безопасности хватятся одного из своих высших офицеров. Вскоре он вполне мог столкнуться с депортацией, тюрьмой или расстрельной командой.

— Лучше бы ты его не убивал, — озабоченно сказал Ханниган. — Даже если он был предателем, ты ничем не сможешь этого доказать. Так же как и то, что Та-По откровенно поддерживает Хар-Бюри. Возможно, тебя лучше кем-нибудь заменить, Каджун. Все равно тебе нужно лечь в больницу.

— Нет, я сам разберусь. Теперь это уже и мое личное дело.

Дюрелл посмотрел на Лотос, которая сидела, сложив руки на коленях и потупив взор.

— Сейчас мне нужно найти профессора Успенского. Ты говорил, он в Тегеране?

— Да, он был в Тегеране. Но сейчас его здесь нет. Советы отправили его в свой дом отдыха на Каспии. Один из моих людей видел, как они вчера вечером суетились с его отъездом.

— Ты мне объяснишь, как туда добраться?

— Конечно, Сэм, но что это даст? Они не позволят тебе поговорить с Успенским.

— Думаю, позволят. У меня к нему несколько вопросов о Тане.

Ханниган подергал себя за ус.

— Кстати, а где она?

— Хотел бы я знать, но не знаю.

— Это правда? Тогда как насчет убежища Хар-Бюри? Сможешь нарисовать для меня карту? Я уверен, что она у тебя в голове, Каджун.

— Хорошо, — согласился Дюрелл. — Но пускай ее в дело, только если я не вернусь. Тогда можешь передать ее иранской разведке, если знаешь там хоть кого-нибудь, кому можно доверять.

Ханниган посмотрел на Лотос.

— Как быть с этим ребенком? Что мы можем для нее сделать? Мы обязаны ей за спасение тебя из дома Сааджади. Но китайцы все перевернут вверх дном, зная, что она у нас.

— Лотос, — позвал Дюрелл.

Она подняла глаза, и темные ресницы превратились в превосходное опахало для персиковых щек.

— Хочешь поехать со мной?

— Я не знаю, что я там буду делать, — прошептала она.

— Ты умеешь водить машину?

— Да. Я хороший шофер. Возить мадам Ханг было частью моей работы.

Дюрелл подумал про свои повязки.

— Тогда ты сможешь вести мою машину.

Китаянка заплакала.

Ханниган выделил Дюреллу собственную машину из посольского гаража. Это был маленький голубой «триумф» с дополнительным баком для горючего под багажником. Но когда Дюрелл стал вытаскивать себя из кровати, Ханниган сильно засомневался.

— Тебе это не по силам. Нужно послать кого-то другого. Эта дама сделала из тебя отбивную, Каджун.

— Я справлюсь.

Пока Дюрелл одевался, комната вокруг него ходила ходуном. Был разгар дня. Лотос помогла ему с носками и туфлями. Как приятно было снова влезть в свою одежду! Солнечные очки где-то потерялись, и он попросил их у Ханнигана. Ханниган сразу выставил счет:

— Они стоили мне шесть баксов.

— И еще мне необходимо новое оружие.

— Ты предпочитаешь «S&W», но у нас его нет.

— Я возьму любое, кроме кольта 45-го калибра армейского образца. Слишком много канцелярских крыс с ним разгуливает.

Ханниган дал ему браунинг. Принесли завтрак, и Дюрелл жадно на него набросился. После третьей чашки кофе он уже чувствовал себя лучше. Выпив три таблетки аспирина, чтобы снять боль, он выдвинул последнее требование.

— Деньги, Рэйф. Все, что есть в наличии.

На Ханнигана больно было смотреть.

— Не знаю, предусмотрено ли это бюджетом, Сэм.

— Напрягись немного. Сколько у тебя с собой?

— Пара сотен, кажется. Я не уверен.

— Сосчитай. Когда человек не может точно сказать, сколько у него в бумажнике денег, — это признак пресытившегося общества. Следует стыдиться такого преуспеяния.

— Это мои собственные деньги, — сетовал Ханниган.

Пересчитывая их, он отнюдь не выказывал энтузиазма.

«Ройал Тегеран» они покинули после обеда. Ханниган ловко все организовал. Они воспользовались черным ходом, выйдя к стоянке через кухню. Там ждал припаркованный «триумф». Лотос, на мгновение нахмурившись, быстро скользнула за руль, а Дюрелл осторожно опустился на тесное сиденье рядом с ней.

— Я немного нервничаю, — призналась девушка. — Не понимаю, что на меня из-за вас нашло. Чувствую себя потерянной.

— Как твоя рука?

— Сейчас только немного побаливает.

Доктор наложил шину на сломанный палец. Она неуклюже взялась за руль, но, приспособившись к «Триумфу», продемонстрировала приличное вождение. Никто не пытался их остановить. Ни один полицейский им не просигналил, когда они покинули широкие проспекты Тегерана и поехали на север. Дюрелл откинулся на спинку сиденья и надел солнечные очки, надеясь, что по пути их не ждут засады. Им везло. Если бы поднялась тревога из-за полковника Сааджади, это стало бы не столь очевидно.

Дорога петляла на восток, а затем на север, пересекая Эльбурский хребет. До Бабула на каспийском побережье не было и двухсот миль. В отделении для карт Лотос обнаружила шарф и повязала им свои густые волосы. Пока они ехали, шарф развевался позади нее подобно яркому вымпелу. Юное лицо было серьезным.

— Что со мною будет, мистер Сэм?

— Надеюсь, ничего.

— Я имела в виду, когда все закончится.

— Ханниган о тебе позаботится.

Ее раскосые глаза печально смотрели на него.

— Но ведь из-за вас я оставила свою привычную жизнь.

Она помолчала.

— Я знаю, вы меня не любите, и даже не очень за меня беспокоитесь, и я вас понимаю. Я с вами слишком открыта и не умею одерживать эмоции.

Она говорила по-английски со старательностью ученицы.

— Неважно, я не хочу, чтобы вы сейчас из-за меня отвлекались. Я буду помогать вам, чем смогу. Я так счастлива, что избавилась от этой женщины.

— Расскажи мне о мадам Ханг, — предложил он.

Ее слова заполняли важные пробелы в досье, которое он читал в Вашингтоне, на Аннаполис-стрит, 20. Та-По был не просто шефом разведки в силовой иерархии Пекина. Он интересовался ракетной техникой и использованием баллистических ракет в космическом пространстве. Делами разведки в действительности занималась мадам Ханг. В последнее время, объясняла Лотос, он все чаще отсутствовал по секретным делам, связанным с набирающей силу ядерной программой Красного Китая.

— А в чем заключалась твоя работа? — спросил он под конец.

— Я была не более чем крепостной служанкой у мадам Ханг.

— В социалистическом обществе?

Она закусила губу.

— То, что делается в личном порядке, часто противоречит идеалам нашей социалистической системы. Официально я считалась ее секретарем. Но она пользовалась мной для любой черной работы, унижала меня. Однажды она отдала меня самому Та-По и весь вечер наблюдала за этим.

Дюрелл поправил очки.

— Похоже, что для сей чудной пары вполне применимо понятие равенства.

— Я счастлива, что в конце концов освободилась. Но мне страшно. Странные чувства.

По его указанию она свернула на восточную дорогу, которая вела мимо Фируз-Кух и Шахи. Выехав из горных районов в тропический Иран, они попали под ливни. Край этот оказался благодатным, зеленым; как в калейдоскопе, сменялись джунгли, болота, рисовые поля, табачные и сахарные плантации, фруктовые деревья. Лотос отдала должное чайной ферме на склоне могучей, горы, откуда впервые они разглядели Каспийское море.

— Здесь так красиво! Все так по-другому!

— Древние короли знали об этом, — заметил Дюрелл. — Вот почему они выстроили здесь свою Ривьеру.

— Глядите! Тутовые деревья! Это на них живет шелкопряд?

Дюрелл кивнул.

— Хотя крестьяне гилаки здесь не слишком образованны. Снобы из Тегерана посмеиваются над их диалектом и называют их калле-маи хор — поедателями рыбьих голов.

Она рассмеялась.

— С вами хорошо, мистер Сэм.

— Если ехать дальше в сторону Горгана, можно попасть на туркменскую территорию. Кони, овцы, верблюды и крупный рогатый скот. Там прекрасная охота. Водятся кабаны, даже волки и тигры. — Он замолчал, внезапно вспомнив про Таню в яме с тигром. Машина пронеслась сквозь еще один ливень. — Чуть помедленнее, Лотос. Похоже, у нас есть время.

В четыре часа дня они пересекли Бабул-Сар с его соснами и пальмами, миновав уютный отель, управляемый швейцарцем. Каспийское море казалось серо-зеленым. На рисовой плантации женщины в красных платьях, согнувшись, сажали в землю рассаду. Мужчины погоняли длиннорогих буйволов, тянувших балансирные плуги. Потом дома с двускатными крышами и высокими фронтонами уступили место густым лесам, запаху серных источников и архитектурному кошмару германо-румынских курортных отелей.

Дюрелл велел девушке ехать кратчайшей дорогой в сторону Бендер Шаха и Астерабада. Они миновали рыбную гавань и плотный поток грузовиков с консервного завода, выпускавшего икру. То и дело рядом с зеленым Каспием мелькал великолепный пляж. Воздух ласкал лицо и приносил запахи дынь и цитрусовых. В сознании не умещался тот факт, что это та же страна, на юге которой лежит мрачная пустыня Дашт-и-Кавир.

— Рядом русская граница и Туркменская ССР, — внезапно заговорила Лотос. — То, что вы планируете, не опасно? Враги будут со всех сторон.

— Профессиональный риск, — с отсутствующим видом ответил он, высматривая дорогу, описанную Ханниганом, у которой советское посольство в Тегеране выстроило виллу для отдыха своих дипломатов. — Поверни здесь налево, Лотос.

Показались мостки для рыбной ловли, шлюпки, ухабистый бульвар, обсаженный чахлыми пальмами. Высокие стены скрывали от взглядов множество вилл. То здесь, то там под теплым морским ветром хлопала парусина пляжных кабинок. Вода посерела. Вдалеке волны пошли барашками. Лотос снизила скорость. Дорога петляла среди высоких железных изгородей и теннисных кортов. Еще не видя места своего назначения, Дюрелл услышал, как по-русски подсчитывают очки.

— Остановись здесь, Лотос.

Полосатый барьер впереди преграждал им путь. Рядом стояла караульная будка, но внутри никого не было. По обеим сторонам дороги располагались сложенные из камня посты охраны. Дюрелл неохотно вылез из машины. Здесь, невдалеке от пляжа, воздух был прохладен и насыщен запахами соли и рыбы. Между постами проходили лучи электронной системы сигнализации. Он рубанул по ним рукой и в ответ где-то вдалеке раздался звон. Дюрелл вернулся к Лотос, неподвижно сидевшей за рулем, и спокойно заговорил.

— В деревне, которую мы проезжали, в миле от берега есть гостиница. Отправляйся туда и спроси Амира. Назови мое имя и скажи, что тебя послал я. Амир — дружелюбный малый, хотя и похож на бандита. Четыре года прошло, но он меня вспомнит. Закажи комнату — или две комнаты, если хочешь, — прими ванну и как следует вздремни.

Он вытащил часть ханнигановской наличности и отдал ей.

— Купи себе какую-нибудь одежду. Хочешь верь, хочешь нет, но в курортном павильоне есть шикарный магазинчик, принадлежащий французской портнихе. Желаю хорошо провести время, Лотос.

Она казалась растерянной.

— А как же вы, мистер Сэм?

— Если я не вернусь к ужину, позвони Ханнигану, чтобы он помог мне выпутаться.

12

Когда у входа Дюрелл назвал свое имя охраннику в форме свободного покроя, у того что-то слабо промелькнуло в глазах, и только. Ответил он коротко и резко, попросив обождать. Дюрелл стал слушать пение птиц, наблюдая за прыжками белок по дороге и пытаясь уловить счет теннисного матча, проходившего за стеной. Через минуту-другую игра внезапно прекратилась. Профессор Успенский увлекался теннисом, вспомнил Дюрелл.

Охранник вернулся.

— Сюда, сэр.

Дождевальная установка рассыпала алмазы росы на залитую солнцем зеленую лужайку. Двое коренастых мужчин в серых костюмах, не улыбаясь, шли ему навстречу. Позади них сквозь плотный кустарник виднелись очертания виллы, гордой своим торжественным и тайным уединением.

— Просим прощения, господин. Мы должны вас обыскать.

— У меня есть пистолет, но я хочу получить его обратно, когда буду уходить.

— Да, сэр.

Их обходительность его насторожила. Обыскивая его, они явно были снедаемы любопытством. Вероятно, они заглядывали в его досье на площади Дзержинского, 2, в Москве, — прикидывал Дюрелл. Он надеялся, они не забудут, что здесь нейтральная территория.

— Сюда.

На виллу его не пустили. Обычная предосторожность. Чувствуя себя как заключенный, он шагал между этой парочкой к увитой зеленью беседке у теннисного корта. Над морем цветов кружились бабочки. С виллы доносились звуки советского военного марша.

— Профессор Успенский?

Мужчина, сидевший на скамейке с теннисной ракеткой в руке, встал, улыбнулся и протянул узкую твердую ладонь.

— Здравствуйте, мистер Дюрелл. Вас еще называют Каджун, я не ошибаюсь?

— Рад, что вы меня помните.

— О, эти люди никогда не дадут мне забыть. Оказалось, я нарушил секретность, по-дружески пообщавшись с вами при нашей прошлой встрече. Сколько времени я провел потом с ними, припоминая каждое слово наших коротких бесед! А ведь мы просто болтали о погоде, верно? Бессмыслица!

— Мы можем сейчас разговаривать по-английски? — спросил Дюрелл.

Успенский рассмеялся.

— Люди из комитета этого не позволят. Да и мне так потом будет проще.

Двое мужчин в серых костюмах бесстрастно стояли рядом, не спуская глаз с Дюрелла, подсевшего к профессору на каменную скамью. Успенский был представительным мужчиной лет пятидесяти с красивой головой, густыми седыми волосами и загорелой спортивной фигурой. Дюрелл вспомнил Таню. Конечно же, сходство было. Он мог разглядеть сибирское телосложение отца. Но затем он подумал о мадам Ханг и поразился, как мог Успенский жениться на этой ведьме. Наверное, в свое время мадам Ханг походила на Лотос.

Успенский взял полотенце, утер пот с лица и попросил одного из охранников принести с виллы водки.

— После пяти сетов мне хочется выпить.

Охранник удалился, все время оглядываясь через плечо, пока не скрылся за кустарником. Вернулся он удивительно быстро, неся поднос с бутылками и стаканами.

— Выпьем за нашу встречу. Правда, нам придется придерживаться рамок светской беседы, мистер Дюрелл. Этим людям известно, зачем вы здесь.

— А вам?

— Разумеется. Мы знаем, когда вы покинули Женеву, когда — Стамбул и когда прилетели в Тегеран.

— Для ученого вы неплохой разведчик.

— Я просто повторяю, что мне говорили.

— Тогда вы знаете, что я ищу Таню. Но не понимаю, почему не ищете ее вы.

— Мою дочь спасут.

— Спасут? От кого?

Было видно, что Успенский чувствует себя неуютно. Он грустно улыбнулся.

— Я не могу говорить о ней. Надеюсь, вы понимаете? Это запрещено.

— Тогда нам почти не о чем больше разговаривать. А вы не хотите узнать, как она? Недавно я ее видел. Мне кажется, вам, ее отцу, должно быть интересно, как она выглядела, как ее здоровье — физическое и душевное…

Успенский покачал головой.

— Вы ее не видели.

— Видел. Она снова потерялась и скитается где-то в пустыне, почти лишившись рассудка.

Успенский побледнел.

— Люди из комитета мне такого не рассказывали. Вы хотите сказать, что нашли Таню, а потом снова потеряли? Но как…

Один из охранников предостерегающе что-то буркнул. Успенский сердито ответил:

— Должен же я узнать о моей дочери, Сергей.

И опять повернулся к Дюреллу.

— Вы в самом деле ее видели?

— Она была в руках Хар-Бюри. Без удобств.

Дюрелл описал яму и тигра, и как они убежали и спасались от погони. Он старался рассказывать беспристрастно, не приукрашивая фактов эмоциями. Рассказал про фарси и грузовик «рено», про найденное Танино платье и ее исчезновение.

— Она в душевном смятении. Я был с ней достаточно долго, чтобы это определить. Я провел ночь с ней рядом.

Успенский закашлялся.

— Она рассказала вам, что ей довелось испытать?

— Она сказала, что была на Луне, — без всякого выражения произнес Дюрелл, всматриваясь в лицо русского. В нем ничто не изменилось. — Но тогда я ей не поверил. А сейчас верю еще меньше.

— Почему? Почему вы ей не верите?

— Вам лучше знать. Подразумевалось, что в космическом полете вы были с ней. Но такой полет никем не зафиксирован. Из московских отделов пропаганды никто даже не пискнул. Ни обрывка сведений, ни даже малейшего намека. Вы были на Луне, профессор Успенский?

Успенский передвинулся вдоль скамейки.

— Этот Хар-Бюри… Таня ему нужна как заложница?

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Не могу. Это секретные сведения.

— Жизнь вашей дочери в опасности, профессор.

— Да, я это сознаю.

— Вы ее не любите?

— Она самое дорогое, что есть у меня на свете. Моя жизнь и работа без нее не имеют смысла.

— Но вы абсолютно спокойны насчет нее.

Успенский бросил взгляд на охрану.

— На самом деле это не так.

— Если она опять попадет к Хар-Бюри, он отдаст ее китайцам в обмен за поддержку его политических амбиций — за оружие, деньги, за все, что сможет у них выудить.

— Да, я тоже так полагаю.

— А вам не приходит в голову, что Таня окажется в Пекине у своей матери?

Успенский вздохнул.

— Это было бы ужасно.

— Тогда помогите мне отыскать ее.

— Но чем я могу помочь?

— Расскажите мне о Луне.

— Невозможно.

— Расскажите всему миру правду. Тогда Таня не будет представлять для Хар-Бюри слишком большой ценности. У него просто пропадет к ней интерес. И у мадам Ханг тоже.

— Но тогда они убьют ее! — резко возразил Успенский. — Если она не будет им нужна, от нее избавятся и спишут это на ошибки и потери.

Охранники беспокойно зашевелились. Сергей многозначительно глянул на свое волосатое запястье.

— Профессор, вы уделили этому американцу достаточно времени.

— Да, я тоже так считаю, — расстроенно подтвердил профессор.

— Еще один, последний вопрос, — не дал закончить разговор Дюрелл. — Вы понимаете, что в любом случае Тане грозит смерть?

— Нет, они не убьют ее. Но могут забрать в Пекин, что для меня одно и то же. — Красивое лицо профессора мучительно исказилось. — Но наши люди, конечно, над этим работают. У нас куда больше причин желать ее возвращения, чем вы можете представить.

— О, у меня отменное воображение, — улыбнулся Дюрелл и заглянул русскому ученому в глаза. В них была такая боль, какой ему до того видеть не приходилось. — Может, мадам Ханг и не убьет ее, пока Пекин по кусочкам не вытянет всю научную информацию из ее уникальной памяти. Но я не говорил, что ее убьют. Я сказал, что ей грозит смерть.

Успенский оцепенел.

— Она так сильно пострадала?

— Да, ей необходим врач.

— Но они же обратят внимание на ее раны!

— Судя по тому, что я видел, проявить меньше заботы просто невозможно. И ее раны не так просто разглядеть. Вы понимаете, о чем я говорю, профессор. Она умирает духовно. Она уже сейчас наполовину сумасшедшая. Она действительно считает, что была на Луне. Если у вас не найдется противоядия, она будет продолжать так думать, пока в голове у нее все не смешается.

— Противоядие? Какое?..

— Нужно, чтобы ее выслушали, — сказал Дюрелл.

— Да, вы умный человек, — протянул Успенский.

Сергей озадаченно уставился на них и наконец сердито пробурчал:

— Хватит. Я не понимаю, о чем вы говорите, и мне это не нравится. Может, хватит? Лучше идите в дом, профессор.

— Да, Сергей. — Успенский поднялся. — Извините, Дюрелл. Я ничего не могу поделать. Есть приказ из Москвы — часто бывает, что мы лишаемся самых дорогих нам людей.

— Вы потеряете Таню, — предупредил Дюрелл.

Сергей сделал нетерпеливый жест. Успенский повернулся и пошел прочь, но потом оглянулся на Дюрелла. Что мелькнуло в его глазах — зов о помощи или просьба пустить все на самотек? Дюрелл не был уверен. Второй охранник дотронулся до его руки.

— Сюда, пожалуйста. Вам повезло. Мы не часто принимаем таких гостей.

— Времена меняются, — изрек Дюрелл и последовал за охранником к перегороженному шлагбаумом выходу.

13

Дюрелл прошелся немного вниз по дороге, заметив в пестрой тени от изгороди машину Ханнигана. Видимо, Лотос игнорировала его приказ отправляться в отель. Невдалеке от берега промчался быстроходный катер с мужчиной и тремя девицами. Лотос застыла за рулем «Триумфа». Дюрелл миновал поворот и сразу же наткнулся на полицейский фургон, укрывшийся в глубокой тени. Пришлось замедлить шаг. Лотос привстала было, но тут же плюхнулась назад. Дюрелл обернулся. Шлагбаум у входа на виллу Успенского вновь был опущен. Справа высокая стена преграждала путь к пляжу. Он пожал плечами и двинулся дальше. По крайней мере на выходе у караульной будки охранники вернули ему оружие.

— Мистер Сэм, полиция! — крикнула Лотос.

— Я вижу, милая.

Они выскочили из патрульной машины, словно изображая атаку легкой бригады[1]. Все молодые, крепкие и вооружены до зубов. На фургоне красовались тегеранские номерные знаки. Когда Дюрелл увидел, что оттуда выпрыгивает и Ханух, то сразу понял, что происходит. Ханух был в полицейской форме и так держал оружие, будто собирался тут же пустить его в дело. Выглядел он суровым и кровожадным. Отдав команду, он взмахнул рукой и тут же оглушительно прогремел выстрел. Дюрелл отскочил вправо, к узкому проходу в кустах вдоль дороги. Путь преградила невысокая каменная стена. Ее он перепрыгнул, но тут же отозвались дикой болью поврежденные мышцы, и он едва не задохнулся. За стеной оказался маленький садик, олеандры, лимоны, кусочек пляжа и безмятежное море. Дюрелла догнал сдавленный крик Лотос. Он побежал. На пляже между полосатыми кабинками и бурунами двое мальчишек пинали футбольный мяч. Когда он пробегал мимо, мальчишки уставились на него. Дюрелл с трудом перебирал ногами, увязавшими в песке. Невдалеке стоял квадратный дом с террасой в стиле рококо и двумя гигантскими безобразными скульптурами бойцов, вооруженных булавами и мечами, неодобрительно глядящими в сторону моря. Мужчина и две женщины в шортах расположились под навесом между громадными статуями, потягивая розовый напиток. На всех были большие солнечные очки. Дюрелл свернул налево, к дому. Мужчина встал и сердито заорал на него. Позади Дюрелла на пляж выскочили полицейские. Опять грохнул выстрел, и снова мимо.

Он ворвался в дом, с грохотом пронесся через кухню, перепугав четверых слуг, выбежал черным ходом, взлетел по лестнице и очутился в другом конце сада невдалеке от забора, за которым проходила все та же дорога. Ноги казались свинцовыми. Грудь разрывала боль. Люди на пляже взывали к полиции, и он побежал к воротам. Рядом стоял «ситроен»; Дюрелл свернул к нему и плюхнулся за руль, но ключей от зажигания в машине не оказалось. Времени соединить провода не было. Дюрелл выскользнул из машины, опять побежал к воротам и приоткрыл их ровно настолько, чтобы оглядеть дорогу.

Обежав круг, он очутился позади полицейского фургона и машины Лотос. Ханух стоял рядом с «триумфом» с оружием в руках, пытаясь чего-то добиться от китаянки. Лицо его потемнело от гнева. Дюрелл оглянулся в сторону виллы. Полицейских пока не было видно. Выхватив свой браунинг и выйдя из-за кустов, он побежал по заросшей сорняками обочине, чтобы зайти к «триумфу» сзади. Ханух спохватился в самый последний момент и обернулся с удивленной гримасой. Дюрелл сбил его с ног; Ханух скатился в мелкий кювет, пытаясь выхватить пистолет. Лотос пронзительно завизжала; взревел мотор. Но Дюрелл не стал прыгать к ней в машину. Он понимал: от Хануха и полицейских патрулей далеко не уйдешь.

Наведя пистолет на Хануха, он опустился на колени и ткнул иранца дулом в подбородок.

— Вы будете стрелять? — ловя ртом воздух, спросил Ханух.

— Если придется.

— Так же вы убили полковника Сааджади?

— Тебе еще многое предстоит узнать, — ответил Дюрелл. Он почувствовал головокружение и понял, что, учитывая недавнее пребывание в руках мадам Ханг, зашел слишком далеко. Дулом он опять нажал под горло Хануха. Иранец не выказывал страха. В его темных глазах сверкала лишь ненависть к предателю. — Поднимайся, друг.

— Вы не друг. Вы убили Сааджади…

— Он это заслужил. Слушай внимательно. Твои ребята будут здесь с минуты на минуту. Я не хочу от них убегать…

— Вам далеко не уйти.

— Знаю. Я тебя уважаю, Ханух. Нам нужно договориться.

— Вас арестуют за убийство, саботаж, шпионаж…

— Хорошо. Но твой благородный полковник был заговорщиком, обманщиком и предателем своего правительства. Это ты знаешь? Он собирался выдать меня Та-По и китайцам.

— Не может быть…

— Дай мне возможность доказать это.

— Дам. В суде.

— Нет, так дело не пойдет. Удели мне немного времени. Если ты откажешься, моя «крыша» рухнет, я стану ни на что не годен, меня отстранят от дел, а это хуже смерти.

— Вас повесят за убийство, Сэм Дюрелл.

Но голос Хануха звучал уже не столь уверенно, как поначалу. В глазах его проскользнуло замешательство, он облизал губы, собираясь что-то сказать, и взглянул на дорогу. Его люди высыпали из задних ворот виллы, осматриваясь по сторонам.

— Сааджади? — севшим голосом переспросил Ханух. — Заодно с Та-По?

— Обрати внимание на мои повязки. Небольшой презент на память. Дай мне возможность убедить тебя, — настаивал Дюрелл.

— И как я это смогу сделать?

— Я вместе с тобой отправлюсь в Тегеран. В машине Ханнигана. Лотос сможет втиснуться сзади. Ваш фургон будет следовать прямо за нами. Что тебе еще нужно? Я не смогу убежать. Но не предпринимай ничего, о чем потом пожалеешь. Вот и все.

— Отец Айка Сепаха хочет поговорить с вами, — бросил Ханух.

— Про гибель Айка в пустыне?

— Не только.

— Думаешь, стоит?

— Рамсур Сепах — важный человек, член Мейджлиса, нашего парламента. Он очень богат и очень влиятелен.

— Я должен с ним встретиться?

— Думаю, это разумно. — Безумная ярость Хануха поутихла, и сейчас он пребывал в нерешительности. Дав бегущим полицейским знак остановиться, он им резко отдал какие-то команды. Дюрелл держался к полицейским спиной, так что те не могли заметить оружия, наведенного на их командира. Потом Дюрелл отвел браунинг от горла Хануха.

— Я арестован официально?

— Нет, если согласны встретиться с Рамсуром Сепахом.

— Разговор пойдет о Тане и Хар-Бюри?

— Не знаю. Я простой человек, Дюрелл. И выполняю приказы. Ваши обвинения Сааджади чудовищны. Если это правда, весь мой мир перевернется вверх дном.

— Можешь мне поверить, это правда.

— Не пора ли отправляться?

Дюрелл спрятал пистолет за пояс и прикрыл его пиджаком. Потом поправил очки и с улыбкой повернулся к окружавшим их полицейским.

— Скажи им, что ты доставишь меня в Тегеран, как и было приказано.

Ханух кивнул и быстро заговорил на фарси, отослав своих людей в фургон.

— Дюрелл, ведите машину. Я не нашел общего языка с вашей китаянкой. Она понимает по-французски?

— Лотос, ты понимаешь? — по-французски спросил Дюрелл.

Та казалась смущенной.

— Все в порядке, — усмехнулся Дюрелл. — Во всяком случае, она на нашей стороне. Я расскажу тебе про нее на обратном пути.

По дороге он успел рассказать Хануху обо всем. Когда стемнело, они все еще находились в горах, направляясь на юг. В первый раз они остановились из-за Лотос, которая жаловалась на недомогание, во второй — чтобы поесть в маленьком горном постоялом дворе. Ханух послал своего сержанта на кухню за ужином. Дом казался пустым. Полицейские ели в фургоне, а Дюрелл, Лотос и Ханух устроились на обочине, где и прикончили блюдо баранины с рисом. В горах похолодало, и сидевшая рядом с Дюреллом Лотос стучала зубами. Дюрелл рассказывал Хануху о предательстве Сааджади в деле Хар-Бюри, про Та-По и мадам Ханг, про то, как Лотос его спасла.

— Доказать я ничего не могу. При каких обстоятельствах вы обнаружили тело?

— Нам сообщили по телефону. Мисс Сааджади — та, что работает в вашем посольстве, у Ханнигана, — была в истерике. Боюсь, больше мы не сможем ее использовать.

— Все равно от нее не было проку, раз она связалась с мятежниками.

Ханух вздохнул. В вечернем сумраке он выглядел очень молодо. Ему не понять было мотивы богатых, облеченных властью мужчин, играющих на нуждах и надеждах бедных. Он признался Дюреллу, что сегодня днем в ряде южных городов и деревень внезапно начались волнения. Непродолжительный бунт имел место и на тегеранском базаре, толпу людей, несших знамена Хар-Бюри, разогнали. В уличной схватке застрелили двоих мужчин и ранили женщину.

— Похоже, реакцию Хар-Бюри спровоцировали вы, — предположил Ханух. — Будем надеяться, что она непродумана и с ней справятся. Мне сейчас трудно. Твердая почва, по которой я ступал, на поверку оказалась зыбучим песком. Если то, что вы рассказали о Сааджади, правда, кому тогда можно доверять? Ведь я хочу просто делать свое дело и служить на благо своей страны. Наверное, всем тем движениям, которые стремятся добиться изменений силой, нельзя доверять с самого начала. Может быть, когда-нибудь это и необходимо, но сегодня в моей стране подобные лидеры руководствуются только личными амбициями.

— Тебе повезло, что прошлой ночью тебя не убили, — подчеркнул Дюрелл. — Сааджади уже решил устранить тебя за излишнюю честность. Потому я тебе и доверился. Ты был опасен для Сааджади — значит, честен со своим правительством.

— Вчера ночью меня не было дома, — подтвердил Ханух. — Я встречался с отцом Айка Сепаха — Рамсуром Сепахом, настоящим джентльменом старой школы, как вы бы выразились. Нужно было выразить соболезнования и объяснить, что произошло в Дашт-и-Кавир. Это оказалось очень нелегко. Но он все понял. Я чувствовал себя виноватым, оставшись в живых и рассказывая ему, как его сына убили изменники родины. — Ханух поглядел на часы. — Пора двигаться в Тегеран.

— Я хотел бы позвонить Ханнигану, — напомнил Дюрелл.

— После того как расскажете мне о штаб-квартире Хар-Бюри.

Дюрелл вздохнул.

— И ты туда же?

— Иначе вы официально окажетесь под арестом.

— И меня снова передадут какому-нибудь агенту Хар-Бюри?

Ханух прикусил губу.

— Хорошо, мы спросим Рамсура Сепаха, что делать. По крайней мере, ему-то доверять можно.

— Не слишком надейся, — не согласился с ним Дюрелл.

В полночь они добрались до Тегерана. Лотос примостилась в узком багажном отсеке за передними сиденьями. Казалось, она заснула. Дюрелл прикидывал, как с ней быть. Лучше всего, если Ханниган оформит ей в посольстве политическое убежище, но вряд ли она согласится оставить его, пока все не кончится. Сейчас она доверчиво и трогательно погрузилась в сон, никому не нужная в этом неспокойном, жестоком, чуждом мире, управляемом только самыми незамысловатыми мотивами. Она избавилась от рабской зависимости от мадам Ханг, и ответственность за нее его смущала. Но все можно устроить позже, в будущем — если такое вообще будет, — мрачно подумал он. Если Хар-Бюри бросит в атаку революционные массы, может произойти что угодно.

Нельзя было забывать и о заблудившейся и растерянной Тане Успенской, скитающейся во мраке в поисках спасения от охотящихся за ней корыстных мужчин, стремящихся использовать ее в своих целях. Слова ее отца Дюрелла удовлетворить не могли. Но он вынужден был согласиться с отдельными его высказываниями. Здесь сталкивалось такое множество разных интересов, что постичь их было просто невозможно. Все же в первую очередь следовало отыскать Таню — задача, которая казалась невыполнимой. Найти, доставить в посольство и обсудить с Советами условия ее благополучного возвращения. Найдутся, конечно, бюрократы, которые в желании подчистую выжать из нее информацию будут чинить этому препятствия, не обращая внимания на дипломатические осложнения. В наши дни никому нельзя доверять безоговорочно. Потому-то лишь отыскав Таню, он предоставит Хануху информацию о Хар-Бюри. Иначе, если иранцы станут действовать слишком поспешно, Таня будет потеряна навсегда.

Однако без помощи Хануха ему не обойтись. Время мчалось стремительно, и если Хар-Бюри вдруг затеет переворот, козырная карта Дюрелла может оказаться битой.

Замелькали огни тегеранских проспектов. Ханух объяснил, как проехать к дому Рамсура Сепаха.

— Сегодня вечером он устраивает дипломатический прием, — сказал Ханух. — Мы сможем затеряться в толпе. Дюрелл, я думаю, будет несложно отправить в пустыню самолеты и танки и расправиться с Хар-Бюри. Тогда мятежи сразу прекратятся — тело без головы недееспособно.

— А Таня Успенская?

Ханух пожал плечами.

— Моему правительству нет до нее никакого дела.

— Но я обязан ее спасти.

— Это сейчас не главное.

— Но не для меня. Если вы примените военную силу — при условии, что сможете подыскать надежных офицеров, в чем я нынче сомневаюсь, — тогда Таня, если она опять в руках у Хар-Бюри, погибнет.

Ханух был раздосадован.

— И что вы предлагаете?

— Полагаю, мне следует вернуться в Дашт-и-Кавир и самому все сделать.

— Однажды она уже была у вас, и вы ее упустили. Теперь будем следовать моему плану. — Ханух был неумолим. — С вашим предложением я согласиться не могу. Мятеж Хар-Бюри требует безотлагательных мер. Сегодня вечером состоится совещание властей на высшем уровне. И если вы расскажете там все, что знаете, удар будет нанесен быстро и эффективно.

— Ты говорил, что дашь мне позвонить Ханнигану.

— Да. Но после разговора с Рамсуром Сепахом.

В Лотос внезапно проснулась женщина, и она заявила, что не может в таком виде показаться на дипломатическом приеме. Она была послушна, пока их машина не въехала в ворота виллы Сепаха. Но тут она увидела яркие фонари в саду, услышала звуки французского оркестра; ее дыхание участилось, брови озабоченно нахмурились.

— Я была здесь раньше, — поколебавшись, сказала она.

— Когда?

— О, наверно, неделю назад. Конечно, я сопровождала мадам Ханг. Был прием для большинства крупных посольств.

Дюрелл подумал, что это еще ни о чем не говорит.

— Ты знакома с Рамсуром Сепахом, Лотос?

— О, нет. Мне пришлось оставаться в помещении для слуг. — Она неуверенно улыбнулась. — Когда-то там жили только женщины — в бывшем гареме.

— Значит, ты не можешь сказать, была ли у Та-По с Сепахом в тот вечер частная беседа? — спросил Дюрелл.

Она покачала головой.

— Ну право же, вы самый подозрительный человек на свете, Дюрелл, — заметил Ханух.

— Мы оставим Лотос там, где она была в прошлый раз. С тобой все в порядке, Лотос?

Девушка кивнула. Когда они припарковали свою пыльную машину перед ярко освещенным входом большого дома из песчаника, Дюрелл проводил ее к боковым дверям. Взяв за руку, он попросил ее полностью сосредоточиться на его просьбе. Она внимательно слушала, вглядываясь в его лицо.

— Вас здесь арестуют, мистер Сэм?

— Вполне возможно. Ты должна связаться по телефону с Ханниганом и, если получится, выполнить остальное.

Она кивнула.

— Я сделаю все, что вы сказали.

Вечеринка в саду происходила на фоне радующего глаз богатства и изобилия; наносной блеск западной культуры тонко наслаивался на древние и пышные персидские мотивы. Там были горящие факелы на клумбах с розами, фонтаны, музыка, вышколенные и расторопные официанты, снующие между садом и обособленным флигелем, где располагалась кухня. Впечатляющей высоты стена окружала поместье и не пропускала звуков улицы. Все вокруг до последнего миллиметра было тщательно ухожено. Мажордом в дверях неуверенно уставился на Дюрелла с Ханухом, пока Ханух не продемонстрировал свою карточку и не рявкнул на усатого гиганта; после этого их пригласили внутрь, но докладывать об их прибытии не стали.

Музыка, вино, благовония, казалось, выплеснулись на них как из рога изобилия. Стены и дорожки украшали мозаика и скульптуры. Это был официальный прием, замечательное собрание ослепительных женщин и мужчин со всего света. Когда Дюрелл мысленно сравнил нищету пустыни и великолепие дома Рамсура Сепаха, одного из последних здешних феодалов, то решил, что в программе Хар-Бюри есть, пожалуй, кое-какие привлекательные моменты. Он разглядывал лица, мелькавшие в свете факелов между длинными столами, но не обнаружил ни Та-По, ни знакомых из советского посольства. Среди гостей наблюдался явный перевес высокопоставленных офицеров иранской армии в сопровождении чопорных лейтенантов.

— Который из них Рамсур Сепах? — спросил Дюрелл у Хануха.

— Я его еще не вижу. Не понимаю…

— Чем ты обеспокоен, Ханух?

— Ничем. Пожалуйста, сюда.

Дюрелл вслед за ним спустился по лестнице, пересек сад, с улыбками и извинениями протолкнулся сквозь толпу гостей и через мавританскую арку попал в левое крыло большого дома. В дальнем конце сада он надеялся попасться на глаза кому-нибудь из американских официальных лиц, но ему не повезло. Не нашлось и никого из знакомых англичан. Ханух не отпускал его ни на шаг.

— Рамсур Сепах тебя ждет? — поинтересовался Дюрелл.

— Думаю, да.

— Вместе со мной?

— Он особо просил прежде всего привести вас к нему для разговора, и теперь это стало возможным. Он очень настаивал. Как члену Мейджлиса и отцу моего погибшего друга, я обещал ему оказать эту услугу.

Они подошли к двери в конце коридора, украшенной витиеватой резьбой; Ханух одернул свой мятый мундир, нервно пригладил усы и по-военному четко постучал. Им пришлось немного подождать. Затем мужской голос пригласил войти.

Если остальная часть дома и сад сулили наслаждения древних персидских времен, то открывшееся перед ними помещение представляло собой образец современного дизайна кабинетов крупных руководителей, последний крик с Мэдисон-авеню. На стенах висели прекрасные полотна французских импрессионистов, похоже, оригиналы. Стол был огромным, с обитой кожей столешницей и выдвижными ящиками, переливающимися перламутром и полированным деревом. Тяжелые драпировки так плотно зашторены, что даже звуки оркестра не вторгались в уединенный кабинет Рамсура Сепаха.

— Добро пожаловать, мистер Дюрелл!

Рамсур Сепах оказался высоким энергичным мужчиной; он привык к богатству и положению в обществе и умел внушать к себе почтение — с этим неуловимым свойством удачливые люди срастаются, как со своей кожей. Сепах был серьезен. У него был выразительный нос, густые седые волосы и смуглое лицо; мощные руки легко покоились на кожаной поверхности стола. Под тяжелыми ястребиными бровями, на концах кустисто закручивающимися вверх, печально улыбались темно-карие глаза.

— Да, добро пожаловать. Ханух, дорогой мой мальчик, ты поступил очень правильно.

— Я рад, что вы довольны, сэр. Непростая сложилась ситуация. Формально мистер Дюрелл арестован. С тех пор как полковник Сааджади… с тех пор как его нет с нами, я не могу понять, кто мой непосредственный начальник. Я знаю, что ваш комитет в Мейджлисе непосредственно руководил операцией, находившейся в ведении Сааджади, вот и решил, что уместно будет привести Дюрелла к вам. Но донесения с юга вызывают тревогу, и вооруженные силы следует привести в состояние боевой готовности. Признаюсь, это выше моих возможностей. В данный момент я не могу отличить друзей от врагов.

— Я тобой чрезвычайно доволен, мой мальчик.

— Мы с Айком были лучшими друзьями, сэр, — сказал Ханух. — Этот американец тогда вместе с англичанином Билем и с нами разыскивал в пустыне русскую девушку и штаб-квартиру Хар-Бюри.

— Это дело следует передать в другие руки, — вежливо заметил Рамсур Сепах. — Я обо всем позабочусь. Тебя поощрят, можешь быть уверен.

— Дюрелл утверждает, что полковник Сааджади был предателем, — выпалил Ханух. — Я понимаю, это большой удар для вас, как и для меня, — если это правда. Но у мистера Дюрелла нет причин лгать о том, что можно проверить.

— Для меня это не удар, — в глубоком голосе Рамсура Сепаха сквозило отеческое сочувствие молодому человеку. — Мы знали о настроениях Сааджади.

— Но тогда…

— Да, мы пошли на обдуманный риск. Свою личную ставку я проиграл, когда погиб мой единственный сын. — Суровый голос иранца слегка дрогнул. — Наверное, нужно было предупредить Айка. И тебя тоже, Ханух. Но в комитете решили, что лучше знать своих врагов, чем рыскать в потемках, как довелось тебе. Это не было ошибкой. Наши люди работают, и сегодня ночью ситуация прояснится, могу тебя заверить. Мой совет — иди домой и отоспись. Тебе пришлось выдержать суровое испытание, и вид у тебя усталый.

— Сэр, я должен остаться с Дюреллом.

— Он уже не в твоих руках. — В голосе Сепаха вдруг прорезались властные нотки. — Теперь о мистере Дюрелле позабочусь я.

Дюрелл внезапно почувствовал, что он это уже проходил. Когда Ханух попросил разрешения дождаться его в саду, он промолчал.

— Пожалуйста, — согласился Сепах, — но это бессмысленно. Мистер Дюрелл пробудет у нас, пока все не выяснится.

Ханух еще немного поколебался, потом неохотно покинул комнату. В образовавшейся паузе Рамсур Сепах передвинул бумаги на своем столе, открыл выдвижной ящик, заглянул в него, вздохнул и встал.

— Я оплакиваю своего сына, — спокойно произнес он.

— Айк был прекрасным молодым человеком.

— Да. Мой единственный сын. Я возлагал на него такие надежды… Не думал, что он может погибнуть в Дашт-и-Кавире. — Кустистые ястребиные брови взметнулись вверх, потом поникли. — Не могли бы вы мне объяснить, где именно это произошло?

— В то время меня с ним не было.

— Ах, да. Молодой Ханух так мне и сказал. Где же вы тогда были, дорогой сэр?

— Полагаю, вы знаете, — ответил Дюрелл. — Или вы тоже хотите узнать от меня, как отыскать Хар-Бюри?

— Это очень важные сведения.

— Но если я все расскажу, вы меня посадите в первый же самолет, вылетающий из Тегерана, с предписанием покинуть страну.

— Безусловно. Но с другой стороны, вас начинают подозревать в сговоре с мятежником Хар-Бюри, раз вы решили его оберегать. О вашей разведке говорят, что на чужих территориях она творит довольно сомнительные дела.

— Но ведь вы располагаете и правдивой информацией, мистер Сепах.

— Вы так сильно хотите найти эту девушку?

— Да, хочу.

— А вы не хотите рассмотреть вариант с обменом вашей информации на русскую космонавтку?

— Это впечатляет.

— Очень хорошо. Пройдемте со мной.

Рамсур Сепах с грацией хищного зверя выскользнул из-за стола, открыл другую дверь кабинета и перешагнул порог. Дюрелл старался не отдаляться от его высокой внушительной фигуры. В соседнем помещении было темно. Сепах пробормотал что-то насчет света и шагнул вперед. Дюрелл ощутил покалывание в затылке. Внезапно дверь за ним захлопнулась, обдав его потоком воздуха. Тьма стала кромешной. Дюрелл на мгновение замер, затем прислонился спиной к стене.

— Мистер Сепах…

Тишина была даже глубже, чем темнота. Дюрелл не удивился тому, что случилось; он это почти предвидел. С другой стороны, он оказался совсем не готов к тому напору, с которым действовал этот человек.

Над головой вспыхнул свет.

Дюрелл находился в помещении картотеки с глухими стенами. Шкафы с выдвижными ящичками заполняли все пространство от пола до потолка. Дверь напротив была заперта. Рамсура Сепаха в комнате не оказалось. Его голос прозвучал из рупора под потолком.

— Видите, как нам везет, мистер Дюрелл. Ведь девушка у нас. Да, Таня Успенская в наших руках.

— Позвольте мне ее увидеть, — воззвал Дюрелл к потолку.

— О, еще увидите! И уже скоро получите ответ на многие ваши вопросы. — Голос в рупоре задребезжал от смеха. — Как же глупо с вашей стороны до сих пор ни о чем не догадываться, мистер Дюрелл. Ваша репутация позволяла надеяться, что вы скажетесь более сообразительным. Понимаете, вы могли бы называть меня другим именем. Ни у кого нет моих фотографий, а бедняга Ханух либо вовсе не завел на меня дела, либо в нем почти ничего нет.

— Так вы — Хар-Бюри? — хрипло спросил Дюрелл.

— Да. Ну а теперь — спокойной ночи, пока еще есть время.

Дюрелл осмотрел все вокруг и подергал дверь, через которую вошел в картотеку. Она была заперта. Его ладони торопливо заскользили по краю дверного проема. Уцепиться было не за что. Шарообразная дверная ручка проскальзывала в его ладони. Он попытался сорвать ее, но ручка из прочной стали не поддалась. Дюрелл перешел к противоположной двери, через которую исчез Рамсур Сепах, он же Хар-Бюри. Там он столкнулся с той же проблемой. Выхода не было.

Тут он услышал шипение газа, вырывающегося из отверстия в рупоре. Свет опять погас.

Дюрелл не ощущал никакого запаха. На мгновение им овладела паника. Он застыл на месте, стараясь не дышать. Свист становился все громче. Слева он нащупал картотечный шкаф, оценил его прочность и вес. Казалось, тот намертво привинчен к полу и к стене. Дюрелл полез вверх по стальным ручкам выдвижных ящиков, пока не коснулся невидимого потолка, и затем вытянулся как можно дальше в сторону отверстия. Оно было почти вне досягаемости, но кончиками пальцев Дюрелл внезапно ощутил влажную прохладу газа, заполнявшего помещение. Он, не знал, смертельный это газ или нет. До него все равно было не добраться. Дюрелл отвернулся, набрал в грудь побольше воздуха, повиснув на одной руке и пытаясь снять пиджак. Хватка пальцев ослабла, и он рухнул на пол, заодно освободившись от пиджака, но тут же поднялся и снова полез наверх. Внезапно он почувствовал тошноту и едва с ней справился. Дюрелл скомкал пиджак, пытаясь в темноте дотянуться до отверстия и затолкать туда плотную ткань. Свист вскоре затих. Но Дюрелл не мог долго продержаться в таком напряженном положении. Рука его задрожала, раны, оставленные на память о мадам Ханг, бурно протестовали. Опять накатила тошнота. На этот раз он сильно ушибся об пол и скорчился из-за спазм в животе. Он лежал, распростершись ничком, упираясь лицом в холодный бетон. Комната в буквальном смысле стала склепом. Он не мог из нее выбраться. Она была непроницаема даже для воздуха. Он еще раз стал взбираться по картотечному шкафу. Его бил озноб, заливал холодный пот. В последний раз он потянулся к отверстию в потолке. Но дотянуться не смог. Когда он рухнул, то уже не ощутил пола. Казалось, что он вечно будет падать в черную бездну.

14

Проснувшись, он услышал голоса, но те где-то терялись по пути и слов Дюрелл разобрать не мог. Чувствуя себя больным, он крикнул в темноту, но не раздалось ни звука. Тогда он напряг дрожащие мышцы и попытался встать, но, как в невесомости, не мог определить, где верх, где низ. Голова закружилась, и вокруг все завертелось. Попытался раскинуть руки — и стало казаться, что он летит, ни на что не опираясь, паря и устремляясь вниз, кружась и пикируя. Его тут же укачало, и он провалился в благословенную пустоту.

Время шло. Он спал, потом проснулся. Попробовал разглядеть светящийся циферблат своих наручных часов, но цифры словно издевались над ним. Он чувствовал, что ночь давно прошла, но было еще темно. Больше он об этом не думал, пока его не залил безжалостный свет, заполнивший все поры тела мучительной болью. Он скорчился и попытался откатиться прочь, но вместо парящей свободы ощутил на себе железные оковы, не давшие пошевелиться.

Время шло.

Он не знал, день сейчас или ночь. Время тянулось долго-долго. Проснулся он, лежа на чем-то мягком, вдыхая запах антисептиков и чувствуя рукой укол иглы. Над ним выросла фигура человека, и он немощно колыхнулся к смутно проступавшему лицу. Послышался смех Рамсура Сепаха — Хар-Бюри. Или Та-По? Но тут Дюрелл услышал другой смех. Его он узнал, и кровь заледенела в жилах. Это была сама мадам Ханг. Я у них в руках, — подумал Дюрелл. Обломки всего, что он так тщательно организовывал, теперь летели ему в лицо. Он хотел позвать Ханнигана, но успел проглотить это имя, прежде чем оно сорвалось с уст. Тут он почувствовал себя хитрым и скрытным. Никогда нельзя позволять своей правой руке знать, что делает левая. Honte soil qui mal у pense[2].

— Как вы себя чувствуете, мистер Дюрелл?

Голос доносился издалека.

— Я чувствую себя великолепно, — прошептал Дюрелл в ответ. — На том свете.

Послышался довольный смешок.

— Ах, да. Простите за задержку. Нужно все подготовить. Понимаете, заказать транспорт. Уже скоро.

— Что скоро?

— О, это и будет самое удивительное.

И голос умолк.

Дюрелл ощущал холод и жар, свет и мрак, и непрерывный поток времени, иногда бьющий буйной струей, а иногда раздражающе медленный. Дюрелла куда-то перенесли и уложили в постель. Потом повели куда-то еще и поместили в какой-то грузовик. Он ощутил дующий в лицо ветер, жалящую иглу, и снова чувства его отключились.

Он знал, что миновало не меньше суток. А может, и два, и три дня. Кем бы они ни были, слишком уж много времени требовалось для «подготовки». В редкие моменты ясного рассудка он пытался сосредоточить внимание на конкретных вещах, которые с ним происходили. Но все было искаженным, как в ночном кошмаре. Хотелось понять, чем они его накачивали из своих шприцев. Хотелось понять ту порочную бессердечность, которая позволила такому человеку, как Рамсур Сепах, довести единственного сына до гибели.

На зубах захрустел песок. Пустыня? Над ним кружилось холодное, насмехающееся небо. Дюрелл слышал гул мотора. Да, пустыня. Он лежал на спине, наблюдая, как по небосводу плывет луна. Луна, символ влюбленных, вечная тайна, знак безумия. Он попытался сесть, но руки и ноги были связаны и двигаться он не мог. На скамейках в открытом кузове грузовика виднелись две фигуры. В свете луны их винтовки отсвечивали серебром, а лица чернели на фоне неба. Они ничего не говорили, ничего не делали, и лишь их тела колебались в такт движению грузовика.

Интересно, он почти не удивился, когда понял, что легендарный Хар-Бюри скрывался под личиной Рамсура Сепаха. Он об этом не догадывался, но почему-то чувствовал, что совершает роковую ошибку, и выхода из этой ситуации не видел. Гладко ничего не получалось. Задание усложняли национальные интересы и противоречия, которые с самого начала должны были его насторожить. Однако он и так сделал все, что мог. Он рассчитывал на Ханнигана, а в его работе никогда ни от кого нельзя зависеть. Жизнь должна находиться только в собственных руках.

Не то чтобы он винил Ханнигана. Ханниган, быть может, в этот самый момент принимает меры. Лотос в конце концов могла его разыскать. Но Ханниган не знал про Рамсура Сепаха и про заговор мятежников в высших сферах Тегерана. Ханниган не знал того, что известно Дюреллу о Тане и ее отце. Иногда ты слишком тщательно скрываешь свои карты, Сэмюэль, — сказал он себе.

Грузовик остановился. Он услышал голоса и почувствовал запах древесного угля, навоза и мусора — запах деревни в пустыне. К своему удивлению, он был голоден. И внезапно охвачен жаждой.

— Хэй! — окликнул он безликого конвоира.

Мужчина сверкнул на него глазами, поднялся и исчез из грузовика. Другой просто сидел и ждал, безликий и безымянный. Дюрелл услышал звяканье верблюжьего колокольчика и увидел выросшую над ним женскую фигуру. Мадам Ханг. Своим обличьем ведьмы она заслонила в небе полную луну. Дюрелл содрогнулся.

— Как ты себя чувствуешь? — шепотом спросила мадам Ханг.

— Отлично.

— О, это очень хорошо.

— Я голоден.

— Хорошо.

— Не найдется ли у вас воды, мадам Ханг?

— О, у меня полно воды. Но она тебе не понадобится, американский шпион, американский убийца! Ты отправляешься в дальнее-дальнее путешествие. — Она рассмеялась.

— Послушайте, — сказал он. — Не нужно больше уколов.

— Еще один — и все.

— Мы могли бы договориться, — предложил он.

— A-а, испугался?

— Я буржуа, средний класс, капиталистический бизнесмен. Мне нравится совершать сделки, и только.

— Тебе нечего нам предложить. Счастливого пути, американец!

Она вонзила шприц ему в руку. Помешать он не мог. Он пытался, но был слишком крепко связан, и мадам Ханг затруднений не испытала. Последней мыслью Дюрелла было — так или иначе он найдет способ ее убить.

Даже если это станет последним делом в его жизни.

Дюрелл был полностью дезориентирован. Его сознание отделилось от тела, обретя абсолютную свободу, что дарило счастье и восхитительную беззаботность. Вокруг не осталось ничего материального — ни земли, ни пола, ни стен, ни потолка, ни неба. Он был одинок в своем исступленном восторге, в обретенной абсолютной отрешенности. Тела тоже больше не существовало. Для него не было ни боли, ни голода, ни жажды, ни страсти, ни волнений.

Но Дюрелл знал, что он пока еще не умер. Он не мог пребывать в вечности, поскольку чувствовал, как текло время, много времени, часы и дни, скорей всего неделя, а может быть и больше. Он был просто ошеломлен. Иногда ему дозволяли вернуться в свое тело, его кормили, хотя есть он не хотел, поили, хотя он не испытывал жажды. Он постоянно находился в темноте, но все же видел иногда разноцветные огоньки, которые мерцали и походили на звезды. Часто в поле его зрения вплывала Луна, громадная, враждебная, вся изрытая оспой. Чем дальше, тем сильнее ему казалось, что Луна — это поджидающий его враг, некое существо, знающее о нем и призывающее к себе, в невообразимую пустоту пространства. Дюрелл долго размышлял о Луне, то и дело вспоминая утверждения Тани, что она там побывала. Ему что-то было об этом известно, он старался вспомнить, что именно, но не мог. Он старался. Он убеждал себя, что это важно. Что от этого зависит его жизнь. Он не понимал, почему так считает, и все же был в этом убежден.

Время шло. Слишком много времени. Он не должен так долго парить в пустоте. Кто-то обязан к нему прийти. Все было не так, ускользало от понимания. И несмотря на это, он жил ощущением безмятежности.

Наконец он услышал обращенные к нему слова.

— Вы летите на Луну, Дюрелл, — произнес голос.

— Я?

— О да. В конце концов все уладилось.

— Я не верю, — сказал Дюрелл.

— Поживете — увидите.

Где бы он до этого ни витал, его вернули назад. Эйфория рассеялась. Дюреллу стало не по себе, возвращаться не хотелось. Мало-помалу он опять овладел своим телом. Он дышал, его сердце билось. Болели конечности. Дюреллу было жаль, что так получилось. Кому это понадобилось? С ним разговаривали тени. Свет то появлялся, то исчезал. Дюрелл сел в кресло. Кресло охватило его со всех сторон, надежно удерживая ремнями. На голове оказался гермошлем, сам он был в неудобном скафандре. Шипение кислорода на мгновение его ошеломило. Повернув голову, он увидел в крошечном овальном иллюминаторе ночное небо. Луна с вожделением посмотрела на него и отплыла в сторону, как в ускоренных кадрах кинофильма. Кто-то сел в такое же кресло рядом с ним.

— Здравствуйте, мой друг!

— Здравствуйте, профессор Успенский, — ответил Дюрелл.

— Мы отправляемся в путешествие.

— Мне уже сказали.

— Оно будет совершенно безопасным. Бояться нечего.

— Я бы все-таки лучше остался.

— Это необходимо. Вас не удивило мое появление? Я постоянно буду рядом. Путешествие займет две недели. Для него вы сейчас в прекрасной физической форме. Я обо всем позабочусь. А вы составите мне компанию и будете наблюдать за тем, что увидите.

— Где мы?

Успенский улыбнулся. Бледно-голубые глаза сибиряка разглядывали Дюрелла с научной бесстрастностью. Может, это часть того сна, который Дюреллу пришлось так долго смотреть? Дни? А может, недели? Он ни в чем не был уверен. Снова заглянул в иллюминатор. Все кругом стало вибрировать. Щелкали компьютеры. Дюрелл не мог этому поверить, но пришлось. Вокруг все было прочным и осязаемым. Часы, проведенные под воздействием инъекций мадам Ханг, кончились. Он уже вышел из того состояния, полностью сохранив свои физические и умственные способности. На нем был скафандр, а сам он находился в отсеке космического корабля в непосредственной близости от стартового двигателя. В наушниках, встроенных в гермошлем, звучали русские голоса. Дюрелл сделал глубокий вдох. Кислород. Ему стало лучше. Он посмотрел в иллюминатор. Звезды посмеивались над ним. Нет-нет, этого не может быть. Он взглянул на Успенского.

Тот кивнул.

— Да, мы стартуем.

Дюреллу доводилось читать секретные отчеты о запуске космических кораблей. Все соответствовало описаниям. Ему хотелось крикнуть кому-нибудь, все равно кому, что он не имеет к этому отношения, не знает, что делать, не может уберечь себя от этого; да и кто, скажите на милость, захотел бы лететь на Луну? Таня побывала на Луне, и смотрите, что с ней стало! Если это было правдой, а не плодом больного воображения, тогда все, что он делал, прибыв в Тегеран, базировалось на ложных предпосылках.

Это не могло быть реальностью

Но было.

Он ощутил спиной чудовищную вибрацию, будто проснулось и зашевелилось злобное чудовище, и давление на грудь и легкие, длившееся секунды, которые, казалось, не пережить. Ремни врезались в руки и ноги, крепко его удерживая. Пока длилось это испытание, голоса русских техников лаконично произносили числа, координаты, результаты компьютерных расчетов и реплики на космическом жаргоне, которых Дюрелл не понимал, хотя прекрасно владел русским языком. Успенский отвечал так же лаконично. Все его внимание было сосредоточено на мигающем и щелкавшем компьютере, лабиринте шкал и стрелок приборов, на электронных лампах и проводах прямо перед ним.

Внезапно давление прекратилось и наступила невесомость. Когда отстыковалась ракета-носитель, небо закружилось и земное тяготение их покинуло. Дюрелл насколько мог наклонился вперед и стал пристально вглядываться в иллюминатор. Да, Земля осталась внизу, наполовину освещенная солнцем, наполовину в ночном сне, невыразимо красивая, невыразимо далекая, недостижимая, отнятая у него навсегда. В поле зрения попало солнце; Успенский пробормотал извинения, и ослепительный диск скрылся из виду. Дюрелл чувствовал, что с ним что-то не так. Он бы должен вовсю протестовать, а вместо этого проявлял поразительное благодушие.

Тогда он произнес в свой микрофон:

— Вы — мираж, профессор Успенский!

Тот улыбнулся.

— Дотроньтесь до меня. Я настоящий.

Дюрелл так и сделал. Под серебристым скафандром прощупывалась плоть.

— Зачем вы со мной это проделываете?

— Чтобы кое-что вам доказать, — ответил Успенский.

— Насчет Тани?

— Естественно.

— Послушайте, но где же космодром? Я помню, мы были в пустыне…

— Это было на прошлой неделе.

— На прошлой неделе?

— Не надо волноваться. Мы благополучно вернемся на Землю. А иначе… — Профессор кисло улыбнулся сквозь пластиковое окошко гермошлема. — А иначе я вряд ли согласился бы на такое путешествие, верно?

— Но согласно космической программе все должно происходить совсем не так…

— Вам еще многое нужно узнать о советской космической науке.

— Вы сопровождали Таню в полете? Она говорила, что вы были с ней.

— Я был рядом с ней, как с вами сейчас. И я должен попросить вас некоторое время не вмешиваться в мою работу. Мне многое предстоит сделать.

Дюрелл занялся подсчетом заклепок на обшивке отсека. Затем пересчитал приборы и прочел на них надписи на русском языке. Он уделил внимание пакетикам с едой в специальных прорезях, емкостям с кислородом, очистителю воздуха, утилизатору отходов. Успенский продолжал невнятно бормотать в микрофон свои отчеты и выслушивать сухие, лишенные всяких эмоций данные, передаваемые с Земли. Дюрелл вдруг стал отстегивать ремни, которые удерживали его на сиденье.

— Что вы делаете? — спросил профессор.

— Ухожу отсюда.

— Вы сошли с ума? Мы в невесомости…

— Это иллюзия, — возразил Дюрелл.

— Невесомость! — крикнул Успенский. — Осторожно!..

Дюрелл слетел со своего мягкого кресла, сильно ударился о панель приборов, отскочил, перевернувшись вверх тормашками, снова попал в кресло и постарался вернуть ноги в прежнее положение. Он был ошеломлен и потрясен до глубины души.

— Вот, примите одну, — предложил Успенский.

— Что это?

— Таблетка, разве не видите? Она поможет.

Дюрелл проглотил таблетку, ему удалось пристегнуть себя к сиденью. Затем он долго с тревогой наблюдал за медленно меняющимися показаниями приборов и за уплывающим земным шаром. Нет, он не мог усомниться в истинности своих ощущений.

Он заснул, проснулся, съел жидкую пищу, выдавливая ее в рот, будто беспомощный ребенок. Успенский на малопонятном техническом жаргоне объяснил их обязанности. Русский профессор, похоже, знал, что делает. Дюрелл начал потеть. Сильно билось сердце. Было неуютно от длинных и непонятных технических терминов, несущихся по космическому радио. Хорошо, подумал Дюрелл, впадая в дрему, — вот это прогресс. Можно вылететь в космос, за пределы атмосферы, быстрее, чем проехать на такси через Манхэттен. Прогресс дарит автомобили, которые отравляют воздух, давку в переполненных автобусах, горы туалетного мыла и оскорбительную рекламу, разрывающий нервы грохот и аэропорт, куда вы не успеваете на свой реактивный самолет, поскольку в полумиле оттуда попали в пробку и наслаждались отравленным воздухом. Может, здесь наверху все-таки лучше? Размышляя об этом, он опять погрузился в сон.

Трущобы, канализация, смог, супермаркеты, сверхзвуковые скорости; расползающиеся во все стороны унылые, безликие пригороды; компьютеры, бетон и общественное мнение; моральное старение и бурный рост; консервы, народонаселение, демографический взрыв и ЛСД.

«Янки, убирайся домой!» Как бы ему этого хотелось!

Во сне он увидел себя в маленьком герметичном пластиковом куполе, окруженного жужжащими, стрекочущими, гудящими и мигающими механизмами. Успенский манипулировал ручками и пристально глядел на шкалы приборов. Дюрелл сел и выглянул наружу. Там расстилался лунный ландшафт.

Он увидел длинную унылую вереницу уродливых скал и горных гряд, которая тянулась к зубчатому горизонту. Небо было чернее черного, а звезды светили как фары и были величиной с кулак Дюрелла. Проплывавший над горизонтом огромный расплывчатый сине-зеленый земной шар, нежный и лучезарный, окаймленный золотом, представлял собой самое прекрасное зрелище.

— Как я сюда попал? — шепотом спросил он.

— Мне пришлось погрузить вас в медитацию. Состояние ваших умственных способностей внушало опасения.

— Оно и сейчас внушает. Что вы со мной делали?

— Вы выполняли мои указания. Не волнуйтесь. Вы голодны? У нас есть все, что нужно на неделю.

— Это тот самый купол, которым вы с Таней пользовались в первом полете?

— Да. В некоторых отношениях он напоминает научные базы, выстроенные разными странами в антарктических льдах. Мы здесь занимались исследованиями. Как видите, тут есть все необходимые системы жизнеобеспечения. Мы в абсолютной безопасности. Я должен провести ряд простых экспериментов, а вы можете наблюдать. Наша ракета осталась на орбите. Там, — русский профессор указал наружу, — стоит наш «лунный модуль».

Прямо на небольшой возвышенности посреди пыльной равнины расположилась маленькая капсула, напоминавшая жирного паука. Дюрелл долго и пристально глядел на нее. Потом он попытался окинуть взглядом горизонт, а Успенский тем временем вернулся к своим техническим проблемам. Дюрелл не сомневался в реальности происходящего. Он проверил баллоны с кислородом и газоочистители, легонько постучал по пластиковой стенке купола — что заставило Успенского снисходительно улыбнуться — и спросил:

— Что я должен делать?

— Ничего особенного. Я сейчас введу вас в курс дела. Расслабьтесь. Мы друзья. Вы больше не будете насмехаться над тем, что происходит?

— Все это бессмысленно. Где был космодром? Как я туда попал? В последний раз мы с вами виделись на каспийском побережье.

— Все получит объяснение.

— Так почему бы не начать прямо сейчас?

— Потому что сейчас у нас есть задачи поважнее. Вы умеете обращаться с простым компьютером? Да? Вот данные, которые нужно завести в него для полета домой. В 17 часов мы должны попытаться выйти на телевизионную связь с Москвой. Еще многое нужно успеть сделать. Мы действительно в безопасности, но наша безопасность зависит от упорной работы. У меня останется слишком мало времени для отдыха и сна.

Дюрелл махнул рукой в сторону лунного ландшафта.

— Можно мне пойти туда прогуляться?

— Нет. Хоть мы и в скафандрах, наши ресурсы, как вы должны понимать, ограничены. Жаль, конечно. Пока лунную базу не расширят и не укомплектуют постоянным персоналом, досужие осмотры достопримечательностей исключаются. — Успенский холодно взглянул на Дюрелла. — Что это вы на меня так смотрите, Сэм?

— Почему вы взяли меня с собой в этот полет?

— Чтобы убедить в правоте Тани. Я предлагал и более легкие способы, но этот сочли наилучшим.

— Но при этом приходится следить, чтобы я вас не укокошил и не взял командование на себя, так? — спросил Дюрелл.

Успенский засмеялся.

— Это стало бы самоубийством. Разве вы знаете, что нужно делать, чтобы остаться в живых?

— Нет. Но я не верю, что все это — реальность, — не сдавался Дюрелл.

— Ущипните себя. Это достаточно реально.

Время то внезапно останавливалось, то возобновляло свой бег. Интересно, были ли наркотики в пище, которую выдал ему Успенский? Но русский профессор ел из таких же тюбиков, пил ту же воду. Иногда Дюреллу казалось, будто он спал намного меньше, чем показывал хронометр. А в другой раз, очарованный наружным пейзажем, он долго глядел на то, что здесь можно было назвать днем — вид изменялся медленно; тени, черные как ночь, удлинялись, постоянно спускаясь вниз по склону вулкана, и скользили по валунам, которые были разбросаны по равнине. В такие моменты, посмотрев на хронометр, он выяснял, что прошли лишь минуты. Дюрелл не мог понять себя. Все ощущения были неверными. Однажды им вдруг овладела безумная идея, он стал изучать переходной шлюз их крошечного купола — тот, казалось, уменьшался с каждым «днем» — и задумываться, сможет ли он его открыть внезапным стремительным броском, так, чтобы захватить Успенского врасплох. Чем больше Дюрелл об этом думал, тем заманчивей это казалось. Он должен выбраться из пузыря. Он должен шагнуть на эту бесплодную, враждебную равнину, которая простиралась до чернильно-черного горизонта. Это было важно. Он не смог бы объяснить, почему это важно, но он должен был избавить себя от беспрерывной, бездумной работы, которую поручал Успенский, от бесконечного верещания радиоканала Земля-Луна, от гула компьютеров. С помощью лопат, щипцов, пинцетов и совков, выступающих из купола, они получали образцы почвы и камней. Они наблюдали звезды, следили за Землей, измеряли интенсивность света в разных плоскостях и наползавших на них теней, составляли и вычерчивали карты, строили графики и диаграммы, делали бесконечные фотографии, анализировали поверхностную пыль, ели, пили и спали.

Он должен был выйти отсюда.

Несмотря на предупреждение профессора Успенского, ему не приходило в голову, что открыть шлюз равносильно самоубийству. Он проявлял безрассудство, дарованное самой Луной. Ждал, когда Успенский отвлечется. И наконец решился.

Но в тот миг, когда он подскочил к панели управления, Успенский поднял глаза и пронзительно закричал:

— Нет, Сэм!

Пальцы Дюрелла ухватились за кронштейн, скреплявший металлический каркас пластикового купола. Успенский чем-то запустил в него, снова закричал, затем послышался свист, внезапными спазмами свело ноздри и горло и острой болью обожгло легкие. Казалось, он слепнет. Все постепенно исчезало, уносясь в безвоздушное небытие.

Собрав последние силы, он открыл шлюз и вывалился наружу.

Открыв глаза, он сразу вспомнил, что совершил далекое и стремительное путешествие. Солнечный свет ослепил его. Все тело болело, словно его безжалостно измолотили. Дюрелл почувствовал под собой жесткую поверхность и чем-то знакомый смердящий запах, ударивший в ноздри. Он медленно повернул голову, чтобы палящее солнце не било в глаза. Солнце стояло высоко, но Дюрелл смотрел на него сквозь какую-то большую круглую дыру, напоминавшую окуляр гигантского телескопа. Поначалу он было решил, что находится все еще с Успенским, возможно в космическом корабле. Потом осознал, что это не так. Под ним был песок, и на зубах был песок, а на деснах запеклась кровь. Он обливался потом.

И к тому же он был раздет.

Он ощупал рукой свою грудь, живот, ноги. Спустя какое-то время, вдоволь наслушавшись биения своего сердца и испытывая жестокую жажду, приподнялся на локте.

И сразу же узнал место.

Он оказался в яме у Хар-Бюри, в пустыне Дашт-и-Кавир.

Молодой тигр, развалившийся в тени у входа в пещеру, глядел на него, сопя от жары.

Таня сидела напротив, и ее глаза, как и глаза тигра, были неотрывно прикованы к нему. Как будто ничто не изменилось с того момента много дней — или недель? — назад, когда он впервые ее здесь увидел. Все вернулось на круги своя, кроме одного.

Сделав над собой усилие, он обратился к девушке.

— Меня зовут Сэм Дюрелл, и я был на Луне, — произнес он.

15

Она вскинула голову, ее светлые волосы подобно лениво текущему меду медленно заструились вокруг опаленного солнцем овального лица. Лишь слегка раскосые глаза говорили о восточном происхождении ее матери. Таня смотрела на Дюрелла с беспристрастностью ученого. На сей раз она была одета в обтрепанные шорты, лифчик с завязками на шее и кожаные сандалии. Она довольно нелепо украсила себя камнями, которые в прошлый раз он видел в сундуках за пещерой тигра. Тяжелые золотые цепи и колье свисали с шеи, на руки были нанизаны массивные браслеты, на пальцы — кольца. Она казалась ребенком, совершившим набег на магазин бижутерии и совершенно не имеющем понятия о вкусе.

— Иди сюда, — сказала она по-русски. — Садись рядом со мной. Нужно спрятаться от солнца, или оно тебя убьет.

— Давно я здесь?

Она улыбнулась, не разжимая губ. Просто растянула рот, сделав ямочку на подбородке.

— С тех пор, как вернулся с Луны.

— О!

— Узнаешь это место?

— Я его помню.

— В тот раз ты не прикончил тигра.

— Да, теперь вижу.

Дюрелл поглядел на зверя. Огромные зеленые злые глаза ни разу не мигнули. Зевая, тигр продемонстрировал свой длинный язык, потом облизнулся. Он лежал на своем излюбленном месте, где легкий поток воздуха теребил мех на его шее. Должно быть, ворота, через которые Дюрелл вывел когда-то Таню, расположены далеко от входа в пещеру, на другом склоне горы. Дюрелл тяжело вздохнул. Солнце, посылавшее сверху в яму свои лучи, чудовищной тяжестью навалилось на его распластанное тело. Вряд ли он смог бы сейчас пошевелиться. Таня опять его окликнула, прося уйти с солнца. Он перекатился на живот и по-пластунски пополз к ней по песку. Она слегка подвинулась, освобождая место в крошечном секторе тени.

— Ты голоден? — спросила она.

— Да. И еще хочу пить.

— Махмуд появится перед заходом солнца.

— Старый добрый Махмуд!

— Он сейчас осторожен, когда кормит зверей в своем зоопарке.

— И все же кто он?

— Полагаю, прислужник Хар-Бюри.

— Ты видела отца? Знаешь, что он тоже где-то здесь?

— Я его не видела, — ответила Таня.

Дюреллу приходилось тратить слишком много сил, чтобы разговаривать, и даже чтобы просто обдумывать вопросы. Он ощущал боль во всем теле и странную затуманенность воспоминаний и потому решил передохнуть. Интересно, чем его пичкали? В том, что с ним произошло, не было ничего сверхъестественного. Дюрелл считал, что всему должно найтись логическое объяснение.

— Не двигайся, — спокойно предупредила Таня. — Позволь тигру тебя обнюхать.

Тигр встал, потянулся и неслышно двинулся к ним из пещеры, раскачивая низко опущенной головой и не сводя с них сверкающих настороженных глаз. Он долго стоял над Дюреллом, приблизившись настолько, что можно было пересчитать все усы на его громадной морде. Дюрелл оглядел яму в поисках оружия, но не нашел решительно ничего, даже булыжника или камешка. Зверь заворчал, качнул массивной головой, чтобы взглянуть на Таню, и так же неслышно отправился назад в свое логово.

— Ты быстро учишься, — криво усмехнулась Таня.

— Это к вопросу о собаках Павлова?

— Да, из той же оперы.

— Но ты слишком дорого стоишь, чтобы подвергаться подобной опасности, — заметил Дюрелл. — Почему они так с тобой обращаются?

— Думаю, чтобы заставить меня с ними сотрудничать.

— Хар-Бюри так отчаянно хочет, чтобы ты заговорила?

— Он хочет, чтобы я с ним сотрудничала, — повторила она.

— А как же риск, которому ты подвергаешься рядом со зверем?

— Я ведь жива, — просто ответила она. — Думаю, в последний момент меня всегда спасут.

Дюрелл указал на край ямы.

— Что там?

— Не знаю. Я никогда не была наверху.

— Как ты здесь опять очутилась?

— Какой ты любознательный! Ты наверняка очень крепок телом и душой.

Она с профессиональным интересом оценила его физические данные. И снова улыбнулась, не разжимая губ. Дружелюбием в улыбке и не пахло.

— Я сделала все, что могла. Знаю, ты ехал в том же грузовике, где я спряталась. Там было оружие. Когда мы приехали в деревню, я выбралась из машины, украла одежду кочевницы и с караваном курдов отправилась на север. Я знала, что и ты, и те другие охотитесь на меня. Но полагала, что на какое-то время я в безопасности. А вчера они продали меня. Как рабыню. В социалистическом обществе нельзя даже вообразить такую первобытную дикость. Они продали меня Хар-Бюри — и вот я снова здесь. Как видишь, все мои усилия пошли прахом. Но отец придет за мной. Я уверена, советское посольство найдет и спасет меня.

— Тебе не хочется в Пекин?

Она покачала головой.

— Нет. Они наши враги.

— Включая твою мать, мадам Ханг?

Несмотря на жару, по ее телу пробежала дрожь.

— Я скорее умру, чем вернусь к ней.

— Ты сейчас совсем другая, — сказал он мгновение спустя.

— Что ты имеешь в виду?

— Вполне спокойная и рассудительная.

— Разве раньше я такой не была?

— Казалось, что ты в самом деле сошла с ума.

— Потому что настаивала, что была на Луне?

— Да.

— Но ты теперь тоже знаешь правду.

«Меня зовут Сэм Дюрелл, и я был на Луне», — произнес он.

Таня улыбнулась.

— Да, это неплохо.

Больше она ничего ему не сказала. Жара изматывала, и сил у них хватало только дышать. Дюрелл лежал, упираясь спиной в вогнутую стенку ямы, и разглядывал сверкающие лучи, отбрасывавшие на круге пола черные дуги теней. Он не мог вспомнить, что же последовало за борьбой с Успенским. Дюрелл остался этим доволен, ибо подтверждались его догадки. Но внутри образовалась странная пустота, будто он лишился важной части своей личности, утратил ее целостность. Это огорчало его больше, чем все остальное. Пытаясь критически осмыслить космический полет, лунный купол и все прочее, Дюрелл ощущал какую-то особенную вялость и желание примириться со случившимся без лишних вопросов. Он силился вспомнить одну за другой детали снаряжения и приборов, чтобы восстановить и сохранить в памяти нужные картины. Хотелось сравнить свои воспоминания с Таниными, но та как-то отдалилась, хотя сидела рядом с ним на дне ямы. Каждым своим жестом и даже осанкой она давала понять, что до сих пор считает его врагом.

Дюрелл подумал о Лотос, маленькой китаянке — служанке мадам Ханг. Та совсем другая. Удалось ли ей связаться с Ханниганом? Дипломатический прием на вилле Рамсура Сепаха остался далеко в прошлом. Дюрелл начал прикидывать, сколько же времени действительно прошло с тех пор. По меньшей мере неделя, решил он. А скорее всего даже две. Ханниган уже должен был его отыскать. Но внезапно в голову закралась мысль, от которой мороз прошел по коже. Как мог Ханниган его найти, если он был на Луне?

Ближе к вечеру, когда Дюрелл почувствовал, что не вынесет дольше жажды, из пещеры выбрался тигр и принялся безостановочно мерять шагами окружность ямы. Таня, которая было уснула, тоже поднялась и принялась расхаживать взад и вперед. Они дошли до ручки, — подумал Дюрелл. Но глядя на красивую девушку и лоснящегося зверя, он почти не замечал разницы в их поведении.

— Таня! — позвал Дюрелл.

Она недовольно обернулась.

— Да?

— Кто доставил меня сюда?

— Конечно же, Махмуд.

— А как он это сделал?

— Не понимаю.

— Он втащил меня через пещеру? Или спустил сверху?

Она задумалась.

— Через пещеру.

— Это хорошо, — протянул Дюрелл.

— Но зверь тебя туда не пустит.

Дюрелл покосился на мягко ступавшего тигра.

— Спасибо за напоминание.

— Уже пора есть, — сказала Таня.

— Я заметил. Махмуд опаздывает?

— Нет. Просто мы — то есть тигр и я — стали нетерпеливы.

Когда тень от заходящего солнца покрыла половину вогнутой стены, над верхним краем ямы показалась голова. Тигр зарычал. Девушка остановилась и покорно присела на корточки. Дюрелл не двигался. И голова наверху тоже не двигалась. Все, что мог разглядеть Дюрелл, — это круг темнеющего неба и круглое лицо в какой-то тряпке, вглядывающееся в него.

Затем послышалось хихиканье.

— Хэй, американец!

— Привет, Махмуд.

— Ты голоден?

— Немного.

— А пить хочешь?

— Я смотрю, ты очень гостеприимен.

— Хо-хо… Какой потешный американец! Такой вежливый!

— Давай корми и не морочь голову, — осадил его Дюрелл.

— О, ты в воинственном настроении, да?

— И передай Рамсуру Сепаху, что я хочу его видеть.

— Хэй?

— Тогда Хар-Бюри.

— Надо, чтобы пришло время.

— Я расскажу ему все, что он хочет.

— Он и так все знает, он близок к Господу, благочестив и милосерден. Хотя тебе этого не понять.

— Ты просто передай.

— Хо-хо.

Дюрелл внимательно следил за тем, как Махмуд готовился спускать пищу и воду. Тигр зарычал и ускорил шаги. Сейчас его не следовало раздражать. Дюрелл оценил глубину ямы, служившей когда-то водяным резервуаром, по меньшей мере в сорок футов. Теперь, когда исчез слепящий свет солнца, он разглядел, что она была искусно сооружена древними мастеровыми из округлых, тщательно подогнанных друг к другу блоков из песчаника, сглаженных временем. Послышалось звяканье цепи, которую Махмуд перебирал обеими руками, и ведро пошло вниз. Тигр остановился посреди ямы, глядя вверх горящими глазами. Цепь была тяжелой и прочной. Дюрелл не собирался прыгать на нее, как Таня, которая таким образом обзавелась веревкой перед своим побегом. Казалось, что урок Махмуду впрок не пошел. Ведро спускалось вниз, беспорядочно раскачиваясь. То и дело оно задевало стенки резервуара, и вниз сыпались песок и пыль. Дюрелл старался не выдавать своего интереса. С голыми руками, без всякой надежды на инструмент…

Внезапно, когда Таня встала, он увидел то, в чем нуждался. И позволил себе расслабиться.

Когда цепь спустилась футов на десять от дна ямы, Махмуд вдруг рванул ее, опрокинул ведро и бесцеремонно вывалил еду на песок. Тигр, урча, двинулся к ней и стал заглатывать куски мяса. Ведро начало медленно подниматься. Возникла долгая пауза. Таня замерла в блеске своих жемчужин, драгоценных камней и золотых браслетов. И вот снова показались руки Махмуда, и два маленьких бурдюка из козьих шкур, булькнув, полетели вниз. Они шлепнулись рядом с тигром, который, по-видимому, уже настолько к этому привык, что даже не оторвался от еды.

— Это нам, — объяснила Таня. — В одном бурдюке вода. В другом — мясо и остальная еда.

— Только после вас, — предупредил Дюрелл.

Тигр решил удалиться и утащил с собой серый ломоть мяса, оглянувшись на Дюрелла перед тем, как исчезнуть в пещере. Дюрелл наблюдал, как девушка раскрыла кожаные бурдюки, как достала две чашки и налила в них поровну какую-то жидкую кашу. В бурдюке поменьше была вода, мутная и теплая. Дюрелл пил бережно, маленькими глотками, вначале прополоскав рот.

— Давно я здесь, Таня? — спросил он.

— Не знаю. Я спала. Когда я проснулась, ты уже был здесь, — ответила она, не глядя на него.

— Сегодня утром?

— Думаю, вчера.

— У меня был жар, я бредил?

Она покачала головой. Густые волосы всколыхнулись и зацепились за ожерелья, она стала их нетерпеливо распутывать, уделив мелкому происшествию слишком много внимания.

— Ты сказал только то, что сказал. Ты тоже был на Луне.

— Ты видела отца, Таня?

— Нет.

— Но он здесь, ты же знаешь.

— Почему ты так уверен?

— Его тоже содержат здесь в заключении. Мы долго пробыли вместе. — Дюрелл костяшками пальцев поскреб свою бороду и попытался оценить, когда же он последний раз брился. Пожалуй, недели две назад. — Ты не хочешь помочь отцу? Не хочешь отсюда выбраться?

— Это безнадежно.

— Нет ничего безнадежного.

— Ах да, ведь американцы — неисправимые оптимисты.

— Что делает тигр после еды?

— Он спит, и мы поступим точно так же.

— В пещере?

— Да, он остается в пещере.

— Хорошо, — протянул Дюрелл. — Дай мне, пожалуйста, один из твоих браслетов.

Она сразу отпрянула назад, напоминая жадного ребенка.

— Нет. Они мне нравятся. С ними легче скоротать время.

— Только они могут хоть как-то заменить нам инструменты. Ты же образованный человек и умеешь логически решать проблемы. А теперь призови свой врожденный здравый смысл и помоги мне.

Она сгребла свои ожерелья в охапку.

— Как мы сможем спастись?

— Яма в древние времена была бассейном для воды. Кочевники в пустынях часто используют такие хранилища вместо жилья, и многие из них соединены подземными переходами. В дальних пещерах мы можем отыскать еще один проход, который окажется выходом наружу.

— Это только предположения, — разочарованно протянула Таня.

— Ничего другого предложить не могу.

— А зачем тебе мои драгоценности?

— Чтоб долбить и скрести. Стены выложены из мягкого камня. Нам под силу отковырять столько, чтобы сместить один-два блока. Но ногтями мы работать не сможем.

Она вздернула подбородок.

— Ни к чему так настойчиво меня уговаривать. Я не дура. И могу думать не хуже тебя.

— Тогда попытаемся. Ты можешь приручить тигра?

— Нет. Я… я стараюсь держаться от него подальше.

— Ладно, пусть он станет моим приятелем.

— Он убьет тебя.

— Все равно мы умрем, если здесь останемся, — возразил Дюрелл.

Зверь вытянулся у входа в пещеру, преграждая путь внутрь. Он разделался с мясом и теперь отдыхал, положив громадную голову на лапы и разглядывая Дюрелла. Тот, не обращая на него внимания, обходил яму, изучая стены. Потом он взял чашу, набрал в нее воды и направился к тигру. Зверь тут же поднял голову и зарычал. Дюрелл успокаивающе заговорил с ним, поставил чашу на землю и удалился. Тигр сверкнул глазами, встал и шумно вылакал воду.

— Теперь дай мне свои ожерелья, — сказал Дюрелл Тане. Та принялась их снимать, и он продолжил: — Попытайся скрепить их друг с другом, соедини их в такую длинную цепь, какую только сможешь. Выбирай самые крепкие. Добавляй туда браслеты и все что есть.

— У меня никогда раньше не было украшений, — вдруг пожаловалась она.

— Это сокровища Али-Бабы, а не твои, — возразил Дюрелл.

Пока солнце садилось, Дюрелл все ближе придвигался к зверю. Под конец ему было позволено сидеть от него не дальше четырех футов. Пока ночная тьма не заполонила пещеру, Дюрелл смог заглянуть в тоннель позади тигра. Ворота, через которые в прошлый раз он вошел и потом скрылся с Таней, наверняка сейчас под надежной охраной. Но его интересовали маленькие боковые пещеры и тоннели, которые он тогда едва осмотрел. У Дюрелла не было того бодрого оптимизма, который он пытался вселить в Таню. Но кроме оптимизма, у него сейчас вообще ничего не было.

Сумерки, словно приливная волна, заполняли яму. Таня сказала: «Вот что у меня получилось», — и протянула ему цепочку из драгоценностей длиной в три фута. Он осмотрел ее, гадая, смогут ли соединенные вместе браслеты и ожерелья выдержать его вес. Золото было мягким, нити — тонкими. Но больше рассчитывать не на что. Дюрелл спокойно заговорил со зверем. Тигриный хвост дергался и громко шлепал по песку. Дюрелл снова наполнил чашу водой из бурдюка и на этот раз поместил ее в противоположной стороне ямы. Тигр не шевелился. Казалось, больше он пить не хочет. Дюрелл чувствовал холод надвигавшейся ночи, усиленный его наготой и множеством болевых точек по всему телу.

— Он не даст нам войти, — не унималась Таня.

— Ты слишком легко готова сдаться.

— Я через слишком многое прошла и устала.

— Я был там же, где и ты, — усмехнувшись, парировал Дюрелл. — Но ведь ты не станешь это обсуждать, верно? Ты хоть знаешь, что на самом деле с тобой произошло?

— Думаю, да.

— Но ты не доверяешь мне и не хочешь говорить об этом?

— Ты американский шпион. Я не могу тебе доверять.

Никогда не встречал такой несговорчивой и подозрительной женщины, — подумал Дюрелл и хотел уже отвернуться, но внезапно из пещеры вышел тигр и прошествовал к чаше на противоположном конце ямы.

— Двигайся спокойно, но быстро, — скомандовал Дюрелл.

Взяв Таню за руку, он миновал место, где только что лежал тигр, и вошел в пещеру. Таня дрожала. Он тянул ее за собой. Запах тигриного логова был непереносим. Тигр зарычал и кинулся вслед за ними.

— Стоп, — скомандовал Дюрелл Тане.

Они замерли во мраке и зловонии. Из-за наготы Дюрелл чувствовал себя беззащитным. Он не шевелился и только покачивал взад-вперед цепочкой из камней. Глаза тигра стали двигаться в такт колебаниям, и Дюрелл приостановил маятник. Они с Таней миновали привычное лежбище тигра, и сейчас зверь оказался между ними и ямой. Из тигриной глотки слышалось урчание. Таня вздрогнула.

— Он на нас бросится.

— Нет.

— Его же натаскивали, как сторожевого пса.

— Но он к нам привык. Приучился находиться рядом с нами. — Тигр внезапно опушился на брюхо, положил голову на песок и уставился на них. Дюрелл немного расслабился. — Все в порядке.

— Мы м-можем идти? — шепотом спросила Таня.

— Ничего другого не остается, нужно попробовать.

Они двинулись в дальний конец темной пещеры. Тигр еще немного поурчал, облизнул челюсти, зевнул и остался лежать.

Вот что называется дрессировкой, — подумал Дюрелл. Имел он при этом в виду Таню.

16

Вечерний свет не проникал во мрак пещеры, так что Дюрелл сейчас не отказался бы от лампы Аладдина. Пещера — часть их тюрьмы — была создана самой природой; веками сочившаяся вода образовала в скале пустоты, которые служили еще древним людям. Когда они медленно пробирались в тоннеле, кроме тихого шороха их шагов, не раздавалось ни звука. После поворота вправо оставалось примерно сорок футов до железных ворот, сквозь которые он вошел в прошлый раз. Миновав поворот, за железными решетками Дюрелл разглядел мерцание вечерних сумерек.

— Сезам, откройся, — мрачно пошутил он.

Заклинание не подействовало. Дюрелл осторожно приблизился к воротам, опасаясь возможных часовых. Новые засовы и висячие замки придали препятствию надежность. Он немного постоял, вдыхая прохладный воздух пустыни, долетавший из крошечной долины. Казалось, много воды утекло с тех пор, как он впервые появился в этом саду Искандера, чтобы забрать Таню. Теперь он уже усомнился, что на этот раз все получится так же просто и удачно.

— Видишь, все бессмысленно, — шептала Таня. — Нам удалось миновать тигра, но для чего?

— Может быть, просто для того, чтобы найти мне пару штанов.

Впервые ее лицо осветила неподдельная улыбка. Дюрелл отвернулся от ворот и двинулся назад, пока из-за поворота вновь не показался тигр. Отсюда боковые помещения были едва видны. В первом слева находились сундуки с драгоценными камнями и одеждой. Вероятно, — подумал Дюрелл, — эта сокровищница Хар-Бюри предназначалась для оплаты мятежа и сложилась из пожертвований тысяч сторонников, которых обманывали и запугивали, чтобы те решились отказаться от своих мизерных ценностей. Но его удивило, что Хар-Бюри хранил свои богатства в пещере-тюрьме. Возможно, только здесь он мог обезопасить клад от алчности своих соратников. На быструю и легкую добычу, — думал Дюрелл, — всегда найдутся желающие.

Сундуки были из прочного дерева, крышки окованы железом. Дюрелл не обратил внимания на драгоценности, еще не прихваченные Таней, и повернулся к одежде. Там были вышитые шелковые женские платья, которые он игнорировал, с усмешкой покосившись при этом на девушку. Но зато в другом сундуке он обнаружил настоящие сокровища. Дюрелл выбрал себе рубашку и брюки по росту и почувствовал себя рядом с Таней гораздо увереннее. Он не отказался бы и от арсенала с оружием, но такое везение было слишком неимоверным. Оружия не нашлось.

— Почему здесь хранится военная форма? — спросила Таня.

Дюрелл приколол на погоны звездочки полковника.

— Настоящее имя Хар-Бюри — Рамсур Сепах. Он готовится к военному перевороту. Своих ставленников он оденет в армейскую форму, введет их в Тегеран — и никто не успеет сообразить, что опорными пунктами командуют подставные офицеры.

— Но где они возьмут оружие?

— У Та-По и мадам Ханг.

— Да… Картина выстраивается логичная.

— Ты тоже прекрасно туда вписываешься. Когда ты впервые заявила о себе, блуждая по окрестностям и всем подряд объясняя, кто ты на самом деле, Хар-Бюри решил, что тебя можно продать Та-По за немалую цену в виде военной и идеологической помощи. Вот почему он так стремился тебя заполучить. Вот почему он держит тебя здесь.

— Но я не представляю для Китая никакой ценности.

Он пытался разглядеть в темноте озадаченное выражение ее лица. Она кусала губы.

— Мы оба это знаем, и отец твой знает тоже, — кивнул Дюрелл. — Но, возможно, остальные не в курсе. — Он сделал паузу. — Ты уже отошла от всего этого?

— Моя голова забита самыми противоречивыми воспоминаниями, — пожаловалась она. — Интересно, почему тебе удалось справиться с последствиями быстрее, чем мне?

— Потому что я догадывался с самого начала. Пойдем дальше. Нужно многое успеть, а в запасе у нас только ночь.

— Дюрелл…

Остановившись, он обернулся. Ее светлые волосы притянули к себе весь тусклый свет в пещере и превратились в сияющий ореол вокруг прекрасного лица.

— Дюрелл, мне нужна помощь…

— Знаю.

— Только отец может мне помочь.

— И он здесь. Мы его найдем.

У него не было того оптимизма, который он демонстрировал. Выбраться из пещеры, где хранились сундуки с формой и драгоценностями, было невозможно. Он вернулся в главный тоннель. Поджидавший их тигр тут же зарычал и направился к ним от входа в пещеру. Дюрелл просто не обратил на него внимания. Тогда тигр остановился, громко урча и подергивая напряженным хвостом. Но потом, заключив, что в занятиях его приятелей-заключенных нет криминала, вернулся на свое излюбленное место.

Следующая пещера оказалась более неровной, темной и пустой. Дюрелл ощупал пол, отыскал маленький камешек и подбросил его вверх. Потолка видно не было. Камешек взлетел высоко, ударился о невидимую твердь и отскочил назад, отбив мелкие крошки песчаника.

— Мы в другом водоеме, — заключил Дюрелл.

— Но он закрыт наглухо.

— Нам нужно просто взобраться наверх. Ты это место не изучала?

— Нет. Я боялась тигра.

Дюрелл стал старательно ощупывать стены. Свет сюда почти не проникал, а к тому времени, когда Дюрелл обошел половину пещеры, пропал совсем. Стены образовывали цилиндр меньшего диаметра, чем яма, в которой он пришел в себя. Песчаник оказался мягким и крошился под ногтями, а когда Дюрелл воспользовался цепочкой из украшений, оказалось, что порода соскребается довольно легко. Но он никак не мог найти того, что искал, хотя обошел почти всю окружность. Вдруг его настороженные пальцы наткнулись на нечто вроде глубокой выемки в стене, и Дюрелл удовлетворенно хмыкнул.

— Что там? — шепотом спросила Таня.

— То, на что я надеялся. Полагаю, это ступени. Древние кочевники пользовались либо приставными лестницами, либо ступенями, по которым спускались к поверхности воды. Женщины шли вниз и наполняли кувшины и сосуды.

— Но здесь нет ступенек…

— Они за стеной. Если нам удастся выломать несколько блоков…

Как только Таня уяснила задачу, к ней вернулись хладнокровие, работоспособность и энергия. Дюрелл поделил ювелирные украшения поровну, и они на ощупь принялись за работу, расширяя небольшую полость. Поначалу Дюрелл обрабатывал стыки плит; древний строительный раствор легко крошился. Но когда он закончил работу над первым блоком, то не смог сдвинуть его с места. Опустившись коленями на песчаный пол, он стал толкать его, тянуть, раскачивать. Таня пришла на помощь, но все равно ничего не получалось: они не могли вывернуть плиту. Дюрелл вспотел. Тигр в наружном тоннеле забеспокоился. Была полночь. Тяжело дыша, Дюрелл отвалился назад, собираясь вновь приналечь.

— Подожди, — сказала Таня. — Нам сначала надо снять или расшатать верхний блок.

— Но как?

— Сундуки с формой. Они окованы железными полосами. Если нам удастся сбить одну и использовать ее как рычаг…

Прошел драгоценный и к тому же из-за рыскающего вокруг тигра опасный час, пока Дюрелл у удалось отодрать от сундука крышку. Его тяжкое дыхание заглушил необычайно громкий треск ломающегося дерева. Наступая на деревянные обломки, Дюрелл отодрал их от железной полосы и вернулся к Тане, которая продолжала воевать со стеной, усердно расковыривая стыки. Через несколько минут он на ощупь просунул рычаг между блоками и нажал. Сверху послышался скрип, и на них дождем посыпались песок и галька.

— Мы поднимем тревогу, — охнула Таня.

— Тут уж ничего не поделаешь.

Он опять поднажал, и первый — самый трудный — каменный блок отделился от стены. Его быстро оттащили ко входу в пещеру, собираясь воздвигнуть подобие баррикады. Затем Дюрелл вернулся помочь Тане убрать обломки.

— Ты был прав, — прошептала она. — Похоже на лестницу.

За работой они потеряли счет времени. Некоторые плиты, веками подтачиваемые водой, уступали легко. Другие были чрезвычайно неподатливы. Ладони от борьбы с упрямыми плитами начали кровоточить. Но шаг за шагом они продвигались к цели. Старая каменная лестница в стене водоема неуклонно вела вверх. Чем дальше они продвигались, тем легче высвобождались блоки. К счастью, ни один из них не оказался настолько тяжел, чтобы с ним нельзя было справиться, хотя дважды блоки выскальзывали и летели вниз, с глухим стуком врезаясь в темное дно пещеры. Дюрелл хотел дать Тане передохнуть, но она отказалась. Стоило ей согласиться с его доводами, и мысль о побеге ее захватила. Он пока не упоминал о проблемах, поджидавших их после подъема по лестнице. Сверху была каменная или деревянная крышка, и, возможно, справиться с ней не удастся. Даже если они выберутся наружу, там можно наткнуться на все что угодно.

Дюрелл не имел представления, сколько часов миновало, прежде чем он смог коснуться «крыши» водохранилища. В первый миг даже екнуло сердце — он нащупал лишь гладкий камень. Чтобы дотянуться подальше, пришлось убрать груду булыжников со следующей ступеньки.

Он нащупал доску.

Лестница, которую они расчистили, была слишком узка, чтобы Таня могла ему помочь. Он полагал, что они находились на высоте больше двадцати футов от дна водоема. Случайное падение вниз могло означать конец всему. Когда он опять потянулся к доске, поза его оказалась весьма рискованной. Да, там было несколько досок, скрепленных поперечиной, которая казалась рассохшейся и хрупкой. Величину и вес крышки он определить не мог.

— Отдохнем немного, — шепнул он Тане.

Она опустилась на одну ступеньку и положила голову ему на колени — первое проявление слабости, которое она себе позволила. Мышцы Дюрелла дрожали от усталости. Он хотел увидеть ее лицо, но тьма была настолько плотна, что хотя они касались друг друга, но ничего не видели. Когда она заговорила, голос был так напряжен, словно ей потребовалось все самообладание, чтобы удержаться от рыданий.

— Я так устала, Дюрелл.

— Ты была восхитительна, — он коснулся ее длинных шелковистых волос.

— Нет, я была холодной, бесчувственной скотиной. Наверное, я заслужила весь тот кошмар, в который попала. Но почему мой отец и все остальные так со мной поступили? Вся эта муштра, и тесты, и тренировки перед полетом на Луну… Это было так тяжело, так трудно! Я себе говорила, Дюрелл, что ученый не может позволить себе роскошь быть женщиной. Но я — я хочу быть женщиной, Дюрелл. А сейчас уже слишком поздно.

— Давай не раскисать, — мягко предложил он.

— За что мы боремся? Пусть я останусь у них. Пусть они узнают правду. Почему ты все это не бросишь?

— Не знаю. Я должен — и все!

— Для американца ты совсем неплохой человек.

Он тихо хмыкнул.

— Не лучше и не хуже других.

— Я хочу плакать, но не могу, — призналась она минуту спустя. — Сколько себя помню, никогда у меня глаза не были на мокром месте. Папа всегда говорил, что я должна стать взрослой и использовать свой ум на благо страны. Я считала, это и есть самое большое счастье. А сейчас на глаза наворачиваются слезы.

— Если ты заплачешь, ничего страшного не случится.

Она внезапно задрожала.

— Ой, мне так холодно!

Дюрелл тоже ощутил легкий озноб. По затылку и спине текла струйка холодного воздуха. Он внезапно решил устроиться понадежнее, и Таня убрала голову с его колен. Дюрелл посмотрел вниз, в черноту ямы. Дна видно не было, но ему показалось, что внизу тускло мерцают два светящихся зеленых изумруда. Злобные глаза тигра были направлены прямо на них. Дюрелл сказал Тане, чтобы та сидела спокойно, а сам сжался в комок на узкой ступеньке, послюнил пальцы и протянул в темноту руку. Да, оттуда сквозил холодный ночной воздух. У Дюрелла вновь воскресла надежда. Взяв железку, он ткнул ею в деревянную крышку над водоемом. Поначалу ничего не случилось. Он давил изо всех сил, пока тело не стало протестовать, едва не потеряв равновесия. Пришлось остановиться и передохнуть.

— Что случилось? — поинтересовалась Таня.

— Полагаю, мы сможем отсюда выбраться.

Он возобновил попытки. Послышался слабый скрип и треск выдираемого из сухого дерева гвоздя. Холодный воздух внезапно хлынул в перепачканное лицо. Он чихнул из-за попавшей в нос пыли, потом последний раз приналег. Таня ухватила его сзади за плечи, чтобы поддержать, пока он своим рычагом будет отдирать доски. Что-то хлопнуло, натужно заскрипело, одна из досок оторвалась и полетела вниз — туда, где стоял не сводящий с них глаз тигр.

Дюрелл сразу дотянулся до отверстия, ухватился за край и оттолкнулся от ступеньки вперед и вверх. Его ноги болтались над черной бездной. Над ним порывами проносился ледяной воздух. Он качнулся, подтянулся на руках, грудью навалился на край доски и, оттолкнувшись руками, дважды перекувыркнулся, прежде чем смог остановиться.

Не меньше минуты он лежал, глядя на лунный серп, проплывавший над ним в ночном небе.

17

Со временем силы к нему вернулись, но он не двигался, а только глядел вверх на менявшее цвет небо. Повернув голову, он заметил у горизонта бледно-серую полоску. Приближался рассвет. Они провозились всю ночь, расчищая древние ступени и выход из хранилища.

Холодный ветер гнал над ним пыль и скорбно завывал среди покосившихся древних колонн и развалин. Он развернулся головой к краю хранилища и, лежа ничком, стал вглядываться вниз.

— Таня!

— Я здесь. Но у меня по-твоему не получится. Сил не хватит.

Голос ее доносился словно из бездны, хотя их разделяли всего несколько футов.

— Наверное, лучше, если ты оставишь меня здесь. Я подожду.

— Нет. Попробуй дотянуться до меня рукой.

Бледная Танина рука показалась из темной дыры. Дюрелл потянулся, но не достал ее пальцев, вытянулся еще — и обхватил ладонью ее запястье.

— Когда я потяну, — шепнул он, — бросай ступеньку и повисни на руке.

— Я упаду! — у нее перехватило дыхание.

— Другой рукой ухватишься за край доски. Но все одним движением. Поняла?

— Позволь мне остаться здесь.

— Отступать уже некуда. Начали!

Он сильно потянул ее запястье, пока страх не успел ее парализовать. Она тихонько вскрикнула и вдруг повисла на его руке, едва не стянув его обратно в яму. Но тут ее свободная рука взметнулась вверх, Дюрелл перехватил ее и, напрягая все силы, подался назад. Ее тело больно царапали острые края расщепленных досок. Но вот показались голова и плечи. Тащить ее Дюрелл перестал только тогда, когда сам смог подняться на колени, а Таня, вырвавшись из ямы, упала на песок.

Они были свободны.

Снизу донесся злобный рык разочарованного тигра, который осознал вдруг, что его подопечные сбежали.

Под предрассветным небом разносились раскаты тигриного рева. Дюрелл выругался и помог девушке подняться на ноги. Она оперлась на него, дрожа от разгулявшегося ледяного ветра с гор.

Они стояли на настоящей террасе, а внизу, в складках горного хребта, лежала маленькая долина, которую Дюрелл обнаружил при своем первом появлении здесь. Терраса, приподнятая над поверхностью, напоминала своей формой нос гигантского корабля. Под слоем песка, нанесенного сюда с гор, еще можно было разглядеть огромные стертые временем плиты пола. Остатки колоннады рухнувшего храма проступали на фоне ночного неба. Время не пощадило даже этих массивных колонн; всюду валялись крупные обломки резных фронтонов. Аллея оснований колонн сворачивала влево, и Дюрелл с девушкой направились туда. Ярдах в пятидесяти от того места, где они выбрались из пещеры, обнаружилось круглое отверстие первой ямы, служившей им тюрьмой. Девушка задрожала и отпрянула назад.

— Где мы? — шепотом спросила она.

— В саду Искандера. Согласно легенде, дворец и крепость построены Александром. Хотя это больше похоже на работу древних персов.

— Почему же никто не обнаружил его раньше?

— Большую часть Дашт-и-Кавир никогда не исследовали. Думаю, что когда-нибудь, возможно достаточно скоро, тут организуют аэрофотосъемку и ликвидируют все белые пятна. Но пока этого нет, для штаба мятежа здесь отличное место.

— Но я никого не вижу.

— Будем надеяться, что так пока и будет продолжаться.

Дюрелл захватил с собой железную полосу, которой пользовался словно рычагом, ломая крышу водоема, и сейчас оценивающе взвесил ее в руке. Слабовато оружие против тех, кого можно тут встретить. Разочарованный тигр в пещере на минуту умолк, но потом взревел с новыми силами. Зверь проводил их до первой ямы и теперь метался по кругу глубоко внизу.

На востоке появились розоватые отблески будущего рассвета. Дул холодный ветер, оплакивая разрушенный храм, среди обломков которого они оказались. В бледном утреннем свете Дюрелл разглядел тропинку, протоптанную Махмудом за то время, пока тот регулярно таскал воду и еду тигру и им самим. Она исчезала из виду за развалинами невысокой стены. В отблесках зари Дюрелл стал рассматривать скалу, вздымавшуюся над широким основанием их треугольной террасы. Таня взяла его за руку. Ее пальцы были холодны как лед.

— Мы сможем спуститься вниз?

— Нет. Во всяком случае, не сейчас.

Он повел ее по тропинке, уводившей в сторону от ямы. Тигриный рев провожал их, понемногу слабея. Похоже, зверь чувствовал себя одиноко. Когда тропа свернула за край стены, Дюрелл остановился.

В каменном склоне виднелись древние ворота, украшенные крылатыми быками, очертания которых за века сгладил ветер. Здесь могли производить захоронения, и тогда должна была существовать дорога вниз с плато. Возможно, она проходила через долину и через хорошо ему знакомые ворота в пещеру. Но такой дороги было явно недостаточно для крепости, где когда-то размещались тысячи вооруженных людей, жрецы, полководцы и знать.

Дюрелл уже собрался было повернуть за крепостную стену, когда услышал шаркающие шаги, приближавшиеся от ворот в скале. Жестом он велел Тане отойти назад. Шаги явно принадлежали одному человеку. Послышалось бормотание на фарси — недовольство утренним ознобом. Миг спустя из-за руин показалась фигура, шагавшая к яме.

— Махмуд! — негромко окликнул Дюрелл.

Человек в испуге остановился. Поначалу он не заметил Дюрелла с девушкой и вертел головой и так, и этак. На нем была застиранная рубашка, старые брюки и пара отличных армейских ботинок. Дюреллу понравились ботинки. Он все еще оставался босым, к тому же нужно было завершить экипировку. Дюрелл решил недостающую часть позаимствовать у Махмуда.

— Махмуд! — опять позвал он.

И нанес удар.

Махмуд отлетел назад и попытался уползти, извиваясь как змея. Дюрелл, подскочив к нему, увидел брызжущий слюной разинутый гнилозубый рот, готовый поднять тревогу. Дюрелл схватил железную полосу, приставил ее к горлу Махмуда и нажал, сильно, но не всем весом, надеясь заставить его молчать; правда, и этого оказалось достаточно, чтобы Махмуд забился в конвульсиях. При этом ему едва не удалось высвободиться. Тогда Дюрелл опять надавил на железку и прижал корчащееся тело. Хриплое дыхание Махмуда резало ухо, вскоре начались позывы на рвоту. Дюрелл немного ослабил нажим.

— Ты хочешь умереть? — шепотом спросил он.

Глаза Махмуда вылезли на лоб, в них читалась мольба.

— Тогда молчи, — велел Дюрелл.

Он еще немного отпустил железку. Махмуд всосал полные легкие воздуха. От него несло потом, протухшим жиром и луком. Худое лицо с раздутыми ноздрями было покрыто шрамами.

— Как вы… опять выбрались? — прохрипел он.

Дюрелл достаточно знал язык, чтобы понять.

— Аллах помогает правому делу. Где солдаты?

— Солдаты?

— Здесь находятся войска, вооружение и техника, готовые к мятежу.

Махмуд вздохнул.

— Да.

— Где они?

— Внутри горы.

— За этими воротами?

— Да.

— А Хар-Бюри?

— Не знаю.

— Китайцы здесь? Та-По с женой?

— Не знаю.

— А русский профессор?

— Не…

Дюрелл опять приставил железную полосу к горлу Махмуда. Разгорался рассвет; горизонт на востоке окрасился цветом пламени. Высоко в небе, над вершиной горы, кружили грифы.

— Мне бы не хотелось отправлять на тот свет человека, пребывающего в подобном неведении, — спокойно произнес Дюрелл. — У тебя остается последний шанс рассказать правду.

Он опять надавил Махмуду на горло. Тот почти не сопротивлялся. Его тело дергалось во все стороны, руки рассекали холодный утренний воздух. Ноги его свело судорогой. Таня что-то пробормотала, но Дюрелла это не смягчило. Когда глаза Махмуда вылезли из орбит, а язык вывалился изо рта, он перестал давить. Махмуд ухватился за горло. Казалось, он не в состоянии дышать. Дюрелл отодвинулся немного и стал ждать.

— Генерал… Хар-Бюри… казнит меня, — хрипел Махмуд.

— Так он уже генерал?

— Он возглавляет Национальную Освободительную Армию…

— Он здесь?

— Да.

— Уже лучше. А остальные?

— Да, да!

— Расскажи мне, как к ним пробраться.

Махмуд отхаркивался, быстро приходя в себя.

— Они вас разрежут на мелкие куски и скормят грифам. Вас обоих. Вам туда путь заказан.

— Нет, не заказан. Снимай ботинки, Махмуд. Мне они нужны. И поднимайся.

Махмуд повиновался, и Дюрелл с опасением втиснул голые ступни в армейские ботинки. Когда Махмуд с трудом поднялся на ноги, Дюрелл подтолкнул его к воротам.

— Иди первым и показывай дорогу. Если нас остановят или окликнут, я — полковник Авази, получивший приказ генерала Хар-Бюри доставить к нему девушку.

Лицо Махмуда исказилось от ужаса.

— Так не пройдет! Они поймут, что это ложь!

— Это уже твое дело. Если не соврешь убедительно — умрем вместе. Так что старайся вовсю, Махмуд.

Дюрелл похлопал по грязным лохмотьям Махмуда в поисках оружия и извлек нож с длинным лезвием. Солнце уже всплыло над горизонтом, красное и зловещее. Ветер стих. Колонны, возвышавшиеся на плато, отбрасывали длинные утренние тени. К грифам, парившим в небе, присоединились новые.

Когда они приблизились к проходу в скале, тот оказался больше, чем предполагал Дюрелл. В массивную кирпичную кладку были вделаны новые железные ворота. Для прохода была открыта только одна створка. Подойдя ближе, Дюрелл еще раз предостерег Махмуда, и тот, облизнув губы, кивнул покрытой струпьями головой.

Они вошли в большое сводчатое помещение, освещенное голыми электрическими лампочками на проводах, наскоро протянутых по колоннам и потолку. Наверное, здесь когда-то находились археологические ценности, но их давно убрали. Теперь здесь была казарма, полная солдат.

Махмуд остановился, Дюрелл с Таней стали сбоку от него. Дюрелл незаметно кольнул Махмуда острием ножа в левый бок. Большинство солдат спали на многоярусных койках, тянувшихся вдоль каменных стен. Они были в форме, а у стен стояли стеллажи с винтовками, ПТУРСами, пулеметами и минометами. Человек с широкими нашивками сержанта на рубашке, сидевший за столом в дальнем углу зала, сонно зевнул.

— Не останавливайся, — тихо приказал Дюрелл на фарси.

— Я… я боюсь.

— Вперед!

Они пересекли помещение под пристальными взглядами тех немногих солдат, которые бодрствовали на своих койках. Сержант протер глаза, прикрыл ладонью рот и в конце концов небрежно отдал честь полковничьим звездочкам Дюрелла. Его внимание привлекла Таня.

— Доброе утро, полковник… Махмуд, идиот, что ты собрался делать с этой женщиной?

— Г-генерал Хар-Бюри послал за ней, сержант.

Дюрелл с готовностью пояснил:

— Я — полковник Авази, сержант, из египетской армии, союзник генерала.

— Девчонка опасна. К ней нужно приставить охранника.

Дюрелл, решив, что разъяснил происхождение своего акцента, улыбнулся.

— Куда же она может деться? Со скалы?

Сержант ухмыльнулся, показав плохие зубы.

— Я слышал, что она сидит вместе с американским шпионом. Оба они шпионы.

— Времена меняются, сержант, — небрежно отмахнулся Дюрелл. — И это многое для нас усложняет. Не так просто стравить кого-нибудь в своих интересах, так ведь? Но генерал уже, наверное, заждался. Он задержек не терпит.

— Не знаю, не знаю. Я вас раньше не видел, полковник. — Сержант с деланной небрежностью вытащил из стола пистолет. — А что случилось с Махмудом? Он, конечно, только жалкий дурак, но трясется, как перепуганная дворняжка.

На мгновение Дюреллу показалось, что Махмуд сейчас во всем сознается. Он незаметно ткнул Махмуда кончиком ножа. Тот даже подпрыгнул.

— Пустяки, — поспешно ответил Махмуд. — Ночью я плохо спал. Генерал сейчас в ужасном расположении духа.

— Но сегодня в ночь нам выступать. Такое настроение — дурной знак.

— Ему не терпится поговорить с этой девицей, сержант.

— Тогда ладно, — резко бросил сержант. — Проходите.

Махмуд заторопился к выходу из казармы, Таня с Дюреллом следовали вплотную за ним. Сержант зевнул и опять устроился поудобнее на стуле. Ясно было, что Махмуд истратил свои последние резервы на то, чтобы миновать сержанта. Трусость просто лишила его сил. От казармы к сердцевине горы был проложен тоннель-коридор. Когда-то он был частью древних укреплений или гробниц; но современная техника пробурила и расширила полости в горе; стены укрепили бетоном и осветили цепочкой электрических лампочек, работавших от генератора, спрятанного глубоко в каменных недрах. Десяток шагов по тоннелю — и Махмуд схватился за грудь и, переводя дух, прислонился к стене. Он посерел лицом, его тошнило.

— Я не могу идти… идти дальше.

— Ты должен, — твердым голосом приказал Дюрелл.

— Можете убить меня прямо здесь. Перерезать мне глотку. Пронзить мне сердце. Все равно я не могу идти.

— Ты был очень смел, когда сторожил нас в яме.

— Я всего лишь исполнял то, что мне приказывали, — задыхаясь, выдавил Махмуд.

— Ладно. Как попасть к генералу?

— Вниз по тоннелю… Вверх по лестнице… Его личные апартаменты… Штаб-квартира… Много карт… Много офицеров…

Впереди виднелась небольшая приоткрытая дверца. Дюрелл подтолкнул Махмуда вперед и открыл дверь, словно в надежде обнаружить там клад. В помещении хранилось оружие. На полках были аккуратно расставлены ящики с гранатами, пистолетами и пулеметами. Дюрелл втолкнул перепуганного Махмуда внутрь, снял с ящиков веревки, быстро связал его и вставил кляп. Потом взял две гранаты и автоматический пистолет, а еще один пистолет протянул Тане. Она покачала головой.

— Нет. Я никого не собираюсь убивать.

— Если они нас схватят, то разорвут на части.

— Я согласна на бегство без лишнего шума. Стрелять, убивать, бросать бомбы — это не для меня.

Она снова замкнулась в своем холодном одиноком «я». Дюрелл негромко выругался. Длинные светлые волосы окаймляли ее лицо. Рваные шорты выставляли напоказ красивые ноги и великолепную фигуру. Она была ходячим вызовом любому встречному офицеру, стоило тому потерять над собой контроль.

Дюреллу не нравилось, что пришлось бросить Махмуда, но сейчас им было проще без него. Он сунул обе гранаты под рубашку и запер на засов дверь оружейного склада. Последнее, что он там увидел, — блестящие крысиные глазки Махмуда. Не светилось ли в них торжество и злорадство? Дюрелл не был уверен. Через несколько минут это не будет иметь никакого значения.

— Пойдем, — сказал он Тане.

— Но куда мы направимся?

— Для начала отыщем твоего отца.

— Ты все еще утверждаешь, что он здесь?

— Я уверен в этом.

— В плену, как мы?

— Да.

— Тогда дай мне одну гранату.

Они шагали по тоннелю к лестнице, про которую говорил Махмуд. Впереди брезжил дневной свет. Два солдата, стуча каблуками, спускались по железным ступеням, спиралью прорезавшим гору. Они отдали честь полковничьим звездочкам и с нескрываемым любопытством уставились на Таню. Один даже собирался окликнуть их, но другой дернул его за руку, и они поспешно удалились в сторону казармы.

— Чин имеет свои преимущества, — тихо заметил Дюрелл. — Даже ворованный.

Дневной свет проникал сквозь неровное отверстие в скале, через которое можно было попасть в искусно замаскированный наблюдательный пункт — нечто вроде балкона на склоне горы. На них обрушились потоки света и тепла от солнца, сиявшего над пустыней, распростершейся далеко внизу и похожей на топографическую карту. Далеко под ними, прямо у горы, под камуфляжными сетками расположился автопарк с грузовиками, джипами, полугусеничными машинами и даже тремя средними танками. Рамсур Сепах в роли Хар-Бюри все очень толково спланировал. Со своими войсками, переодетыми в форму регулярной иранской армии, он мог завладеть опорными пунктами столицы до того, как поднимется тревога. Здесь были даже орудийные установки 88-го калибра, покоившиеся на своих лафетах. Дюрелл поднял голову и услышал приглушенный треск вертолета. Тот поблескивал металлом и стеклом кабины высоко в бронзовом небе. Ни кружиться над горой, ни спускаться он не стал. Дюрелл следил за ним, пока он не скрылся за склоном горы, а потом коснулся Таниной руки.

Она не шевельнулась.

— Как ты собираешься в одиночку сражаться со всей этой армией?

— Возможно, мы не столь одиноки, как я полагал.

Она насупилась.

— То, что ты затеваешь, не научно. Это идет вразрез с любой логикой. Чего ты надеешься добиться? Ведь здесь целый гарнизон.

— Хотя бы найти твоего отца.

— Думаю, мы погибнем оба, и очень скоро.

— Да, если поднимем лапки кверху. Скоро кто-нибудь обязательно наткнется на Махмуда. Это вопрос времени, и его у нас не так много.

Они вернулись внутрь. Лестница вывела их на следующий уровень, который не слишком изменился с древних времен. Здесь располагался настоящий огромный зал, украшенный мозаикой, древнее великолепие которой лишь подчеркивалось современной скучной мебелью — столами и стульями, стоявшими у стены. Гигантские карты Тегерана, Исфахана и других главных городов заслоняли каменную резьбу. Освещение было очень тусклым. Никого не было видно. Но откуда-то доносились телефонные звонки, на которые тут же отвечали. Древности пострадали от соседства с мятежниками. Некоторые выцветшие росписи и колонны, мешавшие прокладке электрических кабелей, сбили и разрушили.

Таня задержалась на пороге.

— Погоди. Я не уверена — слишком долго мое сознание было затуманено, — но я помню эту комнату.

— Откуда?

— Не знаю. Наверное, тогда я впервые здесь оказалась. Рядом есть комната, и со мной в тот первый день хорошо обращались. Допрашивал меня мужчина. Вернее, несколько. Они хотели все знать о полете на Луну. Я отказалась рассказывать. — Ее дивные брови изогнулись дугой. — В конце концов, это вопрос безопасности моей страны.

— Им не понравилось, что ты не отвечала?

— Я чувствовала, они мне не доверяют.

Дюрелл вкратце описал ей внешность Рамсура Сепаха.

— Он был среди допрашивавших?

— Да. Полагаю, да.

— А что случилось, когда ты отказалась посвятить их в технические детали?

— В наказание меня бросили в яму. Если я упряма как скотина, сказал тот человек, так со мной и будут обращаться. Но я не испугалась. Ведь они считали меня очень ценным трофеем. — Она опять улыбнулась, не разжимая губ, и опять у нее на подбородке появилась ямочка. — Я не испугалась, даже увидев в яме тигра. Решила, что этот — Сепах — не допустит, чтобы я пострадала. Он просто хотел меня заставить рассказать про полет на Луну, про мои тренировки и про… про отца.

— Но ты не рассказала.

Она приложила ладонь ко лбу.

— У меня тогда помутился разум.

— Но сейчас твое сознание прояснилось?

— Думаю, да.

— Ты можешь вспомнить дорогу в ту комнату, где они тебя запирали?

— Надо идти сюда.

Она двинулась вперед с внезапной уверенностью, но лицо оставалось неживым, так что казалось, будто ею двигала некая внешняя сила. Из соседних комнат доносился телефонный трезвон и приглушенные людские голоса. Дюрелл улавливал обрывки телефонных разговоров.

— Рота «Д» в 16.00, курс 280 градусов… Лейтенант Авад должен явиться к полковнику Месхаби с графиком дежурств… Контрольно-пропускной пункт Бэйкер — происшествий нет. Контрольно-пропускной пункт Зэт — происшествий нет… В 15.00 проверка караулов в паре с майором Харраном…

Девушка ускорила шаги. Она свернула налево в темный коридор и стала взбираться по явно свежеустановленной железной лестнице. Дюрелл предположил, что в штаб-квартире мятежников недавно произошла авария. Ему показалось, что он слышит приглушенные ружейные выстрелы, но поклясться в этом он не мог. Поднявшись по лестнице, девушка остановилась и прикусила губу.

— Я не знаю, куда идти дальше.

— Где мы?

— Поначалу они меня доставили в великолепную комнату. Должно быть, это личные апартаменты генерала Хар-Бюри. Пойдем туда.

Дюрелл подумал, что там должны быть часовые. В поперечном коридоре он уловил топот бегущих ног и оттащил девушку в затененную нишу. Группа людей торопливо проскочила мимо. Дюрелл ощутил запах сигаретного дыма и кофе и услышал отдаленный звук бьющейся фаянсовой посуды, которую опрокинули вместе с подносом. Где-то тревожно и пронзительно зазвенел колокол.

— Вот. Эта дверь.

Дверь была деревянной и, похоже, тоже установленной недавно. Она оказалась заперта. В каменной стене поблизости был заново проложен тоннель, либо просто расширены помещения, просуществовавшие в старой крепости две тысячи лет. Дюрелл осторожно надавил на ручку, затем отступил назад и ударил по двери. Та сразу поддалась, и они с Таней ввалились в помещение.

Таня пронзительно закричала.

Они снова оказались на Луне.

18

Было такое впечатление, что они провалились в дыру между мирами. Они находились в лунном куполе. Через пластиковое окошко проникало мрачное сияние, отражаясь от знакомых компьютеров и прочего технического оборудования. Дюрелл перевел дух. Переход оказался слишком внезапным, потрясение — слишком сильным. Прямо над черным горизонтом плыла неяркая сине-зеленая красавица Земля. Зазубренные лунные пики и кратеры, знакомая обширная равнина, которую он так тщательно изучал, когда был с профессором Успенским, кресла с ремнями безопасности, скафандры, гермошлемы, нагромождение счетчиков и всяких приборов — все это сохранилось здесь в неприкосновенности с того момента, когда он, охваченный безумием, прорвался сквозь шлюз и попал обратно.

На землю.

Таня закричала опять. Она стояла, прижав неподвижные руки к бокам и так широко раскрыв глаза, что вокруг бледной радужной оболочки со всех сторон был виден белок. Дюрелл подскочил к двери, захлопнул ее и умудрился приладить засов к разбитой дверной ручке. Это на несколько секунд могло задержать нападающих. Затем он подбежал к остолбеневшей Тане и рукой закрыл ей рот, чтобы заглушить очередной вопль. Лицо ее искажали неимоверные страдания, глаза были ослеплены бурей, бушевавшей в мозгу. Она стала сопротивляться. Безумие придало ей сил, и Дюреллу пришлось нелегко. Они кружились по лунному куполу, потом с грохотом рухнули в одно из кресел, задев приборы. Панель управления сплющилась, поскольку картон и бумага не выдержали удара. Таня укусила Дюрелла и стала царапать выпуклую стенку купола. Ее ногти вспороли пластик, и вниз поползла полоса полиэтилена. Они упали на то, что было «поверхностью Луны». «Горизонт» находился от них всего в двенадцати футах.

— Таня!

Он отвесил ей сильную оплеуху, и она цапнула его за руку, дико вращая глазами; он ударил снова, отчаявшись привести ее в чувство и боясь причинить ей вред.

— Таня, погляди вокруг!

— Пусти меня!

— Пущу. Обязательно. Но пожалуйста…

Он прижал ее к пыльной, усыпанной галькой поверхности за пределами разрушенного купола. Она извивалась под ним, и ему приходилось рукой прикрывать ей рот; ее ноздри раздувались, а бешенство, пылавшее в глазах, одолевало разум.

— Таня, все это — подделка! Разве ты не видишь? Разве не понимаешь?

Она плюнула в него. Он уже не знал, как ему с ней быть.

— Эта картонная Луна и пластиковый купол предназначались для тренировки, при которой использовались гипноз и бутафория, чтобы создавалось впечатление, что все происходит на самом деле, — зачастил он.

И приостановился. Где-то громко звонил колокол.

— Таня, они скоро придут за нами.

Она пристально вгляделась в него, и безумный блеск постепенно покинул ее глаза. Тело вдруг задрожало. По щекам покатились крупные слезинки, до глубины души поразившие Дюрелла. Она как-то сразу под ним обмякла.

— Ты поняла, что я только что сказал?

— Да… все было ложью.

— Ты не догадывалась?

— Последнее время, когда я опять оказалась в яме, а тебя еще не было, меня начали одолевать сомнения. Я пыталась по-научному объяснить то, что мне довелось пережить. А сейчас ты можешь отпустить меня.

— Ты уверена?

— Со мной уже все в порядке. Извини. С моей стороны это было очень неразумно.

— Ты не виновата. Я тоже был в шоке.

— Но ты был готов к этому?

— Более-менее.

— Ты подозревал с самого начала, что все это — спектакль?

— Я понимал, что должно быть нечто вроде того.

— Значит… значит, я никогда не была на Луне?

— Никогда.

— А ты?

— Я был здесь, на этом самом месте, с твоим отцом.

Она нахмурилась.

— Но я не могла быть здесь. — Она медленно поднялась, ежась от озноба, и уставилась на разрушения, вызванные их схваткой. — Я была на Лунной космической базе, в Туркмении…

— Я знаю. Это просто копия, в спешке возведенная исключительно ради меня, чтобы подвергнуть меня аналогичному испытанию и сломить. Ну и конечно же, чтобы Хар-Бюри смог наблюдать всю эту процедуру.

— Значит, меня использовали как подопытное животное? — В ее голосе слышалась горечь. — Как морскую свинку? Бессердечно обманули и почти свели с ума? Ради чего?

— Чтобы подготовить тебя к полету на Луну.

— Но эти… эти декорации сведут с ума кого угодно.

— Нет, если не использовать гипногенные вещества, которые ввели нам обоим.

В лабиринте горной крепости все громче и громче гремел набатный колокол. Дюрелл услышал глухой разрыв мины, ударившей неподалеку. С потолка над ними посыпалась пыль, и даже пол всколыхнулся. С фальшивой панели управления, сокрушенной усилиями Тани и Дюрелла, посыпались рейки и куски пластика.

Глядя на все это сейчас, Дюрелл поразился, как умело, даже в такой спешке, была создана иллюзия. Эффект достигался на площади меньше двух сотен квадратных футов. Панорама лунного ландшафта, будто бы наблюдаемая из «лунного купола», была искусным оптическим обманом, который усиливался скрытым освещением, создававшим резкие тени и придававшим «декорациям» нужный блеск. Когда Дюрелл пригляделся к самому куполу, то и здесь, исключая массивные мягкие кресла, все выглядело шатким и нереальным. Таня пересекла помещение, подошла к «горизонту» и коснулась нарисованного на стене сине-зеленого шара, изображавшего Землю. Когда-то она думала, что этот мерцающий шар находится от нее на расстоянии четверти миллиона миль.

Она обернулась с молчаливым упреком в глазах.

— Ну почему меня так обманули?

— Думаю, это было необходимо. Возможно, для тебя планировалась небольшая встряска, чтобы подготовить к посадке на Луну. Наверняка никто, включая твоего отца, который этим занимался, не предполагал, что последует столь ужасный эффект. Может, дело в лекарствах, которые нам ввели. У тебя не было мысли, что все это подделка?

— Даже близко не возникало. Я была преданным сотрудником этой программы… — В ее голосе появились гневные нотки. Она чувствовала себя униженной. — Кажется, теперь я многое могу вспомнить. Помню, тогда я заметила, что-то в куполе происходит не так. Наверное, предполагалось проверить мою реакцию в непривычном окружении. Боюсь… боюсь, что я просто оказалась жертвой паники.

— Все не так просто. Я тоже запаниковал и вырвался наружу. Но они уже были к этому готовы, имея опыт с тобой, потому меня поколотили, а потом бросили в яму.

— Да, должно быть, ты прав.

Она замолчала. Он мог бы дать ей более подробные объяснения, но хотел, чтобы она сообразила сама. Таня опять подошла к куполу, пнула ногой обломки и скривилась.

— Я действительно была не в себе. Я сбежала с базы и скиталась повсюду, как безумная. Не помню деталей. Я убегала, и скрывалась, и ночевала под открытым небом, воруя еду везде, где находила. Я ничего не могла понять. Думаю, так я перебралась через границу. Может быть, иногда меня подбирали и подвозили незнакомые люди. Как бы там ни было, я оказалась в Тегеране. А остальное ты знаешь.

— Да.

— Разумеется, наше правительство и руководство космической программы не хотели обнародовать правду обо мне в мировой прессе.

— Они обязаны были это сделать. Но секретность губит бюрократов, — сказал Дюрелл.

— Поэтому я стала представлять ценность для типов вроде Та-По и генерала Хар-Бюри. Хар-Бюри видел во мне товар, годный для продажи Пекину в обмен на помощь в этом… в мятеже, который он задумал.

— Он уже начался, — заметил Дюрелл.

— Ты слышишь стрельбу?

— Штурмуют гору, — кивнул он.

— А мы в ловушке, — спокойно констатировала она.

— Если повезет, найдем способ выбраться.

— Нет, — тихо произнесла Таня. — Думаю, мы здесь умрем. Мы никогда отсюда не выберемся.

19

Дюрелл снял с двери засов. Но не сразу открыл ее, а стоял, прислушиваясь, несколько минут. По винтовой лестнице стучали ботинки. От каменных стен отражались гортанные звуки команд. Дюрелл вытер руки, вытащил автоматический пистолет и убедился, что граната все еще спрятана у него под рубашкой. Потом посмотрел на Таню.

— Граната у тебя? — Когда девушка кивнула, он продолжил: — Мне кажется, наше главное оружие — моя полковничья форма. Иди впереди меня, как будто ты у меня под стражей. Я на тебя направлю пистолет.

— А если нас остановят?

— Скажем, что идем к генералу Хар-Бюри.

После следующего взрыва с потолка посыпались обломки. Затем послышался приглушенный свист и еще один отдаленный взрыв. За дверью все стихло. Дюрелл выглянул наружу. Тоннель и лестница были пусты. Он подтолкнул Таню вперед, закрыл за собой дверь и направился к лестнице. В воздухе витал запах пыли и взрывчатки.

— Где апартаменты Хар-Бюри? — спросил он Таню. — Можешь вспомнить?

— В тот раз мне пришлось подниматься туда из комнаты с картами.

Они торопливо поднялись по ступеням. В горной крепости смешались звуки отдаленных разрывов, стрельбы, трезвонящих телефонов. Оказавшись наверху, они увидели бегущего навстречу лейтенанта с белыми глазами. На виске у него зияла большая рана, все лицо было залито кровью.

— Где генерал Хар-Бюри? — резко спросил Дюрелл.

Раненный махнул оружием назад.

— Там, полковник.

— Хорошо. Какими силами нас атакуют?

— Два батальона с танками. Несколько бомбардировщиков. Нас предали, полковник. — Лейтенант явно страдал. — Еще через час нас вышибут отсюда.

— В пустыне нас всех перебьют, — возразил Дюрелл. — А здесь им с нами не справиться.

— Мы все — покойники, сэр. — Лейтенант посмотрел на Таню, затем снова на Дюрелла. — У вас необычный акцент.

— Я советник из Каира, — объяснил Дюрелл. — Продолжайте заниматься своим делом.

Лейтенант стал спускаться по лестнице, и в это время вся гора содрогнулась от разрывов тяжелых снарядов, ударивших по внешним бастионам. Огни вспыхнули и погасли, затем вспыхнули снова. Коридор уходил вверх к мерцающему свету, проникавшему из открытой галереи в скале. Там размещалась позиция пулеметчиков, и пулеметы строчили взахлеб, поражая невидимые цели на подходах к крепости. Едкий запах пороховых газов проникал в глубь тоннеля.

— Сворачиваем, — бросила Таня.

Дюреллу хотелось выглянуть наружу, чтобы понять, что происходит, но не было времени. Группа офицеров, сердито переговариваясь, спускалась по тоннелю. Они отдали Дюреллу честь и прошли мимо. Дальше начался другой коридор, в котором телефонные звонки слышались еще чаще. До них долетел запах сигаретного дыма и кофе. За приемной они оказались в помещении, похожем на большую гостиную. Без сомнения, здесь находились личные апартаменты Хар-Бюри. Дюрелл закрыл дверь, прошелся по великолепному ковру и открыл дверь в следующую комнату. Какой-то мужчина от неожиданности вскочил, выплюнул сигарету и потянулся за оружием. Дюрелл с размаху вмазал пистолетом в его встревоженное лицо, и охранник рухнул, раскинув руки. Дюрелл перепрыгнул через него, устремляясь к очередной двери. Та была заперта. Дюрелл обернулся и увидел, что Таня опустилась на колени рядом с выведенным из строя мужчиной и протягивает связку ключей.

— Ты бываешь очень жестоким, — тихо произнесла она.

Он ничего не ответил. Ключ подошел. Дюрелл стал осторожно продвигаться вперед, где пробивался дневной свет. Это была пещера, похожая на тюремную камеру, с койкой, стулом и ведром воды в углу. Солнечный свет проникал через очень узкую щель в скале.

Мужчина, лежавший на койке, поднял на них измученные глаза.

— Здравствуйте, профессор Успенский, — поздоровался Дюрелл.

Таня вскрикнула и упала на колени перед человеком на койке. Слова ее, обращенные к отцу, заглушили рыдания. Дюрелл не представлял, что она способна на подобный всплеск эмоций. Он отошел к узкому сияющему отверстию. Вид залитой ярким солнцем пустыни внизу на миг ослепил его. На безжизненной равнине быстро множились следы разрывов. Сквозь них он разглядел поблескивающие металлом бронетранспортеры и танки, разворачивающиеся вокруг горы. Пока он наблюдал, снаряд из крепости попал прямо в старину «Шермана». Последовал взрыв, потрясший воздух, «Шерман» загорелся и окутался жирным черным дымом. Дюрелл понимал, что танки пытаются пробиться к подножию горы, где будут неуязвимы для орудий крепости. Но он не думал, что им это удастся. Судя по тому, что видел Дюрелл, тюремная камера располагалась на полпути между склоном горы и небольшой долиной, из которой можно было попасть в яму и пещеру с сундуками. Это был единственный известный ему путь к отступлению. Любые виденные им раньше тоннели либо подъемники, ведущие к автопарку, запружены сейчас солдатами-мятежниками.

— Дюрелл?

Успенский стоял, обняв рукой дочь. Таня смотрела на него. Ее отец все еще был красив: крупный мужчина, помятый недавними событиями, однако сохранивший недюжинную силу.

— Таня говорит, вы знаете, что они меня заставили с вами проделать. Это дьяволы, рациональные и безжалостные. Я пытался им внушить, что здесь этого сделать нельзя. Но они доставили оборудование и рабочих. Я ничего не мог поделать. Они хотели видеть подготовку к лунному полету, которую я проводил с Таней. Я убеждал их, что это опасно, напомнил им, как это повлияло на Танин разум. Но для них это ничего не значило.

— Как вы к ним попали? — полюбопытствовал Дюрелл.

— Это дело рук Рамсура Сепаха. Кто мог подозревать достойного парламентария? Он приехал на каспийское побережье нанести мне визит вежливости. Даже Сергей, мой охранник из КГБ, ничего не заподозрил. Все было проделано просто и быстро. Они внезапно навели на меня оружие и силой усадили в машину Сепаха. — Успенский немного помолчал. — А Сергея убили.

— И они привезли вас сюда?

— Вы уже находились здесь в заточении. Перед тем как уехать с виллы, они забрали мои медицинские инструменты и лекарства — те самые, которые мы давали моей бедной дочери, безуспешно пытаясь ускорить разработку космической программы. Я должен был подвергнуть вас такой же процедуре. Понимаете, мне показали Таню в яме с тигром. Они откровенно подвергали ее опасности. Поэтому я подчинился. — Профессор беспомощно развел руками. — Поймете ли вы меня?

— Вы не должны извиняться, — севшим голосом ответил Дюрелл. — Все, что нам нужно сделать, — это отсюда выбраться.

— Но гору штурмуют. Как же правительство узнало?

Дюрелл шагнул к двери камеры. Удары от разрывов артиллерийских снарядов становились все чаще. Он услышал неподалеку сердитую перебранку нескольких офицеров, решил переждать еще немного и повернулся к Успенскому.

— Моя идея была рискованной, но я поставил на верную лошадь. На молодую китаянку, которой помыкала мадам Ханг. Она перешла на мою сторону. Я ей велел связаться с нашим юным иранским другом Ханухом и Ханниганом из нашего посольства. И рассказал ей достаточно, чтобы Ханух мог отыскать это место. Все зависело от того, увидит ли она, как я ухожу с приема у Рамсура Сепаха.

— Значит, вы подозревали Сепаха?

— Нет, но кто-то, занимавший важный пост в правительстве, поддерживал Хар-Бюри. Я не знал, что Сепах и Хар-Бюри — одно и то же лицо. Но измена замышлялась в высоких сферах, а Сепах стоял достаточно высоко и был крупной фигурой.

— Дюрелл иногда просто чудовищен, — сказала Таня отцу. — Но он добрый и чуткий…

— Настоящий бойскаут. — Дюрелл распахнул дверь камеры. — Пошли!

Он не представлял себе, как им целыми и невредимыми пробраться назад через тоннели. Но приходилось поторапливаться. Когда сюда ворвется регулярная армия, пощады никто не дождется. Бой предстоит жестокий, убивать будут всех без разбора.

Дюрелл шел в паре шагов позади Тани с отцом, будто конвоировал их. Он остановил запыхавшегося солдата.

— Где генерал Хар-Бюри?

— В штаб-квартире, — ответил, задыхаясь, солдат. — Там, наверху. Но лучше поторопитесь, полковник. Автопарк уже разрушен.

На следующем повороте тоннеля Таня спросила:

— Зачем мы туда идем? Эта дорога нас никуда не выведет.

— Я должен получить кое-какие долги, — мрачно буркнул Дюрелл. — Дай мне свою гранату.

— Ты не…

— Не беспокойся. Я все же не чудовище.

Она неохотно отдала гранату. Это была китайская M-IV, только недавно вынутая из упаковочного ящика. Впереди Дюрелл уже мог разглядеть освещенную приемную, а в ней угол стола и силуэт человека в форме, что-то настойчиво доказывавшего по телефону. Вдруг последовало несколько разрывов подряд; забренчали лампы, висевшие на шнурах, а их самих окутало облако пыли. Дюрелл перевел дух, дал сигнал Тане с отцом отойти в сторону и рванул чеку. У Тани перехватило дыхание. Дюрелл швырнул гранату как можно дальше в глубь коридора и поспешно метнулся в приемную. Военный у стола оказался майором с осунувшимся землистым лицом.

Дюрелл вытолкнул Таню вперед и торопливо объявил:

— Генерал требует этих людей к себе.

В желтоватых глазах мятежника неожиданно мелькнуло подозрение. Он потянулся за лежавшим на столе пистолетом, но тут наконец в коридоре сработала Танина граната. Послышался оглушительный взрыв, повредивший электрический кабель. Свет погас. Оказавшись в темноте и дыму, мятежный майор выругался и помчался осматривать повреждения.

Дюрелл осторожно толкнул дверь соседней комнаты.

Его подвела темнота. Он получил удар по голове и, не успев опомниться, был отброшен к невидимой стене кем-то массивным и неповоротливым. Второй удар — кулаком по затылку — бросил Дюрелла на колени. Он выронил пистолет. Сквозь туман в голове мелькнула мысль, что, как бы там ни было, его ждали. До него донесся Танин хрип, затем звуки отчаянной схватки и приглушенный стук падающего тела. Темнота была совершенно непроницаемой. На миг он замер. Кто-то тяжело и протяжно вздохнул. Отдаленные разрывы снарядов уплотняли воздух в тоннелях и давили на барабанные перепонки. Но у Дюрелла и так ломило все тело. Он заметил, что треск винтовочных выстрелов все приближается, и стрельба идет уже внутри самой горы.

В голове мало-помалу прояснялось. Он помнил, что пистолет упал где-то рядом. Нужно было найти его, потому Дюрелл с максимальной осторожностью вытянул руку. Обладатель всесокрушающего веса без промедления наступил ему на пальцы.

Вспыхнул тусклый свет: видимо, в сети появилось низкое напряжение.

Дюрелл взглянул на массивную фигуру Та-По.

Толстый китаец кротко улыбался. Он убрал свою ступню с пальцев Дюрелла и носком отшвырнул в сторону пистолет. Свой собственный он направил Дюреллу в голову. Профессор Успенский лежал, распластавшись на полу. Но хуже всего выглядела Таня, стоявшая рядом с мадам Ханг, которая целилась в ее побледневшее лицо из еще одного автоматического пистолета.

— Будьте очень-очень осторожны, Дюрелл, — мягко предупредил Та-По.

— Даю слово.

— И — добро пожаловать в сад Искандера.

— Где произрастают цветы порока, — парировал Дюрелл. — Где же ваша марионетка, самозванный генерал Хар-Бюри?

— Он руководит обороной своей жалкой крепости. Не вы ли его выдали? Весьма разумно с вашей стороны!

— Не совсем. Ваша игра проиграна, Та-По, вы это понимаете? Прислушайтесь к орудийным залпам. Они приближаются.

— Значит, это была Лотос. — Та-По глубокомысленно кивнул массивной головой. — Ну конечно, вы использовали этого одураченного ребенка, чтобы информировать Тегеран о нашем небольшом восстании.

— Вы никогда не верили, что оно удастся, верно?

Та-По пожал плечами. На нем был все тот же нелепый саржевый костюм, шатром пузырящийся на невообразимо толстом теле. Мадам Ханг в расшитом восточно-азиатском платье до колен стояла рядом, как само воплощение темных пороков. Ее лицо напоминало древнюю миниатюру из слоновой кости, в которой мастеру удалось запечатлеть всю людскую злобу.

— Таня у нас, — произнесла она писклявым голосом.

— Ненадолго. Вы не сможете отсюда выбраться.

— Если мне придется умереть, Дюрелл, то погибнет весь мир. Я поклялась себе в этом. — Ненависть отвратительным призраком витала вокруг нее. — А вначале я собираюсь полюбоваться твоей смертью, Дюрелл.

— Но наша марионетка Хар-Бюри оказался трусом, моя дорогая, — вдруг взорвался Та-По. — Он дезертировал, бросив и нас, и своих людей, спасая лишь собственную шкуру.

Дюрелл не шелохнулся.

— Хар-Бюри сбежал?

— Мы так полагаем.

— Как ему это удалось?

— Мы знаем только, что нас здесь бросили.

— И это после всего, что мы для него сделали, — прошипела мадам Ханг. — Очень типично для его замшелой феодальной морали.

Дюрелл не мог удержаться от смеха, хотя голова еще жутко болела.

— Да, вы для него многое сделали. Вы взяли утонченного аристократа, звавшегося Рамсуром Сепахом, и сыграли на его амбициях, пообещав ему весь мир, если он передаст вам Таню. Вы убили его сына, а самого его ниспровергли и уничтожили.

— Круглый идиот, которого погубила жадность, — отрезала мадам Ханг и навела пистолет на Дюрелла. — Рамсур Сепах был так самонадеян и настолько ничтожен, что не догадывался, что мы его используем. Мы лепили из него, как из пластилина, все, что нам было нужно. Он даже обманывает себя, отрицая, что мы убили его сына.

— Больше не обманывает, — прозвучал новый голос. — Никому не двигаться. Профессор Успенский, встаньте рядом с Дюреллом. И без лишних движений.

Это был Рамсур Сепах. На голове — окровавленная повязка, форма цвета хаки порвана во многих местах. Его ранило в ногу, но держался он прямо и гордо. Крупный орлиный нос гневно выдавался вперед, кустистые, загнутые вверх брови ощетинились.

— Действительно, Та-По, я был глуп, позволив использовать себя в ваших личных интересах. Но цели, которым я служил, — мои собственные, и я все еще в них верю. — Он умолк и перевел дух. — Я верю в вечные добродетели, но мир изменяется и отбрасывает их. Если я убивал и был причиной гибели людей, как сейчас, то виновата моя вера в возможность лучшей жизни. — Его голос стал жестким. — Но я не знал, мадам Ханг, что вы убили моего единственного, нежно любимого сына.

Она совершила ошибку, засмеявшись.

Все произошло почти мгновенно.

Рамсур Сепах, не проявляя особого гнева, быстро, но без суеты повернул пистолет и дважды выстрелил в мадам Ханг. В тот же миг мощный взрыв разнес в куски внешнюю стену и обрушил внутрь поток обломков и камней. У всех заложило уши. Свет погас, на сей раз окончательно. В момент взрыва Дюреллу показалось, будто ему по груди ударили тяжелой доской. Он смутно сознавал, что сквозь плотную пыль, клубящуюся вокруг, проникает солнечный свет. Наружный склон горы, куда попал снаряд, был на расстоянии всего нескольких ярдов. Чем-то массивным ему придавило ноги, и на мгновение Дюрелл запаниковал, испугавшись своей беспомощности. Но потом он принялся изо всех сил отпихивать лежавший на нем груз, пока, откашливаясь и моргая, не встал на ноги. Это было тело Та-По. Дюрелл не знал, жив китаец или мертв. Его это не волновало. В нем кипели разочарование и ярость.

— Мадам Ханг! — кричал он.

Она принадлежит ему, — убеждал он себя, — а Рамсур Сепах никуда не денется. Дюрелл понимал, что мыслит нерационально, но ничего не мог с собой поделать. Один конец помещения завалило камнями. В тусклом пыльном свете, просачивавшемся сквозь них, Дюрелл искал китаянку. Однако та исчезла.

— Таня?

— Я здесь. Я почти не пострадала.

— А твой отец?

— Я тоже не пострадал, — ответил профессор Успенский. — Но Сепах скрылся. Ему удалось выбраться через дверь. — Успенский стоял, согнувшись; его рвало. Едкий дым помешал ему произнести следующие слова. Но затем он внятно выговорил: — Не упускайте его, Дюрелл. Он не должен уйти.

— Мне нужна мадам Ханг, — не сдавался Дюрелл. — Где она?

— Думаю, погребена под развалинами. Но Сепах…

— Хорошо.

Не всегда получается выполнить данное себе обещание, — с сожалением констатировал Дюрелл. — Попытку свести личные счеты с этой женщиной придется отложить. Может быть, мадам Ханг мертва. Может быть, нет. В любом случае, время истекло. Дюрелл вывел Успенского с дочерью из разрушенного помещения. Мощная сила взрыва, разорвавшего склон горы, еще больше разрушила соседнюю пещеру-бункер. Тела нескольких солдат-мятежников лежали посреди груд камней. Путь направо был заблокирован обломками. Туда Сепах скрыться не мог.

Они побежали в другую сторону, спотыкаясь об обломки. Сверху и снизу доносились отзвуки артиллерийского огня. Где-то призывал на помощь раненый. Таня споткнулась и упала. Дюрелл поднял ее и подтолкнул вперед. Уклон вел вниз. Гора непрерывно сотрясалась под напором огня. След из пятен крови показывал им, куда устремился Рамсур Сепах, но самого его видно не было. Разрушения, брошенное оружие и тела мертвых и раненых замедляли их продвижение. Дюрелл задал вопрос раненому солдату, прислонившемуся спиной к стене. Тот указал на ближайший проем в стене.

— Генерал Хар-Бюри только что проследовал туда, полковник.

Там оказалась маленькая каморка, высеченная в скале, с единственной дверью напротив. Дюрелл открыл ее и обнаружил грузовой подъемник, предназначенный для доставки амуниции на тот уровень, где они находились. Платформа была далеко внизу и не видна. Дюрелл нажал на кнопку. Ничего не произошло — ток был отключен. Тогда Дюрелл дотянулся до тросов в шахте и с Таниной помощью стал поднимать платформу вверх. Казалось, это будет длиться вечно, но наконец платформа появилась, и они шагнули на нее. Там была кровь.

— Он спустился вниз здесь, — тихо произнес Успенский. — Но почему вы хотите за ним последовать?

— Это как в игре «заяц и собаки», — сказал Дюрелл. — Он пытается спастись. Уверен, в его планы не входит героическая смерть бок о бок со своими людьми. Сепах счел бы это глупостью. Лучше остаться в живых и увидеть завтрашний день. Он укажет нам путь к спасению.

Подъемник опустился на два уровня, когда они заметили кровь в тоннеле за шахтой, соскочили с платформы и побежали в ту сторону. Успенскому тяжело было двигаться быстро, но ему помогала Таня. Казалось, тоннель был не связан с боем, кипевшим вокруг и внутри горы. Звук орудийной пальбы доносился сюда приглушенно. Вверху появился дневной свет, потому Дюрелл замедлил шаги, помахал отставшей Тане и приблизился к отверстию.

Он увидел треугольное плато, где находилась тигриная яма. Ослепительно сияло жаркое солнце. Они оказались слева от большого входа в могильник, которым воспользовались с Махмудом. Никаких признаков боя тут не было. Старые колонны и стены высились невозмутимо, как и тысячелетия назад. Дюрелл слышал гул и свист бомб на другой стороне горы, но здесь все было тихо.

— Вот он! — внезапно воскликнула Таня.

— Вижу.

Рамсур Сепах стоял на коленях перед ямой. Он пытался спустить приставную лестницу, которой изредка пользовался Махмуд, чтобы попасть на дно резервуара. Дюрелл вспомнил про ворота, через которые можно было вырваться на свободу, в долину. Для Сепаха это был единственный шанс к спасению, значит, у него должны быть ключи, отпирающие засовы.

— Сепах! — крикнул Дюрелл.

Тот обернулся и взглянул на них через плато. Затем сделал неимоверное усилие, приподнял лестницу и стал опускать ее в яму. Дюрелл рванулся вперед, опередив Таню.

— Сепах!

Их разделяло около пятидесяти ярдов. Дюрелл чувствовал, что постепенно его силы иссякают. Он споткнулся, но ухватился за стоявшую рядом колонну и побежал дальше. Сепах скрылся за невысокой стеной. Когда Дюрелл обогнул ее, он увидел, что Сепаху удалось приладить лестницу и он собирается спускаться. Из глубины пещер внезапно донеслось тигриное рычание.

Таня нагнала Дюрелла.

— Зверя сегодня не кормили.

— Я знаю.

— Когда он наестся досыта, он безвреден, но…

Дюрелл выстрелил для предупреждения в воздух, чтобы остановить Сепаха. Но тот пошарил в карманах, что-то достал оттуда и швырнул в них. Это была граната. Балансировавший на лестнице Сепах от броска потерял равновесие. Когда граната была уже в воздухе, Дюрелл заметил, как лестница соскользнула с края ямы, а Сепах в ужасе вскинул руки. Дюрелл толкнул Таню на землю и прикрыл ее сверху своим телом. Позади них бросился на землю Успенский. Граната описывала дугу в пронизанном солнцем воздухе, и Дюрелл пригнул голову. Взрыв раздался рядом со стеной, которая их спасла. Песок и гравий взметнулись в воздух и осыпались вниз, не причинив никакого вреда.

Сквозь грохот взрыва, словно эхо, из ямы послышались вопль Сепаха и тигриный рев.

Дюрелл медленно поднялся. Лицо Тани побелело. Они подошли к яме и обнаружили, что лестницей все еще можно воспользоваться, хотя она привалилась к противоположной стене хранилища. Ни Сепаха, ни тигра видно не было.

— Сейчас туда спускаться нельзя, — шепнула Таня.

— Нужно. Через пару минут следуйте за мной.

Он осторожно стал спускаться в яму, которая хранила столько неприятных для него воспоминаний. Из пещеры доносилась возня и чавканье, потом все стихло. Дюрелл глянул вверх, подал знак Тане с отцом следовать за ним, а сам взял в одну руку последнюю гранату, в другую — пистолет и вошел в пещеру, подождав, пока глаза привыкнут к темноте. Тигр укрылся в помещении, где хранились сундуки с драгоценностями, притащив туда с собой тело Сепаха. Дюрелл задержался у входа. Зверь склонился над тем, что выглядело кучей окровавленного тряпья. Когда Дюрелл поднял пистолет, огромные зеленые глаза злобно сверкнули. Тигр узнал его. Дюрелл прицелился между изумрудных глаз и выстрелил…

В карманах Рамсура Сепаха нашлись ключи. Дюрелл их забрал и направился в противоположный конец тоннеля, где из-за стальных ворот была видна пустая долина. Один из ключей подошел к засовам, и Дюрелл оказался на свободе.

Длинная шеренга людей в форме двигалась к ним по склону горы. Дюрелл усадил Таню и профессора Успенского. Сам он стоял рядом и ждал.

Знакомый силуэт молодого человека выделился из развертывающегося строя солдат и стал во главе. Дюрелл положил на землю оружие, держа руки на виду.

— Здравствуй, Ханух, — сказал он. — Где ты так задержался?

20

Доктор покачал головой, выражая неодобрение каждым волоском насупленных бровей.

— Две недели назад я посылал вас в больницу.

— Нужно было кое-куда съездить, — ответил Дюрелл. — Это мой долг.

— Безумие, — фыркнул доктор.

— А вот это верно. Я тогда отправился на Луну.

Из угла донесся негромкий смех Рэйфа Ханнигана.

— Не обращай на него внимания, Дэннис, — посоветовал он врачу. — Просто наш Каджун видел дурной сон.

— У него два треснувших ребра, выбит зуб, есть подозрение на повреждение четвертого шейного позвонка, возможно, было сотрясение мозга, видны довольно странные следы от инъекций, не говоря уже об ушибах и ссадинах, которые я пытаюсь сосчитать. К счастью, селезенка все же не пострадала.

— Он выносливый, — заметил Ханниган. — Он все выдержит.

— Хотел бы я, чтобы ты был там со мной, Рэйф.

— Разве я не возглавлял кавалерийскую атаку?

— Да, примерно в полусотне ярдов позади Хануха и в бронированной машине.

Они расположились в уютной, солнечной, оснащенной кондиционером комнате для гостей в задней части посольства. Снаружи отметка термометра остановилась на 110 градусах, но Дюреллу, лежащему в постели, было прохладно и удобно. Он проспал сутки, потом диктовал отчет для генерала Макфи, который в закодированном виде отправится в Вашингтон, затем отчет для иранской службы безопасности и любезное личное письмо профессору Успенскому. Затем он распорядился послать цветы в советское посольство, Тане. Секретарша, которую Дюрелл завалил работой, услышав последнее распоряжение, удивленно приподняла брови. Это была не мисс Сааджади, а пухленькая рыжеволосая девица из Бруклина.

— Не уверена, что нам разрешено посылать розы русским, — чопорно произнесла она.

— Вы бы предпочли бомбу?

— Мистер Дюрелл, я, конечно, здесь новенькая, но инструкции, которые я получила на Аннаполис-стрит, 20…

Тут вмешался Рэйф Ханниган.

— Они не предупредили вас насчет Каджуна, мисс Мориарти. Лучше сделайте, о чем вас просит Сэм.

— Это против правил.

— Сделайте, — спокойно повторил Ханниган.

Секретарша поспешно вышла из комнаты. Ханниган, глядя ей в спину, залихватским жестом пригладил свои персидские усы. После этого Дюрелл опять заснул и был разбужен доктором, который его осматривал, ощупывал и все время возмущенно ворчал. Принесли записку от Тани, написанную по-русски на бланке посольства СССР.

«Спасибо за розы и за все, что ты сделал. Папа сдержит свое обещание».

Рэйф Ханниган взял записку и нахмурил брови.

— Какое обещание, Каджун?

— Не бери в голову.

— Не окрутила ли тебя эта глыба сибирского льда? Она красива, но у нее компьютер вместо сердца.

— Это ты так думаешь.

— Каджун, дома тебя ждут большие неприятности. Задание провалено. Ты должен был сначала привезти девушку сюда для беседы…

— Чтобы ты тоже выуживал у нее информацию? С нее уже хватит. А так, — продолжил Дюрелл, — им остается считать, что ее возвращение — жест нашей доброй воли. Это унизительно для КГБ и накладывает на них бремя, которому они вовсе не рады. Когда-нибудь им придется отплатить мне аналогичной любезностью.

— Этого недостаточно. Твоя миссия состояла в получении сведений об их лунной программе.

Дюрелл вздохнул.

— Я больной человек. Я нуждаюсь в утешении. Где Лотос?

— Я здесь, — ответила та.

Китаянка степенно сидела у изголовья постели вне поля его зрения. Она скромно сложила руки на коленях, ее прекрасные глаза красноречиво взирали на Дюрелла. Девушка была слегка опечалена.

— Что будет со мной, мистер Сэм? — спросила она.

— Я не буду покупать тебе розы, — сказал он. — Ты поедешь со мной в Штаты, когда нас отсюда выпустят. Под моей личной охраной.

— Это будет недолгое путешествие?

— Мы поедем длинным кружным путем. Должен же я тебя отблагодарить за передачу сообщения Хануху и Ханнигану, когда я не вернулся с приема у Рамсура Сепаха.

— Вы мне ничего не должны.

— Там увидим. Ты очень красива, Лотос.

— Это вы красивы, мистер Сэм.

Заглянул Ханух и за несколько минут успел сообщить, что теперь он отвечает за службу безопасности, заменив покойного полковника Сааджади. Прощаясь, они помахали друг другу руками в знак взаимного уважения и Ханух оставил несколько газет с краткими и уклончивыми сообщениями о том, что мятеж в поселении кочевников в пустыне Дашт-и-Кавир своевременно был подавлен совместными действиями полиции и военных. В разделе некрологов оплакивалась безвременная кончина Рамсура Сепаха, последовавшая в результате сердечного приступа.

Через десять минут после ухода Хануха вернулась мисс Мориарти с объемистым конвертом, скрепленным печатью советского посольства.

— Посыльный доставил это для вас, — неодобрительно буркнула она. — Это против правил.

— Брататься с неприятелем? — ухмыльнулся Дюрелл.

— Что бы там ни было, Каджун, отдай это мне, — потребовал Ханниган.

— Это от профессора Успенского. То, что Вашингтон надеялся получить, задержав и допросив Таню.

— О чем ты?

— Когда мы спаслись из крепости Хар-Бюри, Успенский обещал мне предоставить свои материалы. Я об этом его не просил, но и отказываться тоже не стал. Здесь полная документация специальной тренировочной программы для экспериментов по высадке на Луне под руководством группы профессора. Все, что они делали. Хорошее и плохое; что удалось, а что — нет. Это позволит нашим ребятам из НАСА избежать головной боли и метода проб и ошибок.

— Но ведь именно об этом просил Макфи! — взорвался Ханниган.

Дюрелл вздохнул и закрыл глаза. Ханниган с конвертом выскочил из комнаты. На какое-то время наступила тишина. Затем испуганный голос окликнул:

— Мистер Сэм?

— Да, Лотос.

— Мадам Ханг в самом деле мертва?

— Не знаю. Но тебе больше не придется ее бояться.

— Я никогда не видела западного мира. Мне там понравится?

— Тебе понравится то, что ты увидишь.

— Стамбул?

— И Рим.

— Париж?

— И Лондон.

— Сколько же дней нам понадобится, чтобы осмотреть все эти замечательные места, мистер Сэм?

— У нас есть время, — сказал Дюрелл. — И мы им воспользуемся.

Г. Кемельман

Ребе едет в отпуск

Глава 1

Лежа на диване в гостиной, Мириам, с головой погрузившаяся в воскресную газету, услышала, как открылась и закрылась дверь на кухню.

— Дэвид? — спросила она и, увидев входящего мужа, сообщила: — Сразу после твоего ухода звонил мистер Рэймонд. Что-то серьезное.

Ребе Дэвид Смолл кивнул, потер руки, чтобы согреться, и остановился возле батареи. — Я видел его в синагоге.

— Ты был без пальто?

— Нужно было всего-то пройти от машины до дверей.

— Ты каждую зиму простужаешься.

— Зато болел всего лишь раз…

Обладая завидным здоровьем, ребе Смолл тем не менее был худым, бледным, сутулым и близоруким; это делало его старше своих тридцати пяти лет. Его мать вечно наседала на Мириам, чтобы та уговаривала его есть побольше.

— Один раз, но зато всю зиму. Это он из-за контракта хотел тебя видеть?

Ребе покачал головой.

— Нет, это насчет того, что попечительский совет постановил не отмечать в общине Седер[3] в нынешнюю Пасху.

Она видела, что муж расстроен.

— Но осталось еще четыре месяца!

— Четыре с половиной, — поправил он. — Но нет ничего лучше, чем готовиться заранее. Он сказал мне, что, как настоятель религиозной школы, я мог бы уведомить директора, чтобы тот не готовил детей к участию в службе. Это называется искать обходные пути: помню, когда я был в армии и мне приходилось о чем-то просить, я обращался к пастору Беллсону, а не к самому полковнику.

Жена не могла не заметить горечь в его голосе.

— Он объяснил, почему они решили не праздновать?

— Нет, пока я его не спросил. Сказал, что за последние два года мы потеряли на этом уйму денег.

Она заглянула мужу в глаза.

— Это тебя беспокоит?

— Меня беспокоит то, что я не был приглашен в совет для обсуждения. Я уже не расстраиваюсь, что не бываю на собраниях совета. Хотя после того, как шесть лет каждый новый совет приглашал меня на них присутствовать, отказ теперешнего совета от этой традиции просто необъясним. Но вопрос о Пасхе совершенно очевидно находится в компетенции раввина, поэтому им следовало бы узнать мою точку зрения. Если я не должен решать подобные вопросы, то что я тогда вообще здесь должен делать? Или я всего лишь исполнитель синагогальных служб? Или они думают…

— Но ты уверен, что это было сделано намеренно, Дэвид? — с тревогой спросила она. В последнее время муж стая таким раздражительным! — Они еще новички и, возможно, просто не осознают…

— Новички! Они работают уже три месяца, и если в чем-то сомневаются, то всегда могут спросить знающих людей. Нет, дело тут совсем в другом. Они контролируют, а я всего лишь исполняю. Возьми хотя бы мой контракт…

— О нем была речь? — поспешно спросила она.

— Нет.

— И ты тоже не стал спрашивать?

— Я спрашивал, когда контракт подходил к концу, — холодно отрезал он, — и этого достаточно. Ты хочешь, чтобы я постоянно спрашивал? Я что, должен был к ним подольститься?

— Но ты работаешь без контракта.

— И что?

— И тебя могут уволить. Предупредят за месяц, сказав, что не нуждаются больше в твоих услугах.

— Очень может быть. Но я могу так же поступить с ними. Подам заявление об уходе. — Он озорно улыбнулся. — Прямо руки чешутся.

— Ах, не делай этого.

Ребе отошел от батареи и заходил по комнате.

— А почему? Неплохая идея, если подумать. Что я теряю? Несколько месяцев до конца года? Если до сих пор контракт со мной не заключили, значит, на следующий год меня назначать не собираются. А по какой еще причине со мной не хотят говорить? Почему меня не приглашали на заседания попечительского совета? А сегодня просто заявили, что не собираются устраивать Седер… Я уверен, именно это у них на уме. До конца года мне придется вести все службы — сочетать браком, произносить речи на бар-мицва[4], вести службы в канун Субботы, — а потом мне сообщат, что на следующий год планируют найти замену. Так почему не сделать им сюрприз?

— О, они не посмеют, — запротестовала Мириам. — У них ничего не выйдет. Мистер Вассерман и все твои друзья будут бороться…

— Ну, я не уверен, что хочу этого. Зачем? Ведь посмотри, меня упорно отторгают! Я тут служу уже седьмой год, и почти ежегодно у меня проблемы. Либо меня пытаются уволить, либо устраивают еще какую-нибудь пакость. Мне надоело. Человек должен спокойно делать дело, а не тратить время и силы, чтобы только удержаться на своем месте.

— Ну, — заметила Мириам, — прошлый совет собирался заключить с тобой пожизненный контракт, и вдобавок обещал годичный отпуск для научной работы.

— Я слышал кое-что и, полагаю, согласился бы, — мрачно буркнул он. — И все же, что хорошего в пожизненном контракте? Он связывает меня, но не их. Как только от меня захотят избавиться, достаточно лишь предложить мне что-то неприемлемое, и я уволюсь сам. Разве не так случилось, когда я, как раввин, принял решение похоронить беднягу Айзека Хирша, а тогдашний председатель Морт Шварц этим пренебрег и велел эксгумировать тело? Если помнишь, это было в первый же год моей работы по пятилетнему контракту. И ничего не оставалось делать, как уволиться.

— Но твою отставку не приняли, — возразила Мириам.

— О, ее бы отлично приняли, если бы не Горальскис, перед которым все выслуживались. И кстати, разве в прошлом году Бен Горфинкель не кричал, что готов заплатить мне за оставшиеся несколько месяцев, лишь бы уволить меня прямо в середине года?

— Да, но он и его друзья из совета думали, что ты настраиваешь против них детей. И хотели тебя просто припугнуть. Уверена, ничего подобного бы не случилось. Твои друзья в совете — Вассерман, Беккер и другие — не допустили бы.

— Но Вассерман и Беккер их не остановили, — хмыкнул ребе. — Лучшее, что они могли сделать, — это предложить мне работу в другой общине, которую собирались основать. И только когда эти самые дети оказались замешаны в убийстве, я был спасен. А тот же Беккер, осмелюсь добавить, возглавил моих противников в самый первый год моей работы здесь и собирался отречься от меня, когда я рисковал не только местом, но и головой.

— О, Дэвид, — упрекнула Мириам, — это дела давно минувших дней. Ведь Беккер, как и Вассерман, с тех пор — твой крепкий тыл. Ты же не держишь на него зла за прошлое?

— Я вообще не держу ни на кого зла, — фыркнул муж, — ни на Беккера, ни на Шварца, ни на Горфинкеля. Они делали то, что считали нужным. Единственный, кого я мог бы упрекнуть, — это Джейкоб Вассерман.

Мириам в изумлении взглянула на него.

— Вассерман! Как, он же с самого начала был твоим другом, именно он привел тебя сюда и всегда поддерживал!

Ребе кивнул.

— Это я и имел в виду. Он слишком добр ко мне. Примкни он тогда к мнению большинства, я бы давно ушел отсюда и нашел место в другой общине. Ведь мне пришлось сражаться за работу потому, что я здесь чужой. И если по прошествии шести лет мне все еще приходится воевать за место, возможно, оно не для меня. Может, в другой общине…

— Но все общины одинаковы, Дэвид, — возразила Мириам, — все общины в пригороде таковы.

— Тогда, должно быть, дело во мне. Наверное, я недостаточно гибок. Может, мне вообще не надо быть раввином, по крайней мере, не возглавлять общину. Может, мне надо стать учителем, или заняться наукой, или чем еще… — Он сел на диван и посмотрел ей в глаза. — Помнишь прошлую Пасху, Мириам, когда мы с тобой были уверены, что я отсюда уйду, и решили уехать в Израиль, вместо того чтобы носиться в поисках другой работы?

— И что?

Тень улыбки скользнула по его лицу.

— А почему бы нам этого не сделать? Если меня могут уволить с месячным уведомлением, почему я не могу уехать, послав им такое же уведомление?

— Ты хочешь подать в отставку? — жена явно была шокирована такой идеей.

— Ну, не обязательно в отставку. Я мог бы попросить отпуск.

— А если не дадут?

— Все равно уеду. Я устал и сыт всем по горло. Ты понимаешь, мы здесь уже шесть лет, и все это время у меня не было отпуска. Летом дела идут вяло. Религиозная школа закрыта, нет праздников и служб в канун Субботы, но есть свадьбы и бар-мицва, и есть больные, которые ждут, что я их навещу, и многие приходят ко мне, чтобы поговорить о своих проблемах. А мы никогда отсюда не уезжали, не считая случайных выходных. Я должен уехать туда, где смогу какое-то время побыть наедине с собой. — Он улыбнулся. — В Израиле так тепло.

— Полагаю, мы могли бы поехать в трехнедельный тур, — прикинула она. — Посмотрели бы достопримечательности…

— Да не хочу я смотреть достопримечательности, — отрезал он. — Это либо новые постройки, либо старые развалины, либо дыры в земле. Я хочу пожить в Иерусалиме. Мы, евреи, веками мечтали о Иерусалиме. Каждый год на Пасху и Йом-Киппур[5] мы говорим: «В следующем году в Иерусалиме». В прошлую Пасху, говоря это, мы в самом деле так думали и хотели туда поехать. По крайней мере, я хотел. Ну а сейчас это наш шанс, и никакой контракт меня не связывает.

— Но совет сочтет это равным отставке, — вздохнула жена, — а бросать работу…

— Ну и что, если так? Мы еще молоды и можем позволить себе попытать счастья.

Мириам испытующе взглянула на него.

— Но на сколько?

— А, не знаю, — беззаботно отмахнулся он, — на три-четыре месяца, а может, больше. Достаточно долго, чтобы почувствовать, что мы там живем, а не гостим.

— Но что ты будешь там делать?

— А что другие делают?

— Те, кто там живет, работают. А туристы осматривают достопримечательности…

— Ну, если ты беспокоишься о моей занятости, то я мог бы закончить статью об Ибн Эзре для «Куотерли», материалы у меня уже готовы. Что мне сейчас нужно, так это масса свободного времени, чтобы все это изложить.

Она взглянула на него: лицо ребе горело вдохновением, как у маленького Джонатана, выпрашивающего добавку. Более того, она почувствовала его решимость.

— Ты не сейчас придумал это, Дэвид. Ты думал об этом и раньше, верно?

— Всю свою жизнь.

— Нет, я хочу сказать…

Он взглянул жене в глаза.

— В прошлом году, когда мне казалось, что здесь все кончено, я думал, что мы можем уехать, а не искать тут новую работу. Когда еще представится такой шанс? Потом выяснилось, что место осталось за мной, и я даже обрадовался. Но потом понял, что дело не в этом. Уже тогда я твердо решил уехать — и никак не могу выбросить этого из головы.

— Но бросить место…

— Когда вернемся, я найду другое, — заверил он. — И все равно на следующий год оно мне не светит.

Жена улыбнулась.

— Ну ладно, Дэвид. Я напишу тетушке Гиттель.

Настала его очередь удивляться.

— А она тут при чем?

Мириам отложила журнал.

— Я всегда следовала за тобой, Дэвид. Когда ты отверг то роскошное место в Чикаго, потому что тебе не понравилась местная община, я не возражала, хотя мы жили на мою зарплату машинистки и на те гроши, которые тебе случайно удавалось заработать по захолустьям. Потом было место в Луизиане, от которого ты отказался. Потом — место помощника раввина в Кливленде, где платили больше, чем обычно платят новоиспеченному раввину; ты заявил, что не хочешь подчиняться другому раввину. А когда ты хотел уволиться отсюда, во времена правления Шварца, я согласилась, хотя в то время уже носила Джонатана и не была готова к переезду в другой город с младенцем на руках. Теперь ты хочешь рискнуть местом и уехать в Иерусалим. И я опять последую за тобой. Ты хороший стратег, но не тактик. Если предстоит несколько месяцев провести в Иерусалиме, нужно найти, где остановиться. Мы не сможем все время жить в отеле, этого мы просто не потянем. К тому же в отеле чувствуешь себя не жильцом, а постояльцем. Так что я напишу тете Гиттель, та живет в Израиле со времен британской оккупации. Сообщу ей о нашем решении и попрошу снять нам квартиру.

— Но она живет в Тель-Авиве, а я хочу в Иерусалим.

— Ты не знаешь тетю Гиттель.

Глава 2

Берт Рэймонд призвал собрание к порядку.

— Думаю, можно обойтись без зачитывания протокола предыдущего собрания. Мне помнится, мы мало что сумели сделать.

Бен Горфинкель поднял руку.

— Я бы хотел послушать протокол, господин председатель, — спокойно сказал он.

— Ну конечно, Бен. Барри, зачитай протокол.

— Знаешь, Берт, то есть господин председатель, я не стал ничего записывать. Вернее, я делал заметки, но в виде черновика.

— Ничего, Барри. Уверен, Бен не обратит внимания на грамматические ошибки…

— Я хотел сказать, что не оформлял записи окончательно, и так как мы не решили в прошлый раз ничего определенного, я не счел нужным их принести.

Председатель был симпатичным молодым человеком, которого все любили и не собирались понапрасну затруднять. Он явно был смущен беспечностью секретаря. Горфинкель пожал плечами.

— Ну, нет так нет… — С этим новым попечительским советом предстояло еще спорить о стольких важных вещах, что не стоило попусту тратить время на какой-то протокол.

— Ну ладно, — благодарно кивнув, продолжал председатель, — приступим к повестке дня. Каково ваше мнение о письме ребе?

Опять руку поднял Горфинкель.

— Кажется, на прошлом собрании я что-то пропустил. Я не слышал ни о каком письме ребе.

Председатель казался смущенным.

— И правда, Бен, ты ничего не знаешь. Я получил его на неделе и рассказал кое-кому, поэтому считал, что знают все. В письме ребе просит отпуск на три месяца с первого числа нового года.

— Можно взглянуть на письмо?

— По правде говоря, я его не взял, Бен. Но там ничего такого, только то, что я сказал. А именно: «Прошу считать это просьбой о трехмесячном отпуске». И все остальное строго по делу.

— Он не объяснил причину своей просьбы? — спросил Горфинкель.

— Нет, только то, что я сказал…

— Это уловка, вот что я скажу, — вмешался Стэнли Агранат. — Ему не нужен отпуск, ему нужен контракт. Он послал письмо, чтобы мы пришли к нему и спросили: — «В чем дело, ребе?» Тогда он скажет, что ему нужен трехмесячный отпуск. А мы ответим: — «Но, ребе, вы не можете уехать на три месяца посреди года. У вас работа». Тогда он прикинется дурачком и скажет: — «В самом деле? Но у меня нет контракта». И нам придется объяснять, что просто не было случая, руки не доходили, ужасно извиняться и все такое. Получается, что нам придется защищаться, понятно? Это уловка.

— А если мы откажем? — спросил Арнольд Букшпан. — Берт, когда ты показал мне письмо, я сразу сказал, что это ультиматум. Он не просит, а сообщает. И если он честный служитель, то не может просто так уехать. А если он просто так уедет, то мне кажется, что он не честен.

— Послушайте, — смутился председатель, — будем откровенными: служители всегда работали по контракту, а у него он истек.

— Нам надо разобраться во всем логически, — заметил Пол Гудман, который, как и председатель, был юристом и обладал методическим умом. — Сначала надо решить, нужен ли нам вообще раввин, потом…

— Что значит «нужен ли нам вообще раввин»? Как же без него?

— Многие без него обходятся, — ответил Гудман. — Я имею в виду, время от времени. Нанимают какого-нибудь салагу из семинарии на службы в канун Субботы и платят пятьдесят — сто монет плюс расходы.

— Правильно, и что имеют? Зеленого юнца.

— Не просто зеленого юнца, — возразил Гудман, — а юнца — раввина.

— Ага, видел я этих ребят из семинарии: ну просто кучка хиппи, скажу я вам.

— Послушайте, — взмолился Берт Рэймонд, — мы не можем этого сделать. Ведь люди круглый год отмечают в синагоге свадьбы и бар-мицва. Что мы им скажем, когда они придут? Что раввин то ли будет, то ли нет? Нам нужен постоянный раввин.

— Тогда перейдем к следующему моменту, — сказал методичный Гудман. — Нужен ли нам именно этот раввин? Если уж надо, чтобы какой-нибудь святоша объяснял, что такое хорошо и что такое плохо, я бы предпочел кого-нибудь постарше. Для меня это вопрос чувств.

— А для меня вопрос дела, — подал голос Марти Дрекслер, казначей. — Когда Берт рассказал мне про письмо, я навел справки, и могу вам кое-что сказать: со времен войны раввины дорожают с каждым годом. Каждый выпуск семинарии запрашивает жалованье выше, чем предыдущий. Попробуйте нанять раввина с пяти-шестилетним опытом, как наш, и придется платить на три — пять тысяч больше, чем мы платим сейчас, потому что у него может быть кафедра, и придется компенсировать уход с нее. Нанимая раввина, мы нанимаем духовного лидера. Вот я и спрашиваю, зачем нам поднимать стоимость нашего духовного лидера на целых три тысячи?

— Это мне кажется разумным.

— Мне тоже.

Председатель оглядел собравшихся.

— Ну ладно, полагаю, мы пришли к согласию. Похоже, все согласны с тем, что сейчас лучше всего иметь дело с нынешним раввином. Вернемся к началу: что делать с письмом? Лично я думаю, что Стэн Агранат прав и ребе заинтересован в контракте. Как, все согласны? — Его взгляд снова обежал стол, фиксируя согласные кивки.

Запротестовал только Бен Горфинкель.

— А я считаю, что ребе обычно имеет, в виду то, что говорит.

Председатель пожал плечами.

— Может, он это и имел в виду. Возможно, он слегка обижен. По правде говоря, мне показалось, что он обиделся, когда я сказал об отмене празднования Седера. Видимо, в этом все дело. Но если мы предложим ему контракт, он наверняка решит, что в отпуске не нуждается. Возможно, он хотел уехать, чтобы поискать работу.

— Ты попал в точку, Берт.

— Ну ладно, какой контракт мы ему предложим?

Бену Горфинкелю, еще в прошлом году бывшему председателем, пришлось вмешаться снова. Он присутствовал на собрании лишь потому, что по уставу все предыдущие председатели становились пожизненными членами совета. Правда, другие бывшие председатели — Беккер, Вассерман и Шварц — давно уже перестали здесь появляться. Теперь совет состоял из людей не старше тридцати пяти; все были близкими друзьями и обсуждали религиозные дела в манере дружеских вечеринок, так что собрания не имели особого смысла: все лишь формально голосовали за то, что уже успели решить между собой. Но Горфинкель продолжал туда ходить, хотя большую часть времени и хранил молчание. Но сейчас настал очень важный момент. Он стал отважно объяснять, что в конце прошлого года исполнилось ровно шесть лет, как ребе служит в общине, что предыдущий совет хотел заключить с ним пожизненный контракт и предоставить научный отпуск на седьмой год работы. Однако теперь стало ясно, что подобный контракт следует обсудить с новым советом, а не со старым.

— Не помню, чтобы это было отражено в протоколе прошлогодних собраний, — заявил секретарь.

— Это правда, — заметил Рэймонд. — Я тоже ничего подобного не помню.

— Естественно, — ответил Горфинкель. — В то время ребе ходил на собрания совета, и мы не могли как следует все обсудить.

— В таком случае, — вмешался председатель, — придется признать, что вопрос просто неформально обсуждался в кругу членов совета. Думаю, что это нас ни к чему не обязывает.

— Я просто рассказал, как было дело, — смутился Горфинкель.

— Ладно, мы это учтем, — кивнул председатель. — Как вам, ребята, идея Бена о пожизненном контракте и годичном отпуске?

— По мне, это слишком жирно, — заявил Агранат. — Учтите, я ничего не имею против ребе, но это слишком жирно.

— Напротив, — возразил Горфинкель, — это обычное дело. У ребе был годовой испытательный срок, а потом он получил контракт на пять лет. Обычно за этим следует более длительный контракт, а в большинстве случаев и пожизненный.

— Интересно, как по таким контрактам рассчитывается жалованье? — поинтересовался Марти Дрекслер. — Какие-то ежегодные надбавки или…

— Наверное, — кивнул Горфинкель, — или что-то вроде индексации в соответствии с уровнем жизни. Мы тогда не вдавались в подробности.

— Мне кажется, сейчас нужно крепко подумать, — заявил Дрекслер. — Если мы дадим ребе годичный отпуск, придется искать замену. Подумайте об этом.

— Куда ты клонишь, Марти? — спросил председатель.

— Сейчас скажу. Где синагога, там и раввин. Религия и все такое. Но контракт — это деловое соглашение, и мне плевать, кто за ним стоит. Все нужно просчитать, и обе стороны должны идти навстречу. Вспомните, к примеру, что я говорил о росте запросов раввинов из года в год. Это так, но когда раввину уже под пятьдесят, его шансы найти другое место невелики, его время ушло. Поэтому он может дать слабину, а мы — усилить натиск. Сколько лет нашему — тридцать пять или около того? Так давайте предложим ему контракт на пятнадцать лет с перспективой обсуждения нового по истечении данного.

— Ну, не знаю…

— Как-то нечестно.

— Что тут нечестного? — возмутился Дрекслер.

Стэнли Агранат махнул рукой.

— У меня предложение.

— Какое?

— Минутку, господин председатель, тут предложение с места.

— Какое предложение?

— Никакого предложения с места. Мы просто обсуждаем, вот и все.

Рэймонд постучал молоточком по столу.

— Минуточку, давайте будем поорганизованнее. Никто не вносил никаких предложений, так почему бы Стэну этого не сделать. Давай, Стэн.

— Господин председатель, предлагаю назначить комиссию, чтобы пойти к ребе, узнать, чего он хочет и каковы его планы…

— Ты уверен, что думаешь именно о ребе, Стэн?

Председатель постучал по столу.

— Давайте посерьезнее.

— А серьезно, — сказал Гудман, — я бы предложил внести изменения в проект Стэна и сократить комиссию до одного человека. Предлагаю Марти Дрекслера.

— Точно, пусть с ребе имеет дело только один.

— Как насчет этого? Вы в самом деле хотите, чтобы пошел один?

— Точно.

— Только так.

— Единственно правильный путь — один на один.

— Ладно, — кивнул Берт Рэймонд. — Голосуем — кто «за», кто «против»? Большинство «за». Но мне кажется, вместо Марти говорить с ним должен я.

— Нет, пусть Марти.

— А почему он? Я глава прихода, мне и говорить.

Никто не хотел говорить вслух, что боится слишком больших уступок с его стороны, но Пол Гудман попытался объяснить.

— Я предложил Марти прежде всего потому, что он казначей, а это определенно вопрос денег. К тому же Марти специалист по финансам и знает все тонкости о надбавках за уровень жизни и прочем. Но если не Марти, то и не ты, Берт, потому что ты председатель. Марти или кто-то еще всегда может сказать, что ему надо посоветоваться с правлением или получить добро, но если что-то предложит председатель, придется его поддержать. А если ты пообещаешь что-то, а мы не поддержим, ты окажешься в нелепом положении, когда вернешься жаловаться на упрямство совета.

— Ну ладно, — сказал Рэймонд, — иди к ребе, Марти, и что-нибудь придумай.

Глава 3

Мириам открыла дверь и пригласила Марти Дрекслера в гостиную, где сидел ребе.

— Поскольку, мистер Дрекслер, у вас дела религии, оставляю вас вдвоем…

— Думаю, вам лучше остаться, миссис Смолл, — заметил Марти. — Знаете, в своем бизнесе, когда речь идет о семейных финансах, я всегда прошу клиента привести с собой жену. Вы меня понимаете?

— Конечно, мистер Дрекслер, если вам угодно.

Ребе поднялся, жестом пригласил гостя сесть и сел снова.

— Так речь пойдет о семейных финансах, мистер Дрекслер?

Марти Дрекслер улыбнулся широкой профессиональной улыбкой.

— Можно сказать и так, и этак. На собрании мы проголосовали за ваш контракт, и Берт Рэймонд поручил мне обсудить с вами детали.

— Очень любезно с вашей стороны, — ребе откинулся в кресле и устремил взгляд в потолок. — Но в моем понимании контракт — это соглашение между двумя равными сторонами, когда каждый имеет то, в чем нуждается другой, а не когда один что-то другому жалует от своих щедрот.

Дрекслер, твердо намеренный не дать сбить себя с толку, кивнул.

— Ну да, вы правы. Я и говорю, что пришел это обсудить.

— А почему именно сейчас? — спросил ребе.

Дрекслер укоризненно поморщился.

— Ребе, мы же с вами взрослые люди! Мы получили письмо с просьбой об отпуске и сразу поняли, что все дело в контракте. В конце концов, мы деловые люди. Ладно, пусть мы проявили невнимание, но вы же понимаете, в таких делах мы еще новички. Мы думали, это простая формальность. Ну ладно, я прошу прощения — все мы просим прощения, и перейдем-таки к делу. Предположим, вы мне скажете, к чему клоните, а я скажу вам, что предлагают наши. И если будет нестыковка, то постараемся ее уладить. Вы также имеете право голоса, миссис Смолл, ведь ваш тут интерес не меньше, чем у ребе, а может, и больше: я всегда считал, что в доме глава — женщина. Только она знает, сколько чего семье нужно и сколько это будет стоить. Итак, карты на стол, и тогда я скажу вам о планах совета. Мы что-нибудь придумаем, и если это будет отличаться от наших замыслов, я посоветуюсь с правлением, вернусь и буду обсуждать это с вами до тех пор, пока все не уладится. Справедливо?

— Вполне справедливо, мистер Дрекслер, — ответил ребе, немного поколебался, затем принялся объяснять, постукивая пальцами по ручке кресла. — Можете не верить, мистер Дрекслер, но, посылая это письмо, я был заинтересован только в отпуске, да и сейчас хочу только этого. Я и не думал о контракте и не готов думать о нем сейчас. Я просил об отпуске, и хочу отпуска.

Дрекслер все еще не верил, но невольно испытывал восхищение умением ребе торговаться и сделал еще одну попытку.

— Хорошо, если хотите так это называть, я согласен. Посмотрим, к чему это ведет. В письме вы просите отпуск на три месяца. Это все?

Ребе кивнул.

— Итак, вы уезжаете на три месяца. Полагаю, вы рассчитываете получить за это время компенсацию?

— По правде говоря, об этом я не думал, — ребе помолчал. — Нет, в этом случае мне деньги не нужны.

Дрекслеру стало не по себе. Как можно торговаться с человеком, который ничего не хочет? Жалованье за три месяца — очень приличные деньги — были главным его козырем. Но если ребе от них отказывается…

— А если мы откажем в отпуске, ребе?

Ребе криво усмехнулся.

— Боюсь, я все равно уеду.

— Вы хотите сказать — уволитесь?

— А вы мне оставляете другой выбор?

— Гм… Ну а если мы согласимся, вы точно вернетесь?

Ребе почувствовал себя неловко.

— Не знаю. Я не знаю, чего захочу через три месяца. — Он улыбнулся. — Кто это может знать?

— Но послушайте, это создаст проблемы. Ведь нам придется нанимать кого-то вместо вас, и если вы не вернетесь…

— Я понимаю ваши проблемы, мистер Дрекслер. Хорошо, допустим, я вернусь, и тогда мы обсудим контракт на взаимовыгодных условиях, — ребе улыбнулся. — А если не вернусь, и обсуждать не придется.

Зазвонил телефон, Мириам поспешила снять трубку.

— Дэвид, это из Нью-Йорка. Кажется, твоя мать. Поговоришь с другого аппарата?

Ребе извинился и поспешно вышел. Мириам сказала в трубку:

— Здравствуйте, мама. Все в порядке?.. Да, у нас все хорошо…Да, у Джонатана тоже… Да, Дэвид здесь, он сейчас подойдет. — Она услышала щелчок — муж взял другую трубку — и сказала: — Я прощаюсь, мама, у нас гости.

Извинившись перед Марти Дрекслером, она заметила:

— Муж — раввин в общине Барнардз Кроссинг шесть лет, мистер Дрекслер, и все это время у него не было отпуска, только случайные выходные. Он устал и переутомился. Ему нужно отвлечься и подумать. Думаете, мне легко сняться с места, уехать на три месяца и жить на сбережения? Вы правы, дома распоряжаюсь я. Я беспокоюсь о расходах, а эта поездка обойдется недешево — одна дорога чего стоит.

— Вы планируете путешествие?

— Мы едем в Израиль — в Иерусалим.

— Ох, миссис Смолл, послушайте, тогда я понимаю — он ведь раввин и должен посетить святые места. Полагаю, он один из всей общины там еще не был. Но дело в том, что Дон Джекобсон из совета занимается туризмом. Думаю, он мог бы придумать что-то вроде трехнедельного тура, ваш муж поехал бы гидом, и это не стоило бы ни цента. Я поговорю с Доном.

Пока он говорил, в комнату вернулся ребе и сообщил Мириам:

— Ничего серьезного.

Потом повернулся к Дрекслеру.

— Очень любезно с вашей стороны пытаться нам помочь, но в Иерусалим мы собираемся не как туристы, а чтобы жить там.

— В одном Иерусалиме — целых три месяца? И вы не собираетесь поездить по Израилю? Почему?

Ребе хмыкнул.

— Вас это может не убедить, мистер Дрекслер, но постараюсь объяснить. Пасха — наш главный праздник. Мы отмечаем ее не только церковной службой, но и специальным ритуалом, чтобы урок ее — та философия, на которой основана наша религия — навеки запечатлелся в нашем мозгу.

— Так вы до сих пор переживаете из-за отмены Седера? Ну, там были финансовые вопросы…

— Нет, мистер Дрекслер, я не переживаю из-за решения совета, — уверил его ребе. — Доводы были убедительными, хотя мне кажется, что по таким вопросам принято консультироваться с раввином. Нет, я хочу сказать, что ритуал заканчивается благочестивым пожеланием: «В следующем году в Иерусалиме». Ну вот, я произносил это пожелание в конце каждого пасхального Седера, но в прошлом году для меня это стало не пожеланием, а обещанием, обетом, если хотите.

Дрекслер был поражен, подавлен и несколько минут испытывал глубокое почтение. Но по дороге домой к нему вернулся природный цинизм, и на вопрос жены, как все прошло, последовал ответ:

— Он говорит, что хочет пожить в Иерусалиме, дал что-то вроде обета. Кого ребе пытается надуть? Он просто обленился и хочет побездельничать. Скопил немного денег — и намерен тут же их промотать.

— Ну, он же получает жалованье…

— Он его не получит.

— Вы ему не заплатите? — удивилась жена.

— Послушай, — вздохнул Марти, — он едет в отпуск, а за это не платят.

— Но это же нечестно! Это решение совета или твоя идея, Марти?

— Слушай, Этель, деньги не мои, а общинные. Как казначей я обязан использовать их для общей пользы. И не могу просто пустить на ветер только потому, что он раввин. К тому же это была его идея.

Жена промолчала и не раскрывала рта весь вечер, пока он смотрел телевизор, время от времени бормоча что-то вроде «Неплохо некоторые устраиваются, если могут уехать на три месяца, а их жены эту безумную идею одобряют», и еще «Конечно, раз он платит сам, то от нас не зависит; держу пари, он уже рассылает по общинам просьбы о работе».

Но позже, уже в постели, когда он собирался заснуть, жена вздохнула.

— Знаешь, Марти, это, конечно, безумие и все такое, но все-таки как здорово…

— О чем ты?

— Бросить работу и уехать…

Глава 4

— Он просил отпуск на три месяца и получил его, — Харви Кантер перекинул ногу через подлокотник, провел рукой по коротко стриженным седым волосам и устремил проницательный взор голубых глаз на свояка, Бена Горфинкеля. — Так почему ты думаешь, что с ним поступили подло?

Харви был старше Бена на добрых десять лет — ему было за пятьдесят; он был женат на старшей из сестер и обращался со свояком так же покровительственно, как его жена — со своей младшей сестрой. Будучи редактором местной «Таймс геральд» (в которой самые важные новости национального и международного значения занимали не больше абзаца, зато выборы нового руководства местного Доркас-клуба — две колонки), он помещал передовицы, выражающие ограниченные консервативные взгляды собственников — республиканцев. Однако в частной жизни это был агностик-радикал, не питающий уважения ни к кому и ни к чему, особенно к участию свояка в религиозных делах Барнардз Кроссинг: он находил это очень забавным.

— Но ему не заплатят, а лишних денег у него нет.

— Ты же сказал, что так хотел сам ребе.

— Со слов Марти Дрекслера, — поморщился Бен.

— Думаешь, Дрекслер лжет? Он казначей, не так ли?

— Великий Финансист Атлантики. Нет, я не думаю, что он лжет, это бы сразу выплыло наружу. Но тип вроде Марти Дрекслера мог повести дело так, что ребе пришлось это сказать. Заявить: «Ребе, вы полагаете, что можете уехать на три месяца, а мы наймем замену и еще заплатим вам за безделье?» или нечто подобное.

— Ну, — хмыкнул Кантер, — ребе взрослый человек и должен уметь о себе позаботиться.

— Он слишком наивен в деловых вопросах, — покачал головой Бен. — Ведь был шанс получить пожизненный контракт и годичный научный отпуск. Совет готов был на это пойти…

— Ты был за это? — Харви взглянул на свояка.

— Именно это собирался ему предложить совет в прошлом году, — пояснил Бен. — Но в конце года мы в запарке понадеялись, что новый совет эту идею поддержит. Чем, собственно, он отличается от старого? Сам знаешь, каждый год приходится избавляться от старья и вливать свежую кровь, и все же из года в год совет остается почти неизменным. Однако Рэймонд с Дрекслером подняли бунт и победили.

— Как им это удалось?

— Ну, — смутился Бен, — в середине прошлого года в общине наметился раскол — мои ребята против сторонников Меира Паффа. Разумеется, мы были в большинстве, но оно оказалось неустойчивым, и после разных неприятностей совет стал неуправляемым. Никто особо не хотел сражаться за власть в общине. Полагаю, многие просто разочаровались во всем этом деле. Мы не проявили твердости.

Заметив скептический взгляд свояка, Бен попытался объяснить более подробно.

— Мы решили особо не нажимать: поскольку команда Рэймонда и Дрекслера состояла из молодежи — всем не более тридцати пяти, в религиозных делах люди неискушенные, а в совете всего по два-три года, — опасности в них мы не углядели. Но с годами число их сверстников в общине выросло, и сейчас их больше, чем нас. Дети растут; люди уходят на пенсию гораздо раньше по множеству причин…

Харви все еще не был убежден, и Бен принялся пояснять:

— Религиозные дела начал вести Джейк Вассерман вместе с Элом Беккером — оба уже в годах. Они чтили традиции, это было для них важно, особенно для Вассермана, человека глубоко религиозного. В наши дни для жизни общины нужны люди с деньгами, с очень большими деньгами, как у Вассермана и Беккера: им приходится во все вникать, оплачивать расходы на топливо, платить учителям — и все из своего кармана. Мне кажется, они не слишком верили, что справятся с религиозными делами, да и сейчас кое-кто не погасил задолженности. Что же, только к зрелым годам можно скопить такие деньги.

— Это верно, — признал Харви.

— А вот затем, когда дела пошли на лад, то есть когда мы стали покрывать текущие расходы, к власти пришли люди типа Морта Шварца — молодые, но все же обеспеченные; в то время мы постоянно проводили кампании по сбору средств, а невозможно убедить кого-то сделать крупный взнос, не сделав его самому.

Харви в наигранном удивлении поднял бровь.

— Но ведь у тебя нет таких денег. А может, есть, да ты скрываешь?

Но Горфинкель не отреагировал.

— Ну, к тому времени, как мои люди взяли бразды правления в свои руки, — серьезно продолжал он, — дела в общине были покрыты мраком, и требовался кто-то, кто мог бы все это упорядочить — хороший администратор.

— А что насчет Рэймонда и Дрекслера — они разве не администраторы?

Бен помотал головой.

— Нет, тут другое. Во-первых, они моложе. К тому же у всех есть хорошая профессия или свое дело, они неплохо зарабатывают, но все равно пока только делают карьеру. А юристам вроде Берта Рэймонда или Пола Гудмана не помешает высокая должность в общине: все сразу обратят на вас внимание. Это на пользу и бухгалтерам вроде Стэнли Аграната, и врачам. Все они из одной команды.

— Ты считаешь, они все занимаются этим только для рекламы? — уколол его Харви. — Не то что остальные?

— Ну нет, — Бен игнорировал выпад в свой адрес, — это не совсем так. Скажем, у них это на уме. А что касается остальных, они знают свое дело и хотят руководить. Все они занимают политические должности в городе, и по тем же причинам.

— Ну ладно, — вздохнул Харви, — что они имеют против ребе и почему ты говоришь о несправедливости?

Горфинкель задумался.

— Трудно объяснить. С одной стороны, ему столько же, что и другим, — тридцать пять, но вот думает он совсем иначе. Он не слишком заинтересован в деньгах или в большем престиже. За время своей работы у нас он сделал немало, но никогда не добивался рекламы — не потому, что скромен, как раз наоборот, но потому, что не считает это важным. Может быть, от человека более зрелого это бы стерпели, но от своего сверстника — ни за что. Понятно?

Харви кивнул.

— Думаю, да.

— Еще одно: он твердо знает, чего хочет, и не боится это говорить.

— То есть он высокомерен, упрям, непреклонен?

— Нет, хотя иногда так может показаться, и кое-кто именно так и думает. — Бен сухо усмехнулся. — Одно время даже я так думал.

— Помню.

— Но дело не в этом, — продолжал Бен. — Старина Джейк Вассерман как-то сказал, что у ребе в мозгу как будто локатор, улавливающий все еврейские традиции. Когда в общине начались метания из стороны в сторону, он услышал в голове сигнал, что мы сбились с курса, и он должен на него вернуть. Дети из школы и колледжа, вроде моего Стьюи, от него без ума. Я спросил Стьюи, и тот ответил — это потому, что они точно знают, где их интересы пересекаются. Как я понял, он перед ними не притворяется и не говорит свысока.

— Кажется, я понял. Так что тебя волнует?

— Ну, во-первых, эти ребята не голосуют.

— А, тебя волнует, что Дрекслер и его друзья сумеют выжить ребе? — спросил Харви, стараясь понять, куда же клонит свояк.

— Да, и еще… в общем, — Бен смотрел вдаль, — я бы не хотел видеть, как его обидят.

— Это все? — Харви рассмеялся и встал с кресла. — Забудь. Такие глубоко порядочные люди, как Дрекслер, его не обидят.

Глава 5

Молодой выпускник семинарии был почти немедленно исключен из серьезного рассмотрения. Почему он вообще хочет попасть на это место? На раввинов такой спрос, почему бы ему не поискать постоянную работу вместо временной?

— Он говорит, что ему нужно время, чтобы осмотреться.

— Так почему бы ему не осмотреться на постоянной работе? Если он решит переехать куда-то еще, его не станут удерживать силой? Я вам скажу: ему нужно это место, потому что не светит ничего другого. А зачем нам такой? К тому же у него борода — очень нам нужен раввин с бородой!

— А его жена — обратили внимание? Глаза намазаны, как круги у енота, а платье до пупка.

Раввин Гарри Шиндлер производил совсем другое впечатление. В свои сорок пять он казался вдумчивым и одновременно сильным человеком. Единственное возражение — он несколько лет не участвовал в религиозной жизни. Сам он объяснил это с обезоруживающей прямотой:

— Дело вот в чем. Когда я закончил семинарию, мне предложили место помощника раввина в одной из крупных общин в Огайо. Мне обещали, что через год-другой раввин уволится, а я займу его место. Заметьте, я был не просто помощником, меня именовали заместителем. Поэтому, когда в середине года ребе заболел, я на оставшееся время занял его место. На следующий год пришло время заключать новый контракт, но тут мне сообщают, что попечителям нужен более зрелый раввин, а я могу остаться помощником за те же деньги. Вы понимаете, обычно держат одного, но им пришлось взять меня — у ребе было неважно со здоровьем.

— Первый долг человека — заботиться о семье (у меня жена и дети), а на жалованье помощника раввина не разбежишься. Только поймите — община не виновата, и совет тоже. Такие недоразумения случаются. Может, я виноват, что четко все не выяснил заранее, но община здесь ни при чем.

Это заявление произвело на комиссию большое впечатление.

— Итак, я занялся торговлей, и не жалею. Мне кажется, семинария должна требовать от выпускников, чтобы те год-два поработали на подхвате в бизнесе и поняли, что думает община, о чем заботится, что ее волнует, какие у нее проблемы. Многие раввины просто не сталкиваются с ежедневной жизнью, а значит, и с реальностью.

— Что вы имеете в виду, ребе?

— Ну, как проходят наши праздники. Как правило, они продолжаются по два дня, и многие раввины делают акцент именно на второй день. Но я сумел понять, что почти невозможно сделать второй день подряд выходным. Поэтому я вполне понимаю и сочувствую, когда кто-то из общины, возможно, очень деловой человек, просто не может на второй день прийти в синагогу, и на него не обижаюсь. Я не считаю, что он обязан проводить там оба дня.

Слушатели закивали, и, приободрившись, ребе Шиндлер продолжал:

— И вот я решил, что постараюсь сделать все, что в моих силах, если Бог хочет, чтобы я служил ему в бизнесе. Я усердно работал, и иногда мне хотелось вернуться к спокойной и почтенной должности раввина, но я понимал, что тогда признаю свое поражение. Зато когда меня назначили помощником главного управляющего по северо-восточному Огайо, я решил, что отработал свое и могу снова стать раввином, не считая себя неудачником. Скажу вам, джентльмены, я мог бы заработать куда больше, оставаясь в Национальной Агрохимической корпорации, но быть раввином — мое призвание. Я чувствую, что рожден для этого, потому и претендую на эту должность.

— Но вы же много лет этим не занимались…

— О, нет. В эти годы я был еще активнее, чем когда официально служил раввином. Я возглавлял местное сионистское братство — по правде говоря, помогал в его основании. И три года был вице-президентом фонда общины. Все это есть в моих бумагах. Я возглавлял Экуменический Комитет, который ставит целью улучшить отношения между евреями, католиками и протестантами. Был членом выездной комиссии «Слокумбе Дженерал» — это городская больница. И три года возглавлял группу изучения Библии, которая собиралась через четверг в течение всего года, зимой и летом. Полагаю, джентльмены, вам понятно, кто чаще всех там выступал. Нет нужды говорить, что каждый раз, когда мне нужно было уехать из города, в моей дорожной сумке прежде всего оказывались мои tallis и t’fillen[6]: хотя я не работал раввином, но продолжал быть хорошим евреем. И мне не платили ни цента, когда я много раз читал молитвы в каком-нибудь городишке, или когда меня просили совершить нужный ритуал. В селениях северо-восточного Огайо меня знали как «ребе-путешественника». И, разумеется, природная склонность заставляла меня продолжать мои занятия, — добавил он.

Ребе Шиндлер комиссии понравился, но обсуждение его кандидатуры затянулось. В его способностях проповедника никто не сомневался; всех вполне удовлетворили присланные им записи проповедей. Понравился он и на собеседовании: прямой, уверенный в себе и открытый, как торговец, уверенный в своем товаре и не жалеющий усилий, чтобы подать его как следует…

— Конечно, нужно бы навести справки в его общине…

— Не думаю, что там мы многое узнаем: он уехал оттуда восемь лет назад. Там могло уже никого не остаться.

— По крайней мере, можно попробовать узнать в Национальной Агрохимической корпорации, — предложил Дрекслер.

— Господи, Марти, ни в коем случае, — возразил Рэймонд. — Он все еще работает, и там не понравится, что он ищет новую работу. Сам знаешь, каковы подобные компании.

— Но мы не можем верить на слово, — настаивал Дрекслер.

— Ну, мы знаем, что он раввин, и это подтвердила семинария, верно? Мы знаем, что он может читать молитвы, он прислал пленку с записями своих служб. И всем нам он понравился.

— Все так, но меня что-то беспокоит, — не согласился Арнольд Букшпан. — Пленки были записаны в синагоге, так? А как он это сделал?

— Что ты хочешь сказать?

— С чего раввину вдруг записывать свои проповеди?

— Ну, многие раввины хотели бы иметь такие записи.

— Да, но сперва они пишут их на бумаге. Я имею в виду, что он писал на пленку явно потому, что уже искал другую работу и хотел разослать записи по общинам, где ищут раввинов.

— В твоих словах есть смысл, Арнольд.

— Да, но это могло быть уже в самом конце, — вмешался Барри Мейснер, который занимался страховым бизнесом, — когда он уже осматривался. Скажу откровенно, я верю этому парню, и сам бы так же поступил на его месте. Были случаи, когда у меня наклевывалась сделка, а потом какое-нибудь недоразумение все ломало, хотя никто не был виноват, и приходилось все начинать сначала. Да у всех так бывает. И когда пускаешься по другому пути, оказывается, что так даже лучше, чем было раньше. Так что в его рассказе я вижу себя. И еще вижу, как готовлюсь к этому собеседованию, как он, и так же себя представляю.

— Видимо, это меня и смущает, — продолжал гнуть свое Букшпан. — То есть, как ты говоришь, если мне надо, к примеру, продать пару гроссов[7] плащей-дождевиков какой-нибудь ранее не известной мне компании, то я буду действовать в точности как он — так же гладко.

— И что?

— В том и проблема: он такой же, как мы.

— Итак, мы опять остались при своих. Вопрос требует времени, а у нас его не много, — заключил Рэймонд. Его команда — «соль земли», но иногда им трудно было принять решение, особенно когда требовалось прийти к соглашению. Плохо, когда одна половина голосует против другой.

— Все так, но нельзя брать кого попало, — настаивал Букшпан.

— Я так не думаю: это всего на три месяца.

— Или больше, если ребе решит не возвращаться.

Пришлось вмешаться Джеффу Вайнеру. Совсем недавно он открыл свое дело в этом городе — «Вайнер электроникс». Берт Рэймонд оформил все формальности и ввел его в общину.

— Послушайте, я здесь, конечно, новичок и очень ценю, что меня пригласили поучаствовать, но если можно новичку высказаться, то скажу так: мы ставим не на ту лошадку. С молодым человеком что-то не то, он не хочет браться за работу заместителя, не зная, сколько вообще продержится. И вот человек средних лет — у него есть работа, и он не бросит ее ради временной, если только ему не грозит увольнение. Я полагаю, надо остановиться на ком-то постарше.

Раввин из моей синагоги в Коннектикуте, — кстати, он служил на моей свадьбе, — уволился после тридцати лет службы на одном месте, уйдя на заслуженный покой. Не думайте, что ребе Дойч — это старикашка с клюкой. Ему шестьдесят пять, но в гольфе он оставляет меня далеко позади.

— А нет у него акцента или чего-то в этом роде? Я хочу сказать, он говорит на хорошем английском или несколько старомоден? — спросил Дрекслер.

— Есть ли у него акцент? Послушайте, он здесь родился, его отец тоже, думаю, что и дед, или же приехал в нежном возрасте. Он в родстве с нью-йоркскими Дойчами, ну знаете, банкирами.

— Тогда зачем ему синагога? Стал бы банкиром. — Вопрос задал Дрекслер, но подумали так многие.

— Так уж вышло; есть люди, знаете, вроде крестоносцев…

— Как насчет жены?

Вайнер сложил пальцы колечком.

— Поверьте, жена его — настоящий класс, выпускница Уэлсли, или, может, Вассара, или Брин Мора — короче, из элитных женских колледжей. Если хотите знать, она урожденная Стедман.

— Кто это — Стедман?

— Дэн Стедман. Никогда о нем не слышали?

— Комментатор на телевидении?'

— Именно так. Он ее брат.

— Звучит красиво, — кивнул Рэймонд. — Может, позвонишь ему и попросишь прийти, а мы на него посмотрим, послушаем, и может, дадим провести службу в канун Субботы?

— Нет уж, — помотал головой Вайнер. — Человека вроде ребе Дойча нельзя пригласить на просмотр. Если вы в нем заинтересованы, я прощупаю почву, если заинтересуется он, мы съездим к нему сами.

Глава 6

Чета Смоллов вдруг стала очень популярной. Люди, которых они едва знали, нашли повод для визитов — пожелать безопасного и приятного полета (в основном, безопасного).

— Мы тоже собирались ехать, но жена говорит, что нужно подождать, пока все уляжется, — а то, не дай Бог, взорвется бомба! — (самоуверенный смешок). — Поэтому мы решили ехать на Бермуды.

Им давали адреса и фамилии людей, к которым можно заглянуть.

— Я его встретил там четыре года назад, он ведет важную научную работу в университете. Выдающийся человек. Я напишу ему о вашем приезде, свяжитесь с ним, как только устроитесь.

Им показывали маршруты прошлогодних поездок вместе с цветными слайдами и фотографиями тех мест и наказывали не пропустить самый цимес.

— Я снимал в туман, так что всей красоты не видно, но скажу вам, ребе, вид такой, что дух захватывает. Посмотрите…

В гости к Смоллам пришел Майер Пафф, грузный толстяк с крупными чертами лица. Похожими на сардельки пальцами он приветственно ухватил ребе за руку.

— Ребе, послушайте совета, не гоняйтесь за достопримечательностями. Я был там уже четыре раза. Первый раз меня заставляли носиться с утра до вечера, через неделю я сказал: «Шагу не ступлю из отеля», и так и поступал во все остальные свои приезды. Я оставался в отеле, сидел возле бассейна, играл в карты. Конечно, моя мадам хотела ездить и смотреть, она без колебаний согласилась на эти туры, и я отпускал ее, чтобы потом послушать ее рассказы. Разумеется, в другой стране я бы не отпустил ее одну, но это Израиль, там безопасно. Там всегда есть сотрудницы Хадассы[8], и если она их не знает, то знает тех, кого знают они. Это как в семье. И еще скажу вам: перед возвращением я купил пачку слайдов, и когда меня спрашивали: «Вы это видели, да?», — отвечал: «А как же! Потрясающе! Классные снимки сделал!»

Пришел Бен Горфинкель.

— Я поговорил со свояком — он издатель местной «Таймс геральд», так он подумал, что, может, вы смогли бы писать заметки для газеты.

— Но я не репортер, — смутился ребе.

— Знаю, но имеются в виду наброски, личные впечатления, местный колорит. Он сможет выплачивать построчный гонорар; не думаю, что это большие деньги, и сначала на заметки нужно будет посмотреть, но ваше имя будет на слуху у публики.

— Понятно, — кивнул ребе Смолл. — Что ж, спасибо ему и спасибо вам.

— Так вы согласны? — не отставал Бен.

— Не могу сказать, пока не окажусь на месте.

— Думаю, ребе, вам все же стоит попробовать, — Горфинкель едва скрывал разочарование.

— Понимаю, мистер Горфинкель.

Потом в гости зашел престарелый основатель общины — Джейкоб Вассерман, человек болезненного вида, с кожей, похожей на пергамент.

— Ребе, вы правильно поступаете, что едете: пока молоды, надо получать удовольствие. Я всю жизнь обещал себе эту поездку, и вечно что-нибудь мешало. А теперь, когда я, можно сказать, каждую минуту под наблюдением врачей, уже поздно.

Ребе проводил его к креслу.

— Там тоже есть врачи, мистер Вассерман.

— Да, но для такой поездки нужно больше, чем желание. Сердце колотится от одной только мысли о поездке, а мне сейчас хватает небольшой прогулки или поездки на машине с сыном. Но я счастлив, что вы едете.

Ребе улыбнулся.

— Ладно, постараюсь получить удовольствие за нас обоих.

— Отлично, будете моим послом в поездке. Скажите, ребе, человек, который вас заменит — ребе Дойч — вы его знаете?

— Никогда не встречал, но много о нем слышал. У него очень хорошая репутация, пожалуй, для общины он — находка.

Старик кивнул.

— Возможно, кто-нибудь попроще пришелся бы более кстати.

— Что вы хотите сказать, мистер Вассерман?

— Ну, существуют кое-какие группировки, думаю, вам не нужно объяснять.

— Да, я знаю, — тихо сказал ребе.

— И долго вас не будет?

— О, три месяца точно, а может, больше.

Старик положил руку с набухшими венами на плечо ребе.

— Но вы вернетесь?

Ребе улыбнулся.

— Кто знает, что будет завтра, тем более через три месяца?

— Но вы рассчитываете вернуться?

Отношения ребе со стариком были таковы, что он не мог ни уклониться от ответа, ни солгать.

— Не знаю, — ответил ребе. — Просто не знаю.

— Этого я и боялся, — вздохнул Вассерман.

Посетил его Хью Лэниган — начальник полиции Барнардз Кроссинг.

— Тут Глэдис просила передать подарочек для вашей хозяйки, — он поставил на стол нарядно упакованный сверток.

— Уверен, Мириам будет очень рада.

— И знаете, — продолжал начальник, — не беспокойтесь за дом, я поручил патрульным регулярно наведываться для проверки.

— Спасибо, шеф. Я собирался заехать оставить ключ и сообщить о дне отъезда.

— Думаю, вам просто необходимо съездить.

— Необходимо? — удивился ребе.

— Я хочу сказать, как пастору необходимо посетить Рим.

— А, понятно, — кивнул ребе, — что-то в этом роде, только еще сильнее. В общем, это как религиозная обязанность — для всех евреев, не только для раввинов.

Лэниган все еще не понимал.

— Как Мекка для мусульман?

— Не совсем. Здесь нет особых религиозных целей. — Он подумал, как лучше объяснить. — Мне кажемся, это тяга к дому, как у почтового голубя, когда его выпускают.

— Понятно, — кивнул начальник полиции. — Тогда, видимо, не у каждого есть такая тяга, иначе многие бы уехали.

— Полагаю, многие почтовые голуби вообще не возвращаются, — снова попытался объяснить ребе. — Понимаете, наша религия — это не только система общепринятых верований или ритуалов. Это образ жизни, более того, он тесно переплетен с самими людьми, со всей еврейской нацией. Обе стороны — люди и религия — прочно связаны с Израилем, особенно с Иерусалимом. Так что наш интерес к этим местам не случайно носит исторический характер. То есть причина не только в том, что мы оттуда родом, но потому, что это место предназначено нам Богом.

— Вы в это верите, ребе?

Ребе улыбнулся.

— Я должен верить. Это такая существенная часть нашей веры, что если бы я усомнился, то пришлось бы разувериться и во всем остальном. А если остальное под сомнением, вся наша история становится бессмысленной.

Лэниган кивнул.

— Да, тут есть смысл. — Он протянул руку. — Надеюсь, там вы найдете то, что ищете.

У дверей он обернулся.

— Послушайте, как вы доберетесь до аэропорта?

— Ну, возьмем такси.

— Такси? Но это обойдется больше десяти монет. Хотите, подвезу?

Позже ребе говорил Мириам:

— Любопытно, что из всех, кто ко мне приходил, только один предложил подвезти — и не еврей.

— Он добрый человек, — согласилась Мириам, — но другие могли подумать, что ты все заранее уладил.

— Но только он додумался спросить…

Глава 7

Пока она вешала его пальто в стенной шкаф, его глаза обшаривали комнату в поисках следов другого жильца — трубки в пепельнице, тапочек за креслом. После стольких лет, — говорил себе Дэн Стедман, — он не ревновал свою бывшую жену, просто ему было интересно. Если ей вздумалось завести любовника, это не его дело. Конечно, он не жил после развода отшельником. Она для него ничего не значила — так он себя уверял, и все же не сразу решил навестить ее, получив письмо в свой последний день в Штатах. Однако поднимаясь по лестнице к ее квартире, Дэн ощутил повышенный интерес, какое-то возбуждение от того, что ее увидит.

Она присоединилась к нему в гостиной. Все еще привлекательна, — отметил он про себя. Высокая, стройная, коротко стриженная, сохранившая свежесть лица, она не выглядела на свои — он прикинул в уме — сорок пять. Когда она обходила стол, чтобы сесть напротив, Дэн подумал, что немногие женщины могут так свободно носить брюки. Она тут же поднялась снова.

— Выпьешь?

— Немного джина.

— Со льдом, полагаю?

— Точно.

Наливая джин, она тайком наблюдала за ним и подумала, что выглядит он все так же привлекательно, но как-то неухоженно. Брюки пузырятся на коленях, — уж она бы проследила, чтобы их прогладили, — манжеты на рубашке обтрепались — она бы заметила и велела перед выходом переменить рубашку.

— Я тебе звонила и звонила, раз десять, а потом решила написать.

— Я был у Бетти в Коннектикуте, вернулся прошлой ночью, — солгал он.

— Как она? Мне нужно ей написать.

— Все в порядке.

— А Хьюго?

— Думаю, хорошо. Он только что вернулся из общины.

— Ах да, помню, в прошлый раз ты говорил, что он об этом подумывает. Нравится ему не работать? — Она подала джин и уселась напротив.

Он ухмыльнулся.

— Не особенно. Он планировал очень многое сделать, как только уволится и найдет время, но ты знаешь, как все получается. Пока он служил в синагоге, у него было оправдание, а сейчас он не знает, как начать все, что задумал. А с Бетти еще труднее — он у нее под каблуком.

— Бедный Хьюго.

— Но он нашел другую работу, и неплохую: замещать в Массачусетсе раввина, который на несколько месяцев уезжает в Израиль, и может, даже не вернется.

— О, это хорошо. — Она посмотрела на него поверх своего стакана. — А как ты?

— Отлично, — соврал он. — Знаешь, я больше не работаю на телевидении.

— Я слышала. Опять проблемы с Райаном?

— Не совсем. — Он поднялся и принялся ходить по комнате. — Мне все надоело. Ну что за работа: вечно мотаться, иногда через полмира, чтобы передать новости, которые все уже прочли в газетах?

— Но ты же делал эти новости, — возразила она. — Брал интервью у известных людей, у важных политиков…

— Ну да, — согласился он, — и они никогда не говорили ничего нового, кроме избитых истин. — Он снова уселся. — Я нашел неплохое место на образовательном канале. То же самое, но больше свободы в комментариях и информации. А пока что пишу книгу для «Дэшил и Стоун».

— Прекрасно. Аванс приличный?

Вполне в ее стиле, — подумал он, — спрашивать сначала о финансовой стороне дела, а потом об остальном.

— Только на расходы.

— Ах, вот как…

— Это книга об общественном мнении, — продолжал он, — о том, что на самом деле думает человек с улицы.

— Но ты делал то же на телевидении, — заметила она.

— Нет, — возразил он, входя в азарт от спора. — Там люди знали, что у них берут интервью, а для книги я буду использовать скрытый микрофон с магнитофоном. Представь: я в ресторане, а за соседним столом парочка что-то обсуждает. Я лишь включу запись, потом прослушаю их разговор и проанализирую его на досуге.

— Думаю, книга выйдет интересная, — вежливо заметила она.

Дэн допил джин и поставил стакан на стол.

— Еще? — спросила она.

— Нет, пожалуй, — он наконец-то смог откинуться назад и расслабиться. — Полагаю, не надо спрашивать, как у тебя дела: выглядишь, как всегда, великолепно.

Она покосилась на него, чтобы понять скрытый смысл галантной фразы.

— Много работаю…

— Должен сказать, Лора, это тебе идет. — Он кивнул на стену. — Новая картина?

— Ага, Джозайя Редмонд. Он все нам оформляет. Но я еще не владелица, пока договорились о кредите. Хочу пожить немного, присмотреться, захочу ли потом купить.

Он слышал о Редмонде: гравер высокого класса. Хотелось шутливо спросить, не преследует ли она по отношению к художнику ту же цель, что и с картиной, но он сдержался, понимая, что это прозвучит грубо и язвительно. К тому же она вполне могла себе позволить купить картину обычным путем. Будучи старшим редактором журнала «Студент», она, должно быть, неплохо зарабатывала. Так что он просто кивнул и уставился на картину, ожидая объяснений, зачем она хотела встречи.

«Мне нужно тебя видеть, — говорилось в письме, — очень важно обсудить будущее Роя. Я ужасно беспокоюсь…» — и так несколько страниц, почти на каждой подчеркнутые слова. Говорила она почти так же и когда они впервые встретились, ему это казалось привлекательным. Позже его это стало слегка раздражать.

— Я получила письмо от Роя, — начала она.

— А, он тебе пишет? — На этот раз язвительность скрыть не удалось. — Я не получал от него вестей с тех пор, как он уехал в Израиль.

— Может, если бы ты ему писал…

— Я писал дважды. Мне что, продолжать, пока он не снизойдет и не ответит?

— Ну, — вздохнула она, — он несчастен.

— Ничего удивительного: он и в колледже был несчастен. Все его поколение несчастно.

— И хочет вернуться, — продолжала она.

— Так в чем дело?

— И потерять год учебы? Если он сейчас вернется, то лишится оплаты курса в университете.

— В наши дни детей это не беспокоит, — возразил он. — Они мечутся с одного факультета на другой, из одного колледжа в другой — чтобы я так менял ботинки! А закончив, не готовы работать, или не хотят. Из-за чего он несчастен? Проблемы сердечные или мировые?

Лора нервно закурила.

— Как ты можешь так легко к этому относиться? Ведь он твой сын.

— Мой сын! — взорвался Дэн. — Я дал ему жизнь, но потом не имел к нему никакого отношения.

— Дэниэл Стедман, ты знаешь, я с тобой советовалась о каждом шаге, о каждой школе, о…

— Ладно, ладно, — остановил он. — Не будем начинать все сначала. Чего ты от меня хочешь?

— Ну, — она загасила сигарету, — думаю, тебе следует написать ему суровое письмо и убедить остаться на месте, пока не кончится учебный год; и пригрози урезать дотации.

— Понятно: я должен сыграть роль строгого отца.

— Дисциплина — дело отцовское, — отрезала она.

— И это сделает его счастливым?

— По крайней мере удержит от глупостей.

— Я сделаю лучше, — сказал Дэн, поднявшись с кресла. — Я поеду к нему.

— Но ты не можешь просто так все бросить и нестись через полмира, — тут она заметила его улыбку. — Ах, ты собирался ехать в Израиль?

Он кивнул.

— Именно там я и готовлю книгу: это книга о мнениях израильтян.

— Когда едешь?

— Завтра. Рейс в Цюрих компанией «Свиссэр».

— Почему не «Эл Ал»? Говорят, они надежней и внимательней.

— Там так много народу… К тому же полет слишком долгий, и я хочу его разделить посадкой в Цюрихе, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Цюрих? — Она быстро взглянула на него. — Ты ни во что не замешан?

— Замешан? — Он рассмеялся. — Что ты хочешь сказать?

— Я все еще волнуюсь за тебя, Дэн, — вздохнула она.

Он с легким раздражением пожал плечами.

— Ничего, прямо оттуда полечу в Израиль.

Глава 8

Из своего офиса на пятом этаже больницы Гиттель Шлоссберг из Отдела социального обслуживания могла видеть крыши большей части домов Тель-Авива — все они были увенчаны наклонными панелями из черного стекла, ловившими солнечные лучи и снабжавшими квартиры горячей водой. Вид на море загораживало высокое здание, но она знала, что море там, внизу, и иногда ей мерещился звук прибоя, прорывающийся сквозь шум транспорта. Она наслаждалась видом из окна так же, как наслаждалась поездкой на работу по узким людным улицам, мимо домов с потемневшей осыпающейся штукатуркой; не то чтобы ей нравился весь этот вид, просто он говорил о росте и развитии.

Она прожила в городе почти всю жизнь и помнила, что когда-то между домами виднелись садики, но ей больше нравилось, когда каждый клочок земли застраивался, а город разрастался во все стороны. Это значило, что прибывало все больше и больше народу, люди обустраивались и начинали работать на благо города. Сидя на вращающемся стуле и читая письмо Мириам, она представляла, как ее племянница приедет со всей семьей и, может быть, останется навсегда.

Некоторые из коллег склонны были обвинять Гиттель Шлоссберг в непрофессионализме. Но она просто была прагматиком. К примеру, надо было найти клиенту работу; для этого она не поднималась выше легкого шантажа преуспевающих предпринимателей. А так как от сделки выгоду она не получала, совесть ее была чиста. Она была непревзойденным мастером национальной игры под названием протекция. Нет нужды говорить, что это редко появлялось в данных о клиентах, которые она вела; там все было перемешано, ведь тетя Гиттель считала их досадной выдумкой начальства для поддержания своего авторитета. То, что она считала важным, хранилось в укромных уголках ее памяти.

Все это очень не нравилось ее молодым коллегам, которые старались быть профессионально объективными и педантичными. Зато пожилые коллеги, знавшие ее еще в годы британской оккупации, помнили, как успешно она добывала продукты, медикаменты и даже оружие у британских солдат, и прощали даже самые вопиющие нарушения принятого порядка.

Когда ее мужа убили на волне террора, предшествовавшего войне за независимость, Гиттель осталась с ребенком на руках. Она легко могла бы бросить свою подпольную деятельность и укрыться в радостях материнства; вместо того она решила переломить свое горе, окунувшись в борьбу за освобождение Иерусалима, где теперь жила. Даже младенец оказался вовлеченным в дело; не раз ей удавалось пересечь кордоны, расставленные англичанами вокруг еврейского квартала, чтобы доставить важное сообщение или пронести лекарства, — она просто шла на солдат с ребенком на руках. И чаще всего мать с младенцем пропускали.

Не будучи религиозной, она верила в старую иудейскую пословицу: на каждый горшок найдется крышка, то есть на каждую проблему, которую послал Господь, найдется ей подобная, и все решится. Когда она была помоложе, многие холостяки предлагали объединить их одиночества, но она неизменно отказывала и оставалась преданной памяти мужа, став ребенку и матерью, и отцом.

В ней было не больше пяти футов росту; копна седых волос казалась неловко пришпиленной на макушке, так что ей постоянно приходилось их поправлять. Она просто излучала энергию. Вот и сейчас, едва прочитав письмо Мириам, тетушка Гиттель потянулась к телефону и принялась названивать в агентства по недвижимости. В ее правилах было не загромождать стол бумагами и записками, а делать все сразу.

— Шимшон? Это Гиттель. — Нет нужды объяснять, какая Гиттель, хотя в Израиле такое имя встречается довольно часто.

— Шалом, Гиттель, — прозвучал спокойный ответ.

Звонки Гиттель обычно означали просьбу подыскать дом для очередного из ее небогатых клиентов, значит, снова придется ограничить свой процент…

— Шимшон, у меня очень важное дело, и я обратилась к тебе как к лучшему…

— Что, меблированная квартира в это время года, Гиттель? И только на три месяца? Посмотрю, конечно, но не уверен. Прямо сейчас ответить не могу.

Она позвонила Меиру, потом Итамару, потом Шмуэлю, и каждому сказала, что обращается в первую очередь к нему. Последней стала Хайя[9] — к женщине требовался другой подход и тон.

— Хайя, я к тебе с проблемой, и понять ее может только женщина. Понимаешь, дочь моей сестры…

Именно Хайя назвала вслух те трудности, на которые другие только намекали.

— Послушай, Гиттель, смотри на вещи здраво. Найти квартиру нелегко в любое время года, но сейчас практически невозможно. А тебе нужны районы Талбие или Рехавия. Те университетские профессора и доктора, кто приезжает преподавать или что-то исследовать, заранее все заказали. Обратись ты ко мне в августе, я бы дала полдюжины адресов, но твои приезжают в январе… Кто же сейчас сдает квартиры? Я сдала одну на той неделе, но это на год. Да и деньги ты предлагаешь просто смешные. Советую поискать место в каком-нибудь приюте Старого города или монастыре, принимающем постояльцев. Конечно, если я что-то узнаю…

Гиттель и сама знала, что Талбие и Рехавия — самые популярные районы и самые дорогие, но ей казалось, что только они подходили идеально. Она никогда не видела племянницы, разве что на фотографиях, которые присылала сестра, а ребе Смолла знала вообще лишь по свадебному снимку; и все-таки Гиттель была уверена, что твердо знает, что им надо. Она знала сестру и ее мужа, а значит, знала, какова их дочь и какого мужа она выбрала.

Крутнувшись на вращающемся стуле, она закрыла глаза, погрузилась в размышления — и тут же вспомнила мадам Клопчук, которую навещала только накануне. Через несколько минут она уже направлялась на автостоянку. «Рено» десятилетней давности можно было стронуть с места только молитвами и угрозами, и то если залить бак. Но на этот раз машина завелась без проблем, и это было хорошим знаком. Впрочем, если машина не заводилась, это тоже было хорошим знаком: когда Гиттель шла к цели, дурных предзнаменований для нее не существовало.

Через четверть часа она сидела с мадам Клопчук за чашкой кофе, без которого не обходился ни один визит в Израиле.

— Я все обдумываю вашу проблему и начинаю сомневаться в успехе вашей идеи, — впрочем, идея была ее собственной, — сдать свободную комнату студентке. Деньги, что она заплатит…

— Они не так важны, мадам Шлоссберг, — запротестовала женщина. — Я говорила, что хочу сдать комнату с пансионом ради общения и помощи по хозяйству.

— Меня беспокоит не это, — продолжала Гиттель. — Какое общение можете вы ожидать от студентки? И какую помощь вы получите? Кончится тем, что вы станете на нее работать. В один вечер у нее будет свидание, в другой надо готовиться к экзамену или писать работу, и вы скажете: «Ладно, я помою посуду, ты занимайся». Потом окажется, что она никудышная хозяйка, — и что, вы ее тут же выселите? Держу пари, что нет.

— Так что мне делать? Я не могу себе позволить нанять прислугу.

— А ваша сестра в Иерусалиме?

Мадам Клопчук упрямо покачала головой.

— А почему бы нет? — настаивала Гиттель. — Она ваша сестра, вам нужна помощь, тогда в чем дело?

— Моя сестра, благослови ее Господь, звонит мне каждый Новый год. Когда мой муж умер, а ее был жив, я часто ездила к ним на Пасху. И это все, что нас с ней связывает.

— Вы обе стареете, — сухо заметила Гиттель. — Знаю эти семейные ссоры. Кто-то что-то сказал, а другой ответил, и обе надулись. Потом уже никто не помнит, кто первый начал. Или у вас такая большая семья, что вы можете себе позволить не общаться с сестрой?

Мадам Клопчук снова покачала головой.

— А как бы все славно устроилось, — не отставала Гиттель. — Свою квартиру в Иерусалиме она могла бы сдать, а здесь бы разделила расходы с вами… У вас так много общего…Хотя бы возраст…

— Она старше.

— Так и что? Если когда-то она себя плохо почувствует, вы ей поможете. Вы можете заботиться друг о друге…

— Я лучше вырву себе язык, чем попрошу ее об этом.

— Давайте я все устрою, и она приедет вас навестить — пусть хотя бы на несколько месяцев.

— Говорю вам, она не приедет и никому не сдаст квартиру. Она так религиозна, что никому не доверит смешать ее мясную посуду с молочной…

— А если я уговорю ее сдать квартиру абсолютно надежному человеку? Например, раввину…

Глава 9

«Сердечно приглашаем вас познакомиться с ребе Дойчем и миссис Хьюго Дойч, а также пожелать доброго пути ребе Смоллу и миссис Дэвид Смолл, которые отправляются в Святую Землю. Сбор в синагоге в понедельник, 28 декабря, с 4 до 6 часов вечера».

Так гласило приглашение, разосланное всем членам общины. Его составление, печать и рассылку поручили Малкольму Слотнику, который работал в рекламном бизнесе и слыл экспертом по таким делам.

Разумеется, когда он представил свой проект на совете, возникли возражения.

Берт Рэймонд сказал:

— Боже, Мэл, я имел в виду что-то типа «Сердечно приглашаем вас на прием в честь…» Ну, более формально.

— Ты с луны свалился, Берт? Это какое-то средневековье. Сейчас все проще и неформальнее. Пошли такое приглашение, и люди придут в смокингах и черных платьях.

— Может, ты и прав, Мэл, — заметил Марти Дрекслер, — но ты не сообщаешь, кто такой ребе Дойч. То есть сначала следует сказать что-то вроде… «та-та, та-та, та-та познакомиться с нашим новым ребе и т. д. и т. п.»

— Ну да, но тогда все подумают, что ребе Смолл уезжает навсегда.

— И что? — Марти улыбнулся и взглянул на Берта.

— И то, что будет куча вопросов, а нам придется отвечать. Возьми Эла Беккера — самого верного защитника ребе. Я только начал заниматься его «линкольном»…

— Я понимаю, о чем ты, — поспешил перебить Рэймонд. — По правде говоря, я тоже только начал заниматься завещанием Меира Паффа и не знаю, как он на это посмотрит…

Стэнли Агранат предложил написать «нашему любимому ребе».

— С каких пор он твой любимый ребе?

— Но так всегда говорят.

— Только на похоронах.

Два раввина и их жены стояли в углу, ожидая гостей. Было еще рано, и члены общины суетились с последними приготовлениями: расставляли чашки и блюдца, несли тарелки с печеньем и кексами, спорили из-за цветов и украшений. Женщины то и дело обращались к женам раввинов за советом или поддержкой — подчеркивали их авторитет или просто искали повод поговорить с новой раввиншей.

Немногочисленные члены попечительского совета держались в стороне от суеты, временами косясь на раввинов, которых оставили вдвоем, считая, что им надо переговорить о деле. Нельзя было не заметить разницу. Если ребе Смолл был среднего роста, худым и бледным, ребе Дойч отличался высоким ростом, осанкой, румяными щеками и широкими плечами. Он был по-настоящему красив: высокий лоб, грива седых волос, казавшихся просто белоснежными по контрасту с черной шелковой ермолкой, у него был орлиный нос и чувственный рот, обрамленный седоватыми усами и эспаньолкой. Когда он говорил, звонкий баритон звучал, как у профессионального оратора, совсем не так, как голос ребе Смолла, который даже проповедь читал ровным будничным тоном. Никто из членов совета не высказался вслух, но все стало ясно, когда Берт Рэймонд заметил:

— Он в самом деле хорош.

И все согласились с Марти Дрекслером:

— Вот как должен выглядеть раввин.

Женщины были так же очарованы миссис Дойч, как мужчины — ее мужем. Она тоже была рослой, стройной, седые волосы зачесаны назад и скреплены на затылке гребнем. Получалась почти корона, придававшая ее облику едва не королевское величие. Когда глава женской общины представила ей активисток, она заметила:

— Знаете, девочки, я никогда не скажу Хьюго, но факт, что здесь общиной правят женщины.

Все были очарованы.

Они любили Мириам Смолл, но так, как любят соседку-студентку в коротких носках и мокасинах, которая иногда может посидеть с детьми. Рядом с Бетти Дойч она казалась не просто молодой, но и незрелой.

Когда к ней подошли с вопросом, куда поставить семисвечники, Мириам ответила:

— О, я бы поставила их ближе к середине, чтобы не мешали наливать.

А Бетти Дойч отошла подальше для лучшего обзора, потом подошла, передвинула подсвечники в конец стола, отошла опять и только потом сказала:

— Теперь они достаточно далеко, чтобы не мешать разливать вино, да и стол кажется длиннее. Не так ли, девочки?

Горячее одобрение «девочек» показало, что миссис Дойч добилась безоговорочного признания. Заметив это, она продела руку под локоть Мириам и повела ее к мужьям, шепнув по дороге:

— Когда вопрос не так уж важен, я всегда соглашаюсь с мнением сестер и побуждаю их делать то, что им и так хотелось.

— Сколько собирается на службу в канун Субботы, ребе? — спрашивал ребе Дойч.

— Обычно от пятидесяти до семидесяти пяти человек.

Ребе Дойч поджал губы.

— При том, что в общине почти четыреста человек? Гм… Вы даете объявления?

— Только в газете.

— Ну, помимо этого мы обычно рассылали по пятницам открытки. Я нахожу это довольно эффективным. И еще я стараюсь подобрать интересное название для службы — что-нибудь актуальное. Это помогает…

— Вроде темы о сексе? — невинно осведомился ребе Смолл.

— Вообще-то вопрос о сексе в Талмуде был темой одной из моих служб. Собралось очень много народу.

К ним присоединились жены.

— Полагаю, в Израиле вы сразу поедете на экскурсии, — заметила миссис Дойч.

— Честно говоря, мы ничего еще не планировали, — сознался ребе Смолл.

— Дэвид не любит экскурсии, — пояснила Мириам.

— Ребе Смолл скорее ученый, — сказал ребе Дойч. — Я думаю, он большую часть времени проведет в университетской библиотеке.

— Об этом я не думал, — ответил ребе Смолл. — Я работаю над книгой, но уже собрал все данные.

— И что, у вас нет особых планов? — удивился Дойч.

— Мы просто поживем там.

— Вот как?.. — вряд ли ребе Дойча это убедило, и он решил, что его коллега слишком скрытен.

Наступила неловкая пауза, затем Бетти Дойч решила спросить:

— У вас есть в Израиле родственники?

— У Дэвида нет, а у меня — тетя. Она сняла нам квартиру в Иерусалиме в районе Рехавия.

— О, это прекрасное место. Мой брат Дэн сейчас в Иерусалиме, если хотите, я дам вам его адрес. Он бывал там уже много раз, последний раз прожил почти год. Прекрасно знает город и мог бы показать вам.

— Дэн Стедман, журналист?

— Да, он пишет книгу о стране. И сын его Рой тоже там, учится в университете.

— Как мило. Пишет дипломную работу?

— О, нет, он еще молод. Учится в Ратхерсе и проходит начальный курс за границей.

— В любом случае дайте вашему брату наш адрес, — кивнул ребе Смолл. — Виктори-стрит, пять, обращаться к Блотнеру. Они с сыном вполне могут приходить к нам на субботнюю трапезу.

— О, Дэн будет очень рад, — она записала адрес. — Я напишу ему через пару дней.

К ним спешил Берт Рэймонд.

— Люди начинают собираться, — объявил он. — Я буду здесь стоять и представлять их вам, ребе Смолл и…

— Думаю, меня они знают, — сухо возразил ребе Смолл. — Пусть лучше рядом с вами стоят ребе и миссис Дойч, и когда вы представите им гостей, те смогут попрощаться с нами.

— Думаю, вы правы, так и сделаем.

Пары вовремя поменялись местами — Рэймонд встретил первых вошедших словами:

— Привет, Майк. Ребе Дойч, представляю вам Майера Фельдмана. А также Розали. Ребе Дойч, наш новый духовный наставник, и миссис Дойч.

Целый час Рэймонд представлял членов общины, и ребе Смолл был поражен обилием «основателей», «столпов» или, по крайней мере, «отличных работников». Целый час люди шли сплошным потоком, затем он поредел, и у раввинов с женами появилась возможность смешаться с толпой гостей. Вскоре Смоллы обнаружили, что оказались в противоположном конце зала, вдали от Дойчей. Люди прокладывали в толпе дорогу, чтобы пожелать Смоллам приятного путешествия, посоветовать маршрут, сообщить нужные, по их мнению, сведения, всучить адреса друзей и родственников, которые должны быть ужасно рады предстоящей встрече.

Около шести часов Мириам, помня о договоренности с приходящей няней Джонатана, намекнула мужу, что пора.

— Думаю, ты права, — согласился ребе Смолл. — Здесь главное — новый ребе и миссис Дойч.

Они пробились к Дойчам, пожали им руки и пожелали друг другу удачи.

— Когда вы едете? — спросил ребе Дойч.

— В четверг.

— Я надеялся, что мы еще увидимся, но нам нужно на пару дней вернуться в Коннектикут.

— И мы будем заняты, — заверил ребе Смолл.

— Не беспокойтесь за общину, — успокоила миссис Дойч. — Хьюго за ними присмотрит. — Она поколебалась. — Вы не боитесь взрывов?

— Здесь или там?

— О, замечательно! — Она потянула мужа за рукав. — Я спросила ребе Смолла, не боится ли он взрывов, а он спросил: «Здесь или там?»

Тот вопросительно взглянул на жену.

— Ну, знаешь, — нетерпеливо пояснила она, — все эти теракты в колледжах там, у них.

— Ха-ха, ну конечно. Здорово, ребе: верная оценка обществу, и хорошая тема для проповеди. Можно мне ее использовать?

Ребе Смолл ухмыльнулся.

— Разумеется, ребе.

Ребе Дойч протянул руку.

— Ну, езжайте с миром и возвращайтесь с миром, — сказал он на иврите и хихикнул. — Здесь или там? Здорово.

По дороге домой Мириам спросила:

— Ну, что ты о них думаешь?

— По-моему, нормально. Я не много с ними общался.

— Они профи, Дэвид.

— Профи?

— Профессионалы. Уверена, у них не будет проблем ни с общиной, ни с советом. Они всегда знают, что сказать и как сказать. Община будет есть у них с рук, и с удовольствием.

Гораздо позже, уже побывав на ужине у Рэймондов, Бетти Дойч спросила:

— Дорогой, тебе не показалось, что у Смоллов есть проблемы с общиной или, по крайней мере, с членами совета?

Хьюго Дойч аккуратно повесил пиджак на вешалку.

— Мне намекали на это и председатель, и близкий друг Смолла — как его — Дрекслер. Еще когда мы только встретились. Это не здорово, ведь чтобы управлять общиной, нужно умение, а у ребе Смолла его пока нет. И не уверен, что когда-нибудь появится.

Он расшнуровал ботинки и надел тапочки.

— Понимаешь, он теоретик. Несколько лет назад опубликовал статью о маймонидах — я не читал, но слышал похвальные отзывы. Люди такого рода не сильны в управлении общиной. Они занимаются не своим делом, и иногда вовремя это понимают и меняют род деятельности — преподают или уходят в науку. А иногда продолжают заниматься не своим делом, мучая и себя, и других.

Жена улыбнулась.

— Может, он это поймет, побывав в Израиле?

Глава 10

Пока Рой Стедман тер лицо сухим полотенцем, его друг Абдул расхаживал по маленькой комнатке, изучая развешанные по стенам постеры: свинья в полицейской форме, стоящая на задних ногах; монашка, задравшая юбку, чтобы достать из чулка кошелек; обнаженная пара, стоящая лицом к лицу, держа друг друга за гениталии, как люди, пожимающие руки при знакомстве.

Через плечо Абдул спросил:

— А как на это смотрят девушки? Не сердятся?

— Еще ни разу не сердились, — отмахнулся Рой, не желая признаться, что еще ни одна девушка не побывала в его в комнате. — Может, это настраивает их на нужный лад.

— Очень умно придумано. А если твой отец — как вы говорите, папа — к тебе приедет, ты все это оставишь?

— Ну да, почему нет? — Рой повесил полотенце на крючок и принялся расчесывать длинные волосы.

— Твой папа богат?

— Богат? Не сказал бы. Обеспечен — это да, но не богат.

— Раз он остановился в «Царе Давиде», то богат, — упорствовал Абдул.

— А там так дорого? Я был там пару раз, и ничего особенного.

— Поверь мне, — настаивал Абдул, — там дорого. Может, день или неделю и недорого, но жить постоянно…

— Может, у него скидки, — он же с телевидения. А может, он недолго там задержится. В письме он говорит, что собирается купить машину или нанять автобус и поездить по стране — по нескольку дней то тут, то там. Это для книги, которую он пишет.

— А ты поедешь с ним?

— Хотелось бы.

— А машину ты сможешь брать для себя?

Рой улыбнулся.

— Слушай, если у моего старика будет машина, держу пари, я буду ездить чаще него.

— Тогда для Абдула у тебя не останется времени. А девушек — как ты их называешь — пташки? — будет в достатке.

— Не-а, — но идея Рою явно понравилась. — Местные девчонки — они как льдышки.

— Льдышки?

— Ну да, холодные.

— А, понятно. — Абдул важно кивнул и улыбнулся. — Могу познакомить с другими — горячими.

— Ты имеешь в виду арабок? Они даже хуже евреек. Еврейская девушка — как веревка, за другой конец которой держится ее отец.

— Но есть и другие — они знают, как себя вести с мужчиной, что ему надо. Они заставят кипеть твою кровь. — Абдул похлопал молодого друга по плечу. — Доставай машину, я достану пару девушек, и поедем к моему родственнику на пару дней, на уик-энд. Нам будет хорошо, вот увидишь.

— Да? А сегодня нельзя?

— Сегодня ночью?

— Нет, не ночью…А зачем ехать к твоему родственнику? Почему нельзя здесь?

— Может быть. Я подумаю. — Парень решительно сменил тему. — Твой папа сионист?

— Боже, откуда я знаю? Я никогда об этом с ним не говорил.

— Все американцы — сионисты, — Абдул не смог скрыть негодования.

— Я американец, и я не сионист, — мягко возразил Рой.

— Я имею в виду — все американские евреи.

— И что с того?

— Но ты мне говорил, что твоя мать не еврейка, так что по закону ты не еврей.

— Не знаю, — вздохнул Рой. — Я всегда считал себя евреем, и друзья думали так же. Пока я не пошел в колледж, у меня все друзья были евреи.

— Здесь тоже.

Рой рассмеялся.

— Точно. Здесь тоже, но и здесь я в колледже.

— Правильно. — Абдул посмотрел на часы. — Ты встречаешься с отцом в восемь, не опоздай. И лучше приоденься.

Рой изумленно взглянул на друга.

— Приодеться, чтобы встретить собственного отца? И разве я плохо одет?

Абдул, будучи старше восемнадцатилетнего Роя на восемь лет, возмущенно покачал головой. Рой был в голубой джинсовой куртке, таких же линялых джинсах, обтрепанных внизу, и сандалиях на босу ногу. Абдул не мог понять, почему американские студенты предпочитают одеваться, как простые феллахи, когда у них хватало денег на нормальную одежду. Он-то знал, что сам одет нормально, даже хорошо: блестящий черный облегающий костюм из тонкой шерсти, рубашка с жестким воротничком и широкий цветной галстук. Ботинки, составлявшие предмет особой гордости, были итальянскими, начищенными до блеска, с большими медными пряжками.

— Ты не понимаешь, Рой. Ты придешь в «Царь Давид», а там по вестибюлю расхаживают женщины в норке, невзирая на жару. Твой папа поведет тебя обедать в «Грилл», а туда без галстука, да еще и без носков, просто не пустят. Прическа тоже не понравится, но это ничего, а вот в куртке и без галстука…

— Но я так одеваюсь, — буркнул Рой, — а если кому-то не нравится, пусть подавятся. Отец, насколько я знаю, хочет видеть меня, а не костюм с рубашкой. Что же до метрдотеля, нельзя подстраиваться под таких типов. Скажу тебе, Абдул, человек должен быть собой, это главное.

Абдул пожал плечами, не желая спорить с молодым американцем, дружбой с которым дорожил.

— Может, ты и прав, Рой. Пойдем, провожу тебя до автобуса.

Они постояли на освещенной остановке, пока Рой не сел в автобус, затем Абдул шагнул в темноту и вдруг услышал за собой шаги.

— Это ты, Махмуд? — спросил он по-арабски. — Кажется, я заметил тебя раньше. Шпионишь за мной?

Человек остановился.

— Я не шпионил. С кем ты дружишь — твое дело, пока мы в этом не замешаны.

— Я знаю, что делаю, — отрезал Абдул.

— Ладно, не буду спорить, но если ты считаешь, что обманул евреев, водя дружбу с одним из них…

— Вот что я скажу тебе, Махмуд: мы все под наблюдением, так как израильтяне знают, что мы сделаем все для победы над ними. Но они надеются, что если будут хорошо с нами обращаться, например поощрять нашу учебу в университете, то мы успокоимся и смиримся с их контролем. Но за кем они будут строже наблюдать — за теми, кто смирился, или за теми, кто все еще упрямится? И запомни, им очень хочется верить, что они многих из нас покорили. — Он улыбнулся в темноту. — А я им немного помогу. Рой молод и не слишком умен, но он — хорошее прикрытие. А если бы ты за мной не шпионил…

— У меня для тебя новости.

— Да?

— Из Яффы. В «Шин Бет» произошла перестановка, и Адуми перевели в Иерусалим. Он сейчас здесь, его видели.

— И что?

— Может, нам надо повременить и посмотреть, что будет, — тихо сказал собеседник.

— Давно он здесь?

— Кто знает? Возможно, несколько месяцев.

Они шли молча, потом Абдул сказал:

— В конце концов, какая разница?

— Большая. Если он здесь по делу, мы скоро увидим те же жесткие методы, что и в Яффе и Тель-Авиве.

— Нет, — возразил Абдул, — в Иерусалиме такие вещи невозможны. Здесь столько приезжих из разных стран…

— В Тель-Авиве еще больше.

— Но там в основном бизнесмены, — возразил Абдул, — и интересуются они только крупными сделками. А здесь в Иерусалиме — люди религиозные, ученые, дипломаты, писатели и журналисты, — те, кого евреи стараются убедить в своей либеральности и демократии. Именно здесь большая христианская община со связями в Европе и Америке. А в маленьком городке все сразу становится известным, ничего нельзя скрыть. Поверь мне, методы, которые он пользовал в Яффе и Тель-Авиве — задерживал сотни наших людей и допрашивал их по нескольку дней, — здесь просто невозможны. К тому же, если его перевели сюда, он здесь задержится. Так что, нам ничего не делать? Ждать, пока произойдет следующая перестановка и пришлют еще кого-нибудь? Разве мы женщины только потому, что у одного из нас такая репутация? Лично я собираюсь действовать: связаться со швейцарцем, чтобы он все приготовил. И действовать по плану.

— А остальные?

— Продолжай, как договорились, или лучше, найди дружелюбного еврея и будь с ним, когда все случится.

Глава 11

Джонатану нравилось все: расхаживал ли он по залу ожидания компании «Эл-Ал» или стоял возле старухи, наблюдая, как она перекладывает пожитки из сумки в сумку. После полета из Бостона в Нью-Йорк, из аэропорта Логан в аэропорт Кеннеди, он чувствовал себя бывалым путешественником.

Мириам, на чьих плечах лежали все заботы, тревожилась и суетилась, составляла бесконечные списки — вещей, дел, того, что надо не забыть. Теперь, в аэропорту, она поняла, что поздно исправлять ошибки, и собралась расслабиться и наслаждаться путешествием. Сейчас она пила кофе из бумажного стаканчика, окруженная куртками и сумками — их ручной кладью. Странно, но она совсем не волновалась за Джонатана: все пассажиры, ожидающие вечернего рейса, казались удивительно знакомыми, как одна семья, где кто-нибудь обязательно за мальчиком присмотрит. Тем более что муж все толкал ее и говорил: «Взгляни на пару у прилавка. Разве он не похож на Марка Розенштейна?»

Из всех троих не терпелось одному ребе. Чем быстрее они будут в самолете, тем быстрее попадут на место. Он уже не мог ждать, постоянно смотрел на часы, вставал и расхаживал по залу ожидания, чтобы убить время. Подходя к окну, он с тревогой вглядывался в метель, боясь, что это задержит взлет, но вспоминал, что в Логане их это не задержало, и успокаивался.

Наконец из динамика прозвучало объявление о начале посадки — как всегда, сначала на иврите, затем на английском. Смоллы собрали свои вещи, Джонатана взяли за руку и поспешили в очередь. У пассажиров проверили ручную кладь, затем мужчин и женщин разделили.

Каждый входил в занавешенный отсек, где подвергался электронной проверке на металл, а затем следовал личный досмотр. Ребе видел эту процедуру в боевиках по телевизору, но никогда не проходил ее сам. Джонатан захныкал: досмотр показался ему похожим на визит к врачу, после чего обычно следовала какая-нибудь гадость вроде укола, но отец его успокоил.

— Ну, Джонатан, все в порядке, в полном порядке.

Когда к ним вернулась Мириам, он заметил:

— Нас проверяли так тщательно, даже интимные места. А тебя?

Она кивнула.

— Точно так же. Хорошо, что принимают такие меры безопасности.

Хотя у всех в самолете были свои места, не обошлось без толкучки и споров.

— Почему они это делают? — простонала Мириам, глядя на толпу в проходе салона. — Неужели непонятно, что мы не взлетим, пока все не сядут?

Ребе взглянул на попутчиков.

— Думаю, для некоторых это первый полет. А может, они не верят, что всем хватит места. Все мы скептики.

Они успели проголодаться, но, к счастью, стюарды и стюардессы принялись сервировать столики сразу после взлета. Некоторых пассажиров они обходили стороной. Человек, сидящий через проход от ребе, указал на это одному из стюардов.

— Смотрите, этому мужчине не дали поднос.

— Знаю, знаю, — ответил стюард. — Вы его адвокат? — Он поспешил дальше.

Человек перегнулся через проход и обратился к ребе:

— Наглый тип. Эти молодые израильтяне все наглые — никакого уважения.

Вскоре выяснилось, почему некоторым не дали поесть. Закончив разносить подносы, стюарды стали раздавать картонные коробки с надписью «Только кошерное».

— Ага, почему же он не мог объяснить? — возмутился пассажир. — А разве наш обед не кошерный? Мне говорили, что у «Эл-Ал» вся еда строго кошерная.

— Почему бы вам не спросить стюарда? — предложил ребе.

— И нарваться на очередную грубость?

— Ладно, я спрошу. Мне самому интересно.

Дождавшись появления стюарда, он потянул его за рукав и спросил:

— Разве наш обед не кошерный? И почему у других еда более кошерная?

Стюард пожал плечами и улыбнулся.

— Шесть лет я здесь работаю и до сих пор не знаю.

Ребе улыбнулся в ответ и кивнул, но сосед через проход удрученно покачал головой.

— Фанатики, вот кто они. Целая страна фанатиков.

Вскоре после ужина погасили свет и пассажиры устроились на ночь. Мириам и Джонатан заснули, но ребе удавалось только временами подремать. Тем не менее с восходом солнца он не чувствовал ни усталости, ни сонливости. Мириам, да и большая часть пассажиров уже проснулись; два-три человека в проходе лицом к окнам уже читали утренние молитвы, накинув таллис[10].

— Дэвид, ты проснулся? — спросила Мириам. — Стюард сказал, скоро подадут завтрак.

Он кивнул, но не ответил, и по шевелящимся губам она поняла, что муж молится. Закончив, он сказал:

— Я молился сидя, но, по крайней мере, лицом в нужную сторону. А они, — кивок в сторону людей в проходе, — смотрят не туда, куда надо.

— Что это значит?

— Самолет летит на восток, и я смотрю туда же. А они — на север и юг.

Сосед скова похлопал его по руке и кивнул на проход.

— Что я говорил? Фанатики.

После завтрака пассажиры принялись готовиться к посадке, хотя оставалось еще несколько часов лета. Они рылись в сумках в поисках паспортов и адресов; те, кто вставал с кресел и подсаживался к знакомым, вернулись на места; те, кто завел знакомства в самолете, записывали новые адреса. То и дело командир экипажа сообщал, что видно сквозь просветы в облаках: Альпы, побережье Греции, греческие острова, — и пассажиры тут же бросали свои дела и кидались к иллюминаторам.

Наконец, было объявлено, что самолет приближается к Израилю и аэропорту Лод. Те, кто сидел справа от прохода, видели зелень полей, а затем черный асфальт. Когда через несколько минут самолет легко приземлился и остановился, пассажиры разразились аплодисментами — то ли в честь мастерства пилота, то ли в честь окончания долгого полета и посадки на израильской земле в целости и сохранности, — этого ребе не знал. Но заметил, что у Мириам влажные глаза.

Командир произнес на иврите:

— Благословен будь, ступающий на землю Израилеву, — а затем по-английски: — Добро пожаловать в Израиль.

Только что прошел дождь, и пассажирам пришлось шлепать в аэропорт по лужам. Джонатана крепко держали за руку, чтобы он их обходил. Воздух был мягок и свеж, как майское утро.

За стойкой таможни клубился народ, встречая друзей и родственников. Следя одним глазом за багажом на транспортере, Мириам и ребе искали среди встречающих лицо, напоминающее фото тети Гиттель из семейного альбома многолетней давности. К тому моменту, как они прошли таможню, толпа здорово поредела, но все равно никто тетю Гиттель не напоминал. И только когда они устроились на скамейке и Мириам стала рыться в сумке в поисках адресной книжки, примчалась та, озабоченно спрашивая:

— Вы Смоллы? Ты Мириам?

— О, Гиттель!

Гиттель прижала Мириам к груди, потом застенчиво протянула руку ребе. Он взял ее за руку и поцеловал в щеку.

— А это Джонатан! — Она порывисто прижала мальчика к себе, отпустила и отошла назад, чтобы взглянуть на всю семью. Теперь она была готова приступить к делу.

— Машина не заводилась! В дождь начинаются проблемы с аккумулятором. А сегодня впервые за несколько недель после засухи пошел дождь — это вы его с собой привезли. Хороший знак. Вы голодны? Хотите кофе? Нет? Тогда в путь.

Махнув зонтиком, она подозвала носильщика и, ткнув зонтом в тротуар, велела ждать на этом месте, пока она не пригонит машину со стоянки. Ребе хотел предложить свою помощь, если машина опять не заведется, но не успел. На этот раз аккумулятор явно вел себя прилично, раз ждать пришлось недолго. Машина появилась на дороге, отчаянно сигналя, чтобы никто не смел занять выбранное место, затем резко остановилась. Гиттель достала из багажника моток веревки, сунула его носильщику и стала наблюдать, как тот привязывает чемоданы к багажнику на крыше.

Ребе спросил шепотом:

— Сколько я ему должен?

— Я заплачу, — твердо заявила тетушка, — а вы мне потом вернете. Вас он обманет.

Пока носильщик возился с багажом, ребе ждал на тротуаре. Молодой человек в наряде ортодоксального еврея — длинном сюртуке и черной широкополой шляпе, с густой бородой и пейсами, спросил на идише:

— Вы из Америки?

— Да.

— Это ваш первый визит в Израиль?

— Первый.

— Тогда я уверен, что вы захотите совершить на Святой Земле акт милосердия. Я собираю на нужды ешивы[11].

Гиттель уже расплатилась с носильщиком; услышав их разговор, она закричала на иврите:

— Как вам не стыдно! Человек приезжает в страну, и не успел он приземлиться, как вы, shnorrers[12], на него набрасываетесь! Что он о нас подумает? — Она втолкнула ребе в машину и села за руль. — К тому же, — продолжала она в окно, — это очень известный раввин из Америки. — И, заводя машину, выпустила последний залп: — Он сам этим занимается.

Когда они тронулись, ребе запротестовал:

— Я вовсе не занимаюсь сбором средств. Да и большинство раввинов в Америке этого не делают.

Она обернулась и потрепала его по плечу, чуть не столкнувшись с другой машиной.

— Знаю, знаю, но этих типов ничем другим не убедишь.

По дороге тетушка комментировала проносящийся мимо пейзаж.

— Вон тот лесок — десять лет назад здесь были лишь скалы и песок… А там, за домом, — раньше его там не было, — арабы поймали одного моего друга и хладнокровно застрелили… Эта дорога ведет в поселок. В сорок восьмом его атаковали, и трое людей с автоматами сдерживали целую роту, пока всех детей не вывезли в безопасное место… Мы выращиваем цветы на экспорт… В прошлом году агрономы испробовали новое удобрение, и это удвоило урожай — фантастика!.. Это поля арабов. Мы научили их защищать всходы пленкой, и это учетверило урожай… А вон там сзади — арабская деревня. Какой примитив! Не представляете, сколько грязи и болезней… Трахома и гастроэнтерит были обычным явлением, зимой дети мерли как мухи, пока мы не открыли там клинику. Сначала они нам не доверяли, приходилось лечить на глазах у всей семьи, а когда мы давали таблетки, они начинали меняться друг с другом: «Я дам тебе две белых за одну красную», и так далее. Но потом они научились лечиться, и дети больше не умирали. Теперь молодежь пользуется помощью государства и после свадьбы строит новые дома, а не пристраивает комнаты к отцовскому дому… Цементный завод. Работает круглосуточно, в три смены.

— Шатер, — воскликнул Джонатан, — и козы!

— Бедуины, — объяснила тетушка. — Они гонят стада на свободное место, разбивают палатку и остаются на месте пару дней или неделю, пока животные не съедят всю зелень, а затем движутся дальше. Бедуинские козы — главная причина истощения земли: съедают все до корней… А это танки, арабские танки и броневики. Мы оставили их здесь как напоминание. Мы были готовы к их появлению и расстреляли, а потом столкнули с дороги и оставили на обочине. В киббуце[13], там, за поворотом, полно этих танков, все разного цвета. В них играют дети.

Окрестный пейзаж, за исключением одиноких пальм и кактусов, напоминавших про субтропики, не впечатлял: широкая равнина с возделанными полями — и только. Но вскоре дорога завилась серпантином, и пейзаж резко изменился: они приближались к Иерусалиму. Вокруг высились скалистые древние горы, громоздясь одна на другую, кое-где виднелись полоски зелени: оттуда добывали камни и строили из них террасы.

— Сами камни выглядят древними и много пережившими, — воскликнул ребе.

— Здесь все выглядит старым и… безжизненным, — заметила Мириам.

— Когда-то эта земля сочилась молоком и медом, — мрачно сказала Гиттель, — и скоро снова станет такой.

Они ожидали, что увидят городские стены неожиданно и сразу — как на картинках в путеводителе, но дорога шла вдоль хаотичного нагромождения домов — арабских, которые лепились друг к другу, как в поселениях индейцев, и современных еврейских, с отдельными квартирами; постепенно дома все сближались, пока не слились в ряд, и Смоллы без комментариев Гиттель поняли, что въехали в город.

Они проезжали по узким улочкам с обшарпанными магазинчиками, мимо скоплений крошечных европейских машин, мимо тротуаров, переполненных людьми. Первое впечатление от города их разочаровало, и они жадно вглядывались в прохожих, делясь впечатлениями обо всем необычном: случайный хасид[14] в широкополой шляпе и длинном сюртуке, в брюках, заправленных в носки; солдаты с автоматами через плечо, араб в бело-черном головном платке, перевязанном черным шнуром. Затем они свернули за угол и выбрались на широкую улицу. Дома стояли только с одной стороны, а с другой простиралась долина, в конце которой высились старые городские стены, на этот раз как на картинке.

Гиттель притормозила.

— Это Старый Город. Любуйтесь.

— Он прекрасен, — сказала Мириам.

Ребе не сказал ничего, но глаза его сияли.

— Мы будем жить далеко отсюда? — спросила Мириам.

— Прямо за углом. Будете это видеть каждый день и не устанете.

Глава 12

Отец и сын пожали друг другу руки, похлопали друг друга по спине и разошлись на шаг, чтобы получше видеть. Дэн Стедман и в самом деле собирался поужинать в «Гриле», где можно было показать сыну важных людей — жену британского консула, первого секретаря американского посольства. Он не был снобом, но очень хотел, чтобы сын хорошо о нем думал. Но потом Дэн передумал: знакомые могли вмешаться в разговор, а он хотел этим вечером побыть с сыном наедине.

Увидев, как одет Рой, он страшно обрадовался, что не заказал в «Гриле» столик заранее: метрдотель Аврам обязательно бы стал возражать. Поэтому Дэн предложил пойти в «Артист Клаб» — и не пожалел: несколько молодых посетителей были одеты так же, как его сын.

Дэн рассказал Рою новости о матери, дяде Хьюго и тете Бетти, описал ситуацию в Штатах, погоду («Самая жуткая зима за несколько лет. Как хорошо, что ты оттуда уехал») и свои планы.

— Хочу побыть в Иерусалиме, потом поеду в другие города: Хайфу, Тель-Авив и прочие помельче, может, даже в киббуцы. Но есть проблемы. Понимаешь, покупка новой машины займет несколько месяцев, а аренда оставит меня без гроша.

— Почему не взять подержанную?

— Ну, знаешь, можно на такую нарваться… А если взять с собой специалиста, кто знает, вдруг он в сговоре с продавцом…

— Есть один тип по фамилии Мевамет, — его рекламируют в иерусалимской «Пост», может, и в других газетах, я их не читаю, — так вот он дилер, продает и покупает машины. А ситуация сейчас такая, что, если продаешь машину, можно получить за нее больше, чем заплатил.

— Мевамет? — повторил Дэн. — Странное имя.

— Ну да, «из смерти», так? Мой иврит не так хорош, но это я знаю.

— Точно, — кивнул отец. — Можно заглянуть к нему. Я уже искал, правда, не здесь, а в Тель-Авиве, и нашел лишь кучу драндулетов.

— Правда? Давно ты здесь, пап?

Дэн покраснел и беззаботно соврал:

— Ну, пару дней. Я хотел повидать кое-кого в Тель-Авиве, а потом приехать в Иерусалим и встретиться с тобой. Понимаешь?

— Конечно. — Рой ничего не понял, ко не захотел признаться. Ему пришло в голову, что «кое-кто» мог оказаться женщиной.

— Мать говорила, тебе здесь не нравится, — сменил тему Дэн.

— Ты знаешь, как это бывает, — вздохнул Рой, потягивая кофе. — Ребята, да и девушки здесь строят из себя героев. Знаешь, типа техасцев в Штатах. Ну а здесь — еврейские техасцы. Можно подумать, каждый из них лично выиграл Шестидневную войну. Вечно спрашивают, как тебе понравился Израиль, а если пустишься рассказывать, как он прекрасен, либо глупо ухмыльнутся, как будто удивляясь, либо примут такой вид, будто ты попал в точку, — хотя, по-моему, просто удивятся, что такой болван может что-то понять. Но если, упаси Господь, скажешь слово критики — например, что люди вывешивают на крыльце свою постель и выбивают коврики на главной улице, или про повсеместных попрошаек, — они взвиваются на дыбы и начинают объяснять, что так положено по Библии. Опять же про попрошаек: я сказал, что кто-то все время пытается выманить у тебя деньги, а эти парни говорят — в Библии сказано проявлять щедрость, и нищие помогают нам быть щедрыми. Они как бы вынуждают тебя просить благословения.

Отец рассмеялся.

— Ну, новая страна…

— Ага, но она не одна на свете, и мир не создан только для того, чтобы ей помогать. И вечно они нарываются. Почему американцы вторглись во Вьетнам? Почему мы притесняем негров? Почему не помогаем бедным? Почему позволяем загрязнять реки и озера? Все время приходится защищаться.

Дэн вопросительно взглянул на него.

— А ты разве не жаловался на то же самое?

Рой вспыхнул.

— Да, но они так это спрашивают, что если ты с ними согласен, то как бы их надуваешь. И вечно все преувеличивают: если пытаешься объяснить все как есть, то скоро приходится защищать все американское, даже то, против чего ты всегда выступал. А какие замкнутые! С трудом допросишься, который час. Особенно девчонки. Пытаешься назначить свидание, а они вечно на ланче.

— А другие американские студенты?

— Они не из тех, с кем бы я общался в Штатах, вот что я скажу, — ответил Рой. — Все в одинаковом положении, как девочки на танцах, что у стены пытаются развлечь друг друга. А ребята здесь ведут себя так, как будто делают девушкам одолжение, если те с ними здороваются. Что до меня, я в основном общаюсь с арабскими студентами.

— С арабскими студентами?

— Ага. Но не волнуйся, пап, это нормально — дружить с арабами. Кстати, многие израильтяне считают, что они ближе к арабам, чем к нам: ведь те тоже израильтяне.

— Понятно, — протянул отец. — И потому ты несчастен.

— Понимаешь, я был в депрессии, когда писал маме: тосковал по дому и безумно соскучился по гамбургеру, пицце и какому-нибудь классному боевику; мне было одиноко…

— Но колледж…

— О, здесь все прогуливают, иногда даже по месяцу, это естественно. Так как насчет поездки, пап?

Это выглядело заманчиво: они вдвоем путешествуют, останавливаются в маленьких отельчиках на одну ночь, перекусывают в придорожных харчевнях, разговаривают, забыв годы разлуки. Может, ему даже удастся повлиять на сына, направить его взгляды в нужное русло, сформировать характер, сделать то, что полагается отцу…

Дэн улыбнулся.

— По рукам, Рой, — сказал он, и голос его дрогнул.

Глава 13

Пока они разгружали машину и распаковывали вещи, настала ночь; она спустилась внезапно, как в тропиках, и сразу стало холодно. Все устали и проголодались, и Мириам предложила пойти в ресторан.

— Ресторан? Совершенно ни к чему, — возразила Гиттель. — Есть магазины — через дорогу бакалея. Можно все купить, приготовить и подать на стол, и все это быстрее, чем официант примет заказ. К тому же что делать с ребенком?

Поскольку Джонатан, которого ребе на руках вынес из машины, раздел и уложил в постель, крепко спал, предложение было принято.

Гиттель сообщила дальнейшие планы.

— Завтра утром надо поехать за покупками для празднования субботы, так как в субботу все магазины закрыты, — она старалась показать, что интерес ее более мирской, чем религиозный. — Я отвезу тебя на рынок недалеко отсюда, можешь взять тележку и набрать туда все, что надо, прямо как в Америке. Но сначала уладим со школой для Джонатана. За углом есть детский сад…

— Я еще не думала об этом, — возразила Мириам.

— А что ему еще делать? Все дети туда ходят. Если он не пойдет, ему не с кем будет играть, и ты будешь весь день привязана к нему. А ведь тебе захочется чем-то заняться. У меня есть подруга в Отделе социального обслуживания, ей всегда нужны добровольцы. Уверена, тебе понравится эта работа, я с ней поговорю.

Гиттель заверила, что не уедет, пока они не устроятся как следует, но она уверена, что утром удастся все уладить. К счастью, в комнате Джонатана была еще одна кровать, хотя тетушка уверяла, что это не имеет значения: в Израиле всегда можно устроиться, она бы могла лечь на диване или даже на полу.

Потянулись рассказы о ее работе, о сыне Ури, кузене Мириам, который служил в армии.

— Высокий и красивый, весь в отца. Девушки от него без ума, и когда он идет в увольнение, я его почти не вижу.

Но заметив, что глаза ребе слипаются, тетушка тут же спохватилась:

— Я тут болтаю, а вы так устали! — И с удивлением добавила: — И я немножко тоже. Давайте пойдем спать, а утром разберемся.

Ребе подумал, что она не стала рассуждать, что надлежит делать в этой стране ему, только потому, что он был раввин, да к тому же не прямой родственник. Но против предложения пойти спать он не возражал, и не успела голова его коснуться подушки, как одолел сон.

Внезапно его разбудил какой-то грохот. В темноте он потянулся за часами, а затем за очками, включил крошечную настольную лампочку и увидел, что уже полночь. Рядом зашевелилась Мириам, затем повернулась на другой бок, потянула одеяло на себя и вновь ритмично засопела. Ребе погасил свет и попытался заснуть, но долго проворочался и предпочел подняться. Окончательно проснувшись, в пижаме и шлепанцах он прошел в гостиную, взял из шкафа книгу и уселся читать. Вернулся он в постель часа в четыре.

Проснулся он около десяти, Мириам с Гиттель готовились идти за покупками. Женщины уже успели отвести Джонатана в детский сад и договорились, что его примут.

Он крикнул вслед:

— Не забудьте купить вина для киддуша[15].

— Оно есть в списке, — кивнула Мириам. — А что ты собираешься делать?

— Погуляю, посмотрю город.

К тому времени, как ребе закончил утренние молитвы и позавтракал, солнце уже стояло в зените и так сверкало на белых камнях, что он зажмурился, решив как-нибудь купить темные очки. Тянуло ветерком, как дома апрельским утром, и он обрадовался, что надел легкий плащ.

Неторопливо гуляя по городу, он заметил, что выбивается из общего ритма толпы, в основном женщин с покупками в авоськах. И хотя это была жилая часть города, застроенная новыми домами, кое-где попадались крошечные магазинчики — бакалея, кофейная лавка, булочная, прачечная.

Впереди неспешно, как и он, шли два патрульных средних лет, в длинных шинелях с зелеными нарукавными повязками и в беретах. Из-под шинелей виднелись явно штатские брюки. У одного была старая винтовка, у другого — стальной двухфутовый прут, чтобы ощупывать подозрительные свертки в мусорных баках.

Ребе Смолл лениво подумал, что они наверняка таскают винтовку по очереди. Они бурно жестикулировали и что-то обсуждали. Подойдя поближе, он услышал:

— Агнон не иврит-писатель; он идиш-писатель, который пишет на иврите. Это не одно и то же.

Заметив ребе, говоривший замолчал и подозрительно уставился на него.

— Скажите, пожалуйста, я иду к центру? — спросил ребе.

— А куда вам надо?

— Я приезжий, — объяснил ребе. — Где тут магазины, торговый центр?

— Ему нужна площадь Сион. Что вы хотите купить?

— Ничего, просто хочу осмотреть город.

— Ладно, прямо по ходу — улица короля Георга. Если повернете направо, выйдете на улицу Бен-Иегуда, это деловой центр.

Улицы были узкие и переполненные народом, магазинчики маленькие и по сравнению с Америкой невзрачные. Они напоминали магазины в небольших фабричных городках Новой Англии, где в окнах выставлены товары, пролежавшие с момента открытия. В узких аллеях, между домами, а иногда на тротуаре, толпились торговцы с лотками; они продавали мелочь типа карандашей, расчесок, лезвий, бумажников, зонтов, зажигалок. Кое-где вдоль дороги стояли киоски с лотерейными билетами. Тут и там, в дверях и прямо на мостовой сидели старики, подпирая спинами стены, и продавали газеты. Один-два ничего не продавали, а просто звенели монетами в ладонях.

Повсюду — юноши и девушки в униформе. У многих были автоматы с металлическими магазинами; они свисали с плеча или торчали под мышкой, как зонтик, или висели через палец за спусковой крючок, как портфель. Ребе подумал, что эти люди не похожи на солдат, хотя они молоды и здоровы. У них был такой мирный вид, будто они занимались чем-то обыденным, а форму носили, как водитель автобуса.

Ему то и дело попадались хасиды, старые и молодые, в шелковых одеждах, похожих на халаты, в широкополых фетровых шляпах, в панталонах, заправленных в носки, с болтающимися при ходьбе пейсами. Один раз его чуть не переехал мотоцикл, который с ревом пронесся мимо, когда ребе вышел на перекресток. На нем сидели два молодых хасида, их бороды и пейсы развевались на ветру; тот, что сидел сзади, одной рукой придерживал шляпу, а другой держался за товарища.

Ребе увидел шляпный магазин и решил купить себе еще одну ермолку, чтобы носить ее в кармане пиджака. Ермолки продавались во всех магазинах сувениров: из красного и голубого бархата, отделанные золотой и серебряной тесьмой, но ему хотелось простую, черную.

Владельцем шляпного магазина оказался высокий мужчина с длинной бородой. Ему помогал сын, одетый в хаки, видимо, солдат в увольнении, чей автомат открыто лежал на полке за прилавком. Несколько человек в магазине, явно не покупатели, рассуждали про арабских террористов и про то, какие меры следует принять правительству. Они говорили на идиш; ребе не был в нем силен, но кое-что понимал. Сын хозяина прервал разговор, спросил, что ребе угодно, выложил на прилавок две кучи черных ермолок, сказал, что одна модель стоит две лиры, а другая — четыре, и вернулся к своим собеседникам; затем он еще раз отвлекся, чтобы взять у ребе деньги и дать сдачу.

Ребе показалось, что, по сравнению с американскими торговыми стандартами, процедура была до странного примитивной: покупка за наличные, без всяких формальностей, никакой упаковки и кассового чека. Да и кассы никакой не было — продавец достал сдачу из ящика под прилавком. Он даже не сказал посетителю «Спасибо», хотя когда ребе это произнес, автоматически ответил «Bevakasha» — «Пожалуйста».

Ребе Смолл продолжал неторопливо разгуливать по городу, останавливаясь поглазеть па витрины и машинально переводя цены в израильских лирах в американские доллары. Он брел по извивающимся улочках, которые, казалось, никогда не пересекались под прямыми углами, и вдруг обнаружил, что оказался в торговом центре. Это был район узких переулков, переполненных лотками, с которых торговали фруктами и овощами, хотя попадались и рыба и мясо, и даже иногда галантерея и одежда; за лотками восседали арабы, бородатые евреи, женщины, и все они кричали, торговались, жестикулировали, предлагали свой товар. Встречались также лотки — предвестники супермаркетов, там можно было купить расческу, записную книжку, иголки, салфетки для лица и даже пальто — выбрать нужный размер среди полудюжины образцов на вешалке.

Ребе углубился в боковой переулок и вышел в жилой район, застроенный старыми, одно-двухэтажными каменными домами, в которых, очевидно, жили хасиды. Они уже начали возвращаться домой из своих магазинов или читальных залов, чтобы готовиться к субботе. В открытых дворах играли дети. Мальчики были гладко выбриты, за исключением свисающих по бокам пейсов. На макушке у них были шапочки, которые они придерживали во время бега, чтобы не потерять. Девочки играли отдельно в прыгалки или классы. Временами доносился рев мотоцикла, странным образом не гармонирующий с общей атмосферой, и мимо проносился темноволосый смуглый юноша, чисто выбритый, но с модными длинными волосами, в пестрых брюках-клеш, подпоясанных низко на бедрах широким разукрашенным поясом.

Ребе не был уверен, что идет правильно, но не решался спросить об этом женщин, сидящих на крылечках: а вдруг им не положено разговаривать с незнакомцами? Но вскоре он вышел на широкую улицу с высокими современными многоквартирными домами, и место показалось ему знакомым. В самом деле, на следующем углу он увидел табличку «Яффа-роуд», а за ней, он точно знал, была улица короля Георга. К этому времени он подустал и рад был встретить маленькое кафе, где выпить чашку кофе.

В кафе в этот час было тихо и уютно, повсюду лежали журналы и газеты на французском и немецком языках, а также на иврите. Крошечные столики пустовали, за исключением двух-трех, где посетители погрузились в чтение газет. Ребе сделал заказ и выбрал себе дневную газету.

Передовица была посвящена последнему теракту: взрыву в жилом доме иерусалимского района Рехавия прошлой ночью. Погиб профессор агрономии из университета. Его жена и дети гостили у родственников в Хайфе, поэтому остались живы. Очевидно, у репортеров не было времени, чтобы собрать сведения о погибшем, сообщили лишь краткие данные из личного дела и поместили фотографию, взятую там же.

На второй странице была напечатана карта города. При виде нее ребе изумленно выпрямился: взрыв произошел всего через одну улицу от той, где они остановились. Вот что разбудило его посреди ночи — звук взрыва!

Представитель правительства считал, что это дело рук группы КАТ — Комитета арабского триумфа, которая двумя неделями раньше устроила взрыв на рыночной площади в Яффе; погибли два человека. В тот раз люди из КАТ сообщили полиции о взрыве за несколько минут до него. В другой раз они позвонили слишком рано, или же устройство не сработало вовремя, так что полиция смогла найти и обезвредить бомбу. Однако сейчас предупреждений не было.

На фотографии было показано взрывное устройство — маленькая прямоугольная коробочка, похожая на карманный приемник. С одной стороны был выключатель; при его повороте запускался механизм, час спустя приводящий в действие взрыватель. Текст курсивом предупреждал, что каждый, кто найдет такую коробочку, может предотвратить взрыв, вернув переключатель на место. Хотя это не обезвредит механизм, его спокойно можно будет брать в руки.

О трагическом событии писали многие газеты, и ребе прочитал их все. В одной приводилось высказывание военного эксперта по взрывным работам. «Это не очень мощная бомба, — заявлял он как профессионал, — и взрыв направлен только в одну сторону».

Сосед пострадавшего утверждал, что, по его мнению, жертва работала над чем-то, что могло принести большую пользу арабским фермерам.

В передовицах яростно нападали на террористов и их психологию, заставлявшую подло атаковать невинных граждан.

Ребе вернул газеты на место, заплатил за кофе и вышел из кафе, с трудом сдержав порыв бежать домой и обыскать квартиру в поисках маленькой черной пластиковой коробочки. Интересно, знает ли Мириам о взрыве, напугана ли она, а если не знает, стоит ли ей говорить? Но по дороге он понял, что она наверняка знает, ведь они с Гиттель пошли в магазин, а там полно людей, которые могут говорить об этом. Правда, разговор будет вестись на иврите, но Гиттель поймет, расскажет Мириам и успокоит ее, если надо.

Было уже два часа, люди на улицах спешили, словно опаздывали на важную встречу. Магазины закрылись или закрывались, их владельцы тоже куда-то спешили. Только на углу шла торговля цветами, но и там продавец торопился обслужить трех-четырех покупателей, которые нетерпеливо ждали своей очереди. Ребе присоединился к ним и купил букет гвоздик. Затем пошел домой.

Дома были Мириам и Джонатан, Гиттель уехала.

— Ури обычно приходит домой на выходные, — объяснила жена. — Естественно, она хочет быть дома и его встретить. Я предложила, чтобы она попробовала связаться с ним через военных и пригласить его в Иерусалим, а не в Тель-Авив, но думаю, даже ей это не под силу.

— А она пыталась? — спросил ребе.

— В общем, нет, я полагаю, ей это кажется непатриотичным — беспокоить военных по пустякам. Армия здесь — святое.

— Похоже на то, если она даже не пыталась, — сухо заметил ребе.

— Но у нее доброе сердце, Дэвид.

Он удивился.

— Ну, разумеется. Я считаю, она чудесный человек, и не против ее опеки. Она из рода покровительниц, от Деборы до Голды. Такова традиция. Во всех местечках и городках, пока мужчины учились, женщины заправляли делами. — Он улыбнулся. — И у тебя это слегка заметно, правда. Жаль только, что Гиттель не отпразднует с нами нашу первую Субботу в Израиле. — Он протянул ей цветы и поцеловал. — С праздником.

Ребе хотел спросить, слышала ли она новость, но в комнату вбежал Джонатан.

— Папа, я был в саду, и буду туда ходить каждый день с Шолем с нижнего этажа.

— Прекрасно, Джонатан. — Он погладил сына по голове. — А как тебе понравилось в саду?

— Все хорошо, — и сын добавил: — Знаешь, ребята там совсем не умеют бросать мяч, а пинают его ногами.

— Очень интересно, — он хотел сказать больше, спросить сына о новых товарищах, узнать у Мириам, как она провела день, но не мог: слишком устал.

— Я обошел весь город…

— Почему бы тебе не прилечь, Дэвид? Я уже поспала, — призналась Мириам, — и чувствую себя прекрасно.

— Я так и сделаю. — Он поколебался. — Ты слышала о…

Она быстро обернулась, чтобы взглянуть, не слышит ли Джонатан.

— Да, но сейчас не будем это обсуждать. Иди поспи.

Не успел он снять ботинки, как заснул. Когда Мириам разбудила его, казалось, прошло всего несколько минут.

— Вставай, Дэвид. Сегодня наша первая Суббота в Иерусалиме, нужно сесть за стол вместе. К тому же не хочу, чтобы Джонатан так поздно лег.

Ребе вскочил.

— Который час?

— Семь часов.

— Но вечерняя служба уже прошла.

— Я не посмела будить тебя, ты так крепко спал. Это все долгий перелет, еще не перестроились наши биологические часы.

Он встал и умылся холодной водой. Освежившись, вошел в комнату и увидел, что стол уже накрыт, свечи зажжены, а его цветы стоят в вазе в центре. Ребе сел во главе стола и наполнил праздничную чашу.

Затем встал и произнес слова древней молитвы:

— На шестой день…

Глава 14

Почти с первого дня в Барнардз Кроссинг ребе Хьюго Дойч оказался вовлеченным в пререкания с кантором Цимблером и Генри Зелигом, председателем ритуального комитета. Последнего назначили на эту должность в основном потому, что он быстро читал молитвы. Однажды Берт Рэймонд присоединился к миньяну, чтобы читать каддиш — поминальную молитву по случаю годовщины смерти своего отца, и там заметил Зелига.

— Он первый, кого я увидел сидящим во время молитвы «Шимон эзрах». Сперва я подумал, что он, как и я, кое-что пропускает, но когда сел рядом, то увидел: он действительно читал все подряд. Его губы просто вибрировали. Должно быть, он знает все наизусть.

И Зелиг действительно знал все молитвы наизусть, но это был предел его познаний в еврейских ритуалах. Он не стал возражать против планов ребе Дойча. Кантор, однако, оказался орешком покрепче. Он соглашался со всем, что усиливало его участие в церемонии, но когда ребе Дойч предложил исключить из ритуала определенные молитвы, особенно если они требовали расширенного музыкального сопровождения, кантор жалобно взмолился:

— Но, ребе, эта молитва задает тон всей службе.

Иногда причины находились личные — например, это было лучшим соло в его репертуаре.

— Первую часть я пою фальцетом, вторую — обычным тенором, затем опять фальцетом, затем обычным голосом. Это как дуэт, и людям очень нравится. Не было случая, чтобы после службы в канун Субботы ко мне не подходили и не делали комплиментов.

Но ребе Дойч знал свое дело и умел обращаться с темпераментными канторами.

— Послушайте, кантор, для службы в канун Субботы есть одно правило: коротко и быстро. Неделя идет за неделей. Если вы затянете службу, люди будут уставать и перестанут приходить. Все должно занять не больше часа. Запомните, они приходят после ужина и хотят расслабиться. Вы немного попели, и они немного попоют; затем дадим им пару важных молитв, чтобы они почувствовали торжество субботы; затем я читаю короткую службу; потом небольшая интерлюдия «Amidah»[16], чтобы они могли встать и размять ноги; потом завершающая часть «Adon Olam», и они спускаются, чтобы попить чай с пирогом и поговорить. Прекрасный вечер, увидите, с каждой неделей народу будет все больше.

У него были и другие идеи, как улучшить службу, и в первый же вечер в канун Субботы он попытался их воплотить. Члены общины понемногу приходили и рассаживались; они отметили, что высокие, похожие на троны стулья по обеим сторонам ковчега, на которых обычно сидели ребе и кантор, пустовали. Служба начиналась в восемь, и без четверти восемь все уже собрались: им хотелось посмотреть на нового ребе во время службы. Но два стула пустовали по-прежнему.

Орган играл торжественную мелодию — каденции в минорном ключе, но без десяти восемь музыка стала мажорной, усилилась, отворилась дверь комнаты, где облачаются раввины, и появился ребе, величественный в своем черном одеянии и серебряной шали, в высокой бархатной ермолке, как у кантора. Он на мгновение остановился, потом медленно поднялся по ступеням кафедры и встал у ковчега спиной к общине. Так он постоял пару минут, слегка наклонив голову, затем выпрямился и пошел к своему месту у ковчега.

Опустившись на стул, ребе с бесстрастным лицом оглядел присутствующих, и в зале сразу смолк шепот, все почувствовали на себе его взгляд. Без двух минут восемь он снова встал и приблизился к биме. Он не глядел прямо на собравшихся, чуть повернувшись в сторону, к дверям. Так он молча ждал, и ровно в восемь эта дверь открылась, появился кантор и прямо с порога начал петь «Ма Tovu». Продолжая петь, он медленно поднялся на биму, где его ждал ребе. Пение прекратилось, как только кантор достиг бимы, и в этот момент ребе вернулся к своему месту у ковчега.

Затем кантор запел «L’Cha Dodie», а община подхватила припев, после чего ребе вышел вперед и провозгласил глубоким баритоном:

— А теперь будем внимательно читать псалом на странице двенадцать ваших молитвенников, — и он прочел первый стих, а затем, вместе с общиной, второй. Его голос звучно доминировал среди общего бормотания.

Служба действительно оказалась короткой и быстрой. Церемония заняла всего пятнадцать минут, и ни одна ее часть не казалась затянутой. Людям понравилось пение кантора, потому что его было немного, а их участие в службе заключалось в чтении псалмов, и ребе половину работы делал за них; это дало им чувство причастности и одновременно не обременяло; «Amidah» они читали стоя и в полной тишине, это был как бы отдых.

Разумеется, были и нарекания. Некоторые пожилые члены общины были недовольны, что ребе надел черные одежды, это напоминало им пасторов и проповедников. Им не понравилось вступление, которое было затянуто, а поэтому показалось надуманным и театральным. Но большинству служба понравилась.

— Слушайте, какая самая стабильная религиозная организация в мире? Католическая церковь, так? Их излюбленные приемы — красивые ритуалы. Они это знают и используют, чтобы удержать прихожан.

Те же самые критики нашли некоторые недостатки в прошедшей службе.

— По мне, он практически ничего не сказал.

— Это так, но зато и не затянул все минут на сорок.

Но даже самые недовольные признали, что служба отличалась большой пышностью — излюбленной приметой консервативного иудаизма.

Итак, большинство присутствующих осталось довольно службой. Решено было пойти к ребе и сказать ему об этом.

— Мне правда понравилось, ребе. Раньше я не ходил на службы в канун Субботы, но с этих пор не пропущу ни одной.

— Ваша служба, ребе, затронула чувствительную струну, если можно так сказать. Я ее долго не забуду.

— Знаете, сегодня вечером я впервые почувствовал, что принимаю участие в чем-то… священном. Да, именно так.

— И я, ребе. Лучшая Суббота на моей памяти.

Берт Рэймонд, стоявший рядом с ребе Дойчем, сиял от радости.

Глава 15

Биологические часы Смоллов еще не перестроились после перелета, и вся семья целое утро спала: ребе, Мириам — поскольку рядом не было Гиттель, будившей ее для домашних дел, — и даже Джонатан. Их разбудили яркие лучи солнца, бьющие прямо в лицо. Десять утра — слишком поздно, чтобы идти в синагогу.

Мириам сокрушалась и причитала:

— Я знаю, ты хотел пойти в синагогу в первую же Субботу!

— Хотел, — легко согласился ребе, — но будут и другие Субботы. Почему не пойти погулять? Рядом с улицей короля Георга есть парк.

Гуляя по улицам, они обнаружили новое для себя зрелище: весь город соблюдал Субботу. Магазины были закрыты (этого они ожидали), но в глаза бросалось другое: на улицах не было автобусов и машин, а светофоры мигали желтым, вместо того чтобы менять красный на зеленый. По тротуарам гуляли мужчины с женами и детьми, все в лучших праздничных одеждах, по три-четыре человека в ряд. Никто никуда не спешил, все просто наслаждались прекрасной погодой.

Другие возвращались домой из синагоги, еще не сняв с плеч молитвенные покрывала, чтобы не нести их в руках: ведь это будет какой-то работой, а значит, нарушением Субботы. То и дело навстречу попадался хасид в нарядных субботних одеждах: в штраймеле[17], сменившем широкополую черную шляпу, в коротких панталонах с резинкой под коленом и белых гольфах. На некоторых было длинное черное шелковое одеяние с поясом; другие, в основном молодежь, отдавали предпочтение длиннополому сюртуку нараспашку (так как на улице было тепло), что позволяло видеть бахрому их tallis katon — молитвенных шалей под жилетами. Вокруг талии у них были разукрашенные кушаки, надеваемые во время молитвы; они отделяли нижнюю, более земную часть туловища, от верхней, более духовной.

— Дэвид, почему они так одеваются? — спросила Мириам.

Ребе ухмыльнулся.

— Честно говоря, это просто консерватизм. Это одежда зажиточных польских и русских купцов восемнадцатого века, так одевался в том веке Баал Шем Тов — основатель движения, так одевались тамошние раввины. Люди склонны связывать одежду и воззрения. Вот почему многие в наши дни возражают против новомодной одежды: они ассоциируют ее с революцией и ломкой не только традиционного стиля, но и традиционной морали и ценностей.

— Не возражаю, если старики так думают, — сказала Мириам, — но молодежь, почему она так цепко держится за традиции? Вон тому парню на вид не больше тринадцати-четырнадцати.

Ребе проследил за ее взглядом.

— Одет как денди, правда? Смотри, штраймель из норки, наверняка родители выложили за него кучу денег. — В его голосе прозвучала нотка меланхолии. — Печальный парадокс: они крепко держатся за традиции в одежде, но давно утратили дух веры. Движение хасидов изначально представляло собой романтический мистицизм, радость и смех, песню и танец, и бросало прямой вызов Богу. Это была полезная и необходимая реакция на закоснелое соблюдение религиозных обрядов. Но сейчас это течение превратилось в самое педантичное следование букве закона.

В парке играли в футбол дети лет десяти — двенадцати. Игра больше походила на свалку, команды формировались спонтанно, а правила не соблюдались; игроки часто врезались друг в друга, но никто не получал увечий.

Смоллы уселись на скамейку и стали следить за игрой. Остальные зрители сидели прямо на траве импровизированного футбольного поля, и никто не возражал, когда над его головой проносился мяч, а игроки пробегали вокруг.

Так они грелись в лучах яркого солнца и не хотели никуда идти. Джонатану вскоре надоело сидеть, и он пошел к группе детей, игравших в маленький и легкий мячик. Вот мяч упал на траву рядом с ним.

— Брось его нам, — крикнул один из ребят на иврите. Джонатан не понял, но машинально пнул мяч ногой и очень удивился и обрадовался, когда тот описал дугу в воздухе. Мальчик был горд своим успехом, но одновременно напуган, что послал мяч слишком далеко. Он побежал к родителям, крича:

— Я стукнул по нему, стукнул. Вы видели? Видели, как я стукнул по мячу?

Мать обняла его.

— Прекрасный удар, — сказал ребе. — Может, опять пойдешь и ударишь, а вдруг они тебя примут?

— Дэвид! — воскликнула Мириам. — Им всем на два-три года больше. Еще зашибут!

— Ну, не знаю, никто там не ушибся, да и они совсем не дерутся. Посмотри вокруг.

Но Джонатан не хотел рисковать и прижался к матери. Приближалось время обеда, и игра прекратилась. Смоллы тоже неспешно пошли дальше.

— Это первая Суббота за многие годы, Дэвид, когда ты не пошел в синагогу, — заметила Мириам, подходя к дому.

— Это правда, но я не думаю, что много потерял, — ответил он. — Я всегда туда ходил, не только потому, что я был раввин, а до того — раввин-студент, а до того — сын раввина, но и потому, что чувствовал — это единственный способ выделить Субботу среди дней недели. Я одевался немножко по-другому, шел в синагогу заранее, чтобы не спешить. А потом я так же неспешно шел домой, так как знал, что меня не ждет никакое срочное дело. Здесь не надо самому себе устанавливать Субботу, здесь это делают за вас. Весь город ее соблюдает. И хотя мне не удалось пойти в синагогу, это была моя лучшая Суббота.

Она с любопытством взглянула на мужа.

— Странно слышать такое от раввина.

— Ты права. Но я так чувствую.

Глава 16

Помощник инспектора — смуглый, черноволосый и застенчивый, — бочком проскользнул в контору шефа — инспектора полиции Иш-Кошера и кашлянул, чтобы привлечь внимание. Иш-Кошер, коренастый спокойный мужчина, поднял голову и приветливо спросил:

— Да, Аарон?

— Там пришел человек, — виновато доложил помощник, — из гражданского патруля. Он был на посту в своем районе, на улице Алфонт…

— Он что-то видел? Что-то знает? Говори, парень, — инспектор поправил пальцем маленькую ермолку, пришпиленную заколкой к редеющим волосам. Он носил ее не столько из набожности, сколько из преданности своей партии, где требовалось быть религиозным ортодоксом. Заодно она скрывала плешь на макушке.

— Ну…

Иш-Кошер вздохнул. По его мнению, помощник был типичным сефардом. Они хорошо справлялись с простыми заданиями: патрулированием улиц, регулированием дорожного движения, но в более сложных случаях начинали проявлять неуверенность и колебаться. Однако приходилось терпеть: в ближайшее время их число в штаб-квартире могло возрасти.

— Садись, Аарон, — доброжелательно сказал он. — Ну, в чем дело?

— Я не решался вас побеспокоить, ничего особенного, просто время идет, а мы так и не знаем ничего определенного.

— Так приведи его, и мы поговорим. Ты же сам сказал, что мы ничего не знаем.

— Их там двое, но говорит в основном один.

— Так приведи обоих. У нас хватит стульев?

Обоим посетителям было лет по сорок, по их виду и одежде Иш-Кошер заключил, что это мелкие торговцы — возможно, владельцы лавочек. Говорил Шмуэль, он казался чуть аккуратнее, чем сотоварищ: костюм поглажен, а ботинки начищены. Моше также носил деловой костюм, но со свитером, давно нуждавшимся в чистке. Должно быть, — подумал Иш-Кошер, — он работал на улице, торговал с лотка.

— Мы — гражданский патруль, — сказал Шмуэль.

— Ночная смена, — добавил Моше.

— Ты будешь говорить, Моше, или я? — возмутился Шмуэль.

— Говори ты.

— Хорошо. Мы были в ночной смене, — продолжал Шмуэль, — без чего-то одиннадцать шли по улице Алфонт. Взрыв был в доме номер восемьдесят восемь, а мы — примерно на пару домов дальше, скажем, у восемьдесят шестого. Остановились покурить…

— Курил ты, — вставил Моше.

— Итак, я закурил. Ко мне подошел человек и очень вежливо спросил, не знаем ли мы, где находится Виктори-стрит.

— Он говорил на иврите? — спросил Иш-Кошер.

— Он говорил на иврите, но не был израильтянином. Иностранец — полагаю, американец.

— Хорошо, продолжайте.

— Ну, вы знаете, что Виктори-стрит делает поворот. Я спросил, какой дом ему нужен, так как если номер большой, то ему в одну сторону, а если маленький, то в другую — по улице Алфонт и направо. — Он показал рукой.

— Он сказал — дом номер пять, — заметил Моше.

— Я только собирался сказать инспектору, — опять взорвался Шмуэль.

— Ладно, — успокоил его Иш-Кошер, — ему нужен был дом номер пять по Виктори-стрит. Что дальше?

— Ничего, — торжествующе ответил Шмуэль.

— Ничего? — Иш-Кошер уставился на них, затем вопросительно перевел взгляд на помощника.

Шмуэль поднял руку, показывая, что он еще что-то хочет сказать.

— Потом я прочитал в газете о бомбе, что она действует через час после установки. Она взорвалась около полуночи, а тот тип подошел к нам в одиннадцать. Тогда я поговорил со своим другом Моше…

— Понятно. Вы хорошо его рассмотрели? — спросил Иш-Кошер. — Можете его описать?

— Описать? — Он нерешительно взглянул на Моше. — Это был крупный человек, верно, Моше?

Моше кивнул.

— Около шести футов, Моше?

— Точно шесть футов.

— Цвет волос, глаз? — спросил Иш-Кошер.

— Было темно, ночь. Ты заметил его глаза, Моше?

Моше помотал головой.

— А возраст?

— Обычный мужчина. То есть не мальчик, не старик. Лет около пятидесяти. Правда, Моше?

— Точно пятьдесят. Может, пятьдесят пять.

— Как он был одет?

— В пальто и шляпе, поэтому волос я не видел. На нем была шляпа.

— И он американец? Что вы скажете о его иврите?

— Он говорил вполне прилично, но не как мы, а как будто учил язык, понимаете?

— Хорошо. Итак, он спросил, как пройти на Виктори-стрит, вы ему ответили, и он ушел?

— Не-ет, не совсем. Ему нужен был номер пять, а мы как раз туда шли, и он пошел с нами. Мы разговаривали.

— Ты разговаривал, — поправил Моше.

— Да, я разговаривал. Я что, выдал какой-то секрет?

— О чем вы разговаривали? — спросил инспектор.

— Ну, о чем обычно говорят: о режиме, о налогах, о войне — как все.

— И вы довели его, куда нужно?

— Нет, мы дошли до перекрестка, и я сказал ему, что надо идти вниз по улице, нужный дом будет вторым или третьим от угла.

— И он пошел вниз по улице… — подсказал Иш-Кошер.

— Нет, — Шмуэль улыбнулся, довольный, что поймал инспектора. — Он посмотрел на часы и сказал, что уже поздно для визитов. Поблагодарил нас и пошел дальше по улице Алфонт.

Выпроводив посетителей, Иш-Кошер изумленно взглянул на помощника.

— Я говорил вам, — защищался Аарон, — что толку будет мало, но…

— Но больше у нас нет ничего, — ответил шеф. — И все же, если подумать, что-то здесь интересное. Одиннадцать часов — поздновато для визитов, да и он так сказал. Пожалуй, стоит навести справки. Вряд ли удастся многое узнать; пожалуй, правильно делает Адуми, когда ловит целую кучу арабов и допрашивает их в надежде, что кто-то не выдержит и расколется. Итак, в моем районе убит человек. То, что он убит бомбой — это само собой, но речь идет об убийствах, а я как раз ими и занимаюсь. Поэтому надо поехать на Виктори-стрит, 5, и узнать, не ждал ли кто-то из жильцов поздних гостей.

Глава 17

В воскресенье Смоллы отправились посмотреть город. Наконец-то у них выдалось свободное утро, — Джонатан не возвращался из сада раньше двух, и там его должны были покормить обедом.

— И не торопитесь вернуться, — сказала им соседка мадам Розен. — Он может поиграть с Шаули, пока вы не вернетесь.

— Мы хотим пойти в Старый Город к Стене плача, — ответила Мириам. — Успеем мы вернуться?

— Конечно. — И она объяснила, на какой автобус садиться, чтобы доехать до Ворот Яффы. — Там увидите указатели, они приведут вас к Стене. Это недалеко, можно дойти пешком, но в первый раз лучше ехать автобусом.

Итак, они сели в автобус и не успели оплатить проезд, как водитель заложил лихой вираж, так что все попадали на сиденья. Впереди вдруг загудела машина, водитель изо всех сил нажал на тормоза, высунул голову из окна и крикнул сидящему за рулем:

— Не хочу тебе зла, но ты большой дурак.

Покраснев от негодования, он вновь завел мотор, и автобус тронулся.

Несколько минут ребе и Мириам разглядывали город в окно. Одна из пассажирок, пожилая женщина, разложившая авоськи с продуктами на свободных сиденьях и своих коленях, дернула за сигнальный шнур, а затем, опасаясь, что водитель не услышит, дернула еще раз.

Водитель посмотрел в зеркало заднего вида и крикнул:

— Слышу, слышу. Ты что, думаешь, на органе играешь? инструменте? — Он свернул к тротуару и остановился.

Женщина собрала свои сумки и направилась к двери.

— Ведет себя так, будто эту дорогу его отец строил, — пожаловалась она. — А сколько раз приходится дергать за шнурок, пока он остановится? А сколько раз под дождем ждешь на остановке, а они проезжают мимо?

— Мадам, мадам, у нас у всех дела, а если вы не поторопитесь, то не успеете приготовить мужу к возвращению обед. Расскажете свою историю в другой раз.

— Водители автобусов все такие, — посочувствовала Мириам.

Муж улыбнулся.

— Нет, между ними две большие разницы…

Автобус высадил их у Ворот Яффы, и прежде чем войти в них, Смоллы обернулись взглянуть на новый город, откуда приехали.

— Какой он белый, Дэвид! — воскликнула Мириам.

— Построен из местного камня. Если не ошибаюсь, во время британского мандата это было оговорено законом. Может, он и сейчас действует. Но каков эффект, а?

Они прошли ворота, перешли открытую площадь и вслед за другими вошли в узкий, не шире десяти футов, коридор — главную улицу Старого Города. Сверху было перекрытие, как в тоннеле, по обе стороны тянулись лотки и магазинчики, где снаружи на табуретках сидели продавцы-арабы, зазывая покупателей.

Улица не была идеально ровной: через каждые несколько футов встречались ступеньки, так что казалось, что спускаешься все глубже в недра земли. Кругом было полно арабов, туристов, служителей различных религий и детей. От главной улицы отходили боковые, которые также были покрыты сверху куполами и окаймлены магазинами. Однако кое-где можно было видеть площади и дворы, очевидно, жилые. Стоило Смоллам на одном углу замешкаться, к ним подошел мальчик лет одиннадцати-двенадцати. Одет он был в чистенькие куртку и брюки в западном стиле.

— Мадам, вам нужен гид? Могу провести вас куда угодно. Хотите пойти к западной стене? Вы из Америки?

— Да, мы из Америки, — кивнула Мириам.

— Наверное, из Чикаго, а может, Пенсильвании? У меня много друзей в Чикаго и Пенсильвании. Может, вы их знаете — доктор Гольдштейн из Пенсильвании мой хороший друг.

— Нет, я не знаю доктора Гольдштейна из Пенсильвании, — ответила Мириам, неожиданно развеселившись.

— А может, вы хотите видеть Виа Долорозо? Я могу вас туда отвести и договориться, чтобы вас пропустили в монастырь. Отец Бенедикт — мой хороший друг.

Мириам покачала головой.

— Вас интересуют ковры и бижутерия? Покажу вам лучшие магазины. Как моим друзьям, вам дадут скидки. А персидская эмаль? Я знаю магазин, где хозяин продает все очень дешево, так как сворачивает дело.

— Мы не хотим ничего покупать, — объяснила Мириам.

— Мой брат может достать вам кожаные вещи с распродажи…

Мириам покачала головой и поспешила за мужем, который ушел вперед. Заворачивая за угол, они увидели, что мальчик прицепился к кому-то еще.

— Не стоит их поощрять, — заметил ребе, — потом не отделаешься.

— Этот какой-то особенный. Когда-нибудь он будет мэром города.

Ребе улыбнулся.

— Только не он. Этот скорее станет торговцем, владельцем лавки, будет сидеть на табуретке перед магазином, курить кальян и целый день пить кофе. Полгорода будет у него в должниках, и мэр в первую очередь.

Углубившись в старинный город, они заметили, что улицы меняются. Магазины здесь предназначались не для туристов, а для местных жителей. Там продавали радиоприемники, чинили часы, паяли и лудили посуду. Попадались мясные лавки, где висели целые туши, и лавки, где продавались совершенно непонятные вещи, обувные мастерские и парикмахерские, маленькие кафе с включенными приемниками, откуда на всю округу разносились пронзительные арабские мелодии. А продавцы, сидящие перед своими магазинами, уже не улыбались и не зазывали, а равнодушно смотрели на прохожих, зная, что те вряд ли что-то купят.

Один раз Мириам с Дэвидом пришлось прижаться к стене, пропуская ослов, нагруженных пустыми ящиками из-под фруктов. В другой — на них ринулась отара овец, и пришлось забежать в подворотню.

В одном месте улица неожиданно превратилась в площадь, где девочки лет пяти играли в классы. Увидев Смоллов, они подбежали, протянув ручонки с криками: «Деньги, деньги».

— Не обращай внимания, — ребе сурово потряс головой.

Одна малышка схватилась за живот, изображая голод, а когда и это не подействовало, покачнулась и упала на землю. Мириам захотела остановиться, но муж шел вперед, и она побоялась отстать. Взглянув назад, она была рада увидеть, что девочка встала и снова принялась играть.

— Ты не думаешь, что она голодает, Дэвид?

— Только не эта. Они все довольно упитанны, и на ногах у нее новые туфли.

Указатель привел их к узким ступенькам, они последовали за толпой. Взобравшись по ним, супруги увидели широкую площадь, а за ней — Стену Плача. По обе стороны прохода стояли солдаты, проверявшие женские сумки.

Смоллы обнаружили, что стоят на каменном балконе. Под прямым углом к Стене шла изгородь, отделявшая женскую половину справа от мужской слева. На женской половине около десятка женщин стояли, припав к Стене; на мужской молились и раскачивались в экстазе десятки верующих.

— Тебя это трогает, Дэвид? — тихо спросила Мириам.

Ребе в раздумье медленно покачал головой.

— Стена — нет. По мне, это всего лишь стена, вероятно, часть храма, и скорее всего ее построил Ирод, а я его не слишком жалую. Но молятся здесь очень трогательно. Может быть, людям действительно нужно особо святое место.

— Сойдем вниз?

Они расстались у изгороди.

— Встретимся здесь минут через двадцать, — сказал ребе.

Он подошел к Стене — не молиться, а просто постоять и подумать. Затем снова пошел, останавливаясь, чтобы изучить массивные камни и потрогать их. Прошел через примыкающую к Стене арку, где полным ходом шли землянке работы, и заглянул в шахту, которая находилась примерно на уровне древнего храма. Затем он вернулся туда, где ждала Мириам.

Когда они встретились, он спросил:

— Ты молилась?

— Да, но не скажу о чем.

— И не надо.

— Тогда и не буду. Одна женщина пыталась заставить меня надеть длинную юбку, которая у нее была, но я отказалась.

Он покосился на ноги жены.

— Она просто завидовала.

— На моей половине в Стене было много листков бумаги, засунутых в щели между камнями.

— На моей тоже, и я их читал.

— Не может быть!

Он кивнул.

— Но это так. Почему нет? Я их вернул на место.

— А что там было?

— Ну, — протянул ребе, — в одном просили Бога наслать на Египет землетрясение. Мне не хотелось его возвращать, но я подумал, что Господь сам о себе позаботится. В другом была просьба выигрыша в лотерею, третий просил избавить от болезни.

— Ты этого не одобряешь, верно? — догадалась Мириам.

— Да, но это так трогательно… Думаю, дома я бы выразил свое мнение, но здесь…

Мириам продела руку мужу под локоть.

— Здесь все совсем иначе, верно?

Он серьезно кивнул.

— Столько разных людей, и все приходят сюда в поисках чего-то. Видишь того высокого блондина? Похож на моего приятеля по колледжу, немного плотнее, правда, но все с годами меняются, — ребе нахмурился, стараясь вспомнить. — Эббот, Уильям — нет, Уиллард Эббот. Он учился в одной из тех модных частных школ, где все учителя — чистокровные британцы, и очень много спорта. А мы все заканчивали обычную городскую школу. Он был еврей, но об этом никто не знал, он вполне натурализовался.

— Кажется, здесь можно встретить немало знакомых. Все на кого-то похожи.

— Полагаю, так и должно быть. Существуют определенные типы еврейских лиц. Но к Билли Эбботу это не относится, он просто не был похож на еврея.

Они уже повернулись, чтобы уйти, как ребе услышал:

— Смолл! Дэйв Смолл!

Высокий блондин бежал к ним, распахнув объятия.

— Билли Эббот! Так это ты!

— Собственной персоной. Ты здесь туристом, разумеется — у тебя такой вид…

— Да, — ребе представил Мириам. — А ты — по делу?

— Я здесь живу, недалеко от Кейсарии[18]. Я гражданин Израиля, работаю бухгалтером-экспертом. Раз в месяц по делам приезжаю в Иерусалим и всегда иду смотреть Старый Город и Стену. Большинство моих клиентов живут в Тель-Авиве и Хайфе, так что я все время мотаюсь между двумя городами и даже успеваю поиграть в гольф.

— А существует миссис Эббот? — поинтересовался Дэвид.

— Разумеется, и еще трое маленьких Эбботов, два мальчика и девочка. А как у тебя с детьми?

— Мальчик, Джонатан, — улыбнулась Мириам. — Он здесь, с нами.

— Помню, Дэвид, ты собирался поступить в семинарию и учиться на раввина…

— Так и есть. У меня место в Массачусетсе, в Барнардз Кроссинг.

— Отлично, — обрадовался Билли Эббот. — Я знаю это место, один мой друг ездил туда на парусные гонки, и я как-то раз был в их команде. Хороший город, припоминаю.

— Мы его любим, — кивнула Мириам.

— Странно, что ты сюда переехал, — заметил ребе.

— Ну, я жил в Лондоне и Риме, — ответил Эббот. — Предки занимались музыкой — отец-пианист концертировал, и мы много путешествовали. После Шестидневной войны я решил переехать сюда.

— Но почему именно в Израиль? — настаивал ребе.

— У меня не было ни религиозных, ни национальных побуждений, если ты это имеешь в виду. Родители считали себя космополитами, и меня воспитали в том же духе. Они никогда не отрицали, что я еврей, но и не афишировали. Но евреи повсюду становятся предметом обсуждения и унижения. Пусть ты притворяешься, что не еврей — любое оскорбительное замечание в адрес этой нации задевает твою гордость. Когда-то мне нравилась одна девушка… Впрочем, неважно. — Он усмехнулся. — Короче, я решил, что если хочу избегать евреев, то надо переезжать сюда.

Ребе ухмыльнулся.

— Странное место ты выбрал, чтобы избегать евреев.

— Но здесь я не чувствую себя таковым.

Ребе кивнул.

— Понимаю.

Вернулись домой они в третьем часу. Их приветствовала мадам Розен:

— Джонатан играет с Шаули. Вы могли не приходить до вечера.

— На первый раз достаточно, — перевел дух ребе.

— Кстати, вы кого-нибудь ждали в пятницу вечером? — спросила миссис Розен.

— В пятницу вечером? Но мы же только прилетели и никого здесь не знаем. А что?

— Полиция наводит справки, — пояснила мадам Розен. — Опрашивают всех соседей. Хотят знать, не ждал ли кто-нибудь гостей в пятницу вечером.

Ребе вопросительно взглянул на Мириам и покачал головой.

Глава 18

Иш-Кошер изучал лежавший перед ним список.

— Ты лично опросил всех? — спросил он.

— Всех, кроме Смоллов, — ответил Аарон, справившись с записями. — Их не было дома. Если хотите, я вернусь и поговорю с ними. Но они только что прилетели из Америки, непохоже, чтобы они кого-то ждали.

— Что за семья?

— Муж и жена. Он, кажется, раввин. И маленький мальчик. Ах да, как говорили соседи, их привезла тетка миссис Смолл из Тель-Авива и проследила, как они устроились.

— Ага!

— Думаете, тетка…

— Нет, но она же не просто так приезжала.

— Ее здесь уже нет, уехала на следующее утро.

— В субботу?

Аарон кивнул.

Иш-Кошер покачал головой — сердито и неодобрительно. Затем плотнее уселся в кресле и сказал:

— Слушай, Аарон, возможно, здесь ничего особенного нет, но стоит проверить. Если будешь в тех местах ближайшие два дня, займись этим.

Аарон кивнул, поерзал и кашлянул.

— Вы думаете, Адуми на верном пути…

— Разумеется. Без сомнения, это террористы — видно по типу бомбы. Но кто именно? Может, «Аль-Фатах», а может, «Освобождение Палестины», или «Комитет арабских националистов», или «Батальон арабских коммандос»? Все заявили о своей причастности, они всегда так делают. Так что Адуми трясет всех, чьи имена есть у него в досье. Многие из них молоды и неопытны, могут не выдержать и проболтаться, — таков метод армии и «Шин Бет». И это действует, потому что предполагается, что террористы мстят вслепую — не щадя ни женщин, ни детей. Цель метода Адуми — подавить террор, а не достичь конкретных успехов. И это вполне логичный путь.

Инспектор откинулся в кресле.

— Но представь, что у какого-то террориста есть зуб лично на кого-то из израильтян. Тогда этот взрыв направлен лично на него, понимаешь? На этот раз жертвой стал профессор университета. Вообрази, что они охотились именно за ним, тогда, возможно, это группировка арабских студентов, а для них методы «Шин Бет» не эффективны. С ними обращаются более деликатно — ничего не поделаешь, политика. Итак, если мы установим группу или одиночку, то возможно, переплюнем саму «Шин Бет».

— Но мы опрашивали его коллег и студентов, и все согласились, что это был мягкий, безобидный старик, никому не принесший вреда и не заваливший ни одного студента.

— Минутку, Аарон. Ты цитируешь словно выдержку из репортажа: «мягкий, безобидный старик»? — Он пошелестел бумагами на столе. — А, вот: заявление профессора Робинсона. «Яков Карми был мягкий, безобидный старик, никому не принесший вреда, ни арабам, ни евреям. Еще вчера он рассказал мне о своем проекте, которым занимался: речь шла о том, чтобы увеличить урожай арабских фермеров в районе Иерихона». Что ты об этом думаешь?

— Ну, я это читал, но…

— Но что это значит, Аарон?

— Это значит, что он был мягким, безобидным стариком…

— Ша, — поморщился инспектор. — Это значит, у Якова Карми был проект, который мог принести доход арабским фермерам, и об этом не объявляли официально, а знали только в университете. А это значит, Аарон, — он поднял указательный палец, чтобы подчеркнуть важность сказанного, — что если этот проект противоречил интересам террористов, об этом мог знать только кто-то из университета.

— Но если это было в помощь арабским фермерам…

— Именно этого террористы и не хотят. Кто в основном страдает от их рук? Не евреи — мы можем себя защитить. Страдают арабы — в десять, в двадцать раз больше. Эти бедняги в секторе Газа… они же больше всех пострадали. А почему? Потому что террористы не хотят, чтобы их народ сотрудничал с нами, чтобы богател и думал, что мы лучше, чем арабские хозяева.

Он сел поглубже, внимательно взглянул в смуглое лицо помощника, потом решился:

— Слушай, Аарон, забудь пока об американской паре с Виктори-стрит, 5, или лучше пусть ими займется один из твоих людей. Я хочу, чтобы ты несколько дней пошатался по университету, только без формы. Поговори со студентами-сефардами, они ближе к арабам. По крайней мере, они говорят по-арабски и могли что-то слышать. Ты кого-нибудь знаешь?

— Сына моей сестры.

— Прекрасно. Повидайся с ним, пусть он тебя познакомит с ними. Можешь еще встретиться с профессором Робинсоном и узнать, что за проект разрабатывал Карми.

Глава 19

Всем членам общины Барнардз Кроссинг понравились короткие и лаконичные службы в канун Субботы, и через два месяца послушать их к ребе Дойчу приходило вдвое больше людей. Немного помогла и рассылка приглашений, но Малкольм Слотник высказал правильную мысль:

— Если бы все не было расписано, как по нотам, не было бы повторений.

Для большинства посетителей это стало привычкой.

— В канун Субботы? Боюсь, мы заняты — в этот день мы ходим в синагогу… Мы, в общем, не религиозны, но там так здорово. Все-таки выбираешься из дома… и потом, ребе такой славный, а Бетти Дойч — мы с ней очень подружились, я бы сочла предательством пропустить хоть одну службу. Она так мила, она из Стедманов — знаете, Дэн Стедман с телевидения…

Конечно, была и критика. К примеру, от Меира Паффа.

— Я не хочу сказать, что ребе плох, я говорю, что он, может быть, слишком хорош. Обычно на любом выступлении я смотрю на часы, неважно, что я слушаю — политический доклад или заумную лекцию, на которую меня затащила моя жена, или же служба раввина. Я смотрю на часы в начале и в конце. Лимит ребе Дойча — пятнадцать минут, иногда он доходит до семнадцати-восемнадцати, но, как правило, пятнадцать. Я не могу не подсчитывать, я всю жизнь это делаю. Итак, умножьте пятнадцать минут на число пятниц, скажем, на тридцать пять, так как летом по пятницам нет служб, и получится немногим меньше девяти часов. Теперь разделите это на то, что мы ему платим, — это же куча денег за час! Вот что я имею в виду, когда говорю, что он слишком хорош. То есть каждый, кто может заработать такие бабки за час, не просто хорош, а чертовски хорош. Но потом я задумался: а может ли он произносить длинные речи? Хватит ли у него материала?

Это ребе Дойч доказал на службе по случаю праздника Пурим. По часам Меира Паффа служба длилась пятьдесят минут. Это была первая праздничная служба с того момента, как он начал работать в общине, и синагога была переполнена. Служба называлась: «История Пурима — факт или вымысел?» Все прошло хорошо. К нему подходили десятки людей, чтобы сказать, что до сих пор они не понимали значения этого праздника. А на следующий день позвонил Берт Рэймонд.

— У меня столько хвалебных отзывов, ребе, что не могу не выразить общую благодарность.

Довольный ребе Дойч повесил трубку и не мог удержаться, чтобы не похвалиться жене.

— Все, что я сделал, — это рассказал историю Пурима, и такой успех! Конечно, основы они знают, но это только добавляет удовольствия. Правда, если бы я ограничился одной историей, им бы показалось, что я обращаюсь с ними как с детьми, так что я добавил кое-какие рассуждения в современном контексте, типа того, что персидский царь боялся дворцового переворота во главе с Аманом и потому сговорился с Эсфирью его погубить. — Он хохотнул. — Могу сказать, это хорошо пошло.

Жена сочувственно улыбнулась.

— Да, дорогой. Тебе ведь здесь нравится?

— Очень, — ответил он без колебаний. — Милый городок, недалеко до Бостона и Кембриджа. Хорошо, что можно ездить на симфонические концерты, ведь я так люблю музыку.

Бетти Дойч покачала головой: муж говорил не о том.

— Я хочу сказать, что тебе нравится синагога, община, эта работа.

— Это лучшее место из всех. Никаких проблем с попечительским советом, все стараются соглашаться, а я лишь делаю свое дело. Знаешь, когда я написал это?

— Конечно, на своем первом месте в Ковентри, в Мичигане, и доработал, когда мы переехали в Дарлингтон в Коннектикуте. И мне не надо спрашивать, был ли ты там счастлив, — она улыбнулась. — Вижу, что тебе это нравится. Ты не думал о том, чтобы остаться?

— Нет, Бетти, исключено. Это временная работа, ребе Смолл скоро вернется. К тому же я ушел на пенсию, ты не забыла?

— Помню, дорогой, и помню, что ты не был этим доволен. Человек с твоим здоровьем и энергией должен что-то делать. Нельзя просто слоняться.

— Я не замечал, что просто слоняюсь. Я собирался написать научную работу, о которой последнее время думаю…

— О, Хьюго, смотри на вещи реально. Если бы ты этого хотел, то начал бы писать еще будучи раввином в Дарлингтоне, а не тратил бы месяцы на бесцельное времяпровождение.

— Я прокручивал в уме миллионы проектов, — буркнул он.

— Нет, Хьюго. Если хочется что-то написать, человек берет и пишет. — Она покачала головой. — Разве не видишь? Здесь твоя работа — здесь, в общине и синагоге. И она тебе удается, так почему бы не продолжить?

Он отвернулся, уязвленный.

— Жаль, что ты не принимаешь всерьез мои творческие планы…

— Но это так, Хьюго, дорогой. Помнишь, ты думал, что дарлингтонская община предложит тебе остаться, и решил, что если этого не произойдет, то у тебя будет время привести в порядок бумаги и издать тексты. Но это значит, что ты не был готов смириться с мыслью об отставке. Однако тебя больше не пригласили, и появилось несколько свободных месяцев…

— Я был уверен, что меня пригласят остаться, — вздохнул он. — У них еще не было замены. Притом за тридцать лет можно устать от человека.

— Община изменилась, Хьюго, — сказала жена тоном, показывающим, что этот вопрос уже неоднократно обсуждался. — К власти пришли люди другого класса и стали управлять делами. Она улыбнулась. — К тому же ты тоже от них устал.

— Да, правда.

— Но здесь, — продолжала жена, — тебя все уважают. Если бы ты остался…

— То было бы то же самое, — буркнул он. — Все такие добрые и любезные, потому что знают: я здесь временно. Если бы у меня был долгосрочный контракт, все вышло бы как в Дарлингтоне.

— Не верь этому, Хьюго, — поспешно сказала жена. — Ты был молод, когда приехал в Дарлингтон, и не имел ни денег, ни репутации. И тобой вертели, как хотели, пока с годами ты не набрал вес и не добился уважения. Но здесь знают, что ты в них не нуждаешься, что твоя пенсия не меньше зарплаты, и никто не может тобой вертеть. О, Хьюго, — взмолилась она, — побудь здесь лет пять-семь, а потом уедем во Флориду или в Израиль.

— Неплохая идея, я имею в виду другую кафедру, — признал он, — но не здесь. Исключено. Не забывай, что ребе Смолл возвращается через месяц.

— Откуда ты знаешь? — спросила она.

— Ну, это была часть плана, меня наняли на три месяца, потому что через три месяца ожидали возвращения ребе.

— Не совсем так, Хьюго, — хотя они были одни, Бетти Дойч понизила голос. — Есть несколько женщин, с которыми я подружилась, и они проболтались. Знаешь, что ребе Смоллу не платят жалованья, пока он в отпуске?

— Не платят? — Ребе был шокирован. — То есть ему задержали жалованье?

— Как я поняла, он сам отказался. Он даже отказался обсуждать контракт и свое возвращение.

Ребе Дойч не верил своим ушам.

— Он показался мне разумным парнем. Странно для молодого человека с семьей отказываться от денег. Может, ему просто не так предложили?

— Но это также может значить…

— Скажем, это дает повод для размышлений. — Он кивнул. — Да, для размышлений.

Глава 20

Семья Смоллов погрузилась в бытовую рутину, и через несколько недель им казалось, что они живут в Иерусалиме уже давно. Несмотря на свой скудный иврит, Мириам удалось акклиматизироваться раньше всех, так как она была очень занята. Сдав Джонатана в сад, она шла в хадасскую больницу, где работала добровольно пять дней в неделю. Домой она приходила в час, и еще час у нее оставался до закрытия магазинов на обед, чтобы сделать покупки. Перед этим она решала, что хочет купить, и узнавала у мужа нужные слова на иврите или смотрела их в словаре. Иногда она тренировалась произносить нужные фразы, а ребе ее поправлял. «Сколько это стоит за кило?» «У вас есть большие размеры?» «Доставьте, пожалуйста, это по адресу Виктори-стрит, дом пять. Если меня не будет дома, можно оставить у дверей. Хлеб и молоко я возьму сейчас».

После обеда, когда возвращался Джонатан и шел играть с Шаули, она спешила в ульпан — специальную школу по ускоренному обучению ивриту. Вечером после ужина приходилось готовить задания по языку на следующий день. Иногда они с Дэвидом шли погулять, а изредка нанимали приходящую няню и отправлялись в кино или к друзьям.

Джонатан был счастлив: по соседству нашлось множество сверстников, совсем не так, как в Барнардз Кроссинг; он очень быстро усваивал язык, что не удавалось его матери несмотря на все ее занятия. Через несколько дней он уже называл ее Eemoleh, а отца Abbele, сокращенно Emah и Abba[19], что на иврите означало «мать» и «отец». С родителями он говорил по-английски, но все чаще в его речи проскакивали слова на иврите, и он уже мог произнести: «Я хочу стакан молока» или «Хочу пойти поиграть».

Гиттель мудро выбрала ему сад. В районе было три-четыре детских сада, так как почти все матери работали, но в этом попадались дети, говорящие по-английски, чьи родители либо надолго приехали погостить в Израиль из Штатов или Англии, либо были новыми переселенцами. Для детей переход на другой язык проходил гораздо легче. Сперва Джонатан играл только с ними, но потом, когда начал осваиваться, подружился и с местными. И, разумеется, лучшим его другом и напарником был Шаули, который жил в том же доме наверху.

У ребе не было определенных занятий, но он этим не тяготился. Он всегда умел находить себе занятие, например в Барнардз Кроссинг ему приходилось ходить на собрания, посещать консультативные комитеты, давать советы, и все это — не по расписанию. У него не было четкого рабочего режима, так что здесь распорядок дня не очень отличался от привычного. Утром он ходил в ближайшие синагоги на утреннюю службу, а после общался с другими верующими и даже завтракал с ними в кафе. Он изучал город, и еще он много читал, поскольку здешние книжные магазины оказались для него чудесным сюрпризом. Разумеется, он еще работал над своей книгой об Ибн Эзре.

Оба, и ребе и Мириам, завели друзей — она в больнице и ульпане, он в синагоге. Иногда они встречались по вечерам и проводили беседы за чаем, кофе и печеньем, как здесь было принято. Однажды ребе презрел свои предубеждения насчет плохих дорог и арендовал машину; они поехали в Галилею и провели несколько дней в киббуце. Раньше они повстречались с одним из поселенцев, приехавшим в город по делам. Его звали Ицикаль, а фамилию они так и не узнали.

— Приезжайте к нам на несколько дней, увидите, как живет настоящий Израиль. Мой сосед уезжает в отпуск, можете пожить в его коттедже.

— Но кого нам спросить?

— Спросите Ицикаля — меня все знают.

У него был сын, ровесник Джонатана, которому разрешили не ходить в детский дом киббуца, где дети одного возраста жили все вместе, а остаться с родителями, и он мог играть с Джонатаном. Однажды он с отцом пришел к ребе, чтобы позвать его на завтрак в общий зал киббуца. Ребе в это время читал утренние молитвы, и мальчик удивленно уставился на него.

— Папа, что он делает?

— Ш-ш — он молится.

— Но что это на нем — какой-то платок и ремешки?

— Это его tallis и t’fillen. Помнишь, в твоей книжке с картинками про войну солдаты у Стены были так же одеты?

— А зачем это носят?

— Считается, что это помогает молиться.

— Но зачем молиться?

Ребе уже освободился и улыбнулся мальчику.

— Потому что мы благодарны Господу и хотим сказать спасибо.

Ицикаль тоже улыбнулся.

— Мы не из религиозного киббуца, скорее, наоборот.

— Вы не соблюдаете праздников, даже Субботы?

— Мы не соблюдаем религиозных праздников.

— Но наши праздники вовсе не чисто религиозные, кроме, пожалуй, Судного Дня.

— Значит, мы его не соблюдаем.

— Вы это специально делаете или просто игнорируете?

Ицикаль пожал плечами.

— Знаете, как это бывает: многие просто не обращают на это внимания, но есть и принципиальные противники, они специально не соблюдают праздников.

Тем не менее субботняя трапеза была торжественной. Все члены киббуца принарядились: женщины вместо джинсов надели платья, а мужчины — белые рубашки с открытым воротом. Еда была традиционной: фаршированная рыба и курица, и даже не обошлось без свечей и вина.

Смоллы сидели за одним столом с Ицикалем и его семьей. Ребе оглядел комнату. В углу за отдельным столом он заметил несколько пар, мужчины были в ермолках.

Он кивнул в ту сторону.

— Кто это? Они члены общины?

— Да, они люди религиозные. Никто не возражает, у нас даже есть для них отдельная кухня. Они с нами уже несколько лет. Мы им рады. Вам будет спокойнее есть с ними?

— Нет, мне и здесь хорошо, — ответил ребе. — Но вы не возражаете, если я надену ермолку? Я так привык, и Джонатан не будет задавать вопросов.

— Конечно.

— И еще, можно я благословлю вино и хлеб?

— Конечно, ребе, я все понимаю. Разумеется, сам я в это не верю…

— Это выражение благодарности за пищу, нам даруемую. — Он улыбнулся. — Способность к благодарности отличает человека от животного, не стоит забывать об этом.

Ицикаль помотал головой.

— Вижу, вы не слишком много знаете о животных, ребе. Поверьте, они тоже умеют выражать благодарность.

Ребе подумал, кивнул и улыбнулся. Что же, иногда полезно вспоминать о сходстве с животными.

Ицикаль рассмеялся.

— Ребе, вы прелесть. В любой ситуации найдете повод для благословения. Прошу вас, делайте свое дело, я даже встану при этом.

Когда через несколько дней они возвращались в Иерусалим, Мириам спросила:

— Дэвид, ты бы хотел жить в киббуце?

— Думаю, да. Если бы нам предстояло здесь задержаться, я бы как следует подумал. Вступить в киббуц — это героизм, думаю, кое-где так и есть. Но для большинства это просто выгодно.

— Что это значит?

— Ну, здесь все довольно дорого.

— Наоборот, еда даже дешевле, чем в Штатах.

— Да, но все остальное дороже — дома, одежда, машины, электричество. У большинства это есть, невзирая на их низкие зарплаты. — Он покачал головой. — Загадка Израиля — как люди живут на зарплату? Я спрашивал многих, но четкого ответа не получил. Я понял так: ты занимаешь деньги, чтобы купить то, что тебе нужно, например квартиру, а если не платишь вовремя, никто тебя не может выселить. Поэтому неуплата просто прибавляется к твоему долгу, и ты пашешь на работе, как вол, пока не обесценятся деньги или правительство не издаст какой-нибудь смягчающий закон. А в киббуце об этом беспокоиться не надо, все расходы улаживаются, и жизнь становится легкой. Да, если бы мы осели здесь, я бы хорошо подумал.

— И разумеется, ты бы выбрал религиозный киббуц, — заметила Мириам.

— Не уверен. Вернее, я не уверен, что нерелигиозные киббуцы на самом деле таковы. Видишь ли, Суббота, которую мы только что справили, могла отмечаться так и в древние библейские времена, а другие праздники отмечались так же, ках в нерелигиозных киббуцах. Например, праздники природы Шавуот и Суккот. Люди, живущие ближе к земле, как эти киббуцники, вероятно, отмечают их так же, как древние люди библейских времен, потому что это природные праздники.

Они покинули орошаемые поля киббуца и ехали по пустыне, сухой и каменистой, где только кое-где пыльные кусты отмечали высохшие русла рек. Яркое солнце отражалось от спекшейся земли желтым маревом. Они притихли, подавленные безжизненным видом, и, чтобы встряхнуться, ребе заговорил.

— Как раввин, я профессионально религиозен. Я придерживаюсь определенных правил и привычек. Некоторые из них бессознательны, например чистка зубов, а некоторые я выполняю сознательно, так как считаю, что это важно для религии и для людей; так от англичанина ждут, что он будет переодеваться к обеду даже в джунглях. Но здесь все по-другому, здесь не нужно соблюдать строгих правил. Полагаю, тот же англичанин не так уж следит за переодеванием к обеду дома в Лондоне. Может быть, все ритуалы и церемонии, что мы добавили за годы, были нужны лишь для выражения сути веры. Но теперь эта причина исчезла, и все это не так нужно.

— Забавно, — тихо протянула Мириам.

— Что именно? — Он искоса взглянул на нее, не забывая следить за дорогой.

— Что ты приезжаешь в Святую Землю и обнаруживаешь, что все это не так уж и свято.

— Понимаю, — улыбнулся он. — Но это похоже на моего друга Билли Эббота, который не чувствует себя евреем, потому что находится среди евреев. Может, я бы не чувствовал себя спокойно, будь это Святая Земля в строгом смысле слова. Помнишь, как ты была поражена, впервые прочитав израильские газеты и увидев там статьи о взломщиках, ворах и проститутках. Казалось, в Святой Земле этого быть просто не может…

— Меня больше поразило, — сказала Мириам, — что проститутку звали Рахиль, а вора — Барух.

— И все же, если бы их так не звали, это было бы не то общество, что здесь обосновалось, а музей типа колонии Уильямсбург, где людям платят за то, что они ходят в колониальных костюмах. Неплохо немножко пожить в музее, но долго не выдержишь. Здесь все иначе: короткий визит мне был бы неинтересен, но жить здесь я бы смог.

— Ты серьезно?

— Вполне.

— А раввинство? — тихо спросила она. — Ты хочешь его бросить?

Он ответил не сразу, и несколько минут они ехали молча. Затем он сказал:

— Не боюсь признать, что, возможно, я сделал ошибку.

Глава 21

По воскресеньям после обеда, когда позволяла погода, Эл Беккер заезжал за своим старым другом Джейкобом Вассерманом, первым председателем общины, ее основателем. Беккер помог ему в то время, когда община только становилась на ноги, а затем поддержал как председателя. Прежде они встречались на собраниях совета, но теперь вместо этого катались на автомобиле. У них был общий интерес — община, и говорили они большей частью о ее проблемах.

В тот раз выдался один из немногих в марте погожих дней, который предвещал чудесную весну, какая иногда бывает в Новой Англии. Вассерман уже в пальто ждал на крыльце.

— Я получил открытку от ребе, — сообщил Беккер.

— И я.

— Что он тебе пишет?

Беккер был невысоким толстяком с грубым голосом; говоря, он обычно вздергивал вверх подбородок, словно бросая вызов собеседнику.

— А что напишешь на открытке? Там был снимок Стены, а на обороте два слова — что он хорошо проводит время. По правде говоря, думаю, писала жена, а он только подписал.

— И у меня то же самое. Иногда я не понимаю ребе: мы его главная поддержка в общине, и столько раз мы воевали за него, а он нам посылает вшивую открытку, да еще написанную женой.

— Ну и что? Ты часто пишешь письма, уезжая на отдых? — В английском Вассермана бросался в глаза даже не акцент, а старание правильно выговорить каждое слово.

— Это другое дело.

— Ты тоже посылал открытки, прошлым летом из Калифорнии. И писала их миссис Беккер, верно?

— Точно, но здесь совсем другое. Я делал это по дружбе, но для него-то это дело. Он укатил на три месяца, что само по себе не так здорово, теперь на него не давит совет и куча чиновников. Мог бы собраться с силами. Потом, он уехал без контракта — тоже неумно, когда на твое место берут настоящего ловкача. Ведь про то, что так хотел сам ребе, мы знаем только со слов Марти Дрекслера. Не удивлюсь, если этот сукин сын вынудил ребе отказаться от контракта, чтобы спасти репутацию. А согласившись, тот из гордости не мог прийти к нам и сказать, что Дрекслер его обдурил. Так что ты думаешь — он станет нам писать? Писать людям, которые загнали его в угол, и спрашивать, как дела, что происходит, давать советы, наконец, извещать о своем приезде, чтобы мы подготовились?

— Вэй, Беккер, ты умный человек, но ребе тебе не понять. — Старик с трудом ходил, и Беккер подал ему руку, чтобы помочь спуститься. — Ты его никогда не понимал. Ребе никогда не хитрит и говорит, что думает. Он сказал, что хочет в отпуск, что устал, что нуждается в отдыхе. Когда мы идем в отпуск, что это значит? Это значит, что зимой мы едем во Флориду погреться на солнце, а летом в горы, спастись от жары. Мы видим новых людей, отдыхаем от дел. Жене не нужно готовить и убирать, — это отдых. Но для ребе это что-то еще, ему не нужен такой отдых. Когда он перестает работать, это значит, ему нужно подсчитать свой капитал.

— Капитал? Какой еще капитал?

— Ты думаешь, как в банке? Нет, или вернее, да. Его капитал — это он сам. Когда он подводит итоги, то спрашивает себя, насколько он себя израсходовал. И получил ли за это достойную компенсацию? Сколько еще осталось? И стоит ли продолжать растрачивать себя подобным образом, или пора поступать иначе?

Беккер, помогавший старику сесть в машину, остановился и взглянул ему в глаза.

— Честное слово, Джейкоб, не понимаю, о чем ты.

— Не понимаешь? Скажи, ты бы хотел стать раввином?

— Раввином? Конечно, нет.

— Почему?

— Почему? Во-первых, мне хочется работать только на себя. С тех пор когда я был мальчишкой и торговал газетами, я всегда работал на себя, и я не хочу получать деньги ни от какого босса. А если придется добиваться их от парней из нашего совета, то во всем Форт Ноксе не хватит денег, чтобы мне заплатить.

— А за те деньги, что мы платим ребе Смоллу?

Беккер, просунув руку под локоть приятеля, заставил его шагнуть вперед.

— Тогда меня придется связать по рукам и ногам.

— Ты думаешь, что умнее ребе? В старые времена все было иначе. Тогда раввин был самым уважаемым человеком в городе. Раввин считался главой всей общины. Где-то он был богат, а где-то едва сводил концы с концами, но все равно — он был за главного. Если ребе принимал решение, кто мог противиться? Никто, даже самый богатый человек в городе.

Вассерман устроился на сиденье.

— Но сейчас все не так. Сейчас у раввина куча начальников, вроде Марти Дрекслера, Стэнли Аграната или Берта Рэймонда. Он видит, что все идет не так, но продолжает работать, так как надеется, что потихоньку обретает вес. Настает время, когда он думает — так будет всегда: один год получше, другой похуже. И принимает решение. Конечно, если это раввин типа ребе Дойча…

— А что ребе Дойч? Я сторонник ребе Смолла, но считаю, что ребе Дойч хороший человек.

— Ребе Дойч — хороший американский раввин, и ведет дело лучше многих американских раввинов. Он прилично выглядит, складно говорит и не конфликтует с важными людьми. Может быть, в возрасте ребе Смолла он задавал себе те же вопросы, но решил, что не стоит ломать копья, а надо уметь уступать и жить мирно. — Вассерман помахал рукой с набрякшими венами, чтобы показать гибкость Дойча. — Но ребе Смолл другой. Вот что меня тревожит: что он решит все это бросить.

— Откуда ты все знаешь, Джейкоб? Ребе тебе признался?

— Нет, он даже не просил моего совета, но все равно я знаю. Я понял это, когда узнал, что ребе не взял денег за отпуск. Если бы он их взял, как ты скажешь, ни за что, он бы вынужден был вернуться. Если он не взял денег и не заключил контракт, значит, он не уверен в своем возвращении. Не уверен, понимаешь? А если бы был уверен, что не вернется, то уволился бы. Вот почему он нам не пишет — ведь он еще не принял решения. — Он взглянул на Беккера. — Как это выразишь на открытке?

Глава 22

Голос в трубке был таким громким, что ребе отодвинул ее от уха.

— Ребе? Шалом. Спорим, не угадаете, кто это — В. С. Маркевич, вот кто.

Ребе мысленно видел говорившего, который сиял от удовольствия, что преподнес такой сюрприз. В. С. Маркевич всегда преподносил друзьям приятные сюрпризы. В Барнардз Кроссинг он любил зайти к кому-нибудь вечером без предупреждения, и даже если видел, что люди собирались уходить, продолжал говорить так громко, что хозяйка, красившаяся в спальне, точно знала, что он говорит ее мужу, а тот, из вежливости оставаясь в комнате, нервно поправлял галстук, не глядя в зеркало. Маркевич всегда был уверен, что его рады видеть.

Обычно он говорил о себе в третьем лице, редко называя себя по имени и произнося свою длинную фамилию как можно чаще. Он не был членом совета синагоги, но без колебания выступал на собраниях общины. Он поднимался с места, — лысина сияет, рот растянут в вечной улыбке, и говорил:

— Господин председатель, В. С. Маркевич хочет выступить по поводу предложения с места.

Получив слово, он бомбардировал своих слушателей фразами типа: «В. С. Маркевич думает, что…» и «По скромному мнению В. С. Маркевича…»

— Когда вы приехали, мистер Маркевич? — спросил ребе.

— Только что. — Голос звучал удивленно, как будто для В. С. Маркевича было немыслимо приехать в Израиль и тут же не позвонить ребе.

— Вы один, мистер Маркевич? Или миссис Маркевич с вами? Вы путешествуете?

— Я здесь с Кацем, моим партнером, и мы приехали по делу, ребе. У нас запланирована уйма встреч, одна из них с министром промышленного развития, а затем мы присоединимся к группе, которая встречается с премьер-министром, но это позже. Вам это, возможно, и неинтересно. Полагаю, к этому времени вы уже встречались со всеми шишками…

— Боюсь, что нет.

— Может, мне удастся вас им представить — конечно, после всех моих встреч. Теперь вот что — у нас уже стоит такси, грузят наши вещи, и через пару минут мы выезжаем в Иерусалим. Сегодня остановимся в «Короле Давиде», а завтра утром отправимся в Хайфу. Не хотите присоединиться к нам, показать город, достопримечательности?

— Я не слишком хороший гид, но рад буду увидеть вас и показать вам с мистером Кацем, что смогу.

— Договорились, ребе.

На следующее утро они встретились в холле отеля. Маркевич с Кацем только что позавтракали, но решили выпить еще по чашке кофе, и все трое расселись вокруг стола, попивая кофе и разговаривая о Барнардз Кроссинг.

Маркевич шутя называл Джо Каца «своим молчаливым партнером», — так как все переговоры приходилось вести ему. Маркевич был большим и шумным, с широкой улыбкой, которая буквально разрезала его арбузоподобную голову пополам; Кац был маленьким озабоченным человечком с печальными глазами и застенчивой улыбкой. Пока Маркевич говорил, Кац молчал, кивая в поддержку друга, иногда морщась, когда партнер говорил не то.

Голос Маркевича был не столько громким, сколько пронзительным. Находясь в холле, он как будто обращался ко всем постояльцам отеля. Поэтому все слышали, что Мазуры разводятся, сын Джозайи Гольдфарба арестован за наркотики, Хирши продали свой компьютерный бизнес и переезжают во Флориду, сын Макса Кауфмана, Эл, занял первое место на школьной научной выставке. На Элм-стрит, напротив синагоги, установили новый светофор, и теперь детям будет легче ходить в школу. Ленни Эпштейн пожертвовал тысячу долларов в ее фонд.

Наконец ребе удалось спросить:

— А как дела у ребе Дойча?

— А, — ухмыльнулся В. С., — тут вы попали в точку. Когда вы собрались уезжать, я думал, что вы нам сплавите какого-нибудь парня из семинарии, либо шлемазля — хронического неудачника, который не способен найти работу поприличней. Но вы нашли хорошего раввина, да и жена его — мировая женщина.

— Я его не находил, — возразил ребе. — Его нашел комитет, я его никогда не встречал.

— Правда? Я думал, именно вы его нашли. Помните, я пришел на прием, а там стояли вы и Дойчи, так мирно разговаривали, ну и я подумал — впрочем, он все равно хороший человек. Когда он поднимается на кафедру… — тут В. С. выпрямился и оглядел холл, изображая ребе Дойча на кафедре, — и начинает речь таким голосом, что по спине бегут мурашки… Конечно, я не часто с ним общался, но слышал мнение других, и все поражены. Знаете, ему предложили выступить в Библиотечном комитете. Для пришлого человека… А его жена? Вы знаете, что она сестра Дэна Стедмана, комментатора с телевидения? Они вполне вписались в общество, и общество их приняло.

— Прекрасно. Так он счастлив в Барнардз Кроссинг?

— Тот же вопрос В. С. Маркевич задал ребе Дойчу в предыдущий канун Субботы во время «Oneg Shabbath»[20]. Мы стояли и пили чай, и В. С. Маркевич подошел к ребе и спросил, — тут его голос зазвучал по-деловому, — «Ребе Дойч, вы нам нравитесь, вы отлично работаете, а вам самому тут нравится?»

— И каков был ответ? — спросил ребе.

— Судите сами, каков ответ. Он ответил своим прекрасно поставленным голосом: «Мистер Маркевич, это великолепный город, к тому же мне очень удобно, что он находится недалеко от знаменитых библиотек Бостона и Кембриджа». Вы знаете, он великий ученый. Так что вы думаете, нравится ему там или нет?

Ребе улыбнулся.

— Я понимаю, мистер Маркевич.

Маркевич внезапно перешел на хриплый шепот, ни на децибел не ниже своего обычного тона.

— Говорят даже, что мы можем иметь двух раввинов, и может быть, ребе Дойч захочет остаться. Что скажете? — Он откинулся в кресле и вопросительно взглянул на ребе.

— Ну, есть проблемы…

— Именно это сказал Маркевич, когда услышал ответ. Правда, Кац? — Он снова наклонился и доверительно продолжал: — Ребе Дойч старше, он более опытный, так что не может быть ассистентом у ребе Смолла. С другой стороны, ребе Смолл первый получил эту работу, так что ему не понравится мысль играть вторую скрипку при ребе Дойче, как бы тот ни был стар и опытен.

Кац поморщился и коснулся руки партнера.

— Пожалуйста, Маркевич…

Маркевич обернулся и вытаращил глаза.

— В чем дело, Кац? — И тут же повернулся к ребе. — Я говорю, почему бы не иметь двух равноценных раввинов, особенно если у нас будут вестись две службы — одна наверху и одна внизу? И я считаю, что, когда у нас будут двухдневные праздники, они смогут по очереди проводить службу наверху, более торжественно. Для этого можно бросить монету. Что вы думаете, ребе?

Ребе Смолл поджал губы.

— Интересная мысль.

Маркевич ткнул партнера локтем.

— Видишь, Кац, ты не спрашиваешь, тебе не интересно. А ребе Смоллу интересно. Подумайте об этом, ребе. А теперь, как насчет прогулки по городу?

— Полагаю, вы сперва хотите осмотреть Стену?

— Ага, сначала Стену. У нас своя причина. — Он ухмыльнулся и подмигнул партнеру.

Они взяли такси, и все время, пока ехали, Маркевич, сидя в середине, вертелся во все стороны, чтобы ничего не пропустить.

— Смотри, Кац, там… проехали. Это было… Что там, ребе? О, взгляните на этого старого еврея с пейсами… Эй, а это араб, да? Я имею в виду, если кто носит на голове клетчатые тряпки, то это араб. Правильно?.. Эй, а это церковь…

Он продолжал так вертеться до самых Ворот Яффы, задавая вопросы и не дожидаясь ответа, указывая пальцем на что-нибудь необычное — людей, дома, вывески.

— Думаю, нам сюда, вы сможете посмотреть Старый Город, — сказал ребе.

Они пересекли площадь перед воротами и подошли к крытой улице.

Кац замешкался.

— Нужно идти туда? Это безопасно?

— Конечно, Кац. Посмотри на этих бородатых старикашек. Если они могут здесь пройти, то мы и подавно.

Они вошли. Маркевич отпускал реплики, не столько удивленные, сколько недоверчивые.

— Вообрази, Кац, это улица… У них это считается обычной улицей… Вообрази… посмотри на этих женщин с закрытыми лицами. Чего они боятся?.. Как можно так жить?.. Смотри, обувной магазин. Лучше не останавливаться, Кац, а то придется купить… эта рухлядь… кто ее покупает?.. Как они могут получать доход… Смотри, парень продает халву… Когда ты в последний раз ел халву?.. Это, полагаю, мясная лавка… Смотри, все открыто… Думаю, они никогда не слышали о дезинфекции…

Наконец они пришли к Стене, осмотрели площадь вокруг нее, и Маркевич сказал:

— Совсем другое дело. Ребе, я полагаю, вы сюда ходите каждый день?

— Ну, я здесь бываю.

— Да ну, а я думал, вы сюда ходите молиться ежедневно.

— Нет, мистер Маркевич, не думаю, что это обязательно. Молитвы у Стены не становятся сильнее.

— Может, мы пойдем туда прямо сейчас? — взмолился Кац. — Или надо купить билет, а может, внести пожертвование — там за столом сидит парень…,

— Он просто раздает бумажные ермолки тем, у кого их нет, мы можем идти и так. Это бесплатно.

— Представляешь, Кац, бесплатно. Слушайте, ребе, — Маркевич впервые понизил голос, — мы подумали, что вы прочитаете нам молитву. Особую молитву, об успехе нашего предприятия…

— Особенно о финансах, — вставил Кац.

— Да, особенно о финансах, но я имел в виду все сразу.

Ребе покачал головой.

— У нас каждый за себя, мистер Маркевич. Мы, евреи, не имеем посредника между Богом и человеком, и вы сами можете встать к Стене и сказать все, что у вас на сердце и в душе.

— Но я не знаю иврита, кроме нескольких молитв — благословений на хлеб и вино…

— Уверен, Господь вас поймет, если вы будете говорить по-английски или даже просто подумаете про себя.

— А он не будет возражать, что разговор пойдет про бизнес? Ведь на благо страны…

Ребе улыбнулся.

— Люди просят о разном, некоторые даже оставляют в Стене записки, понимаете?

— Ага. — Маркевич огляделся и, увидев, что никто за ним не следит, выдернул несколько свернутых бумажек. Он развернул одну и спросил у ребе: — О чем тут речь?

Ребе прочел: «У меня шесть дочерей, а жена ждет седьмого ребенка. Дорогой Господь, пусть это будет мальчик, чтобы он смог прочитать каддиш по мне и жене, когда мы умрем».

Маркевич развернул другую, и ребе перевел: «Моя жена больна. Она обуза себе и мне. Дорогой Господь, прими ее к себе или исцели».

Маркевич покачал головой и поцокал языком от неловкости, что влез в чужие проблемы.

— Маркевич не любопытен, ребе. Он просто хочет все понять. — Он развернул третью. — О, эта на английском, — и прочитал: «Америкэн Телефон — 52, IBM — 354, „Крайслер“ — 48, „Дженерал моторз“ — 81. Я не прошу богатства, дорогой Господь, я только хочу заработать, чтобы выкрутиться.»

Он тщательно сложил бумажки и снова вставил их в щели Стены.

— Стоит попробовать, Кац. Дай мне карандаш и бумагу.

Ребе ждал, пока они писали свои просьбы и всовывали их в щель. Потом оба встали у Стены, бормоча на иврите слова, которые знали. И хотя он стоял в стороне, до него долетел голос В. С. Маркевича, который призывал благословение на вино и хлеб, а затем произнес четыре вопроса, которые обычно задает самый младший ребенок во время Седера. После этого Маркевич помолчал с минуту, закрыв глаза и сосредоточенно хмурясь. Наконец он сказал:

— Дорогой Господь, тебя просит В. С. Маркевич, — и отступил назад.

Народ продолжал прибывать, и ребе со спутниками собирались уходить, как вдруг увидели группу американцев, таких же преуспевающих людей средних лет, как они сами; руководил ею мужчина в черной шляпе и строгом костюме. Его можно было принять за раввина.

— Разойдитесь и станьте прямо у Стены, — приказал он. — Не бойтесь, не стесняйтесь, у вас здесь столько же прав, сколько у других. Теперь все вспомним страницу шестьдесят один…

Маркевич многозначительно покосился на партнера и кивнул на молящихся американцев.

Они взяли такси до площади Сион, там прошлись по улице Бен-Егуда и Яффской дороге — деловому центру нового города. Узкие улицы и маленькие, бедные магазинчики приезжих разочаровали..

— Ну, это точно не Пятая авеню, а, Кац? — хмыкнул Маркевич.

— Это не Пятая авеню, и даже не Бойлстон-стрит илу Вашингтон-стрит, но зато здесь нужен очень небольшой капитал, чтобы начать дело.

Ребе подумал, что земляки устали, и повел их в ближайшее кафе. Они заказали кофе и стали разглядывать других посетителей, читающих журналы и газеты.

— Они приходят читать? — спросил Кац.

— Они приходят встретиться с друзьями, почитать, поговорить, нарушить монотонные будни за чашкой кофе, — объяснил ребе.

— Полагаю, они никогда не слышали о текучести клиентов, — сказал Маркевич, ставя чашку на стол. — Куда теперь, ребе?

Тот кивнул официантке, она подошла.

— Что-нибудь еще, джентльмены? Тогда за три кофе — три лиры.

— Думаю, можно взглянуть на университет, — сказал ребе, сунув руку в карман.

Маркевич удержал его.

— Нет, ребе, когда В. С. Маркевич ест, В. С. Маркевич платит. Сколько?

— Нет, мистер Маркевич, — ребе сунул монеты в руку официантки. — Вы гости, а я здешний житель.

В университете партнеры расслабились. Вот это уже что-то. До сих пор они испытывали разочарование. Старый Город был живописен, а люди — интересны, но все это уже знакомо по фильмам и открыткам, а вблизи все оказалось грязным и обшарпанным. Западная Стена — ну, это всего лишь стена, они не ощущали ее магии. И площадь Сион была старой и потрепанной, не такой, конечно, как Старый Город, но и не такой, какую они ожидали увидеть после сотен слайдов и фильмов.

Другое дело — университет! Новые современные постройки, широкие площади, открытые пространства, — вот таким должен быть город, а то и вся страна. Многие годы они покупали израильские облигации и делали взносы. Теперь наконец ясно, куда пошли деньги. Они шли, глубоко вдыхая чистый свежий воздух, как будто его испускали новые дома. Потом они остановились и потрогали каждую мемориальную доску.

— «Пожертвование семьи Айзексон из Канады… От щедрот Артура Борнштейна из Поукипси… Установлено в честь Сэди Эптакер… Комната Гарри Дж. Альтшулера… Мемориальная библиотека строительного дизайна Мориса Д. Маркуса…»

Они читали вслух и комментировали.

— Думаешь, это тот Маркус из иннгерсольских Маркусов?

— Смотри, Кац! Монтгомери Леви из Родезии, представляешь?

— Там тоже есть евреи. А вот из Дублина, Ирландия…

Позже в номере отеля за прохладительными напитками они обсуждали прошедший день.

— По правде говоря, Кац, я слегка разочарован ребе. Я думал, если он раввин, то, подходя к Стене, должен каждый раз молиться, а он был там всего несколько раз. Это здесь, в Иерусалиме, неправильно. И почему он отказался помолиться за нас? Ведь это его работа, так? По-моему, он устал быть раввином.

— Так он в отпуске, а работа раввина — это всего лишь работа. Ты едешь в отпуск — ты хочешь отдохнуть?

В. С. Маркевич покосился на партнера.

— Ты уверен, что это отпуск?

— А что же?

Маркевич понизил голос до хриплого шепота, который мог отчетливо быть слышен в коридоре.

— А может, он не собирается возвращаться? Может, думает остаться здесь, и потому отказался молиться за нас, как будто мы уже не его община. Помнишь, в кафе он настоял заплатить за всех. Когда это раввин запускал руку в карман? А помнишь, он сказал, что мы — гости страны, а он — житель?

Кац кивнул.

— Тут ты прав.

Маркевич осушил стакан и откинулся в кресле, сияя от собственной проницательности.

— Попомни мои слова, Кац, он не вернется. И еще скажу тебе: если он не вернется и ребе Дойч останется у нас, В. С. Маркевича это не заденет.

— И как все прошло? — спросила Мириам.

Ребе ответил не сразу, нахмурясь, точно стараясь подобрать слова.

— Знаешь, любопытно, — наконец сказал он, — стоит пожить здесь, не обязательно долго, и начинаешь чувствовать себя местным, по крайней мере с туристами. Они тебя поражают, ты обижаешься на их непонимание, на их покровительственный тон, на сравнения с Америкой, которые они произносят вслух и которые можно почувствовать и без слов. Обижаешься на их чувство хозяев этой страны, потому что они делали взносы…

— Ты и вправду говоришь, как местный.

— Полагаю, да. Может, я начинаю думать и чувствовать, как местный.

Мириам встала и подошла к столу, чтобы поправить книги, вазу с цветами, пепельницы. Стоя спиной к мужу, она сказала:

— Мне кажется, Дэвид, ты намекаешь, что хочешь здесь остаться.

— Я мог бы, — тихо сказал он. — По крайней мере, на какое-то время. А ты?

— Не знаю, посмотрим. Что ты будешь делать — я имею в виду работу? Здесь ты не можешь быть раввином.

— Знаю.

Она обернулась.

— Дэвид, ты устал быть раввином? Ты хочешь бросить это дело?

Он рассмеялся.

— Забавно: раввин приезжает в Святую Землю и теряет веру. Конечно, еще поступая в семинарию, я знал, что не смогу быть таким же раввином, как мой дед в маленьком российском городишке, откуда он родом, или как в ортодоксальной коммуне, где он поселился в Америке. Он был судьей, используя познания в Талмуде для разрешения всех вопросов. Так у меня не получится. Но я думал, что смогу стать раввином, как мой отец, лидер общины, который вел ее по правилам иудаизма и не позволял скатиться в окружающее романтическое христианство. Их традиционная практика — например, чтение молитв в определенное время суток, — не вязалась с современным укладом жизни, но тем они и отличались от соседей.

С тех пор как я приехал в Израиль, я стал думать, что все это — религиозные привычки диаспоры, эмигрантов. В первую же Субботу здесь я почувствовал этот дух, когда не пошел в синагогу, а затем — в нерелигиозном киббуце. Всю неделю его члены упорно работали, а в Субботу они надели чистые одежды, пировали и отдыхали, это укрепило их силы на предстоящую неделю. Я понял, что так и должно было быть. Мне кажется, здесь, на нашей родине, все религиозные привычки превратились в бессмысленный набор слов, важный для эмигрантов, но ненужный здесь. Я увидел это в любопытных глазках маленького сына Ицикаля, когда он наблюдал за моей молитвой.

Надевать черные ремешки на руку и лоб, закутываться в шаль, чтобы прочитать слова, написанные сотни лет назад, — это полезно в Америке, чтобы не забыть, что я еврей, но здесь, в Израиле, мне не нужно напоминание. В Барнардз Кроссинг моя работа — это обряды; я женю, хороню, читаю молитвы на все случаи жизни. И этого ожидали от меня Маркевич и Кац.

Сунув руки в карманы, он заходил взад-вперед.

— Но они не типичные представители общины.

— Да, они немного смешны, но их мнение не слишком отличается от мнения общины.

— Дэвид, ты принял решение? Ты точно хочешь оставить раввинство?

— Нет… не знаю, — с отчаянием сказал он, грустно глядя в пол. — Но…

— Но ты хочешь знать, как я на это посмотрю? Ну что же, я вышла за тебя замуж, когда ты еще не был раввином, и если бы тебя выгнали из семинарии, я бы не подала на развод. Но надо на что-то жить, как ты думаешь?

— О, я всегда найду работу. — Он поднял голову, и голос зазвучал бодрее. — Можно вступить в киббуц, или займусь преподаванием, или буду писать в газету. Я достаточно прилично говорю на иврите. Конечно, придется привыкнуть жить скромнее, и вместо бесплатной работы в больнице ты будешь работать за деньги…

— Это меня не беспокоит, я стану делать ту же работу. Остальные в отделении получают за нее деньги. Но пройдет время, пока я смогу работать.

— Да?

— Сегодня в больнице я отпросилась и пошла к своему врачу. — Она поколебалась. — У меня будет ребенок, Дэвид.

Глава 23

Они встретились, как обычно, в холле отеля, прежде чем пойти обедать в «Артист Клаб», и первое, что сказал Рой:

— Завтра у меня экзамен, придется уйти пораньше.

В других случаях он приводил другие доводы: утром у него ранние занятия, он устал и хочет пораньше лечь, у него вечером свидание — и Дэн был огорчен и разочарован, но не подавал виду. Он понимал, что Рою нужна полная свобода, и не хотел играть роль сурового отца. «Если мы будем друзьями, — говорил он себе, — он захочет видеть меня так же, как я его».

Дэн пытался выспросить у Роя про учебу, но безуспешно.

— Занятия, как и все занятия в Штатах. Если попадается интересный преподаватель, повезло, время летит быстрее.

Он пытался рассказать сыну о своей работе, об интервью, методах их получения, но не обнаружил интереса.

Расспрашивал Роя о его друзьях и даже предложил пригласить одного-другого на обед.

— Ну, все очень заняты…

— Не надо готовиться заранее, просто позвони мне.

— Ага, я подумаю.

Решив, что Рой мог истолковать его интерес как вмешательство, Дэн решил вести разговор о нейтральных вещах. Они молча вошли в ресторан, и только там Рой признал:

— Знаешь, здесь неплохо.

Дэн согласился, сказав, что по расположению, сервису и кухне этот ресторан превосходит в Иерусалиме многие другие.

Обсудив меню, они ели почти молча. Когда подали десерт и кофе, Рой заметил:

— Я звонил тебе прошлым вечером, сказали, что ты уехал в Тель-Авив.

— Да, я уезжал на пару дней. Боб Чизхольм устраивал вечеринку. Он — глава местного отделения «Ассошиэйтед Пресс».

Рой не слушал, но Дэн продолжал, чтобы заполнить паузу.

— Когда мы приехали, я позвонил в «Шератон» и спросил, найдется ли для меня номер. Конечно, как всегда, все было занято, но я связался с менеджером Филом Бэйлином, и тот обещал что-нибудь придумать. Так что я смог пробыть там пару дней.

— Угу.

— Вот это город! — продолжал Дэн. — Никогда не знаешь, кого встретишь. Поздно вечером, вернувшись в отель, кого, ты думаешь, я увидел? Альфреда Нордкота из Би-би-си. Два года назад я был в Лондоне, жил в его квартире, а он был в Испании.

— Ага.

— Это меня не удивило. За то время, что я шел от стойки администратора до лифта, я встретил троих знакомых. Первым был полковник Жиран, с которым я встречался в Париже шесть лет назад. Он узнал меня, подошел, и мы поболтали. А в это время к нам присоединился Боб Чизхольм — тот, кто устраивал вечеринку. Затем я пошел к лифту, жду, и вдруг слышу: «Ми-и-истер Стедман»… Оборачиваюсь — и вижу Ольгу Рипеску. Я ее тут же вспомнил: несколько лет назад я делал материал о румынском балете. Большая часть касалась прима-балерины, хореографа и менеджера, но беседовал я и с молодыми танцорами, в том числе с ней. Она приехала с балетом, теперь сама стала примой. И она меня вспомнила!

— Фантастика.

Дэн не знал, как понимать эту реплику, и предпочел пропустить ее мимо ушей.

— В американском посольстве на следующей неделе вечер, — продолжал он. — Меня пригласили, могу провести и тебя, если хочешь. Там обычно бывает много хорошеньких девочек из разных дипломатических ведомств.

— Евреек?

— В основном.

— Понятно, — кивнул Рой. — Ты хочешь, чтобы я встречался с еврейкой.

— Из того, что ты мне рассказал, следует, что это неплохая идея, — заметил отец. — Да, я хотел бы, чтобы ты встречался с еврейскими девушками и парнями.

— Так я и думал. Ты опять хочешь управлять моей жизнью, — с горечью бросил Рой.

— А для чего еще нужны отцы? — весело спросил Дэн.

— Никто не имеет права вмешиваться в чью-то жизнь. Я — личность, и имею право жить так, как хочу. Я буду сам выбирать друзей и делать то, что захочу, — с жаром заявил юноша.

— Слушай, Рой, нам обязательно каждый раз ссориться?

— Просто не пытайся руководить мной, и все будет хорошо. — Сын встал. — Ой, уже поздно, а завтра экзамен.

В номере отеля Дэн снова вспоминал весь вечер. Что такое с этой молодежью? Все, что ни скажешь, они толкуют по-своему. Как с ними говорить, чтобы они слушали и отвечали по-взрослому?

Он вспомнил строчку из письма, полученного утром от сестры из Барнардз Кроссинг: «Хотя он здесь работал больше шести лет, он никогда не был популярен в общине, разве что у молодежи до двадцати лет, а они не участвуют в выборах». И поискал в ящике стола предыдущее письмо, где она указала адрес ребе Смолла.

Глава 24

— Это книга мнений израильтян — не официальных лиц и не больших шишек, а людей с улицы: евреев, арабов, мужчин, женщин, молодых и старых, — с увлечением говорил Стедман. — Видите, ребе, когда говоришь с официальным лицом, получаешь официальное мнение, которое уже звучало в прессе. А когда говоришь с простыми людьми, видишь всю ситуацию изнутри.

— А как вы это делаете? — спросила Мириам. — Останавливаете людей на улице?

— Иногда, миссис Смолл, но я им не говорю, что беру интервью, я действую осторожнее. Вот идет человек по улице, и я спрашиваю, как пройти туда-то (а это как раз в его сторону). Обычно мне отвечают, что идут туда же, и я присоединяюсь. Мы начинаем говорить, и если становится интересно, я включаю свой магнитофон — он управляется из кармана, и люди его не замечают. А вернувшись к себе, я все помечаю, так что могу на досуге все разобрать и записать.

— Вы интервью ведете на английском или на иврите? — спросил ребе.

— На иврите, идиш, английском и даже французском. Мой идиш безупречен, французский неплох. Разговорный иврит тоже недурен, я здесь бывал уже десятки раз. Последний раз — не больше года назад. Так что все идет вполне сносно, за исключением одного случая — мне попался интеллигент, который говорил слова, которых я не знал. Но в чем преимущество магнитозаписи? В том, что я могу слушать все несколько раз и искать нужные слова в словаре.

— Но как вам удавалось сформулировать вопросы, если вы не понимали его ответов? — спросил ребе.

— О, суть я понимал, а нюансы были не столь важны. Хотите как-нибудь послушать эти пленки?

— Да, очень, — кивнул ребе, — хотя не думаю, что школьный французский сильно мне поможет.

— У меня не так много материала на французском, только из ресторана, где было много евреев-сефардов из Северной Африки. Может, пойдете со мной, если завтра утром не заняты?

— Завтра не занят.

— И вы, миссис Смолл.

— Я бы рада, но должна быть утром в больнице.

Когда наутро они встретились, Стедман сказал:

— Может, это к лучшему, что миссис Смолл не смогла пойти. Втроем трудней вести беседу.

— Возможно, вы и правы. Кстати, Мириам просила меня узнать, придете ли вы завтра к нам на ужин. И пусть ваш сын тоже приходит.

— Рой вечно занят, я вижу его раз в неделю, когда мы вместе обедаем. Я стараюсь особо не вмешиваться в его жизнь. Не уверен, что он завтра свободен, но спрошу.

— Я думал, что раз завтра Суббота, то он будет свободен. Ему понравится Субботняя еда, и я бы хотел с ним познакомиться.

— Я бы этого тоже хотел, ребе. — Дэн поколебался и решился. — Сказать по правде, я не знаю, как с ним общаться. Когда мы с его матерью развелись, ему было десять. Я имел право его навещать, но по работе слишком долго отсутствовал в Штатах. Жена не позволила наверстать упущенное время, и я ее не виню, ведь это нарушило бы его распорядок. Но теперь я его редко вижу. Я старался поддерживать связь письмами и звонками, но это не одно и то же. Я думал, что мы оба здесь одиноки и сможем узнать друг друга, но он держит дистанцию, и я не могу к нему пробиться. Иногда мне кажется, что он меня ненавидит. Если я пытаюсь интересоваться его учебой, проблемами, давать советы, он заявляет, что я вмешиваюсь в его личную жизнь.

— А может, так и есть?

— Но я — его отец.

— Биологически, — вздохнул ребе. — Сын обращается с вами, как с чужим, потому что вы чужой.

Они остановились на переходе в ожидании зеленою света. Стедман подождал, пока перейдут улицу, и лишь потом ответил:

— Но что я должен делать? Я вижу, что он делает глупости, и не должен вмешиваться? Как я понял, все его друзья по университету — арабы. Когда я предложил подружиться с еврейскими студентами, потому что его теперешние приятели глупы или опасны, он только рассердился.

— Вы так же рассердились бы на него, стань он критиковать ваших друзей.

— Это большая разница.

— На самом деле не очень большая, тем более в его глазах.

— Так какой же ответ?

— Пока никакого. А вот если вы станете думать о нем как о постороннем человеке, с которым встречаетесь, но ни во что не вмешиваетесь, то скоро можете стать друзьями.

Стедман развел руками, умоляя ребе его понять.

— Но я хочу ему помочь, подсказать, как правильно жить, направить в нужную сторону.

— Но только как друг.

Ребе видел, что Стедман разочарован и вряд ли примет его совет. Они молча прошли квартал, вдруг Стедман схватил его за руку и куда-то показал.

— А вот и ответ.

Ребе взглянул, но ничего необычного не увидел.

— Вывеска: «Торговля машинами Мевамета». Когда я только приехал, я сказал Рою, что хочу арендовать машину и поездить по стране, и пригласил его с собой выбрать. Так знаете, он очень заинтересовался этой идеей.

— Вы думаете, что, выбрав машину, решите вопрос?

— Ребе, пока вы не поймете, как юноши относятся к машинам, вы их не поймете. Остановимся на минуту? Я видел их рекламу в газете. И только узнаю, какие тут машины и цена.

Там оказался скромный гараж с несколькими разобранными машинами. В углу возле окна стоял рабочий стол, заваленный бумагами, на нем — оправленная в дерево табличка: «Торговля машинами Мевамета». К ним подошел пожилой механик с бородой.

— Мистер Мевамет?

Механик указал на табличку.

— Вам торговлю Мевамета? Это здесь. А Мевамета нет, он уже пару дней болеет.

— А разве магазин не его? С кем еще можно поговорить?

— Ни с кем. Мы к нему не имеем отношения, он просто держит здесь свой стол.

— О-о, — Стедман был разочарован.

— Вы, может, насчет машины? Покупаете, продаете?

— Хочу купить, но…

— Так сходите к нему домой, — предложил бородач. — Это очень просто. Иногда он сидит дома, даже когда здоров, и делает свое дело не хуже, чем здесь.

— Ну, я хотел посмотреть его машины…

Механик рассмеялся.

— У него нет машин, он так не работает. Вы говорите ему, что хотите купить, и он достает. Он старый дурак, но скажу вам, здорово разбирается в машинах, вы не промахнетесь.

— А почему он дурак? — спросил ребе. — Потому что хорошо умеет торговать?

— Ваш молодой друг шутник, — хмыкнул механик и продолжал: — Он безумец, у него мозги набекрень и еще есть проблемы. Но у кого их нет, особенно здесь? Возьмите его имя: Мевамет — значит «Из смерти», разве нормальный человек выберет себе такое? — Он пожал плечами. — Но он знает машины, и он честен. Если вы покупаете машину, он всегда скажет, в каком она состоянии, можете ему верить.

— Может, я ему позвоню? — задумался Дэн. — У вас есть его домашний телефон?

— У него пока нет телефона, он только переехал. В вестибюле дома есть общий телефон, прямо возле его двери, но я не знаю номера. Но ему не нужно звонить заранее, просто приходите, он будет дома.

— Но если он болен…

— Он простужен. Поверьте, он не будет против.

— Ну…

— Вот, запишите адрес: улица Мазл Тов, дом один. Это новая улица, она отходит от авеню Шалом. Вы ведь знаете, где авеню Шалом?

— Да, знаю, — кивнул Стедман.

— Итак, это новая улица рядом с авеню Шалом, квартал жилых домов. Можете зайти к нему в любой время: сегодня, завтра, послезавтра…

— Послезавтра Суббота, — улыбнулся ребе.

— И что? Для него это ничего не значит.

— Вы пойдете? — спросил ребе, когда они вышли на улицу. — Это недалеко?

— В Иерусалиме все недалеко. Не знаю, подумаю.

Глава 25

День для Мириам начался как обычно, разве что утром тошнило чуть сильнее, и в результате ее больше обычного раздражали ежедневные звуки улицы, которых она раньше не замечала: натужный рев грузовиков (их дом стоял на подъеме), служанка из дома напротив, выбивающая пыль из ковриков на перилах бамбуковой палкой (вероятно, единственный в Израиле способ чистки ковров), служанка в квартире наверху, выливающая на пол ведра воды и затем с хлюпаньем возящая по нему шваброй (определенно единственный способ мытья полов), а ее хозяйка тем временем готовила обед — главную еду дня, при этом вечно что-то рубила в деревянной миске, и каждый удар сечки передавался через миску и стол на пол, а оттуда на потолок над головой Мириам (явно единственный способ готовить еду).

В то утро ее муж решил пойти в синагогу, вместо того чтобы молиться дома, и теперь ей некому было пожаловаться, и что еще хуже, некому было собрать Джонатана в школу.

А Джонатан капризничал. Обычно он шел в школу с Шаули — мальчиком с верхнего этажа, своим лучшим другом, но тот слегка приболел, и мадам Розен не пустила его в школу. Поэтому Джонатан хотел, чтобы его проводила мама. А она отказалась, ведь пройти надо было всего квартал и никаких переходов, и в результате он пошел сам, но с капризами, а это вывело ее из себя.

К тому же она потеряла драгоценные минуты, нужные для того, чтобы доехать на автобусе до больницы и попасть на прием в женскую консультацию.

Затем позвонила Гиттель из Тель-Авива.

Гиттель звонила часто, иногда по поводу: сказать, что получила письмо от матери Мириам, продиктовать понравившийся рецепт, сообщить, что через пару часов она будет в Иерусалиме по делам и заскочит на пару минут. Но сегодня она позвонила, чтобы просто поговорить с племянницей перед началом работы. А Мириам, в отчаянии считая потерянные минуты, объяснила, что спешит в больницу и вынуждена прервать разговор. Она упомянула больницу в надежде, что для тетушки это послужит единственным оправданием того, что разговор так скоро кончится.

Но Гиттель тут же всполошилась и потребовала объяснений.

— Кто тебя лечит, Мириам? Может, я его знаю. Если что-то серьезное, я устрою, чтобы тобой занялся заведующий отделением.

Мириам и так собиралась сказать ей при встрече все, поэтому сообщила, что это визит в женскую консультацию, потому что она ждет ребенка.

— О, чудесно! Mazel tov — поздравляю! Какая удача! А когда это будет? О, Мириам, ребенок может родиться в Израиле. Если Дэвид уедет работать в Штаты, ты можешь остаться здесь и приехать в Тель-Авив с Джонатаном. Я о нем позабочусь. Здесь будет тесновато, но в Израиле всегда так. Когда Ури будет приезжать на выходные, он сможет спать на диване в гостиной, или я там устроюсь.

Когда Мириам наконец повесила трубку и побежала к остановке, автобус уже тронулся. Поскольку она опоздала, ей пришлось ждать в клинике все утро, а врач рассердился на нее за опоздание и не помог ни его английский, ни ее иврит, чтобы объяснить все события этого утра. Он был холоден и сух, и она не посмела задать все интересующие ее вопросы.

Неприятности продолжались. Обратный автобус был переполнен, и хотя она сидела, юноша, стоящий рядом, щелкал семечки и плевал шелуху ей под ноги. Это вызвало в ней отвращение, но поскольку она не была уверена в своем иврите, то не стала вступать в пререкания. На остановке он вышел, она облегченно вздохнула, но вошедший пассажир, увидев шелуху у ее ног, решил, что это ее работа, и стал ругаться.

Войдя в дом, она увидела, что муж позавтракал и ушел, оставив посуду в раковине. Вода, как назло, оставалась прохладной, хотя Мириам долго сливала ее из крана. Затем прозвенел дверной звонок и вошла Гиттель.

— О, Гиттель! — Она обняла тетку и заплакала от облегчения. А выплакавшись, спросила, как той удалось уйти с работы.

— Если социальный работник в Тель-Авиве не сумеет придумать себе дело в Иерусалиме, то ему следует искать другую работу. К тому же, если мне пишет сестра и спрашивает, что я сделала, когда узнала о беременности ее дочери, я что, должна ответить, что не смогла выбраться?

Она выслушала рассказ племянницы об утренних злоключениях. Убедившись, что Гиттель — слушательница благодарная, Мириам продолжала рассказывать обо всем, что досаждало ей с самого приезда — о трудностях с языком, проблемах с ведением хозяйства и даже о том, как ей не понравилась перемена отношения мужа к своей работе.

Гиттель подняла руку.

— Я могу понять желание Дэвида оставить раввинство, это не занятие для современного мужчины. И приветствую его желание поселиться здесь. Но ты ждешь ребенка, и надо смотреть на вещи трезво. Твоей матери здесь нет, я возьму ее функции на себя и дам тебе совет. Встает вопрос о заработке. Твой муж не может просто уйти с работы, он должен все обдумать и подготовить. Даже если он завтра найдет здесь работу, вам все равно придется уехать в Штаты, чтобы устроить все дела. Я очень хочу, чтобы вы остались здесь, но боюсь за твою поездку. Мужьям нельзя доверять ни отправку мебели, ни сдачу дома, особенно если мужья — раввины.

Она усадила племянницу в кресло, подставила ей под ноги скамеечку, сама взяла стул и села напротив.

— Итак, будем смотреть практично. Сначала обсудим лично твой вопрос. Ты на первых месяцах, и тебе нужен покой, отдых, свобода от страхов и сомнений. Тебе не надо делать анализы и рентген, тебе не нужен специалист, который думает о тебе лишь как о строчке в истории болезни. Нужен хороший семейный врач, который может посидеть с тобой, ответить на любые вопросы и рассказать, чего тебе ждать в будущем.

— Прекрасно, Гиттель, но где я его найду? Ты кого-нибудь знаешь?

— В Тель-Авиве таких десятки, но в Иерусалиме… Подожди минутку… У меня есть подруга Сара Адуми, а у нее — врач, доктор Бен Ами, это настоящий доктор с бывшего времени. Он никогда не спешит, когда приходит на осмотр, а потом всегда остается на чашечку чая. Ему это тоже полезно, он вроде вдовец или холостяк. Дай мою записную книжку… А, вот он. Доктор Бенджамин Ами, авеню Шалом, 147. Я ему позвоню.

— Может, мне сперва поговорить с Дэвидом? — усомнилась Мириам.

— Что мужья в этом понимают, особенно раввины?.. Доктор Бен Ами? Я близкий друг Сары Адуми и хотела бы договориться о вашей встрече с моей племянницей… Можете ее принять? Отлично, я ее сейчас привезу.

Глава 26

Иерусалимское кафе в Старом Городе находится недалеко от Дамаскских ворот. Каждый день через них проходят тысячи туристов, но внутрь заходят немногие. Туда может заглянуть парочка, пытающаяся спрятаться от палящего солнца и отдохнуть за чашкой кофе или стаканом апельсинового сока, но может и передумать. Это место не для туристов.

Радио орет на полную мощность, без конца передавая меланхоличную арабскую музыку в минорном ключе. В неверном свете виден бильярдный стол, за которым обычно играют молодые арабы, сопровождая каждый удар бурными выкриками.

В остальной части комнаты расставлены простые деревянные столы, где посетители пили кофе или играли в карты. С другой стороны виднелась касса. Кассир спрашивал у клиента, что тот заказывал, подсчитывал на бумаге сумму, клал деньги в ящик стола и отсчитывал сдачу из столбиков монет на столе. Он считался уважаемым человеком, потому что имел дело с деньгами, быстро считал и к тому же был владельцем заведения. Рядом с его столом в раковине мыл грязную посуду сын хозяина, он же официант.

Если в кафе все же заходила пара туристов, официант вежливо принимал заказ, обслуживал и больше не обращал на них внимания. Другие посетители также их игнорировали, даже не смотрели в ту сторону. На Абдула, который сидел за своим кофе с раскрытой книгой, тоже не обращали внимания — он был не из их числа. Его одежда, книга — все говорило о том, что он имел более высокий статус, возможно, был студентом. Он сидел там уже двадцать минут и пил вторую чашку кофе, когда вошел Махмуд. Он не поздоровался с Абдулом, а прошел к бильярдному столу и какое-то время наблюдал за игрой, затем подошел к столу с картами и по-приятельски заговорил с игроками. Потом взял табуретку, подошел к столу Абдула и сел рядом.

Абдул продолжал читать, но Махмуд кивком подозвал официанта и заказал кофе.

Когда официант принес заказ и удалился к раковине, Махмуд сказал:

— Мы узнали, где он живет, но Лейла считает, нужно подождать.

Абдул пожал плечами.

— Все просто, как дважды два, — Махмуд щелкнул пальцами. — Район новый, дом тоже. Он живет в первом этаже, в квартире, выходящей на авеню Шалом, но вход в конце дома, с тротуара. И по другую сторону улицы нет домов.

— И что?

— И то: Лейла считает, все слишком просто. Может, это ловушка.

— Женщины! — презрительно хмыкнул Абдул. — Вечно они паникуют!

— Нет, Абдул, Лейла не такая, у нее голова на плечах. И она не хуже любого мужчины в нашей организации. Но она узнала, что в Тель-Авиве он жил на верхнем этаже, хотя его жена болела и не могла подниматься по лестнице. Почему же здесь выбрал первый?

— Потому что его жена больна и не может подниматься по лестнице. Ты сам это только что сказал, — заметил Абдул. — К тому же в Иерусалиме трудно найти квартиру.

— Но если его сюда вызвали, разве правительство не могло позаботиться о квартире?

— Правительство иногда не заботится о квартирах даже для больших людей — своих министров. Поверь мне, из-за него затрудняться не станут. Если Лейлу беспокоит только это, она просто паникерша. Свяжись со Швейцарцем, чтобы подготовил и проверил устройство. В прошлый раз оно сработало раньше, чем нужно.

— Между двумя въездами есть место, где он ставит машину, — заметил Махмуд. — Он выезжает на тротуар и паркуется между двумя зданиями. Швейцарец может сделать штуку, которую мы прикрепим к его машине…

— Идея Лейлы? — презрительно спросил Абдул. — Прекрасно! Поздно ночью будет прекрасно слышно, как открывают и закрывают капот. Нет, лучше всего обычная машинка. Ее можно установить и днем, а когда мы будем идти по улице, никто не подумает остановить нас и спросить, что мы тут делаем.

— Хорошо, я скажу Швейцарцу. — Махмуд допил свой кофе, Абдул вернулся к книге, но Махмуд продолжил: — Лейла спрашивает, что это за американец, с которым ты так дружишь.

Абдул закрыл книгу и впервые повернулся к приятелю.

— Так Лейла думает, что может мне указывать, с кем дружить? А она одобряет мою дружбу с тобой?

— Нет, но — американец и еврей?

— У меня насчет него есть план.

— Она думает, может, у него план насчет тебя.

— У Роя? — Абдул рассмеялся. — Она думает, Рой со мной играет?

— Однажды она видела его в ресторане с пожилым мужчиной. Они молча ели и просидели там, пока все не ушли. Сидели, пили кофе и молчали. Подозрительно.

— Скажи Лейле, чтобы перестала повсюду видеть агентов. Это был его отец.

— Нет, Абдул, она вернулась туда через несколько минут — сказала официанту, что забыла шарф на стуле, — и они ссорились. Твой молодой друг грубо говорил с пожилым. Ни один сын так не разговаривает с отцом.

Абдул улыбнулся.

— Ты не знаешь американцев.

Глава 27

Ребе встретился со Стедманом в «Царе Давиде», и тот так крепко пожал ему руку, будто они были друзьями и не виделись сто лет.

— Не могу передать, как я рад, что вы согласились прийти, ребе. Я позвонил вам в каком-то порыве. А если бы подумал, то не сделал бы этого из-за Субботы.

— Я полагал, вы хотите, чтобы я пришел. К тому же теперь я справляю Субботу иначе и даже не всегда хожу в синагогу.

— Правда?

— Я иду туда, когда мне этого хочется. В Америке это стало привычкой, а этого я не хотел.

— Это снова станет привычкой, когда вы вернетесь, так?

— Если я вернусь.

Стедман подождал продолжения, и не дождавшись, решил не давить.

— Рой придет прямо в автомагазин, — сказал он, когда они зашагали в ту сторону. — Я подумал, это хорошая возможность вам познакомиться. Я ему позвонил, рассказал о нашем визите в гараж и о том, что собираюсь зайти к Мевамету. Он явно заинтересовался и предложил пойти сегодня, а я согласился, потому что не хотел его разочаровывать. Знаете, если бы я сказал, что сегодня Суббота и мы пойдем на следующей неделе, он мог подумать, что я хочу от него отделаться. Уверен, в этом ключ к нашей проблеме.

— Вы хотите купить его дружбу?

— Нет, конечно, нет. Но пока он в университете, как я могу с ним встретиться? Разве что пообедать вместе раз-другой? А ему обычно рано вставать. Но если у меня будет машина, он возьмет несколько выходных, и мы поедем в Галилею или в Негев, будем много общаться друг с другом. Я знаю здесь по всей стране немало людей, он сможет познакомиться с израильтянами, узнать, что они думают. И тогда, вернувшись в университет, станет иначе смотреть на многие вещи…

Ребе увидел табличку с названием улицы.

— Вот и авеню Шалом.

— Хорошо. Мы встречаемся с ним в начале квартала, это еще далеко. Скажите, вы разбираетесь в машинах?

— Я вожу их, и только.

— Тогда, если не возражаете, я скажу, что мы с вами договаривались раньше, и вы просто согласились присоединиться.

— Хорошо.

Когда они пришли, Рой уже рассматривал вывеску перед новым зданием. Огромная, изрядно потрепанная непогодой вывеска гласила, что «Строительная компания Резника» планирует построить большой жилой комплекс с центральным отоплением, газом, радио- и телеантеннами, встроенными шкафами, и все это — на целый квартал. В углу вывески был прилеплен чертеж, на нем — семь выходов на улицу Кол Тов и столько же на улицу Мазл Тов, а два ряда домов замыкали приличное пространство, засаженное деревьями и кустарником и испещренное пешеходными дорожками и террасами. По нарисованным дорожкам шагали маленькие фигурки. Все это должно быть готово в 1971 году, гласила старая надпись, но поверх нее значилось: готово к заселению.

Ребе огляделся и увидел пустырь, заваленный камнями и щебенкой, с редкими прядками травы и засохшими кустами. Из деревьев там росли лишь низкие оливы с узловатыми выкрученными ветвями. За домом виднелся такой же пустырь, но более жизнерадостный из-за бедуина, который сидел на камне и что-то ел, пока маленькое стадо коз доедало скудные клочки травы.

Улица Мазл Тов, как и параллельная ей Кол Тов, была даже не замощена, а покрыта желтой иерусалимской пылью.

— Нам какой номер — первый? Это в том конце, — сказал Рой. — Здесь номер тринадцать.

Они зашагали по Мазл Тов, перепрыгивая с кочки на кочку, пока не допрыгали до тротуара и к дверям дома.

— Не похоже, чтобы здесь кто-то жил, — заметил Рой.

— На почтовом ящике есть карточка с фамилией, — возразил его отец. — Нам сюда.

Он постучал в дверь, изнутри донесся хриплый голос:

— Открыто, входите.

В большой пустой комнате было несколько складных стульев и ничего больше — ни столов, ни ковров, ни занавесок, ни ламп. Одинокая фигура посередине не пошевелилась, но кивнула, предлагая присесть.

Маленький худой человечек, почти совсем лысый, был одет в пижаму и халат. На виске билась голубая жилка, одну щеку периодически подергивал тик, но он умудрялся скорчить гримасу и остановить его, поджав уголок рта.

— Это вы вчера справлялись обо мне в магазине? — говорил он на гортанном иврите.

— Да, мы, — кивнул Дэн. — Меня зовут Стедман, а это мой сын. Мой друг Смолл. — Природный такт помешал ему сказать, что тот раввин.

На уровне плеча к стене была прикреплена мраморная полка — что-то вроде каминной доски, там стояли бутылка и бокалы. Мевамет налил себе и вопросительно взглянул на гостей.

— Немного бренди? Боюсь, это все, что я могу предложить. — Когда они отказались, он продолжал: — Я немного простыл, а это помогает. — И правда, голос его срывался на хрип, он часто кашлял.

— Видно, сильно простудились, — заметил Дэн.

— Да, моя соседка напротив тоже больна, так она порекомендовала мне своего врача. Он был в моем списке Kupat Cholim[21], так что я позвонил ему, и он сказал, что придет сегодня, завтра или послезавтра. В этой стране надо выучиться терпению. Еще месяц назад, до переезда сюда, я заказал мебель, коврики, диван и стулья. Хорошо, если их доставят в следующем месяце. Эти стулья, кровать и кухонный стол я привез со старой квартиры. Но вам это неинтересно, вы хотите машину. Расскажите, что именно вы хотите, какими деньгами располагаете, и я вам ее достану. — Он перешел с иврита на идиш, а когда говорил о машинах — на плохой английский, стараясь, чтобы они понимали каждое слово, и придерживался этого правила весь разговор: иврит для общих вопросов, идиш для личных и английский для дела.

— У вас в самом деле нет в наличии машин?

— Нет, я брокер. Вы хотите купить квартиру или дом — вы идете к брокеру. Вы же не ждете, что он — владелец квартиры, то же самое с акциями и ценными бумагами. И с машинами. Человек приезжает в страну на год, например профессор университета. Потом у него в семье кто-нибудь умирает, и он должен мчаться назад в Англию или Штаты. Он не знает, когда вернется, поэтому решает продать машину. Если он идет к второсортному дилеру, то получает часть стоимости. Если даст объявление в газету, будет долго ждать. Но если он приходит ко мне, я могу продать товар за день-два и по лучшей цене, хотя и не так дорого, как ему хотелось бы. Как я это делаю? Меня здесь знают. Один скажет другому, и ко мне пойдут люди — те, кто хочет купить, и те, кто хочет продать, их просто надо свести вместе.

— И много вас таких занимается подержанными машинами? — спросил Рой.

— Не знаю про других, молодой человек, а если бы и знал, не сказал бы. Вы бы так же поступили! И не всегда это подержанные машины. Вы удивитесь, если узнаете, сколько машин продает торговец новыми автомобилями с изрядной скидкой, причем тихо и незаметно. И скидка зависит от многого. Об этом я тоже знаю.

— Вы планируете заняться новыми машинами? — с энтузиазмом спросил Рой.

— Не сейчас. Когда вам нужна машина и сколько вы можете потратить? Какая модель вас интересует?

Они заговорили о машинах; говорили в основном Рой и Мевамет, Дэн только иногда вставлял реплики. Они обсудили сравнительные достоинства «фиата» и «пежо», «рено» и «фольксвагена», их мощность и расход горючего, цены и уступки при продаже. Наконец Мевамет сказал:

— Думаю, я знаю, что вам нужно, есть у меня такая машина. Приходите сегодня в семь, я вам кое-что найду.

— Почему вы так уверены? — поинтересовался Дэн.

— Покрутитесь в этом бизнесе с мое, друг мой, и научитесь понимать своих клиентов, — ухмыльнулся торговец.

— А у вас когда-нибудь была машина? — спросил ребе, заинтересовавшись этим странным человеком и его странной манерой говорить. — Или вы и начинали брокером?

Мевамет поморщился.

— Я приехал в страну без гроша, друзей и родственников, кто бы мне помог? На мне была только моя одежда — одна рвань. Но в машинах я разбирался, точнее, в моторах. Так что будь я здоров, мог бы стать автомехаником. Но я больной человек, чудом избежавший смерти…

— Что вы имеете в виду? Ваше имя?

— Вот именно. Мевамет значит «из смерти». Здешним властям нравится, если вы меняете имя на еврейское. Платите лиру, заполняете бланк — и все. Так почему я должен продолжать носить имя, которым назвал моего дедушку или прадедушку какой-нибудь казак, когда за лиру могу сменить его на более приличное. Я восстал из мертвых и назвал себя Меваметом, — он хрипло расхохотался, довольный произведенным эффектом.

— Вы хотите сказать, что тяжело болели? — не отставал ребе.

— Нет, я хочу сказать, что русские — пусть солнце перестанет для них светить — оставили меня умирать. То, что искра в конце концов не затухла, оказалось мелкой деталью, которую они просмотрели. У русских — пусть у них рождаются только девочки — национальная черта: упускать мелкие детали. Их приборы часто не работают, потому что они не заботятся о мелких деталях вроде топлива или крошечных частях механизма, которые просто вылетают. Они говорят: это всего лишь мелочь для такой большой машины. Официально я был мертв.

— Это было во время войны? — спросил Стедман.

— Второй мировой. Я оказался не в нужном месте и не в нужное время и попал в концлагерь. Все остальные в лагере были поляки и русские, и я один — еврей.

Его голос внезапно сделался сухим и официальным, как у профессора на лекции. Он заговорил на идиш.

— Немцы очень педантичны. Когда они нас истребляли, то делали это очень педантично. Но русские не таковы. По большей части их жестокость исходит из их небрежности. Они забывают мелкие детали вроде еды, одежды и жилья, необходимых в русскую зиму.

— Я был образованным человеком, а таких там оказалось немного. По профессии я инженер-механик, тем не менее меня поставили на грубую работу на улице. В первый месяц я потерял пятьдесят фунтов. Меня поддерживала только мысль, что скоро нас посетит местный врач. Он осмотрел нас и решил, что мы способны выполнять различные работы снаружи, внутри и даже в лесу. И он был еврей.

Мевамет откинул голову и закрыл глаза.

— Вижу его как сейчас: доктор Разников из Пинска, ученый и партиец, новое поколение евреев в социалистическом раю. Не поверите, сколько мне стоило увидеться с ним, но мне это удалось, и я сказал ему, что тоже еврей, и что если буду продолжать работать на морозе, то через месяц сдохну. Я болел, у меня была лихорадка, а на ногах — последние куски моего пальто. Он не ответил, только взглянул на меня, и я ушел. Я и не ждал ответа, но он запомнил мое лицо. Для него было слишком опасно отвечать.

— На следующий день нас всех построили, и он прошелся вдоль шеренги, приложив руку ко лбу одного, посмотрев язык другого и послушав пульс третьего. Это называлось медицинским обследованием. У помощника был список, он прочитал фамилии и записал против каждой рекомендации. Затем врач подошел ко мне, осмотрел с ног до головы и сказал помощнику: «В лесную команду».

— Лесная команда занималась тем, что расчищала просеки, валила деревья, корчевала кусты и складывала бревна. Дисциплина там была жесткой, ведь заключенные могли сбежать; работали маленькими группами в строго определенных местах. Шаг за черту — расстрел. Нас выводили на работу до рассвета, а уводили в лагерь после заката. Каждого, кто не мог приспособиться к режиму, избивали, а то и убивали. Ежедневно с работы возвращалось меньше народу, чем уходило туда.

— Я продержался три дня, а на четвертый, когда нас вели назад, поскользнулся и упал. Выпал снег, а мы шли против ветра. Конвойный пнул меня и приказал встать, я старался, но смог только подняться на колени. Другой конвойный крикнул моему, чтобы тот поторапливался. Он снова приказал мне встать, а когда я не смог, он наставил на меня винтовку. Старший снова крикнул, и мой нажал на спуск так же легко, как если бы я был зайцем, скачущим по полю.

— Он в вас попал?

— Попал, и, кажется, даже не удостоил меня взглядом. Если выстрел не оказался бы смертельным, меня съели бы волки или я просто бы замерз. Он должен был доложить в лагере о случившемся, и на следующий день за мной пришла бы похоронная команда. Любопытно, что моей последней мыслью перед тем, как потерять сознание, было: сочтет ли доктор Разников меня все еще пригодным к лесным работам?

— Но вы явно не умерли, — заметил Стедман.

— Возможно, холод остановил кровь. По крайней мере, меня нашла старая крестьянка, собиравшая хворост. Она меня прятала и кормила, пока я не смог передвигаться. Пока я сюда добрался, прошло больше года, и поверьте, я часто жалел, что тот выстрел не стал роковым.

— Тогда здесь, должно быть, для вас сущий рай, — предположил Стедман.

Лицо Мевамета искривилось в ужасной гримасе смеха.

— Побывав на том свете, мой друг, вы просто живете день за днем, — его тон внезапно стал резким и деловым, и он перешел на английский. — Приходите ко мне сегодня вечером в семь, у меня, возможно, будет для вас машина. Не пропустите хорошую покупку, она может уйти.

На улице Рой спросил:

— Что это была за длинная история на идиш? Он рассказывал о своей жизни?

— Нет, о своей смерти, — ответил ребе.

— Да ну? — Он увидел, что ребе улыбается, и подумал, что тот шутит. Рой не знал, как ответить, и повернулся к отцу. — Слушай, мне надо идти. Встречаемся вечером там же?

— Но я не собираюсь вечером туда идти, — сказал Стедман.

— Но, пап…

— Если я приду, — продолжал старший Стедман, — он увидит, что мы заинтересовались, и заломит втридорога.

— Но…

— Он знает, где меня найти. Если он что-то подберет, позвонит.

Видя, что Рой разочарован, ребе вступил в разговор.

— Твой отец придет на праздничный ужин в пятницу вечером, — сказал он. — Мы с миссис Смолл будем очень рады видеть и тебя, Рой.

— Что ж, спасибо, думаю, что приду, — ответил юноша.

Когда он ушел, они продолжали шагать, пока ребе не заметил:

— Хорошенькую историю рассказал нам Мевамет.

— Именно, — поддержал Дэн, — и я все записал на пленку.

— Все записали? Так вы шли туда совсем не с целью купить машину?

— Нет, я хотел ее купить, но подумал, что стоит записать разговор. Если он мухлюет с машинами, скажем, продает краденые, запись покажет, что я тут ни при чем.

Ребе кивнул. Они шли молча, затем он сказал:

— История занятная, но, судя по его имени, может оказаться правдой.

— О, в этом я уверен, но она не слишком необычная, ребе. Здесь в Израиле у всех есть истории. Кто-то сбежал от нацистов, кто-то — от арабов. Практически все остались в живых только чудом. Чудеса — это часть здешней атмосферы.

Глава 28

Доктор Бен Ами — большой, грузный, похожий на медведя, остановил свой «фольксваген» у тротуара, вылез из-за руля, привычным движением прихватив врачебную сумку, и вдруг осознал, что в квартире Адуми не горит свет. Он на мгновение остановился, затем прошел несколько шагов по улице Кол Тов, чтобы проверить стоянку между домами 2 и 4, где Авнер Адуми обычно оставлял машину. Машины не было. Доктор решил, что его пациентка, Сара Адуми, дома, просто задремала, а муж еще не вернулся.

Он мог бы позвонить и разбудить ее; в конце концов, его ждали. Вероятно, она вообще не спала, а просто отдыхала. С другой стороны, неудобно наносить визит в отсутствие мужа. Было уже почти семь, скоро должен вернуться Авнер. Лучше подождать.

Затем он вспомнил о другом пациенте, некоем Мевамете, которого никогда не видел, но который жил рядом, на улице Мазл Тов, дом один. Вероятно, тот просто простыл, так он понял по телефону. Аспирин, покой и микстура от кашля. Через десять — пятнадцать минут он освободится, к тому времени Адуми уже будет дома. Приятно будет закончить обход в семье друзей и расслабиться за чашкой чая.

— Авнер?.. Это Бен Ами… Я возле вашего дома… Нет, Сару я еще не смотрел. В доме темно, полагаю, она заснула… Нет, я хочу подождать вашего возвращения, нужно сказать вам кое-что важное… Нет, не по телефону. Когда вы вернетесь?.. Через полчаса? Хорошо… Нет, все в порядке, у меня пациент по соседству, я зайду к нему.

Рой Стедман остановился на углу авеню Шалом и улицы Мазл Тов и взглянул на часы. Почти семь.

Вечер был хмурым и дождливым. Рой поднял воротник пальто и пошел к дому Мевамета. Там не было никакой машины, ни новой, ни старой. Часы все еще показывали без чего-то семь, и он решил подождать.

В четверть восьмого машина по-прежнему не появилась, теперь Рой был уверен, что и не появится.

Он перешел улицу и собрался позвонить, но увидел, как из дома выходит мужчина, тщательно закрыв за собой дверь. Тот изумленно уставился на Роя.

Рой заметил черную сумку.

— Вы врач? Я пришел к мистеру Мевамету.

— Все правильно, я его врач. Мистер Мевамет болен, он в постели, не советую его беспокоить. Я сделал ему укол.

— Тогда я зайду завтра утром.

— Да, пожалуй.

— Я пойду. Э-э… спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Рой зашагал по улице, обернулся и увидел, что доктор смотрит ему вслед. На полпути он опять обернулся, доктора уже не было. Рой остановился, хмыкнул и ускорил шаг.

Глава 29

Взрыв не был громким, и повреждений оказалось немного: всего лишь дыра в стене квартиры Мевамета и несколько выбитых стекол. Но в отличие от взрыва, в котором погиб профессор Карми, здесь собралась целая толпа, привлеченная грохотом и воем пожарных машин, а полиция оцепила территорию.

И реакция на смерть старика отличалась от реакции на гибель профессора. После смерти Карми в газетах мелькали рассуждения на тему, почему выбрали именно эту жертву. Через несколько дней выяснилось, что он занимался разработкой важного сельскохозяйственного проекта, который мог привести к повышению урожая. Газеты не уточняли, чем именно он занимался; одни считали, что это новые удобрения, другие — что с помощью подземных вод можно будет оросить тысячи акров заброшенных земель. В любом случае было объявлено, что смерть великого ученого нанесла удар по Израилю.

Но Мевамет не был важной персоной и не мог ни навредить, ни помочь Израилю. Это возмущало: взрыв привел к бессмысленным и ненужным жертвам.

Были и другие мнения, опиравшиеся на заявление доктора Бен Ами, посетившего Мевамета незадолго до взрыва. Оно широко цитировалось в прессе:

«Мевамет был моим новым пациентом, он выбрал меня из списка Kupat Holim, так как я жил по соседству. Несмотря на то что была Суббота, день у меня был расписан целиком. Болезнь скидок на праздник не дает, сами понимаете. Но я смог зайти к нему, так как у меня был вызов по-соседству, а пришел я рано. Хорошо, что я вообще к нему попал. Я оказался у него около семи: позвонил в дверь, он пригласил войти. Старик сильно простудился и кашлял, не спал несколько ночей. Я дал ему микстуры для горла и сделал укол снотворного. Потом проследил, чтобы он лег в постель, погасил свет и ушел, надеясь навестить его назавтра. Видимо, он не сразу заснул, а встал выпить бренди, что стоял на полке в гостиной. Если бы не это, он остался бы жив, я уверен, ведь главная сила взрыва пришлась на гостиную, а окно спальни даже не разбилось».

— Представьте: он вызывает врача, получает лекарства, врач даже укладывает его в постель. Поверьте, мой врач так бы не поступил. Он просто смотрит и выписывает рецепт. Вы хотите поговорить и задать вопросы? Он слишком занят. Пять минут — это его предел. А если нужно выписать рецепт в Субботу или в любой вечер после семи — это не его дело. Итак, бедняга идет пропустить глоточек — и бац!

— Откуда известно, что он пошел за выпивкой?

— Это было в газетах, я читал в «Маарив». Когда его нашли, он держал в руке бутылку. Говорят, сила взрыва сбила его с ног прямо на мраморную полку. Поэтому он наверняка там стоял.

Минута сомнения, потом момент тишины: все думают о трагедии человеческого естества.

С другой стороны, в некоторых кафе Восточного Иерусалима, где собираются молодые арабы, чтобы выпить кофе, поиграть в карты и поговорить о политике, и где сообщение о любой промашке израильтян принималось с восторгом, ходила такая шутка: имя жертвы должно было быть Лавамет, а не Мевамет — то есть «к смерти», а не «из смерти».

Конечно, все террористы тут же заявили о своей причастности. Группа «Аль Фатах», находящаяся в Иордании, заявила: «Наши храбрые воины показали, что могут проникать в самый центр оплота евреев и что ни один еврей, живущий в Палестине, не находится в безопасности. Не будет им покоя, пока ООН не примет резолюцию и Палестина не добьется справедливости».

Партия «Интеллигенция за независимость арабов», базирующаяся в Ливане, отметила, что израильское правительство снова применило старый трюк для завоевания всемирного сочувствия и объявило жертву невинным жителем. Хорошо известно, что Мевамет сотрудничал с Моссадом и за несколько дней до этого был в Цюрихе с секретной миссией.

Сирийский «Палестинский комитет» пояснял, что в доме номер 1 по улице Мазл Тов располагался штаб израильской армии — электронный мозг, который был уничтожен храбрыми воинами, а гибель Мевамета — простая случайность.

Каирская «Аль Ахрам» утверждала, что правительство Израиля скрывало истинные сведения о взрыве. Цитировалось высказывание лидера «Организации освобождения Палестины» о том, что в это время в доме 1 по улице Мазл Тов проходило тайное собрание, на котором присутствовали высшие военные чины Израиля, и что число жертв могло достигать пятидесяти.

Англо-арабская «Лига дружбы» в информационном бюллетене предположила, что бомба, очевидно, была подложена самими израильтянами, чтобы вызвать сочувствие общественности, как они это делали в случаях взрывов в самолетах, обвиняя при этом арабов.

Ребе узнал новости из последних известий по радио. Вначале был шок от того, что погиб человек, с которым он только что виделся и говорил; затем шок сменился сожалением, что он сам ничего поделать не мог. Он позвонил Стедману.

— Да, я слышал еще раньше. Ужасно!

— Думаю, нам следует пойти в полицию, — сказал ребе.

— В полицию? Зачем? Что мы можем им сказать, ребе?

— Скажем о том, что он рассказал нам. Вы передадите им пленки. Насчет его врага…

— Простите, ребе, но вы говорите не о том. Если бы убили этого, как его, Разникова, то история Мевамета могла бы их заинтересовать. Но погиб сам Мевамет.

— И все же им следует знать.

— Поверьте, они знают, а если нет, то скоро узнают. Они справятся в магазине, где у него был стол и…

— Откуда вы знаете, что он и там все рассказал?

— Полно, — буркнул Дэн, — вы слышали механика, он называл Мевамета дураком, верно? Вряд ли мы, люди ему совершенно незнакомые, первые узнали его историю. Если уж он нам все рассказал, наверняка находились и другие.

Ребе сомневался.

— Но все же, я думаю… думаю, нам стоит…

— Ребе, — уверенно заявил Стедман, — я много путешествовал по разным странам и усвоил такое правило: по возможности не связывайтесь с полицией. Вы думаете, что в Израиле все иначе, но поверьте — полиция всюду одинакова. Мы ничего не можем им сказать, кроме того, что видели его в то утро накануне взрыва. После нас могли быть еще посетители. Доктор виделся с ним как раз перед взрывом.

— Все равно, давайте как-нибудь утром встретимся…

— Извините, ребе, но завтра утром я рано уезжаю в Хайфу и вернусь через несколько дней. Поговорим потом.

Ребе в смятении повесил трубку. Все, что сказал Стедман, было правдой, но он непременно хотел пойти в полицию. Однако одному идти было нельзя, возник бы вопрос: почему не пришел Стедман? А вовлекать того в историю ребе не хотел.

Глава 30

— Эй, откуда этот загар, В. С.? Вы были во Флориде или купили кварцевую лампу?

— Флорида? Нет, мы с Кацем были в Израиле.

— Израиль? Не шутите? Эй, ребята, В. С. был в Израиле. Когда вернулись?

— Позавчера. Мы ездили на десять дней, по делу.

В воскресное утро мужская часть общины собралась на завтрак, и люди продолжали прибывать, а члены комитета накрыли круглый стол, покрыли его скатертью и расставили серебряную посуду — совсем не как у женщин, где все готовилось накануне.

Все столпились вокруг Маркевича.

— Как там, В. С.?

— Как погода?

— Арабы в вас стреляли, В. С.?

— Вы открываете филиал в Израиле, В. С.? Станете теперь международным финансовым гигантом?

— Скажите, люди там напуганы?

— Напуганы? — возмутился В. С. Маркевич. — Вот что я скажу: там можно гулять в любом городе днем и ночью. Мы с Кацем гуляли в полночь по темным улицам, и никто ничего не сделал.

— Вам удалось все посмотреть? Куда вы ездили?

— Ну, большую часть времени провели с парнями из Министерства промышленного развития. Они все нам показали и познакомили с большими боссами из правительства. Путешествие удалось на славу.

— А в Иерусалиме были? Виделись с ребе?

— Ага, — кивнул В. С., — виделись и провели вместе целый день. Он повозил нас по городу.

— Он показал гробницу царя Давида?

— А как насчет окон Шагала? Это первое, что я увидел, когда там был.

— Вы посетили хадасский госпиталь, правда?

— Надеюсь, видели «Меа Шеарим»?

— Когда мы там были, больше всего нас поразил «Яд Вашем». Вы туда ездили?

Маркевич, широко улыбаясь, вертелся от одного собеседника к другому и наконец поднял обе руки, словно сдаваясь.

— По правде сказать, ребята, у нас не было случая все это видеть. Как я сказал, водил нас ребе, он предложил пойти к Стене, что мы и сделали. Потом показал Старый Город, без чего можно было обойтись. То есть, на мой взгляд, это просто куча вонючих закоулков. А потом мы пошли в университет, это заняло целый день. Скажу вам, — он перешел на громкий шепот, — у меня сложилось впечатление, что ребе не знал и половины мест, о которых вы спросили.

— Да ну? Я думал, что он узнает все углы и закоулки.

Маркевич пожал плечами.

— Мы тоже так думали, потому ему и позвонили. Считали, он нам все покажет.

— Может, у него просто не было времени, он, наверное, сидит все дни в библиотеке…

— Шутите? — возмутился Маркевич. — Когда мы туда пришли, он заявил, что побывал там всего пару раз.

— Так что он там делает?

— Как мы поняли, просто отдыхает, гуляет, сидит в кафе — вот что.

— Я знаю, что он не такой уж энергичный человек, но чтобы в Иерусалиме… Скажи, а насчет возвращения он не заикался?

Маркевич медленно покачал головой.

— Ни слова. И это странно. То есть я ждал, что он при расставании скажет что-то типа: «До встречи в Барнардз Кроссинг», но — ни слова.

— К чему ты клонишь, В. С.?

— Об этом я говорил на прошлом собрании — чтобы иметь двух раввинов. Ну вот, я ему про это намекнул.

— Не может быть, В. С.!

— Может. Вы знаете мой девиз: не спросишь — не узнаешь. А почему бы нет? Может, я и не член правления, но я член общины и плачу взносы.

— Хорошо, ты его спросил — и что?

— Ничего! — торжествующе ответил Маркевич. — Он не обрадовался и не огорчился, просто вежливо выслушал.

— Может, он притворялся.

Маркевич пихнул собеседника локтем и подмигнул.

— Может быть, а может, он просто этим не заинтересовался. Сказать по правде, мы слегка разочаровались в нашем ребе. То есть если он наш раввин, то пусть и ведет себя, как наш раввин. Если вы едете в Вашингтон и сообщаете своему конгрессмену, что вы там, то конгрессмен интересуется вашими проблемами, старается вам помочь или по крайней мере делает вид. Ну или на худой конец пришлет вам помощника-провожатого. Так? Вот мы и думали, что ребе будет действовать так же. Взять наш поход к Стене. Если вы идете туда со своим раввином, то ожидаете от него, что он за вас помолится. Там самое святое место, и если там можно помолиться, то почему бы этого не сделать. Так? Мы его попросили, а он отказался, пришлось молиться нам самим с Кацем, но ведь это не одно и то же. Пришлось вставлять английские слова…

С центрального стола донесся стук молоточка, и председатель призвал:

— Пожалуйста, займите свои места. Пожалуйста, все займите места.

Все поспешно стали рассаживаться, кроме собеседников — те просто понизили голос.

— Но это странно. Что это значит, как по-вашему, В. С.?

Маркевич понизил голос до шепота, который был слышен на шесть — восемь столов по соседству.

— Вот мое мнение. Маркевич трепаться не любит, но Маркевич готов поспорить десять против пятидесяти, что наш ребе, уезжая в Израиль, уехал навсегда.

Глава 31

В то время как полиция в лице Хаима Иш-Кошера и «Шин Бет» в лице Авнера Адуми старательно «сотрудничали», тот факт, что встречались они в маленьком пыльном офисе Адуми на верхнем этаже штаб-квартиры полиции (который иногда сдавался для нужд разведки), а не в более просторном и удобном офисе Иш-Кошера на первом этаже того же здания, наводил на мысль, что сотрудничество носит односторонний характер.

Стиль работы двух этих людей сильно отличался друг от друга. Иш-Кошер носил голубую форму с белой рубашкой и черным галстуком, тужурка его всегда была наглажена и застегнута, что придавало вид деловой и строгий; он часто широко улыбался, демонстрируя ослепительно белые зубы. Авнер Адуми был крупным мужчиной с круглой головой и коротко стриженными волосами, которые почти поседели, за исключением нескольких светло-рыжих прядей. Ходил он без галстука и с закатанными рукавами. Воротник рубашки был распахнут, и это, как и ермолка Иш-Кошера, служило символом политики Израиля. Довольно грубый и не терпевший возражений, он редко улыбался, как правило, не по своей воле.

— Как поживает миссис Адуми? — вежливо поинтересовался Иш-Кошер.

— Она в хадасской больнице на обследовании.

— О, сочувствую.

— Все в порядке, просто анализы.

— Шок от взрыва?

— Доктор говорит, что нет. Ее, возможно, скоро выпишут, а затем она сможет обследоваться снова. — Его глаза скользнули по ермолке Иш-Кошера. — Как я понял, твои ребята организовали дело так, что я не смогу навестить ее в субботу?

В ответ — широкая дружелюбная улыбка.

— Мои ребята? А, ты имеешь в виду верующих. Нет, дело не в том, что ты не сможешь навестить ее, а в том, что тебе придется ехать в госпиталь на автобусе или машине, а это нарушение Субботы.

Адуми остерегающе выставил указательный палец.

— Однажды мы перестанем этому подчиняться, Хаим.

— Тогда больше не станет еврейского государства.

— О нет, оно будет, но для всех евреев, а не только для твоей кучки верующих. Теперь к делу. Достал что-нибудь по Мевамету?

— Нет, но уверен, что за ним охотились. Он занимался таким делом…

— Темным? Краденые машины? Сотрудничал с арабами?

— Пока мы этого не знаем. Но в его бизнесе всегда найдутся недовольные. Покупатель, решивший, что ему всучили дрянь, продавец, который считает, что сам бы продал дороже. А может, кто-то подумал, что Мевамет придержал товар. В конце концов, он был брокером и получал только проценты.

— Но все твердили о его безупречной репутации…

— Да, но…

— Хорошо, не буду спорить. Продолжай копать, если хочешь, но ты пошел по ложному пути. Профессор университета…

— Мы проверили всех арабов, с ним связанных, — торопливо заметил Иш-Кошер.

— Да, но нам нужны были не те. Для них он был другом, собирался им помочь.

— В том-то и дело, — горячо заметил Иш-Кошер. — Видишь ли…

— Знаю, террористы не хотели, чтобы их народ жил лучше. Вся эта версия… — он взмахнул широкой веснушчатой ладонью, — только теория. Террористы так не действуют и не думают. Один араб убивает другого, и семья убитого пытается отомстить тем же — это понятно. Это не наш способ, цивилизованные люди так не поступают, но это понятно. Но если они не могут добраться до убийцы, то пытаются отомстить членам его семьи — брату, дяде, отцу. Это уже другое. Со времен Шестидневной войны, когда наша армия их победила, они пытаются отомстить. Это нормально. Но они не могут отомстить армии, а убивают кого-нибудь из мирных жителей. Которого? Для них это безразлично: это может быть старик типа Мевамета, женщина или даже ребенок.

— Но…

Снова Адуми остановил его взмахом руки.

— Естественно, они стараются убить побольше людей, поэтому взрывают рынки и вообще места, где большое скопление народа. Но мы начеку, и это для них рискованно. Поэтому они выбирают себе безопасную жертву. Если их не ловят, тогда они смелеют и снова взрывают в людных местах. Почему погиб Мевамет? Скажу тебе: потому что он был безопасной жертвой. Живет одинокий старик в новом доме, единственном жилом на всей улице, да еще и на темной. По ней можно пройти незамеченным…

— Но их видели. Доктор говорит…

— Доктор видел молодого человека, который сказал, что у него дело к Мевамету. Возможно, тот что-то видел, его нужно допросить.

— Тогда почему ты выкинул эту часть показаний доктора, когда давал материал для журналистов?

— Потому что, Хаим, я подумал, что лучше юноше самому прийти с показаниями, это докажет, что он не замешан. Он не пришел, значит, в этом деле за ним что-то есть.

— А может, просто не хочет вмешиваться, — предположил Иш-Кошер.

— Это теракт. Любой должен помочь, — Адуми мрачно покачал головой. — Я рисковал, утаивая информацию от прессы. — Затем его лицо прояснилось. — Но если он не пришел сам, значит, будет от всего отпираться. Шел дождь, воротник его плаща был поднят, доктор мог его не узнать. Хотелось бы мне с ним связаться, честное слово.

Иш-Кошер широко улыбнулся.

— Может, я помогу? Хочешь знать его фамилию? — Из дипломата, лежащего на коленях, он достал лист бумаги и передал Адуми. Там было написано: «Я пришел в семь, как и обещал. Стедман».

— Где ты это взял?

— Один из моих ребят догадался заглянуть в почтовый ящик Мевамета.

— Но здесь нет даты, может, это бросили дня на два раньше. Доктор не упоминал о записке, а сказал, что видел, как тот ушел.

— Но он мог вернуться, когда доктор ушел.

— Возможно. — Адуми изучал записку. — Стедман… где я мог слышать эту фамилию?

— Известный американский журналист Стедман сейчас в Израиле, живет в «Царе Давиде».

— Нет-нет, — Адуми стал перебирать папки на столе. — А, вот — Стедман, американский студент из университета, которого часто видят в обществе араба по имени Абдул эль-Халди. Этим Абдулом мы в свое время интересовались.

— У тебя есть что-то на него? — живо спросил Иш-Кошер.

— По твоей части? Нет, ничего особенного.

— Тогда…

— Это само по себе подозрительно, Хаим.

— Ты думаешь, те арабы, которые действуют, и те, которые вне подозрений, для тебя одинаково важны?

Адуми хохотнул.

— Хаим, ты недалек от правды. Мы подозреваем всех. Но говоря, что мы заинтересованы в Абдуле, я имею в виду, что мы следим за ним, потому что, хотя он ничего не делает, слухи все равно растут. Арабы, которые стараются быть у нас на хорошем счету, иногда допускают мелкие промашки. А его имя всплывало не раз и не два. Так что он под наблюдением. Не круглосуточным, конечно, у нас нет столько людей. Но мы следим за ним, и недавно я узнал о студенте Стедмане. Тот меня заинтересовал. И если я вижу фамилию Стедман в деле Мевамета и узнаю, что тот заходил к нему перед взрывом…

— Ты собираешься его разыскать?

— Нет, Хаим. Пока я вмешиваться не буду. Это сделают твои люди, а ты его допросишь. Вот чего я от тебя хочу…

Глава 32

Иш-Кошер взглянул на паспорт и нажал кнопку на столе. Вошел клерк, которому он передал документ и велел его проверить. Затем снова повернулся к Рою.

— Итак, мистер Стедман, мне интересно, почему вы не пришли сами. Вы гость в нашей стране, и мне кажется, должны помочь полиции.

— Но я ничего не знаю о преступлении. Я слышал о взрыве, но он случился после моего ухода, и я ничего не видел.

Иш-Кошер поправил ермолку и улыбнулся.

— Вы интеллигентный человек, мистер Стедман. Студент нашего университета. Вы должны знать, что негативная информация тоже имеет значение. Вы ничего не видели в интервале, скажем, от без пяти семь до пятнадцати — двадцати минут восьмого? Это значит, что взрывчатку заложили раньше или позже. Вам не пришло в голову, что это может пригодиться полиции?

— Ну, я думал об этом, — кивнул Рой, — но ведь доктор был там и мог видеть то, чего не видел я.

— Не совсем, — поправил его Иш-Кошер. — Он был в доме, а вы — снаружи. Но когда вы пришли оставить записку, он уже ушел.

— Я просто подумал, что он еще там, и раз он пошел заявить в полицию, так зачем мне это было делать? — Рой испугался, когда за ним пришли из полиции, и еще больше — когда его привели к инспектору. Но сейчас он расслабился. Инспектор в ермолке — это успокаивает.

— Когда вы назначили встречу с Меваметом?

Рой решил скрыть свой предыдущий визит, чтобы не втягивать отца и ребе; но инспектор задал вопрос так обыденно, что промолчать было бы невежливо.

— Я не назначал, это сделал Мевамет. Дело в том, что мы были у него утром, точнее, ближе к обеду.

— Мы?

— Да, мы. Мне позвонил отец, сказал, что хочет пойти к Мевамету купить себе машину, а так как он считал, что я разбираюсь в этом и смогу ездить сам, то предложил пойти на следующий день, в субботу…

— В Субботу?

— Ага, вот именно, но отец сказал, что Мевамет не станет возражать, а у меня больше не было свободного времени. Так что мы встретились на углу авеню Шалом и улицы Мазл Тов…

— Вы с отцом?

— Да. И с ним был приятель — ребе Смолл из Америки…

— Ребе Смолл? — Иш-Кошер ничем не выдал удивления.

— Ну да, ребе Смолл, Дэвид Смолл.

— Он тоже знаток машин?

Рой взглянул на Иш-Кошера. Почему тот так ехидно спрашивает? Но лицо инспектора оставалось бесстрастным.

— Он договорился погулять с моим отцом, вот и пришел.

— Понятно.

— Ну, мы поговорили с Меваметом о машинах. Он предложил нам выпить и рассказал о себе, о своей прежней жизни. Говорил на идиш, так что я ничего не понял, только пару слов по-немецки, я его знаю. Потом сказал, что, если мы придем в семь, у него будет для нас машина.

— Но вы пришли один.

— Ага, отец идти отказался, чтобы Мевамет не подумал, что он заинтересован. Сказал он мне это после того, как мы вышли на улицу, а не при Мевамете.

— Так почему вы вернулись?

— Ну, я думал, что могу взглянуть на машину, если она там будет.

— Но ее не было.

— Точно. Но я подумал, раз мы договорились о встрече, а машины не было, это сыграет нам на руку. В конце концов, если он не выполнил обещания, то мог бы скинуть цену.

— Понятно.

— Но доктор мне сказал, что Мевамет спит, будить его не надо, так что я ушел. А потом решил написать записку и оставить в почтовом ящике, и вернулся.

— М-м. Ваш отец с вами не живет?

— Нет, он живет в «Царе Давиде», но сейчас его там нет, он уехал на несколько дней в Хайфу.

— А по какому адресу?

— Не знаю. Я позвонил в отель, и мне сказали, что он уехал в Хайфу. Адреса я не спрашивал. Может, в отеле знают.

— Хорошо, мистер Стедман. Вроде все ясно. — Комиссар поднялся, завершая разговор.

— Это все?

— Вы можете опять понадобиться, но на сегодня все, — он улыбнулся, разрешая идти.

— Да, но мой паспорт еще у вас.

— О, конечно. — Иш-Кошер снял телефонную трубку. — Паспорт мистера Стедмана принесите, пожалуйста… Что?.. Хорошо, поищите на его столе… О, понятно… Ладно, ничего.

Он положил трубку и повернулся к Рою.

— Человек, который с ним работал, не оставил его на столе, а, видимо, унес с собой. Мы пришлем его вам по почте.

Когда Рой ушел, он снова поднял трубку.

— Авнер? Иш-Кошер. Здесь был молодой Стедман… Нет, ничего особенного, просто он был у Мевамета тем утром вместе с отцом и приятелем отца. А знаешь, кто этот приятель? Ребе Дэвид Смолл… Не помнишь? Он живет в доме пять по Виктори-стрит… Нет, он единственный жилец, отсутствовавший, когда мы всех проверяли после взрыва.

Глава 33

Несмотря на ермолку, инспектор Иш-Кошер был не слишком религиозен, но соблюдал традиции и помнил, как выглядит раввин. Но ребе Смолл этим представлениям не соответствовал. Раввин должен носить бороду и темные одежды, желательно черные. У ребе Смолла не было бороды, и носил он светло-серые летние брюки и полосатый пиджак. Раввин, по крайней мере, не должен ходить без головного убора; ребе Смолл не носил шляпы. Приглашая ребе сесть, Иш-Кошер сразу почувствовал неприязнь.

Инспектор полистал папки на столе, взглянул на ребе и приветливо сказал:

— Недавно мы опрашивали жильцов вашего дома, не ждал ли кто однажды вечером гостей. Вас не было дома, но ваша соседка мадам Розен сказала, что вы только вечером прилетели. Она сказала, что вы раввин из Америки. А в карточке на вашей двери стоит просто «Дэвид Смолл». Вы все-таки раввин?

— Да, я раввин.

— Тогда почему не написано: «ребе Дэвид Смолл»?

— Потому что здесь я не раввин.

— И все же, если из Америки приезжает врач, он пишет на дверях «доктор».

— Это не одно и то же. Врач может оказать помощь в экстренной ситуации, например при несчастном случае.

— Какой вы деликатный человек, ребе! А что вы за раввин?

— Консервативный. Раввин из консервативной американской общины.

— Консервативных раввинов учат иначе, чем наших?

— Нет, не совсем, — покачал головой ребе Смолл. — Теория не сильно различается, различаются подходы. Многие ваши раввины несут официальные функции, а мы редко работаем официально. Большей частью мы имеем дело с эмоциональным и духовным здоровьем членов общины.

— Понятно. — Инспектор внезапно улыбнулся. — Подведем итоги: так вы ждали кого-то в тот вечер, когда приехали?

— Нет, никого.

Иш-Кошер что-то записал, закрыл папку и откинулся в кресле, опять любезно улыбаясь.

— Вы здесь в научном отпуске?

— Нет, просто в отпуске на несколько месяцев.

— Ага, понятно. И что вы здесь делаете, ребе? Осматриваете достопримечательности, занимаетесь в университете?

— Нет, я просто отдыхаю.

— От тяжкого труда в общине? — комиссар улыбался, но в голосе звучал сарказм.

— Что-то в этом роде, — добродушно согласился ребе Смолл.

— Оказывается, вы отдыхаете не только от своей работы, ребе, но и от религии.

— Что вы имеете в виду? — изумился ребе. — Если я не хожу каждую Субботу в синагогу…

— Вы ходите в Субботу покупать машину к некоему Бенджамину Мевамету, которого потом взрывают.

— Откуда вы знаете, что я ходил покупать машину?

— Ну, ребе, — укоризненно развел руками Иш-Кошер, — здесь я задаю вопросы.

— Я договорился о встрече со своим другом, Дэном Стедманом, а он договорился со своим сыном. Он хотел, чтобы я встретился с мальчиком, и я согласился.

— Но он хотел купить машину, заключить сделку — и это в Субботу. Так что же вы за раввин?

Теперь в его голосе звучала явная неприязнь.

Ребе только улыбнулся.

— Как все раввины, я много над этим думал, — терпеливо начал он. — Приверженность традиционной религиозности — держать голову покрытой, соблюдать Субботу по суровому раввинскому уставу, — все это мы делаем отчасти по привычке, отчасти потому, что от нас этого ждут; мы показываем пример другим, чтобы поддержать традиции и авторитет раввина. Не думаю, чтобы кто-то считал, что человеку это нравится. Как говорил Исайя: «Говорит Господь: Я пресыщен всесожжениями вашими… они отвратительны Мне. Новомесячий и Суббот не могу терпеть». Это довольно строго, но дает повод предположить, что Господь Исайи предполагал конформизм и религиозные конвенции в целом.

— Господь Исайи! — Иш-Кошер был взбешен. — Скажите, ребе, вы верите в Бога?

— Для полицейского вроде вас нужен ответ «да» или «нет».

— Я… — задохнулся комиссар.

— Это трудный вопрос, — спокойно продолжал ребе, — есть три варианта ответа…

— Варианта?

— Конечно. Вы спросили, верю ли я в Бога. Вы имели в виду меня теперешнего или меня вчерашнего, а может, меня трехлетней давности? И что такое «верить»? Вот опять вопрос: верить так, как я верю, что дважды два — четыре? Или что свет проходит в секунду определенное расстояние? Я этого сам никогда не видел, но видели люди, в чью компетентность меня научили верить. А может, верить, как я верю, что был такой Джордж Вашингтон, который завоевал для американских колоний независимость от Британии, или что был человек по имени Моисей, он сделал то же самое для евреев в Египте. Если подумать, можно найти много форм веры, и все разные. И наконец, третий вариант — вера в Бога. Кто он — человек? А может, необъяснимая субстанция? Тот, кто чувствует нас, людей, и отвечает на наши просьбы о помощи? Или тот, кто так далеко от нас, что совсем не интересуется нами? Или же кто-то, кто был вечно? Но, говоря более обобщенно, я чувствую, что вера иногда появляется, а иногда исчезает, что у вас, что у главного раввина или даже у Папы Римского.

Иш-Кошер с трудом собрался с силами.

— Я не собираюсь вести с вами теологические споры…

— Я как раз думал, зачем же вы меня вызвали.

— У Мевамета на тот вечер была назначена встреча с вашим другом Стедманом. Я хочу знать, состоялась ли она.

— Я больше не виделся с мистером Стедманом, но помню, как он говорил сыну, что не собирается идти. Он не хотел показывать излишней заинтересованности. Это все?

— Все, до свидания.

— Мой паспорт. Он у вас на столе.

— Ах, да. Вот он. — Иш-Кошер протянул ребе паспорт, а после его ухода немного постоял, барабаня пальцами по столу.

Глава 34

Ребе оценил тот факт, что полиция узнала об их визите к Мевамету. Возможно, рассказали Дэн или Рой. Если бы Мевамет (а это вряд ли) сделал какие-то записи о предстоящей встрече и полиция их нашла, они относились бы к Стедману. Его имя вряд ли понадобилось бы записывать, ведь он не собирался покупать машину. Почти невероятно, что информацию дал Дэн, ведь он отказался пойти в полицию. А если передумал и пошел, разве не должен был он сначала позвонить ребе? То, что не позвонил, могло означать просто рассеянность — или желание впутать ребе в это дело? Зачем? Или его свояк хочет получить место в Барнардз Кроссинг и Дэн старается для родственника?

Ребе отверг эту идею как мелодраматичную и абсурдную. И все же — что он знает о Дэне Стедмане? Конечно, они приятно побеседовали, но тот никогда с ним не откровенничал. Ребе знал только, что Дэн — тележурналист. А внезапное решение ехать в Хайфу, разве не странно? Нормальный человек хотел бы обсудить трагедию, случившуюся после их визита. Ребе старался не думать об этом и все же…

Его мысли вернулись к Рою. Тот был куда более реальным источником информации для полиции. Если Мевамет делал записи, он записал бы «Стедман», полиция могла решить, что это Рой, затем в ходе допроса стало бы ясно, что он ходил туда с отцом и другом отца, Дэвидом Смоллом. У Роя не было причин этого скрывать. Но почему он не позвонил ребе и не предупредил? Ответ прост: юношеская безответственность, Дэн как раз про это и говорил.

Он позвонил Рою, едва придя домой. Ответа не было. Он позвонил попозже, но и на следующий день никто не ответил, и ребе выкинул это из головы. Рой собирался прийти в пятницу вечером, там он его и увидит. А если Рой решит отказаться, для этого ему придется позвонить.

До появления гостей ребе решил не затрагивать этот вопрос. Ведь Суббота — день мира и покоя. Конечно, если кто-нибудь из Стедманов заговорит об этом, он поддержит разговор, но сам не начнет.

Стедманы пришли раздельно, но почти одновременно. Не успел он открыть дверь одному, как появился другой. Было уже поздно, и все сразу прошли к столу, затем постояли, пока ребе читал киддуш — благословение на вино, которой начиналась Субботняя служба.

Но столе была обычная Субботняя трапеза: куриный суп, фаршированная рыба и цыпленок. Рой привык питаться в столовых и университетских кафе, и для него это было деликатесом. Он нахваливал Мириам и охотно принимал добавку.

— Не часто удается так поесть, — объяснял он, — и все так вкусно!

Постепенно, под влиянием еды и вина, он расслабился. Возможно, благодаря присутствию маленького Джонатана или потому, что ребе с женой были относительно молоды, обстановка за столом воцарилась непосредственная, вовсе не такая, как на Субботних обедах у дяди Хьюго. И хотя тетя Бетти тоже пыталась быть непринужденной, торжественный дух праздника веселье подавлял.

Когда все перешли к чаю, разговор зашел о Рое и его учебе. Совершенно расслабившись, он рассказал о своих проблемах.

— Я не слишком хорошо говорю на иврите, и это мешает. Но израильские студенты — они такие замкнутые, да и американцы тоже. Мои лучшие друзья — арабы.

Парень произнес это с вызовом, но отец решил не реагировать и с воодушевлением сказал:

— Ну, Рой, это прекрасно. Я хочу, чтобы ты увидел все стороны здешней жизни.

Странно, но Рой не почувствовал благодарности. Ребе тоже молчал.

— Думаю, ребе не согласен, — заметил Рой.

Ребе Смолл медленно покачал головой.

— Да, не согласен. Если бы между мной и моими соседями Розенами были разногласия, а ко мне бы пришел гость и встал на их сторону, я бы имел право оскорбиться.

— А разрешите вам заметить, ребе, множество студентов дружат с арабами.

— Рад за них.

— Но вы же только что сказали…

Ребе кивнул.

— Они в ссоре, и хорошо бы, чтобы одна из сторон или обе переменили свои взгляды, как если бы миссис Смолл постаралась помириться с мадам Розен. Но в случае с гостем все иначе.

— Твоя сторона, моя сторона — все это устарело и годится лишь для войн и прочего, — Рой подался вперед. — Наше поколение так не рассуждает, мы не считаем, на какой стороне родились. Для нас важно, какая сторона — за правое дело. Посмотрите, как американцы моего поколения относятся к Вьетнаму: ваше поколение считает их врагами, а мы не согласны. Идеи вашего поколения дали нам войны, загубили экологию, породили голод и болезни. Мое поколение пытается это изменить.

— Здесь он прав, ребе, — заметил Дэн. — Думаю, мы все спутали, а они стараются распутать.

— Нет, — покачал головой ребе. — Все плохое, что есть в мире, — это не наша вина, а вина всего человечества. Оно же ответственно и за все хорошее. Мы живем в мире людей, а не в саду Эдема. И предыдущее поколение тоже старается все распутать, просто потому, что новое еще неопытно. Пройдет по крайней мере десять лет, Рой, прежде чем твое поколение сможет что-то сделать. И почему ты называешь еврейских студентов замкнутыми? Они из того же поколения. А арабы? Тоже твое поколение, но они сеют террор в стране, а не пытаются решить все миром. Если бы настал мир, они могли бы сражаться с бедностью и болезнями в своих собственных странах…

— А почему израильтяне не делают этого в своей стране?

— Разве? — спросил ребе.

— А сефарды — они же живут в трущобах и не имеют возможности нормально развиваться.

— Израильское правительство старается им помочь, — заметил Дэн.

— Оно может делать и больше, — обернулся Рой к ребе.

— Каждая страна может делать больше для своих обездоленных жителей, — мягко ответил тот. — Назови такую, которая с этим справилась.

— Но здесь должна быть нация идеалистов, — запротестовал Рой.

— Разве? Надеюсь, нет, — сказал ребе.

— Почему? — Рой был поражен. — Смешно, что раввин так считает. Разве вы не хотите, чтобы страна была идеальной?

— Не хочу. Наша религия нацелена на практическую жизнь. Этим иудаизм отличается от христианства: мы не просим своих людей быть святыми. Как сказал Гилель: «Если не я для себя, кто для меня?» Традиционно мы всегда считали, что заработок на пропитание — единственное, что нужно для хорошей жизни. Мы не придерживаемся идеалов аскетизма и бедности как самоцели.

— А что плохого в идеализме? — спросил Рой.

— От поклонения идее он становится главнее человека. Иногда люди бывают жестокими, просто потому, что они люди. Но это — самоограничение. Если человек нормален, то вслед за жестокостью придут угрызения совести. Но если он идеалист, во имя этого будет оправдан любой грех. Немцы убивали миллионы людей во имя чистоты нации, в России расстреливали за вполне человеческое желание сделать запасы продуктов на зиму. Добавлю, что сейчас некоторые из твоих молодых товарищей-студентов в Америке совершают множество грехов во имя мира, социального равенства или еще каких-нибудь идей.

Они спорили допоздна. Иногда спор возвращался к истоку, как это бывает, иногда уходил в сторону. Но в основном спорили Рой и ребе, Дэн только изредка вставлял слово в поддержку сына. О Мевамете и взрыве не вспоминали до тех пор, пока гости не собрались уходить. Кто-то упомянул о Хайфе, и Рой спросил отца, удачно ли тот съездил.

— В общем, да, Рой. Надеюсь, и ты так сочтешь. Я узнал, что лайнер «Атения» стоит под погрузкой. Когда-то я дружил с капитаном, так что отправился с ним повидаться. Он был со мной любезен и пригласил отправиться с ним в плавание — десятидневный тур в Грецию, на Сицилию, затем обратно в Хайфу. Пригласил нас обоих, представляешь. Что скажешь?

— Ого, здорово, пап. А когда отплываем?

— Из Хайфы — в воскресенье…

Рой щелкнул пальцами.

— Ох, я только что вспомнил…

— В чем дело? У тебя экзамены?

— Нет, наоборот, у нас будут каникулы, но мне понадобится паспорт?

— Ну да. А ты что, его потерял?

— Нет, — и Рой рассказал о том, что случилось. — Это они его потеряли, эти тупоголовые полицейские, — с негодованием добавил он. — И если они вышлют его мне сегодня, то к завтрашнему дню я его не получу, так как сегодня Суббота, почта не работает. И даже если он прибудет в воскресенье, я не получу его до полудня, когда приходит почта.

— Думаю, и в воскресенье ты его не получишь, — протянул отец.

— Почему?

— Потому что — ну, потому что хотя полиция здесь и тупоголовая, как ты сказал, но с паспортами они обычно не сшибаются, разве что намеренно.

— К чему ты клонишь? — Рой не понимал.

— Тебя допрашивали в понедельник? Во вторник?

— Во вторник.

— Вот, — кивнул Дэн, — а сегодня пятница. Четыре дня, а паспорта все нет. А в этой стране, окруженной другими воюющими странами, без паспорта ты можешь угодить в тюрьму. Нельзя даже поехать в другой город. Они тебя достанут, когда захотят. Раз паспорт не пришел по почте, почему бы тебе не сходить прямо в полицию?

— Я ходил, сегодня утром, и никто ничего не знал. А когда я попытался увидеться с тем инспектором в ермолке, мне сказали, что он вышел и не вернется.

— Этого я и боялся, — пробормотал отец.

— Но вы же можете пойти в американское консульство, — предложил ребе.

— Не думаю, что это хорошо. Может, в воскресенье я съезжу в Тель-Авив и повидаюсь с ребятами из посольства.

— Но мы же опоздаем на пароход, — запротестовал Рой.

— Будут еще варианты, может, в следующий круиз.

Когда Стедманы ушли, Дэн намеренно увел разговор в сторону от полиции и паспортов.

— Как тебе вечер? — спросил он сына.

— Очень понравился, особенно ребе.

— Ты с ним все время спорил.

— Все равно, — отмахнулся Рой. — Он не поддакивал мне, как некоторые, когда пытаются поладить с детьми. Ты знаешь эти варианты: «Хороший вопрос», или «Интересную тему развивает этот Стедман». И он не пытался снисходить до меня. Мы разговаривали на равных.

Они подошли к месту, где нужно было расставаться.

— Э… Рой, насчет паспорта не волнуйся. Может быть, я завтра съезжу в Тель-Авив.

— Но завтра Суббота, придется взять такси, а это пятьдесят лир.

— Да, но обратно я могу поехать на автобусе, а это всего три лиры с половиной.

Рой шел домой, периодически останавливаясь при звуке подъезжающей машины, чтобы проголосовать; по пути он думал о случившемся. Если полицейский инспектор действительно думает, что он виновен, почему он был так любезен? Почему не допросил его построже? С другой стороны, если допрос был таким легким, почему так долго проверяют его паспорт? Возможно, отец прав, у него просто выманили паспорт; тогда почему не пойти в американское консульство в Иерусалиме и не попросить все уладить? Почему отец хочет сделать это в Тель-Авиве? Да еще в Субботу? С круизом все равно не получится, ведь посольство не успеет все оформить до воскресенья. Но тогда почему отец велел не беспокоиться? Если беспокоиться не о чем, зачем ехать в Тель-Авив в Субботу? А если есть о чем, почему отец просто ему не скажет? Считает его ребенком, которому нельзя сказать правду?

И тут Рой действительно забеспокоился.,

Глава 35

— Ничего официального здесь нет, ребе, — заверил Марти Дрекслер. — Мы хотим сделать все проще с самого начала, верно, Берт?

Берт Рэймонд кивнул.

— Верно. Это придумал Марти, он поговорил со мной, а я сказал, что нам следует сперва посоветоваться с вами, прежде чем рассказать другим и подготовить почву.

Ребе Дойч переводил взгляд с одного из гостей на другого, барабаня пальцами по ручке кресла.

— Мне надо подумать, — наконец сказал он своим глубоким баритоном. Таким голосом он проповедовал с кафедры — на несколько тонов ниже, чем говорил с женой насчет того, как приготовить яичницу к завтраку. — Я преданно служил своей общине в Дарлингтоне. Многие хотели, чтобы я там остался, но мне нужен был заслуженный отдых, я хотел заняться научными трудами. Обычно раввин — это прежде всего ученый. Честно говоря, одна из моих причин приезда в Барнардз Кроссинг — то, что отсюда недалеко до больших библиотек Бостона и Кембриджа. Я ими уже успел воспользоваться. Однако мне нравилось работать в общине, и должен сказать, это не мешало научной работе. Но как все это скажется потом, не знаю. Мне нужно как следует подумать.

— Разумеется. Мы не ждем ответа прямо сейчас, — горячо заверил Марти.

— Дело не только в моих намерениях, — продолжал ребе Дойч, — но есть моральные и этические нормы. Я сюда приехал как замена ребе Смоллу…

— Но не он вас нашел, — вмешался Марти. Хотя в присутствии ребе Дойча он испытывал смущение, чего не ощущал с ребе Смоллом, но больше не мог молчать. — Не он попросил вас приехать и заменить его, а совет. То есть вы — не его выбор и не должны чувствовать себя обязанным.

— Ну…

— Марти прав, — кивнул Рэймонд. — Вы бы испытывали неловкость перед ним, если бы он попросил вас приехать и заменить его, даже если бы он просто назвал ваше имя совету и порекомендовал вас, — но он ничего такого не делал. Он сказал нам, что нуждается в длительном отпуске, — заметьте, не просил, а лишь сказал, — и мы это обсудили. Правление даже сперва не хотело никого приглашать, а просто нанять семинариста на отдельные службы.

— Понятно. — Ребе Дойч откинул голову, посмотрел в потолок, обдумывая вопрос, наконец опустил голову и сказал: — Все же быть раввином — это не бизнес. Я не могу воспользоваться отсутствием коллеги и занять его место, как бизнесмен убирает соперника. — Он встал и принялся ходить по комнате, а они следили за ним, как зрители в теннисном матче. — Я был здесь очень счастлив, и я рад слышать, что мои усилия не прошли даром. Я рад узнать от вас, что обо мне хорошо думают в общине. Это делает меня счастливым. Теперь представим, что в результате моего большого опыта многие из вас, даже большинство, даже вся община, — тут он остановился и развел руки в стороны, показывая общину, — решили, что я больше подхожу вам, а я принял это как совет, потому что я ни на минуту не думаю, что ребе Смолл не подходит вам так, как я; таким образом, возникает вопрос — порядочно ли будет занять это место навсегда, если ребе Смолл рассчитывает вернуться из своего отпуска?

— Но в этом-то и дело, — заметил Марти. — Это не просто отпуск, я знаю, потому что я его и организовал. Я пришел к нему, чтобы заключить контракт, ведь он работал семь лет без отпуска, и мы хотели дать ему перерыв для научной работы. Но для этого нужен контракт. То есть нельзя отпустить человека в Израиль, заплатив ему за год или полгода, а потом он скажет: «Простите, ребята, я ухожу в другую общину». А он даже не захотел говорить об этом. — Марти не мог сдержать негодования. — Просто отказался от разговора. Хорошо, ребе Смолл, не хотите подписывать контракт, расскажите о своих планах. На сколько вы едете? Вы едете в Израиль? Хотите выйти из игры? Прекрасно, я могу это понять. Думаю, раввин должен хоть однажды побывать в Израиле. Если вам нужны три недели или месяц, мы это уладим. Но нет, ему нужен долгий отпуск, три месяца или больше. Поймите, я казначей общины и несу перед всеми ответственность за кассу. Это не мои деньги, а общинные, мне надо быть осторожным, распоряжаясь ими. Вдруг кто-нибудь спросит: а какое я имею право выдавать деньги раввину, не зная, вернется ли он назад? И я придумал. Я сказал: «Ладно, ребе, обсудим вопрос отпуска. Вы работаете здесь более шести лет. Отлично, каждый имеет право на отпуск минимум две недели в год. Итак, умножим две недели на шесть, получим двенадцать недель, или три месяца. Таким образом, я оправдаю выплату денег за трехмесячный отпуск». И что, вы думаете, он ответил? Что все обдумал и решил не брать денег за время отсутствия. Для меня это означает, что он уволился, — торжествующе закончил Дрекслер.

— И я так считаю, — вставил Берт.

Лицо ребе Дойча приняло отсутствующее выражение. Когда он заговорил, глаза смотрели в одну точку, мимо всех.

— Ответственность за духовное лидерство в общине может вызвать нервное истощение, верно? Помню, когда я был молод и служил в своей первой общине, в голову часто приходила мысль, что для душевного спокойствия я должен все бросить и заняться чем-то другим. Вы могли застать его в момент, когда он был уставшим и опустошенным. Если он собирался уволиться, разве не сказал бы прямо?

— Мы об этом думали, — ответил Берт, — и потому не пришли к вам раньше. Но недавно один из наших, В. С. Маркевич, вы о нем слышали…

— Да, я его знаю.

— Так вот, В. С., может, и не самый умный, но и не дурак. Он преуспевающий бизнесмен и имеет опыт в общении с людьми. Он видел ребе Смолла в Израиле, и у него появилось чувство, что тот не собирается возвращаться. Возможно, он даже перестанет быть раввином.

— Нельзя же говорить об этом с чужих слов…

— А мы и не говорим, — возразил Марти. — Будь мы в этом уверены, мы бы проголосовали на совете и пришли к вам с решением. Мы только спрашиваем, согласитесь ли вы воспользоваться возможностью? То есть, если вы хотите через пару недель закончить работу здесь и перейти в другую общину…

— Нет, я об этом не думал…

— Тогда почему не остаться?

— Как я сказал, мне нужно подумать. Обсудить с миссис Дойч и узнать ее мнение.

— Разумеется, — поспешил согласиться Рэймонд. — Обязательно обсудите с миссис Дойч, а потом мы снова поговорим. Мы просто подстраховываемся.

Глава 36

Говоря с Роем о политике, Абдул всегда маскировал критику властей и порядков в Израиле полунасмешливым тоном, чтобы трудно было понять, шутит он или говорит серьезно.

— Сегодня я пошел в банк обналичить чек. Простоял в очереди, а когда подошел к окошку, клерк сказал, что я не туда встал. Тогда я отстоял другую очередь, и другой клерк стал изучать чек и подпись. Он долго вертел чек в руках, потом мне пришлось доставать документы. Затем он проверил в списке, является ли тот, кто выписал мне чек, их вкладчиком, затем сличил подписи, затем проверил, достаточно ли у него денег на счету. Потом дал мне что-то подписать и послал к другому клерку. Опять я стоял в очереди, опять что-то подписывал и только потом получил деньги. Вот израильская система! А чек был на двадцать лир.

— Меньше шести долларов.

— Именно, — кивнул Абдул. — Я бы за это время заработал больше.

— А что, в арабских банках работают эффективнее? — спросил Рой.

— Нет, для нас эффективность — не главное. Это вы делите работу на множество людей для эффективности. Мы же даем двум-трем людям работу, которую может сделать один, потому что считаем: им тоже надо зарабатывать. И затраты не такие большие, так как платим совсем немного. И мы не беспокоимся о задержках, мы ждем и не торопимся. Обычно это значит, что кто-то из чиновников ждет взятки. Это нас не смущает: ведь бедняга не так много зарабатывает, ему надо кормить большую семью, а может, у него есть дочь, а ей нужно приданое.

— А если этот человек не может позволить себе брать взятки?

— Тогда, возможно, он просто им покровительствует, или ждет и страдает. В Америке иначе, если человек не может нанять адвоката?

Рой засмеялся и решил поделиться с Абдулом своей проблемой, — ведь он был напуган и расстроен. Абдул все правильно поймет, расскажет подобные случаи и посмеется над глупостью полиции.

— Может, ты и прав. Но послушай, что случилось со мной. — И он рассказал всю свою историю.

— Мевамет? — прервал его Абдул. — Ты пошел домой к Мевамету? Но ведь там…

— Да, да, знаю, слушай, — когда он рассказал, почему отец не захотел возвращаться вечером, Абдул одобрительно улыбнулся.

— Умный человек твой отец. Главное в сделке — не показать свой интерес. Помни, у продавца интереса еще больше.

— Да, но… — Рой рассказал о своем возвращении на улицу Мазл Тов. Теперь Абдул не улыбался.

— Не очень умно с твоей стороны, Рой, — укоризненно сказал он. — Если отец узнает, он рассердится. И чего ты хотел добиться? Сам ты бы не смог купить машину.

— Но я хотел только посмотреть на нее, я не собирался идти к Мевамету. Я думал, после нашего ухода он кому-нибудь позвонил и попросил пригнать машину к семи. Она могла стоять возле дома, я мог на нее посмотреть.

— Но там не было машин.

— Точно. И я подумал: мы же заключили сделку, он собирался показать нам машину. Но ее не было. Тогда я вошел бы и сказал, что мы свою часть сделки выполняем, а он — нет. Это бы его обязывало, верно?

Абдул покачал головой.

— К чему обязывало? И что бы это дало? Думаешь, он запросил бы меньше? Поверь, он запросил бы больше, зная, что вы заинтересованы в покупке.

— Ну а я думаю иначе. Итак, я его не застал, он лежал больной, так что я написал записку и положил ее в ящик.

Абдул заинтересовался.

— Записка, наверное, еще там, ее надо забрать. Там сейчас работают строители-арабы, я могу устроить…

— Ее уже забрали.

— А, хорошо. Я стал было волноваться.

— Забрала полиция. Меня вызывали на допрос.

Лицо Абдула окаменело.

— Продолжай.

— Тот тип, который меня допрашивал, показался вполне порядочным. Я рассказал ему обо всем, он задал мне пару вопросов, и все. Но он отдал одному сотруднику мой паспорт, а когда я хотел забрать, оказалось, что паспорт пропал. Думаю, этот сотрудник пошел на ланч и взял его с собой. Инспектор обещал прислать паспорт по почте, но пока я ничего не получил. Мой старик беспокоится, но взрослые — они всегда так.

Абдул встал и заходил взад-вперед, а Рой следил за ним. Наконец он остановился и обернулся к молодому приятелю.

— Твой отец умный человек, Рой. У него есть причины для беспокойства.

Такой реакции Рой не ожидал.

— Слушай, я думаю, они чего-то от меня хотят. Но зачем тогда похищать паспорт, почему нельзя сказать прямо? Зачем врать, что его потеряли?

— Врать? Понимаю, — Абдул задумался, затем сказал: — Видишь ли, Рой, если просто взять у тебя паспорт, это будет официальным актом. Тогда ты сможешь нанять адвоката или пойти в американское консульство, или туда пойдет твой адвокат, из консульства потребуют вернуть паспорт или предъявить тебе официальное обвинение, чтобы дело могло рассматриваться в суде. Но для этого недостаточно свидетельских показаний, так что в полиции предпочтут не связываться.

— Что значит — не связываться?

— Даже если обвиняемый явно виновен, — объяснил Абдул, — необходимо оформить его дело. Полиция не может пойти к судье и сказать: мы считаем этого человека виновным в том-то и том-то и хотим, чтобы суд засадил его на много лет. Им надо представить доказательства, шаг за шагом, а это требует времени. И это касается человека, чья вина очевидна. Но если вина не очевидна, времени нужно еще больше.

Рой пришел в ужас.

— Ты хочешь сказать, мне пытаются пришить дело?

— Что значит пришить?

— Ну, они знают, что я невиновен, но стараются меня обвинить…

Абдул пожал плечами и улыбнулся.

— Но почему? Почему я?

— Потому что ты там был. Естественно, полиция хочет показать эффективность работы. Как? Арестовывая людей, допрашивая и вынося приговор. Разве в Америке не так?

— Да, думаю, что так везде. Но послушай, ведь ясно, что это сделали твои соотечественники.

Абдул внезапно весь напрягся, глаза его сузились.

— Что ты имеешь в виду?

— Это сделали террористы, они это признали.

Абдул расслабился и улыбнулся.

— Ну да, признали это все, все группы, но так они поступают всегда, когда в Израиле что-то происходит. Естественно, все хотят приписать это себе. Но хотя бы поэтому израильское правительство хочет доказать, что это сделал кто-то еще, то есть ты. Жителям неприятно думать, что террористы могут проникать в сердце израильской части города. Они будут нервничать, плохо спать по ночам. Еще это будет означать, что стражи порядка работают не так хорошо, как хотелось бы. Поэтому если удастся доказать, что взрыв устроил одиночка, это значит, что террористы ни при чем.

Рой сжимал и разжимал кулаки.

— Но что мне делать?

— А, теперь ты видишь разницу между тем, как работают у тебя на родине и у меня. Будь это арабская страна, мы бы нашли ответственного чиновника и предложили ему взятку. Или отыскали бы в конторе какого-нибудь клерка, который бы спокойно потерял твое дело, понимаешь? Это совсем нетрудно…

— Я серьезно, — сказал Рой. — Скажи, что мне делать?

— На твоем месте я бы уехал из страны, хотя без паспорта это невозможно. Поэтому лучше затаиться, поехать в другой город, в Хайфу или Тель-Авив.

— А что это даст? Полиция меня найдет…

— Не найдет. У тебя есть друг, к которому ты можешь пойти, которому можно доверять? А твой отец пока свяжется с американским посольством в Тель-Авиве. Он важная персона, поверь мне.

— Он уже там.

— Тогда, уверен, он что-нибудь придумает, — успокоил Абдул. Поверь, тебе не о чем беспокоиться.

— Может, ты и прав.

Но Рой подумал, что Абдул нарочно его успокаивает, потому что знает: все очень серьезно.

Глава 37

На столе распорядителя в американском посольстве стояла табличка с именем «Майкл Донехью», но не было ясно, чем этот человек занимается. У него не было непосредственного начальника, подчинялся он высшим инстанциям и управлял персоналом. Майк Донехью не занимал достаточно высокого поста, чтобы автоматически быть приглашенным на посольские вечеринки, но и не стоял так низко, чтобы его появление там вызвало толки. Он вовсе не был смазливым светским львом, любимцем жен и дочерей дипкорпуса. Наоборот, это был крепко сбитый лысеющий мужчина с круглым лицом и носом боксера, в вечно мятых костюмах и бесформенной панаме. Все полагали, что он ведает связями с общественностью, так как он вечно общался с журналистами, однако в число сотрудников Отдела по связям с общественностью Донехью не входил. Более сведущие считали, что он из ЦРУ.

Именно к своему старому другу Майку Донехью и обратился Дэн, приехав в Тель-Авив.

— Так вот, у Роя забрали паспорт и наплели ему что-то о том, что его потеряли и пришлют по почте.

— И он поверил?

— Он же ребенок, Майк. Тип из полиции — инспектор, который его допрашивал, — был так любезен, почему бы не поверить?

— Но все это время…

— Ну, знаешь, как это бывает. Не получаешь посылку вовремя — начинаешь думать, что почта так работает. На следующий день приходит беспокойство, но ты решаешь подождать еще день. Через день он все же пошел узнать, и никто не понимал, о чем он говорит, а инспектора не оказалось на месте. Не заговори я с Роем о круизе, он бы не вспомнил о паспорте еще неделю.

— Полиция паспортов не теряет, — буркнул Донехью.

— И я так думаю. Дело нечисто.

— Очевидно. Но я не думаю, что полиция может так поступить, тем более с американским подданным, студентом, у которого отец работает в прессе. Нет, это работа «Шин Бет». А полиция с ними заодно.

— Так что мне делать? — спросил Стедман. — Играть в открытую, пойти туда и устроить скандал, или отправиться в американское консульство в Иерусалиме и заставить их сделать официальный запрос, а может, попросить выдать дубликат?

Донехью покачал головой.

— Не надо. Потому что если это работа «Шин Бет» и они не хотят, чтобы твой сын покинул страну, они за этим проследят, даже если им придется упрятать его в больницу.

Дэн возмутился.

— Уймись, Майк, у нас демократия, есть законы…

— Это ты уймись, Дэн. Ты много ездишь и много видел. В какой стране демократия может потягаться с разведкой? Если «Шин Бет» хочет, чтобы Рой остался здесь, даже если за него заступится Голда, неужели это предотвратит, скажем, автокатастрофу? Они заявят, что все это на благо страны. Агент не остановится, пока не получит указания от своего шефа.

— Так что ты посоветуешь?

— Это зависит от фактов.

— Каких?

— Сейчас объясню. В Иерусалиме произошел теракт, твой парень был там, на тихой пустынной улице, где мало кто гуляет по вечерам. Или так: он оказался в месте, где ему нечего было делать. И он не просто гулял, ведь шел дождь. Это один пункт. Второй пункт: ближайшие его друзья — арабы…

— Я не говорил, что они его ближайшие друзья.

— Но ты сказал, что он с ними дружит, потому что не может дружить с американскими и израильскими студентами. Так что арабы — его единственные друзья. Так лучше? Хорошо. Тогда, возможно, один из его близких друзей — или из единственных друзей — просит его о небольшой услуге. «Положи эту коробочку на окно моего друга в доме один по улице Мазл Тов, ладно, Рой?» — Его так зовут — Рой? Или же: «Мне надо кое-что отнести домой к другу, Рой. Пойдем со мной?» И когда они туда приходят: «Подожди меня минутку, Рой, и кашляни или свистни, если кто-нибудь появится».

— Мой сын ни за что…

— Да, я знаю, твой сын ни за что бы не сделал такого. Ничей бы сын не сделал, особенно сейчас. Я просто предполагаю, вот и все. Так что если что-то подобное могло быть, то остается только ждать, пока оформят дело и передадут его в суд. А тебе следует нанять лучшего адвоката. Но если мальчик невиновен и на него ничего нет, мы можем что-нибудь придумать.

— Например?

— Ну, можно шепнуть кому следует, чтобы дело достигло верхов. Милости всегда просились и раздавались, ты можешь просить о милости и обещать что-нибудь взамен.

— Понятно, — сказал Стедман. — А пока что?

— Ничего. Просто жди. Ты возвращаешься сегодня в Иерусалим?

— Собирался нанять машину…

— А почему бы не задержаться на пару дней? Может, у меня будут новости.

Стедман кивнул.

— И еще, Дэн: когда мы со всем разберемся, твоему сыну лучше всего вернуться в Штаты, как только он получит паспорт.

Стедман в изумлении поднял глаза.

— Но почему?

— Мало ли что, — вздохнул Донехью. — Могут быть замешаны несколько человек. К тому же у твоего сына явно не все ладится. Он приехал сюда, чтобы что-то узнать, и до сих пор в этом не преуспел. Не думаю, что если он останется до конца года, ему повезет больше.

— Не могу же я забрать его из университета посреди учебного года, — возразил Дэн, но, немного подумав, признал: — Может, ты и прав.

— И еще, Дэн…

— Да?

— Будь осторожен. Берегись.

— Что ты хочешь сказать?

Донехью поколебался.

— Секретные службы всегда подозрительны, если не сказать — маниакально подозрительны. Могут подумать, что такой юнец, как твой сын, действовал по указке отца.

Глава 38

Адуми никогда не посылал за Иш-Кошером; вместо этого он звонил из своей маленькой пыльной комнатки на третьем этаже.

— Хаим? Это Авнер. Ты занят?

И даже если Иш-Кошер всего лишь читал газету, он отвечал:

— Сейчас у меня дела, Авнер, но через пять-десять минут…

— Мне надо тебя увидеть. Я спущусь?

— Лучше я поднимусь. Приду, когда смогу.

Затем он некоторое время выжидал, а потом, собрав бумаги, шел по коридору и не спешил, так как это не подобало его статусу инспектора. Затем он поднимался по лестнице и переходил в другое здание, а там опять длинный коридор и другая лестница. За ней он делал остановку и несколько раз глубоко вдыхал, чтобы прийти в себя после перехода, а потом сворачивал в более короткий коридор и шел в офис Адуми.

Сев в кресло, он поставил кейс на пол.

— Полагаю, мадам Адуми чувствует себя лучше?

Адуми помахал рукой.

— Более-менее. Доктор Бен Ами хочет, чтобы она легла опять в хадасскую больницу на обследование. Он на месяц уезжает и хочет поместить ее туда перед отъездом.

— На месяц? В отпуск? Неплохо живут врачи!

— Он едет на медицинскую конференцию в Женеву, а затем на другую — в Вальпараисо. Знаешь, как это происходит? Стоит просто расписаться за прибытие, и считается, что ты там присутствовал. И дается скидка по налогам. Из Вальпараисо он может отправляться странствовать по всему миру, потому что оттуда легко поехать как на запад, так и на восток. А нам с тобой даже неделя отдыха в Эйлате покажется везением. Но Бен Ами хороший парень, я не питаю к нему зависти. — Он отодвинул в сторону какую-то папку, чтобы расчистить стол и побудить Иш-Кошера выкладывать бумаги по делу. — Ну, нашел что-нибудь?

Иш-Кошер вытащил из своего кейса папку.

— Только обычные данные по отцу этого парня. Он корреспондент от одной их американских телекомпаний. Помнишь, он вел репортажи с Ближнего Востока и оставался там во время Шестидневной войны. Хорошо говорит на иврите. Сейчас живет в «Царе Давиде» и вроде ничего не делает. Просто пишет книгу о мнениях жителей Израиля. Завязывает с кем-нибудь беседу и записывает на магнитофон. Горничная говорит, что у него в номере много пленок, все с названиями.

— Она из твоих людей?

— Угу.

— Тогда пусть сделает копии с пленок.

— Хорошо. А вот еще: на одной из пленок надпись «Мевамет».

Адуми пожал плечами.

— Если парень не врет о покупке машины, — а я в этом уверен, ребе подтвердил, — там просто запись их разговора. — Он посмотрел вдаль и пробормотал: — Записывает разговоры? Хорошее прикрытие. Можно говорить с кем угодно и объяснять, что это для книги.

— Думаешь, он агент ЦРУ?

— Все американские корреспонденты без этого не обходятся, — хмыкнул Адуми. — Если ЦРУ им не платит напрямую, они все равно собирают для него информацию. Что еще?

— Ничего, кроме того, что он уезжал на пару дней в Тель-Авив. Оттуда он связался с «Царем Давидом», спросил о звонках и сказал, что будет в «Шератоне».

— В «Шератоне»? Это интересно.

— Что тут интересного?

— А то, что, прибыв в Израиль, он направился в Тель-Авив и зарегистрировался в «Шератоне», вместо того чтобы поехать в Иерусалим.

— Вы за ним следили?

Адуми ухмыльнулся.

— Следили, но не за ним. Одна прима-балерина из Румынии сейчас с труппой в Тель-Авиве. Ольга Рипеску. Она — русский агент, вот за ней мы и следили. Как только там появился Стедман, она заметила его, подошла, и они некоторое время разговаривали. Что ты об этом думаешь?

— Может, они давно знакомы. В конце концов, корреспонденты вечно в разъездах.

— Интересно… А что у тебе насчет раввина?

— Все то же, — отмахнулся Иш-Кошер. — Он выглядит вполне безобидным, ничего особо не делает, просто гуляет по городу, иногда в компании Стедмана, по утрам иногда ходит в синагогу…

— И случайно живет в доме пять по Виктори-стрит, куда некто попросил патрульных проводить его в ту ночь, когда на соседней улице взорвали Карми, — сухо заметил Адуми.

— Это может быть совпадением и ничего не доказывает.

— Ах, Хаим, ты просто полицейский. У тебя на уме только доказательства, которые адвокат может представить в суде, и свидетельские показания. Но мы в разведке заботимся о безопасности государства и не можем себе позволить такую роскошь, как неопровержимые доказательства. Мы ищем любые совпадения, любые нестыковки, а иногда и все вместе. — Он постучал указательным пальцем по столу.

— А какие нестыковки в этом деле?

— Хаим, Хаим, здесь полно нестыковок. Возьми любого человека по этому делу: каждый ведет себя более чем странно. Начнем со Стедмана. Он приезжает в Израиль, и вместо того чтобы ехать к сыну в Иерусалим, отправляется сперва на пару дней в Тель-Авив.

— Но у него там друзья…

— Может быть, но все же странно, если учесть, что он долго не видел сына. В Тель-Авив всегда можно было съездить потом. Странно также, что сын его не встретил в аэропорту. А вот тебе и совпадения. Первый, кого он встречает в Тель-Авиве, — это Рипеску, а она — иностранный агент. Но это еще не все. В Иерусалиме он занимается странным делом, которое может служить прикрытием для чего угодно и позволяет вполне невинно беседовать с кем угодно. Никаких встреч в укромных местах, никаких шепотков при встрече, все явно и открыто. Если мы его остановим и спросим, почему он говорит с тем, за кем мы следим, он просто ответит, что это его метод сбора материала.

— Но послушай, если бы он встречался с кем-то из агентов, это бы осталось на пленке как улика против него.

— Полно, Хаим, он не так прост. Будь информация опасной, он бы ее просто стер. Если бы на улице его окружили наши люди, он бы успел стереть свои записи. Поверь, отличное прикрытие — писать книгу на основе интервью на улицах. А тебе не приходило в голову, что именно он мог попросить патруль проводить его на Виктори-стрит, пять? Вот тебе еще одно совпадение.

— Возможно. Это надо выяснить. Мы можем найти патрульных и привести их в «Царь Давид». — Казалось, Иш-Кошер доволен, что появилась возможность заняться чем-то конкретным.

— Стоит попробовать, — кивнул Адуми. — Но продолжим. Далее мы натыкаемся на него в связи с Меваметом. В тот день, когда он идет туда за машиной, Мевамет погибает. Более чем странно.

— Очень интересное совпадение, особенно если это он разговаривал с патрулем, тогда это связь с обоими взрывами.

Адуми продолжал:

— Теперь самое интересное совпадение: он отец Роя Стедмана, который не только был на месте взрыва, убившего Мевамета, но и дружит с Абдулом эль-Хальди — а этот араб последнее время нас очень интересует.

— Ты его хоть раз допрашивал?

Адуми покачал головой.

— Нет, он интеллигент, а с арабами-интеллигентами мы стараемся обращаться помягче, особенно если они студенты. Это политика правительства, и поскольку это выполнимо, мы так и делаем. Пойдем дальше. Я уже сказал: странно, что Рой не встретил отца в аэропорту, и странно, что еврейский юноша дружит с арабами. Но возьмем отца и сына вместе, и получается очередная нестыковка. Мы задерживаем паспорт мальчика, и вместо того чтобы обратиться в консульство, они ничего не делают — просто сидят и ждут, что он придет по почте. Пусть парень не знает, что еще делать, но отец-то знает. А теперь еще этот раввин…

— Ты и его подозреваешь? — спросил инспектор.

— Он живет рядом с тем местом, где произошел первый взрыв, и случилось это в первый же день его приезда. Совпадение? Хорошо. Но тот, кто мог подложить бомбу, справлялся о местонахождении дома, где живет ребе. Совпадение? Возможно. Наконец, ребе заводит дружбу со Стедманами и идет с ними покупать машину у человека, который потом в ту же ночь погибнет от взрыва. И все это в Субботу! Чтобы раввин в Субботу занялся делом? Совпадение? Что же, может быть, но по мне, это уже слишком.

— И все же…

— Это логическая цепочка, Хаим. Разве ты не видишь? — Адуми поднял свою большую ладонь и стал загибать пальцы. — Известный агент Рипеску, старший Стедман, младший Стедман, подозреваемый нами араб Абдул. И где-то посередине, как связующее звено, ребе Смолл.

— Интересно, — кивнул Иш-Кошер, — и нелепо, и видна логическая связь, но нет ничего, за что я могу ухватиться и завести дело. — Он казался разочарованным.

Адуми хитро улыбнулся.

— Ты не можешь, но могу я.

— Ты хочешь сказать, что пойдешь и…

Адуми с сожалением покачал головой.

— Пока нет. У меня не хватает данных. Но если в поисках Виктори-стрит тогда бродил Стедман, это нам поможет. Есть еще записка младшего Стедмана в почтовом ящике Мевамета.

— А что с ней? — Помнишь, что там было написано: «Вернулся, как обещал». Это может означать то, что он объяснил, а может, и другое.

— Например?

— Ну, — сказал Адуми, — предположим, он и раньше имел дела с Меваметом, а потом они поссорились, и он сказал: «Слушай, я этого не забуду, я вернусь!»

— Но раньше ты думал, что Мевамет погиб по ошибке и что террористы против него ничего не имели.

— Да, но теперь у нас есть другие факты, и возможно, Мевамета не случайно… Надо тщательно проверить его деловые записи и поспрашивать людей из магазина.

— Попробую, — решительно пообещал Иш-Кошер.

— Это даст нам мотив.

— Понимаю. И это тебе поможет?

— Это плюс еще проверка моих людей, — ответил Адуми. — В нашем деле никогда не знаешь, кому доверять. Все эти люди могут быть агентами и все же работать на нас. Надо проверить.

— Понятно, — сочувственно кивнул Иш-Кошер.

Некоторое время они сидели молча. Иш-Кошер решил, что разговор закончен, но потом вспомнил, что Адуми собирался что-то обсудить.

— Авнер, ты просто хотел все это выяснить? — спросил он. — Или хотел мне что-то сказать?

— Да, хотел. Мне сообщили, что американцы сочтут большой любезностью, если мы не будем мешать Стедманам уехать из страны. Для этого Стедман и ездил в Тель-Авив.

Иш-Кошер поразился:

— То есть он ездил заявить протест в посольстве?

— Протест — слишком сильно сказано. Он с кем-то говорил, а тот шепнул нашим…

— Погоди, дай разобраться, Авнер, — попросил инспектор. — Значит, если мы выясним, что Рой Стедман убил Мевамета, то американцы вынудят нас закрыть это дело?

— О нет! Если мы докажем, что он нарушил наши законы, выгораживать его не станут. Сейчас у нас есть данные, которые могут привести к такому доказательству, но их слишком мало.

— И что ты думаешь делать? — спросил Иш-Кошер.

— Твои люди могут что-нибудь раскопать, но это займет время. Пока что дело не продвигается. Возможно, если они начнут действовать…

— А если нет? Мне что, просто послать паспорт Стедмана по почте с извинениями?

— Думаю, надо их слегка подтолкнуть.

— Это как?

— Представь, — сказал Аду ми, — что мы слегка потянем за один конец цепочки. Это вызовет реакцию на другом конце, не там, где Рипеску, — та уехала, — но там, где Абдул. В его группе есть некая Лейла М’Зуми. Пусть твои люди с ней поработают…

Глава 39

Ребе Хьюго Дойч, в пижаме и халате, направился к плите за второй чашкой кофе, а жена, в ночной рубашке и халате, спросила:

— Дорогой, не пора ли тебе одеваться? Ты же не хочешь опоздать на заседание совета.

— Я не иду, решено, что сегодня я останусь дома. Думаю, они хотят обсудить вопрос о моей постоянной работе. Поэтому я взял выходной и пропущу миньян.

— Тогда почему бы нам не попить кофе на террасе? Там так тепло, такой дивный воздух! — Она распахнула дверь на улицу и остановилась на пороге с чашкой в руке.

— Дует ветер с моря, это запах океана.

— Весна в Новой Англии… Хьюго, я никогда так ей не наслаждалась.

— Ну, Дарлингтон был фабричным городом, и весна там пахла дымом и серой.

— Ага… Ах, Хьюго, я так рада, что мы остаемся. Я боялась, что ты заупрямишься.

— Минуту, Бетти. — Он принес свою чашку и сел рядом с ней в кресло на террасе. — Я не изменил решения, я просто сказал, что рад буду остаться, если ребе Смолл не вернется.

— Но ты говорил…

— Сегодняшнее собрание? Они решают, нужен ли я им, если ребе Смолл не вернется.

— То есть Дрекслер сказал тебе, что им нужен Смолл, а ты — просто запасной вариант?

Он отпил кофе.

— Нет, мне кажется, будь мы с ним на равных, выбрали бы меня. Но официально это его место.

— Это они так считают или ты?

— Это я так считаю, — буркнул ребе. — Я не собираюсь отнимать у человека место.

Жена прикусила губу, чтобы удержать сердитые слова, которые так и рвались наружу. Она знала, как реагирует ее муж на возражения, если заупрямится. Затем ее лиг прояснилось, и она улыбнулась.

— Ведь эта работа для тебя совсем легкая, верно?

— Это просто отдых. Я все думал, почему здесь куда лучше, чем в Дарлингтоне? Думаю, дело еще и в деньгах. Доходы раввина зависят от общины, вернее, от совета, он считается работником на жалованьи. Так как платят ему только члены совета, то у них, образно говоря, и кнут в руке, и совершенно естественно, что иногда этим кнутом хочется щелкнуть. Но они знают, что я-то на пенсии и не нуждаюсь в их деньгах. Поэтому положение мое несколько иное.

— О, не думаю, что дело только в этом. Просто они более приятные люди, чем община в Дарлингтоне.

Ребе покачал головой.

— Тут я с тобой не согласен. Эти люди состоятельнее, но свое положение они укрепили за последние десять — двенадцать лет, и только. Те прелестные домики, в которых мы с тобой бываем, заложены и перезаложены. И вообще я замечаю здесь признаки непорядочности, чего не было в Дарлингтоне. К примеру, то, что ребе Смолл не получает жалованья, пока он в Израиле.

— Да, но ты сказал, что так решил он сам.

Ребе Дойч кивнул.

— Так мне сказали. Но ты же знаешь, как бывает: человека загоняют в угол, и у него не остается выбора. Правильней было бы вообще об этом не говорить, а посылать ему чеки.

— И это тебя беспокоит? Поэтому ты не хочешь принять их предложение?

— Нет, за себя я не беспокоюсь, мне жаль бедного Смолла. Может, это с моей стороны неприлично, но я наслаждаюсь ситуацией. Видишь ли, сейчас у меня есть преимущество: я в них не нуждаюсь. Денег нам хватает, карьерой я не озабочен. Сколько я здесь пробуду, если останусь, — три года? Пять? Семь? Это в лучшем случае. Ты заметила, пока я здесь работаю, я ни разу ни с кем не ссорился, как это бывало каждую неделю в Дарлингтоне. Они знают, что если я займу какую-то позицию, то буду ее придерживаться.

— Но ты не так часто занимаешь здесь какую-то позицию, — заметила жена.

— Верно. Поскольку эта работа для меня временная, мне не надо во все встревать, как в Дарлингтоне. Там, если возникала малейшая проблема, я спешил ее решить, не потому, что она была важной, а потому, что она могла разрастись в большую. Здесь мне все равно, перерастет ли она в кризис, я вполне способен с ней справиться. Помнишь мистера Слонимского из Дарлингтона?

Миссис Дойч рассмеялась.

— «Эйб Коэн попал в больницу на целую неделю, а вы, ребе, его даже не навестили», — передразнила она.

— Он даже отмечал у себя, когда я пропускал миньян, — хихикнул ребе.

Теперь он был в хорошем настроении, и жена снова осторожно попыталась вернуться к прежней теме.

— Хьюго, ты когда-нибудь думал, что для меня эти перемены тоже полезны?

— О чем ты, дорогая?

— Будучи женой раввина, мне приходилось быть бдительной и осторожной, чтобы не мешать твоей работе. Я соизмеряла свои дружеские отношения с политикой синагоги. Мне каждое утро звонила Арлин Радман и болтала часами, а я слушала и никогда не пыталась оборвать разговор, потому что ее муж — большая шишка в общине и один из твоих сторонников.

— Но ты продолжала говорить с ней и после моего ухода на пенсию, — возразил муж.

— Только потому, что от привычки слишком трудно избавиться, — она взглянула вдаль. — Когда бы они ни пришли к нам в гости, я всегда чувствовала, что она оценивает нашу обстановку.

— Неужели? Я думал, она тебе нравилась.

— Она мне никогда не нравилась, Хьюго, я просто к ней привыкла. А когда ты ушел на пенсию, для меня ничего не изменилось. Отношение женщин общины ко мне и мое отношение к ним формировалось тридцать лет, это не изменить за один вечер. У меня никогда не было настоящих друзей, ведь нельзя назвать настоящей дружбу, нужную из-за того, что мужья много значат в общине.

— Но когда я ушел на пенсию…

— Стало еще хуже. Я уже не была женой раввина, со мной не надо было советоваться. И у меня не было детей и внуков, чтобы с ними возиться. Кроме Роя, к нам не заходила молодежь, да и его мы видели, только когда Лора хотела от него отдохнуть. И я чувствовала, что он тебе мешает. Видимо, бедный мальчик тоже это чувствовал, — она с трудом сдерживала слезы.

— Поверь, Бетти, мне нравится Рой. Что касается Дарлингтона, не знаю, но… можно туда не возвращаться, — попытался он ее успокоить. — Мы можем жить где угодно, встречать новых людей и заводить с ними дружбу. Можно снять квартиру в Бостоне или Кембридже, где я смогу работать в библиотеке…

— Не поможет, Хьюго. Ученость — не твоя стихия. Если бы тебя это интересовало, ты бы давно что-нибудь сделал. Тебе не нравится возиться с пыльными книгами, ты хочешь работать с людьми. У тебя это получается. Я знаю, ты можешь ходить каждое утро в библиотеку с полным чемоданом тетрадей и карандашей, но при первой же плохой погоде ты останешься дома, и это нарушит распорядок, а потом ты все чаще и чаще будешь слоняться по дому, пока не перестанешь притворяться, начнешь ходить за мной из комнаты в комнату, помогая заниматься уборкой — двое стариков, которым нечего друг другу сказать и которые друг другу мешают.

Ребе ответил не сразу, повисла долгая пауза. Наконец он спросил:

— Чего ты от меня хочешь?

— Согласись, если тебе предложат место. Оставь им решать вопросы этики, это их дело.

Глава 40

Разговор Иш-Кошера с Адуми состоялся утром, а уже днем его сержант ехал в Тель-Авив с Шмуэлем — одним из гражданских патрульных.

Шмуэль был уже не так уверен в себе, как на допросе у Иш-Кошера.

— Понимаете, было поздно и темно. С тех пор я видел много людей. Откуда мне знать, тот ли это человек, что говорил тогда со мной?

— Вы знаете, как это бывает, — ответил сержант. — Можно не уметь описывать внешность, но если однажды кого-то видел, обязательно узнаешь знакомые черты…

— А если нет?

Сержант терпеливо объяснил:

— Подойдете к нему и поздороваетесь. Он, скорее всего, ответит, тогда спросите: «Вы нашли дом по Виктори-стрит?» Если это он, то ответит: «О да, все в порядке», или что-то в этом роде. Потом может спросить, что вы делаете в Тель-Авиве, а вы скажете, что приехали по делу или встречаетесь с другом.

— А если он скажет: «Не понимаю, о чем вы?»

— Тогда вы просто прокатитесь в Тель-Авив и обратно, вот и все.

После полудня другой сержант Иш-Кошера допрашивал пожилого бородатого механика из гаража, где Мевамет держал стол.

Механик в отчаянии смотрел на часы и косился внутрь гаража: ему нужно отремонтировать машину, скоро придет владелец.

— Я уже десять раз рассказал все вашим людям, — бухтел он. — Я не имею ничего общего с его бизнесом и ничего не знаю.

— Знаю, знаю, — успокоил сержант. — Но если человек занимал здесь стол, он мог иногда говорить с вами о клиентах. Не так же он был занят, чтобы сидеть здесь целые дни, иногда ему нечего было делать, так?

— Так, но…

— И он говорил с вами, так?

— Да, он не молчал.

— А о чем может говорить бизнесмен? О сделке, которая сорвалась; о выгодном деле, которое провернул; о проблемах с клиентом. Ведь у него были проблемы с клиентами? Не все же были довольны.

Старик ухватился за эту идею.

— Ладно, я подумаю и вспомню. Приходите на той неделе, и я вам расскажу.

— Нет-нет, — возразил сержант. — Прямо сейчас. Слушайте, пока вы работаете, вам же видна часть комнаты со столом. Разве не так?

— Когда я работаю, я работаю, и смотрю только на то, что делаю…

— Да, но вы же поднимаете голову, хотя бы чтобы взять инструменты. И должны видеть, кто сидит за столом.

— Ладно, — сдался механик. — Я вижу, кто сидит за столом.

— А если они заспорят, вы слышите, не можете не слышать, это естественно. Не говорите, что вы никогда не слышали, как Мевамет спорит с клиентом.

— А кто говорит нет? Разумеется, я слышал.

— Вы когда-нибудь слышали, чтобы клиент в гневе выскочил, хлопнув дверью?

— Послушайте, молодой человек, в бизнесе клиенты всегда хлопают дверью, но потом обычно возвращаются. Занимайся вы бизнесом, понимали бы.

— Конечно, — покладисто кивнул сержант, — и держу пари, что после этого Мевамет приходил к вам и рассказывал, и вы оба смеялись, а потом вы его уверяли: «Не волнуйся, вернется».

— А почему нет? Два человека работают в одном месте и подбадривают друг друга, если только не конкурируют.

— Это правда, — заметил сержант. — Итак, мог ли кто-то так рассердиться, что пригрозил с ним разделаться? Может быть, юноша, иностранец, американец…

Вечером, пообедав вместе, Рой с Абдулом бродили по улицам. У дома, где жил Рой, из тени вышла фигура. Это был Махмуд.

Рой поздоровался, Махмуд улыбнулся в ответ и быстро заговорил с Абдулом по-арабски.

— Я тебя ждал, — сказал он. — Искал повсюду. Взяли Лейлу.

— Это серьезно, Махмуд. Думаешь, она проговорится?

Махмуд пожал плечами.

— Захвати мы их женщину, которая что-то знает, я бы заставил ее говорить.

— Думаю, ты прав. Что собираешься делать?

— У меня есть одно место в Старом Городе. Тебе, полагаю, надо уходить на север.

— Да, пожалуй. Мне нужна машина.

— Могу достать через полчаса.

— Хорошо. Тогда мы уезжаем.

— Мы? Ты с американцем?

— Вот именно. Я постараюсь прихватить его с собой, как страховку.

Поднимаясь по лестнице, Рой спросил:

— О чем вы говорили?

Абдул подождал, пока Рой откроет дверь и включит свет.

— Мой дядя выдает замуж дочь, будет свадьба — большой праздник на несколько дней. Мы с Махмудом приглашены.

— Ты поедешь?

— Махмуд не может бросить работу. Но он даст мне свою машину. Ехать долго, мой дядя живет в Галилее. Так что придется сразу выехать.

— Ты бы мог поехать завтра утром…

Абдул покачал головой.

— Ты не понимаешь. Собирается вся семья, и если я не приеду сегодня к ночи, все хорошие комнаты и кровати будут заняты. Нет, если ехать, то сегодня.

— Слушай… Послушай, а Махмуд про меня ничего не сказал? По-моему, он произнес слово «американец».

— О, это о другом. Да, он говорил о тебе. Пока он нас ждал, к тебе приходили из полиции.

— Правда? Может, они принесли мой паспорт?

Абдул покачал головой.

— Их было двое. Чтобы принести паспорт, хватило бы и одного. Махмуд слышал, что они собирались опять прийти утром.

— Что же мне делать?

Абдул подумал.

— Думаю, тебе нужно скрыться на несколько дней, пока отец улаживает дела в Тель-Авиве… — Он шлепнул себя по лбу. — Идея: поехали со мной!

— На свадьбу?

— А почему нет? Там будут праздновать и веселиться, и девушки придут, — он широко улыбнулся, — много девушек.

— Но меня не приглашали.

Абдул рассмеялся.

— Но я тебя приглашаю. Я представлю тебя дяде как своего друга, и ты будешь самым почетным гостем. Увидишь арабское гостеприимство.

— Ты правда берешь меня с собой?

— Конечно. Ты мой друг. — Ему пришла в голову мысль: — Ты говоришь, твой отец в Тель-Авиве? Позвони в «Царь Давид» и оставь ему сообщение, что едешь к друзьям на пару дней, и пусть он не беспокоится, если вернувшись тебя не найдет.

Глава 41

В понедельник Гиттель приехала в Иерусалим.

— У нас тут конференция, — объяснила она. — Обычно я на них не хожу, пустая трата времени. Это просто сборище для людей, которые только и делают, что пишут. Но на этот раз я решила поехать, чтобы повидать вас, а также мою подругу Сару, которая завтра ложится в больницу на обследование.

— А что с ней, Гиттель? — спросила Мириам.

— Если бы они знали, разве направил бы ее доктор Бен Ами в больницу? Конечно, я знаю, в чем дело…

— Правда? — спросил ребе. Он не часто общался с Гиттель, та обычно болтала с Мириам о разных женских делах, а он молчал или уходил в другую комнату. Но сейчас его поразило несоответствие в ее словах.

— Ну да, — отрезала она, возмущенная его мужским, если не сказать — раввинским непониманием. — Это нервы. Бедняжка, она всегда так напряжена…

— А чего ей нервничать? — спросила Мириам.

— Если бы твой муж занимал такой пост, ты бы тоже нервничала.

— А кто он?

— Он большой человек в правительстве, — тетушка ткнула пальцем в потолок.

— Тут все в правительстве большие люди, — поддразнил ребе.

— Ты считаешь, она боится, что муж совершит ошибку в каком-то важном деле? — спросила Мириам.

— Я думаю, что, когда он уходит утром на работу, она не знает, когда он придет и придет ли вообще.

— Его работа так опасна? — поинтересовался ребе.

Она изобразила удивление.

— А разве нет, ребе? — «ребе» было иронией: обычно она называла его Дэвид. — Вы слышали о взрыве, когда погиб старый торговец автомобилями? Так это случилось с ними по соседству.

Ребе улыбнулся.

— В ту ночь, когда мы приехали, на соседней улице тоже был взрыв, и кто-то погиб. Вы полагаете…

— Но это был важный человек — профессор университета.

— И что?

— А то, что это — чудесная мишень для террористов, — пояснила Гиттель. — Но торговец машинами — он был никто. Я уверена, они охотились за Авнером. Его могли убить, но просто ошиблись.

— Немного надуманно, Гиттель, — возразил ребе. — Я понимаю, когда хотят взорвать новый жилой дом и при этом убивают безобидного старика. Но трудно поверить, что они заложили бомбу, чтобы убить конкретного человека, но ошиблись адресом и взорвали не то.

— Много вы знаете про арабов, особенно про террористов! — фыркнула Гиттель. — Не говорите мне, что им был нужен старик-торговец!

— Ладно, не буду, — добродушно согласился ребе.

Тетушка подозрительно взглянула на него и повернулась к Мириам.

— Когда произошел взрыв, Сара лежала в постели и спала. Разве это не выведет из равновесия женщину, которая последние десять лет нездорова?

— Так потому она ложится в больницу? — спросила Мириам. — Так говорит врач?

— Врач! Я ничего не имею против доктора Бен Ами, но он всего лишь мужчина. Он понимает и сочувствует, но он не знает женщин. Я сказала Авнеру прямо в лицо: «Если хочешь, чтобы жена поправилась, поищи другую работу». И ему нечего было ответить.

Зазвонил телефон, Мириам сняла трубку. Дэн Стедман приглашал их поужинать в «Царе Давиде».

— Мы бы рады, но приехала тетя Гиттель из Тель-Авива…

— Берите и ее.

— Минутку, — она прикрыла трубку рукой. — Дэн Стедман, наш друг, приглашает поужинать в «Царе Давиде».

— Идите, я посижу с Джонатаном.

— Нет, он просил привести и тебя.

— Я не знаю…

— Хороший человек, и неженатый, — сказал ребе.

Гиттель испепелила его взглядом.

— Ну что, Гиттель? Пойдем, пожалуйста.

— Ладно, что я теряю…

Мириам заговорила в трубку:

— Все в порядке, мы придем. А что за повод?

— Особого повода нет, но скоро я возвращаюсь в Штаты…

— Правда? Случилось что-то непредвиденное?

— Расскажу, когда придете.

Глава 42

Заместитель декана отделения иностранных студентов аккуратно сложил кончики пальцев обеих рук и медленно кивал, слушая Стедмана. Он ни на минуту не поверил словам собеседника, что сын его тоскует по дому и хочет вернуться в Америку. У него уже был опыт общения с родителями — американцами, которые забирали из университета детей. Обычной причиной был роман, а то и намерение жениться на совершенно неподходящей, по мнению родителей, особе. А в прошлый раз приходил негодующий ревностный сионист, чья дочь захотела остаться в стране и вступить в киббуц.

— Кто может сказать, где образование лучше, мистер Стедман? — примирительно спросил он. — Сюда приезжают студенты со всего мира, в основном из Америки. Неужели наши преподаватели лучше? Да нет, не лучше, чем в Америке или других развитых странах. Тогда что проку учиться здесь? Прок не в том, что они получают в аудитории, а в том, что их окружает, в здешней жизни.

Получив от Майка Донехью гарантию, что все улажено, Дэн вернулся в Иерусалим, чтобы подготовить Роя к отъезду в Штаты, но нашел только записку, что тот уехал на пару дней к друзьям и позвонит перед возвращением. Желая ускорить отъезд, Дэн пошел в университет узнать, что следует оформить.

— Я понимаю, — кивнул Дэн, — но прежде всего я хочу узнать, как обстоят дела с зачетами и прочим.

Замдекана улыбнулся и развел руками.

— Мы не можем ставить зачет по тем предметам, по которым ваш сын не сдал экзамены, но в отношении экзаменов можем проявить гибкость. Студент может их сдать в течение всего года. Приходится на это идти, ведь многих в середине года призывают в армию.

— Но ему ничего не зачтется для получения диплома в Ратхерсе?

Замдекана медленно покачал головой.

— Значит, он зря потерял год; и не получил даже новых впечатлений — не узнал ни здешних людей, ни здешнюю жизнь. У него почти не было друзей…

— Жаль это слышать, мистер Стедман. Вы, кажется, разочарованы, и это отражает чувства вашего сына. Студенту из Америки здесь нелегко, наш курс более жесткий, то есть он требует больше работы, но не в этом дело. Для американских студентов даже не язык главная причина разочарований. Все дело в общем настрое. Мы заинтересованы в иностранцах отчасти потому, что они приносят доллары, которые нам очень нужны. Но мы надеемся, что некоторым из них здесь понравится и они могут остаться, ведь люди нам нужны не меньше денег. Но университет существует не для того, чтобы ублажать иностранных студентов — есть ведь и наши. Они в среднем старше американцев года на три, это срок службы в армии. А в этом возрасте три года — большая разница. К тому же в армии они быстро взрослеют. Для них учеба — это не отдых перед тем, как устроиться на настоящую работу, а сама работа. Большинство из них уже работает и после занятий спешит на службу. У нас тут нет братств, мистер Стедман. — Он встал со стула и обошел стол спереди, как бы устраняя барьер между ними.

— И все же братство существует, это армейское братство. И постороннему войти туда так же сложно, как и в самый элитный клуб у вас на родине, потому что жизнь наших студентов зависит от этого. Они не хотят дружить ни с кем извне. То же самое и у студенток: все они достигли брачного возраста, и им разумнее общаться с израильтянами — ведь это может кончиться свадьбой, — чем с иностранцами, которые хотят дружить, пока они здесь, но в конце концов все равно уедут. Все это для американских студентов создает проблемы.

— Почти безнадежные, — заметил Дэн.

— Не совсем, мистер Стедман. Некоторые приезжают сюда с определенной целью, из религиозных или национальных соображений, и им достаточно просто быть здесь. Они осваиваются, учат язык, вливаются в жизнь страны. Многие даже остаются.

— Ну, у Роя нет ни религиозных, ни национальных соображений, — сказал Дэн. — Лично я симпатизирую Израилю, но не вхожу ни в какие сионистские организации.

Замдекана кивнул.

— Что возвращает нас к началу разговора. Как узнать, где лучше учиться? Возможно, ваш сын, прожив несколько месяцев среди серьезных и целеустремленных молодых людей, даже не участвуя в их жизни, изменится сильнее, чем если бы нашел здесь копию Америки. Сейчас он может быть разочарован, но вспоминать про это станет с восхищением. А когда он повзрослеет и для него не так важны будут развлечения, сможет мысленно вернуться к этой жизни, как к примеру.

Стедман кивнул и даже умудрился улыбнуться.

— Вы говорите очень убедительно, но как мне все это объяснить его матери?

Глава 43

Каждый раз, когда Абдул переключал скорость, мотор протестующе рычал, и Рой, дремавший на соседнем сиденье, просыпался, менял позу и засыпал снова. Когда они только выехали, он предположил, что что-то неладно с коробкой передач.

— Это уже два года, — отмахнулся Абдул. — Ничего страшного.

Амортизаторы также были не в порядке, и как только дорога становилась неровной, их немилосердно трясло. Но Абдул весело заметил:

— Все лучше, чем пешком идти.

— Хочешь, я поведу? — спросил Рой.

— Нет, разве что когда я устану. Почему бы тебе не вздремнуть? Когда приедем к дяде, заснуть долго не удастся.

— Нет, я в порядке. Ты слышишь, как стучат пальцы?

— Стучат? А, ты имеешь в виду эти щелчки? Все в порядке, Махмуд знает толк в машинах и всегда держит их в боевой готовности, как часы. Ну, может, как хороший будильник. Может, эта машина и не так тихо себя ведет, как те, к которым ты привык, да и едет не слишком гладко, но она всегда заводится и всегда на ходу.

— Ну да… И очень экономно расходует бензин. Мы едем уже полчаса, а стрелка даже не сдвинулась с места.

Абдул хихикнул.

— Указатель просто не работает, а стрелка не двигается вообще.

— А как же ты узнаешь, что надо заправиться?

— Махмуд все знает. Он время от времени заправляет машину, и ни разу не попал впросак. Он меня заверил, что бензина нам хватит.

— А где живет твой дядя, Абдул?

— На севере, в Галилее. Недалеко от границы, — невзначай заметил он.

— Я хотел спросить, это в городе или…

— В том районе всего несколько деревушек. Уверен, ты о них не слышал.

— Он живет в деревне?

— У него там дом, даже несколько домов, но он живет на ферме за деревней. Туда мы и едем.

— Ты хорошо знаешь дорогу?

— О! — Абдул выразительно пожал плечами.

— И ты уверен, что меня там примут? Ведь он не знает, что я приеду.

— Ты не знаешь гостеприимства арабов. Я его племянник, а это для нас значит больше, чем для вас: я член его семьи, почти сын. А ты — мой друг. Его дом — мой дом, и если я пригласил тебя, это как будто он тебя пригласил, понимаешь?

— Думаю, да. — Рой откинулся на сиденье и уставился в ночное небо, мерцающее тысячами звезд. — А он не сообщит, что я там?

— Я понимаю, чего ты боишься. Кому он сообщит — полиции? Даже если бы он думал, что им это интересно и что ты скрываешься, ты все равно бы был в безопасности. Ты — гость, а гость священен.

— Да, здорово. Может, к тому времени, как мы вернемся, отец уладит все в посольстве…

— Уверен, он уладит. — Абдул взглянул на приятеля и увидел, что тот сидит с закрытыми глазами. — Рой? — тихо позвал он. В ответ послышалось сонное бурчание. Абдул улыбнулся и сосредоточился на дороге. Пару раз он косился на Роя, но тот спал.

Он проснулся внезапно, когда машина резко затормозила. Рой стукнулся о щиток и снова отлетел на сиденье.

— В чем дело? Уже приехали?

— Влетели в канаву, — буркнул Абдул. — И кончился бензин.

— Но…

— Неважно, Рой, мы почти на месте. В общем, мы на границе дядиных владений, но на самой дальней границе. Придется идти пешком. Это хорошо, ведь отсюда дорога — да какая дорога, две колеи в грязи — сворачивает и делает петлю. Мы срежем путь…

— Но что делать с машиной? — недоумевал Рой, выбираясь наружу.

— Скажу дяде, пусть пригонит мулов ее вытащить. А пока она постоит тут. За мной! — он устремился в заросли бамбука.

— Ты знаешь направление?

— Ну конечно, но говори тише — здесь могут быть дядины слуги, подумают, что мы нарушаем границу владений.

— Может, лучше их позвать? — спросил Рой, следуя за приятелем. Он еще до конца не проснулся и спотыкался о камни.

Вдруг издали донесся крик:

— Стой!

Рой замер, но Абдул бросился бежать.

— Сюда, Рой, беги, беги.

Прогремел выстрел, и Рой увидел, как его друг споткнулся и упал.

Глава 44

— Я бы узнал вас в любом случае, — сказал Дэн, когда его представили Гиттель. — Вы очень похожи на племянницу.

— Ша! Что за вздор — сравнивать молодую красивую девушку со старухой вроде меня.

— Наоборот, я уверен, Дэвид будет рад, если его жена в старости будет так выглядеть.

Он пригласил их в «Гриль» и торжественно усадил пожилую даму на самое удобное место.

— Садитесь здесь, Гиттель, тут слегка дует от кондиционера.

Пока ждали официанта, он обращался в основном к ней, указывая на знакомых.

— Вон тот тип, что вошел, — владелец фабрики покрышек, хочет открыть здесь филиал. Я с ним говорил в фойе.

Он махнул рукой, фабрикант махнул ему в ответ и кивнул.

— А вон та женщина два-три года назад была председателем хадасской организации.

Он поймал ее взгляд и улыбнулся.

— А знаете, кто только что вошел? Министр финансов. В прошлом году я брал у него интервью. Интересно, помнит ли он меня.

Министр явно помнил, так как остановился и пошел к их столику.

— Гиттель! Сто лет тебя не видел. Что ты делаешь в Иерусалиме?

— Здравствуй, Боаз. Как Леа? Как девочки? Я здесь на конференции. — Она представила его остальным.

— А что, Ури еще в армии?

— Все еще там.

— Откуда ты его знаешь, Гиттель? — спросила Мириам, когда министр ушел.

— Кого, Боаза? — Она пожала плечами, показывая, что он не такая уж важная персона. — Мы были в одном блоке в «Хагана». — И все же ей явно было приятно, что министр финансов вспомнил ее и был так рад с ней встретиться.

— Я собирался вас представить, — хихикнул Дэн, — а он меня даже не вспомнил.

— Боаз? У него сейчас голова занята другим.

— Это понятно. Он спрашивал о вашем сыне? Он что, в армии? Профессионал, хочет сделать там карьеру?

— Кто знает, чего хочет молодежь? У них решения меняются каждую неделю. Последний раз, когда я его видела, он хотел уволиться. Влюбился в какую-то девицу, и думаю, что у нее насчет него серьезные планы.

— Когда мы с ним увидимся? — спросила Мириам. — Он мой двоюродный брат, а мы здесь уже несколько месяцев…

— Ну, у него не каждую неделю увольнительные. И к тому же он их использует для встреч со своей девушкой. Она живет здесь, в Иерусалиме, и сын мне написал, что хотя получит на следующей неделе отпуск, но поедет не в Тель-Авив, а сюда. Что ты об этом думаешь? Отказываться от родной матери ради какой-то девицы…

— Но если он приедет сюда, — сказала Мириам, — почему ему не зайти к нам, хотя бы на часок-другой? И пусть приведет свою девушку. А ты можешь приехать из Тель-Авива на Субботу. Пусть приведет ее к обеду, и ты, Дэн, приходи.

— Вряд ли получится, Мириам. У нас с Роем большие планы, мы едем путешествовать.

— Ах да, и вы нам собирались об этом рассказать.

— Рассказывать особо не о чем: приятель из посольства устроил дело Роя, и я подумал, что представился случай нам с ним попутешествовать. Все материалы я собрал, а подготовку к печати сделаю, вернувшись в Штаты.

Преждевременно полысевший официант принес меню и изо всех сил старался помочь им с выбором.

— Мадам, я уверяю, вы никогда не пробовали такой паштет, — они послушались и не пожалели. — Поверьте мне, стейк изумителен. — А когда Дэн вместо этого заказал рыбу, официант пожал плечами, словно удивляясь, что есть люди, которые ни во что не верят.

В те минуты, когда он ничего не подавал, официант крутился рядом, наполняя бокалы, поднося Дэну зажигалку, когда тот хотел закурить, поднимая салфетку Гиттель, когда та упала на пол. Беседа текла неспешно. Гиттель говорила о добрых старых временах, а Дэн вставлял свои воспоминания о визитах в Израиль.

Когда официант подал кофе, у стола возник метрдотель.

— Мистер Стедман? Вас просят к телефону. Сюда, прошу вас.

— Это, должно быть, Рой. Простите…

— Очень славный человек, — заметила Гиттель, глядя ему вслед.

Отсутствовал Дэн недолго, а когда вернулся, все увидели, что он расстроен.

— Рой? — спросила Мириам.

— Нет. Извините, мне срочно нужно в Тель-Авив, но пожалуйста, не уходите, поужинайте как следует.

Заметив изумление на лицах, он бросил:

— Роя поймали при переходе границы, — и выбежал вон.

Глава 45

— Пижама тебе идет больше, чем костюм, — мрачно буркнул Дэн. И правда, она не так мялась.

Донехью улыбнулся.

— Ага, она из особого материала: постираешь, повесишь на вешалку, и готово — как из магазина. Мне ее подарила дочь, когда я последний раз был в Штатах. Выпьешь?

Стедман покачал головой. Он молча сгорбился в кресле, сложив руки на коленях и уставившись в пол.

— Прости, что вытащил тебя из постели…

— Я не спал, я читал. Почему ты не сказал, что приедешь, когда звонил?

— Я не думал, что приеду, мы ужинали в «Гриле». Очень славные люди, неловко было их покидать: приятный вечер, хороший ужин, интересный разговор… Но как я мог продолжать приятную беседу, когда Рой — там? Поэтому я извинился и взял такси, вот и не позвонил.

— Все в порядке. Но здесь я бессилен.

Стедман поднял глаза.

— Почему? — Он знал, но хотел поговорить.

— Брось, Дэн. Раньше на него ничего не было. Дружил с арабом — ну и что? Многие американские студенты, да и еврейские, дружат с арабами. Был рядом в момент взрыва — но нашлось правдоподобное объяснение. Никаких скрытых или открытых действий полиция не предпринимала.

— Но они задержали его паспорт.

— Нет, это не так. То есть и ты, и я, и они сами знают, что задержали, но официально он просто утерян.

— Да.

— Но сейчас его поймали на переходе границы, — вздохнул Донехью. — Это преступление в любое время и в любой стране. В стране, где идет война, — это серьезное преступление. А если это переход на сторону противника, то очень серьезное.

— Но он не знал, что переходит границу! — вскричал Дэн.

— Это я тебе так сказал, — поправил Донехью. — Он сказал, что Абдул пригласил его в дом дяди на какой-то большой праздник. Вот они и поехали на север к дяде, а когда почти доехали, то пошли пешком, чтобы срезать. И Рой не очень четко объяснил, почему они вышли из машины: то ли кончился бензин, то ли Абдул угодил в канаву. Согласись, Дэн, все немного надуманно. Твой парень вообще должен быть в университете. А он бросает машину и идет через лес — черт побери, он же не мог не знать, что находится рядом с границей.

— А зачем ему это знать? Держу пари, он там никогда не был, а если за рулем сидел другой, Рой вообще мог заснуть.

— Хорошо, но он быстро прозрел, когда их окружили израильские солдаты. — Донехью склонил голову набок и подумал. — Странно, что их там оказалось так много.

— Думаешь, это ловушка?

— Может быть. Меня бы это не удивило. Во всяком случае, твой парень впервые проявил здравый смысл: остановился и поднял руки вверх. Араб попытался бежать и получил пулю.

— Убит?

— Нет, попали в ногу. Думаю, он им нужен для допроса.

— И конечно, он все свалит на Роя, — горько бросил Дэн.

— Не обязательно. Зачем это ему? Себе он не поможет, да и во всем быстро разберутся. Все это напоминает методы «Шин Бет». Вряд ли они слишком тревожатся за переход границы. Мне кажется, это исходит из Иерусалима, полагаю, они ищут связь со взрывами. А если в них обвинят твоего сына, это будет обвинение в убийстве. Мне жаль, Дэн, но не стоит преуменьшать тяжесть ситуации.

— Да, не стоит, — вяло протянул Дэн.

— Лучше нанять адвоката.

— Ни за что. Ты понимаешь, что это будет значить для Роя, даже если адвокат его вытащит? Араб — герой среди своих, даже евреи это понимают. Но американец, да еще еврей! Как ему жить дальше, представляешь? Нельзя, чтобы он предстал перед судом. Ты должен помочь.

— Не глупи, Дэн. Адвокат…

Стедман молча кивнул.

— Если будет хуже, я найму адвоката. Но сначала… я затем и пришел к тебе.

Донехью встал и налил себе выпить.

— Если это убийство, я ничего не смогу сделать. Даже сам посол не сможет. Нельзя обратиться в правительство суверенной страны и заявить: этот человек убил одного из граждан, но я хочу, чтобы его отпустили.

— Да, ты прав.

— Тогда…

— Слушай, ты можешь узнать, кто этим занимается в Иерусалиме?

— Думаю, смогу, — кивнул Донехью. — А зачем?

— Не знаю. Попробую увидеться с ним и убедить, а что еще?

— Я попробую.

Стедман поднялся и направился к двери.

— Дэн…

Стедман остановился.

— Ты уверен, что он невиновен?

Дэн поколебался.

— Не знаю. Я не хочу об этом думать. — Он повернулся, чтобы идти, затем опять остановился. — Понимаешь, я совсем не знаю своего сына.

Глава 46

Хотя в ежемесячнике «Хаолам» печатались статьи о науке и политике, а также были постоянные рубрики о новинках литературы, искусства и моды, все же он считался иллюстрированным журналом. Фотографии не только сопровождали статьи, они сами по себе были достаточно драматичными, а иногда просто шокировали. И хотя ажиотаж, вызванный взрывом на улице Мазл Тов, уже улегся, обложку очередного номера «Хаолам» украсил снимок Мевамета, лежащего на полу гостиной.

Это было сделано не для того, чтобы вновь поднять интерес к делу; на второй странице в выходных данных поместили всего несколько строк с подписью. Нет, фотографию напечатали, потому что кадр получился уж очень удачный. Мевамет лежал на левом боку в позе эмбриона. Правая рука, протянутая вдоль тела, сжимала бутылку с бренди. Открытые глаза смотрели в пустоту, а с правого виска стекала струйка крови. У фотографии был необычный ракурс — вровень с бутылкой, и человеческая фигура в результате получилась сильно укороченной. В самом низу фотографии дно бутылки отливало радугой, на ней лежал указательный палец убитого, направленный прямо в объектив, а ладонь его сжимала горлышко. Мало того, в центре снимка оказалось запрокинутое лицо мертвеца с открытыми глазами.

— Да, ну и картинка, — заметил Адуми. — Но что-то меня здесь беспокоит.

— И меня, — согласился Иш-Кошер. — Как ее ни поверни — вверх, вниз или вдаль, — палец указывает прямо на тебя, а глаза пронизывают насквозь. Я поговорил с ребятами из фотолаборатории, и они объяснили, что камера была наведена на кончик его пальца. Это и дало такой эффект.

— Интересно, кто снимал.

— Не говорят, — ответил Иш-Кошер. — Это мог быть кто угодно, даже турист, те вечно носят с собой фотоаппараты. Прежде чем мы оцепили место взрыва, на улице Мазл Тов побывало человек пятьдесят или сто, и половина из них делала снимки. У кого-то мог получиться необычный ракурс, и он послал фото прямо в «Хаолам». Там щедро платят за такие вещи. А может, это какой-нибудь репортер одной из ежедневных газет.

— Все понятно, но почему снимок напечатали именно сейчас? Думаешь, они что-то пронюхали?

Иш-Кошер решительно покачал головой.

— Невозможно. Парня арестовали несколько дней назад, а этот выпуск «Хаолама» ушел в печать за пару недель до того.

— Хочешь сказать, обложку не могли сменить в последнюю минуту?

— Вполне возможно, — осторожно заметил Иш-Кошер. — Я не очень разбираюсь в издательском деле, но что им это дает?

— Возможно, они считают, что мы закроем дело, а этот снимок — журналистская сенсация. Не хочется думать, что у нас утечка, Хаим.

— Поверь мне, Авнер, в нашей организации об этом деле знают только те, кому я абсолютно доверяю. Не беспокойся, это просто совпадение.

— Надеюсь.

Стедман увидел снимок в одном из журналов, продававшихся в фойе отеля. Он купил журнал и поднялся к себе, недоумевая, почему напечатали фотографию. Может, это тонкая политика журналистов, чтобы возродить интерес к делу? А может, цель — возбудить негодование публики? Появятся ли статьи о взрыве в ежедневных газетах? Он подумал, что надо будет пойти в редакцию журнала и навести справки. Затем ему пришло в голову, что такой визит может раздуть любопытство и привести к новому расследованию. Но если это часть кампании и ее не собираются прекращать, то…

Дэн решил, что нужно с кем-нибудь поговорить, чтобы не ходить по кругу, — с кем-нибудь, обладающим достаточным здравым смыслом, чтобы взглянуть на ситуацию спокойно и объективно.

Глава 47

Рано утром в пятницу приехала Гиттель, чтобы помочь Мириам приготовить праздничный ужин.

— Право, Гиттель, это очень любезно, но я и сама справлюсь.

— Послушай, Мириам, со мной не надо церемониться. Я не собираюсь вмешиваться. Я знаю много семей, где невестка и свекровь живут вместе, и никто не говорил мне, что кухня слишком тесна для двух хозяек. Я просто посижу и составлю тебе компанию.

Но тут же она принялась давать советы.

— Добавь в суп лука, Мириам. Всегда клади его туда, Ури говорит, что это придает домашний вкус.

Мириам возразила, что Дэвид не любит лук, но Гиттель была непреклонна.

— В луке вся прелесть. Можешь насовсем его не оставлять, но он придаст аромат.

Позже, когда за столом ребе похвалил суп, она поймала взгляд Мириам и кивнула ей: «Я же говорила!»

— Нет, Мириам, рыбу нужно не молоть, а рубить. Я знаю, у вас в Америке женщины прокручивают рыбу, как потроха, потому что так легче. Понятно, у них есть электромясорубки, всего-то надо загрузить и нажать кнопку. Но после этого рыба превращается в пасту и получается совсем не то. — Она поискала по кухне и нашла нож-тесак и большую деревянную миску; ее она пристроила у себя на коленях и принялась ритмично рубить, показывая, как надо это делать. И все время не переставала говорить — о владельце дома, с которым виделась неделю назад и который мило проводил время с ее сестрой; о новом заведующем отделения в госпитале, которого она вряд ли полюбит; о Саре Адуми, которую она навестила в больнице и сразу усомнилась в назначенном лечении. При этом, заговаривая о волнующих ее вещах, она неосознанно ускоряла ритм рубки.

Но больше всего она рассказывала о своем сыне Ури, яростно стуча ножом, чтобы подчеркнуть свое разочарование.

— Парень высокий и красивый, как отец, и так думаю не только я. Увидишь сама. И все девицы по нему с ума сходят. Он мог бы сделать хороший выбор, а выбрал девушку из бедной семьи, родом из Туниса или Марокко, — по мне все едино. Говорят, это разные страны, но я не вижу разницы. Она смуглая, как арабка. А сын вдруг стал религиозным, потому что ее семья очень строго придерживается традиций. Девице по этой причине даже дали освобождение от армии. Ури говорит, она хотела служить, но отец не пустил. Возможно. По крайней мере, она уважает мнение собственных родителей больше, чем Ури — своих. Теперь он даже молится каждое утро и надевает филактерии. Как это могло случиться? Он же воспитывался в просвещенной семье!

— Мой Дэвид молится каждое утро.

— Даже сейчас? Мне казалось, ты говорила…

— Он собирается сменить профессию, но не религию, — сказала Мириам.

— Ну, раввин и должен молиться, это его работа. А сейчас он, наверное, делает это просто по привычке.

Ясно было, что пример ребе для нее не указ.

— А когда сын вернется из армии, он хочет вступить в религиозный киббуц. Понимаешь, что это значит? Каждый год у него будет рождаться ребенок, а сам он всю жизнь проработает на ферме.

— Ты не одобряешь жизнь в киббуце, Гиттель?

— Конечно, нет. Раньше это было полезно для страны, но сейчас времена изменились. — Увидев, что Мириам ничего не поняла, она продолжала: — Я хочу сказать, что теперь, когда страна укрепилась, это больше не нужно. Ури мог стать врачом, инженером или ученым, он такой умница…

Мириам все еще не понимала, и Гиттель нетерпеливо бросила:

— Разве странно, что мать хочет для своего сына не легкой жизни, а шанса реализовать свои способности?

Гиттель явно была раздражена, и Мириам предпочла перевести разговор на нейтральную тему.

— Ты думаешь, он сегодня приведет эту девушку?

— Вчера я говорила с ним по телефону, и он сказал, что ее отец против. Якобы это неприлично. Представляешь, какое у нее воспитание? Восточные люди все такие.

— А ты не хочешь ее увидеть?

— Не горю желанием.

Рано вечером ребе отправился в синагогу, а когда вернулся, на столе уже горели свечи и лежали две плетеных субботних халы; рядом с тарелкой ребе стоял графин с вином и бокалы. Женщины на кухне возились с последними приготовлениями. Пока все ждали прихода Ури, ребе ходил взад-вперед по комнате и мурлыкал хасидский мотив.

— А он придет в форме? — спросил Джонатан у Гиттель.

— А в чем же?

— А ружье у него с собой?

— Он офицер и не носит ружья.

— О-о! — Джонатан был так явно разочарован, что она поспешно добавила: — У него на ремне пистолет в кобуре, он придет с ним.

Прошло четверть часа, потом половина, и Мириам заметила, что муж часто поглядывает на часы. Она собиралась спросить Гиттель, не стоит ли им сесть за стол, когда прозвенел дверной звонок, Джонатан побежал открывать, и на пороге появился Ури.

Он был таким, каким его описала мать: рослый, загорелый, уверенный в себе. Джонатана он сразил наповал — форма, ботинки, берет, а особенно пистолет в кобуре. Ури представили ребе, они обменялись рукопожатиями, а Мириам он сердечно поцеловал, спросив:

— Не возражаешь, Дэвид?

С матерью он поздоровался так, будто в последний раз видел ее час назад. Из уважения к Мириам он говорил по-английски с сильным акцентом, казалось, слова рождаются у него где-то в горле.

— Ну, весело прошла конференция на той неделе? — спросил он мать.

— Туда ездят не затем, чтобы веселиться, — укоризненно заметила она.

Они не обнялись и не поцеловались, и только жест собственницы, которым она сняла с его куртки какую-то пылинку, выдавал их родственную связь.

— А зачем же? Туда ездят, чтобы учиться? — Он продолжал дразнить мать. — Чему там тебя могут научить? — И объяснил Мириам: — Она встречается там со своими старыми друзьями — из Иерусалима, Хайфы, Тель-Авива, отовсюду. Некоторые живут с ней в одном городе, но видятся только на конференциях.

Гиттель общалась с ним довольно обыденно, ничем не выдавая своих материнских чувств, которые только что демонстрировала Мириам. Ее тон был мягко-ироничным, но когда речь заходила о подруге сына, становился саркастическим. Он отвечал спокойно и добродушно, но иногда моментально вскипал и едко отвечал на иврите, словно родной язык давал ему больше выхода эмоциям, а может, чтобы не задевать хозяйку.

— Отец не пустил ее, потому что еда здесь не кошерная? — спросила Гиттель.

— Слушай, я так сказал тебе по телефону, так как не хотел спорить. Но это мое решение.

— Ах, ты не хотел, чтобы она со мной встретилась? Ты что, стыдишься матери?

— Не волнуйся, ты с ней увидишься. И надеюсь, Дэвид и Мириам тоже. Но не все вместе, ведь ты можешь что-то ляпнуть, и вы поссоритесь. А я не хочу портить Дэвиду и Мириам Субботу. Она хотела пойти, но я ее отговорил.

— Может, пора к столу? — мягко предложил ребе.

Они стояли у стульев, пока он читал киддуш, а Ури даже сменил берет на ермолку. Гиттель ничего не сказала, но поджала губы. Когда все сели, она произнесла:

— Разве этот кусочек шелка для тебя более священен, чем армейский берет? Он что, больше закрывает?

Сын добродушно улыбнулся.

— Иногда надо хоть чуть-чуть выбраться из формы, чтобы расслабиться.

— Видно, твоей девушке это понятнее, чем мне. Полагаю, ты с ней сегодня виделся?

— Да, я виделся с Эстер, — ответил он на иврите. — Мы с ней дизенгоффили в парке, а потом я приехал сюда. И что?

Ребе навострил уши.

— Дизенгоффили? Что это такое?

Ури засмеялся.

— Вот иврит, которому тебя не учили в ешиве, Дэвид. Это армейский жаргон. В Тель-Авиве есть большая широкая улица, где много кафе. Она называется Дизенгофф. Ребята там гуляют с девушками. Так что дизенгоффить — это просто гулять с девушкой.

— Понимаешь, Дэвид, с матерью дизенгоффить нельзя, — Гиттель повернулась к сыну: — Удивляюсь, как ее отец не захотел, чтобы ты ходил с ним в синагогу и к Стене.

— Он хотел, и если бы я не поехал сюда, то пошел бы с ним. Но он не ходит к Стене. Он ходит в маленькую синагогу, и мне там нравится.

— Мой сынок отдает предпочтение синагогам, и скоро сможет стать настоящим раввином. Каждое утро он надевает филактерии и молится…

— И что? Когда ты хочешь о чем-то помнить, ты завязываешь узелок. Что тут такого, если я завяжу ремешок на руке и на лбу?

— О чем ты собираешься помнить? — спросила мать.

Сын пожал плечами.

— Не знаю. Может, о том, что когда я патрулирую в одиночку, я на самом деле не один. Всегда есть риск получить пулю снайпера или наступить на мину. Не очень приятно думать, что все зависит от удачи, что если бы ты не сделал лишнего шага, ничего бы не случилось. Лучше думать, что я — часть мироздания, и даже моя гибель станет его частью. Слушай, все это — свечи, вино, хала, праздник Субботы — прекрасно. А может прекрасное не иметь значения? Ты сама зажигаешь дома свечи.

— Суббота — это не совсем религия, — возразила мать. — Это большая культурная и социальная традиция.

— А разве все религии — это не культурная и социальная традиция? — мягко спросил ребе.

Гиттель склонила голову набок и задумалась.

— Твой муж, Мириам, странно смотрит на вещи, — заметила она и обратилась к ребе: — Возможно, вы правы, но даже самая большая социальная традиция со временем становится простым суеверием. Возьмем моего сына…

— Хватит, Гиттель, — запротестовал Ури, — я не единственный предмет для разговора. Ты виделась с Сарой?

— Да, и с Авнером тоже. Когда я пришла в больницу, он был там. И я сказала ему в лицо: «Авнер Адуми, если вы хотите, чтобы ваша жена…»

— Да, я знаю, — прервал Ури. — Он должен бросить свою работу.

— Вы так и не объяснили, почему она так опасна, — напомнил ребе.

— Я точно не знаю, чем он занимается, — призналась Гиттель, — какой-то большой начальник…

— Брось, Гиттель, ты прекрасно знаешь, что он из «Шин Бет», — сказал сын.

— Ничего я не знала. Ни он, ни Сара мне об этом не говорили, а сама я не спрашивала. А тебе не следует болтать, если знаешь.

— Почему? Думаешь, Дэвид с Мириам разнесут это повсюду? Может, мне стоит пойти навестить ее, пока я здесь?

— Когда? Завтра? Ты не можешь, твои религиозные друзья будут против поездки. Да и в больницу в Субботу посетителей не пускают. Даже Авнер не может туда пойти. В этот день нельзя даже ездить, это для них преступление. Придется подчиняться. Эти люди даже не настоящие израильтяне, не говорят на языке…

— А кто настоящие? Твои друзья — англосаксы из госпиталя? Они даже не хотят учить язык. Некоторые живут здесь уже тридцать лет. и не могут прочитать газету на иврите или послушать новости.

— Мы обсуждаем, кто «настоящий израильтянин»? — любезно осведомился ребе. — Значит, страна укрепилась. Когда государство только основывается и развивается, таких вопросов не возникает.

— Вы не понимаете, Дэвид, — горячо заговорил Ури. — Вы здесь живете не так долго, а это вопрос принципа…

— Нет, Ури, это вопрос логики, — твердо сказал ребе. — Любой гражданин Израиля автоматически становится настоящим израильтянином. Некоторые просто более типичны, чем другие. Полагаю, пекинес менее типичен, чем фокстерьер, но он тоже собака. А кем же еще ему быть? Твое деление по знанию языка исключит много людей, приехавших сюда и отдавших жизнь за государство. Твой отец тоже не знал иврита.

— Мой муж говорил на идиш, — заявила Гиттель. — Он из принципа не признавал иврит.

— Многие религиозные группы не говорят на нем из принципа, — возразил ребе. — Они считают его священным и не хотят использовать для мирских разговоров.

— Никто не возражает, что они не говорят на иврите и странно одеваются, — сказала Гиттель. — Мы возражаем против того, что их всего-то пятнадцать процентов населения, а они навязывают нам свои обычаи.

— А разве вы станете возражать, что политическая группировка имеет право использовать свой интеллект, усилить свое влияние и пропагандировать свои идеи? — спросил ребе. — А тут не только политика. Может, они ошибаются, но считают себя носителями божественного предназначения.

— Фанатики! — отрезала Гиттель. — Вот кто они.

Ребе склонил голову набок и улыбнулся.

— Даже фанатики приносят пользу: их перегибы уравновешивают остальных. Если бы они сместились к центру, то те, кто на другом конце, удалились бы от него. Если бы пару сотен лет назад все мы были «просветленными», стали бы мы сейчас народом?

Гиттель отодвинула тарелку, положила локти на стол и наклонилась вперед, горя желанием возражать.

— Дэвид, вы раввин, но не понимаете, о чем говорите. Это не ваша вина, — великодушно добавила она. — Вы здесь не так давно живете, чтобы все понимать. Ведь они не просто накладывают на нас ограничения в Субботу, они полностью контролируют такие вещи, как, например, заключение брака, еврейское происхождение; они держат контроль над отелями и ресторанами. И при этом ссылаются на древние правила. Только потому, что у человека фамилия Коган, ему не разрешают жениться на разведенной, так как он из рода священников, а согласно Левиту или Второзаконию или чему-то еще священник не имеет права этого делать. Женщина терпит жестокость и унижения от своего мужа, а не может развестись, потому что это может сделать только муж.

— Но раввинский суд может заставить его развестись, — сказал Ури, — или даже посадить в тюрьму, если он откажется.

— А если он уже в тюрьме? — спросила мать. — А как насчет детей от отцов-евреев и матерей-неевреек, которых таковыми признал суд?

— Но если мать приняла веру…

— Но только они решают, правильно она это сделала или нет, — торжествующе закончила Гиттель.

Ребе откинулся в кресле.

— Не существует совершенного закона. Всегда бывают случаи, когда суд несправедлив к отдельным личностям, но общество терпимо относится к этому. Вот если исключений становится много и они превращаются в правило, тогда меняется закон или создаются поправки. Так случилось со смешанными браками. Но если бы не существовало группы фанатиков, которые ратуют за строгое исполнение закона о еврейском гражданстве, скажите, сколько бы времени Израиль оставался еврейским государством? И как скоро он бы стал космополитичным? И на каком основании это была бы независимая страна?

Джонатан отчаянно зевнул, и все внимание немедленно переключилось на него.

— Бедный ребенок, — сказала Гиттель, — мы его утомили своим разговором.

— Ему давно пора спать, — вмешалась Мириам. — Ну-ка, Джонатан, поцелуй папу, тетю Гиттель и Ури и скажи всем спокойной ночи.

Джонатан послушно выполнил просьбу и остановился перед Ури.

— Ты вечером уедешь? — печально спросил он.

— Ури переночует здесь, — сказала Мириам, — и если ты сейчас же пойдешь спать, то сможешь рано встать и пойти с ним в синагогу.

Позднее, когда взрослые решили удалиться на покой, Гиттель объявила, что ляжет на диване, чтобы Ури мог спать в комнате Джонатана. Он запротестовал, но мать настояла на своем. Мириам она объяснила:

— Пусть хоть одну ночь поспит с комфортом, да и Джонатану будет приятно утром увидеть его рядом.

Помогая Мириам стелить на диване, она спросила:

— Ваш друг Стедман уже вернулся в Америку?

— Нет, я уверена, что нет. Полагаю, перед отъездом он позвонит и попрощается.

— А что, его сын в опасности?

— Не знаю, — вздохнула Мириам. — Мы о нем беспокоимся. А от Дэна не было вестей с того вечера в «Царе Давиде». Наверное, он в Тель-Авиве, хлопочет в посольстве.

— Жаль, он хороший человек.

— Возможно, он зайдет к нам завтра для киддуша. Обычно он так делает.

— Тогда я, может, увижусь с ним и смогу помочь. Я многих здесь знаю.

Глава 48

Субботним утром Марти Дрекслер и Берт Рэймонд не случайно завернули в гости к Дойчам: они знали, что ребе в синагоге, и хотели повидать его жену.

Та вышла открыть дверь.

— О, мистер Рэймонд и мистер Дрекслер! Ребе сейчас в синагоге.

— Да, мы так и думали. — Рэймонд выглядел разочарованным, но не уходил.

Наступила неловкая пауза, и чтобы ее заполнить, миссис Дойч спросила:

— Не хотите зайти? Что-то важное? — Она посторонилась. — Я как раз пью кофе, хотите присоединиться?

— Будем очень рады, миссис Дойч, — ответил Марти.

Она пригласила к столу и принесла чашки. Гости уселись и стали пить кофе и болтать, но от второй чашки отказались. Марти объяснил:

— Хороший кофе, но мне хватит одной чашки. Мы хотели увидеть ребе и спросить, согласен ли он на наше предложение. Он вам рассказывал?

— Да, упоминал, — спокойно ответила она.

— Думаю, вы заинтересованы не меньше него. Хотите остаться здесь, миссис Дойч? — спросил Рэймонд.

— Решение принимает Хьюго. — Она убрала чашки. — Вы ведь понимаете, мистер Рэймонд?

— Конечно, — кивнул Марти, — у нас в доме я принимаю решения, но жена дает мне советы. Думаю, так во всех семьях. И у вас, должно быть, ребе слушает и решает согласно вашим словам.

— Ну, в общем, да…

— То есть если вам эта идея не нравится и вы думаете, что ребе слишком стар, чтобы браться за новую работу, или же просто хотите вернуться во Флориду, тогда мы ломимся в открытую дверь, и чем раньше это станет ясно, тем быстрее можно будет строить новые планы.

— Лично мне здесь нравится, и Хьюго тоже. А слишком ли он стар — это решать вам и вашему совету. Я знаю, муж не считает себя старым, и я тоже его таким не считаю. Что до возвращения во Флориду, об этом он думает в последнюю очередь.

— Вот если бы вы сыграли на нашей стороне…

— Но я скажу вам, что его беспокоит, — продолжала она. — В самом ли деле здесь есть работа?

— Понимаю, — горячо согласился Рэймонд, — я объяснял ребе, что мы просим его остаться, так как работа есть.

— Послушайте, миссис Дойч, — порывисто вмешался Марти. — Позвольте, я все объясню. Когда ребе Смолл взял отпуск — именно взял, потому что его никто не предлагал, — работа буквально валялась на дороге. Если бы это произошло у меня в конторе, я бы нашел замену, прежде чем такой человек успел достать бутылку виски из стола. И я не считаю это жестоким: я поступаю справедливо. Я не против предоставить другому человеку возможность работы, так же как делаю это для себя. Но мои коллеги из правления считают, что с раввинами все иначе. Поэтому мы нанимаем временную замену, а именно — вашего мужа, а Смолл пока три месяца отдыхает. Но за это время от него не пришло ни весточки, ни слова, ни даже строчки: «Скоро увидимся». Я уж не говорю о том, что он мог бы прислать письмо с просьбой рассказать, что здесь творится. И теперь я начинаю думать о других людях, которые могли бы выполнять его работу.

— Вы ему написали?

— Нет, и если бы кто в правлении предложил это сделать, я бы встал во весь рост и закричал, что считаю унизительным для нас писать ему и умолять рассказать о своих планах.

— И вдобавок, миссис Дойч, — вставил Рэймонд, — пара наших людей была в Израиле, они встречались с ребе Смоллом и поняли так, что — хочу быть справедливым, — он не собирается возвращаться и даже хочет сменить профессию.

— Должна сказать, нам тоже кажется странным, что ребе Смолл нам не написал, — заметила миссис Дойч.

— А мне все ясно! — воскликнул Марти. — Лично я считаю, что ребе Смолл определенно сошел с дистанции.

— Ну, Марти… — урезонил его Рэймонд.

— Слушай, Берт, это не только мое мнение. Я опросил ребят из правления, и большая часть признались, что если выбирать между ребе Смоллом и ребе Дойчем, то выбрали бы ребе Дойча, даже если пришлось бы за это повоевать. Он тот, кто нам нужен. Он нужен синагоге. И я скажу вам, миссис Дойч: Берт думает так же, но он юрист и не может ничего сказать без всяких «по причине того, что» и «принимая во внимание». Короче говоря, место вакантно, и ваш муж может его получить, если захочет; но он не должен просто сидеть и ждать, когда оно на него свалится. Надо действовать.

— Боюсь, что не понимаю.

— Прекрасно понимаете. Он должен показать, что хочет это место. Идеально чистых сделок не бывает, всегда есть какие-то мелкие хитрости. Такова жизнь. В данном случае я не вижу особых проблем. Но ребе Дойч должен действовать, иначе, когда ребе Смолл вернется, найдутся люди, которые скажут: «Нам больше нравится ребе Дойч, однако ребе Смолл человек молодой, у него семья, и все такое прочее». И пожалуйста — вот вам война, ваш муж получит свою порцию грязи.

Миссис Дойч кивнула.

— Да, я понимаю.

— Так мы договорились, миссис Дойч?

— Ну, как я сказала, решение за Хьюго, но попробую с ним поговорить.

— Это то, чего мы хотим, — Марти поднялся, коллега последовал его примеру. — Если я встречу ребе Дойча, то не скажу, что мы были здесь.

— Да, это правильно, — кивнула она. — Я ему тоже ничего не скажу.

— Пусть думает, что это исходит от вас.

Она улыбнулась.

— Так будет лучше.

Когда они сели в машину, Берт спросил:

— Думаешь, у нее получится?

— Дело в шляпе, — хихикнул Марти. — Я не философ и не психолог, но в своей работе часто использовал мнение супруга или супруги, когда приходили за кредитом, и всегда мог определить, кто держит поводья. Поверь мне, в этой семье поводья у миссис Дойч.

Глава 49

Ури отправился к своей девушке; Джонатан уже сменил парадный костюмчик, в котором ходил в синагогу, на обычные джинсы и свитер и играл во дворе с Шаули; а Смоллы и Гиттель болтали за бокалом вина и ореховым кексом, когда появился Дэн Стедман. Он принес экземпляр «Хаолам» и сунул ребе.

— Видите, машина пропаганды уже заработала. В ближайшие дни статей будет еще больше, а когда начнется суд, приговор уже появится в прессе. — Он выглядел измученным, под глазами темные круги.

Ребе взглянул на обложку и пролистал весь журнал.

— Этот ежемесячник пошел в печать уже давно. К тому же это иллюстрированный журнал типа нашего «Лайф», они печатают любые интересные снимки. Например, на странице тридцать два: снимок с воздуха, сделанный, должно быть, во время Шестидневной войны. Фотография Мевамета их интересует просто как удачный кадр.

— Возможно, — устало отмахнулся Дэн. — Я так расстроен, что не соображаю. Похоже, становлюсь параноиком. И не с кем обсудить…

— А что случилось? — спросила Мириам.

— Я… — Он нерешительно замолчал и перевел взгляд с одной женщины на другую.

— Если не хотите говорить при мне, — сказала Гиттель, — я пойду на кухню.

— Нет, не надо. Все равно через несколько дней все узнают. — Он нервно хохотнул. — Можете, кстати, выслушать сначала мою версию.

Он заговорил, и его голос стал спокойнее, скоро он уже рассказывал будничным тоном. Иногда он прерывал рассказ комментариями типа «Понятно, почему полиция пришла к такому выводу» или «Это очень глупо со стороны Роя». Обе женщины не сводили с него глаз, а ребе смотрел на обложку журнала, лежавшего на столе. Закончил Дэн словами:

— Не могу поверить, что Рой совершил такой кошмар, — и добавил: — Уверен, у них нет доказательств для настоящего суда.

Слушая, Гиттель испытывала противоречивые чувства. С одной стороны, на молодого человека падало подозрение в связях с террористами и соучастии во взрыве, где погиб человек. С другой стороны, ей было жалко славного человека, не верилось, что его сын замешан в преступлении.

— Почему бы не нанять адвоката? — спросила она. — По крайней мере, он сможет добиться свидания с сыном.

Стедман покачал головой, объясняя то же, что Донехыо.

— К тому же, как сказал мой друг из посольства, за дело взялась «Шин Бет», поэтому все идет не так, как обычно.

— И что вы собираетесь делать?

— Ему удалось узнать, кто ведет дело, — некий Адуми, я пытаюсь его увидеть, но тщетно.

— Авнер Адуми? — спросила Гиттель.

— Да. Вы его знаете?

— Очень хорошо.

— Может, вы сможете договориться о встрече? — взмолился Дэн.

Ее лицо окаменело.

— Вашего сына подозревают в государственном преступлении, мистер Стедман. «Шин Бет» зря стараться не будет. Но Авнер Адуми — слуга народа, и вы имеете право с ним встретиться. Ему не следует уклоняться от своих обязанностей. Я отведу вас к нему — прямо сейчас, если хотите. Он, должно быть, дома.

Дэн не мог сдержать благодарности.

— Но я не прошу вас вмешиваться в это дело, просто дайте адрес…

— А что вы будете делать, если он захлопнет дверь перед вашим носом? Поверьте, Авнер на это способен. Итак, я отведу вас туда и прослежу, чтобы он вас хотя бы выслушал.

— А можно мне тоже пойти? — спросил ребе.

— Конечно, — воодушевился Стедман. — Чем нас больше, тем лучше. Он поймет, что дело нельзя спустить на тормозах.

«Рено» завелся без проблем. Вела Гиттель, Стедман сидел рядом, а ребе — на заднем сиденье. Все молчали, погруженные в свои мысли. Гиттель остановилась у дома на улице Кол Тов, направилась к двери и позвонила.

На звонок вышел Адуми.

— Что ты здесь делаешь, Гиттель? — удивился он. — Кто эти люди?

— Это мой друг Дэниел Стедман, а это мой племянник Дэвид Смолл.

Адуми улыбнулся.

— А, ребе из Америки, единственный, кто не соблюдает Субботы. Что вы хотите?

— Хотим поговорить, — ответил Стедман. — Я хочу.

Адуми секунду поколебался и пожал плечами.

— Ну, заходите, — он посторонился, виновато махнув в сторону кучи газет на полу и беспорядка в комнате. — Жена в больнице.

— Так ты специально устроил здесь свинарник, чтобы жене пришлось в первый же день после выписки все убирать? — вспылила Гиттель. — Считаешь, ей мало домашней работы?

— Я собирался убрать, пока она не вернулась, — виновато понурился хозяин.

— Я уберу. А ты поговори с мистером Стедманом. — Она принялась собирать газеты. Адуми пригласил мужчин присесть.

Какое-то время они наблюдали за ней, затем Стедман заговорил:

— Мой сын Рой…

Адуми резко оборвал его.

— Ваш сын пытался перейти границу на территорию врага. Если страна находится в состоянии войны, это военное преступление, и решать будет военный суд. Я к этому не причастен.

Но Стедмана нелегко было сбить с толку.

— Мне сообщили, что дело ведете в основном вы, и источник информации надежен, — спокойно ответил он. Прежде чем Адуми смог возразить, он добавил: — Рывок через границу вы устроили?

— Что вы хотите сказать? — но Адуми не сердился, он ухмылялся.

— Я хочу сказать, что это слишком надуманно. В полиции его допрашивали о взрыве, а затем отказались вернуть паспорт. Будь у них реальные доказательства вины, его бы арестовали. Но этого не сделали, и я думаю, что вы устроили так, что он попался на чем-то глупом типа попытки побега.

— Невиновные не убегают, — буркнул Адуми.

— Пока не испугаются, — возразил Стедман. — Этот его друг-араб — он из ваших? Может, он агент-провокатор?

— Мы не внедряем агентов, — отмахнулся Адуми. — Вы слишком много смотрели шпионских фильмов, мой друг.

— Все, что может придумать голливудский режиссер, доступно и человеку из разведки, — заметил Стедман. — Этот агент мог даже притвориться, что его ранили.

— О, его в самом деле ранили. Но он жив и может быть допрошен.

— Думаю, его уже допросили, — подал голос ребе.

Мужчины повернулись к нему, а Гиттель замерла.

— Что вы имеете в виду?

— Если бы его серьезно ранили, — начал ребе, — вы бы немедленно его допросили, чтобы убедиться, что он все сказал, прежде чем умрет. А если бы его ранили не очень серьезно, вы бы не ждали, пока он окончательно поправится. Так что полагаю, вы его допросили, и он вряд ли указал на Роя, иначе бы вы не упомянули о переходе границы, нашлось бы обвинение посерьезнее.

Гиттель бросила уборку, одобрительно кивнула племяннику и опустилась в кресло. Адуми тоже посмотрел на него с уважением.

— Не знал, что американские раввины способны на такое, — сказал он. — Я не говорю, что вы неправы. — Он минуту подумал. — Но допрос пока продолжается…

— Конечно, — горько хмыкнул Стедман. — Прежде чем вы возьметесь за араба, он угадает, чего вы от него хотите.

— Здесь мы не работаем подобным образом, — сердито оборвал Адуми.

— Так работает любая полиция, только стиль разный, — тихо заметил ребе. — Не знаю, что побудило Роя покинуть Иерусалим. Может, его уговорил друг-араб, а того, в свою очередь, напугали ваши люди. А может, у него своя причина. Но если то, что Рой уехал — преступление, оно не серьезное. Нельзя же держать людей, как за железным занавесом. Вы просто просите их заполнить определенные бланки и провести ряд процедур, если они хотят уехать. Так что все, что у вас против него есть, — это то, что он не прошел официального оформления. А что за это полагается? Небольшой штраф? Несколько дней в тюрьме? Значит, вы держите его еще за что-то. А это может быть только взрыв. Если можно доказать, что он не имел к нему отношения…

— А как вы это докажете? — вызывающе спросил Адуми.

Ребе бросил на стол номер «Хаолам».

— Вот доказательство. Вы это видели?

Адуми взглянул на снимок.

— Видел. Вы говорите, здесь доказательство того, что парень этого не делал? — Он взял журнал, и все молчали, пока он изучал фотографию. Потом вышел из комнаты и через минуту вернулся с лупой. Гиттель и Стедман перегнулись через стол, чтобы взглянуть на снимок, но когда хозяин вернулся, снова выпрямились. Он исследовал с помощью лупы каждый дюйм, а они молча ждали. Наконец Адуми отложил лупу и журнал и вопросительно взглянул на ребе.

— Доктор посетил его и заставил лечь в постель, — начал ребе. — Он сказал, что, видимо, Мевамет встал, чтобы выпить из бутылки на камине.

— И что?

— Посмотрите: он так держит бутылку, что не мог бы из нее налить, — объяснил ребе.

Адуми вновь взглянул на обложку.

— Если бы он наклонил бутылку, она бы упала, — сказал ребе.

— Так, может, он собирался взять ее в постель, а потом оставить на полу и изредка отхлебывать, — предположил Адуми.

Стедман и Гиттель взглянули на ребе, а тот покачал головой.

— Нет, он не собирался этого делать. Бутылка хранилась на полке. У вас с ним одинаковые квартиры, и полка вот такая, — он подошел к полке и встал рядом, — она ему по плечо. На фотографии он держит бутылку большим пальцем вниз, как булаву…

— Булаву? А, понятно.

— Так что он не мог снять ее с полки таким образом, не вывернув руку и плечо. Вы выше, чем он, и то так не сможете.

Адуми встал и подошел к полке, чтобы попробовать.

— Ладно, — сказал он. — Так почему…

— Почему он ее так держал? Чтобы использовать как оружие, конечно. Значит, в комнате был кто-то, кого он собирался атаковать или от кого собирался защищаться.

— Но…

— И это был не Рой, потому что когда он туда пришел, доктор как раз уходил и захлопнул за собой дверь.

— Он мог прийти потом и войти…

— В запертую дверь?

Лицо Стедмана расслабилось, он улыбнулся, Гиттель тоже улыбнулась и одобрительно кивнула.

— Но послушайте… — Адуми был взволнован, — если дверь была заперта и никто не входил, не надо было вооружаться бутылкой. Что значит: он ее так держал для других целей.

— Если не для кого-то, кто приходил раньше, чем заперли дверь.

— Но это смешно. Приходил только врач, а зачем против него вооружаться?

— Почему бы не спросить его самого?

— Он уехал. — Адуми в раздражении прикусил губу. Затем его лицо прояснилось, он улыбнулся и снова сел. — Все очень интересно, но не по делу. Этот человек погиб от взрыва…

— Откуда вы знаете? — спросил ребе. — На фотографии видно, что он погиб от удара в висок. Его могли толкнуть, он ударился о тот же камин…

— Да, и то же самое могло произойти от взрыва. — Адуми вновь успокоился и перестал сомневаться. Его голос звучал иронично. — Вы думаете, после его драки с доктором кто-то положил бомбу на подоконник? Удивительное совпадение, не так ли? И более того, — торжествующе добавил он, — мы в основном интересуемся этой бомбой, а вы не доказали, что ваш парень не мог вернуться и подложить ее.

— Как вы сказали, это было бы удивительное совпадение, — ответил ребе. — Вернее всего, Мевамета убили ударом по голове, и именно убийца подложил бомбу.

— Зачем? Зачем ему было взрывать Мевамета, если он его уже убил?

— Зачем? — переспросил ребе. — Потому что каждый может убить ударом по голове, и каждого можно заподозрить. Но бомба — это террористы, а те обычно берут ответственность на себя.

— Но вы предположили, что убил доктор Бен Ами. Где он взял бомбу, может, в своем чемоданчике?

Ребе казался встревоженным.

— Я здесь недавно и не знаю, что возможно, а что нет. Но в стране идет война. Мне кажется, что бомбы или же взрывчатку не так трудно спрятать. Гиттель говорила, что доктор Бен Ами устроил вам эту квартиру, так что он может быть связан с домовладельцем…

— Это его брат, Фил Резник, — вставил Адуми. — И что?

— Ну, домовладельцы всякие бывают, — продолжал ребе, — и я думаю…

— Что он пошел к брату и взял пару шашек динамита? — Адуми рассмеялся. — То есть Фил Резник дал брату динамит для экспериментов, — продолжал он с сарказмом, — или же доктор Бен Ами побежал к нему домой после того, как убил Мевамета, взял динамит, присоединил часовой механизм и побежал взрывать?

Он посмотрел на Гиттель и Стедмана — те были в растерянности. Его тон изменился, и он продолжал более мягко:

— Хорошая версия, ребе, но на самом деле это была не бомба, а специальное устройство, которое обычно используют террористы. Оно выглядит как пластмассовый радиоприемник. Мы давали его описание в прессе… — Он заметил, что ребе не слушает, а смотрит в потолок.

— Резник, Резник, — бормотал ребе. — Да, точно… — он подался вперед. — Когда мы ходили к Мевамету — Дэн с сыном и я, — он рассказал нам историю о том, как его чуть не убил некий Разников.

— Это так, — подтвердил Дэн. — Я помню. Разников — так звали врача, который отправил его на лесоповал.

— Помните, мы ведь ему были незнакомы, — продолжал ребе. — Но он сказал нам то же самое, это для него стало навязчивой идеей, он наверняка рассказывал про это многим людям.

Ребе встал и заходил по комнате, остальные следили за ним.

— Разников, Резник — одно имя. Я не знаю русского, но в курсе, что окончание «ов» в русском языке означает «сын такого-то». Не знаю, что такое «резник»…

— Шойхет, — подсказала Гиттель, — по-нашему «резник» будет шойхет — мясник.

— Правда? Значит, «сын мясника». Тот из братьев, который уехал в Америку — Фил, кажется? — сократил Разникова до Резника, это звучит более по-американски, так же как в России семья называла себя Разниковы — это более по-русски. А тот, который приехал сюда, в Израиль, выбрал еврейскую фамилию, потому что многие так делают и государство это поощряет…

— Заполняешь бланк и платишь лиру, — кивнула Гиттель.

— Точно. И хотя мясник — достойная и уважаемая у нас профессия, он не взял фамилию Шойхет или Бен Шойхет или Бар Шойхет, полагаю, потому, что для медика это не очень звучно. Вместо этого он стал Бен Ами. А Мевамет не знал, что Бен Ами — это Разников, и без колебаний пригласил его как врача. Если хотите, это совпадение, но такое случается часто — страна маленькая и по площади, и по населению, и сюда съезжаются евреи со всего мира. Рано или поздно здесь можно встретить самых неожиданных евреев. Я одного такого встретил неделю па-зад. Меньше всего я ожидал увидеть его здесь, но теперь он гражданин Израиля. После встречи с Уиллардом Эбботом возле Стены я уже не удивлюсь, если врач, которого вызвал Мевамет, окажется Разниковым.

— И вы думаете, они узнали друг друга?

— Если все, что рассказал Мевамет — правда, не сомневаюсь, что доктор его узнал, — сказал ребе. — Это возможно, но не обязательно. Доктор всего пару раз видел его, да и то мельком, почему он должен его узнавать? Но Мевамет мог запомнить доктора и сохранить его лицо в своей памяти. Думаю, он назвал его по-старому…

— И доктор его вспомнил, а потом они подрались?

— Скорее, Мевамет шагнул к нему с бутылкой, наш доктор резко оттолкнул его, тот упал и ударился головой.

Наступила тишина, все смотрели на Адуми, а тот в раздумье кусал губу. Наконец он сказал:

— Возможно, но взрыв — как доктор мог достать бомбу?

— Возможно, он и не смог бы достать бомбу, но после ее фотографий в газете и этой шумихи он вполне мог отличить одну взрывчатку от другой.

— Что вы имеете в виду?

— На улице Мазл Тов не было машин, и у дома Мевамета тоже. Рой точно все запомнил. А это значит, доктор пришел пешком. Откуда? В своем заявлении в прессе он сказал, что заскочил к Мевамету перед другим вызовом, значит, он был у вашей жены. Будь он где-то еще, даже по соседству, то сел бы в машину. Но если он сначала был у вас, то вместо того, чтобы сесть в машину и выехать на эту узкую грязную улочку, он предпочел пройти по аллее, которая соединяет две улицы. Стало быть, он пришел от вас.

— Это возможно, потому что он позвонил мне на работу и спросил, когда я приду, чтобы сказать мне что-то важное.

— Он так сказал? — удивился ребе. — Ему надо было сообщить вам что-то важное?

— Ну да.

— Так прямо и сказал? — настаивал ребе.

Адуми поджал губы и уставился в потолок. Затем перевел взгляд на ребе и кивнул.

— «Мне надо сказать вам что-то важное» — вот его слова. Я подумал, что он осмотрел Сару и что-то нашел, но он сказал, что еще ее не осматривал. В доме не горел свет, и он знал, что я еще не пришел. А может, он заметил, что моей машины нет на стоянке.

— А он знал, кем вы работаете?

— Конечно. Не потому, что мы дружили, а потому, что считалось: причина болезни моей жены связана с моей работой. Гиттель не устает повторять, что если я хочу, чтобы моя жена поправилась, то должен бросить эту работу.

Гиттель кивнула.

— Ты должен, Авнер.

Прежде чем тот ответил, ребе спросил:

— Но ведь это все объясняет?

— Что именно? — не понял Адуми.

— Почему он не известил полицию о найденной бомбе, — торжествующе воскликнул ребе.

— Какой бомбе? О чем вы? — изумился Адуми.

Стедман и Гиттель тоже недоумевали, но молчали.

— Смотрите. Доктор Бен Ами приезжает к вам и ставит машину у вашего дома. Затем он понимает, что вас нет дома, так как свет не горит. Некоторые врачи не любят приходить к замужним женщинам, когда те одни, или же сами женщины этого не любят, или их мужья. Как бы то ни было, он решает пойти к другому пациенту. Но тот живет в соседнем квартале, а между двумя улицами есть аллея, поэтому он берет сумку и идет по аллее.

Ребе встал, подошел к окну и выглянул на аллею, которая тянулась между домами.

— Вечер был туманный, а потом, если помните, пошел дождь. Возможно, он использовал фонарик, чтобы освещать дорогу, и я полагаю, что на вашем подоконнике он обнаружил бомбу — с улицы ее не очень было видно.

— На этом подоконнике? На моем?

Ребе кивнул.

— Именно. Гиттель уверяла меня, что они охотились за вами, и она, похоже, права. Она говорила, что вы занимаете высокий пост в правительстве.

— Конечно, я была права, — самодовольно заметила Гиттель. — Зачем террористам старый торговец подержанными машинами? Я с самого начала говорила, что им нужен ты, Авнер. — А ребе она сказала: — Авнер занимает высокий пост. Там, в Тель-Авиве, до приезда сюда…

— Ша, Гиттель. Ты слишком много болтаешь, — оборвал ее Адуми. — Итак, вы думаете, бомба лежала на моем окне? И Бен Ами ее увидел?

— Я так полагаю. — Ребе наклонился назад так, что оказался на уровне подоконника. — Не знаю, что бы я сделал, если бы нашел бомбу, как доктор Бен Ами. Наверное, ужасно бы перепугался. Она ведь могла взорваться в любой момент. А что он мог сделать? Убежать прочь? Попытаться ее разрядить? Он не знал, как давно бомба там находилась и когда должна была взорваться. По-моему, он поступил разумно. Он вспомнил, как в газетах учили разряжать подобные устройства — сдвигать переключатель. Затем ему бы следовало вызвать полицию, приехали бы полицейские машины, прочесали квартал и перепугали вашу жену. Вместо этого он звонит вам, ведь он знал, что теракты — больше ваша забота, чем полиции. Он знал, что вы с этим разберетесь, позвонил вам и сказал, что хочет сообщить что-то важное.

Адуми кивнул.

— И что он вам сказал при встрече?

— Только то, что осмотрел жену и решил, что ей надо лечь на обследование.

— Но он звонил вам до осмотра.

— Ну, может, он уже тогда думал…

— Тогда бы он сказал, что хочет что-то с вами обсудить, а не сообщить.

— Вижу, куда вы клоните, — кивнул Адуми. — Он идет по аллее и видит бомбу, разряжает ее и звонит мне. Затем, вместо того, чтобы ждать моего прихода домой, идет к Мевамету. Почему бы и нет? Не стоять же ему на месте. Но если даже принять вашу версию о его драке с Меваметом, я все равно не понимаю, зачем ему снова заряжать бомбу. Вы сказали: чтобы свалить все на террористов, но зачем? Он мог сказать, что позвонил в дверь Мевамета и никто не открыл…

— Потому что там был Рой! — воскликнул ребе. — Когда он уходил от Мевамета, то встретил Роя. Смерть, очевидно, была случайной, но все же в результате насилия. Началось бы расследование, кто бы ему поверил? Он закрепился в Израиле, пользовался уважением и почетом, а если бы полиция начала копать, все пропало. Если ничего не предпринять, тело нашли бы на другой день, Рой бы заявил, что видел доктора выходящим из квартиры. Но потом он вспомнил о бомбе и решил разыграть теракт, так как знал, что террористы тут же возьмут на себя ответственность. И вообще, они же подложили бомбу! Так что он ее снова зарядил и положил на подоконник Мевамета.

— Но он подвергал риску Сару, — возразила Гиттель.

— Разве, мистер Адуми? — спросил ребе. — Описание бомбы в газете показывает, что она была ограниченного радиуса действия и силы.

— Это правда, — подтвердил Адуми. — Конечно, был шум от взрыва, но он дал ей снотворное. Она проснулась и снова заснула. Бедный мерзавец — не могу не жалеть его. — Он встал и принялся ходить по комнате, а трое собеседников молча следили за ним. — Возможно, с Абдулом мы не продвинулись, так как занимались Меваметом. Если бы мы изменили порядок допроса… — Он замолчал и повернулся к Стедману. — Мне… мне очень жаль. Иногда мы ошибаемся… понимаете… это все для блага государства…

— Понимаю, — кивнул Стедман. — Я на вас не в обиде.

— Спасибо. — Адуми робко улыбнулся. — И ваш сын действительно виноват во взрыве — тем, что был там. — Он неуверенно взглянул на гостей. — Ребе, хочу поблагодарить вас, и тебя, Гиттель, что привела их сюда… Я…

— Тебе следовало знать, Авнер, — огрызнулась она, — что сын такого человека, как мистер Стедман, не может быть замешан в теракты… Тем более он друг моего племянника.

— Мне… Мне следовало знать.

Она пристально посмотрела на него, потом на племянника и на его друга — оба улыбались.

— Мужчины! — фыркнула она, направляясь к двери. — Что, нам здесь сидеть весь вечер, а Мириам будет гадать, что случилось?

Ребе и Стедман послушно последовали за ней в машину.

Глава 50

— Они улетают в понедельник, — сообщил ребе. — Дэн говорит, что заедет завтра попрощаться.

— Но почему Рой не может закончить учебный год? — спросила Мириам.

В квартире они были одни: Гиттель ушла с Джонатаном в парк. Ребе пожал плечами и не сразу ответил, а сначала пошел к плите, налил себе чашку чая, вопросительно посмотрел на жену и налил еще одну. Потом обе чашки поставил на стол.

— Так будет лучше, я думаю, — сказал он лишь после того, как отхлебнул чай. — У парня с самого начала все шло не так, да еще этот ужасный случай. Не думаю, что ему удастся хорошо доучиться. К тому же существует опасность со стороны арабских друзей Абдула, ведь они не знают всей истории, а видят только, что Рой и Абдул уехали вместе, и теперь Рой свободен, а Абдул под следствием.

— А Дэн?

— В данной ситуации он не сможет уехать один.

— Но его книга?

— Так он вернется попозже. А может, у него уже достаточно материала, чтобы сесть и написать ее. — Он осушил чашку. — В конце следующей недели будет уже три месяца, как мы здесь. Надо подумать…

— О, но Гиттель сказала, что говорила с мадам Клопчук, и та не возражает, если мы побудем еще.

— Нет, я не имел в виду квартиру, — ответил ребе. — Я хотел сказать, что надо думать о возвращении в Штаты.

— Да? — Она сдержала удивление, ожидая объяснений.

Ребе был поражен.

— Здесь, в Израиле, никому не нужен лишний раввин, разве ты не понимаешь? Врач едет туда, где болезнь, а раввин — туда, где он нужен.

— Но ты собирался оставить раввинство и жить здесь.

— Знаю, — печально кивнул он. — Это мечты, они возникают у каждого, кто по работе несет ответственность за людей. Но рано или поздно мечты кончаются и наступает реальность, надо возвращаться к прежним занятиям.

— Неужели дело Роя так на тебя подействовало?

— Полагаю, оно помогло мне определиться с решением, но я пришел к нему давно. Ты знаешь, какое-то время я пытался сделать выбор, еще до нашего приезда.

— А потом заразил этой идеей меня…

— Я отчасти надеялся, что ты станешь возражать. Так было бы легче. Но я рад, что ты не возражала, потому что это должен решить только я.

В дверь постучали, она открыла, и вошли Джонатан и Гиттель.

— Я играл в футбол, — закричал Джонатан. — Правда, Гиттель? Скажи им. Там были ребята, и я играл с ними.

— Замечательно, — сказал отец.

— Он заправский футболист, — похвалила Гиттель.

Ребе взглянул на часы.

— Как поздно! Пора в синагогу на «Havdalah»[22]. Хочешь пойти со мной, Джонатан? Тебе надо переодеться.

— Ладно, я быстро. Подождешь меня? Помоги мне переодеться, Гиттель.

— Хорошо. Пошли, Джонатан.

Ребе порылся в карманном еженедельнике и сказал Мириам:

— Если мы вылетим в следующий понедельник, то прибудем домой ровно через три месяца со дня отъезда в Израиль. Это хорошо. Может, ты позвонишь в авиакомпанию и забронируешь билеты?

Когда ребе с сыном ушли, Гиттель сказала:

— Знаешь, Мириам, я все собиралась тебе сказать, но не хотела при Дэвиде: Авнер Адуми был им очень поражен, и я тоже. Он здорово помог Стедманам, но помог и Израилю.

— Но не доктору Бен Ами, — ответила Мириам, — а мне его жаль. Ты однажды водила меня к нему, когда я была в депрессии, а он был так добр и помог мне. Что с ним будет?

— С доктором Бен Ами? Ничего.

— Ничего?

— Конечно. Адуми — это не полиция, «Шин Бет» работает самостоятельно. А если ему потребуется доложить наверх, то он просто скажет, что Рой не связан с террористами, и делу конец.

— Но он же не может игнорировать то, что сделал Бен Ами.

— А что он сделал? Давние дела в России? Доказательств нет, только рассказ Мевамета. Когда принимаешь административное решение, всегда кто-то думает, что это относится лично к нему. В любом случае, то, что произошло в России много лет назад, Адуми не касается.

— Но он убил Мевамета, — запротестовала Мириам.

— Да, но твой Дэвид доказал, что это произошло случайно, при самозащите. Так оно и было, потому что Бен Ами не узнал бы одного из тысяч бывших заключенных, но Мевамет мог его узнать. Так что? Он не сообщил о бомбе? Но он пытался, он ее разрядил и позвонил Адуми.

— Но затем он снова ее зарядил и взорвал.

— Это так, но никто по сути не пострадал, потому что Мевамет был уже мертв. Да, он нанес вред дому, но это дом его брата. Нет, я уверена, что Адуми не станет ничего предпринимать. Вот увидите, когда Бен Ами вернется, он сразу продолжит лечить Сару.

— Я уже не увижу, Гиттель. Мы уезжаем в Штаты где-то через неделю.

Впервые Гиттель утратила свою уверенность.

— Но ведь ты говорила…

— Что Дэвид хочет остаться? Это так, но ему надо возвращаться. В глубине души он всегда это знал.

— Ури в армии, мне будет так одиноко, — печально вздохнула Гиттель, — а я надеялась, что у меня будет семья, которой я смогу помогать и которую буду навещать. А теперь вы уезжаете, Ури женится, и я останусь совсем одна.

Повинуясь внезапному порыву, Мириам шагнула к Гиттель и обняла ее.

— Не грусти, Гиттель, мы будем регулярно приезжать отдохнуть.

— Я грущу, — ответила Гиттель, — о тебе. Печально думать, что ты возвращаешься в изгнание, а могла бы остаться здесь, в Земле Обетованной. Но поезжай с Богом и возвращайся с Богом. Твой Дэвид — умный человек. Возможно, в следующий раз он сможет остаться.

Глава 51

— Получив вашу телеграмму, я подумала, что вы приедете с девушкой, — сказала Бетти Дойч, аккуратно выезжая на своей машине из аэропорта на шоссе, ведущее в Барнардз Кроссинг. — Вы пишете: «Мы вылетаем» вместо «вылетаю». Довольно нетипично добавлять лишнее слово, и я подумала, что так вы меня предупреждаете о какой-то девушке.

Стедман засмеялся.

— Вы проницательны, Бет, но я летел не с девушкой, а с Роем. Я хотел побыть с ним здесь с неделю, но Лора встретила нас в аэропорту Кеннеди, и Рой решил сначала погостить у нее.

— Хотелось бы мне его повидать. Вы же знаете, как я к нему отношусь, Дэн.

— Но он всего лишь ваш племянник…

— Если нет своих детей, племянник становится чем-то большим, чем племянник, пусть даже единственный.

— Ну, после того как Рой устроится, он обязательно приедет к вам погостить, — пообещал Дэн.

— Прекрасно. Он, должно быть, усердно учился, чтобы закончить год так быстро. Он уже сдал экзамены?

— Пока нет, — вздохнул Дэн. — Возникли проблемы…

— С ним все в порядке? — поспешно спросила Бетти. — Он не заболел?

— О, нет, он в порядке. Расскажу, когда приедем, а то придется потом все повторять для Хьюго. А кстати, как он поживает?

Она бы предпочла поговорить о племяннике, но знала своего брата: его не собьешь.

— Хьюго здоров, как обычно, — сказала она, — но иногда бывает очень раздражителен.

Лояльная по отношению к мужу, она не могла не замечать его недостатков, и хотя никогда бы не рассказала о них постороннему, но брат — это другое дело, это родная кровь, и даже, пожалуй, ближе мужа.

— Трудно быть женой раввина, он так часто сидит дома, вечно путается под ногами… Никогда не знаешь, не придется ли ему вдруг бежать на какое-нибудь собрание и заменять какого-то оратора. Готовишь вкусный обед, планируешь сходить в кино, а вместо этого ешь одна и смотришь телевизор. А то еще появляется какой-нибудь юноша, попавший в беду, или думающий, что попал в беду, и рвущийся поговорить об этом. Иначе, видите ли, он может убежать из дома, совершить самоубийство или связаться с дурной компанией… А ты сидишь и ждешь, не зная, начинать ли есть или подождать, пока в кабинете не смолкнут голоса и беседа не закончится.

Стедман засмеялся.

— Разве ты еще не привыкла?

— Ко всему не привыкнешь. Если бифштекс подгорел, он не станет лучше от воспоминания, что на прошлой неделе случилось то же самое. Но я хочу сказать: все это ерунда по сравнению с тем, когда живешь с раввином, не имеющим реальной власти в общине. Когда Хьюго ушел на пенсию, он был полон планов: собирался издать свои проповеди в виде книги, а потом заняться следующей книгой о работе совета, а затем написать книгу о еврейских праздниках. Роскошные были планы, и он очень радовался, что появилось время. Он приготовил пишущую машинку, кучу бумаги, запасную ленту и даже специальный забеливатель для ошибок. И три дня подряд сразу после завтрака шел в кабинет и работал несколько часов. На четвертый день он решил сперва прогуляться. Я пошла в кабинет — не шпионить, а просто убрать — и повсюду валялись листы бумаги с фразами типа «Восемьдесят семь лет назад…» и прочей ерундой.

— Ну, иногда так трудно начать…

— Он так и не начал, Дэн, — тихо вздохнула она.

— Людям, только что ушедшим на пенсию, нужно время, чтобы освоиться.

— Но раввину это сделать еще труднее, — настаивала она. — Так много всего, что он не может сделать. Он обязан придерживаться определенного имиджа. Другие, уйдя на пенсию, могут каждый день играть в гольф или в карты, ходить в кино или читать детективы. Но раввин должен быть более духовным, он может иногда играть в гольф, но если это будет происходить каждый день, люди начнут удивляться. Мы обычно ходили пешком в библиотеку, это около мили от нашего дома быстрым шагом. Там мы бродили вдоль полок, смотрели на книги, и он то и дело выбирал себе детектив, но записывал на мою карточку. Бедняга, он не хотел, чтобы библиотекарь заподозрил его в чтении «легкой» литературы. Для себя он брал книги по социологии и религии, но читал вовсе не их.

Ее брат засмеялся.

— Какая тебе разница, что он читал? Это ведь ему нравилось, так?

— Ну, это меня не беспокоило, — ответила она. — Я просто объяснила тебе, как трудно раввину. Но он не мог целый день читать, да и не особо любил это дело. Когда ему было нечего делать, он слонялся возле меня и мешал. Убираю постель — он тут как тут, иду на кухню — опять он тут, предлагает помощь, подает мне то, чего я не просила. Понимаешь, у женщин свой ритм домашних дел. Если я привыкла ходить за перцем в кладовку, а нахожу его у себя под рукой, это меня не радует, а выбивает из колеи. Скажу тебе, если бы не эта его работа, я бы сошла с ума.

— Но работа все же подвернулась, — заметил Дэн.

— Да, и нам тут нравится. Хьюго очень любят в общине, а парни из совета не могут лишний раз не выразить ему свою признательность. Хьюго здесь нравится гораздо больше, чем в старой общине, где он прослужил тридцать лет. Здесь он ни разу не ссорился с советом, лучше просто нечего желать. И он не так уж стар, ведь раввин в шестьдесят пять еще в расцвете сил. В конце концов, не канавы же он копает. И его старинные службы оказались в новинку для местных людей.

— Но это все временно, — заметил брат.

— Не знаю. Если бы Хьюго был более решителен и практичен, он бы мог здесь остаться на сколько угодно. Надеюсь, он это с тобой обсудит. Я с ним говорила и, кажется, почти убедила!

Она включила сигнал поворота и завернула за угол.

— Вот и наша улица. — Она остановила машину, и тут же на веранде дома появился ребе Дойч и помахал им.

Когда Дэн вышел из машины, ребе сердечно его приветствовал.

— Рад тебя видеть, Дэн. Ты ведь погостишь у нас? Давай свои вещи. — Невзирая на протесты, ребе взял больший из двух чемоданов Дэна и понес в дом.

— Жизнь здесь пошла ему на пользу, — заметил Дэн сестре. — Хьюго кажется куда веселее и энергичнее.

— Да, это так. Новой работой он просто наслаждается. Ты должен мне помочь убедить его остаться.

Стедман поглядел на сестру и поджал губы.

— Потом поговорим…

Глава 52

Решено было, что говорить будет Рэймонд — не только потому, что он был председателем, но и потому, что как юрист тот знал толк в переговорах.

— Ты чересчур спешишь, Марти. С такими аристократами, как Дойчи, надо быть неторопливым и спокойным. Это же не семейная пара, которая проигралась на скачках и пришла просить заем.

— Хорошо, хорошо, ты будешь говорить, но чтобы к вечеру контракт был подписан.

— Ты хочешь, чтобы контракт был оформлен к вечеру, а по мне, пусть он только скажет, что остается, и неважно, когда он подпишет контракт. Может, он захочет показать его адвокату…

— Да? Послушай, Берт, пока у нас нет его подписи, у нас нет ничего. Я знаю, что он из высшего общества и его слово стоит многого, но я столько раз участвовал в сделках, где все согласны, пожимают руки, а потом говорят, что не поняли друг друга или изменились условия. Думаешь, только мы за ним охотимся? Может, и так, а может, он поработал здесь пару недель и послал письма в другие общины, где раввины ушли в научный отпуск, а в письмах написал: «Узнав о том, что ваш духовный наставник ребе Зильх уходит в научный отпуск, и т. д. и т. п… я бы хотел предложить вам свои услуги, и т. д. и т. п. Искренне ваш ребе Дойч, раввин в отставке».

— Брось, Марти!

— Поверь мне, это вполне возможно. Он ушел на пенсию всего несколько месяцев назад, так? А тут мы предлагаем ему работу, так? Так зачем ему ее принимать, если он в отставке? Могу понять, если он согласится заменить заболевшего приятеля-раввина. Но он не знает Смолла. Так что я тебе скажу, почему он согласился на наше предложение: потому что устал сидеть дома и ничего не делать. Отставка — не для всех блаженство. Но он знает, что работа эта — всего на три месяца, и если ему захочется вновь впрячься в лямку, то он начнет искать контакта с другими общинами, так?

— Ну…

— Поэтому мне нужна его подпись на контракте. К тому же через несколько дней вернется Смолл и захочет приступить к работе.

— А мы ему скажем, что подумали, будто он уволился, и изменили планы.

Марти Дрекслер яростно потряс головой.

— Нет. Мне кажется, ребе Дойч тут же откланяется.

— И что же изменится, если у нас будет подпись ребе Дойча?

— Тогда он уже не откажется, а откланяться придется ребе Смоллу.

— А почему ты думаешь, что он не станет сопротивляться?

— Потому что он парень гордый и не доставит нам удовольствия, признав свое поражение. Сделает вид, что и не собирался возвращаться.

— Припоминаю, он когда-то боролся за свое место. Пару раз…

— Нет, Берт, то было другое. Тогда он боролся за принципы, а не за место. Поверь старому Марти. Тебе нужен ребе Дойч? Добудь его подпись.

И все же, как не рвался Марти Дрекслер форсировать события, но прибыв к Дойчам и расположившись с раввином и его женой в гостиной, Берт Рэймонд начал разговор в легкой и непринужденной манере. Он поговорил о погоде, о том, как хорошо в Барнардз Кроссинг летом, затем осведомился о знаменитом брате миссис Дойч и о том, какие новости тот привез из Израиля. Когда Марти уже начал нервничать, Берт наконец сказал:

— Мы пришли, чтобы определиться с делом, которое обсуждали на той неделе, ребе.

— Вы получили вести от ребе Смолла? — спросил ребе Дойч.

— Не то чтобы получили…

— Так что вы не знаете его намерений?

— Ну, я полагаю, он просто не заинтересован. Мы столько раз вели с ним переговоры, и правление считает, что он не хочет возвращаться. Мы бы не хотели, чтобы религиозные службы прерывались, так что давайте сегодня же уладим дело и подпишем контракт.

— Но ребе Смолл должен вернуться через несколько дней. Можно ведь подождать и потом все решить.

Тут Марти Дрекслер потерял терпение.

— Послушайте, ребе, я деловой человек и не хочу ходить вокруг да около, как Берт. Вот официальная сторона дела: мы не хотим склоки в общине, не хотим, чтобы люди принимали ту или иную сторону и обсуждали плюсы и минусы каждого из ребе. Лично я не считаю это достойным, — энергично добавил он. — Теперь, если вы хотите остаться, подпишите контракт, и дело с концом. Мы уверены, ребе Смолл не станет спорить, если увидит, что все оформлено грамотно. Понимаете? Мы подписываем контракт, и все улажено. Ждем приезда ребе Смолла — и вот вам скандал.

Ребе Дойч медленно кивнул.

— Понятно… Когда вернется ребе Смолл, я с ним поговорю. Если он прямо скажет, что не хочет этой работы и не намерен к ней возвращаться, я подпишу ваш контракт. Если его интересует это место, даже пусть ваше правление решит, что он вам не подходит, я не останусь.

Миссис Дойч кивнула, как школьный учитель, одобряющий правильный ответ ученика в присутствии проверяющего.

— Но ваша жена говорила… — начал Марти.

— Это мое мнение, — решительно заявил ребе, — и так же думает миссис Дойч.

Когда они ушли, ребе сказал жене:

— Рад, что все позади. Меня мучит совесть с тех пор, как мысль о том, чтобы остаться, пришла мне в голову.

— Боюсь, я тоже в этом виновата, Хьюго, — ответила жена. — Но по правде говоря, я действительно думала, что ребе Смолл не вернется. Он не писал председателю…

— Я могу это понять. Он еще молод и чувствует себя обиженным, вот и не пишет. Даже не прислал открытки.

— Да, это так. — Она поколебалась. — Конечно, после того, что он сделал для Роя (мне Дэн рассказывал), ты и не мог решить иначе. Но мне жаль, Хьюго, мне так здесь нравилось…

— Я думал об этом и пришел к выводу, что мне здесь нравилось не потому, что это какая-то особая община, но потому, что здесь нам все внове. И все к нам так хорошо относились…

— Да, полагаю…

— Но разве ты не видишь, Бетти? — продолжал он. — Дело в том, что мы гости. Прими я предложение, и все бы изменилось.

— К чему ты клонишь?

— Мы с тобой неправильно поняли отставку. Когда увольняешься, это значит, что ты свободен и у тебя для этого есть деньги. Ты можешь делать, что хочешь.

— Но так ты уже жил и тебе надоело, — заметила она.

— Нет, я делал то, чего от меня ждали: ничего. И это утомляет. Но если делать то, что хочешь, это значит — иногда ничего не делать, а иногда, когда захочешь, работать. Я не говорил тебе, но вчера я обратился в семинарию, долго говорил по телефону с отделом кадров и сказал, что заинтересован во временной работе: могу заменять раввинов, ушедших в научный отпуск, и не требую большого жалованья. Я попросил иметь меня в виду, и думаю, что проблем с работой не будет.

— Ты опять хочешь работать?

— Только когда мне этого захочется. Мне бы хотелось попутешествовать, может быть, съездить в Израиль. Могли бы остаться там на несколько месяцев, как Смоллы. А потом я бы взял себе кафедру на полгода, если бы захотелось, если бы понравилась обстановка и люди. Таким образом, куда бы мы ни ехали, сохранялась бы новизна и независимость. Нужно признать, у меня, кажется, неплохо получается руководить общиной.

— О, Хьюго, тут ты на высоте, — горячо заявила Бетти. — Думаю, у нас получится. А если бы тебе предложили остаться…

— То я бы ответил, что мне очень жаль, — твердо возразил он, — что я ушел на пенсию и не заинтересован в постоянной работе.

— Да, дорогой, так будет лучше.

Садясь в машину, они не разговаривали, каждый был погружен в свои мысли. Когда машина отъехала от дома Дойчев, Рэймонд спросил:

— Что теперь делать?

— А что мы можем сделать? — свирепо огрызнулся Дрекслер. — Начнем готовить вечеринку по поводу возвращения Смоллов.

Глава 53

— Жена сказала мне, что вы нас навестите завтра вечером, — сказал шеф полиции Лэниган, — но я оказался поблизости…

— Конечно, — ответила Мириам. — Оставайтесь на чашку чая.

Она встала с дивана и направилась на кухню. Глаза шефа скользнули по ее животу, и он произнес:

— Ну, Дэвид, вижу, времени вы не теряли. Не зря съездили. Но вы нашли там то, чего искали?

— Да, — ответил ребе, помогая Мириам готовить чай и предложив гостю сливки и сахар. — Все было хорошо, мы нашли то, что искали, прямо в день приезда.

— Ну и отлично. Все же странно, что вы оставили работу на три месяца, особенно при такой конкуренции. Хотя если судить по встрече, которую вам устроили, вы знаете, чего хотите… — неохотно добавил он.

Неужели шеф порицал его за то, что он рисковал потерять работу? Ребе был тронут.

— Да, ребе Дойч хороший человек, — сказал он. — Он понравился в общине?

Лэниган энергично кивнул.

— Очень впечатляющий человек. Он создан для этого. — Он оценивающе взглянул на ребе. — А вы нет.

— Я знаю.

— И не стремитесь к этому. Поражать людей — это шаблонные уловки. Говорят, сейчас это не стильно. Сейчас новая мода на лидеров, но я думаю, она долго не продолжится. Когда вы уехали, нам прислали нового второго викария. Как раз новый тип служителя церкви — ходил в джинсах и свитере, сидел на полу с детьми и играл на гитаре. Полагаю, это были религиозные песни, но они таковыми не казались. По крайней мере, не похожи на наши привычные. И что? Глядя на него перед алтарем, в облачении, когда он благословлял паству, я видел только хиппи в голубых джинсах. А когда он читал молитвы, я ловил себя на мысли: докажи, докажи то, что ты говоришь. Он не мог меня убедить.

— А отец Доэрти?

— Он не снимает воротничка священника и черной одежды, так и кажется, что на нем церковные облачения, поэтому перед алтарем он достаточно убедителен. Ему веришь. Майк Доэрти не слишком умен, но ему и не надо, потому что кажется, что кто-то говорит за него. Это как будто фокусы показывают.

— Ну, у нас все иначе, — заметил ребе. — Раввин — это не пастор.

— Я знаю, вы мне объясняли, но знает ли об этом ваша община, или им нужно показывать фокусы?

— Думаю, некоторые знают, — сказал ребе. — А может, и все вместе.

— Короче, вот почему ребе Дойч был так популярен. Я слышал, как он однажды председательствовал на собрании. Он манипулирует голосом, если вы меня понимаете. Очень впечатляет. У нас священник носит облачение, у вас — нет, поэтому вам приходится действовать голосом и манерами. Форма дисциплинирует, спросите любого полицейского.

Ребе взглянул на синюю фуражку шефа, лежавшую возле него на полу, и сказал с улыбкой:

— Шеф полиции Иерусалима, по крайней мере тамошний инспектор, носит вот это. — И он коснулся ермолки у себя на голове.

— Правда? То есть это часть формы? Он носит ее на улице?

— Нет, на улице у него такая же фуражка, как у вас. Только в своем офисе…

— Вы видели его в офисе? Вы что, оказались замешаны в какое-то дело?

Ребе ухмыльнулся.

— Не совсем. Там случился взрыв, а я кое-что знал, и меня допросили.

— Взрыв! И вас допрашивали в полиции?

— Да, это можно назвать допросом, — улыбнулся ребе. — Но спрашивали в основном насчет моих религиозных взглядов. Инспектор сомневался в моей ортодоксальности.

Шеф полиции в изумлении покачал головой.

— Полицейский расспрашивал о религиозной ортодоксальности? Что же это за место, где полицейский беседует с раввином о религии? Разве это его дело?

— Именно такое место, — ответил ребе, — и так бывает не всегда. Просто попался особенный полицейский.

— Но вы говорили о взрыве. Значит, там было опасно?

— О, нет.

— Послушайте, сэйлемский настоятель собирает группу паломников в Ирландию, Рим, а затем в Святую Землю. Моя жена собирается ехать, и я согласен отпустить ее. Но если там опасно…

— О, там не опасно, — заверила Мириам. — Для нее, — добавила она. — Но для нас…

— А какая опасность была для вас? — спросил шеф.

Мириам взглянула на мужа. Он улыбнулся.

— Для нас всегда есть опасность не вернуться обратно.

Действие романов, включенных в сборник, происходит в странах Ближнего и Среднего Востока. Следы дельцов, выдающих подделки за бесценные раритеты, приводят в столицу Ирана (Д. Мэйо. «Персидская гробница»). В одном из подземелий преступники прячут девушку, которая помнит о своем прошлом лишь одно — она была на Луне (Э. Эронc. «Тигровая Луна»). Раввин из США хочет провести отпуск в Израиле — поездка приносит герою и его семье много неожиданного (Г. Кемельман «Ребе едет в отпуск»).

Примечания

1

Эпизод Крымской войны — атака бригады легкой кавалерии под Балаклавой, британский национальный миф, послуживший сюжетом знаменитой поэмы Теннисона. (Примеч. пер.)

2

Стыдно тому, кто плохо об этом подумает — фр. — (Примеч. пер.)

3

Еврейский церковный [религиозный] праздник. (Примеч. пер.)

4

Ритуал совершеннолетия мальчиков. (Примеч. пер.)

5

Еврейский религиозный праздник. (Примеч. пер.)

6

[Талес и] Филактерии — молитвенная шаль и ремешки (Примеч. пер.)

7

1 гросс — 12 дюжин. (Примеч. пер.)

8

Женская еврейская благотворительная организация. (Примеч. пер.)

9

В книге Итомар и Чайя (прим. верстальщика).

10

Молитвенное покрывало [талит]. (Примеч. пер.)

11

Религиозной школы. (Примеч. пер.)

12

Бродяги [попрошайки (идиш)]. (Примеч. пер.)

13

Сельскохозяйственная община. (Примеч. пер.)

14

Ортодоксальный еврей. (Примеч. пер.)

15

Особая молитва, открывающая праздник. (Примеч. пер.)

16

Здесь и далее: названия молитв. (Примеч. пер.)

17

Меховая шапка, очень дорогая. (Примеч. пер.)

18

В книге Цезареи (прим. верстальщика).

19

Имале, абале; има, аба (прим. верстальщика).

20

«Радость субботы», праздничная молитва. (Примеч. пер.)

21

Больничная касса. (Примеч. пер.)

22

Молитва, произносимая на исходе Субботы. (Примеч. пер.)

Content

Д. Мэйо
Персидская гробница
Э. Эронс
Тигровая Луна
Г. Кемельман
Ребе едет в отпуск

Д. Мэйо Персидская гробница

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Э. Эронс Тигровая луна

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Г. Кемельман Ребе едет в отпуск

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Примечания