Борис Юрьевич Земцов

За Русское Дело на сербских фронтах

© Земцов Б.Ю., 2022

© Книжный мир, 2022

© ИП Лобанова О.В., 2022

Слово издателя

В наши планы вовсе не входило издание, пусть заново отредактированной, пусть заметно дополненной, но всё-таки, уже знакомой читателю, книги Бориса Земцова о его «балканских приключениях». Однако… Пришло долгожданное известие о признании Российской Федерацией ДНР и ЛНР, началась военная операция на Украине и стало ясно, насколько сейчас нужна эта книга. То, что сегодня творится на Украине и в Новороссии, что происходит в недрах российского общества и в сознании наших соотечественников очень созвучно проблемам и вопросам, поднятым и озвученным в балканской эпопее Б. Ю. Земцова. Особенно остро напомнила о себе проблема Славянского Мира, к которой автор не раз, пусть очень по-своему, обращается в своём повествовании. Хочется надеяться, что книга «За Русское Дело на сербских фронтах» поможет российскому читателю выбрать правильные ориентиры в оценках нынешней непростой политической ситуации в мире, найти свои ответы на вечно актуальные, «вечно русские» вопросы «кто виноват» и «что делать».

Генеральный директор издательства «Книжный Мир»

Дмитрий Лобанов

Книга честная и своевременная

В самом начале своей «Боснийской тетради» Б. Земцов, размышляя о том, как много появилось в России «профессиональных патриотов», пишет: «Хуже болтовни либеральной может быть только болтовня патриотическая. Призывы и лозунги. Лозунги и призывы. Бесконечное, порою виртуозное жонглирование правильными по сути своей словами. И ничего конкретного, ничего реального, что могло бы хоть как-то изменить ситуацию в стране. Неужели этот порядок – вечен? Неужели в этом – судьба моего Отечества? Если это так, то это уже и не судьба Отечества, а приговор ему… Где реальные люди, готовые превращать теорию в дела, разумеется, при этом жертвуя не только своим благополучием, но и жизнью?» Свой ответ на этот вопрос у автора есть: «Жить – значит совершать поступки, переламывать судьбу, а не вымаливать у судьбы подачки и поблажки».

Сам Б. Ю. Земцов эту позицию подтвердил своим личным участием в боевых действиях в качестве русского добровольца. В его послужном списке теперь уже ставший знаменитым неравный, но победный бой 12 апреля 1993 года на высоте Заглавок под Вышеградом. Для нас это дата полёта в 1961 году в космос первого человека Земли Юрия Гагарина и отмечается как День космонавтики, а в Сербии этот день ещё стал государственным праздником – Днём Добровольца. И в этом есть заслуга нынешнего заместителя главного редактора газеты «Русский Вестник».

Мне было интересно читать и узнавать мысли о войне человека, совершенно не знакомого с военным делом, но умеющего ясно описывать ход и содержание боя, каким он видится со стороны простого солдата, и понимающего своё место на войне. «Во все времена, во всех войнах всегда существовали две правды – правда верхняя, правда политиков и больших полководцев, и правда низовая – окопная, правда солдатская. Сталкивать “лоб в лоб” две таких точки зрения попросту неразумно. По сути, это даже не два мнения, а два измерения, которым никогда не дано пересечься». Действительно, умение описывать эти две правды очень редкое. Идеальным эталоном военного журналиста, писателя и поэта Великой Отечественной войны для меня является Константин Симонов. Но Б. Земцову уже за два месяца боевых действий пришло чёткое понимание, что ни в коем случае нельзя сталкивать эти две правды. Хотя на самом деле этих «правд» намного больше: своя правда на каждом уровне военной иерархии.

Мне на войне пришлось побывать в должностях командира батальона (отряда спецназ) в Афганистане и командира бригады спецназ в Таджикистане и в других вооружённых конфликтах. Даже в видении войны комбатом и комбригом есть значительные различия. Главное из них заключается в том, что в отличие от комбрига, комполка или комдива, находящихся на командном пункте на каком-то удалении от линии боевого соприкосновения, комбат находится на поле боя под пулями, минами и снарядами, непосредственно участвует в бою и его ощущение боя во многом совпадает с офицерами его батальона, но именно с офицерами – командирами рот и взводов, а не с солдатами. Между офицерами и солдатами основное различие лежит в области понимания происходящего и ответственности за ход и исход боя. Солдату в бою не надо думать и беспокоиться ни о чём, кроме совершения пусть и опасных, но достаточно простых действий, определённых ему поставленной задачей или сложившейся обстановкой (последнее несопоставимо чаще) и преодолеть инстинкт самосохранения. Но уже у сержанта – командира отделения, артиллерийского расчёта или танкового экипажа – прежде всего, появляется обязанность выполнить поставленный приказ, и внутренняя задача сохранения самого себя отходит на второй план. Описание боя на высоте Заглавок – это оголённое ощущение боя рядовым солдатом и в этом его ценность. Но, анализируя текст, поневоле приходишь к выводу, что тогда в бою в Борисе Земцове неразрывно жили две его сущности – солдатская и журналистская, писательская.

Мне много раз приходилось слушать рассказы солдат о прошедшем бое, засаде или налёте, они могли во многом различаться, несмотря на одни и те же события, в которых они вместе участвовали, (иногда даже можно было подумать, что они вообще были в разных боях), но их общее ощущение было солдатским. Здесь было другое видение. Оно больше похоже на командирское, офицерское. Просто офицер наблюдает за ходом боя, огнём и манёвром противника и своего подразделения, а журналист за поведением людей и самого себя. Читать было интересно. Как и внезапно увидеть очень по-военному точное определение типа специальных военных действий в той войне с обеих сторон – «рейдово-диверсионные».

В начале дневника резануло безапелляционное утверждение о глупости и лживости всех книг о войне, хотя оно и объяснимо: война у советского поколения представлялась чем-то духовно-возвышенным, а тут надо ходить, потеть, а потом мёрзнуть в грязи и очень долго не спать. Потом до автора дошло, что вся, или почти вся героика войны и личное мужество именно в этом и заключаются: «Для добровольца главное концентрированное выражение мужества – это сам факт принятия решения “ехать на войну”». Личные поединки посредством холодного оружия, дуэли на пистолетах и рукопашные единоборства, требовавшие от мужчины физической силы, (где воин мог видеть своего противника перед собой воочию, когда побеждал тот, кто лично лучше подготовлен к сражению), – уже давно в прошлом. Сейчас смерть от снаряда и ракеты может прилететь из-за десятков, сотен и даже тысяч километров, и не имеет никакого значения, как лично ты был подготовлен к бою. Дошло до того, что дроном через джойстик может управлять обученный «ботаник», сидящий с чашкой кофе, и уничтожать людей, несоизмеримо выше его по личным воинским качествам. «Единственный осколок от такого снаряда может запросто отнять у тебя жизнь, – пишет Б. Земцов. – А это значит, что всякие там мужество, героизм, решительность, не говоря уже о навыках единоборств и элементарной физической силе, так и останутся нереализованными. Никогда не реализованными. Навсегда не реализованными». Это правда. Но не вся. Всё равно в войне, в конечном итоге, победит тот, у кого выше дух и воля. А главное – на чьей стороне правда. Божья правда для нас на Земле.

Заставили задуматься размышления автора о взаимосвязи человека и его оружия. «Человек с оружием, временно взятым в руки, и человек, находящийся с оружием в руках постоянно, – это два очень разных понятия. Не будет преувеличением сказать, что в нашей нынешней ситуации человек и оружие образуют единое целое, что-то очень важное и серьёзное, доверительное и живое». Эта своя сроднённость с самолётом, танком, подводной лодкой, с автоматом и другим вооружением, к которым относились как к живым существам, была массово замечена в годы Великой Отечественной войны и в последующих вооружённых конфликтах, где к своей технике, получившей в бою повреждения, относились как к раненым товарищам.

Очень точны мысли автора о разнице между людьми, которые были на войне и которые не были. Мне ещё помнятся разговоры офицеров-фронтовиков, которые делили всех на тех, кто был на фронте и на тех, кто не был. Это был тогда первый и главный передел всех людей. Это же подмечает и Б. Земцов: «Человек, прошедший через кровь – человек совершенно иной формации. Он не лучше, не хуже других, крови не видевших, крови не проливавших. Но он – совсем другой. Из другого измерения». И это другое измерение проникает вовнутрь человека навсегда.

Признаюсь, меня просто потрясло сравнение могилы, которую Б. Земцов копал для своего товарища, с последним окопом. «Окоп недосягаемый и неуязвимый для врага. Окоп непокидаемый для его защитника. Окоп, призванный стать с его защитником единым целым навсегда. Вечный окоп для русского добровольца на сербском фронте… Мать-сыра Земля для русского добровольца в боснийских горах».

У нас в патриотическом лагере появилось большое количество людей, которые называют своё занятие геополитикой. Эта их геополитика заключается в написании статей, книг, монографий, выступлений в различных СМИ. Борис Земцов и его фронтовые товарищи преобразовали Русскую геополитику в боевые действия на Балканском рубеже. Вот это и есть «личная персональная геополитика». Очень личное и очень правильное качество, как замечает автор.

Исповедь Русского добровольца завершается такой мыслью: «В жизни каждого мужчины обязательно должна быть война. Иначе и жизнь эта – не Жизнь, и мужчина этот – не Мужчина. Главное, чтобы эта война была Твоей войной, чтобы на ней ты лично помогал отстаивать Добро и Правду».

В жизни Земцова такая война была и это была его война, на которой он воевал за Добро и Правду.

Спасибо за книгу, Борис Юрьевич.

Полковник ГРУ, кандидат военных наук

Квачков В. В.

Боснийская тетрадь

От автора

Осенью 1992 года в составе группы русских журналистов я побывал в Югославии. Встречался с политиками, писателями, военными, предпринимателями.

Слушал рассказы сербов, чудом избежавших участи десятков тысяч жертв геноцида. Видел руины, свежие могилы, кровь, слезы братского православного народа. Незадолго до возвращения, в Белграде, я встретил двух русских парней. Саша С. и Евгений Т. были добровольцами, уже не первый месяц сражавшимися на стороне сербов. От интервью в традиционном смысле этого слова ребята отказались, но в беседе участие приняли. Выяснилось, что они далеко не единственные соотечественники, воевавшие за свободу сербов.

Через несколько месяцев, когда мои югославские материалы были опубликованы в еженедельнике «Русский Вестник», мы встретились снова, уже в Москве. Мои новые друзья были немногословны: «Читали ваши репортажи. Если тема интересует всерьёз, можем помочь. Хотите сами выехать в Югославию в качестве добровольца? Устроим».

Предложение было принято. В марте-апреле 1993 года в составе русского добровольческого формирования я находился на территории республики Босния и Герцеговина, некогда входившей в СФРЮ^1. Принимал участие в боевых действиях.

Виденное и пережитое легло в основу книги.

* * *

Хуже болтовни либеральной может быть только болтовня… патриотическая. Убеждаться в этом можно чуть ли не каждый день – достаточно взять в руки газету патриотической направленности или послушать ораторов из опять же патриотического лагеря. Призывы и лозунги. Лозунги и призывы. Бесконечное, порою виртуозное жонглирование правильными по сути своей словами. И ничего конкретного, ничего реального, что могло бы хотя бы как-то изменить ситуацию в стране. Неужели этот порядок – вечен? Неужели в этом – судьба моего Отечества? Если так, то это уже и не судьба Отечества, а приговор ему. Будущего у такого Отечества попросту нет. Это Отечество обречено.

Впрочем, стоит ли оперировать такими глобальными масштабами? Куда важнее более понятные масштабы одной конкретной человеческой судьбы, одной конкретной человеческой жизни. Задумываешься об этом и очень четко начинаешь понимать, что в этой самой жизни может грянуть момент пронзительного осознания, что всё – не так. Не так в окружающих событиях, не так в собственных мыслях и поступках. Человек почувствует, что непременно надо совершить что-то очень серьёзное и очень важное. По крайней мере, поучаствовать в чём-то очень серьезном и важном. Не решиться на это – значит совершить ошибку, о которой придется жалеть всю оставшуюся жизнь, какой бы длинной она ни была и как бы ни была богата яркими событиями.

* * *

Итак, завтра.

«Страшно?» – спрашивают друзья, посвященные в мои планы. Я не лицемерю, отвечаю: «Да». Мне не семнадцать, не двадцать три. Мне тридцать семь. Есть что терять, есть, кому сиротеть. Но… Решение принято. Случилось то, что должно было случиться. Пришло время, когда стало ясно: жить, как жил раньше – всё равно, что дышать в полгруди. Жить – значит совершать поступки, переламывать судьбу, а не вымаливать у судьбы подачки и поблажки. Поехать в Сербию добровольцем – это поступок. Дай Бог не струсить, не поскользнуться.

Очень хочется вернуться живым. Какая же это хрупкая и ценная штука – человеческая жизнь. От подобных мыслей жмет сердце и першит в горле. Хочется запомнить, как пахнет голова трехлетнего сына, как щебечет милые глупости дочь-первоклассница, запомнить, как цветут яблони, посаженные отцом, как краснеют ягоды шиповника над могилой родителей. Хорошо бы иметь возможность спустя какое-то время перечитать эти строки и от души посмеяться над собственной сентиментальной слабостью.

* * *

Возможность перечитать то, что написал утром, и посмеяться, представилась уже вечером. Стыдно: рассопливился. Действительно, ехать сегодня в Сербию – значит ехать на войну. Верно, быть добровольцем – значит подвергаться смертельной опасности. Среди русских, дерущихся на стороне сербов, уже есть потери. Безусловно, сложить свою голову за тридевять земель, лишив близких даже возможности поклониться твоей могиле (не наездишься с учетом дороговизны дороги и чехарды с визами, загранпаспортами и т. д.). Да, перспектива невеселая. Но кто сказал, что в числе погибших должен оказаться именно ты? Существует же теория вероятности. Да и без всяких теорий ясно, что вовсе не обязательно все пули, осколки и мины считать предназначенными именно для тебя. Не стоит забывать и об особом характере войны в Югославии – чаще всего военные действия здесь носят разведывательно-диверсионный характер: походили, постреляли, посидели в засаде и… вернулись по казармам. Потерь при таком раскладе куда меньше, чем в войнах в классическом понимании этого термина. Так что лучшая формула для ума и сердца в этой ситуации: Бог не выдаст – свинья не съест.

И всё-таки слаб человек. В который раз подумалось, насколько нелепо почти сознательно оставить сиротами своих детей. Конечно, высокий и чистый внутренний голос чеканно заявляет: погибнуть за правое дело братского славянского народа – высокая честь, фактически это то, что называется красивым словом «подвиг». Но другой, не менее сильный, голос осаживает: разве сто́ят те далекие и туманные идеалы твоей близкой и конкретной жизни?

Главными судьями этого поступка будут дети. Непредсказуемо, какой приговор вынесут они. Хорошо, если будут гордиться отцом-героем и пронесут его имя через всю жизнь, как знамя. А вдруг наоборот – проклянут, рассуждая: зачем ты влез во все эти приключения, подумал ли ты при этом о нас – детях своих?

Что же касается моих жёстких, почти «наотмашь», оценок ситуации в патриотическом лагере, понимаю, что такие слова могут задеть многих честных русских людей, искренне желающих добра и процветания Отечеству. Менее всего хотел бы их обидеть, нисколько не сомневаюсь, что они вносят свой посильный вклад в «Русское дело». Вот только где на сегодня конкретные результаты этой деятельности? Каков КПД^2 всех этих статей, митингов, речей, монографий? Где реальные люди, готовые превращать теорию в дела, разумеется, при этом жертвуя не только своим благополучием, но и жизнью?

Более того, наблюдая жизнь отечественного патриотического лагеря изнутри, часто обращал внимание на то, как много появилось ныне в России «профессиональных патриотов», готовых участвовать в любом мероприятии во благо Родины, но при этом ограничивающих своё участие опять же лишь статьями и речами. Неужели такое положение дел – окончательный диагноз современного русского национального движения? Как бы я хотел ошибаться!

Кстати, отправившись воевать в Югославию, я должен четко уяснить, что такого решения… мне не простят и многие из тех, кто ещё вчера считался единомышленником-патриотом. Потому что размышлять и спорить о судьбах Отечества – это одно, а воевать за это Отечество, тем более за тридевять земель – это совсем другое дело. И здесь в оценке моего решения и моего поступка причудливо сплетутся объективный анализ с чьей-то завистью, трусостью и много с чем ещё.

Верно, попахивают такие откровения гордыней, что признается Православной Верой тяжелым грехом. Но куда деться от собственных мыслей?

Пока эти мысли я доверяю только своему блокноту. Возможно, блокнот когда-нибудь станет книгой. Как быть тогда с тем, что терзает сейчас душу и что со стороны может показаться очень нескромным?

Вот только стоит ли так далеко забегать вперед? Ведь моя югославская война ещё и не началась, а, чтобы написать об этой войне книгу, с этой войны надо ещё вернуться.

Даст Бог, вернусь! Даст Бог, напишу!

* * *

Вещи собраны. Их совсем немного – одна легкая дорожная сумка. Как-то не верится, что через несколько часов начнется отсчет, возможно, самого важного периода моей жизни. Перелистал записные книжки, привезенные осенью прошлого года из Югославии.

Так где же я окажусь через три-четыре дня?

* * *

Босния и Герцеговина… Ещё недавно так называлась одна из составных частей Социалистической Федеративной Республики Югославии. Соответственно звучало и полное её название – Социалистическая Республика Босния и Герцеговина. В силу исторических причин население республики делилось на три группы: православные славяне – сербы, хорваты – католики, славяне – мусульмане. Было время, Босния и Герцеговина воспевалась официальной пропагандой как образец торжества новой национальной политики, когда коммунистическая идеология якобы делала людей братьями, стирая национальные и религиозные различия. Чиновники на местах, состязаясь в рвении, даже перестали указывать национальность в документах новорожденных. Принадлежность человека к корням своим стала заменяться абстрактной формулировкой «югослав». Совсем как у нас, когда выдуманный коммунистическими идеологами термин «советский народ» начал теснить и разрушать понятие «нация».

За восторгами по поводу «дружбы народов» и «торжества мудрой национальной политики» без внимания остались особенности набирающих силу демографических и политических процессов: небывалый прирост мусульманского населения, внедрение мусульман в места традиционного проживания сербов, распространение идей мусульманского фундаментализма и создание самостоятельного исламского государства на югославской земле.

К концу прошлогодней югославской командировки у меня сложилось впечатление, будто геноцид сербов в провозглашенной после распада Югославии независимой Республике Босния и Герцеговина возведен едва ли не в ранг государственной политики. Изучение документов, показаний очевидцев, материалов допросов пленных позволяло сделать вывод: весь аппарат новоявленного государства сосредоточен исключительно на решении задачи уничтожения сербов. Фактически, каждому сербу здесь был предъявлен жёсткий ультиматум: или ты принимаешь мусульманскую веру, отрекаясь от славянских корней и православной веры предков, и становишься полноправным гражданином новоиспеченного государства, или… ты попадаешь в безжалостные жернова геноцида.

Геноцид сербов в Боснии и Герцеговине ещё ждет своих летописцев. Трудно представить, сколько страниц будет в этой книге, но в одном можно быть уверенным: каждая страница в ней будет вызывать содрогание всех последующих поколений.

Помню, как офицеры вооруженных сил Республики Сербской показывали мне жуткий трофей – диковинной формы гигантский нож, на лезвии которого были приварены два приспособления – что-то вроде молотка и шила.

– Полевое снаряжение сапёров? – предположил я по наивности.

– Нет, – помрачнели мои собеседники. – Это оружие уничтожения сербов.

Главное лезвие – для отрубания голов и вспарывания животов, тупая часть – для пробивания черепов, острая – для выкалывания глаз. Мусульмане называют это «серборез».

Тогда я взял в руки жуткое орудие. Металл на его «рабочих» местах был порядком изношен…

К месту, нет ли, вспомнились связанные с мусульманским возрождением события в Средней Азии, Казахстане, на Кавказе. В планах устроителей нового мирового порядка на этих территориях русскому православному населению уготована незавидная роль. Русские рабы в Чечено-Ингушетии, гонения на казаков в Казахстане, захват заложниками школьников русской школы в Таджикистане – только немногие, просочившиеся в насквозь лживую официальную прессу факты. Что будет дальше? Какая судьба уготована соотечественникам, оказавшимся на территориях, избранных поборниками «зеленой веры» плацдармом для испытания своих очень далеко идущих планов? Повальная насильственная мусульманизация? Концентрационные лагеря? Смерть от фанатиков, вооруженных такими вот жуткими орудиями?

Тысячу раз прав человек, сказавший: линия обороны России проходит через Сербию. Югославский сценарий повторяется на российской земле. Те же процессы, тот же расклад политических сил, аналогичная реакция мирового сообщества. Получается, отправляясь в Югославию, мы выходим на передовую русского фронта.

* * *

Пишу в поезде. Наконец-то мы в движении. Поезд, похоже, уже по существующей ныне традиции, опоздал аж на четыре часа. За время ожидания была возможность немного рассмотреть тех, кто через несколько дней станет боевыми товарищами. Нас сопровождают Юра С. и Евгений Н. Они, как я понял, успели повоевать в Югославии, а теперь вербуют и отправляют туда группы добровольцев. Наша группа, по их признанию, самая большая за последнее время.

Я был далек от иллюзии, что сегодня в Югославию драться за правое дело едут лишь убежденные приверженцы русской национальной идеи, постоянные читатели «Нашего современника» и «Русского Вестника», участники патриотических митингов и пикетов. Война есть война, и притягивает она в первую очередь, разумеется, людей жёстких, мало склонных к говорильне и пустому теоретизированию. Тем не менее действительность превзошла все ожидания. Изрядная часть группы, похоже, ёмко может характеризоваться мало ласкающим слух термином «шпана». Характерный жаргон, зонные дёрганые манеры, наколки. У двоих свежие фингалы. Постоять среди этих парней минут десять, поймать обрывки разговора – ясно, что в Югославию едут они с какими угодно, только не с политическими целями, и вряд ли свербят их души боль и беда братского православного народа. Можно биться об заклад – об истинных причинах нынешнего кровопролития на Балканах у этих людей никакого понятия. Впрочем, не исключено, что я ошибаюсь. Первое впечатление далеко не всегда бывает истинным. Перед посадкой в изрядно опоздавший поезд подумалось о другом. Вот эти подпившие, матерящиеся, лихо сплевывающие мужчины едут на… войну. По сути, они добровольно приближают возможность собственной смерти.

Значит, эти люди – незаурядные люди. Кстати, война, выбранная ими, особого рода. Совершишь ли ты на ней трижды геройский подвиг, сложишь ли в бою голову, – для сегодняшнего государства, для картавоязычных газет ты – наёмник, человек почти что вне закона. У нынешнего правительства курс четкий: сербы – агрессоры; хорватский и боснийский сепаратизмы – едва ли не свидетельство демократических процессов; русские, сражающиеся на стороне сербов – едва ли не преступники.

Безусловно, это временно. Пройдет время, и общество воздаст всем, кто протянул сегодня руку помощи сербам. Это обязательно случится, потому что справедливость на их стороне. Впрочем, почему я говорю «они», «эти люди»? Я среди них. Я – равноправный участник истории. У меня столько же шансов на славу, смерть, увечья и т. д. и т. п.

* * *

Мы едем в поезде «Москва – София». Едем до какой-то румынской станции с неприличным названием. Как будем добираться дальше – непонятно, но люди, везущие нас, веселы и спокойны, всё идет так, как надо. Пассажиры вагона процентов на 70 – «челноки», едут в Турцию через Болгарию. В Болгарии продают прихваченный в нашем многострадальном Отечестве товар – электропилы, кофеварки-кофемолки и другие традиционные предметы личного экспорта. Вырученную валюту тратят в Турции – закупают кожу, трикотаж и прочее.

Купленное продают в России, снова закупают электропилы, кофеварки-кофемолки и… всё по-новой. Эти люди обратили внимание на практически полное отсутствие багажа у нас (особенно в сравнении с их громадными тюками) и искренне недоумевают: как же так, ехать ныне за границу с пустыми руками? Прости, Господи, их наивность и простоту – тщетно тратить время и нервы, чтобы объяснить им цели и смысл нашей «командировки». Поэтому на вопросы «куда», «зачем» мы отмалчиваемся и отшучиваемся.

* * *

На какой-то украинской станции покупаем водку.

Между прочим, это уже заграница. Потому и торгуют здесь на купоны. Такое нелепое название у денег свежеиспеченного украинского государства.

И название нелепое, и вид у купюр неказистый: какие-то блеклые, будто постиранные, размером с конфетный фантик, с невнятным изображением бумажки. Неужели, какие деньги – такое и государство?

Между прочим, водку нам охотно продали и на рубли.

Тем не менее Украина – это уже заграница. Последнее в голове никак не укладывается. Близкая, совсем своя (я же тут срочную службу проходил) Украина – и, вдруг, какие-то купоны вместо руб лей, не говоря уже про таможни, границы и всякие там шлагбаумы.

Если так дальше пойдёт, то впереди на пути в братскую республику будут загранпаспорта, визы, таможенные декларации.

А если ещё дальше, то что-то очень похожее может случиться на любой прочей территории моего нынче хворого Отечества.

Как бы не пришлось в ближайшее время оформлять визы в Татарстан, Удмуртию, Карелию и т. д. Неужели едкая плесень сепаратизма, сожравшая СССР, перебросится на Россию? Неужели не обнаружится здоровых сил, что смогут воспротивиться этому? Трижды риторические вопросы…

Казалось, что водка поможет нам лучше узнать друг друга. Пилась она действительно легко, но разговорчивости не прибавила. Похоже, каждый ещё оставался одной ногой в том, что объединялось под ёмким сочетанием «мирная жизнь», и эта «мирная жизнь» как одушевленное, мыслящее, всё понимающее существо не спешило отпускать, цеплялось и обнимало, вкрадчиво намекая, что в эту «мирную жизнь»… можно уже и не вернуться.

Неожиданно подумалось: сто с лишним лет назад кто-то из дальних моих родственников-предков мог так же пить «привокзальную» «предвоенную» водку, когда отправлялся в ту же «балканскую даль» вызволять из-под османского гнета православных «братушек».

Совсем другая эпоха, совсем другие социально-исторические условия, но, очень может быть, совершенно так же булькала сорокаградусная влага в горле у моего предка, так же вытирал он тыльной стороной ладони рот, так же шумно вдыхал, нюхая чёрную корку после выпитого.

Правда, в семейных преданиях на эту тему никакой информации нет. Только это не значит, что такого вовсе не могло случиться: что-то могло быть просто забыто, а что-то и сознательно вымарано в известную совсем недавнюю пору, когда за добрую память об имперском и национальном прошлом приходилось расплачиваться свободой, карьерой, а то и жизнью.

Однако, всё это, скорее, всё-таки из разряда «чистой литературщины»: какая разница, где, когда и по какому поводу кто-то из моих предков пил водку на просторах Российской империи!

Другое дело, что, наверное, для русского человека, едущего на войну за правое дело, водка имеет свой особенный вкус.

Вот и мне купленная на украинской безымянной станции водка показалась совсем не горькой.

Любопытно, будет ли иметь свой вкус водка, которую мы станем пить на обратной дороге? Верно, целое национально-патриотическое эссе можно сочинить на тему имперского привкуса главного российского напитка. За пустяком дело: вернуться живым надо, чтобы всё сравнить, прочувствовать, записать.

Впрочем, и это из разряда всё той же самой неуместной ныне «литературщины». К черту «литературщину»! На войну еду!

Слава Богу, что никто сейчас не может прочитать мои мысли. За них было бы просто стыдно. Какой-то коктейль из мальчишества и впечатлений от всего ранее прочитанного на историческую и военную темы.

Другое дело – куда делась империя? С необъятными просторами, с непобедимой государственной статью, с гордыми и мужественными гражданами. Почему вместо неё хилое подобие государства с пьющим руководителем, вороватой челядью и ненавидящими народ и Отечество чиновниками?

Опять грустные и горькие, а главное, безнадёжно риторические вопросы. Задавать их каждый из нас может только себе самому, заранее чётко зная, какой ответ ему уготован.

* * *

Неожиданно для себя самого обратил внимание, что мы, те, кто едет на войну, и те, кто едет в этом же поезде по «челночно-шмоточным делам», очень отличаемся друг от друга. Вроде, и одежда похожа, и сигареты курим одни и те же, и на одном языке говорим, и водку, купленную на остановках, пьем из одних стаканов, а… отличаемся, очень отличаемся. И отличия эти спрятаны где-то глубоко внутри. Наверное, там, где у человека душа находится. Которую никто не видел, но которая непременно есть.

Или что-то мне кажется, что-то я додумываю? Опять нескромностью, если не откровенной гордыней, веет от моих наблюдений и размышлений. Наверное, это от избытка не занятого серьёзным делом времени. А ещё душно в поезде. Да и водки по причине того же избытка свободного времени выпито немало. Возможно, потому и голова «не так работает». Скорей бы добраться до места!

* * *

Продолжаю присматриваться к своим попутчикам. Почти половина – казаки. В основном с Дона, есть и уроженцы Ставрополья, сибиряки. Они страшно горды принадлежностью к казачеству, держатся свысока. Обратился к ним по незнанию: «Мужики!», в тот же миг был жёстко одёрнут: «Мы не мужики, а казаки». Оказывается, в их сознании уже четко отложилось: русские мужики – это, по сути, второй сорт, казаки – элита. Вспомнилась в связи с этим годичной давности встреча с представителями казачества одного из южных регионов (до этого казаки мне представлялись едва ли не самыми лучшими, самыми чистыми носителями национальной идеи). Тогда меня сильно удивило недоверчивое, граничащее с враждебным, отношение их к Москве, к русским, твердая уверенность, что казачество – самостоятельный этнос, уходящий корнями вглубь на тысячелетия (!), упрямая ориентация на близкую перспективу полного отделения от России и образование самостоятельного казачьего государства. «Это отдельные настроения некоторой части казаков», – по наивности сделал я тогда вывод.

Выходит, ошибался.

Впрочем, «не судите, да не судимы будете», – подумаешь, высокомерие и сепаратизм. Главное, что сейчас на призывы поддержать сербов – казаки отозвались первыми! Пока записные патриоты говорят умные речи, наслаждаются Невзоровым^3 и размахивают плакатами на митингах – казаки, не щадя живота своего, вносят конкретный вклад в защиту славянства и православия. Низкий поклон им за это.

Что же касается неказачьей части нашей группы, то она представлена москвичами (в основном), питерцами и туляками. Поехавших по чисто политическим мотивам немного. Едут, чтобы проверить себя, посмотреть заграницу, заработать валюты. Лично мне последний мотив кажется странным – ведь общеизвестно, что в горячих точках Югославии нуждаются не в наёмниках, а (большая разница!) в добровольцах. Однако меркантильный расчет скорее не вина, а беда этих людей. Похоже, кто-то накануне долго и старательно внушал им, что сербы всем воюющим на их стороне отваливают сполна.

* * *

В Сучаве мы сходим с поезда. Город запомнился грязным вокзалом (в зале ожидания среди белого дня внаглую разгуливали мыши), мужиками в островерхих бараньих шапках. Из Сучавы мы должны выехать до Тимишоары, оттуда до югославской границы рукой подать. Столь сложный вариант попадания в Югославию кажется нам странным, если не подозрительным. Везущие нас Юра и Женя объясняют все сложности дополнительными принятыми ими мерами предосторожности. Объяснения неубедительны. Общеизвестно, что не первый год существует прямой железнодорожный маршрут Москва – Белград (авиатранспорт, разумеется, не в счет – он баснословно дорог). Неужели нельзя было воспользоваться поездом? Похоже, наши «отправители» попросту экономят на нас. Ехать на перекладных (через Сучаву и Тимишоару) куда дешевле, чем прямым поездом. Впрочем, по этому поводу никто не сетует. Трудности дороги ничтожны в сопоставлении с масштабом задач, которые нам предстоит решать через денек-д ругой. Шутка ли – мы окажемся в самой горячей точке планеты. Окажемся не туристами, не посторонними наблюдателями, а участниками событий. Православным братьям-сербам сегодня приходится туго. Мировое правительство, вскормленное сионистским капиталом, делает всё возможное, чтобы сербы перестали быть нацией, чтобы форпост славянства и православия на юге Европы был уничтожен. Именно с этой целью была разрушена мощная славянская держава – Югославия. Именно для этого вооружаются и науськиваются католические и мусульманские сепаратисты. Программа уничтожения очага национального сопротивления новому Мировому порядку, опробованная в Ираке, «доводится» на югославской земле. Компоненты этой программы известны: расчленение страны, уничтожение армии, разрушение культуры, информационная и экономическая блокада. Есть все основания полагать, что сценарий, по которому развиваются события в Югославии, вскоре повторится и у нас, в России.

* * *

Продолжаю осмысливать суть грядущей миссии. С одной стороны, наш отряд – объективная реальность: почти три десятка российских граждан, принявших решение, рискуя собой, помочь сербам в их неравной борьбе с Мировым порядком, помочь братьям-славянам отстоять право на свою Веру, свой Язык, свою Культуру и свою Историю.

Повторяю, наш отряд – объективная реальность. Вот они, эти люди – сидят на соседних полках, курят в ближайшем тамбуре. Через несколько дней они возьмут в руки оружие, станут конкретной боевой единицей, получат конкретное боевое задание. Разумеется, они будут предпринимать вполне конкретные действия, чтобы это задание выполнить.

С другой стороны, нас как будто не существует. Наше государство нас в Югославию не посылало, ничего нам не поручало, оно просто не знает, что наш отряд уже пересек украинскую и румынскую границы и через считанные часы окажется на югославской территории. Кстати, официально и Югославия нас не приглашала, ни о чём нас не просила и на том самом «официальном» уровне вряд ли даже догадывается о самом факте нашего существования.

Плюс ко всему (как я успел понять) добрые две трети состава отряда или не сообщили никому о своей «югославской командировке», или наврали что-то несусветное по этому поводу. Естественно, в этом «вранье» ни намека на конечный пункт нашей «командировки», тем более, на её истинное предназначение.

Выходит, наш отряд – почти фантом. Выходит, и мы – почти призраки.

Тайна. Туман. Мистика. Сплошная ирреальность.

Тем не менее в самом недалеком будущем любой из нас рискует в реальном бою пролить вполне реальную кровь и расстаться со своей самой реальной жизнью.

Как-то нескладно… Как-то нелогично…

Чем не очередная военная тайна многострадального двадцатого века?

Выходит, и мы – полноценные носители, хранители и просто составляющие этой Тайны.

* * *

Опять в поезде. Пункт прибытия – Тимишоара. Название этого румынского города в своё время порядком издёргали средства массовой информации. То ли «ненавистный» коммунистический режим потрепал здесь пытавшихся возмутиться пролетариев. То ли что-то наоборот. Конечно, ко всем штампам и формулировкам, связанным с недавней, якобы демократической, революцией в Румынии, надо относиться сдержанно. Уже просочилась в прессу куцая информация, что румынские события – вовсе не веяния демократических ветров, а традиционные масонские козни. Разумеется, никто из нас, сидящих сейчас в поезде Сучава – Тимишоара, размышлениями на подобную тему голову не утруждает. Какое нам дело до Румынии, когда мы едем в Югославию. В самую горячую точку планеты.

Обстановка, в которой мы сейчас пребываем, меньше всего соответствует пафосу высоких идей. Вагон, как и весь поезд, грязен и тесен. Места – только сидячие. Липкая духота напополам с жестокими сквозняками. Кое-кто из моих попутчиков излишне весел. Это благодаря изрядной дозе румынской водки. Откуда у них валюта, ведь рубли в этой стране никакой ценности не имеют? Мой сосед Володя Ц. (юркий словоохотливый люберецкий парень, способный ввязаться в разговор на любую тему и по любому поводу, уже успел получить кличку Бес) доверительно сообщил, что казаки «толкнули» в Сучаве что-то из гуманитарной помощи. Позже выяснилась долгая предыстория этой фразы. Оказывается, наши (т. е. входящие в состав нашей группы) казаки до того, как погрузиться в поезд, месяц жили в подвалах одного из московских монастырей. Жили – не тужили. Ждали выездных документов. Подрабатывали на хлеб и водку разгрузкой гуманитарной помощи, присланной на адрес этого монастыря аж из самих Соединенных Штатов. Ворочать тяжеленные коробки, заброшенные в Россию сердобольными американцами… и не пошарить в самих коробках – для них, видимо, невозможно. Что-то было истреблено под монастырскими сводами, что-то отправилось в недрах посылочных ящиков в родные станицы, а что-то, проделав длинный путь через полусерьёзные (эсэнговские) и серьёзные (международные) границы, перекочевало в распоряжение румынских барыг. Представляю, как цыганоподобные вороватоглазые румыны (именно такой тип людей преобладал в окрестностях вокзала города Сучава) радовались полученным едва ли не задаром консервам и концентратам, помеченным заветным знаком Made in USA. Не меньший восторг испытывали и казаки, которым случай представил возможность без всяких там протокольных формальностей отведать наверняка дрянного, но всё-таки заграничного пойла. Пусть лучше казаки честно пропьют эти подачки из-за океана, чем мурлорожие кооператоры сколотят на них очередной «лимон». Я бы и сам сейчас, забыв о наложенных возрастом и обществом обязанностях, с удовольствием «накатил» стакан.

Впечатления от Румынии были мимолетными, но сильными. Между прочим, это – мои «румынские впечатления номер два». В Румынии я уже был. Шесть лет тому назад. На отдыхе. По линии международного молодежного туризма. Две недели провел на побережье Чёрного моря в окрестностях города Констанца в отеле вполне европейского уровня. Совсем другая обстановка. Совсем другие условия. Совсем другое настроение. Да что там настроение! Те впечатления – из другой эпохи, из совершенно иного измерения. Их синонимы: отдых, комфорт, туризм – одним словом, праздность! А здесь тревожная неопределенность, неустроенность, нарастающая близость смертельной опасности. За всем этим ёмкое и жуткое понятие – «вой на», истинный смысл и суть которого мне ещё предстоит понять и усвоить.

Кстати, о Румынии.

Тогдашние курортно-отпускные картинки были своего рода фасадом этой страны. Неестественно ярким, откровенно показушным. Фасад прикрывал суть. Неряшливую, неприглядную, почти нищую. Помню убогий ассортимент тогдашних румынских магазинов, несвойственное для Европы двадцатого века обилие гужевого транспорта на дорогах страны, бедность крестьянских домов в глубинке.

Ещё яркий штрих из моих первых румынских впечатлений. Дважды за две недели во время прогулок в окрестностях своего отеля натыкался на громадные очереди из местных жителей. Первая очередь была за …керосиновыми лампами. Вторая за …основательно обтесанными и даже чуть попахивающими свиными костями. Нужны ли комментарии?

Оказывается, нужны. Бедность бедностью, но именно приблизительно ко времени моего первого посещения Румынии эта страна полностью рассчиталась (!) со своими основными внешними долгами, всё уверенней стала заявлять о себе на международной арене как самостоятельное государство с независимым экономическим и политическим курсом. Мировой порядок такого не прощает. Похоже, именно излишняя самостоятельность и стоила Румынии либеральной революции. Скорее всего, именно за эту независимость заплатила чета Чаушеску своими жизнями.

Ещё одно, возможно, совсем неуместное воспоминание из того курортного румынского периода.

Как-то вечером по какому-то поводу с соседями по этажу мы крепко выпили. Веселье продолжили на пустом ночном пляже. Здорово пилась советская «Столичная» под игольчатыми румынскими звездами! Казалось, что на всём необъятном пляже мы были совсем одни. Но так только казалось.

Вскоре из темноты возникли два солдата с автоматами. Оказалось, это румынский пограничный патруль, совершающий обязательный полуночный обход пляжа. Почему-то тогда нам очень захотелось угостить солдат водкой. Пограничников не пришлось долго упрашивать. Пили за советско-румынскую дружбу, за процветание наших государств, просто за здоровье. Русского языка пограничники не знали, тем более мы не имели ни малейшего представления о языке румынском, тем не менее все прекрасно понимали друг друга.

Импровизированный банкет под пляжным грибком закончился, когда небо на востоке уже начинало сереть. Запомнилось, как пограничники уходили, поддерживая друг друга, как автоматы, которые они с трудом тянули за собой, один за ремень, другой просто за дуло, оставляли на песке прерывистый зигзагообразный след.

Вспоминая об этом спустя шесть лет, подумал, что, возможно, кто-то из тех румынских парней, служивших тогда срочную в погранвойсках, сейчас запросто мог покупать «гуманитарку» у наших казаков в Сучаве или просто оказаться соседом в обшарпанной электричке, везущей нас в сторону Тимишоары. Непредсказуем ход судеб человеческих!

* * *

В Тимишоаре на вокзале теснота, грязь и тоска, уже знакомые нам по Сучаве. Одно существенное отличие – меньше мужиков в бараньих шапках, да и в целом общий уровень тимишоарской публики ближе к европейскому, по сравнению с публикой сучавской. Наши командиры кому-то звонят, куда-то уходят, беседуют о чём-то с красавцем-брюнетом в светлой дубленке. Наконец нам адресуется решительное «вперед». Оказывается, то ли пересекать, то ли вплотную подтягиваться к границе мы будем на такси. Что же, согласны. Тем более, выбирать не из чего. Границ за свои тридцать с большим хвостиком я повидал немало. Приближался к ним самолетом, пароходом, разными видами транспорта. На такси ни в одну из стран не въезжал.

Впрочем, въезжать так никуда и не пришлось. Минут через сорок вереница занятых нами такси остановилась у какого-то серого, по всем признакам казенного, здания. Вышедший навстречу немалых объемов офицер-пограничник, едва скользнув по нам цепким взглядом, отрезал «нет» и энергично махнул рукой в ту сторону, откуда мы приехали. Первая попытка пересечения румыно-югославской границы окончилась неудачей. Пришлось возвращаться на вокзал.

Какие действия предприняли Юра и Женя в дальнейшем – нам неизвестно. Возможно, всё свелось к самой банальной взятке. Возможно, был включен потенциал связей красавца-брюнета. Нас в эти детали никто не посвящал. Нас по большому счёту это и не интересовало. Главное, что через несколько часов, подтянувшись уже известным способом к румыно-югославской границе, мы – двадцать семь российских граждан, без намека на какие-то трудности эту границу миновали.

* * *

Автобус, встречавший нас на «той» стороне, оказался обитаемым. Помимо шофера, там находился громадного роста чёрнобородый детина. Бородач, сносно владевший русским, сверил список нашей группы с какими-то своими бумагами и с места в карьер, едва поздоровавшись, стал предупреждать нас о недопустимости присвоения и утери оружия и снаряжения. Бесцветным голосом чиновника-неудачника он зачитал перечень военного имущества, пропавшего с помощью наших соотечественников, ранее побывавших на югославской земле с миссией, аналогичной нашей. Воровать, тем более у православных братьев-славян, нехорошо, но особого стыда за соотечественников я, признаюсь, не испытал. Ситуация в нашем многострадальном Отечестве не намного мягче, чем в Югославии – не сегодня завтра полыхнут те же события, что и здесь.

Грядет время русского национального трибунала. У нас есть с кого и за что спрашивать. За разворованные ресурсы, за униженных соотечественников, за утраченный престиж, за урезанные границы. За хасидское свинство в Ленинской библиотеке. За русскую кровь в Приднестровье. За преданный Ирак. За обворованных стариков. За тотальную ложь в эфире. За всё.

Разумеется, встречать эти события надо не с пустыми руками. Югославия же, уместно вспомнить, на сегодняшний день с лихвой наводнена оружием. Так что, видит Бог, нет греха в том, что, минуя таможенные формальности, ушел десяток-другой «стволов» из братской Сербии в не менее братскую Россию. Наверняка те, кто «приделал ноги» этому оружию, сполна отработали его стоимость на ратной ниве.

* * *

Около полуночи въехали в Белград. Внешние приметы страшной войны в городе отсутствуют. Патрулей, военной техники, людей в форме на улицах не видно. Распахнуты двери ресторанов и кафе. Маячат у входа в отели «жрицы любви». Масса целующихся парочек и праздношатающихся стильно одетых парней явно призывного возраста.

Автобус чуть поплутал по переулкам в старой части города и остановился у дома, не имевшего в своём облике ничего примечательного. Здесь чёрнобородый гигант вышел. К великому нашему удивлению за ним последовали наши «отцы-командиры». Как будто сутки тому назад кто-то специально тащил их за язык обещать, что они не просто доставят нас до места, но и воевать будут вместе с нами. Похоже, роль Юры и Жени во всей этой эпопее как раз и заканчивалась передачей в Белграде нас с рук на руки. На прощание они заверили, что дни, потраченные на дорогу, непременно войдут в контракт и будут соответственно оплачены. В сказанное верилось мало…

* * *

Утром мы в пункте назначения. Город называется Вышеград. Расположен в гористой местности. На берегу быстроводной реки. Река Дрина. Название знакомо. Когда-то курил (в начале семидесятых) сигареты с таким названием, а совсем недавно случайно услышал сербскую песню, в припеве которой несколько раз повторялось название этой реки.

Временно мы устроены на окраине города в двухэтажном коттедже.

Оказывается, до войны здесь располагался интернат для слабоумных детей. «В дурдом определили», – пошутил кто-то из наших. В дурдом, так в дурдом.

* * *

Днем на солнце жарко. Впору загорать. Ночью в каменном неотапливаемом корпусе чертовски холодно. Плюс масса сквозняков – в комнатах ни одного целого стекла: или выбиты, или продырявлены пулями. Впрочем, стоит ли обращать на подобные пустяки внимание. Никто нас сюда насильно не гнал и курортных условий не гарантировал.

Пришел сербский офицер. На ломаном русском объяснил, что о нашем приезде начальство уже знает, и завтра кто-то из его представителей непременно нас посетит. Оказывается, «завтра» по-сербски «сутра». Что ж, «сутра», так «сутра»…

В свободное время мы бродили по городу. Он невелик, но сильно разбросан. Многие дома, особенно на окраине, разорены. Из путаных объяснений местных жителей поняли, что здесь жили мусульмане. Похоже, хозяев этих ныне пустующих жилищ в своё время отсюда не очень вежливо «попросили». Война есть война. После того, как мусульмане и хорваты явили миру столько примеров зверофашизма по отношению к сербам, иным отношение к ним последних быть не могло. Странно другое. Те, кто отправлял нас сюда, заверяли, что ничего не стоит получить здесь в личную собственность дом с участком. Шикарный жест? Но не эти ли брошенные дома имелись в виду? Тогда предложение весьма сомнительно.

Главная достопримечательность города – мост через Дрину. На мемориальной доске дата: тысяча пятьсот какой-то год. В середине моста стела с плитой, испещренной арабской вязью. Плита основательно заляпана краской из аэрозольного баллончика. Видимо, здо́рово насолили здесь мусульмане сербам, если всё, что с ними связано, вызывает жёстко негативное отношение.

Неподалеку от моста – православный храм. Скромный, белый. Совсем как в российской глубинке. Где-нибудь на Тульщине или Тамбовщине. В храм, конечно, зашли. Шла утренняя служба. Удивил голос священника – чистый, густой, сильный. Непривычно было видеть в храме женщин в джинсах, с непокрытыми головами. Оказывается, здесь так принято. Запомнилась и трехцветная – под сербский флаг – закладка в священной книге у батюшки. Выходит, здесь церковь куда ближе к насущным национальным проблемам, чем у нас.

При храме – небольшое кладбище. Бросается в глаза обилие свежих могил. Ещё одна примета близкой войны. На крестах, ещё пахнущих смолой – даты рождения и смерти. Возраст погибших колеблется от двадцати до пятидесяти с хвостиком. Сербам есть что защищать, и эта война для них – народная, отечественная.

На трех крестах русские фамилии. Я переписал их в блокнот: Неменко Андрей, Ганиевский Василий, Котов Геннадий.

Свежие могилы соотечественников настроения, разумеется, не прибавили.

Судьба. Молодые парни оторвались от семей, от близких, от любимых. За тысячу километров, чтобы помочь людям и стране, об истории и проблемах которых, наверняка, имели весьма смутное представление.

Вышло, что поехали сюда, чтобы остаться здесь навсегда. Родственники и друзья сюда не придут, не покрошат крашеных яиц в Пасху, не положат яблок на яблочный Спас, не сметут снег в канун Нового года. Кто даст гарантию, что нас не ждет такая же судьба? Мрачно…

Вечером выяснилось, что в соседних корпусах «дурдома» живут ещё несколько русских. Питерский парень Игорь Т. С месяц назад его ранило в ногу. Ранение сложное. Что-то с коленной чашечкой. Нога не сгибается. Парень едва передвигается. Игорь не сетует, не жалуется, но из его рассказа ясно, что в госпитале ему было оказано только что-то вроде первой, самой примитивной, помощи. Лечить ногу придется на Родине. Но как туда попасть? В одиночку дорога ему не по силам. Игорь ждет попутчика, с чьей помощью можно добраться до Белграда, а оттуда – до Москвы. Другой русский, Евгений С., тоже из Питера. Тоже после ранения. Возможно, история мировой полевой хирургии уже знает подобные случаи, но нам, в большинстве своём гражданским людям, обстоятельства этого ранения показались почти фантастическими. Пуля мусульманского снайпера, войдя в щеку, выбила несколько зубов и вышла наружу через другую щеку. Сейчас следы от пули на щеках уже едва заметны.

* * *

Довелось познакомиться с третьим соотечественником, обитающим в «дурдоме». Это – Саша Щ. И сербам, и нашему брату-добровольцу он известен под колоритной кличкой Граф. Родом откуда-то из Сибири. Гражданская специальность – повар. К военному делу, отродясь, никакого отношения не имел. Даже не служил в армии. Зато здесь, в Югославии, быстро выделился среди русских добровольцев организационными способностями, сколотил мобильный отряд из нескольких десятков сорвиголов, на счету которого немало смелых, грамотно спланированных операций. Видно, природа щедро наделила Сашку полководческим талантом, и дремал тот талант в человеке, пока обстоятельства его не разбудили. Для сербов Граф – едва ли не национальный герой. «О, Граф», – восклицают они и, восхищенно округляя глаза, цокают языками. Воевать Сашке определенно нравится. Но воюет он не ради войны, а ради правого дела. Граф прекрасно ориентируется в нынешнем хитросплетении политических интриг на Балканах, знает истинную цену «нового мирового порядка», осведомлен о роли международного масоно-сионистского капитала. Однако от ура-патриотических, шапкозакидательских настроений Граф далек. В самом конце разговора, гася сигарету о край приспособленного под пепельницу осколка мины, он чертыхнулся и неожиданно заключил:

– А вообще-то, эта война никому не нужна.

Встретив наши недоуменные взгляды, повторил:

– Никому! Ни сербам, ни хорватам, ни мусульманам. Да и нам…

Что же, Графу виднее, он здесь давно, право на личное, даже нетрадиционное, мнение имеет. Нам же, не воевавшим, рассуждать на эту тему пока бессмысленно. Во все времена, во всех войнах всегда существовали две правды – правда верхняя, правда политиков и больших полководцев, и правда низовая – окопная, правда солдатская. Сталкивать «лоб в лоб» две таких точки зрения попросту неразумно. По сути, это даже не два мнения, а два измерения, которым никогда не дано пересечься.

* * *

Пока количество дней, проведенных на югославской земле, можно подсчитать по пальцам. Ещё не получено оружие, не определено место дислокации. У нас весьма туманные представления о том, чем нам предстоит здесь заниматься. Зато нарастает беспокойство вокруг больных вопросов: зачем мы здесь, в каком качестве, в чьих интересах. «Сербы подставляют под пули, сербы на русском горбу выезжают, сербы нас за людей не считают», – вот главные темы многих боевых эпизодов, которые пересказывают нам наши соотечественники, оказавшиеся здесь на месяц-другой раньше. Эпизоды не выдуманы. Не раз группы, выходившие на задание в сцепке с сербами, оказывались в самый ответственный момент перед лицом смертельной опасности в одиночку. Бывало, что не выполнялись обещания о выделении проводников, прикрытии огнем, своевременном предоставлении боеприпасов. Честно сказать, роль русских в этой «каше» до конца не ясна. «Ветераны» вспоминают, что первых русских здесь встречали чуть ли не с цветами. Нашу, замечу, немалочисленную группу встретили на румыно-югославской границе только для того, чтобы предупредить о хорошем поведении (не пить, не воровать и т. д.).

* * *

Странно, но до сего дня никто из военного руководства с нами так и не встретился. Отсюда и получившие хождение внутри нашей группы недобрые слухи: мы здесь по большому счёту никому не нужны, наша участь – участь пушечного мяса, хотя… В недавней перестрелке, на участке фронта неподалеку от здешних мест, сербы, когда им пришлось особенно туго, стали выкрикивать в сторону позиций мусульман в придачу к ядреным проклятиям что-то вроде: «Эй, мусульмане, с нами русские!» Если это всё действительно так – выходит, что наш брат русский здесь – фактор вдохновляющий и мобилизующий. Здорово! Есть, чем гордиться.

* * *

Наше пребывание в «дурдоме» затягивается. По-прежнему мы не экипированы, не вооружены. Заняты бездельем. Благо, кормят. Сегодня прибыл кто-то в полувоенной форме, составил список нашей группы, на плохом русском пообещал, что «завтра всё будет». Позднее выяснилось – это Ивица, представитель сербской общины города Г. Оказывается, принцип документального оформления добровольцев, подобных нам, прост. Договор заключается не с армейским подразделением, а с сербской общиной того или иного города. Община платит нам какие-то, похоже, более чем скромные, деньги, а также переводит деньги в армейское подразделение за наше содержание и обмундирование.

Впрочем, для нас все эти нюансы принципиального значения не имеют. Главное, скорее бы на позиции, скорее бы в дело.

Похоже, «дурдом», приютивший нас, уже давно приспособлен под казарму. Во всех его помещениях масса предметов напоминает о близости линии фронта. Особенно много патронов: на подоконниках, в шкафах, в ящиках, в цинках, в коробках, просто собранные в кучки по углам комнат. Немало и гранат. Многие из наших уже понацепляли их на свои пояса. Особую тягу ко всему военному проявляют казаки. Оружие, боеприпасы, ремни и прочие фронтовые причандалы для них предмет своего рода поклонения. Равно как и лампасы, гимнастерки, погоны, фуражки, сапоги и т. д. и т. п. Их походный атаман Леха Б. – смуглый, шепелявый, как-то по-особенному изящный парень – раздобыл неведомыми путями старенькую винтовку. Моментально забросил её за плечо и, не расставаясь с нею, посматривает на всех остальных безоружных уже свысока. Почти религиозное преклонение Лехи и его товарищей перед военно-казачьей атрибутикой меня, признаться, поначалу здо́рово смешило. Забавно было видеть, как здоровенные детины с чувством величайшего благоговения нашивают на штанины лампасы, мастерят нагайки, подгоняют портупеи и т. д. Но это только поначалу. Пусть на здоровье гордятся казаки лампасами и околышами, пуговицами и ремнями… Лучше лампасы и погоны, чем партбилет с сатанинским профилем.

* * *

Предварительное обсуждение черновика договора о найме на службу вылилось в довольно унизительную процедуру. Похоже, всё, что было в нас нездорового, полезло в этот момент наружу. Одни предлагали просить у принимающей стороны «по машине каждому», другие вспомнили о древнем принципе: «Если берем город – то на пару дней он наш». Самые неожиданные суммы назывались при обсуждении размеров месячного оклада, компенсаций за ранение, пособия в случае гибели.

Говорили, спорили, мечтали. На говорильню ушло более четырех часов. Результат весьма относителен, ибо, если задуматься, цена подобного договора – ломаный грош. С юридической точки зрения он абсурден. По одну сторону этого документа стоит «доброволец», т. е. любой из нас. Однако мы находимся на этой земле, в этой стране почти на нелегальном положении. Наши права, наш статус гражданина государства с нелепой аббревиатурой СНГ здесь никем не подтвержден и не защищен. Если в придачу ко всему у нас после подписания договора ещё и отберут паспорта (как это было с нашими предшественниками), м ы попросту превратимся в некие бесправные и безымянные подобия граждан некогда великого государства.

По другую сторону рождающегося в муках документа стоит община города Г. Самое время вспомнить, что сегодня этот город находится на территории независимого государства Босния и Герцеговина. Законно ли его правительство, насколько обоснованны претензии этого государства на город Г. – это уже другие вопросы. Вспомним, что факт существования государства Республика Сербская тоже оспаривается самым серьёзным образом. Выходит, всякий из нас заключает договор с администрацией города, за который спорят два почти не существующих государства.

Но стоит ли сейчас задумываться над подобными пустяками? Выбирать не из чего. Назвался груздем… и т. д.

* * *

Всё, что я здесь вижу и узнаю, накладывается на югославские впечатления, полученные за время прошлогодней командировки. Картина сегодняшней ситуации в землях южных славян мрачна и трагична.

По всем признакам, программа геноцида сербов на земле Боснии и Герцеговины четко продумана и тщательно организована. Выселение сербов с насиженных мест и заключение в концентрационные лагеря – самые «человечные» её пункты. Мужчин, захваченных в плен в ходе боевых действий или в результате налетов на населенные пункты, нередко подвергают унизительной процедуре осмотра «на предмет обнаружения признаков приверженности мусульманской вере». Если таковых нет – у них вырезаются половые органы. Когда сербские соединения стремительным ударом выбили мусульманских вояк из Биелины, её улицы были усеяны трупами сербов. У всех, включая мальчиков и стариков, были спущены штаны…

Не менее мучительна и смерть посаженных на кол, зажаренных заживо, сброшенных в стволы шахт. Традиции кровожадных усташей, истреблявших сербское население в годы Второй мировой войны, оказались в надежных руках.

Показательно, что зачастую убийства носят дьявольский ритуальный характер. Сербов распинают на крестах. Палачи пьют кровь и едят мозг своих жертв. Нередко эти оргии сопровождаются музыкальным оформлением, для чего к месту казней пригоняются цыганские ансамбли. Многие в Сербии утверждают, что нынешние убийства близки к обрядовым жертвоприношениям ортодоксальных иудеев. Не знаю, какая связь может быть между фанатиками-мусульманами и фанатиками-иудеями, но характерные порезы для выпускания крови на фотографиях мертвых сербов в Белградском музее геноцида видны отчетливо.

Под стать казням и пытки. Сербов по несколько дней держат по горло в воде в соляных шахтах, после чего у них разрушается кожа. Пытки электрическим током и раскаленным железом, перебивание конечностей, выкалывание глаз – вот далеко не полный ассортимент мучений, уготованных для наших братьев.

Чёрная доля выпала и сербским женщинам. Сотни из них под страхом смерти определены в публичные дома для ублажения мусульманской солдатни. Известно, что один из них содержит Мирза Делибашич, былая звезда югославского баскетбола, быстро смекнувший, что война – дело куда более прибыльное, чем спорт.

Тысячи сербок в возрасте от 17 до 40 лет уже стали жертвами исполнения «спущенной сверху» директивы по тотальному изнасилованию. Расчет прост: сербки должны рожать мусульман. Это, якобы, ускорит темпы всеобщей мусульманизации населения.

Свой параграф в программе геноцида сербов посвящен детям. Оторванные от родителей, они передаются в специальные интернаты. Жесткий режим, религиозное мусульманское воспитание и опытные учителя в считанные годы призваны превратить их в своего рода манкуртов, родства и корней своих не помнящих, слепо преданных новым хозяевам, рьяно следующих всем заповедям Корана. «Оянычаренным» сербам уготована роль пушечного мяса в грядущих войнах.

* * *

Между прочим, ничего этого могло бы и не быть: ни слез, ни крови, ни разрухи, ничего даже похожего на геноцид братского сербского народа! И мощная держава южных славян – Югославия по сей день оставалась бы верным и надежным союзником России! Если бы… того захотела сама Россия! Точнее, если бы того захотели люди, ныне стоящие у штурвала государственной власти в нашей стране.

Впрочем, кому там хотеть? История сослагательного наклонения не терпит, а государство наше, увы, уже давно идет по маршруту, определенному всё тем же Мировым правительством. Верно, есть сейчас на территории бывшей державы южных славян русские парни в военной форме – миротворцы, призванные препятствовать разрастанию военного конфликта, но и они, увы, действуют исключительно по инструкциям и распоряжениям того же Мирового правительства. В этих документах, кто бы сомневался, никакого намека ни на славянское братство, тем более, на российские имперские интересы!

Слава Богу, не дожил до такого вопиющего национального позора великий Сталин!

Хотя такого при его жизни просто быть не могло! Один кивок серебряной головы, одно движение прокуренного трубочного мундштука и… государство южных славян было бы спасено! Пара операций с применением авиации, десанта и прочих полагающихся в подобных случаях «штучек». Плюс участие подтянутого с Чёрного моря флота, плюс веское слово отечественных подводных лодок, давно освоивших мировое водное пространство. В считанные дни, если не часы, были бы решены все насущные проблемы братского славянского государства! Как ветром сдуло бы с югославской земли агентов влияния всех калибров, вмиг бы унялись хорватские и боснийские националисты, прекратились бы и распри в верхних этажах белградской власти. Заодно и Россия обрела бы союзника в этой части Европы, укрепила бы свои геополитические интересы.

Увы, повторяюсь, не терпит история сослагательного наклонения! У нынешнего хозяина Кремля другой уровень, другие масштабы. Не далее ничем не подкрепленного нетрезвого, пусть и громогласного, вопля: «Чта-а-э-э!»

Очень хочется верить, что этот порядок – не окончательный и продлится совсем недолго.

А пока он длится… геополитические интересы России, кстати, традиционные в этой части планеты, придется отстаивать нам, русским добровольцам! За всех! За политиков! За дипломатов! За нынешних военных, что позволили превратить себя в безвольных марионеток власти, выполняющей волю Мирового правительства.

Вот если бы были мы Империей…

Впрочем, Империя начинается с людей, с её граждан. Очень может быть, что именно с нас начнется новая Российская империя.

Возможно, и с нас… Только не она начинается, а мы её начинаем…

* * *

Сегодня нас привезли на место постоянной дислокации. На первый взгляд – райское место. Горы, сосны, ели, искристые сугробы, хрустальный воздух. Разместились в помещении небольшой турбазы. Комната на пятьдесят коек. Половина мест занята сербами, половина – нами. Единственный источник тепла – «буржуйка» в углу. Однорамные огромные окна. Хлипкая дверь. К утру в помещении температура почти такая же, как на улице. Благо, одеял у каждого по три-четыре. Разумеется, спим не раздеваясь. Первое впечатление от ночевки в подобных условиях: не заболеть бы, ибо, по всем признакам, лечить здесь нас некому, некогда и нечем. Да и попросту обидно – вот так, в самом начале, схватить какое-нибудь совершенно «гражданское» воспаление легких и надолго выпасть из течения событий, стать обузой для товарищей.

Оказывается, в этом же здании, в одной из комнат на втором этаже, квартирует ещё одна группа русских – человек десять: казаки, питерцы, москвичи, один белорус, двое невесть какими ветрами сюда занесенных уроженцев Северного Казахстана. Кое-кто из них здесь уже третий месяц. На наши лобовые бестактные вопросы: «Ну как тут?» они отвечают стандартно-уклончиво: «Нормально». После более обстоятельных вопросов выясняется, что служба здесь вроде и не очень пыльная. Ребята ходят в разведку, сидят в засадах в ожидании караванов, изредка отправляются в рейды. Разумеется, опасность нарваться на мину или схватить пулю в перестрелке присутствует, но она не столь велика. Характер военных действий на сегодня на этом участке фронта – рейдово-диверсионный. Понятие «фронт» здесь очень специфично. По сути, его и не существует. Есть достаточно рыхлая линия сербских позиций. Есть не менее рыхлая линия обороны мусульман. Между ними нейтральная, ничейная полоса, на которой периодически появляются как те, так и другие. Всякое столкновение мусульман и сербов, естественно, сопровождается перестрелкой. Группа, чей огонь оказывается менее плотным, как правило, отходит. Такая вот здесь война. Но и на ней гибнут наши русские люди. Не уходят из памяти свежие кресты с русскими фамилиями на кладбище в Вышеграде.

* * *

С сегодняшнего дня для нас начался иной отсчет времени. Подписан контракт. Каждому – по новенькому, в масле, автомату Калашникова. Оружие знакомое, но не совсем родное. Автоматы югославского лицензионного производства. Это может заметить и не специалист. Фрезеровка деталей – грубая, шероховатая. Те, кто был с этим оружием в деле, сетуют на его ненадежность: автоматы, бывает, «клинит», после дождя и снега железные части густо ржавеют в течение нескольких часов. К каждому автомату пять магазинов. С патронами, похоже, проблем здесь нет. В казарме целый штабель цинковых коробок – бери, сколько влезет. Любопытно: у многих на магазинах выгравировано «число зверя» – 666. Сатанинский знак? Совпадение? Шутка? Над этими вопросами головы ломать некогда.

Весь день ушел на подготовку оружия к эксплуатации (очистка его от масла, набивка магазинов патронами, подгонка ремней и т. д.). Надо было видеть, как преобразились ребята, получившие «стволы». Вот она, наглядная иллюстрация старой истины: война – тысячелетняя суть настоящего мужчины. Выходит, сегодня здесь мы занимаемся тем, чем мужчина занимался сотни тысяч лет – отстаиваем с оружием в руках правое дело. Образ жизни, который мужчина ведет несколько последних столетий – не соответствует его определенному свыше назначению. Бой, поход, засада, трофеи – это естественно, это зов генов, это возвращение к началу, это умножение энергии. Копание в бумажках, маета в городском транспорте, хождение с авоськой по магазинам, говорильня о футболе и политике – это неестественно, это потеря энергии.

Да здравствует здоровое мужское начало!

* * *

Со вчерашнего дня, со дня подписания контракта, начался наш срок пребывания на югославской земле. Обещания отправлявших нас шустрых пареньков о том, что в контракт войдут дни, затраченные на дорогу, оказались болтовней. Много чего обещалось, да мало что выполнено. Впрочем, сетования здесь неуместны. Жизнь всегда и во всё вносит свои жёсткие коррективы.

Сегодня получено обмундирование – в основном это амуниция Югославской народной армии (ЮНА). Китель, брюки, плащ на подстежке из искусственного меха, белье и масса всяких пустяков, призванных облегчить нелегкую солдатскую жизнь. Переодевались, мерили, подгоняли, часто цокали языками – хвалили югославские вещи, отдавали должное заботе о солдате в государстве южных славян. Чего стоят, например, удобные резиновые сапоги на шнурках, на теплой подкладке, вязаный облегающий шлем-маска, теплый пуловер. Вспоминали родные «кирзачи», вечно сырые портянки, зябкое «хэбэ», костерили отечественный генералитет, интендантов и т. п. Вывод грустен: государство настолько достойно уважения, насколько оно заботится о своём солдате.

Однако восторги по поводу экипировки оказались преждевременны. Местность, куда мы прибыли и где проведем, по-видимому, большую часть определенного контрактом времени, имеет специфические климатические условия. «Это наша Сибирь», – объясняют местные сербы. В последнем сомневаться не приходится. Сейчас середина марта. Внизу, на равнине, не исключено, люди уже загорают. Здесь же до восьми ниже нуля, и снег по пояс. В резиновых сапогах, которые поначалу показались столь симпатичными, по снегу много не находишь. Тем более что шерстяных (впрочем, вообще никаких) носков (да и портянок тоже) нам не выдали. Слишком легкомысленным оказалось для этих условий и выделенное каждому из нас пальтишко на подстежке. Что ж, будем утепляться домашним гардеробом, нанизывать на себя всё, что возможно.

И всё-таки странно – почему нам не досталось ни теплых комбинезонов, ни утепленных курток, ни кожаных высоких ботинок? Русские, которые прибыли за месяц до нас, всё это получали. Но… Не в тряпках счастье.

* * *

Наш отряд – превосходное поле деятельности для психологов, социологов и т. п. Сколько характеров! Какие нравы! Что за личности! Ещё в поезде я обратил внимание на то, что «просвещенных патриотов» (регулярных читателей «Русского Вестника», «Дня», «Нашего Современника» и т. п.) среди нас нет. Добрая половина моих «однополчан» попросту не знает, что такие издания существуют. Наверное, в этом нет ничего удивительного, ибо в нашем обществе давно определилась тенденция – основная масса «записных», «крутых» патриотов – представители «доблестной» интеллигенции. Этих людей хлебом не корми – дай вволю порассуждать о судьбах России, о паутине масонского заговора, о гнусной сущности «временного оккупационного режима». Что же касается конкретизации любви к Отечеству, предел их возможностей – статейка в патриотической прессе. Они – вечные, бесплодные теоретики. Здесь же, в Сербии, люди другого плана. Их патриотизм – национальный инстинкт, заставивший, рискуя жизнью, отправиться за тридевять земель на помощь православным братьям. Они не сильны в теории, но надежны в бою. Глядя сейчас на них, вспоминаешь патриотические тусовки Москвы и Петербурга. Грустные воспоминания. Похоже, на сегодняшний день в национальном русском движении две тенденции: теоретическая (за ней стоят «записные» патриоты из «интелей») и инстинктивная (люди, её олицетворяющие, держали фронт в Приднестровье, сражались в Абхазии, воюют в Сербии). Первая тенденция – тупиковая, больная, бесплодная. Вторая – здоровая, перспективная, но пока, увы, мало просветленная знаниями. По сути, эти тенденции – две параллельных, которым очень не скоро суждено пересечься.

* * *

Продолжается взаимное узнавание друг друга. Каждая личность – неповторима и уникальна. Мой сосед по койке – Серега Л. – полный, флегматичный мужчина без малого сорока лет. Бывший техник-пожарник. Он случайно узнал от знакомого о канале оформления документов на выезд в Сербию. Не задумываясь, согласился. Какие бы то ни было политические ориентации у Сереги отсутствуют. В поезде, по дороге сюда, он неоднократно уточнял, нисколько не рисуясь: «За кого мы будем воевать? За сербов или за хорватов?» Серега дважды женат, дважды разведен. Живет в коммуналке, недалеко от Курского вокзала. Пару месяцев назад его дочиста обокрали. В ситуации до смеха банальной. В легком подпитии Серега познакомился с двумя веселыми кавказцами. Выпили. Добавили. Новые знакомые предложили «продолжить». Серега – добрая душа – пригласил их к себе. Очнувшись лишь к полудню следующего дня от жуткой головной боли (видно, в водку, выставленную кавказцами, была намешана какая-то дрянь), он обнаружил в своём доме голые стены в прямом смысле этого слова. «Гости» унесли всё, включая макароны, сахар, стиральный порошок, домашние тапочки и т. д. и т. п., не говоря о носильных вещах, обуви, бытовой технике. Потрясение от результатов набега «кавказских человеков» было настолько велико, что Серега всерьёз подумывал о самоубийстве. Благо, здоровое начало в его натуре взяло верх.

Серега Л. – предельно искренний человек. Вспоминая о былой пожарно-технической службе, на наши хамские вопросы типа: «А взятки-то брал?», «А на лапу-то давали?» он добродушно щурится и кивает: «Брал», «Давали». Своей прямотой Серега мне симпатичен. В отношении причин, заставивших его отправиться в Сербию, он также откровенен: «Поехал денег подзаработать, да заграницу посмотреть». Совсем недавно Сергей посвятил меня ещё в один фактор, что привел его в наши ряды: «Понимаешь, обстановку надо было поменять. Я же недавно лечился от этого дела (здесь он лихо щелкнул себя по кадыку). Врачиха, что уколы колола, и порекомендовала от дружков куда-нибудь подальше умотать. Я и умотал».

Разные, самые разные темы обсуждаются в нашем отряде. Что только не волнует, о чём только не вспоминают те, кто волею судьбы оказались сегодня моими товарищами по оружию. Удивительно, но тему смерти ни разу в этих разговорах никто не затрагивал. Будто сама судьба накануне шепнула на ухо каждому с твердой гарантией: вернешься, непременно вернешься живым.

По поводу «шепота судьбы» – это, конечно, чистая «литературщина»! Что же касается «неприсутствия» темы смерти в разговорах моих однополчан, то здесь дело, скорее всего, в их возрасте. В молодости кажется, что все пули и осколки – это мимо тебя, что смерть не для тебя и т. д. Недаром во все времена молодые солдаты ценились больше. Ведь они – попросту неразумны, потому и готовы, сломя голову, ринуться выполнять любой приказ командира. Пожилой же солдат – более осторожен, подчас, возможно, даже трусоват. В силу ясного осознания с учетом жизненного опыта реальной возможности сложить свою голову.

Впрочем, все эти формулы вряд ли распространяются на нас. Ведь мы – добровольцы. Уверен, это – совсем другая категория солдат. Очень хочется верить, что в каждом из нас присутствует что-то похожее на презрение к смерти. Хотя, какое тут «презрение», когда кровь у любого из нас всё равно красная, и жизнь у каждого из нас – только одна.

И всё равно хочется верить, что мы – особенные, избранные.

* * *

Сегодня была первая вылазка. Пришел в казарму серб из комсостава, попросил десять человек. Пошли только добровольцы. Никто никого не назначал, никто ни на кого пальцем не указывал. Собственно, и указывать некому. Жёсткой командно-подчиненной структуры в нашем отряде нет. У казаков, что стараются держаться особняком, верховодит походный атаман Леха. Общее командование чисто условно осуществляет приехавший сюда месяца за два до нас Мишка Ц. Здоровущий парень, родом откуда-то из-под Саратова, тоже считающий себя казаком.

А вся наша вылазка легко вписалась в рамки четырех часов. На машине нас подвезли до линии сербских постов. Потом шли пешком по тропинке, след в след. То подъем едва ли не под 45 градусов, то аналогично крутой спуск. Через час выбрались на какую-то высоту. Серб, что нас вел, объяснил, путая русские и сербские слова, махнув рукой в сторону двух близлежащих, поросших лесом холмов:

– Там две высоты, там мусульмане с пулеметами, скоро будем эти высоты брать. Без них дороги вперед нет. Впереди Джанкичи, за ними Г.

Посмотрели по очереди в бинокль. Ничего особенного не увидели. Заснеженные склоны. Ели, сосны, ещё какие-то могучие деревья. У подножия одного из холмов аккуратный, с лета заготовленный умелыми крестьянскими руками стожок сена. Вокруг пунктирные линии человеческих следов. Кажется, никакого намека на войну, но нам настоятельно не рекомендовано подниматься в рост – местность отлично простреливается мусульманскими снайперами.

Первая вылазка прошла без единого выстрела. Слава Богу! Большое счастье, что на нашем пути не попалось ни одной мины (и та, и другая сторона имеют их в избытке и расставляют всюду, где только можно). Мины здесь за их внешнее сходство с баночками мясных консервов ласково называют «паштетами». Соприкосновение с «паштетом» ничего хорошего не сулит – ступню или отрывает, или дробит взрывом. И в том и в другом случае инвалидность гарантирована.

Первая вылазка напомнила о нашей поспешной и некачественной экипировке. Нет, резиновая обувь не для гор. Ноги в резиновых сапогах, как бы привлекательно они ни выглядели, разъезжаются, скользят, а, главное, стынут жутким могильным холодом. «Замерзнуть до костей», – не столь натянутая в подобных условиях аллегория. Ноги уже через полчаса перестаешь чувствовать. Ещё через полчаса начинает казаться, что твои ноги – это нечто голое, лишенное даже кожи, живьем чувствующее каждый шаг, каждый уступ тропы, каждый порыв ветра.

Снова обращались к завскладу, к интенданту, к другим большим и малым сербским командирам с просьбой выдать нормальные солдатские ботинки. Бесполезно. В ответ слышали уже до тошноты знакомое «нема» (в переводе не нуждающееся) и «сутра» (что на братском сербском означает «завтра»). Совсем как в кабинетах «совковых» учреждений.

* * *

Вспоминая во всех подробностях вчерашний день, с удовлетворением отметил, что первый выход в горы перенес отлично (тьфу, тьфу, тьфу, чтоб не сглазить!). Не отстал, не упал, даже не сбил дыхания. Отрадно, ибо я в группе оказался одним из самых «пожилых». Средний возраст «охотников» колебался от 22 до 26 лет. А мне 37! В придачу порок сердца (гнусно звучит диагноз – «недостаточность митрального клапана»). Значит, ещё что-то могу.

Впрочем, восторги преждевременны. Разные люди по-разному переносят нагрузки. И «второе дыхание» – явление специфическое. У одних оно появляется в середине пути, у других – в конце, у третьих – непредсказуемо когда. Так что неизвестно, что было бы и со мной, получи мы приказ отмахать ещё километр-другой по горным тропам.

Двоим из нас этот марш оказался явно не по силам. Удивительно, но оба «сдохших» бойца – из казаков. Первый, Миша Т. – омский богатырь, имеющий более центнера веса. С такой массой в горах тяжело. Да и возраст «Капельки», как в шутку окрестили его товарищи, близок к моему «тиражному». Уже через полчаса движения у Мишки сдала «дыхалка», лицо покрылось красно-фиолетовыми пятнами, ноги стали заплетаться и не попадать «след в след». Последнее особенно досадно, ибо подобный способ передвижения в горах – лучшее профилактическое средство от мусульманских «паштетов».

Кстати, «Капелька» из всей казачьей половины нашего отряда наиболее симпатичен. Образован, начитан, с чувством собственного достоинства, чуждый хамскому выпендрежу. Выпускник университета. Гуманитарий. Что толкнуло его, человека более чем здравого и зрелого, на югославские «приключения», однозначно не ответить. Похоже, как и многие из нас, захотел проверить себя. Если выходы в горы станут регулярными и к той поклаже, что тащили мы вчера на себе (гранаты, запасные магазины) будет прибавляться ещё немалый груз (продовольствие, палатки, патроны и т. д.), то парню придется ой как нелегко. Дай Бог ему втянуться, скинуть лишний жирок.

Другой, «сдохший» на марше, – ставропольский казачок Володька Ш., невесть кем и неведомо при каких обстоятельствах награжденный мало ласкающей слух кличкой «Кишечник». Совсем недавно отслужил действительную. Охранял зэков. Носил краповые погоны внутренних войск. Здоровье у «Кишечника», похоже, совсем неважное. Ещё в «дурдоме» он обращал на себя внимание жутким гулким «лагерным» кашлем. Вчера же на тропе уже через полчаса ходьбы он схватился за бок, отстал. Видели, как его рвало желчью. Этому парню придется туговато.

Однако в первой горной вылазке Володька-Кишечник проявил себя не только как обладатель хлипкого здоровья. У парня – характер! Задыхался, спотыкался, блевал на тропе, но никому не позволил тащить свой подсумок, автомат, сумку с гранатами. В ответ на все предложения о помощи посылал добродетелей на известные буквы. Личность!

Впрочем… По большому счёту по таким эпизодам о характере человека можно судить в турпоходе. Война выдвигает другие критерии. Что за человек ставропольский казак Володька Ш., заслуживший столь нелицеприятную кличку, покажет время, покажет бой.

Перебирая в памяти детали вчерашнего дня, подумал и о другом: конспирация конспирацией, патриотизм патриотизмом, доверие доверием, но было бы очень правильно каждого, кто изъявил желание помочь братьям-сербам, пропустить через медиков-специалистов. Чуть побольше хлопот сначала, гораздо меньше проблем потом.

Принято решение выставлять ночные караулы. Решение, безусловно, верное, ибо по прямой до мусульманских позиций от нашей казармы-турбазы – всего ничего. Сербам же заниматься такими пустяками, как ночная охрана базы, похоже, просто несвойственно. Подход совершенно российский: авось не подберутся, небось не вырежут. Стоим по два часа. Совсем как некогда в советской армии, на срочной службе. Выпал жребий стоять с двух до четырех. Вспоминал Житомир, Львов и Ужгород, где выполнял «почетную конституционную обязанность по защите социалистического Отечества». Да, было время. И Отечество было, и законы действовали, и обязанности выполнялись.

Ещё раз убедился, что резиновые сапоги – обувь вовсе не по сезону. Вот бы раздобыть шерстяные носки! Знали бы, где придется находиться и какой будет уровень экипировки, запасли бы все из дома, но… Люди, нас отправлявшие, клятвенно заверяли: с экипировкой никаких проблем, шмотки американские и эфэргевские, «всё по люксу», всё чуть ли не с натовских складов.

Вышагивая положенные два часа под ясными боснийскими звездами, подумал и о другом. Слаб и несовершенен духом человек, если такая мелочь, как обувь, может его волновать столь всерьёз. Задуматься: ведь мы здесь – не «перекати-поле», не ханыги на шабашке. По большому счёту мы солдаты Державы, отстаивающие интересы великой нации. Точнее, даже братства (славянского) наций. Верно, Держава разрушена, на её обломках правят бал картавые упыри, но это временно. Всё возродится. Во всей красе, могуществе и величии.

Мы же – русские, оказавшиеся на югославской земле, – предвестники этого возрождения. Мы – прелюдия и начало великого возрождения Отечества. А тут какие-то ботинки, носки и прочая дребедень. Мелко! Стыдно!

* * *

Присматриваюсь к казакам, что составляют добрую половину нашего отряда.

Сколько противоречивого, неожиданного, взаимоисключающего в их характерах и нравах. Дикость и бесстрашие, врожденные военные таланты и невежество, наивная доверчивость и высокомерное пренебрежение ко всем и вся, что к казачеству отношения не имеет. Все до единого, они твердо уверены, что казаки – это самостоятельная нация, чьи корни уходят на десятки, если не на сотни веков в историю. Прислушаться к обрывкам разговоров, что доносятся из угла, где ими «затевается своя станица» – много интересного можно почерпнуть. Оказывается, существовали казаки ещё до того, как русские вообще появились, что Рим и многие другие европейские города основали именно казаки, что Трою осаждали опять-таки те же казаки. Разумеется, и перспектива казачьего возрождения этим горячим парням видится не иначе, как в создании своего казачьего независимого государства.

Подобные тезисы сидят в казачьих умах сверхпрочно. Никаких аргументов против они и слушать не хотят. Им и невдомек, что подобные теории очень на руку их закоренелым врагам – тем, кто мечом и огнем выполнял партийные директивы о «расказачивании», кто душил их дедов удавкой коллективизации, кто десятилетиями изощренно разрушал их культуру и жизненный уклад. Когда прояснятся головы этих ловких и смелых парней?

* * *

В продолжение темы «об особенностях чисто казачьего взгляда на историю и современность». Уже говорил, что до того, как погрузиться в поезд «Москва – София» казаки какое-то время жили в одном из московских монастырей, где их… щедро «потчевали» изданной за рубежом литературой на «казачью тему». Так вот откуда твердая уверенность, что Трою осаждали казаки, что название французской столицы от искаженного «порог», что китайский Пекин назван так в честь казачьего оружия «пики» и т. д. и т. п. И всё это преподносится теперь в непримиримо-агрессивной форме, которая не терпит ни возражений, ни сомнений. Похоже, кто-то очень чутко просчитал самый чувствительный нерв «казачьего самосознания» и начал его не менее умело эксплуатировать. Разумеется, совсем не в интересах общерусского национального возрождения. Разумеется «в обход» идеи о Великой и Неделимой России.

* * *

Вспоминаю, порою в самые неожиданные моменты, тех, кто остался в России, кто составляет ныне патриотический лагерь, кто считают себя спасителями Отечества. Вспоминаю чаще всего «на автомате», независимо от своего желания. Почти всегда «под одним углом», в «одном ракурсе»: вот бы сюда этих публицистов, редакторов и ораторов. Не в двухдневную командировку с редакционным заданием, а хотя бы на недельку в качестве рядовых бойцов. Чтобы побегали по снежным и ледяным горным тропинкам, чтобы ночевали на голых камнях, чтобы представили, что человек может являться не только уникальной творческой личностью с богатым духовным миром, но и замечательной мишенью для вражеского невидимого снайпера, жертвой противопехотной мины, случайного минометного осколка и т. д. Интересно, насколько прибавили бы им эти очень личные впечатления красноречия и вдохновения?

Наверное, недобрый я человек, наверное, я жесток к своим коллегам, по сути, своим однополчанам на патриотическом фронте, только что делать, если такие мысли всё равно возникают? Верно, управлять надо своими чувствами и мыслями, только разве родился человек, кому это в совершенстве удается?

Будто кадры кинохроники, встают в памяти картинки прошлогодней командировки в Югославию. Совсем нетипичной журналистской работой была та командировка.

Тогда сербские патриоты, всерьёз озабоченные ситуацией в стране, обеспокоенные организованной Мировым порядком информационной блокадой вокруг событий на территории бывших югославских республик, решились на отчаянный шаг – организовать выезд группы российских патриотически настроенных журналистов в Югославию. Чтобы те своими глазами увидели всё, что творится на земле бывшей державы южных славян, и потом в своих репортажах и статьях донесли до российского читателя правду.

Разумеется, была у сербских организаторов той акции и «сверхзадача» – достучаться до руководителей моего Отечества, вымолить у них хотя бы какую-нибудь помощь в критической ситуации. Надеялись на вековые, скрепленные кровью связи России и Сербии, взывали к благородным идеям славянского братства! Наивные сербы! Будто бы большой тайной является то, что ныне у штурвала нашего государства стоят послушные ставленники того же Мирового порядка, которым судьба сербов откровенно «до лампочки». Впрочем, это совсем другая тема.

Что же касается прошлогодней поездки российских журналистов-патриотов в Югославию, то помню её в мельчайших деталях. Тогда мы проехали по всем сербским фронтам, посетили Сербскую Краину и Республику Сербскую, встречались с государственными деятелями и политиками, представителями интеллигенции и духовенства, военными, ополченцами, рабочими и крестьянами. Без преувеличения, мы прочувствовали всю тяжесть беды, что обрушилась на сербов, весь масштаб катастрофы, постигшей некогда могучее и благополучное государство южных славян.

Более того, каждый из нас прекрасно понимал, что сейчас на Балканах Мировой порядок в сокращенном варианте отрабатывает сценарий, уготованный для нас, для России. Сценарий, главным компонентом которого является превращение страны в сырьевую кормушку Запада, а её населения, после многократного сокращения, в послушную бессловесную обслугу порабощенной территории. Обо всём этом горячо, образно и, как нам тогда казалось, искренне говорили мы нашим сербским братьям.

Потом мы вернулись в Москву. Что же стало «профессиональным» итогом нашей уникальной командировки? Вышли в «Русском Вестнике» три моих югославских репортажа, опубликовал в журнале «Наш современник» статью Слава О., какие-то заметки мелькнули в «Литературной России». И… всё! Для группы профессионалов численностью почти в двадцать человек – это не просто скромно. Это – почти ничего! Кого-то замотала текучка, кого-то отвлек проклятый быт, кто-то просто струхнул лишний раз касаться небезопасных тем, связанных с изменой и подлостью на государственном уровне в любезном Отечестве.

А какие цветистые тосты провозглашали члены нашей делегации на банкетах, организованных «в честь российских журналистов» на сербской земле! А какие зажигательные речи произносили мои коллеги в расположении сербских ополченцев! А как лихо опрокидывались стопки золотистой ракии^4 «за дружбу, братство и победу»! Зато многие из бывших в той делегации не без гордости при любом поводе на любой патриотической тусовке козыряют: «Когда я был недавно на югославской войне…», «Во время моего недавнего посещения сербских фронтов…»

Верно, не таким уж и жестоким на подобном фоне представляется то и дело возникающее желание увидеть коллег по патриотическому цеху здесь, рядом, груженых подсумками с патронами и гранатами, на коварных горных тропах. Для торжества правды жизни, для утверждения «разумной пропорции теории и практики», для более углубленного понимания затертого принципа «чем наше слово отзовется».

* * *

Группа «охотников» ходила в засаду. Ждали, по словам сербов, караван с оружием и снаряжением для мусульман. Просидели часа три в снегу, вернулись, так никого и не дождавшись. Если бы не мины, не вероятность напороться на снайпера, встречную засаду и т. д. – это не боевая операция, а «мероприятие» в рамках военно-патриотической пионерско-показушной игры «Зарница». Кто-то из нас уже предположил, что подобным образом и пройдет весь срок нашего контракта («походили, посидели, вернулись»). С предположением можно было бы и согласиться, если бы не стояли перед глазами свежие сосновые кресты с русскими фамилиями на кладбище в Вышеграде.

* * *

В последнее время очень сблизился с Владимиром Р. Владимир – рослый сорокалетний здоровяк. Выпускник общевойскового училища. Служил в горно-егерских частях. Специализация в наше время очень редкая. Дослужился всего лишь до старшего лейтенанта. Из армии был уволен.

– За что? – не удержался я от лобового вопроса.

– Был у меня в роте фрукт один. Азербайджанец. Большая сволочь. Лень и подлость в нём пополам замешаны. Движок у новой бээмпешки посадил. Нервы сдали, я ему в морду заехал. Не рассчитал, нос сломал. Тот заложил. Комиссия приехала. Меня и выперли…

Последние годы Владимир прожил в одной из донских станиц. Со второй женой (первая семья не сложилась). Занимался хозяйством. Выращивал скотину, птицу, разводил огород. Что привело его в добровольцы? Владимир искренен:

– Заработать хочу. По-человечески жить хочу. Хочу машину, шмотки хорошие хочу, обстановку. Я по гарнизонам десять лет на ящиках жил. Потому и с семьей ничего не вышло…

За внешней колючей жёсткостью скрыта добрая душа. Видел, как с трогательной нежностью Владимир помогает не служившим в армии добровольцам управляться с амуницией и оружием. Запомнил, как тепло рассказывал он о том, как возился с новорожденной скотиной в своём хозяйстве.

Навыки и знания Владимира могли бы обеспечить ему в здешних условиях карьеру полевого командира. Но он вовсе не стремится в начальники, предпочитает оставаться в тени. Похоже, командирством ещё со времен армейской службы он сыт по горло.

У Владимира поразительная способность, скорее, даже талант – в любых условиях обеспечивать порядок и спокойствие. С ним, как ни с кем, уверенно чувствуешь себя в разведке и в рейдах.

* * *

Не писал больше недели. Не было возможности.

В среду к вечеру в казарму пришли сербские командиры. Объяснили: ночью – операция, штурм двух высот, без которых развитие наступления на Г. невозможно. Подчеркнули: операция займет максимум день, поэтому выход налегке – без палаток, без котелков, без продовольствия, без одеял, брать только оружие, патроны, гранаты.

Подобное предложение отряд принял без энтузиазма. Сербам напомнили о данных ими обещаниях обеспечить всех теплой одеждой и нормальной обувью. На стихийно возникшем, вечеобразном митинге было решено единогласно: ни на какую операцию никому не идти до тех пор, пока должным образом не экипируют. На этом и порешили. Сербы ушли недовольными. Через час в казарму вошел наш командир Мишка Ц. Где он был, сказать трудно, но стоявшие с ним рядом чуяли запах ракии. В путаной и сбивчивой речи он призвал всех пойти сербам навстречу и принять участие в операции.

Поворот «на сто восемьдесят» в поведении Мишки был расценен однозначно: налили ему сербы пару стаканов – вот он и запел по-другому. Впрочем, вслух подобных упреков Мишке никто не высказал. Каждый задумался. Каждый рассудил про себя приблизительно одинаково: первая серьёзная операция, ответить сербам отказом – значит зарекомендовать себя в их глазах хлюпиками, попробуй потом отмойся, черт с ними, с этими резиновыми сапогами, с легкими летними куртками. Разумеется, когда сербские командиры зашли к нам в казарму во второй раз, убеждать и уговаривать им никого не пришлось.

Вышли, как и было обещано, налегке. Только оружие, патроны, гранаты. Ни котелков, ни палаток, ни одеял. Накануне нас поделили на две группы. В первую вошли в основном казаки («станица»). Вторую, менее многочисленную, составили «мужики», т. е. мы – не казаки. Маршруты групп были различны. То ли вышеупомянутые высоты мы брали в клещи, то ли здесь присутствовал ещё какой-то хитроумный план сербского командования – нам было неведомо. Собрались, вышли. Километров пятнадцать мы проехали на машинах, потом шли пешком. Цепочкой. С оговоренным заранее интервалом в два-четыре метра. Впереди – сербы-проводники. По сути, это смертники. Первая мина – их. И от пуль в «лоб» им укрыться практически невозможно. За ними мы, «след в след». Когда снег выше, чем по колено – такая ходьба не в радость. Уже через полчаса на спинах впереди идущих расплывались темные пятна. Вскоре наполнилась влагой и собственная одежда. А мы-то так усердно ратовали за «утепление», за насыщение нашего «гардеробчика» теплыми вещами! Были бы они на нас надеты – взмокли бы ещё быстрее. Нам нелегко, проводникам во много раз тяжелее. На некоторых склонах снег почти по пояс.

Разговаривать запрещено. Обмен информацией – знаками. Все команды подаются также знаками. Команд немного: «внимание», «стоп», «прислушаться» и т. д. Привал через каждые час-полтора. Любопытно, по-сербски отдых – «одмор». Очень символично. Как только такая команда подается, мы попросту валимся направо-налево в снег. Лежим, хватаем настоянный на еловом духу воздух. Некоторые моментально засыпают. Последнему я поначалу немало удивлялся, но к полудню на очередном привале сам провалился в блаженное глубокое забытье.

Во второй половине дня наша, меньшая по численности, «не казачья» группа вышла к заданной высоте. К великому удивлению, ни дзотов, ни бункеров, даже следов мусульман на ней не обнаружили. Что в это время делала большая казачья группа, мы не знали. Позднее выяснилось, что она попала в аналогичное положение – выйдя в положенное время на заданный рубеж, ни противника, ни следов его пребывания не увидела. То ли разведка у сербов оказалась слабой, то ли командиры, намечавшие операцию, просчитались – непонятно. Итог одинаков – высоты оказались необитаемыми. Далее судьба наших групп складывалась по-разному. Казаки получили приказ укрепляться. Из камней, недостатка в которых не было, они сложили нечто среднее между блиндажами и хижинами, перекрыли это сооружение ветками и кусками кровельного железа, что насобирали на руинах некогда существовавшего поблизости хутора. Позднее им завезли палатки, сооруженные из старых бочек печки-«буржуйки». Вскорости была налажена и регулярная доставка горячего питания. Словом, «казачья» группа встала на позицию всерьёз и надолго. Дважды за неделю их беспокоили мусульмане. Один раз обстреляли из гаубиц, выпустили около десятка снарядов (обошлось без жертв). Во второй раз, подобравшаяся поближе, группа мусульман затеяла перестрелку. Наши в грязь лицом не ударили: обложили квадрат нахождения неприятеля плотным пулеметно-автоматным огнем, а затем организовали вылазку – попытались зайти мусульманам в тыл. Во время вылазки ранен один казак – Олег Ш. из Красноярска. Это первая потеря в нашем отряде. Мнения о причинах его ранения расходятся. Одни уверены, что Олег виноват сам – сунулся туда, куда соваться было категорически запрещено. Другие считают, что обстоятельства ранения самые обычные. Парню от подобного разброса мнений ничуть не легче. Первая пуля имела все шансы быть для него последней – смертельной. Но она угодила в один из спрятанных на груди автоматных рожков. Вреда эта пуля не наделала, но развернула Олега на 180 градусов. Вторая пуля прошла навылет, прошив ягодицу и бедро. Кость, кажется, не задета. В ближайшем госпитале, куда его направили на излечение, заверили: через пару недель вернется в строй. Дай Бог, чтобы все так и было!5

Кстати, прежде, чем попасть в госпиталь, Олег почти полдня пролежал в своём шалаше, наспех перевязанный разорванным маскхалатом. Медицинских средств нам до сего дня не выдано. Медиков на позиции никто не видел.

Таковы приключения второй, большой «казачьей» группы.

В нашей, малой, группе потери менее существенны. Поморозил ноги Юрка З. из Питера. В середине недели его отправили с сербом-попутчиком в казарму.

Юркины помороженные ступни и отсутствие на складе теплой обуви – вещи, понятно, тесно связанные.

Впрочем, что там чьи-то мороженые ноги! Всю неделю мы таскались по горным склонам. Сменили пять ночевок. Смысл всех этих хождений нам непонятен. Рейд – не рейд, разведка – не разведка. Зато возможностей нарваться на мину, засаду, пулю снайпера было сколько угодно. Однако, приказы, как известно, ни в одной армии обсуждать не принято.

* * *

Бытовая, совсем не героическая деталь нашего недавнего «выхода в горы»: все семь дней провели мы на снегу, на земле, без костров, без палаток, без спальных мешков. Удивительно, никто не простудился, не закашлял, не засопливел. Верно замечено, что на войне у человека мобилизуются глубинные, до того неизведанные ресурсы воли и здоровья.

Засели в памяти детали самой первой ночи «в горах». Тогда мы оказались в местности, где снега было по колено, а то и по пояс, а из растительности лишь чахлые, почти как у нас в тундре, карликовые елочки. Услышали команду сербских командиров: «Ночлег – здесь!» Здесь – так здесь. Добрый час рубили штык-ножами волокнистые пахучие стволики. Сложили из них что-то вроде лежака. Поначалу лежак показался очень привлекательным: пышный, высотой чуть ли не в человеческий рост.

Легли втроем и… мягко опустились почти на тот же самый снег. Придавленная нашими телами душистая перина моментально утрамбовалась в хилую подстилку почти «простынной» толщины. Тем не менее, едва легли, моментально уснули. Сказались дневные перегрузки и опьянение горным воздухом.

Проснулся минут через сорок: казалось, будто подо мной подвижный, но совершенно ледяной осьминог, чьи щупальца проникают не только через всю нанизанную одежду, но и через кожу, и начинают «морозить» легкие, почки и всю прочую «требуху».

Поднялся. Сначала приседал, потом ходил. Вскоре холод поднял и моих соседей. Пошутили, импровизируя на тему сказочного сюжета про «принцессу на горошине».

Когда рассвело, посмотрели друг на друга и… захохотали. Настолько необычно выглядели: осунувшиеся физиономии, резко обозначившиеся скулы, глубоко запавшие глаза. «Чисто Бухенвальд», – не очень удачно кто-то сострил по этому поводу.

Прочие из восьми ночей последней вылазки коротали на горных склонах, откуда снег сошел и которые уже успели подсохнуть. Правда, подсохнуть – не значит прогреться. Спать укладывались на боку, подстелив тонкое одеяло (одеялами снабдили сербы), примостив подсумок с автоматными рожками куда-то в район почек, чтобы не так тянуло от земли. Спали крепко.

Вот она, ещё одна иллюстрация на тему войны и неограниченных человеческих ресурсов.

Действительно, ресурсы эти неограниченны. Убеждаться в этом приходится почти каждодневно. Тем не менее, вроде как машинально, суетливо и стыдливо уже не раз вспоминалось про собственный ещё лет пять назад приобретённый… радикулит. Вспомнилось, разумеется, в связи с ночевками на голой земле, в связи с лежками на привалах на снегу, в связи с вечно сырой нашей одеждой и обувью. И ведь, слава Богу, не согнуло, не скрючило.

Жутко даже представить, если бы такое всё-таки случилось! В какую обузу превратился бы я тогда для своих товарищей!

Лучшая профилактика подобных, трижды нежелательных событий, – регулярное, каждодневное внушение себе, что ничего и близкого здесь с тобой случиться не может.

А ещё, чаще надо вспоминать факты из истории нашей последней Отечественной войны, когда бойцы вплавь форсировали уже тронутые льдом реки, стоя по шею в опять же ледяной воде, наводили мосты, просто сутками не вылезали на маршах из обледенелых шинелей и гимнастерок. И никто из них не страдал от простуд, радикулитов и всяких там ОРЗ^6.

Впрочем, скорее всего, дело тут даже не в сокрытых, таящихся до своего времени резервах человеческого организма, а в задачах, которые этот человек решает. На святое дело Господь сил всегда даст! Очень хочется надеяться, что и мы в нынешней нашей ситуации имеем право на Божье покровительство.

* * *

Сегодня сербы в Боснии и Герцеговине противостоят не просто агрессивному режиму А. Изетбеговича. Против них ополчилась умело направленная Мировым правительством несметная сила мусульманского фундаментализма. Помощь извне мусульманам Боснии и Герцеговины уже не ограничивается долларовым дождем, оружием, снаряжением. Сюда стекаются отряды отменно натасканных в пекле Афганистана моджахедов из Турции, Ирана, Бахрейна, прочих мусульманских государств. В числе наемников на антисербском фронте появились и граждане Болгарии – выходцы из районов традиционного распространения ислама. Сербы считают, что ничего славянского в этих людях не осталось, ибо главное – не кровь, а вера.

Впрочем, в истреблении сербов на территории Боснии и Герцеговины участвует не только мусульманский мир. Щупальца Мирового правительства тянутся к сербскому горлу и через территории христианских государств, иные из которых ещё вчера считались дружественными Югославии. Сотни диверсантов и головорезов тренируются в лагерях, расположенных на территории Австрии и Венгрии. В составе мусульманских военных формирований есть граждане США, Австралии, многих стран Европы. Почти половина оружия и боеприпасов, которыми убивают сербов, произведена в Германии, Италии, Канаде, даже Аргентине. Другая половина – оружие советское. Что-то попало на югославский фронт со складов на территории бывшей ГДР, широким жестом подаренных нашими властями правительству новой объединенной Германии. Что-то произведено в некогда братских странах Восточной Европы по нашей технологии. Знали бы тульские и уральские работяги и конструкторы, в чьи руки попадут со временем результаты их трудов! Вот она, изнанка «братства по оружию»!

* * *

Дважды за время горных хождений попадали под обстрел. На всю жизнь запомню эти гнусные звуки. Заунывный визг летящих пуль. Шуршащий свист приближающихся мин. Дико, но никто из нас до сего дня не знает, под чей огонь мы попадали. То ли мусульмане наугад обстреливали маршрут нашего движения. То ли сербы вслепую сыпали огнем в сторону воображаемого противника.

Лишь на третий день сербы поставили нас на довольствие: со специальными гонцами стали передавать хлеб, консервы, сало. Чем питались до этого? Ничем. Правда, нашей микрогруппе из пяти человек повезло. Неподалеку от места первой (холодной, т. е. без костра) ночевки шальной осколок убил серну. Сербы, оказавшиеся свидетелями этого «ЧП», освежевали тушку грациозного парнокопытного, разделили между собой парное мясо. Перепало кое-что и нам. Засветло (первые две ночи в темноте разводить костры было запрещено) пожарили на автоматных шомполах мясо. Поели. Без хлеба и соли. Уверен – каждый из нас запомнит этот шашлык на всю оставшуюся жизнь. Ещё и детям-внукам расскажет.

* * *

Все восемь дней хождения по горам нами командовал Владимир К. Родом он откуда-то с Псковщины. В Югославию прибыл двумя неделями раньше нас. Выездные документы оформлял, кажется, в Питере. Владимир в недавнем прошлом офицер-подводник. Последняя деталь биографии в сочетании с незаурядным ростом и чрезвычайной худобой определили его кличку: Перископ. С командиром нам, похоже, повезло не очень. Владимир то ли в детстве недоиграл, то ли на флоте недокомандовал – его хлебом не корми, дай только нас построить, проинструктировать и куда-то послать: то наблюдать за соседним холмом, то прочесать ближайший склон, и т. д. и т. п. Своей боевой задачи Владимир не знает, да и знать не может. Толковых карт на руках ни у кого нет, вводные от высокого сербского командования редки и противоречивы, да и связь с этим командованием попросту отсутствует. Неопределенность положения начисто лишает Перископа душевного равновесия. Владимир часто нервничает. В общении с нами срывается на крик и грубость. Разумеется, мы отвечаем ему тем же. Наблюдая за Перископом, я начинаю подозревать, что с флота он ушел не по своей воле. Похоже, его списали после обследования у психиатра. Об этом напоминают его глаза: мутные, бегающие, с громадными белками, а главное – странное поведение: что-то среднее между манией преследования и манией величия. Впрочем, рассказывать о Перископе бесполезно. Его надо видеть. Длинный, какой-то негнущийся, состоящий, похоже, из сплошных шарниров, весь перепоясанный ремнями, в неизменном бронежилете – он заметно отличался от всех нас. Кстати, о бронежилетах. Перископ – единственный из нас обладатель подобной роскоши. Где, у кого и каким образом он его раздобыл – нам неведомо. Ещё один пункт обещаний людей, которые нас сюда отправляли («вас оденут как надо, во всё американское и эфэргэшное, бронежилеты получите…») завис в воздухе. Впрочем, что там бронежилет – касок и тех у нас нет. «Нема», – разводит по этому поводу руками каптёр-серб^7 Славко и делает страшные круглые глаза. Нам к этому слову не привыкать.

* * *

Самое наивное, самое неправильное, чреватое самыми непредсказуемыми последствиями для воюющего человека – пытаться уяснить суть выполняемых действий, суть полученного приказа, стараться соотнести смысл первого и второго с элементарной логикой и здравым смыслом. Конечно, это не значит, что солдат должен превращаться в некий бессловесный, бездумный винтик в сложном механизме войны. Просто так легче выжить или, по крайней мере, проще сохранить разум и присутствие духа. В послевоенной жизни и то, и другое очень пригодится.

Представляю, как непросто укладывается в сознании не воевавшего и не служившего такой неожиданный тезис. Уверен, как понимающе закивает и тяжело вздохнет тот, кто хлебнул Великой Отечественной.

* * *

Пережили ситуацию, истинный смысл которой нам пока не совсем понятен.

Вечером сидели у костра. Кто-то сушил обувь, кто-то курил. Мимо проходил серб, кажется, командир небольшого калибра из ополченцев. На ходу он буркнул что-то вроде приветствия, потом остановился, даже сделал несколько шагов назад и… бросил в наш костер гранату. Точнее, как потом выяснилось, её металлическую граненую оболочку, из которой был предварительно удален взрыватель. Взрывчатка из неё так же, скорее всего, была накануне выплавлена. Тем не менее – факт остается фактом: в наш костер была брошена граната! Наша реакция была более чем достойной. Никто даже с места не сдвинулся. То ли считанных мгновений хватило каждому, чтобы понять, что ничего серьёзного в подобной выходке в нынешней обстановке быть не может, то ли… сказалась запредельная усталость, что накопилась в нас за время бестолкового, но всё равно смертельно опасного горного рейда.

При полном общем молчании кто-то из наших совсем без суеты выкатил гранату из костра и отфутболил в сторону «шутника». Серб подобрал отвергнутый «гостинец», пробормотал что-то невнятное и растаял в темноте.

Чем руководствовался «брат по оружию», решившись на подобный жест? Тестировал наше самообладание? Репетировал критическую ситуацию? Просто нелепо шутил, хлебнув накануне ракии?

Пока эти вопросы остаются без ответов.

Кстати, «шутник» изрядно рисковал. За подобный «тест» мог бы получить и по морде. Без всяких скидок на славянское братство, общие корни и единую веру. Уверен, что во второй раз подобная шутка даром «автору» не пройдет.

* * *

Восьмидневное хождение по горам конкретного завершения не имело. В последнюю ночь повалил густой мокрый снег. Меньше чем за час наши хлипкие, накануне наспех сооруженные шалаши стали непригодны для ночлега. Ночь провели на ногах – топтались по очереди у хитро запрятанного в камнях костра. Как и в предыдущие ночевки, был выставлен караул, однако его роль представлялась более чем относительной. Видимость и слышимость были, без преувеличения, нулевыми. Очертания вытянутой руки растворялись в густейшей пелене мокрых снежных хлопьев. Задумай мусульмане, прекрасно знающие местность, вылазку в эту ночь – нам не сдюжить.

Ранним утром пришел приказ возвращаться в казарму. Увы, пока это единственный понятный, продиктованный здравым смыслом приказ свыше. Без цели бродить по горным тропам до нитки вымокшими, не видя ни зги – занятие, по меньшей мере, никчемное. Тем более что снег утром не прекратился, а повалил с новой силой. Возвращались, проходя через лагерь первой, более многочисленной, в большинстве своем казачьей, группы. Их блиндажи-шалаши с печами из железных бочек, с дверями из плащ-палаток, с лежаками из сухих веток, сена и одеял показались нам сказочными дворцами.

О таких условиях все восемь дней горных странствий мы могли только мечтать.

* * *

Надежды на, по крайней мере, двухдневный отдых в казарме не подтвердились. Уже утром следующего дня посыльный передал распоряжение передвигаться на позицию, занятую ранее «казачьей» группой. Позиция по-сербски – «положай».

Позднее выяснилось, что решение о досрочном снятии нас с заслуженного отдыха родилось не само по себе. Оказывается, едва мы после той кошмарной ночи погрузились в грузовик, «забузили» казаки. Полученная нами передышка показалась им незаслуженной. Сербское командование, не желая обострять отношений с русскими добровольцами, быстренько отменило решение о предоставлении нам двухдневного отдыха и снова заслало нас на положай.

С этого дня, кажется, определились, по крайней мере, на ближайшую пару недель, возложенные на нас обязанности. Нам поручено удерживать высоту З. Ту самую, на которой закрепилась ранее «казачья» часть нашего отряда. Помимо автоматов, в нашем распоряжении ещё пара пулеметов, изрядное количество ручных гранат, специальные гранаты для стрельбы с помощью особых насадок из автомата. С последним видом оружия я, признаться, встретился впервые. Конструкция этого оружия до смешного проста. На дуло привычного и родного автомата Калашникова (туда, где обычно крепится пламегаситель) наворачивается специальная насадка. На ней крепится граната (сербы называют её «трамблон»). Автомат заряжается холостыми одиночными патронами, и – пожалуйста, в вашем распоряжении… гранатомет. Единственное «но» – зверская отдача. Поэтому «трамблонщикам» настоятельно рекомендуется не упирать приклад в плечо, а пропускать его без упора под мышкой.

Определен и график нашего нахождения на положае – четыре дня здесь – сутки в казарме. В близком соседстве с нами позиция сербов. У них иной ритм службы. Двое суток на позициях – двое суток в казарме – двое суток дома. «Не война, а санаторий у них», – шутим по этому поводу.

Между прочим, есть у этой шутки определенный, вполне европейский, не очень приятный для нас привкус. Получается, что сербы воюют вполне цивилизованно. Сменный вахтовый метод присутствия на передовой практиковали немцы во Вторую мировую. Что-то вроде «месяц на позиции, месяц в тылу, месяц в санатории». Хорошо, что сербы взяли на вооружение передовую методику ведения позиционной войны. Безусловно, она позволяет уменьшить усталость личного состава и соответственно помогает сберечь этот состав. Вот только почему они не распространили такой «орднунг» на нас, русских добровольцев? Или мы для них люди второго сорта? И чем тогда такой «второй сорт» отличается от банального «пушечного мяса»? Более того, похоже, что вольготный график ведения войны организован сербами за наш счет, за счет русских добровольцев. Известно, чем оплачиваются такие счета. Исключительно жизнями.

Разговоры на эту тему именно с такими формулировками в отряде уже не раз возникали. Стараюсь в них не участвовать. Стараюсь быть «выше». Не уверен, что такого «старания» мне хватит надолго.

* * *

Продолжается обоюдное узнавание. Не устаешь удивляться хитросплетению судеб, особенностям характеров, биографий и т. д. Я уже успел обратить внимание на совсем юного паренька – Андрея П., в составе питерской, прибывшей сюда на пару недель раньше, группы добровольцев. Из всех нас он выделяется, прежде всего, возрастом. Андрею, как только что выяснилось, нет ещё восемнадцати лет. Неполные восемнадцать! Славное начало биографии у парня. Но это ещё не всё. Оказывается, Малыш, как с учетом возраста окрестили его однополчане, воюет уже почти год! Начинал в мае прошлого года в Приднестровье. Вместе с другими лучшими представителями нации помогал тамошним русским отстаивать право оставаться русскими. Приднестровский опыт умножил в Абхазии. Там Андрей получил ратную специальность снайпера. Когда уезжал, на прикладе его винтовки было восемнадцать зарубок. В Абхазии платили неплохие деньги, но тот ужас, которого хлебнул там Андрей, вряд ли имел руб левый коэффициент. В десанте, куда он входил, погибло семьдесят процентов состава.

Всякий раз, срываясь из дома в очередную горячую точку, Андрей придумывал для родителей убедительную легенду. То он едет на длительные сборы в спортивный лагерь, то вместе с молодежным интернациональным отрядом отправляется строить коровники в Венгрию, то что-то ещё. Святая наивность его родителей!

Здесь, в Югославии, Андрей также снайпер. Правда, зарубок на прикладе нет. Пока нет. Оглядываешь угловатую мальчишескую фигуру в пятнистом комбинезоне, лицо, едва успевшее познакомиться с бритвой, пытаешься представить этого очкарика в гражданской жизни. Такому больше всего подошли бы нотная папка или скрипичный футляр в руки.

Самое нелогичное, смешное, а может быть и дикое, что по возвращении домой Андрея могут призвать «для прохождения действительной воинской службы». Каково ему будет выслушивать сержантов-придурков? Сможет ли он стерпеть «наезды» старослужащих? Я многое отдам, чтобы встретиться с этим парнем года через три-четыре и за бутылкой водки вдосталь наговориться^8.

* * *

Всякий день на положае – приготовление к ночи. Сплошное хождение. За дровами. За сеном. За продуктами. Плюс караулы, которые выставляем с наступлением сумерек. Стоять приходится обычно дважды за ночь по полтора-два часа. День – ночь – сутки прочь. Казаки почему-то караульную службу игнорируют. Она им представляется чисто «мужицким» малосерьёзным делом. Схема их рассуждений такова: рейд, разведка, бой – это наше, казачье, сто́ящее. Что же касается караула, нарядов – это ерунда, пусть в эти игрушки «мужики» (т. е. все не казаки) и грают. Причиной конфликта подобный подход не стал, ибо мы, «мужики», рассудили так: караул – форма обеспечения не только общественной, но и личной, собственной безопасности. Если ты в этом заинтересован – отдежурь положенные часы, если нет – Бог тебе судья.

* * *

Кто-то очень верно подметил, что самая увлекательная охота – охота на человека. Описать её невозможно. Всё это надо чувствовать. И силуэт врага в прорези прицела, и сладкий холод смертельной опасности, и неведомая сила, что вплющивает тебя в камни, когда над головой взвизгивают пули, предназначенные именно для тебя.

* * *

А самое острое, самое сильное чувство здесь – осознание того, что в тот момент, когда ты ловишь живую цель в свой прицел, кто-то на «той стороне» так же старательно, затаив дыхание и прищурив глаз, прицеливается в тебя. От размышлений на такую тему бросает в дрожь. Дрожь холодная, но сладкая. Переживший это – поймет. Всем прочим объяснять бесполезно. Даже в богатом русском языке не найти для этого подходящих слов.

* * *

Пришло время изучать близлежащую территорию. С нашей горы в ясную погоду прекрасно видно несколько мусульманских поселков. С квадратиками кварталов, карандашиком минарета и прочими признаками населенного пункта в здешних краях. По прямой до поселков километров пять-семь. От сербов нам известно, что поселки основательно укреплены и битком набиты мусульманами. В распоряжении последних не только стрелковое автоматическое оружие, но и минометы, артиллерия. Говорят, правда, у мусульман туговато с боеприпасами, но нам в это верится с трудом – оттуда постреливают с завидным постоянством.

Чтобы лучше знать местность, полдюжины «охотников» под началом командира Мишки решили сегодня предпринять что-то вроде разведки. Спустились по склону горы, на вершине которой расположен наш лагерь, миновали разрушенный хутор, куда раньше мы регулярно наведывались за дровами и за материалом для наших хижин-блиндажей, и… нарвались на мусульман. После десятиминутной перестрелки наши отошли. Организованно. С достоинством. Затевать бой смысла не было. Безрассудно «в лоб» атаковать неизвестное количество основательно прикрытых «мусликов». В перестрелке ранен сибирский казак Мишка Д. Ранение, кажется, неопасно. В мякоть бедра. Кость не задета. С операции Мишка дошел сам, опираясь на выломанный сук.

У Мишки уникальная внешность. Приплюснутый, странно вытянутый череп и обилие клочковатой растительности на лице роднит его с нашими очень давними предками. Отсюда и кличка, полученная в самые первые дни пребывания на югославской земле – «Человекообразный». Мишка – мастер. Из подобранного невесть где куска овечьей шкуры за неполный час он скроил молодецкую казачью папаху. Старая рубаха за один вечер превратилась в его руках в удобную безрукавку с отделениями для автоматных рожков. Мишка может починить обувь, продлить срок работы зажигалки, из веточек можжевельника и ещё каких-то одному ему ведомых травинок приготовить ароматный чай. Кажется, вот он – человек, о котором можно сказать – «золотые руки». Но у этих рук специфическая особенность. Вещи и предметы, попадающие в эти руки, если не становятся шедеврами, моментально ломаются, пачкаются, портятся и приходят в негодность всеми известными в природе способами. Попросил Мишка у кого-то из наших перочинный нож – через сорок секунд у ножа сломано лезвие. Взял Мишка посмотреть у знакомого серба винтовку малоизвестной в России системы «маузер», – миг – и оружие стало бездыханной железякой.

Человекообразный – почти легендарная личность. На пути от югославо-румынской границы до Белграда он умудрился потерять портфель с хромовыми сапогами, фуражкой, гимнастеркой и прочими предметами казачьей амуниции. Для истинного казака, каким, безусловно, Мишка себя считает, эта потеря невосполнима. Обстоятельства ЧП до смешного просты. На одном из ухабов автобус, в котором мы ехали, изрядно тряхнуло. Дверь открылась. Мишкины пожитки, лежавшие с краю, вывалились. Сидевший рядом и не спящий (!), в отличие от большинства из нас, Человекообразный всё это видел. Увидев, сказал: «Тут чей-то чемодан, кажется, упал». Разбуженные этой фразой, мы осмотрелись, проверили наличие собственного багажа и, разумеется, никакого беспокойства не проявили. Человекообразный же, несколько удивленный нашим безразличием к собственным вещам, с чувством исполненного долга задремал. Часа через два, уже перед самым Белградом, мы были разбужены его хриплой матерщиной. Оказывается, потерянный багаж принадлежал именно ему^9…

* * *

Смертельная опасность – тот же наркотик. Оказываешься в судьбу и молишь Бога, чтобы пронесло, обошлось. Ругаешь себя последними словами за то, что добровольно попал в эту переделку. Но вот опасность миновала, и… начинаешь чувствовать, что того самого ощущения смертельной опасности не хватает. Странно…

* * *

Не писал несколько дней. Не хотелось. Точнее: душа не лежала. Хандра накатила не сама по себе. Накануне кто-то пустил слушок о том, что бородатый журналист, т. е. я – чуть ли не «засланный». Это я-то, у которого все командировки за последние два года делились между Ираком, Южной Осетией, Приднестровьем и прочими, далеко не райскими местами. Казаки, уже снискавшие здесь славу самых невежественных, эту байку подхватили. Их делегация во главе с походным атаманом Лешкой интересовалась без особой вежливости, что я записываю, почему у меня с собой диктофон и фотоаппарат. Я взялся было объяснять, но, встретив тяжелые мутные взгляды собеседников, понял, что это бесполезно. Благо, в рюкзаке ещё оставалась пара газет с моими материалами о той же Югославии, где я был всего полгода назад по приглашению патриотически настроенной части сербской интеллигенции. Сунул газеты казакам: «Читайте. Вопросы потом». Вопросов не было. Правда, извиниться за унизительный допрос никто так и не соизволил.

Что же касается дикости и воинствующего невежества казачьей части нашего отряда, то всякий день демонстрирует их великое множество. Один недавний «культпоход» в баню чего стоит.

На днях сербское начальство, вняв нашим просьбам о необходимости помыться, организовало «баню». Под баней подразумевался теплый душ в помещении расположенной аж в самом Вышеграде турбазы. На момент банного предложения на положае несла службу «мужицкая» часть нашего отряда, так что на помывку выехали почти одни казаки. После душа они вовсе не заспешили к ожидавшему их грузовику, а разошлись по этажам корпуса турбазы. Вмиг был найден общий язык с замками дверей кабинетов, началась тотальная проверка всех помещений. Велика была радость искателей, когда в одной из комнат были обнаружены почти ящик то ли забытого, то ли припрятанного пива и дюжина бутылок ликера. Если бы казаки на этих трофеях остановились! Из кабинетов тащили всё: пепельницы, занавески, стаканы, красочные проспекты. Что не запихивалось в карманы и сумки – рассыпалось по коридорам, выкидывалось в окна. Любопытно, как распорядятся «завоеватели» подобными «трофеями»? Не думаю, что эти вещи можно будет продать в местных прифронтовых условиях. Людям здесь не до красивых безделушек. Какой конфуз, если в казачьих вещах будут копаться югославские таможенники! Багаж мародёра всегда с головой выдает его владельца.

Разумеется, уехавшие в баню, в казарму в тот вечер уже не вернулись. Ночевали в «дурдоме», в том самом интернате для слабоумных детей, что служил нам приютом в первые дни пребывания на югославской земле. Ночь была бурной. После ликеров и пива казачки изрядно пошумели. Заодно и постреляли. И не только одиночными. Благо, не друг в друга, а по окнам, стенам, потолкам.

Нет оснований упрекать участников куража в плохом «поведении». Война всегда требует от человека максимального напряжения, максимальной отдачи. Чем жестче эти требования, тем диковиннее (особенно со стороны) и грубее формы разрядки. Так было всегда. В любые периоды любых цивилизаций. И всё-таки перед сербами неудобно. Они решили сделать нам полезное и приятное. Повезли за добрые тридцать километров русских добровольцев в баню, а те… попросту насвинячили. Впрочем, почему «те»? Не «те», а мы. Кому интересно, что меня не было в той компании. Все такие, значит, и ты такой. Один за всех. Все за одного.

А наутро с нашей банной делегацией стряслась ещё более неприглядная история. Измученные похмельем соотечественники забрели на кладбище Вышеграда. Ракия в граненых стаканчиках, что по обычаю оставляется сербами на могилах родных и близких, была вмиг истреблена. Была выпита водка, предназначенная для мертвых!

* * *

Полдня над положаем кружил самолет. Достаточно высоко, чтобы нам разглядеть в подробностях его контуры. Достаточно низко, чтобы с помощью современной сверхточной аппаратуры изучить в деталях наши позиции.

Да что там позиции! Нынешняя техника позволяет с воздуха увидеть всё что угодно. Вплоть до выражения наших лиц. Не говоря уже о нашем оружии, запасах патронов и продовольствия, складках местности, используя которые проще сюда подобраться.

Несладко нам придется, если мусульмане начнут использовать авиаразведку для корректировки действий своей пехоты и артиллерии. В принципе, живую силу противник может здесь и не тратить. Можно экономить и снаряды. Достаточно одного массированного налета авиации. Кстати, я даже не слышал, что у боснийских сербов есть какое-то подобие противовоздушной обороны.

И ещё одна очень незавидная и вполне вероятная перспектива. Мировой порядок, обозленный отчаянным сопротивлением сербов, задействует на балканском направлении силы НАТО^10, включая ракеты и ту же самую авиацию. Плюс данные спутниковой разведки. Как-то бледновато мы будем смотреться здесь с нашими автоматами и гранатами.

Кстати, ни противогазов, ни респираторов у нас нет, и получение чего-то подобного не ожидается. Как быть, если противник задумает применить что-то «отравляющее или удушающее»? Очередной вопрос, который некому задавать, но ответ на который известен заранее.

Впрочем, всё это – только «про себя». Тиражировать вслух подобные размышления – значит распространять панические настроения. На войне такое никогда, мягко говоря, не приветствуется. Ещё не хватало заработать себе репутацию паникера. Такой ярлык в подобной обстановке единожды заработав, не так просто с себя соскрести даже спустя время.

* * *

На каждую ночь приходится один-два караула. Обязанности караульного традиционны: вглядываться, вслушиваться и т. д. Заодно и поддерживать огонь в кострах-очагах, служащих обогревом наших шалашей-блиндажей.

Все успели обратить внимание на особую ясность ночей в здешних местах. Свет луны настолько силен, что без труда различается и положение стрелок на циферблате ручных часов, и детали одежды на коллеге-караульном, который топчется у соседнего блиндажа метрах в тридцати.

Ночью немногим ниже ноля градусов. Днем немногим выше той же самой отметки. Солнце яркое. На солнцепеке даже жарко. Снег в горах день ото дня убавляется, но ручьев, луж, сырости нет и в помине. Проталины появляются на свет совершенно сухими. В этом, похоже, особенность здешнего климата. Влага то ли незаметно уходит вглубь, то ли моментально испаряется. На склонах гор уже проявилось множество чёрных проталин. Это и радует (весна всё-таки!) и настораживает. Бесснежная поверхность – бесшумный и бесследный путь мусульман к нашим позициям.

Разумеется, вопрос безопасности нашего лагеря (а значит – нашей собственной безопасности) нас волнует самым серьёзным образом. Пытались говорить на эту тему с сербскими командирами. Результат всех этих переговоров – ноль.

Сербы кивают, вроде как соглашаются, но всё остается по-прежнему.

И это в то время, когда речь идет о вполне посильных для них мерах: просим их заминировать, по крайней мере, самые привлекательные со стороны противника маршруты подхода к нашему лагерю. «Нет проблем!» – в который раз соглашаются сербы и… не делают ничего. Неужели мин им жалко? В казарме-общаге, куда мы приезжаем отсыпаться после вахты на положае, этих мин – целые штабеля.

Вопрос минирования подходов к нашему лагерю начали решать сами. Правда, весьма кустарным способом. На одной тропинке, уходящей в мусульманскую сторону, наши (Володя Перископ и др.) командиры установили несколько гранатных растяжек, другую тропинку просто в нескольких местах перетянули… веревками с нанизанными на них пустыми консервными банками. Это, понятно, не нанесет урона врагу, но озаботит наших часовых, позволит быстрее всем остальным подготовиться к бою в случае внезапного нападения. Все эти меры, конечно, очень специфические, но это всё-таки лучше, чем ничего. А сама ситуация ещё раз напоминает, что при любом развитии событий рассчитывать мы должны только на себя.

* * *

Днем нас снова обстреляли. Уже в который раз. Едва мы принялись за обед, примостив на коленях котелки с традиционным фасолево-свининным варевом, как сантиметрах в двадцати над палаткой зацвикали пули. Снайпер! Не устаешь удивляться гнусности их звуков. Раньше я думал, что самый неприятный звук рождает соприкосновение металла со стеклом.

Ошибался.

На огонь ответили, приблизительно определив место, откуда стреляли. Тем всё и кончилось.

* * *

Этой ночью караульное время делил с Мишкой-Капелькой, сибирским казаком. С тем самым, который, благодаря избыточному весу, «сдох» в первом же рейде. Одиночество, ночная тишь и яркий лунный свет располагали Мишку к откровенности. Он с неподдельной грустью сетовал на окружение, на нравы в среде особняком держащихся казаков. Оценивая последних, несмотря на собственную принадлежность к ним, Капелька крут. По его мнению, в отряде слишком много «шариковых» и откровенных ублюдков. Обвинения не голословны. Мишка поражен фактами банного грабежа и последующей бездарной пьянки в «дурдоме», осуждает постыдную кладбищенскую опохмелку. Вежливо слушаю, вежливо киваю, но откровенностью за откровенность платить не спешу. В недавнем рейде при посещении разоренных мусульманских домов Капелька сам «отличился»: с агрессивной активностью пихал в свой вещмешок всё подряд. Включая сильно потрепанное барахло, стоптанную обувь, грошовые никчемные безделушки. И этот человек претендует на принадлежность к касте интеллигентов!

Впрочем, в характеристике тех, кто в нашем отряде причисляет себя к казакам, он во многом прав. Похоже, более чем на половину – это быдло, тупое, хамоватое, слабое до водки, заносчивое и самоуверенное. И привело этих людей сюда не стремление утверждать справедливость (об истинных причинах здешних конфликтов у них нулевое представление), нежелание помочь православным братьям в беде (кресты висят на каждом, но никто ни одной молитвы не знает, икон в казарме дюжина, но рядом с ними и курят, и матерятся), а желание пожить войной. Даже на деньги и трофеи им по большому счёту плевать, главное – быть подальше от дома, семьи, обязанностей, законов, быть там, где главный закон – ствол, где можно чудить, пьянствовать, не думать ни о чем и ни о ком.

А ещё недавно на патриотических тусовках я с благоговением любовался красавцами в казачьей форме с нагайками за голенищем. «Вот они – спасители России, вот он – хребет национального возрождения», – думал я. Старался не замечать, не воспринимать всерьёз ни казачьи подразделения в составе «защитников» Белого Дома в августе 1991-го, ни ползучие идеи казачьей самостийности, их надменное высокомерие ко всему русскому.

Если так пойдет дальше – созреет вывод: возрождение казачества в нынешнем виде – процесс для Отечества малополезный, если не сказать – разрушительный.

* * *

Ещё один малосимпатичный поворот в развитии «казачьей темы». Оказывается, отряд русских добровольцев, ранее базировавшийся в этих местах, был казачьим. Именно так большинство его бойцов и требовало называть это подразделение. В активе того отряда было несколько толковых акций, в том числе и рейд в район мусульманского села Т. Однако сербам казаки больше запомнились шумными дебошами, стрельбой без повода, затяжными пьянками. Да что там пьянками!

Теперь уже даже сербы знают, что казаки притесняли и третировали в этом отряде «неказачье меньшинство», то есть русских, не менее их рисковавших, и также добровольно сюда приехавших. Да и между собой у казаков проблем хватало. Те, кто приехал с Дона, в грош не ставили своего командира – московского казака Виктора. Зачастую его приказы не выполнялись. «Донцы» попросту посылали в известном направлении «столичного атамана». Конфликты перерастали в драки. Несколько раз случалось, что командир был… бит своими подчиненными. Для боевого отряда это недопустимо. Это свидетельство отсутствия дисциплины. Это могло обернуться серьезными последствиями.

В этой ситуации Виктору З. ничего не оставалось, кроме как разделить отряд на две части. В одну собрать всех дебоширов и горлопанов. В другую – более или менее управляемых. «Дебоширов» откомандировали подальше от Вышеграда. Шаг, с одной стороны, тактически верный. С другой стороны – это неоспоримое свидетельство неблагополучной обстановки в отряде и неспособности командира таким отрядом руководить.

Нынешние сербские командиры сокрушенно качают головами и по поводу пропавшей в то время дюжины «стволов». Они не подозревают в этом казаков. Они уверены, что стволы украли именно казаки. Более того, сербы даже знают, как казаки готовили оружие к транспортировке через границу (как и какие части отпиливали и т. д.). В месте со стволами «ушли в том же направлении» и несколько комплектов утепленного военного обмундирования последней улучшенной модели.

Конечно, воровать нехорошо. Конечно, подобные факты откровенно вредят русскому национальному престижу, но… Нельзя забывать, что оружия ныне на территории бывшей Югославии более чем достаточно, его хватает по обе стороны конфликта. В России же ситуация иная. Национально-патриотическая часть оппозиции там практически безоружна. Что ей делать, когда там полыхнет, как в Югославии? Ещё важнее помнить здесь, что ныне казак без «ствола» (совсем как ранее без коня и шашки) – это не казак. Так что, наверное, грех с кражей оружия у «братьев-славян» и отмолить можно.

* * *

Иногда всё кажется сном. Густым, темным, тяжелым. Ущипнуть себя сильнее – окружающее пропадет, растворится, исчезнет. И снежные ковры в желтых солдатских автографах, и цыганистого вида шалаши-блиндажи, и неуклюже бесформенные от массы надетого часовые. А может быть, наоборот, всё, что окружает меня сейчас – истинная, подлинная реальность. И другой реальности нет. Не существует. Не существует постелей с белыми пододеяльниками, наволочками, простынями. Не существует кранов, готовых по твоему выбору одарить тебя горячей или холодной водой. Не существует метро, лифтов, театров, женщин, газет. Кажется, что не носил никогда сорочек с галстуками, не пользовался телефоном, не начинал дня с газеты и кофе. Не существует большой, праздничной и бестолковой Москвы, не существует квартиры в Медведково, редакции на Чистых Прудах. Есть только шалаш с каменными стенами и крышей из плащ-палатки, есть подсумок с автоматными рожками под головой, есть «калашников» под боком.

Подобное настроение охватывает всего через месяц пребывания здесь. А что чувствуют те, кто здесь три-четыре месяца?

* * *

Мои совсем недавние восторги по поводу «неисчерпаемых ресурсов организма человека на войне» оказались, мягко говоря, преждевременными: по ночам наши утлые жилища сотрясаются от надрывного кашля. Простужено девяносто процентов состава отряда. Сказываются холодные ночевки и коренное отличие летнего обмундирования, выданного нам, от обмундирования зимнего, нами так и не полученного. Иные кашляют так тяжело и гулко, что кажется – ещё чуть, и не останется у них внутри ничего, ни легких, ни бронхов, только ухающая и бахающая пустота.

Всё равно хочется верить, что всё это временное и вполне преодолимое явление, связанное больше с нашей акклиматизацией, чем с проколами в экипировке. Ничего! Прокашляемся и… вперед. Дальше, дальше, дальше! Благо, в календаре уже конец марта, скоро и сюда, в горы, придет тепло.

Скоро… Но пока проталины чернеют лишь на немногих, самых прогреваемых участках горных склонов, – на всех прочих местах снег по пояс, в лучшем случае, по колено. Потому, отправляясь на положай, каждый и утепляется, как может, потому и сушка обуви и носков остается проблемой номер один, потому засыпаешь и просыпаешься с жесткой установкой: «Не заболеть, не простудиться, не простудиться, не заболеть».

К простым словам примитивного аутотренинга всякий раз добавляю очень личное: «Не имею права…»

* * *

Отдельная тема – наше питание. Претензий здесь, в целом, нет. Вспомнить нынешний рацион средней семьи в нашем многострадальном Отечестве – выходит очень даже терпимо. Завтрак представляет собой баночку мясного паштета или шматок копченого сала. К обеду на позицию в термосах доставляют горячее варево. В его основе чаще всего макароны, фасоль, мясные консервы. В ужин поедается, как правило, то, что остается от обеда. Вкусно, сытно, но однообразно. Последнее особенно ощутимо для тех, кто здесь находится три-четыре месяца.

Есть и ещё два слабых места в нашем рационе. Это отсутствие чёрного хлеба (говорят, что в Югославии вообще такого никогда не пекли) и отсутствие настоящего чая. Вместо последнего на позицию привозят какой-то коричневый суррогат. Говорят, что этот напиток готовится из жженого сахара с добавлением настоя каких-то трав. Сербы пьют его с превеликим удовольствием. Мы, русские, видим в нём жалкую пародию на чай настоящий.

* * *

Кажется, начинаю со слуха определять, чем нас «потчуют» при обстрелах с той стороны. Давно отметил неприятный угрожающе-свистящий звук снайперской пули. Одиночные автоматные выстрелы созвучны лающему злому кашлю. Гадкий зловеще-шуршащий звук у летящих мин. Наверное, так «звучит» бумажный абажур, которому угораздило планировать под углом на верхушки осеннего кустарника. А еще с той стороны подают «голос» гаубицы и прочая артиллерия. У каждого калибра свой звук. Дьявольский оркестр, исполняющий бесконечные вариации на тему симфонии смерти.

Ещё одно наблюдение-замечание, связанное со «звуками войны» и личными ощущениями. Крайне неприятно, когда при обстреле одна мина ложится правее, а другая левее. Это попахивает «вилкой». В этом случае третья мина, скорее всего, ухнет где-то в середине между первой и второй, а, значит, аккурат в том месте, где сейчас лежишь ты. Играть в подобных условиях в «русскую рулетку» и надеяться на «авось» этой самой третьей мины неразумно. После взрывов слева и справа надо непременно уматывать с прежней позиции: перемещаться максимально как можно дальше в одну или в другую сторону. Это не мой личный опыт. Это опыт всех прошлых войн. Этому опыту можно доверять. За этот опыт очень дорого заплачено.

Звуки – звуками, но ощущение сотрясающейся под тобой земли (точнее, камня) при близком разрыве мины или снаряда впечатляет куда больше. Участок земной поверхности в этом случае ничего общего ни с какой «твердью» не имеет, а напоминает подрагивающее подобие подтаявшего на праздничном столе заливного, когда кто-то рядом выдает «цыганочку с выходом».

Впрочем, всё это – интимно-личные ощущения. Войну каждый видит, слышит и чувствует очень по-своему.

* * *

Ездили в баню. В Вышеград. Припозднились. Заночевали в ставшем уже родным интернате. С удивлением встретили в здании знакомого нам Игоря Т. – питерского парня, раненного в ногу. До сего дня он не уехал. Причина – заминка в получении причитающихся денег (жалованье плюс положенная по контракту компенсация за ранение) и отсутствие попутчика-сопровождающего в дальнюю дорогу. В одиночку путь на Родину он не осилит – болит недолеченная нога. Самостоятельно передвигаться на расстояние более чем в несколько десятков метров ему не по силам.

Встретили в интернате и другого старого знакомого – Сашку-Графа. Тот также дожидается каких-то последних формальностей перед возвращением домой.

Разговор с ним затянулся за полночь. Скорее, это был не разговор, а инструктаж асом-ветераном нас, относительно недавно прибывших.

– Если в ходе боя или сразу после него будете заходить в мусульманские дома – не спешите. Сначала гранаты в окна, в дверь, потом пару очередей налево-направо, только тогда входите. Не хватайтесь за барахло – везде могут быть мины. Знайте: здесь мусульмане-фанатики. Почти у всех: детей, женщин, старух – в руках, под одеждой, где угодно – мины, гранаты. Если что – они подрываются. Так что хотите сами жить – валите всех подряд. Это не жестокость. Это война! Или вы – или они! Я всё это не с потолка взял. Сколько наших уже легло здесь из-за доброты своей^11. Понимаю, кто-то не может в старика или в бабу стрелять. Не осуждаю, все мы люди разные. Тогда просто в дом к мусульманам – не входите. Здесь ещё один момент есть – сербы, кто рядом с вами воюет, очень внимание обращают на то, как мы, русские, к мусульманам относимся. Для них они – враги навечно. И они правы. Что здесь мусульмане с сербами творили – кровь стынет. Так вот, мы с ними заодно. Не забывайте, если что – в бою они у вас за спиной. Поняли? Пулю-то не только спереди получить можно…

Вопросов по поводу этой импровизированной инструкции не было. Каждый переваривал молча, сам по себе. Только москвич рыжий Саша М., округлив глаза, замотал головой:

– Нет, я в детей стрелять не буду. Как же так – в детей…

Ему никто не возражал. Но никто и не поддержал. О том, что такое добро и зло, что нравственно или безнравственно, хорошо размышлять в уюте московской квартиры или в свете софитов за чашкой кофе в телестудии. А когда ты за тридевять земель от родного дома, когда твой тыл не прикрыт ни страной, ни вождем, ни законом – надеяться не на кого. Есть черта. По одну сторону – ты и правое дело. По другую – зло и нечисть. Оттенков нет. Или ты – или тебя. Приехал сюда – принимай эти жесткие условия.

* * *

Без бравады и пафоса, почти между прочим, Сашка-Граф затронул важнейшую проблему любой войны. Затрудняюсь четко сформулировать её, но речь идет о вроде бы как случайных жертвах, о гибели тех, кто, являясь врагом, всё-таки ближе к «мирному населению», об убийстве людей, по всем признакам относящихся к тем же самым врагам, но никогда в руки оружия не бравших и тебе лично ничего плохого не сделавших. До недавнего прошлого не принято было об этом ни писать, ни говорить, только не значило это, что не существует такой проблемы. Потом стало известно о жутких (и вовсе даже не оправданных) жертвах немецкого населения от бомбардировок союзников, о методах «умиротворения» Кавказа, о цене, которая платилась за каждый день существования «народно-демократического» просоветского правительства в Афганистане. Как-то бочком, через популярную литературу просочилась информация и о том, что у разведчиков чуть ли не всех стран мира в определённый момент может действовать неукоснительная инструкция: устранять любых, независимо от пола, возраста, рода занятий, встреченных на пути свидетелей. «Устранять» – это деликатный чуть размытый синоним жёсткого и очень конкретного глагола «убивать». Того самого глагола, что является главным содержанием любой войны, в какое время она бы ни велась, и какие бы задачи перед собою ни ставила.

Впрочем, все «копания» в этой теме – обыкновенная демагогия, либеральный треп. В условиях настоящей войны такие разговоры вполне заслуженно приравниваются к «пораженческим настроениям», что и наказывается соответствующим образом. А разве наша война – «ненастоящая»? Ещё какая настоящая, если на ней свистят пули и от этих пуль гибнут люди.

Выходит, ничего и похожего даже на дальние отзвуки подобной философии в наших головах просто не должно быть. По большому счёту «такая философия» – тот же самый пацифизм. Вот его-то здесь только и не хватало! Надо «включать» национальный инстинкт и четко сопоставлять масштабы решаемых имперских, по сути, задач и методы их выполнения. Надо четко представлять святую строгость понятия «приказ», нельзя ни на минуту забывать, куда и зачем мы приехали.

И вообще – меньше философствовать на войне! Куда важнее помнить, сколько патронов в твоём подсумке, знать, кто идет за твоей спиной в рейде и что представляет собой позиция, выбранная твоим командиром в бою! Принцип «или ты – или тебя» актуален для любой войны! Нюансов и полутонов здесь нет.

* * *

Снова положай. Всё в прежнем русле. Днем – хождения за дровами, едой. Ночью – караул. Иногда с той стороны постреливают. Отвечаем взаимностью. Не без удовольствия. Сегодня ночью вспыхнула соседняя палатка. Причина – в карауле в это время оказался парень, который накануне откушал «крутых» таблеток. О н-то и опрокинул сооруженную из старой железной бочки печку. У таблеток своя история. Они оказались в багаже у Сереги Пожарника.

– Мне их Машка (Жена. – Б.З.) положила. Сказала: если выпить сильно захочется – прими. Я согласился, я же после лечения, – объяснял, добродушно щурясь, сам Серега.

Каким-то образом о таблетках узнали. Таблетки пропали. После этого среди нас несколько дней были те, кто смотрел на всё вокруг очень удивленными, с сильно расширенными зрачками, глазами.

Тяга наших ребят к дурману – вовсе не свидетельство их порочности. Это порождение той обстановки, где мы находимся. Обстановка давит, плющит, переламывает. Водка (её нет, и взять неоткуда и не на что) и таблетки могут, хотя бы отчасти, помочь перенести всё это.

Жутковато другое: если спустя уже месяц многим здесь не по себе – что будет с нами дальше? Во что это может вылиться? Не надо забывать: каждый все двадцать четыре часа в сутки при оружии, да и в боеприпасах нехватки не чувствуется.

* * *

Буквально на днях на страницах этого дневника отмечал, как в недавнем рейде при посещении разоренных мусульманских домов сибирский казак Мишка-Капелька с агрессивной активностью набивал свой вещмешок брошенным барахлом. Тогда брезгливо удивлялся, оценивал: как это нехорошо, как это неправильно. Сегодня сам оказался почти в подобной ситуации. В разведке на нейтральной территории зашли в бесхозный, полуразваленный артобстрелом дом. Оказавшись внутри, поймал себя на малосимпатичном моменте: смотрю по сторонам в поисках того, что можно было бы взять на память с собой. Автоматически остановился взглядом на валявшейся на полу кофейной медной турке с затейливо украшенной ручкой. Положил в карман.

* * *

Конечно, миниатюрная турка – не ношенные тряпки и стоптанная обувь, что запихивал Мишка-Капелька в свой вещмешок, но всё это, похоже, «из одной серии». Неужели в каждом человеке сидит где-то глубоко внутри, дремлет до определенного времени, а при определенном стечении обстоятельств проявляет своё мурло инстинкт мародёра? Или виновата ситуация, та самая война, на которую во все времена у всех народов так много списывали, на которую так много сваливали, за которую многие так часто прятались?

* * *

Между делом отметил, что за прошедший месяц «с хвостиком» мы ни разу не спали раздетыми, по-человечески. В лучшем случае на «одморе» в казарме снимаем перед сном обувь и куртки. На положае и такого позволить себе не можем. И не только потому, что там холодно. Каждый знает, случись что (атака мусульман, срочный приказ и т. д.) – терять время на одевание, обувание и прочие глупости – непростительная роскошь. Вот теперь-то понимаешь, что по-настоящему человек высыпается только тогда, когда освобождается от верхней одежды, ботинок, тем более сапог. Сон «в полном облачении» только накапливает усталость, умножает изношенность организма. Впрочем, по-иному здесь просто быть не может. Наволочки, простыни, пододеяльники остались в мирной жизни. Значит, вдвойне радостней будет возвращение к этим простым приметам цивилизации.

* * *

Сегодня продолжали оборудовать свой лагерь. В здешних местах сделать это – ох как непросто. Мы стоим на горе.

Окопаться невозможно. Лопата входит едва на треть штыка. Дальше – скала, гранит. Единственно возможный здесь способ подготовиться к бою – выложить из камней брустверы. Этим и занимались весь день. В ход пошли камни, собранные до этого заботливыми крестьянскими руками в аккуратные пирамиды. Каждая – почти в человеческий рост. Похоже, не одно поколение собирало эти камни, готовя землю под поля и пастбища. Сколько сил затрачено во имя самого святого на земле дела! А тут пришли совсем другие люди с оружием, несколько дней – и собираемые не одно десятилетие камни превратились в брустверы. В приспособления для убийства одними людьми других. Впрочем, не столько для убийства, сколько для защиты. Когда эти камни вернутся на своё место? Когда на эти склоны вернутся люди, чтобы заниматься своими мирными делами, чтобы пасти скот и выращивать хлеб?

* * *

Опять про камни.

Они слева. Они справа. Они с тыла. Они по фронту.

Горы, склоны, скалы – всё это камни, камни, камни. В какую сторону ни смотреть, взгляд непременно упрется в камень, споткнется о камень, встретит камень. Камни служат нам подобием постелей и прочей мебели, из камней выкладываются стены наших утлых жилищ на положае, камнями оборудуются наши огневые позиции. Иногда начинаешь совершенно по-детски фантазировать: вот бы изобрести аппарат, что позволит считывать информацию, хранимую в себе и на себе камнями, и транслировать «прочитанное» на специальный экран.

Интересным получилось бы «местное кино». Главным сюжетом в этом кино была бы война.

Греки, римляне, древние славяне, древние германцы, византийцы, турки, австрийцы, немцы. Люди с мечами и копьями, кремневыми ружьями и чугунными пушками, винтовками с прицелами, позволяющими видеть ночью, и автоматами, снабженными подствольными гранатометами. Одни наступают, другие обороняются. И те и другие убивают. Камни помогают и тем и другим. Больше того – камни воюют и на той и на другой стороне. Камни вне политики, но агрессивны на два фронта сразу. Им абсолютно всё равно, за кого воевать, какие цели отстаивать, кого укрывать, для кого служить оружием.

Теперь становится понятно, почему с глубокой древности камень – символ безмолвия, безучастия, вечности и много чего ещё. Неспроста у всех народов во все времена камень – это надгробие, часть могилы, символ могилы.

Стоп!

Последнюю тему развивать сейчас совершенно не обязательно.

* * *

Вызвался сходить в разведку. Маршрут пройдет по тем самым местам, что несколько недель тому назад мы исходили под командованием Володи-Перископа. Накануне искренне и неумело помолился. К стыду своему, за исключением «Отче наш», до конца ни одной православной молитвы не знаю. Молился своими словами. Жаль, что не записал эти слова, поднимавшиеся сами по себе откуда-то из глубины души. Всё было в той молитве: и обращение к всемогущему Господу, и напутствия своим малолетним детям, и добрые грустные воспоминания о несправедливо рано ушедших из жизни тружениках-родителях, и заклинания, отводящие пули снайперов.

Разведка прошла тихо. Без выстрелов. На всю операцию ушло почти четыре часа. Маршрут прошел через места наших прошлых ночевок. Кострища и ветхие лежаки из веток занесены снегом. Серб, старший нашей группы, внимательно осмотрев места былых стоянок, заключил: «Здесь были мусульмане».

Выходит, вовремя мы отсюда снялись. Окружить наш лагерь и вырезать всех его обитателей в ту последнюю метельную ночь труда не представляло. Выходит, Бог нас хранил.

* * *

Обратил внимание на наш лексикон. Он очень специфичен. Для нас автомат – «ствол», убить – «завалить» и т. д. и т. п. Формируют язык окружение и обстановка. Что же они представляют из себя, если язык так близок лагерно-тюремной «фене»?

* * *

Птицы… Как много их здесь! Они невероятно красивы в своём разноцветном оперении. Удивительно – птахи не смолкают даже во время перестрелок. То ли привыкли, то ли считают, что дела человеческие их вовсе не касаются.

* * *

Не устаем удивляться цвету воды в Дрине, на которой стоит Вышеград, – на берега реки мы часто выходим во время наших рейдов, разведок и прочих «хождений». Это не просто вода с зеленоватым оттенком. Это вода интенсивного, почти агрессивного едкого цвета. Спрашивал об этом местных сербов из ополченцев, те только пожимают плечами, отвечают односложно, что-то типа «всегда так было…», или «это просто чистая вода…». Правда, один из них, местный учитель, высказал свою, почти научную версию объяснения этого явления. Ссылаясь на прочитанные прежде книги, он вспомнил, что некогда эти места были богаты медью (её здесь добывали много веков назад обитатели этих мест). Возможно, окислы этого металла и придают воде столь экзотический цвет.

Красота – красотой, но именно по этой воде совсем недавно, буквально считанные месяцы до нашего приезда, плыли трупы – результат этнических чисток, что проводили мусульмане по отношению к сербам. Виноваты сербы были лишь в том, что хотели оставаться сербами, хотели оставаться православными, хотели оставаться жить на той земле, где жили их предки.

* * *

Заметил, что сербы-ополченцы носят штык-нож на поясе не рукоятью вверх, как принято, как носили мы, служившие когда-то срочную службу в тогда ещё Советской Армии, а… рукоятью вниз. Вид совсем не «уставной», более чем странный. Однако и здесь есть своя логика. Оказывается, при таком положении штык-ножа (как, впрочем, и любого другого ножа, прикрепленного к поясному ремню) в ремени, что требуется на «доставание» оружия из ножен, то есть на приведение его в боевую готовность, требуется гораздо меньше. Конечно, речь идет о ничтожных долях секунды, но порою именно они всё и решают, порою именно их не хватает, чтобы победить в смертельной схватке, чтобы спасти свою жизнь.

Выходит, дорогого стоит это пустячное, на первый взгляд, «ноу-хау» сербских ополченцев.

Похоже, всякая война вписывает свои абзацы и главы в нескончаемую инструкцию выживания человека в экстремальных условиях.

Инструкция выживания? А это как посмотреть!

С одной стороны, действительно, речь идет о способах спасения человеческой жизни. С другой, «рецепты» спасения одних – откровенное руководство по убийству других. Опасный поворот мысли! Так и в ненавистный пацифизм скатиться можно. Непростительно забывать, что кроме важного понятия «человеческая жизнь», существует ещё куда более важное понятие – «правое дело». Вот на него и надо ориентироваться в первую очередь. Вот с ним и надо соразмерять все поступки и решения. Особенно нам. Особенно здесь. Особенно сейчас.

* * *

Отмечаю, что активно стремящаяся обособиться казачья часть нашего отряда при этом вовсе не однородна, не консолидирована: изнутри её раздирают свои социально-региональные противоречия. Во-первых, «казаков московских» казаки прочие (донские, сибирские, ставропольские и т. д.) всерьёз не принимают. Считают их самозванцами, никаким образом с истинно казачьими корнями не связанными. За подобным подходом в том числе, похоже, обострившаяся в последнее время традиционная неприязнь жителей глубинки к столичным обитателям. Мол, у вас там и зарплаты больше, и снабжение лучше, и едите слаще, и спите крепче, и всё это, конечно, за счет многострадальных регионов. В свою очередь, более образованные «московские казаки» не могут не замечать воинствующего, даже агрессивного невежества уроженцев «области Войска Донского».

И сибирским казакам их ростовские коллеги норовят отвести ступеньку пониже на лестнице казачьей иерархии: вроде как вы ничем особенным не прославились, в истории не отметились. Последние такие упреки принимают просто «в штыки». Их аргументы: наши предки для Российской короны и Сибирь покорили, и Дальний Восток освоили, а вы, донские, между прочим, большевистскую власть в большинстве своём приняли, под её безбожные знамена встали.

Споры оборачиваются словесными перепалками, часто грозят перерасти в серьёзные конфликты. За аргументами каждой перепалки не просто амбиции, а целые пласты истории. Случалось, что эту историю переписывали, подтасовывали, откровенно перевирали. Банальным призывом «давайте жить дружно» спорщиков не остановить. Досадно, если подобные противоречия будут всерьёз отражаться на уровне дисциплины в отряде, а значит и на его боеспособности.

* * *

Какой-то тихий отрезок этой войны нам достался: редкие перестрелки, нечастые рейды, почти мирные караулы. Всё как-то неспешно, почти вяло. Тем не менее – кругом война и пули, несущие смерть, присутствуют: то цокают о камни, то подвывают над головой. Впрочем, пора избавиться от детско-киношного представления о том, что война – это вечное сражение, вечные яростные атаки, вечное размахивание знаменем и вечный шанс стать героем. В истории последних мировых войн полно примеров, когда на некоторых участках иных фронтов «позиционное затишье» длилось чуть ли не годами, и всё было как у нас: никаких атак и штурмов, только караулы, разведка, рейды, вечное окапывание. Правда, последнее у нас исключено: мы в горах, лопата входит в землю в лучшем случае на половину – дальше камень.

* * *

Сегодня в лагере событие – приехали телевизионщики. Не югославские. Наши российские, эсэнгэвские (язык всё-таки не поворачивается назвать их русскими). Белградские собкоры. Откуда и как узнали они о месте нашей дислокации – нам неведомо. Это странно, даже подозрительно. Сначала два этих шустрых паренька добрались до лесной казармы. Там как раз стояла на суточном отдыхе смена наших. На положай журналистов привез сам Мишка-командир.

Телевизионщики обошли весь лагерь. Снимали, записывали. Просили демонстрировать имеющееся в нашем распоряжении оружие. Только считанные единицы добровольцев, прикинув, что к чему, предпочли укрыться в палатках или под предлогом поиска дров скрылись из лагеря. Остальные из кожи вон лезли, дабы попасть в объектив. Сущие дети! Особенно усердствовали казаки. Они позировали от души и всерьёз. Поодиночке и погруппно. С оружием и без. Даже Володька-Кишечник, три четверти срока своей службы проболевший и находившийся в основном то в казарме, то в медсанчасти, облачился в пятнистую форму, затянулся ремнями, схватил в руки оружия столько, сколько смог удержать. Ради такого торжественного момента была водружена на голову и гигантская белая лохматая папаха с красным верхом.

Ничего порочного в желании молодых людей от души попозировать перед камерой нет, но буквально пару дней назад эти же люди с перекошенными от злобы лицами утверждали, что все журналисты – суки, что всех их непременно надо «к стенке». Вот так. Вчера мешали представителей этой профессии с грязью, а сегодня перед ними же заискивают, давя и толкая друг друга, лезут в объектив. Велика власть тщеславия. Позднее стало известно, что приемы работы этих телеребят более чем странны. Перед теми, кого застали на базе в казарме, они выставили несколько литров водки. Сами почти не пили. Когда собеседники дошли «до кондиции», были включены камеры и микрофоны, посыпались «очень конкретные» вопросы.

Какие бы цели телевизионщики ни преследовали, от соблазна попросить их помочь я не ушел. Эти ребята – единственный для меня шанс передать в Москву весточку о том, что жив-здоров. Уезжая сюда, родным я наврал, что еду по приглашению Белградского культурного центра в Югославию для сбора материала о народных промыслах, культурных традициях и т. д. Надеялся, что буду иметь возможность хотя бы раз в десять дней звонить в Москву. Наивный! Ближайший населенный пункт, откуда можно дозвониться в Россию, находится километрах в шестидесяти от базы-казармы. Выбраться туда пока не представляется возможным.

Потому и пришлось едва ли не слезно просить наших белградских собкоров позвонить домой в Москву. Очень хочется, чтобы ребята мою просьбу выполнили. Пусть успокоятся сердца тех, кто меня ждет.

Удивительно, но телевизионщики знали мою фамилию и место прежней работы. Черт с ними! Пусть они знают мою биографию до последних мелочей. Со всеми грехами и ошибками. Только пусть дозвонятся в Москву!

* * *

Опыт, который мы получим здесь – уникален. Дай Бог не растерять его, не растранжирить на уголовщину. Не за горами время, когда этот опыт понадобится стране и нации. И тогда все мы, такие непохожие, с трудом находящие сегодня общий язык, снова соберемся вместе. Соберемся, чтобы выполнить большую работу по возрождению Отечества. Да, эта работа будет грязной. Здесь будет действовать принцип: «Кто, если не мы? Кроме нас – никто!» Мы готовы.

И каково будет лично мне с этим уникальным предельно конкретным опытом после возвращения домой? Как после «югославских впечатлений» переносить бесконечную патриотическую говорильню, как строить свои отношения с коллегами по патриотическому цеху, с сотрудниками редакции, которой уже отдал столько сил и времени? Ведь в ходе любой дискуссии, любого спора непременно будет возникать желание в качестве аргумента задать оппоненту три простых вопроса: «А ты там был?»; «А ты это видел?»; «А ты готов рисковать своей жизнью?» Не сомневаюсь, очень многие такие вопросы будут расценивать как запрещенный прием, как удар ниже пояса. Как бы мне тогда в итоге не угодить в число изгоев, в число тех, кто вроде как бы «свой», но при этом немного «не в себе» и при ком уже не любую тему можно обсуждать. «Славные» перспективы! Правда, для того, чтобы оценивать их, мне ещё надо вернуться!

* * *

Тягостная тема, мрачные мысли. Порою, независимо от собственного желания, очень явственно представляешь, как кусок металла, отправленный «с той стороны» в виде пули или осколка, входит в человеческое тело. Как это противоестественно! Какая-то железяка вероломно вторгается в человеческую плоть! И каким беспомощным, беззащитным, несовершенным предстает в этой ситуации обладатель этой плоти, то есть – человек! Очень «к месту» всплывают здесь личные анатомические познания. Вспоминается, что одних только сверхважных органов у человека столько, что пальцев на всех конечностях не хватит их сосчитать. Это значит, что, вдобавок к ледяному «наповал», существуют ещё тысячи вариантов на тему «ранение, не совместимое с жизнью». «Жути» прибавляется, когда на месте «абстрактного человека» представляешь вполне конкретного себя. Наверное, при таких мыслях надо заставлять себя вспомнить, что упомянутый паскудный смертоносный металл летит не только с «той стороны», но и в «ту сторону», соответственно отправляемый и направляемый нами. Выходит, баш на баш, квиты, в расчете! И всё-таки ненормально это – какой-то мертвый, пусть разогретый пороховыми газами, металл входит в живое дышащее тело!

Малополезные и откровенно опасные, особенно здесь, «умствования». Куда актуальней вспомнить о том, что «добро должно быть с кулаками». Точнее, со штыками. Ещё точнее, с родным, пусть и произведенным с нарушением технологии в чужой стране, «калашниковым». Это куда как более по-мужски. В полном соответствии с условиями момента.

* * *

Почему-то вспоминается всё ранее прочитанное о войне: В. Некрасов, Н. Кольцов, И. Эренбург, В. Быков, В. Астафьев, А. Барбюс, Э.-М. Ремарк. Последний вспоминается чаще и чаще. В очень странной связи. Когда он пишет о войне, то частенько упоминает слово «дерьмо». Гражданский человек на подобную деталь вряд ли обращает серьёзное внимание. Подумаешь, причуда литературного мэтра. А здесь… Очень актуальное пристрастие. Почти три десятка наших плюс полсотни неподалеку стоящих сербов. В итоге – у каждого дерева немалое количество солдатских автографов. Выручает запаздывающая весна и обилие снега. Что будет, когда пригреет солнце – представить несложно. И смешного здесь мало. Воды сюда не навозишься. Сейчас кое-как топим снег в котелках, хотя бы изредка стараемся умываться. Летом будет сложнее. Беда, если заведется в лагере какая-нибудь кишечно-желудочная зараза. Без врача, без медикаментов придется туго. Дизентерия или что-то в этом роде может косить наши ряды похлеще мусульманских пулеметов.

* * *

Что-то не выходят из головы коллеги-тележурналисты, что пару дней назад навестили нас на положае. И визит непонятный, и люди странные. Никто из них так и не сказал, для какой передачи, для какого канала предназначены эти съемки, когда, в какой день этот сюжет выйдет в эфир. Зато очень обстоятельно, в разных ракурсах, снималась наша позиция, подробно снимались все подходы к ней, объективы камер тщательно изучали наше оружие, места, где хранились боеприпасы.

Неужели московские «журналюги» вот так откровенно, «в лоб», работают на тех, с кем мы разделены линией фронта? Или моё сознание под воздействием окопного синдрома начинает дрейфовать в сторону известного диагноза? Правда, в последнем я не одинок. Многие, даже те, кто с удовольствием позировали перед камерами, почти уверены, что «упавшие» на положай, как снег на голову, журналисты – «шпиены», что отснятые пленки непременно окажутся в распоряжении врагов. Тем не менее эта тема не стала в отряде «темой номер один».

Наверное, это правильно. Где война – там и шпионы. Где передовая – там и вражеские лазутчики. Хотя… Стоило ли ехать за столько километров от Родины, чтобы в очередной раз столкнуться с представителями антинародной, антинациональной «пятой колонны»?12

* * *

Казачья «самобытность» всё жёстче заявляет о себе. Караул по ночному патрулированию подступов к нашей казарме-интернату казаки по-прежнему игнорируют. Теперь он для них не просто пустячное занятие, а откровенное унижение казачьего достоинства. С трудом сдерживаемся, чтобы не конфликтовать по этому поводу. Делим караульные часы между охотниками-желающими, по-прежнему считаем, что это оптимальный вариант сохранения собственной безопасности.

Режут слух и странные откровения, что то и дело звучат из уст тех, кто составил в отряде «станицу». Постоянно агрессивно декларируется тезис, будто казаки – отдельная нация, всех превосходящая своими достоинствами и способностями. Поразительно, нас, представителей неказачьей части отряда, они называют «русскими». Не то, чтобы презрительно, но с определенным и вовсе непрозрачным намеком на второсортность.

Володька Бес, неунывающий патриот из близкого Подмосковья, уже как-то поднял на смех подобное деление и не без ехидства поинтересовался у одного из станичников: «А вы что, не русские?» Ответом было напыщенное, уже не раз звучавшее здесь: «Мы – казаки!» и угрожающее сопение.

В спорах на «казачье-мужицкие» темы не участвую. Слишком нелепа сама тема и слишком невежественны оппоненты. Разве можно всерьёз принимать тезис о том, что британская столица Лондон основана казаками (лонДон – это в память о реке, с которой пришли «основатели»), что французский Париж также обязан им своим происхождением (Париж – это от слова «париг», что означает порог). Примеров подобных «аргументов» можно привести великое множество.

Помалкиваю и о том, что у меня самого по линии отца – донские «конкретно казачьи» корни. Ещё в начале двадцатого века на карте территории «Войска Донского» была отмечена станица Земцовская. До сих пор неподалеку от родины Михаила Шолохова станицы Вешенской есть хутор Земцов. Неужели «станичники» не знают топонимики родных мест? «Просвещать» их по этому поводу не собираюсь, а то подумают, что примазываюсь к их казачьей «неповторимости».

Кстати, именно здесь, наслушавшись казачьих откровений, я начал подозревать, что самые «крутые» идеи об «избранности и исключительности» в их чубатые головы кто-то заталкивает специально и далеко не с добрыми пожеланиями. Снова вспомнился «убийственный» факт почти насильственного «просвещения» казачьего сознания в московском монастыре с помощью литературы, изданной неведомо на чьи деньги далеко за морем.

* * *

Тихо дичаем. Главная причина – отсутствие информации. И о том, что творится в России. И о том, что происходит здесь, в Югославии. В казарме, куда мы изредка ненадолго приезжаем, есть телевизор. Но что толку? Языка мы не знаем. Качество приема телепрограмм отвратительное (то ли с антенной что-то, то ли такова специфика горной местности). Так что ощущение оторванности от мира – стопроцентное…

* * *

Растрогали пожилые сербки, навестившие нас вечером в казарме. Они притащили целый ворох теплых вещей домашней вязки: жилеты, носки, пояса. Настоятельно попросили сразу примерить. Искренне радовались, что всё принесенное оказалось впору. Какой добротой лучились их глаза! А у нас глаза, признаться, начало пощипывать. Не ожидали мы такого. Низкий поклон вам, сербские женщины.

* * *

Если бы у русского патриотического движения был вождь, командующий с конкретными полномочиями и реальной властью, я бы предложил ему взять на вооружение жесткую установку «наделять правом голоса» только тех, кто свои теоретические выводы и прочие умствования имел возможность хотя бы в какой-то мере подкрепить делом. И не просто делом, а делом, связанным с риском, с опасностью. Теория должна проверяться не за письменным столом, не на ораторской трибуне, а на …баррикадах, в окопе и прочих аналогичных стечениях обстоятельств. Иначе грош цена всем этим статьям, речам, соответственно, грош цена и их авторам, ораторам и прочим теоретикам. Наверное, всё это – агрессивный максимализм, но с учетом впечатлений последнего времени я имею на него полное право!

* * *

Обстановка, в которой мы находимся, располагает к предельной откровенности. В разговорах у костра, в караулах, на перекурах, в рейдах обсуждаются самые различные темы: от достоинств местной виноградной водки до исторических перспектив государства Российского, от боевых качеств оружия, произведенного работягами ещё советской оборонки, до степени влияния международного масонства на политику московского мэра. Мои однополчане могут говорить о чём угодно. Удивительно, в этих разговорах тема былой профессии, недавней работы, то есть тема мирного труда не возникает никогда. Конечно, здесь «аукнулось» то, что многие из них до того, как сделали свой «боснийский выбор», вдоволь нахлебались последствий навалившейся на страну безработицы, всех этих сокращений, реорганизаций, реструктуризаций, модернизаций и прочих нехитрых приемчиков, при помощи которых убивались остатки некогда великой экономики некогда великой державы.

Однако главная причина «забвения» темы мирного труда, кажется, в другом. «Поле» войны, мистика войны, атмосфера войны настолько сильны, влиятельны, энергетичны, что просто подавляют и оттесняют всё, что связано с прошлой мирной деятельностью. Очень может быть, что всё, чем мы раньше занимались (в какой бы социально значимой профессии не трудились) – просто пустяк, сущая безделица по сравнению со значимостью и масштабностью процесса, в котором ныне востребованы. Ведь процесс этот – ни много, ни мало – История, и мы, русские добровольцы, – её полноценные участники!

Разумеется, эту тему в разговорах у костра и на перекурах мы не обсуждаем, но каждый из нас по-своему её чувствует, переживает, ею перебалевает.

* * *

Во все времена, во все эпохи либералы и прочие им подобные очень ловко жонглируют тезисом «все религии равны, все религии одинаковы, все религии одинаково гуманны…». Возможно, очень возможно… Однако, термин «исламский терроризм» в последнее время звучит всё чаще и чаще. Это уже устоявшийся термин. И это в то время, когда термины типа «православный терроризм», «буддийский терроризм» и т. д. так и не появились. Значит, не так уж одинаковы все религии. Вовсе не одинаковы!

Вот тут-то и вспомнился снова трофейный «серборез» с «натруженной», уже успевшей сточиться «рабочей» частью, что показывали мне полгода назад офицеры Республики Сербской. И многое другое вспомнилось.

Война в Боснии только началась, а весь мир облетели фотографии с характерными сюжетами: мусульмане четвертуют пленного серба, мусульмане закапывают живыми сербских ополченцев, мусульмане распинают сербов. Врезалась в память фотография, на которой тщедушный мусульманин-подросток позирует с отруб ленной головой сербского четника.

Прекрасно понимаю, что в любой войне по обе стороны фронта всегда могут обнаружиться люди, способные демонстрировать патологическую жестокость. Однако фотографий, на которых сербы красуются с отрубленными у мусульман головами, так и не появилось. Может быть, дело в национальном характере? Вряд ли. Жестоких наций, равно как и «плохих-хороших» наций не существует. Всемирная история человечества это уже доказала. Уместно вспомнить, что мусульмане Боснии – это те же сербы, поменявшие под давлением захвативших Балканы турок православие на ислам. Неужели дело в религии? Тогда почему молчит мировое сообщество? Почему не расставят верные акценты средства массовой информации, владеющие миллиардными аудиториями? Или опять нам демонстрируют двойные стандарты в самом худшем, подлом и лицемерном, сверхмасштабном варианте?

* * *

Последние несколько дней ловил себя на крамольной мысли: а не пора ли домой? Пытаюсь убедить себя, что имею на это полное моральное право. Зачем ехал сюда? Проверить себя. Кажется, проверил. Ещё что-то могу. От пуль не прятался, каждодневную узду солдатских будней тянул вместе со всеми. Вторая причина отъезда – собран материал для книги или серии материалов о житье-бытье российских добровольцев на югославской земле. С этим, кажется, тоже всё в порядке. Исписаны два блокнота. Дневник велся почти ежедневно. Вряд ли из всего этого получится что-то художественное. Другое важно. Тема – нетронута. Что бы я ни написал о русских в сегодняшней Югославии – всё равно буду первым, кто видел всё это изнутри, кто об этом напишет. Без громких фраз – это важно. Для истории, для нации, для Отечества. Проведенного в шкуре добровольца месяца с хвостиком, пожалуй, достаточно для того, чтобы иметь моральное право писать обо всём, что здесь происходит.

* * *

В отряде – пополнение. Два парня с Украины. Пробрались сюда неведомыми путями. Мотивы неясны. Парни не очень разговорчивы. Плюс два москвича. Один, Николай Р., относит себя к казакам и как доказательство этой принадлежности носит в ухе серьгу из белого металла. Словоохотлив. Пожалуй, даже слишком. Другой – Константин Б. – совсем ещё мальчик. Я внимательно наблюдал за ним несколько дней, и сам факт появления его здесь мне начинает казаться нелогичным. Уж слишком он молод и чист. Едва-едва после армии. На бесцеремонный вопрос: «Ты-то зачем сюда?» по-детски шмыгает носом: «Да так, интересно. Чего в Москве-то делать…» Аргумент слабый. Судя по всему, парень просто ищет себя. Ищет места в жизни, где он нужен и ценен. В Югославию Костя приехал с гитарой.

Инструментом он владеет почти профессионально. В Москве у него остались мать, отец, давно живущие порознь каждый со своей семьей, и девчонка, чьё существование, похоже, сыграло не последнюю роль в его югославском выборе. Забавно наблюдать, как Костя долго и обстоятельно, выпятив нижнюю губу, выбирает и меряет обмундирование, подгоняет ремни, то и дело посматривая на себя в осколок, служащий нам зеркалом. Сущий ребенок! А как сопит, возясь с полученным в личное пользование автоматом! Нет, что бы там ни говорили противники обязательной воинской повинности и прочие деятели пацифистского толка, понятия «мужчина» и «оружие» тесно связаны. Граничащее с культом отношение к оружию – лучшее свидетельство мужского начала, конкретный признак пола.

Кстати, про оружие… С ним, с тем же самым автоматом Калашникова, приходилось иметь дело прежде, в армии, когда служил «срочную» в мотострелковой дивизии. Но одно дело, когда «ствол» получаешь под расписку из оружейной комнаты на какое-то время, когда отчитываешься, опять же письменно, за каждый патрон, израсходованный на стрельбище, и – совсем другой «расклад», когда автомат находится с тобой круглосуточно, когда круглосуточно с тобой и «рожок», битком наполненный смертью, присоединенный к стволу (плюс несколько магазинов в подсумке и в карманах).

В подобной ситуации отношение между человеком и оружием уже совсем другое – не казенно-договорное, не условно-временное, а доверительное, живое. Выходит, человек с оружием, временно взятым в руки, и человек, находящийся с оружием в руках постоянно, – это два очень разных понятия. Не будет преувеличением сказать, что в нашей нынешней ситуации человек и оружие образуют единое целое, что-то очень важное и серьёзное.

И другое показательно. Оказывается, всего несколько недель достаточно, чтобы к оружию привыкнуть так, будто это оружие – часть тебя самого. Со «стволом» здесь спокойней, привычней, уверенней. Скорее всего – это даже не привыкание, а возвращение по тайным каналам генной памяти в давнее прошлое состояние, когда человек, точнее наш предок, был вынужден находиться при оружии круглые сутки.

Интересно, насколько болезненно будет происходить наше отвыкание, отлучение от оружия в той жизни, куда мы вернемся после войны?

* * *

Только что писал про тех, кто составил последнее пополнение нашего отряда. Суток не прошло, а москвич, приехавший вместе с Костей Б., отправился домой. Так и не получив оружия и обмундирования, не подписав контракта. Не объяснив никому причины своего скоропостижного отъезда. Пробормотал себе под нос: «Мне про это никто не говорил…», подхватил так и не распакованную сумку и …рванул в сторону трассы, видимо, в надежде поймать попутку в нужную сторону.

Похоже, это – тот самый случай, когда «отряд не заметил потери бойца». Собственно, бойцом он стать так и не успел. Вряд ли стоит винить в этом его самого. Скорей всего, «недоглядели» те, кто формировал и отправлял эту группу добровольцев. Не отличили случайного человека от потенциальных бойцов, способных рисковать и жертвовать. Пустяк? А если «случайный» человек в отряде «доживет» до участия в бою, в серьёзной операции? Тогда недосмотр вербовщиков запросто может стоить чьей-то жизни.

* * *

Оказывается, сербы уже начинают чувствовать разницу между русскими и казаками. Пожилая женщина, успевшая потерять на этой войне двух сыновей и ныне работающая на кухне нашей базы, в незатейливой беседе заключила: «Русы – это хорошо, это братья, казаки – не хорошо». Встретив наши недоуменные взгляды, пояснила: «Казаки – ракия – много-много (здесь она многозначительно хлопнула себя по кадыку тыльной стороной ладони), стреляют много-много».

Выводы пожилой сербки мы оставили на её совести.

Кстати, пропажу оружия и новых комплектов камуфлированной формы сербы связывают именно с казаками, воевавшими здесь за месяц до нас.

* * *

Пусть сытенькие профессора и картавые мальчуганы до посинения талдычат с телеэкранов про общечеловеческие ценности. Мы знаем, что человек запросто может оказаться в условиях, когда главными ценностями для него будут сухие шерстяные носки и кружка горячего чая. И не потому, что человек – скот, а потому, что таковы условия.

* * *

Сербские командиры-кураторы, от кого мы получаем приказы и распоряжения, часто меняются. Иногда мы даже не успеваем узнать их имена, запомнить их лица. Кажется, в этой тенденции грянул перелом. Уже несколько недель нами командует Бобан И.13 Типичный представитель плеяды молодых, энергичных, инициативных полевых командиров, изучавших «грамматику боя» не в аудиториях военных училищ, а в условиях реальной войны. Бобан – немногословен, несуетлив, в отличие от многих своих предшественников. Обращает внимание и запоминается, кажется, навсегда его взгляд: пронзительный, цепкий, всепроникающий.

Бобану ещё нет и тридцати, но в среде сербских ополченцев у него непререкаемый авторитет, заслуженный организацией многих операций, дерзких, умных, проведенных с минимальными потерями. Ходят слухи, будто он участвовал в акции из разряда «этнических чисток» в феврале этого года. Тогда, опять же по слухам, которые нам не доказать и не опровергнуть, в окрестностях Вышеграда был остановлен поезд, следовавший по маршруту «Белград – Бар», и из него были выведены и расстреляны около двух десятков мусульман.

На первый взгляд, акция – бесчеловечная, антигуманная. Одно «но»: у того же Бобана большую часть близких родственников мусульмане вырезали в ходе тех же самых этнических чисток. Для детей, стариков, женщин исключения не делалось. Возможно, именно их трупы и плыли по Дрине совсем незадолго до нашего прибытия сюда. Сам он только чудом избежал такой участи. Не спешу его оправдывать, не спешу разделять «его стиль и методы», но оснований, чтобы его понять, здесь более чем достаточно.

Опять же вспомнился «серборез» с успевшей затупиться «рабочей» частью. Опять же вспомнилась не мной сформулированная истина, что всякая война – это всегда только фронт, «полуфронтов» там не бывает. Заодно вспомнил и очень актуальный во время нашей последней Отечественной войны (потом стыдливо заретушированный) пламенный призыв И. Эренбурга: «Убей немца…»

В сё-таки верно: в настоящей войне ни «полуфронтов», ни полутонов не бывает. Дай Бог, живым вернуться с этой войны нашему командиру Бобану!

* * *

В военной теории никто из нас не силен. Однако и случайно схваченной из книг, кино и чужих разговоров информации достаточно, чтобы понять: мы здесь, в нынешнем своём положении, – смертники. Начни мусульмане массированное наступление на относительно значительном участке фронта, мы, сколько бы патронов ни было в нашем распоряжении, какой бы героизм ни проявляли, – приговорены. Наступающие, если не сметут, то просто обойдут нас, заключат в кольцо, возьмут измором. А ещё существует авиация с дьявольской методикой коврового бомбометания, тяжелая артиллерия и крупнокалиберные минометы, запросто способные превращать «приговоренный» участок в территорию «выжженной земли». Против всего этого наш пулеметно-автоматный потенциал, даже умноженный всеми нашими доблестями, просто бессилен.

По законам войны, в случае масштабного наступления, мы – обречены. В принципе, это обычная судьба защитников «первой линии». Днем раньше, неделей позднее, без разницы – от пули, осколка, жажды, – исход известен.

Разумеется, вслух об этом говорить нельзя, ибо разговоры на подобные темы и есть пропаганда панических и упаднических настроений, за которую по законам военного времени полагается известно что. Говорить-то нельзя, но куда деваться от мыслей на эту тему?

Обнадеживает другое – сценарий дальнейших событий в этой войне неизвестен никому. Запросто может случиться так, что никакого масштабного наступления с «той стороны» (равно как, к великому сожалению, и «с этой») так никогда и не грянет. Значит, будем на собственном опыте, на собственной шкуре изучать все «прелести» позиционной войны.

А если всё-таки – массированное наступление по всему фронту? Да ещё при поддержке артиллерии и авиации? Только и остается вспомнить расхожую народную мудрость про ту самую смерть, что «на миру красна». А может быть и ничего не надо вспоминать. Достаточно не забывать, что ехали мы сюда по собственному желанию и отчетливо представляли все возможные варианты личной судьбы в этой обстановке.

* * *

Тема «принадлежности к первому эшелону» и «последствий нахождения на передовой» не выходит из головы. Понятно, начни мусульмане наступать на этом участке фронта, нам не поздоровится. Точнее, мы обречены. Не более привлекательные откроются для нас перспективы, если… начнут наступать сербы. Без всякого сомнения, если такой приказ грянет – авангардом атакующих будут, конечно, русские добровольцы. Судьба наступающих в самых первых рядах известна даже неискушенным в ратном деле людям: встреченная огнем обороняющихся, большая часть их …всегда погибает. Велика ли разница: погибнуть в обороне, спасая братьев-сербов, или в наступлении, прикрывая тех же самых братьев от тех же самых мусульманских пуль?

Опасная тема. Неудобная тема. Для добровольцев, приехавших по зову сердца помочь братскому славянскому народу противостоять коварному Мировому порядку, её просто не должно быть. Однако она существует. Больше того, назойливо вертится в сознании, затирая и подминая все темы прочие. Значит, надо «включать внутреннюю цензуру» и волевым усилием заставить себя не думать на эту тему. Хотя бы потому, что от всех этих умствований попахивает рядовой трусостью. Разве стоило ехать за тысячи километров, чтобы убедиться в собственном несовершенстве? Непростительная роскошь!

А во время серьёзной настоящей войны за подобные высказанные вслух «пораженческие настроения» могли бы и к стенке поставить! И были бы правы! Потому что такие мысли откровенно мешают достижению главной цели любой войны – Победе! Значит, про особенности ведения боевых действий в «первом эшелоне» – забыть!

* * *

Караул, заготовка дров, завтрак, обед, ужин – бедноват ассортимент наших занятий. Но выбирать не из чего. В разговорах у костра с напарниками по караулу вспоминаем родных, гражданскую жизнь. Для некоторых эти темы достаточно болезненны. Кого-то бросила и прокляла жена, кто-то попал в переплет, из которого надо было как можно скорее уносить ноги. Московский казачок Ленька К. наехал за рулем своего «жигуленка» на какого-то именитого иностранца. Белорус Валерка Г. запутался в долгах. Кое за кем тянется и самая обыкновенная уголовщина. Что ж, в наших палатках места хватит всем.

* * *

Ура! Сегодня звонил в Москву. Дозвонился. Все живы-здоровы. Отлегло от сердца. Слава цивилизации! Слышимость такая, будто от дома нахожусь в сотне метров.

Этого дня мы ждали больше месяца. Раньше ребята звонили в Россию, на Украину, в Белоруссию и прочие регионы из Вышеграда. Сейчас такой возможности нет. То ли сербы отказали. То ли связь не в порядке. Поэтому пришлось ехать километров за шестьдесят от базы-казармы в небольшой городишко Р. На это ушел полностью день, отведенный для отдыха (пока поймали попутку, пока нашли в городке здание узла связи, пока выяснили коды нужных городов и т. д. и т. п.). Д о глубины души растрогали женщины – работницы узла связи. Узнав, что мы русские добровольцы, они немедленно побросали все дела, кинулись искать коды российских и украинских городов, приготовили кофе. Из путаного разговора на диковинном русско-сербско-английско-немецко-украинском диалекте выяснилось, что городок в статусе прифронтового находится уже не один год. И не осталось здесь ни одной сербской семьи, где бы женщины не носили траурных платков, где бы не оплакивали павших в бою, замученных в концлагере, просто сгинувших в никуда в кровавой смуте.

* * *

Буквально в нескольких десятках шагов от нашей позиции на горе Заглавок, где мы чаще всего в последнее время несем караульную службу, есть места, откуда в ясный день виден Вышеград.

Россыпь черепичных крыш, белые кубики каких-то зданий, ползущие букашки редких автомашин. Всё это на дне гигантской чаши, стенки которой образуют поросшие елями склоны гор. Красиво!

Красиво-то – красиво…

Только нам не до ландшафтно-панорамных красот.

Наша высота – главенствующая на подступах к Вышеграду.

Наша смена – единственное подразделение, обороняющее эти подступы.

Выходит, мы – главные и единственные защитники целого города. Это очень ответственно: обеспечить покой, свободу, жизнь целого города. Между прочим, в каждый караул заступает от восьми до двенадцати русских добровольцев. Совсем не густо для защиты целого города.

Да ещё такого красивого!

* * *

Человек, прошедший через кровь – человек совершенно иной формации. Он не лучше, не хуже других, крови не видевших, крови не проливавших. Но он – совсем другой. Из другого измерения.

В последнее время среди русских становится всё больше прошедших через кровь. Приднестровье, Абхазия, Сербия – главные адреса «фабрик взросления», «фабрик прозрения». Людей, побывавших там, – уже многие тысячи. Для нации это отрадный факт. Людям, прошедшим «горячие точки», уготована великая миссия. В их руках судьба нации и Отечества. Эти руки должны быть очень крепкими.

Правда, возможно, и скорее всего так и будет, что высшая власть в лице антирусски ориентированных политиков сделает всё возможное, чтобы людей, прошедших через фронты национального мужания, изолировать и скомпрометировать. Спецслужбы, правоохранительные органы, чиновники на местах получат указивку – «глаз да глаз» за добровольцами и… начнется: кого за мельчайший проступок на «зону», кого спровоцировать, чтобы потом был повод – вот, он наёмник в прошлом, а ныне преступник, не доверяйте ему, бойтесь его, гоните его…

* * *

Участвовал в коротком, буквально часа на два, рейде в окрестностях положая. Едва ли не в сотне метров от нашей позиции наткнулся на аккуратно сложенные ветки и доски, на свежий, не успевший раскиснуть в подтаявшем снегу, окурок, недавно опорожненную жестянку от куриного паштета. Сопровождавший нас серб уверен, что это – лежка мусульман. Значит, здесь был разведчик или снайпер. Был совсем недавно. Об этом напоминает и консервная банка, остатки содержимого с которой ещё не успели склевать птицы. Возможно, именно мы и вспугнули того, кто только что был здесь. Скорее всего, мы вспугнули всё-таки снайпера, прибывшего сюда за своим кровавым оброком.

По очереди занимали вражеский лежак и рассматривали через прицел снайперки наши собственные позиции. Оптика позволяла видеть в деталях не только наше расположение, но и, кажется, даже выражение лиц тех, кто там остался. Если бы лежавший здесь снайпер имел желание или получил приказ открыть огонь, зарубок на его прикладе непременно бы прибавилось. Мишенью для него мог бы послужить любой из нас.

Вот оно очередное напоминание о том, что здесь наши маршруты и маршруты старухи в саване и с косой переплетены и составляют единый дьявольский орнамент.

Подобный вывод оптимизма на ближайшее будущее не прибавляет. Впрочем, разве время смаковать подобные эмоции? Самый рациональный вывод из увиденного: чаще организовывать подобные выходы в территорию, прилегающую к нашему положаю. Ради нашей же безопасности.

* * *

Самые разные мысли лезут в голову во время караула, во время хождений по горам, во время привалов и перекуров. От воспоминаний на мелочно-бытовые темы до масштабных философско-политических обобщений.

Часто пытаюсь определить для себя и своих боевых товарищей место в нынешнем социально-геополитическом раскладе. Звучит нескромно, попахивает ничем не прикрытой гордыней, но… Мы – патриоты, мы – пассионарии. Используя термин из советского лексикона, мы – люди с активной жизненной позицией.

Кажется, это – факт неоспоримый, не вызывающий сомнения не только у наших друзей, но и у наших врагов.

Вот только почему реализовывать свой недюжинный потенциал мы рванули «за три моря»? Неужели нельзя дать волю своим чувствам и своей энергии в России, в пределах своего Отечества? Тем более, что обстановка на Родине такова, что, кажется, именно там должны быть востребованы наша энергия, наша отвага, наша жертвенность. Неужели бескрайние просторы России оказались нам тесны для реализации нашего потенциала? Или не так уж и нужны мы своему Отечеству, если оказались здесь, «за тридевять земель»? Понятно, сербы – братья. Ясно, их беды – наши беды. Только что может быть важнее проблем Родины? Разве все места в окопах (в переносном и самом прямом смысле этого слова) на её территории заняты? Или наше присутствие здесь кому-то откровенно нежелательно? Или судьба у России такая трудная, что даже её сыновья не могут сейчас ей помочь?

Вопросы… Вопросы… Думаю, ни нынешние политологи и социологи, ни будущие их коллеги так и не смогут дать на них исчерпывающих ответов.

* * *

Вот уже сутки назойливо крутится в мозгу строчка В. Высоцкого: «Мне этот бой не забыть нипочем, / Смертью пропитан воздух…»

Даже те, кто воюет на этой земле уже четыре-пять месяцев, в подобный переплет не попадали. Бой шел шесть часов. Мусульмане наступали с трех сторон. При поддержке минометов и пушек. У нас трое убитых. Трое раненых. Та жизнь, которой мы жили до этого, с учетом всех перестрелок, рейдов, разведок и т. п. – шутливое недоразумение по сравнению с тем, что обрушилось на нас за эти шесть часов. Каждый, переживший их, имеет полное право ежегодно отмечать день 12 апреля как день своего второго рождения.

* * *

Набирает обороты резонанс малосимпатичной истории с определением состава караула в злополучную ночь на 12 апреля на высоту Заглавок. Верно, в ту ночь на позиции, согласно вроде бы как оговоренному ранее графику, должна была быть не только наша «мужицкая» смена, но и смена чисто «казачья» («станица», как по-прежнему горделиво величают они сами себя). Верно, казаки сорвались с позиции в казарму «качать права» сербским командирам по поводу пусть пустячных, вовремя не выданных денег. Верно, мы, оставшиеся на положае, против отъезда казаков не возражали. Впрочем, разве могли что-то изменить наши возражения? Вопрос такой же риторический, как и вопрос о том, кто же мог знать, что случится чуть позднее на том самом положае? Вот и появилась в отряде благодатная почва для слухов: не уехали бы тогда казаки «воевать за свои гроши» – бой не был бы таким кровопролитным, меньше было бы жертв и т. д.

Конфликт пока тлеет, но кто знает, чем всё обернется, когда «возвращение к теме» совпадет с очередной пьянкой? Самое время вспомнить, что каждый из нас «при стволе» с заряженными магазинами круглые сутки. Оружейных комнат с железными дверями и замками в этих условиях быть просто не может.

* * *

Восстановить в строгой последовательности все подробности этого дня невозможно. Мысли перескакивают с детали на деталь, но все детали представляются несущественными. Внутри пусто. Ни страха. Ни горечи. Ничего. Только жуткая гулкая пустота. Наверное, это и есть то, что называют отрывистым словом «шок».

Таково ощущение внутреннее, а снаружи… Болят мышцы груди. Это после того, как волок на пару с казаком Сашкой П. положенного на одеяло убитого Костю Б. Правду говорят, будто покойники становятся тяжелее. Его убило ровно на двадцатой минуте боя. Осколком. В голову. Не спасла чудом раздобытая Костей каска. Не спасли иконки, что бережно хранил он в нагрудном кармане. Осколок залетел под каску, снес верхнюю часть лба. Каска полна мозга и темной загустевшей крови. Этой же кровью перепачкан и новенький китель Кости. Всё это случилось с парнем в неполный двадцать один год. В Югославии он не пробыл и недели.

Двумя днями раньше мы ездили вместе в маленький городок Р. Звонить в Россию. Костя звонил матери и своей девушке. С матерью говорил не больше двадцати секунд – отрывисто сообщил стандартное «жив-здоров», потом, переменившись лицом, буркнул: «Всё, до свидания» – и положил трубку. Нам пожаловался: «Вот, опять причитать начала». Кто знал, что мать и сын разговаривали тогда в последний раз?

В разговоре на обратной дороге выяснилось, что, уезжая в Югославию, Костя не сказал домашним об истинных целях поездки. Наврал, будто едет что-то строить, восстанавливать дома́,короче, «гуманитарный стройотряд» и т. д. Берег сердце и нервы родителей, которые уже были к тому времени в разводе^14.

* * *

Двое других, погибших вчера – Володька-Перископ и Димка-Мент. Тот самый Перископ, под началом которого бороздили мы не так давно склоны боснийских гор. Прости, Володька, за все недобрые слова в твой адрес. Прости за все хлопоты и волнения, что причинили мы, твои подчиненные, тебе – командиру – за время этого рейда. Кто же знал, что всё так случится!

В Питере у Перископа осталось двое детей. Каким запомнили они своего отца? Знали, куда и чего ради отправляется он? Судьба… Когда-то Володька удивлял всех чудным пятнистым американским бронежилетом. Легким, прочным, элегантным. Каким образом попал он к Перископу, нам было неведомо. Скорее всего, Володька выменял его у кого-то из сербов-каптёров.

Предмет нашей зависти не спас Перископа. Первая и единственная пуля стала для Володьки последней, смертельной. Она угодила в шею. В аккурат на сантиметр выше кромки воротничка-стойки бронежилета.

Другой погибший – Димка-Мент – тоже из Питера. Совсем ещё пацан. О нём известно немного. Выпускник какого-то эмвэдэвского училища. В органах проработал совсем немного. То ли попал под злосчастное сокращение штатов. То ли оказался неугоден постперестроечным начальникам-жуликам. Семьей, кажется, обзавестись не успел.

Димка и Володька прибыли в Югославию недели на две раньше, чем мы. «От службы не отлынивали, на службу не напрашивались». Помню, как Перископ искренне и горячо молился перед тем, как повести нас на операцию. Помню, как безропотно, с полуулыбкой таскал Димка по горным склонам свой пулемет.

Похоже, в последнее время Володька и Димка не поделили что-то с Мишкой Б. и прочими нашими, близкими к рангу полевых командиров. В итоге свою вахту на положае они несли не вместе с нами, а значительно правее, по соседству с оборудованным сербами пулеметным гнездом. Местом ночлега и базирования им служил деревянный, руб ленный из мощных бревен бункер. Несколько дней тому назад, возвращаясь из разведки, мы заходили туда. Посидели на добротных нарах, похлопали по могучим стенам. Бункер по сравнению с нашими утлыми хижинами представлялся уютной и надежной крепостью. Кто-то даже позавидовал вслух:

– Хорошо устроились. Нам бы так…

Кто знал, что этот вызывающий нашу зависть бункер станет для Димы и Володи последним пристанищем. Ночью мусульмане подобрались метров на тридцать к его стенам. Около семи утра они открыли огонь. Пуля застигла Перископа прямо в бункере. Димка успел выскочить, но укрыться за стволами деревьев не смог. Слишком тонки были стволы, и слишком близко оказались мусульмане. Фактически Димку расстреляли в упор. Серб, видевший это, рассказал, что сначала Димка, обнимая ствол дерева, опустился на колени, потом уронил голову на руки. Мусульмане продолжали вгонять в него пули даже тогда, когда было ясно, что он мертв. То ли со страха. То ли в хищном азарте боя.

Был в том бункере и ещё один наш – Пашка Т. Спокойный, плотного сложения питерский парень. Из боя он вышел живым, но легко раненным. В спину. Пуля угодила в спину не потому, что он уходил из боя, и не потому, что мусульмане умудрились зайти в тыл. Когда начался бой, Пашка успел выскочить из бункера. Разумеется, не с пустыми руками, а с пулеметом и несколькими патронными коробками. Отстреливался сначала лежа, потом поднявшись в полный рост. Ручной пулемет использовал как автомат. Поливал слева направо и справа налево. При стрельбе корпус разворачивал едва ли не на 180 градусов. В момент одного из подобных поворотов мусульманская пуля и ужалила Пашку в спину. Рана не опасная. Задеты только мягкие ткани.

В бою Пашка не только сдерживал натиск наступающего врага. Попутно он, мягко сказать, преподал урок мужества и самообладания нескольким оказавшимся рядом сербам. Последние, ночевавшие в том же бункере, в начале боя изрядно струхнули. Потом они освоились, но не настолько, чтобы принять участие в обороне. При первой же возможности они попытались попросту сбежать. Их намерения не остались для Пашки незамеченными. В сложившейся ситуации ему ничего не оставалось делать, кроме как направить на них ствол пулемета и потребовать совсем немного:

а) оставаться на месте;

б) включаться в бой.

Несмотря на невладение Пашкой братскими славянскими языками, сербы прекрасно поняли, что от них требуется. С позиции они уходили вместе с Пашкой. Только после того, как был получен приказ об оставлении высоты.

Уже вечером стали известны некоторые нелицеприятные подробности развития событий на том фланге, где погибли Дима и Володя. Оказывается, бункер, который они занимали, был вовсе не самым крайним форпостом на линии сербско-мусульманского фронта. Метрах в пятидесяти от этого бункера, в сторону расположения боснийцев, находился ещё один мини-положай (палатка и сложенные из камней брустверы), на котором традиционно нес службу караул, состоявший из сербов. В ночь накануне мусульманского наступления пять сербов, перед этим заступившие туда, …ушли. Ушли ночевать в более комфортные (теплые и защищенные от ветра) блиндажи вглубь сербских позиций. Бросили пост, оставили доверенный им участок передовой. Оставались бы они на месте – значит первыми встретили атакующих огнем, по крайней мере, подняли шум. В любом случае помогли, а скорее всего, спасли бы Диму и Володю.

По сути, на мини-положае имело место мини-предательство. Хотя приставка «мини» здесь неуместна. В этом понятии нет масштабов. Ни мини – ни макси. Предательство – оно и есть предательство. Однако никто из нас не слышал о каком-либо разбирательстве, тем более, хотя бы об отдаленной перспективе военного трибунала. Странная позиция сербского командования. Неужели за всем этим – система жёсткого деления на «своих» и «чужих», «чистых» и «нечистых», «достойных к сбережению» и «обреченных на роль пушечного мяса»? В головах многих добровольцев уже созрели ответы на эти вопросы. Хотелось, чтобы мы ошибались.

* * *

Дико, жутко, стыдно, но Димка и Володька Перископ остались непогребенными там, где их застала смерть, на самом краю правого фланга линии нашей обороны. Виноватых нет. Бункер, где находились ребята, стоял на отшибе, в значительном отрыве от наших палаток-блиндажей. Сюда мусульмане подобрались вплотную. Бой напоминал дуэль. Только силы по сторонам барьера были неравны. С одной стороны питерский парень Пашка Т. в полный рост с пулеметом наперевес. (Плюс пара струхнувших и не скоро опомнившихся сербов с автоматами.) С другой – едва ли не сотня наступавших с трех сторон мусульман. Когда по приказу Пашка и сербы отошли, наступавшие моментально заняли бункер. Володька и Димка остались там, где их застала смерть.

Попытки обратиться к военному начальству с предложением организовать рейд в район правого фланга нашей былой линии обороны результатов не дали. Сначала сербы просто отказались. Потом сослались на невозможность подобной вылазки ввиду грядущих сложных и ответственных стратегических операций. Немногим позднее военное начальство согласилось «дать добро» на операцию, но на очень странных условиях. Во-первых, сербские проводники пройдут с нами только половину пути (далее мы будем двигаться совершенно самостоятельно). В о-вторых, мы обязаны будем вынести с поля недавнего боя не только тела обоих товарищей, но и тела всех погибших там сербов. В-третьих, ко всему вышеперечисленному на нас возлагалась обязанность произвести разведку в местности, прилежащей к злополучному бункеру.

Поколебавшись, мы, было, уже приняли эти жесткие условия, но от сербских командиров поступило сообщение: «Ввиду сложившейся непростой стратегической ситуации помочь проводниками и транспортом не представляется возможным».

Идти вслепую, без прикрытия, без проводников, без огневой поддержки к месту недавнего боя, где наверняка оставлена засада – безумие. Логика – логикой. Трезвость – трезвостью. Всему есть причины и объяснения. Только в голове всё равно не укладывается: тела наших погибших здесь, на боснийской земле, ребят остались непогребенными, оказались в руках врагов.

* * *

Часа через два после нашего возвращения в казарму пришел сербский офицер. Виновато развел руками, молча приобнял каждого из тех, кто был на Заглавке. Потом достал из-за пазухи бутылку ракии, что-то сказал по-сербски. Никто не переводил, но каждый из нас понял, что это предложение помянуть погибших.

Удивительно, но обычно царапающая обоняние с откровенно сивушным привкусом, виноградная водка, на этот раз ни вкуса, ни запаха не имела. Конечно, напрашивается замыленный штамп, конечно, хочется сказать, что ракия пилась, как вода, только на этот раз это сравнение было неуместно. Водка оставалась водкой, другое дело – никто из нас ничего похожего на опьянение не испытал. Курящие закурили, некурящие вдохнули зависшие в воздухе горькие табачные кольца. Вроде как закусили. Голова оставалась ясной. Внутри было по-прежнему пусто. Общего разговора не складывалось. Каждый думал о своём. Уверен, что во всех этих «личных» мыслях был один единый сюжет. Какой, догадаться несложно.

Чуть позднее тема минувшего боя всё-таки возникла.

– Непонятная война, ни хрена я этих сербов не понимаю, – задумчиво протянул Серега Ф., бывший прапорщик, командир нашей смены, фактический руководитель обороны высоты Заглавок в недавнем сражении. Недостатка желающих поддержать его в этом выводе не было. В первую очередь вспомнили про оставленных на поругание врагу телах Владимира и Дмитрия. И про смерть Кости, и про нелогичный приказ оставить позицию, когда подошло подкрепление, когда, казалось, самое время было подняться в контратаку и не просто отбросить штурмовавших наши позиции мусульман, но и отбить у них ближайшее село.

Разумеется, все вопросы, возникшие в ходе этого разговора, остались риторическими. Теребить ими сербских начальников не поворачивался язык. Впрочем, каждый, наверное, понимал, что этим вопросам вечно оставаться без ответов.

* * *

Сараевское (мусульманское) телевидение в тот же вечер передало информацию о боевых действиях на высоте, где находились наши позиции. Оказывается, наступавшие мусульмане потеряли там более девяноста человек убитыми и почти столько же ранеными. Нас на высоте было пятнадцать. Троих убило в первые же минуты боя. Троих ранило. Арифметика строга. 90:9. В среднем по десять чьих-то жизней пришлось на каждого из нас. Кто были эти люди? Чем занимались до войны? Успели ли обзавестись семьями? Никому из нас это не интересно. Мы на войне. В ночь после боя мы спали крепко.

* * *

После боя все мы надеялись на положенный «одмор» – отдых. Надежды оказались очень и очень зыбкими. У нас ещё в головах не улеглось, что троих своих мы больше не увидим никогда, а в казарме появился гонец из штаба с распоряжением: ехать на положай, занять позицию. Маленькое, но существенное «но». Эта предназначенная для нас, русских, позиция находится на отшибе, в отрыве от сербских позиций. Её расположение очень напоминает расположение того бункера, где встретили свой смертный час Володька-Перископ и Дима П.

Нетрудно представить, какой была реакция наших парней на распоряжение сербского командования. «Опять нас подставляют», «снова русскими дырки затыкают», – самые парламентские восклицания по этому поводу, прозвучавшие в тот вечер в нашей казарме.

Горько и досадно ощущать себя маленькой пешечкой в чьей-то серьезной игре. Впрочем, это ощущение – «чистые эмоции». Мы приехали сюда не по комсомольским путевкам, не за орденами, не за славой. Будь мы трижды хорошие, нельзя забывать, какими принимают нас сербские полевые командиры. «Славянское братство», «исторические корни», «единая вера» – для них вещи понятные, но в данном случае далекие и неконкретные. Мы – русские добровольцы – инструмент, средство решения боевых задач. К тому же мы, увы, всё-таки чужие, приезжие, мы приехали и мы уедем. Сербы для своих командиров – свои. В одной упряжке они прошли немало и неизвестно, сколько ещё пройдут. Их надо беречь, потому что никто не знает, как будут разворачиваться события дальше. Мы же, повторяю, приехали и уедем. Разумеется, естественно, все непонятные и откровенно горячие ситуации – в первую очередь для нас.

Есть славянское братство, есть общая вера. Но жёсткая правда полевых командиров – сильнее. Наверное, так во всякой войне. Идеалы, благие порывы, чистые помыслы – одно измерение. Окопная правда – измерение другое. Куда более конкретное.

* * *

Нет смысла скрывать настоящие имена погибших. Отечество, нация, славянский мир должны знать имена своих героев. 12 апреля 1993 года рано утром в Боснии, недалеко от Вышеграда, в бою на высоте Заглавок погибли: Константин Богословский, Владимир Сафонов, Дмитрий Попов. Низкий поклон! Вечная память! Да будет им земля пухом!

Костя Богословский тоже похоронен на этом кладбище^15. Его могила рядом с могилами других троих русских, ранее здесь погибших. Ещё одна свежая могила – пуста. Опавший холмик. Казачья фуражка. Близкие и родственники увезли прах того, кто здесь был похоронен. Процедура перезахоронения, по словам «югославских ветеранов», хлопотна и валютоемка. Легко ли сегодня простому смертному найти спонсора, который отвалит две-три тысячи долларов на перевоз гроба из Боснии в Россию? А оформление документов, обивание порогов чиновных канцелярий и т. д.? Тем не менее одного из наших, погибших на югославской земле, всё-таки перевезли на Родину. Холм, после того, как гроб был извлечен, опал и почти сравнялся с землей. Крест оставлен. На нем имя, фамилия, две даты через черточку. По соседству мы вырыли могилу для Кости Богословского. Земля – вязкая, глина вперемежку с гравием и путаницей корневищ – неохотно поддавалась нашим лопатам. Будто не хотела принимать в себя ещё одного русского, сложившего голову за тех, кто издавна жил на этой земле. Копали по очереди, часто меняя лопату на топор, чтобы справиться с хитросплетением корней. Едва углубились на пару штыков – наткнулись на остатки старой сербской могилы – желтые кости вперемешку с коричневой трухой гробовых досок. Вызванный из храма отец Райко к находке отнесся спокойно. Объяснил:

– Кладбище древнее. Могилам тесно.

Посоветовал собрать кости в пакет и закопать в изголовье под новым гробом.

За организацию похорон сербам и отцу Райко особенно – сердечное спасибо. Всё, что они могли сделать в этих условиях – они сделали.

На могиле укрепили крест с фамилией и двумя датами через черточку. Спи, Константин! Слава русским героям!16

На похороны пришло много вышеградских сербов. Женщины плакали. Ни у кого не повернется язык назвать эти слезы неискренними. А из наших «расслабился» Вадим М. – сибирский казачок. В церкви при отпевании он трогал уже ничего не чувствующего Костю, тер свои глаза за стеклами очков и, шмыгая носом, повторял одно и то же:

– Как же так, Костя? Как же так…

После поминок, наскоро организованных сербами в одном из примыкающих к церкви помещений, с Вадиком случилась истерика. До интерната, где нам предстояло переночевать, его вели под руки.

Вслух Вадика никто не осуждал, но по взглядам стоявших рядом было ясно, что сегодняшнее расслабление парню простят не скоро. Единственный из нас – очкарик, к тому же не вышедший ростом, Вадик и раньше был объектом шуток и розыгрышей. Теперь ему будет вдвойне труднее.

Впрочем, уверен, что напрямую за слезы на похоронах его никто не упрекнет. Не тот случай^17.

* * *

Со стыдом и удивлением обнаружил, что о двух из трех погибших 12 апреля – Володе Сафонове и Диме Попове – не знаю почти ничего. Непростительно с точки зрения журналистского профессионализма, просто по-человечески непростительно. Больше месяца вместе топали по боснийским тропам, порою оказывались рядом на привалах, просто ночевали в одной казарме. Что мешало поговорить, поинтересоваться, как принималось решение о выезде в Югославию, кого из близких оставил каждый из них в родном Питере, наконец, чем и как жили они в мирной своей жизни? Даже в голову не приходило, что всё это время я находился рядом с будущими героями. А теперь… Герои, совершив свой подвиг, погибли. Мой профессиональный и человеческий долг написать, рассказать об этом, а писать и рассказывать почти нечего. Непростительно! Стыдно!

Впрочем, это – эмоции. На месте Володи Сафонова и Димы Попова мог оказаться любой из бойцов нашего отряда. Это же не значит, что за каждым я должен сейчас ходить по пятам с блокнотом и диктофоном, чтобы выспрашивать, выведывать, вынюхивать. Кстати, сложись чуть иначе планы сербских командиров и прочие факторы, вполне мог бы и я оказаться в том бункере в то утро рядом с Володей и Димой. Со всеми, так сказать, возможными вытекающими последствиями.

Даже не обстановка, а внутренний инстинкт, и не подсказывает, а жёстко, не давая никакого шанса на сомнение и возражение, диктует: ты здесь, прежде всего, в качестве добровольца, воина, боевой единицы нашего воюющего подразделения. Это – объективная реальность, это – главная суть нынешнего отрезка моей биографии. Это – одно. Это – очень близко, предельно конкретно. Журналист, писатель, возможный автор возможной книги – это совсем другое, отдаленное, зыбкое, четких контуров даже не имеющее. Вот с этой установкой надо мне и «дослужить» срок моей югославской службы, дошагать оставшийся отрезок моей добровольческой дистанции.

* * *

Так случилось, что в общей сложности (несмотря на все замены и перекуры) треть могилы для Кости Богословского выкопал лично. Копал на автомате, кажется, ни о чём не думая. С натугой нажимал ногой на туповатую лопату. Естественно, ругал про себя каменистую почву и хитросплетение корней неведомых растений.

Позднее пришло что-то похожее на осмысление этого занятия. Как итог осмысления появился мистический образ. Тяжелый и мрачный. Выходило, что для своего боевого товарища я копал его последний окоп.

Окоп недосягаемый и неуязвимый для врага. Окоп непокидаемый для его защитника. Окоп, призванный стать с его защитником единым целым навсегда. Вечный окоп для русского добровольца на сербском фронте, где мы помогали славянским братьям отстаивать свою Веру, свой Язык, своё место в Истории.

Кто знает, возможно, и фронт этот будет таким же вечным.

И ещё один образ, неожиданный, незваный, но общеизвестный и вполне понятный в этой обстановке, всплыл в сознании: Мать-сыра Земля.

Верно, читала в раннем детстве Косте Богословскому мать или бабушка, или ещё кто-то из близких сказки, где повторялось сочетание этих слов. Вряд ли кто задумывался тогда, что этот родившийся тысячи лет назад образ для каждого человека имеет последний окончательный очень конкретный смысл. Для Кости Богословского Мать-сыра Земля предстала в своей последней для него ипостаси в виде красноватой вязкой глины вперемешку с гравием и хитросплетением корней. Мать-сыра Земля для русского добровольца в боснийских горах.

* * *

Вспомнилось, как менялось отношение к «афганцам» в нашей стране, какие стереотипы создавались по этому поводу всемогущими средствами массовой информации. Сначала это – «воины-интернационалисты, помогающие братскому народу строить социализм», герои, «прошедшие испытание огнем Афганистана». Потом они же стали представляться стране слепыми пешками большой политики, жертвами «экспорта революции», попросту моральными уродами. За какие-то год-два – поворот на все сто восемьдесят градусов. Но при этом убитых отправляли за казенный счет на Родину, отличившихся жаловали отпусками и орденами, попавших в плен вызволяли, раненых лечили, вернувшимся домой помогали трудоустроиться, инвалидам давали пенсию. Плюс ко всему: обо всех писали в газетах, многих сажали в президиумы.

Ни один из нас ни на что подобное даже надеяться не может. Для всех нынешних государственных структур – мы вне закона. В официальной картавоязычной прессе русских добровольцев в Югославии уже поставили на одну доску с «дикими гусями», с солдатами-наёмниками. Случится что – надеяться не на кого. Отфутболят все просьбы посольство и консульство, отмолчится МИД. Некому будет хлопотать об отправке «груза двести»18 домой, никто не будет выкупать из плена.

Хуже всего вернуться отсюда домой калекой. Сволочам-чиновникам не объяснить, что такое «славянское братство». Раненый или покалеченный на сербских фронтах – в России обречен: ни пособий, ни лечения. Помню, каким мытарствам и унижениям подвергались те, кто, повоевав в Приднестровье, вернулись в Москву, Питер и т. д. В приеме в военные госпитали им, как правило, отказывали («вы же гражданские лица»). Захлопывались частенько перед ними и двери гражданских больниц и поликлиник («у вас же полевое ранение, для этого нужны особые специалисты»).

Выходит, пра́ва на ранение и увечье мы просто не имеем. Иначе превратимся в жуткую обузу для родных и близких. И, разумеется, никаких орденов, пенсий, президиумов. Благо ещё, если по возвращении не будут таскать по повесткам в «компетентные органы».

Многие из тех, кто прошел Приднестровье, эту чашу испили до дна.

* * *

Память возвращает меня в 12 апреля. Пытаюсь восстановить тот день во всех подробностях. Часто обращаюсь за помощью к тем, кто был тогда рядом со мной. С чего начинать хронометраж? С семи утра, когда раздались первые выстрелы? С разразившейся накануне ночной бури?

А может быть, с предыдущего дня?

Так сложилось, что вахту на положае мы несли тремя сменами. Одна смена – полностью из казаков. Вторая – из нас, «мужиков». Третья – смешанная из казаков пополам с «мужиками». Вечером накануне боя третья смена должна была отправиться в казарму на заслуженный отдых. С нею вместе уехали и казаки. Уехали не по причине недисциплинированности, а для переговоров с сербскими командирами по поводу задержки выплаты положенного нам скромного жалования. Наша, «мужицкая» смена против отъезда с позиции сразу двух смен не возражала. Всем уже порядком надоело наше полное безденежье. К тому же последние несколько дней на высоте было тихо, с той стороны почти не стреляли, и никто представить себе не мог, что мусульманам приспичит испытать нашу оборону боем.

Ночью разразилась буря, каких мы здесь ещё не видали. С неба сыпало снегом вперемешку с дождем. Ветер задувал огонь в очагах-кострищах. Нести караульную вахту в такую ночь – не сахар. Дважды за смену пришлось поправлять сорванную бурей палатку. Ветер пробирал насквозь. Запись завывания и грохота той бури могла бы послужить прекрасным звуковым оформлением самого «крутого» фильма ужасов. Караульное время, как обычно, делил с Серегой-Пожарником. У соседней палатки топтался Володька-Бес. За время вахты мы несколько раз сходились, перебрасывались пустячными фразами, в основном ругая погоду. Для собственного успокоения постреливали в мусульманскую сторону. Чтобы враг не думал, будто непогода усыпила нашу бдительность.

К утру буря стихла. Небо расчистилось. В это время нас, спавших после караула, и разбудила автоматно-пулеметная трескотня. Я посмотрел на часы: семь-пятнадцать. Бой затевался где-то справа, в районе высоты С. – нашей былой позиции. Валерка Г., забежавший в палатку, хлопнул по плечу: «Напад!» Что делать в этой ситуации, объяснять никому не пришлось. Суеты и страха не было. Выскочили из палатки, прихватив несколько ящиков с патронами. Залегли за каменными брустверами. Пальба к тому времени уже велась в наш адрес. Пули щелкали по брустверу, повизгивали над головой. О чём мы думали в этот момент? Вряд ли о чем-то конкретном. Прикинули секторы обстрела для каждого (от камня до обломанного дерева, от обломанного дерева до белого сарая), начали отстреливаться. Стреляли короткими очередями, а то и вовсе одиночными. Старались беречь патроны. Никто не знал, сколько продлится бой и какие ещё сюрпризы ждут нас в тот день…

Володька-Бес и Костя Богословский перебежками пробрались на холм, что поднимался в самом центре нашей позиции, установили пулемет. В суматохе забыли прихватить с собой коробки с лентами. За одной сбегал Костя. Другую притащил я. Ленты сразу пошли в дело. Бес начал прочесывать рощицу и заросли кустарника, откуда постреливали мусульмане.

Вскоре к Бесу и Косте присоединился Сережа Ф. Сережа – бывший прапорщик, какое-то время служил в Афганистане. Военное прошлое было главным аргументом для избрания Сережи командиром «мужицкой» части нашего отряда. В своём выборе мы не ошиблись. От полученной власти Сережа головы не теряет. Командует, щадя наше самолюбие, учитывая индивидуальность каждого.

* * *

С момента появления пулемета на холме в центре нашей позиции прошло минут пятнадцать. Этого времени оказалось вполне достаточно, чтобы мусульмане пристреляли это место. Сначала по холму был сконцентрирован пулеметно-автоматный огонь. Чуть позднее ударили минометы. Я уже успел обратить внимание на гнусность звука летящей мины. Вой мины, предназначаемой именно для тебя, ещё более неприятен. Несколько раз мины рвались совсем рядом с нашими брустверами. Тогда нас прижимало к земле горячей волной и осыпало землей вперемешку с каменной крошкой.

Четвертая или пятая мина легла рядом с пулеметом. Через несколько секунд после её разрыва Бес закричал: «Костяна убило». Мог бы и не кричать. Я был в десятке метров. Я услышал бы эти слова, даже если бы они были произнесены шепотом. «Что случилось?» – спрашивали мои соседи по брустверу. «Ничего. Всё нормально», – ответил я. Встретившись взглядом с Сережкой-командиром, понял, что случилось непоправимое.

Костю Богословского убило на двадцатой минуте боя. В июне ему только предстояло отметить двадцать первый год.

Вспомнилось, как считанные дни тому назад затягивался Костя ремнями, обвешивался гранатами. Гранаты не пригодились. Ремни и форму залила густая темная кровь. Два дня назад он звонил матери в Москву. Рапортовал: «Жив, здоров, у меня всё в порядке».

«В порядке» двумя днями спустя обернулось жуткой, обнажившей мозг, раной во лбу.

* * *

Следующей миной контузило Беса. Он почти полностью оглох. Теперь-то ясно, что установка пулемета на самом верху, самом заметном месте была нашей непростительной ошибкой. Вот оно – отсутствие знания «грамматики боя». Поставленный на верхушке холма пулемет мусульмане сразу засекли и, разумеется, сконцентрировали на нём огонь.

Мины продолжали падать на нашу позицию и после того, как пулемет был убран с верхушки холма. Похоже, Володька-Бес просто притягивает их. Очередная рванувшая рядом мина приподняла парня в воздух и ударила о землю. Потом его долго и мучительно рвало желтой дрянью и трясло в жестоком ознобе. Володька лежал за моей палаткой. Из-за угла видны были его неистово трясущиеся ноги в высоких шнурованных ботинках.

Володька Бес прошел Приднестровье. Семьей обзавестись не успел. В подмосковном поселке у него остались родители и сестра. Дай Бог, чтобы последствия контузии прошли для него быстро и безболезненно. В русское национальное движение он пришел по убеждению. Совсем молодым. Его боевой опыт – бесценное достояние. Этот опыт так необходим ныне нашему поднимающемуся с колен Отечеству.

* * *

На моих глазах ранило и Сашку К. Этого парня я встречал ещё в Москве, где он обивал пороги патриотических редакций, прося помощи в организации выезда в Югославию. Не помню, чтобы он интересовался суммой жалованья, сроками контракта и прочими условиями. Он просто очень хотел уехать в Югославию. Уехать, чтобы воевать на стороне сербов.

В этом бою Сашка, как и все мы, отстреливался, лежа за каменным бруствером. Когда плотность огня мусульман заметно увеличилась, пробрался к палатке, где находился серб с рацией. Попросил сообщить нашим в казарму обо всём, что здесь творится. Возвращался короткими перебежками, не забывая придерживать рукой как всегда лихо заломленный чёрный берет. До своего места за каменным бруствером он не добежал какой-то десяток метров. Мусульманская пуля ударила его в голову. Ребята перетащили Сашку в палатку, наскоро перевязали. Пуля, по-видимому, задела какой-то важный нерв; он почти перестал видеть. Когда передали приказ отходить, Сашку вели под руки. Я запомнил его белое, как лист бумаги, лицо и широко раскрытые, но ничего не видящие глаза.

* * *

Ранен и Владимир Р., бывший офицер, прошедший горно-егерскую подготовку. Он сильно оглушен разорвавшейся поблизости миной, осколки камня посекли его лицо. Похоже, у него порваны барабанные перепонки.

Знал ли Владимир, ползая по горным склонам на учебном полигоне, где пригодятся ему эти навыки?

* * *

Показательно, что Сашку К. мусульманская пуля достала сзади. В тот момент, когда он двигался в сторону своего места за каменным бруствером. Выходило, стреляли уже с тыла. Значит, на тот момент мы были окружены, или почти окружены. Тем не менее все последующие атаки неприятеля мы отбили, и с достоинством, только по приказу сербских командиров (могли бы и на контратаку подняться), отошли. Вывод несложный: или наступавшим что-то помешало реализовать до конца свои планы, или мы расстроили эти планы своим остервенелым сопротивлением. И, конечно, не обошлось здесь без Божьего Промысла, без Ангела-Хранителя, без участия Высшей Справедливости.

* * *

Очень по-разному вели себя наши парни в бою. Кто-то материл наступающих, демонстрируя знание всех тонкостей бранного искусства. Кто-то непрестанно курил. Кто-то насвистывал. Слева от меня лежали двое моих земляков – уроженцев земли тульской – Максим М. и Андрей X. Молодые, симпатичные, недавно отслужившие армию ребята. Они воюют без суеты, с достоинством, деловито, как будто занимались этим всю свою жизнь. При этом умудряются незло подтрунивать над соседями и над самими собой. За время боя я несколько раз слышал их заразительный смех. Такими земляками можно гордиться. За свой левый фланг в том бою я был абсолютно спокоен.

Всех удивил Сашка Ф. – склонный к полноте, флегматичный орловский парень. Первую половину боя он исправно поливал огнем причитавшийся ему сектор обстрела. Ближе к десяти внимание мусульман переключилось с правого нашего фланга, где как раз находился Сашка, на фланг левый. Сашкину позицию перестали обстреливать. Этой паузой он распорядился весьма своеобразно. Пристроил под голову подсумок с автоматными рожками и… заснул. Заснул в то время, как в считанных метрах слева от него вовсю трещали автоматы. Орловский двадцатипятилетний парень мерно похрапывал на камнях в боснийских горах в разгар боя! Хватит ли фантазии, представить на месте орловского Сашки «доблестного» янки, математически-умного немца, засушенно-вышколенного англичанина?

Меня же к середине боя разобрал жуткий аппетит. Пришлось ползком пробраться в палатку, соорудить нечто вроде бутерброда из пайкового копченого сала и хлеба. Подняв, между делом, голову, увидел: стены палатки зияют доброй дюжиной дыр – отметин мусульманских пуль^19.

* * *

Моим самым близким соседом «по брустверу» в том бою был Серега-Пожарник. Сначала он, вжавшись в мшистые камни, молча обстреливал, ориентируясь на вспышки выстрелов и мелькающие силуэты, отведенный ему участок неприятельской стороны. Израсходовав пару рожков, оторвался от приклада, повернул ко мне удивленное лицо с по-детски округлившимися глазами. Тихо пояснил: «Ни хрена не вижу… Всё, что дальше мушки – плывет… Какие-то лохмотья серые…»

В этом признании не было страха, скорее какая-то удивленная виноватость, но и она моментально сменилась вполне конструктивным: «Давай, пока у меня эта ерунда не пройдет, я тебе рожки набивать буду…»

Предложение оказалось актуальным. Готовые, заряженные заранее, магазины к автомату у меня к тому времени уже заканчивались, а отвлекаться на их снаряжение значило оставить без внимания свой сектор обстрела. Понятно, теперь к своему «подшефному» участку мусульманской стороны пришлось прибавить ещё и территорию, которую до недавнего момента обстреливал Серега.

А ещё минут через пятнадцать мой сосед по брустверу поразил меня откровением, смысл которого я буду переваривать, похоже, ещё очень долго. Ни с того, ни с сего, оторвавшись от своего монотонного занятия, он выдал: «Ты знаешь, мне сейчас кажется, что у нас с тобой сегодня всё нормально будет, не ранит, не убьет… И, вообще, мы долго жить будем…»

«Правильные у тебя, Серега, ощущения…», – только и оставалось мне ободрить своего предельно откровенного соседа^20.

* * *

После часа дня подошло подкрепление – все наши, кто находился в это время в казарме. Похоже, до последнего момента никто из них не представлял, что здесь творится. Наверное, с таким трудом переданный по рации сигнал был оценен то ли как шутка, то ли как следствие излишней драматизации ситуации. Введение в бой для них началось ещё на полпути, когда мусульмане обстреляли грузовик. У машины пробиты скаты, чудом остался невредим водитель-серб. Кабина прошита пулями в нескольких местах.

Вряд ли кто из приехавших готов был увидеть то, что открылось им на нашей позиции. Громадные ветки деревьев, срезанные осколками мин, масса воронок, изрешеченные пулями палатки, наконец, перенесенный за палатку, испачканный густой темной кровью бездыханный Костя Богословский.

Поразил питерский доброволец Сашка К., в гражданской профессии школьный учитель. Не обращая внимания на посвистывающие над головой пули, он снял каску (вторая после Кости Богословского каска в нашем отряде), опустился на колени, достал из-за пазухи тоненькую ветхую книжечку, начал читать молитву.

Обратил внимание, как изменились лица казаков. Раньше они несли на себе печать бравады, превосходства, надменного самодовольства. Теперь всё это как рукой снято. Я увидел хорошие русские лица. Чуть растерянные, немного удивленные…

* * *

Символично, что на протяжении всего времени боя за высоту Заглавок над этой высотой реял… российский имперский чёрно-желто-белый флаг.

Похоже, это полотнище уже застолбило своё место в вечности как будущий экспонат музея новейшей российской державной истории.

Стяг привез в Югославию Володька Бес. Тот самый одинцовский парень, успевший в свои двадцать с небольшим не только отслужить срочную службу, но и хлебнуть Приднестровья. Знаю, что этот флаг он купил на собственные деньги на одном из патриотических митингов в столице.

Чем руководствовался этот парень, когда брал его, отправляясь в Югославию? Вряд ли исходил он здесь из каких-либо стратегических и конспирологических расчетов. Тем более не мог представлять сценария событий, в которые предстоит окунуться. Скорее всего, подчинился какому-то внутреннему разумению, а, точнее, здоровому имперскому и национальному инстинкту, который присутствует в сознании каждого «правильного» русского человека, независимо от воспитания, происхождения и профессии. В обычное время этот инстинкт дремлет, а то и откровенно дрыхнет, и только в момент исторической актуальности, в «час икс» звучно заявляет о себе. Для Володьки Беса и его флага «час икс» грянул 12 апреля 1993 года на высоте Заглавок.

Между прочим, флаг этот он хранил не в своём рюкзаке, а во внутреннем кармане куртки, служившей ему доспехами всё время югославской «командировки», фактически на груди. С этим флагом ходил в разведку, стоял в караулах, ел и спал.

Во время всем нам памятного восьмидневного горного рейда Володька этот флаг потерял. Пропажи хватился ближе к вечеру. Не испугался, не поленился по следам один вернуться, отвергнув, кстати, наши предложения о помощи, к месту последнего привала и отыскал флаг в подтаявшем под горным солнцем снегу.

За пару дней перед сражением на Заглавке флаг укрепили на самодельном флагштоке на дереве в центре нашей позиции. Представляю, какие комментарии были по этому поводу у мусульман и их зарубежных инструкторов (чаще всего это турецкие военспецы), наблюдавших за высотой через свои бинокли.

Покидая, согласно приказу сербского командования, позицию на Заглавке, флаг мы сняли. Как и полагается боевому знамени, всё его полотнище было в дырах от пуль и осколков^21.

* * *

Досадно, что высоту, которую мы отстаивали в неравном бою шесть часов, пришлось оставить. Таков приказ сербского командования. Досадно, потому что боеприпасов у нас ещё оставалось достаточно, да и помощь подошла немалая – почти три десятка наших.

Но приказ есть приказ. Обсуждать его не положено. Уходили с высоты организованно, с достоинством. Патроны, которые не смогли взять с собой, сложили в костер. В первую очередь вынесли завернутое в одеяло тело Кости Богословского, вывели под руки Беса и Сашку К. Высота Заглавок, наша былая позиция, провожала нас трескучим салютом рвавшихся в костре патронов.

* * *

До казармы добирались раза в три дольше обычного. Грузовик с пробитыми скатами и поврежденным мотором тянул еле-еле. Сербы рассказали о недавних попытках мусульман перерезать дорогу, предупредили о возможном нападении на машину. Тент с кузова грузовика пришлось снять, иначе было бы неудобно отстреливаться. Ехали, держа наготове автоматы со снятыми предохранителями. Молча. Посередине кузова на одеялах лежал Костя Богословский. Его лицо очень повзрослело после смерти. Рядом со мной ерзал на скамейке ставропольский казак Володька-Кишечник. Ещё в начале дороги, встретившись со мной взглядом, он прошептал:

– Не могу… Крыша едет… Кажется, сейчас начнут стрелять… То ли из-за того камня. Видишь, там… То ли из-за тех деревьев… Ничего не могу сделать. Кажется, начнут стрелять, и меня завалят. Не могу…

И это говорил Кишечник. Тот самый, от скабрезной похвальбы которого мы все уже порядком устали. Позировать в папахе, в ремнях, с оружием перед объективом заезжих телевизионщиков – это одно. Почувствовать собственным позвоночником ледяное дыхание смерти – совсем другое. Но вины ставропольского казака здесь нет. Это только в толстых книгах пишут, как человек распоряжается своими нервами. В жизни всё куда сложнее.

– Соберись, – так же шепотом сказал я Володьке и ощутимо ткнул его кулаком в бок.

Кажется, он понял меня правильно.

* * *

Только сейчас ясно: лишь по чистой случайности – на обратном пути мы не попали в засаду. Более того, по дороге нас даже не обстреляли^22.

Выехавшие на полчаса раньше санитарные машины, в которые были загружены Володька Бес, Сашка К. и десяток сербов, раненых на расположенных неподалеку позициях, были попросту расстреляны мусульманами. Почти половина сербов, находящихся в «санитарках», были убиты. Володьке и Саше просто повезло живыми доехать до госпиталя.

Удивительно, но эмблема Красного Креста на бортах машин стрелявших нисколько не смутили. Говорят, что подобные вещи случались и раньше. Неужели это – обычная реакция местных мусульман на крест? Даже если этот крест красного цвета и помещен в белый круг?

Именно в момент обстрела сознание вернулось к Володьке Бесу. Его реакция на происходящее была своеобразной. Он вытащил четыре «лимонки», что были у него в карманах, положил их рядом, одну зажал в руке, готовый в любой момент другой рукой рвануть кольцо.

Серб, встретивший машину в госпитале, рассказывал потом, каких усилий стоило ему убедить «маленького руса» разжать кулак и отдать «ручну бомбу». При этом глаза Володьки были полузакрыты и язык шевелился еле-еле. Похоже, он был всерьёз настроен подорвать себя и предпочесть смерть мусульманскому плену. Как тут не вспомнить ранее изрядно затертый, а ныне незаслуженно забытый лозунг: «Русские не сдаются!»

* * *

Перед загрузкой в камион (так по-сербски называется грузовик) подошел к землякам-тулякам Максиму М. и Андрею Х. Кажется, это был тот самый случай, когда молчание является единственно верной и самой искренней формой человеческого общения. Разумеется, для людей очень близких, объединенных чем-то большим и серьёзным.

Не мог не обратить внимания, как после боя просветлели лица у ребят, как изменилось выражение их глаз. Помпезно звучит, но на лицах моих земляков в этот момент лежала печать подвига. Это были лица героев, подсвеченные изнутри высокой отвагой и готовностью к самопожертвованию. Хотя не уверен, смог ли бы самый современный фотоаппарат точно отразить это их состояние.

Неожиданно Максим спросил:

– А ты знаешь, кто нам сегодня помог?

При слове «нам» он сделал движение головой, будто очертил круг, в который вошли Андрей, я и он сам.

Мне оставалось только пожать плечами.

Чуть выждав, будто проговаривая про себя всё, что нужно сказать вслух, Максим пояснил:

– Нас Матронушка сберегла… Как земляков… Как тех, кто за правое дело, за веру православную…

Я как-то опешил от услышанного.

Про Матронушку слышал. Знаю, что это – русская святая, блаженная старица, уроженка тульской земли. Знаю, что, слепая от рождения, она обладала уникальным духовным зрением, даром прозорливости, помогала даже после смерти многим людям в разрешении больших и малых бед.

Слышал… Знал… Только сам ни разу к ней за помощью не обращался. На её могиле на московском Донском кладбище был единственный раз, случайно и не в качестве паломника, а скорее как праздный ротозей.

Если верить Максиму, теперь Матронушка сама напомнила о себе. Вернусь домой, непременно узнаю как можно больше о знаменитой блаженной старице. Наверняка и книги какие-то ей посвященные уже изданы, и племянник мой, человек глубоко верующий, к тому же всерьез интересующийся историей, обязательно что-то сможет рассказать по этой теме.

Всё сделаю… Хотя стыдно, что в свои тридцать с немалым хвостиком лет я почти ничего не знаю о великой русской святой, своей землячке. Я со своими двумя «верхними» образованиями не знаю, а мой однополчанин, с грехом окончивший десятилетку, о ней знает, её почитает.

Вернусь, – во что бы то ни стало, займусь православным самообразованием.

* * *

Всё-таки современная война, облик и характер которой определились за последнюю сотню лет, это особенная война. Совсем не та, «с которой имели дело» люди двести, пятьсот, тысячу лет назад. Иногда кажется, будто в той войне люди имели куда больше возможности для самовыражения, для демонстрации своих физических и моральных качеств.

Такие мысли назойливо вертятся в голове, когда вжимаешься в землю, которая ходит ходуном от ближайших разрывов снарядов. Единственный осколок от такого снаряда может запросто отнять у тебя жизнь. А это значит, что всякие там мужество, героизм, решительность, не говоря уже о навыках единоборств и элементарной физической силе, так и останутся нереализованными. Никогда не реализованными. Навсегда не реализованными.

Между прочим, артиллерия – далеко не единственное и не самое масштабное средство ведения современной войны. Возможности уничтожения людей на расстоянии в громадных количествах совершенствуются с каждым годом. Соответственно, места для фехтования, штыкового боя и прочих проявлений молодецкой удали остается всё меньше, точнее, совсем почти, не остается.

Захочется человеку «погеройствовать» – «рванет» он на ближайшую войну, попадет почти на передовую и будет ждать, концентрируясь, терзаясь и мучаясь, «своего боя», когда он раскроется и проявится. А вместо боя… прилетит снаряд, упадет бомба, шлепнется мина. И всё…

Пакостные мысли. Надо бы их гнать подальше. Или вспоминать в утешение, что для добровольца главное концентрированное выражение мужества – это сам факт принятия решения «ехать на войну». Слабое, впрочем, утешение.

* * *

Первым, кто встретил нас на лесной базе, был Андрей-Малыш. Он уже всё знал. И про внезапное наступление мусульман. И про гибель ребят. Последнее известие потрясло его. С Володей Сафоновым и Дмитрием Поповым Малыш был очень близок. Вместе в Питере они искали «югославский» канал, вместе ехали, вместе ели, спали, мерили километры горных боснийских троп. В том рубленом бункере, где смерть настигла Дмитрия и Володю, и Малыш должен был быть, и только чудом не оказался. Накануне, буквально за несколько часов до выезда на вахту на положай, у него окончательно развалились (вот оно, качество снабжения обмундированием русских добровольцев) ботинки. Попытки обратиться к Славко-каптёру результата не дали. Как обычно, тот таращил глаза и разводил руками: «Нема», «сутра».

Просить у кого-то ботинки напрокат было бесполезно. У Андрея, несмотря на юношеские восемнадцать лет, сорок пятый размер ноги. Таких ног в отряде всего несколько.

– Чего уж там, оставайся, – посоветовали ему. Он и остался. Остался… в живых.

Теперешнему его состоянию не позавидовать. Малыш чувствует за собой вину за гибель Володьки и Димы.

– Если бы я был с ними, всё бы было по-другому, лучше бы меня, чем их, – бессвязно повторяет он и размазывает слезы по щекам, к которым бритва ещё ни разу всерьёз не прикасалась.

Мы, как могли, утешали Андрея. Он ни в чём не виноват. Просто Ангел-Хранитель простер накануне над ним свои крылья. Судьба…

* * *

Сербы пересказали нам содержание новостей, переданных по сараевскому (мусульманскому) телевидению. Оказывается, среди тех, кто наступал на нас 12 апреля, был один наш соотечественник – с какой-то очень типично русской (не запомнили, к сожалению) фамилией. Какими ветрами и на каких условиях занесло его в армию мусульманской Боснии – нам неведомо. Русский стрелял в русских! За тысячи километров от границ Отечества. Сараевские политики моментально уловили всю политическую значимость подобного факта. Русского, наступающего на высоту Заглавок в составе мусульманского отряда, моментально (едва ли не в тот же день) показали по телевидению! И не просто так. А в момент вручения ему какой-то награды боснийским командиром. Что ж, дураки и сволочь – главные орудия политиков. Но не дай Бог этому пареньку попасть в наши руки.

В той же передаче крупным планом были показаны тела Володи Сафонова и Димы Попова. При них обнаружены документы, записные книжки, и что-то ещё, что с головой выдает в них русских. Разумеется, официальное Сараево брызжет по этому поводу слюной. И пытается извлечь политический навар из сопоставления фактов присутствия русских по обе стороны фронта. Нам по большому счёту на всё это плевать. Беспокоит только одно – тела наших оказались в руках врагов, на вражеской территории. Видит Бог, нашей вины в этом нет.

* * *

Опять потянуло на сравнение войны подлинной, в которой мы нынче бултыхаемся, с войной заочной, которую мы представляли по фильмам и книгам. Кажется, хорошо было поставлено военно-патриотическое воспитание в советское время, когда формировались наши характеры, наши ценности. Кажется, столько правильных книг о войне прочитано, столько честных фильмов про войну просмотрено. И всё равно война та, – «книжно-киношная», и война эта, – реальная, частью которой ты сейчас сам являешься – не просто «две большие разницы», а два космоса, две взаимоисключающие системы. В сё-таки была, видно, изрядная червоточинка в казавшейся когда-то фундаментальной и незыблемой системе советского военно-патриотического воспитания; видно, далеко оно было от совершенства, если эти две войны так не похожи, если столько нового и неожиданного открываем мы для себя каждый день. Возможно, здесь-то и спрятана одна, пусть не главная, из причин крушения исполина, который назывался Советским Союзом.

* * *

Описывая своё состояние во время боя на Заглавке, я с удивлением отметил, что страха не было. Не врал, не преувеличивал. Страха действительно не было. Тогда не было. Страх пришел позднее. Липкий, парализующий, гадкий.

А ещё навалилось какое-то оцепенение, когда не хотелось ничего делать, ни о чём думать, когда казалось, будто из сознания напрочь исключены такие потребности, как «есть» и «спать». Не выходила из головы одна-единственная картинка: Костя Богословский в новеньком, перетянутом ремнями кителе, и громадное пятно, точнее, ошметок успевшей затвердеть и потемнеть крови на этом кителе. И такая же новенькая каска, чуть сдвинутая на лоб, прикрывающая жуткую, открывающую мозг рану от осколка.

Кто высчитывал формулу, определявшую траекторию полета этого осколка? Мог ли предполагать горняк, добывавший руду, что в итоге именно из неё будет изготовлен металл, фрагмент которого принесет смерть юному русскому добровольцу в далеких боснийских горах? Эти вопросы дыбились и барахтались в сознании, но они жили своей беспокойной жизнью где-то на заднем плане, по сути, на задворках этого сознания. На первом плане прыгал, отбивая строгую дробь, комментарий-утверждение: вот это мог бы быть и ты, вот это мог бы быть и ты, вот это мог бы быть и ты…

Говорю сам себе, как говорил казаку Кишечнику, что был моим соседом в комионе, когда возвращались после боя на Заглавке: «Соберись!»

Действительно, надо собраться. И беспокоящую картинку из сознания отодвинуть и тревожный этот комментарий заглушить. Что впереди, никто не знает, и никто не даст гарантии, что сценарий 12 апреля не повторится завтра, послезавтра, через неделю… Ко всему надо быть готовым…

Хотя легко сказать: «отодвинуть», «заглушить», «надо быть готовым».

* * *

Опять на тему страха. Могу ещё раз свидетельствовать со всей ответственностью: во время боя никто не струсил, никто не испугался.

Впрочем…

Чтобы кто-то тогда испугался – такого даже представить невозможно. Как это испугаться? Бежать с позиции? Это даже технически невозможно. Побежишь вперед – попадешь под пули мусульман. Побежишь назад – запросто получишь вполне заслуженную пулю от своих. Да и кому могло такое в голову прийти: бежать с позиции, оставив боевых товарищей на произвол судьбы? Как после этого жить? Повторюсь: трусов среди защитников Заглавка просто не могло быть.

И о другом можно сказать. В этой ситуации нам ничего не оставалось, кроме как лежать и… потчевать свинцом наступавших. Кто-то скажет: массовое геройство. Кто-то скажет: чистой воды рационализм. Кто прав? Потомки разберутся.

* * *

Прибавилось подробностей на тему «начало боя за высоту Заглавок 12 апреля». Из сбивчивых рассказов сербов, находившихся в то утро на позициях в районе соседней с Заглавком высоты Столац, стало понятно, что гибель Володи Сафонова и смерть Димы Попова грянули не разом – между ними был промежуток времени, за который что-то происходило. Действительно, сначала мусульманская пуля на самом пороге бункера настигла Володю Сафонова. Дима Попов оттащил его в сторону, надеясь, что Володя только ранен, начал его перевязывать. Последнее получалось плохо – от нервного перевозбуждения ходуном ходили руки. Только перевязав командира, Дима вступил в бой, но успел сделать всего несколько коротких очередей. Мусульмане к тому времени уже вплотную подобрались к бункеру и просто расстреляли его.

Обрастает деталями и уже ставшее легендарным поведение единственного оставшегося в живых на том фланге русского добровольца – Пашки Пулеметчика. В том бою близко подобравшиеся мусульмане не только стреляли в него, но и пытались забросать гранатами. Кроме неприятельской пули в спину (это потому, что стрелял из пулемета стоя, поворачивая корпус почти на 180 градусов), он получил ещё добрую дюжину гранатных осколков (точнее шариков, которыми были начинены гранаты, что использовали в том бою мусульмане). С лава Богу, и они не причинили Пашке серьёзного вреда: из того боя он выходил своими ногами с оружием в руках.

Выясняются и прочие «пустяки». Оказывается, сербы с позиций перед бункером, где находились Дима, Володя и Пашка, ушли «греться», оставив свой пост и открыв дорогу наступавшим, не с вечера, как считалось раньше, а перед самым рассветом. Впрочем, что меняет это «уточнение»? Наших ребят уже не вернуть.

Что же касается любых подробностей боя 12 апреля, то к ним надо относиться максимально бережно, ибо это уже История, в которой нет мелочей, в которой важно всё. Важно вдвойне, если в этой Истории нашлось место Русскому Подвигу.

* * *

Только теперь начинаешь понимать – насколько глупы и лживы все книги о войне. Именно все. В крайнем случае – 99,999 %. Ложь и глупость.

Тонны, тысячи тонн лжи и глупости, на которые изведено столько бумаги, картона, типографской краски, за которые получены гонорары, премии, дипломы, ордена, звания.

Ох, и тяжко мне придется, осознавая все это, по возвращении в Москву – выдать что-то наподобие «дневника добровольца». Кому нужна будет такая книга? И дело даже не в отсутствии средств на издание, не в сложности распространения книги.

Кому нужна книга о войне без красочных баталий, обаятельных героев, воспитательно-назидательных выводов и обобщений? По большому счёту такая книга не нужна ни патриотам, ни демократам. И для тех, и для других она – покушение на политический капитал, разрушение удобных схем.

Вот об этих вещах, пожалуй, задумываться надо как можно меньше. Книгу сделать я обязан. За ней я сюда и ехал. Из-за неё рисковал.

* * *

Понемногу привыкаем к новому ритму жизни. Если раньше несли вахту – службу на одном месте – на высоте Заглавок (недавно широким жестом сербского командования подаренной противнику), то теперь приходится выезжать в три-четыре места. Где-то меняем сербов, где-то друг друга. Системы нет. Куда-то сегодня требуются десять человек. Через два дня на ту же высоту, в тот же бункер сербы просят всего троих. Бестолковщина!

Очень часто место нашей вахты оказывается в значительном отрыве от сербов. И это при отсутствии или крайне неудовлетворительной работе рации, при нашем полном незнании местности…

Горько и грустно признавать: недоверие к сербам (особенно после боя 12 апреля) возрастает.

«Сербы на наших горбах выезжают», «сербы русскими все дыры затыкают», – эти тезисы прочно утвердились в сознании почти каждого добровольца. Однако о том, что оказался здесь – не жалеет никто.

* * *

Размечтался, вышагивая в карауле под ясными боснийскими звездами. Вот бы умудриться приехать сюда (разумеется, после победы, разумеется, если сам останусь живым) лет через десять-пятнадцать с кем-то из подросших, уже способных что-то понимать детей. Походить по этой земле, на которой к тому времени раны окопов уже начнут затягиваться. Потрогать эти камни, на которых будут ещё заметны следы пуль, предназначавшихся в том числе и мне. Интересно, смогу ли я найти подходящие слова, чтобы объяснить, зачем и почему я оказался здесь весной 1993 года…

Ещё интересней, буду ли я правильно понят.

Похоже, подобные мечтания совершенно беспочвенны. Кто знает, что за этот срок произойдет со всем миром и Европой в частности, что случится с государством, на территории которого мы сейчас находимся, какие потрясения переживет наше и без того многострадальное Отечество?23

* * *

Сколько продлится война на югославской земле? Этого не знает никто. Но нам кажется, что сербы, с которыми мы делим караульные вахты, выходим в рейды, просто встречаемся в казарме, уже смертельно устали от войны. Они не высказывают этого вслух, но об их усталости говорит всё: выражение глаз, интонация речи, замедленные движения. И это несмотря на то, что каждый серб ни на секунду не сомневается в справедливости войны, в святости её целей. Похоже, что война – самый энергоемкий вид человеческой деятельности, и фронтовая усталость – самая тяжелая усталость. Уверен, термин «смертельная усталость» придуман фронтовиком.

* * *

После боя 12 апреля, после потери тех, с кем делили всё, что имели, мы стали немного дружнее. Похоже, сгладились ранее ежедневно проявлявшиеся противоречия между «мужиками» и казаками. Последних здо́рово осадил факт их неучастия в мясорубке, что пришлась на некогда знаменательную дату советского календаря – День космонавтики. Так получилось, что самые главные события произошли без них. До этого каждый, кто причислял себя к казакам, был твердо уверен, что они в отряде – главные вояки, что все боевые задачи решаются исключительно их, казачьим, потенциалом. «Мужикам» же отводилась роль второстепенной, вспомогательной силы.

Бой 12 апреля разбил эту схему вдрызг. Оборону держали одни «мужики». Держали на «пять с плюсом», грамотно и мужественно. При этом никто потом не стучал себя кулаком в грудь, не кичился своим участием в бою, не кричал: я – герой!

Впрочем, что такое героизм, кого можно называть героем? Извечные вопросы. Наверное, всякий добровольный, осознанный риск человека собственной жизнью во имя высокой цели – это и есть героизм. Если так – то мы все (ни много, ни мало) и есть герои. Любой из нас мог оказаться на месте Кости Богословского, Володи Сафонова, Димы Попова, сложивших свои головы за православных братьев.

* * *

Смотришь по сторонам и понимаешь, что война – уникальное поле, где время, как физически-философская категория, вывернуто и перекручено самым диковинным образом. Отсюда масса курьезов и парадоксов эпохально-временно́го характера. Взять, к примеру, участников нынешнего сербско-боснийского противостояния. В их распоряжении вполне передовое оружие, «продвинутые» средства связи, данные воздушной, а, возможно, и космической, разведки. Перечисленные факторы – бесспорные приметы нынешнего двадцатого века. А вот бытовые условия воюющих, «сермяжная» окопная действительность… Здесь, похоже, всё так же, как было сто, двести, тысячу лет назад. Те же каменные брустверы, ветхие палатки, свининно-фасолевое варево на костре. Никаких примет цивилизации и прогресса! Эпохи сходятся и перекручиваются!

Вспоминается и о другом. Конкретный, прикладной смысл всякой войны (если оставить в стороне высокие идеи и прочие составляющие понятия, такие как «правое дело») – убийство одних людей другими.

Средства убийства постоянно совершенствуются, они отражают все достижения той же самой цивилизации. Приметы этого процесса здесь налицо. Это то же вышеупомянутое современное оружие и всё, что с ним связано (прицелы ночного видения, «умные» мины, гранаты наступательные, гранаты оборонительные и т. д. и т. п.).

Вот он, прогресс! Только кровь, что проливается в результате использования этого самого прогресса, – та же самая по цвету, вкусу, составу, что проливалась в боях и битвах сто, двести, тысячу лет назад.

Наверное, и боль, мучения, шок, что испытывает раненый или изувеченный, – вне понятий «время» и «прогресс».

Какая разница, от чего человеку больно: от вошедшей в него пули со смещенным центром тяжести или от впившейся в него же стрелы с коварно изогнутым наконечником? Или отсеченная боевой секирой рука прирастет к телу быстрее, чем рука, оторванная взрывом гаубичного снаряда?

Снова какое-то завихрение эпох и временных систем. Неужели война и, соответственно, массовое сознательное убийство одних людей другими, – это то, что объединяет эпохи? Ничего себе объединительное, замешанное на крови, начало! Где же прогресс, торжество гуманности, триумф здравого смысла? Куда движется, да и движется ли вообще, человечество?

Впрочем, над этими вопросами голову надо ломать только после победы. По крайней мере, после возвращения домой. А ещё лучше гнать эти отдающие гнилым пацифизмом мысли прочь. В крайнем случае, любые рассуждения о войне начинать исключительно с того, что составляет великий смысл великого понятия «правое дело». Глубоко символично, что на самой массовой медали, которой награждались участники Великой Отечественной войны, выбиты слова: «Наше дело правое…» На том стояли и стоять будем. В нынешнем (включая этот положай в боснийских горах), и в будущем. В грядущих боях за Русское Дело!

* * *

Вряд ли кто из нас, выживших в бою за высоту Заглавок 12 апреля 1993 года, согласится когда-либо участвовать в дискуссиях на темы мужества и героизма. В лучшем случае, выслушав чьи-то пафосные откровения по этому поводу, любой из нас просто хмыкнет и отойдет в сторону. После того боя у нас свои, очень личные представления об этих понятиях. Вовсе не «белые и пушистые», ничего общего с книжно-киношными трафаретами не имеющие. Оказывается, и героизм, и мужество, и патриотизм могут запросто оказаться в «одном флаконе». Подчас, в предельно конкретных условиях, эти высокие качества запросто могут быть спрессованы в единственную, но очень жесткую установку: лежать и стрелять, максимально бережно расходуя патроны, не допуская в мыслях даже намека на то, что в военном деле существуют такие понятия, как маневр, отход, отступление. На свои личные представления о мужестве и героизме мы имеем полное право. И эти представления для нас – единственные правильные.

* * *

Совсем не вижу снов. Сплю глубоко и крепко. Одинаково крепко и в казарме на койке, и в «поле», зачастую на голых камнях, положив под голову подсумок с автоматными рожками. Засыпаю, проваливаясь в блаженную мягкую пропасть. Почему ничего не снится?

* * *

Начинает казаться, что отношение сербов к нам после 12 апреля меняется. Это очень трудно объяснить. Внешних признаков этой перемены почти нет. А вот внутренне… Кажется, появилась какая-то стена, дистанция. Стена отчуждения, недоверия и даже страха. Думал, что мне все это мерещится. Поговорил с однополчанами – они солидарны со мной. Откуда отчуждение? Серега Ф., командир нашего «мужицкого» взвода, рубанул сплеча:

– Тут война – дело темное. Возможно, и сербы, и мусульмане одну игру играют. Играют – время тянут, жалеют друг друга. А тут мы появились. Коснулось дело – на Заглавке показали, как воевать надо. Сербы и струхнули, теперь им с мусульманами сложнее договориться будет…

Выводы нашего командира, в тайны большой дипломатии не посвященного, абсурдны. Но какая-то почва под ними, похоже, всё-таки есть. 12 апреля я своими глазами видел, что немало сербов, населявших палатки, расположенные в тылу наших шалашей-блиндажей, в бой, несмотря на наличие оружия и боеприпасов, попросту не вступали. Почему они не стреляли? Ждали приказа? Или, наоборот, выполнили данный свыше приказ? Почему бой на участке сербско-мусульманского фронта превратился, по сути, в русско-мусульманскую стычку?

Все, кто был на левом фланге нашей обороны в тот день, прекрасно помнят, что сербы из ближайшей к нам палатки на всём протяжении боя (шесть часов с лишним) наружу носа не высунули. Палатка могла показаться необитаемой, если бы не облачка табачного дыма, с завидным постоянством появлявшиеся над ней.

– А неплохо было бы туда гранату швырнуть, – вполне серьёзно предложил один из моих земляков-туляков.

Гранату решили всё-таки не бросать. (Никто не знал, сколько продлится бой, и боеприпасы надо было беречь.) Авторитета же сербам подобная ситуация, разумеется, не прибавила.

* * *

Не пора ли домой? Эта мысль с каждым днем всё настойчивее беспокоит меня. Те задачи, которые я первоначально ставил перед собой, выполнены. В шкуре русского добровольца я побыл сполна, всего хлебнул, материал для книги собрал. Пожалуй, пора!

В отряде не я один подумываю об отъезде. Чемоданные настроения у Сереги-Пожарника, рыжего Сашки-москвича, Владимировича-отставника. Немало готовых сняться имеется и среди казаков. Каждый причины отъезда объясняет по-своему. Очкарик Вадим и Володька-Кишечник говорят прямо: муторно, устали, надоело. Сибирский казак Николай всерьёз озабочен своим здоровьем. Я верю ему. Николаю уже за сорок. В первые дни пребывания на югославской земле он всерьёз простудился. С тех пор хворь не покидает его. Каждую ночь он будит нас своим гулким «камерным» кашлем. Таблетки и порошки, что дала ему в медпункте сербка-медсестра, не помогают. Кашляет Николай ужасно. При каждом приступе кашля его лицо искажается гримасой, в груди гудит, булькает и ухает.

Серега-Пожарник объективных оснований отъезда не ищет:

– Мне тут всё ясно. Повоевал и хватит…

Рыжий Сашка внятно причин своего чемоданного настроения не объясняет. Ссылается на ноющую, простреленную румынской пулей ещё в Приднестровье, ногу, какие-то неотложные дела в Москве.

Впрочем, нога здесь, похоже, ни при чём. Уже в самом первом рейде он бесил всех своим непониманием ситуации. Дается команда: «Полная тишина» (это в тот самый момент, когда запросто можно нарваться на засаду) – Сашка начинает что-то насвистывать или едва ли не в полный голос рассказывать какую-нибудь байку из своей былой мореходской жизни (некогда он плавал на судах торгового флота). Команда: «Идти гуськом. Интервал три-четыре метра» – Сашка или буквально наступает на пятки идущего впереди, или отстает метров на десять, залюбовавшись какой-нибудь птахой в еловой кроне. Не выдерживает никакой критики его методика обращения с оружием. То, зазевавшись, он упирает дуло автомата (со спущенным предохранителем и досланным в патронник патроном) в спину идущего впереди товарища. То начинает чистить автомат, забыв вытащить все тот же досланный в патронник патрон. О недопустимости подобного отношения к «стволу» Сашке говорили не раз. Было дело, даже едва за это не поколотили. Бесполезно. Он – часто моргает светлыми ресницами, таращит глаза, и …ничего не понимает. Лично я уверен – Сашка немного «не в себе». Вывод не поспешен. Не я один видел, как он разговаривает сам с собой, как часами бродил вокруг казармы, взяв на руки подобранного где-то пятнистого кота, что-то рассказывая ему и т. д. и т. п. Его отъезд для отряда – благо, ибо присутствие ежеминутно чревато ЧП.

В числе кандидатов на отъезд назван и Владимирович-отставник. Эта фигура требует к себе особого внимания. Впервые я увидел его на вокзале в день нашего отправления. Из общей массы добровольцев он выделялся не только своим возрастом (ему уже за сорок), но и особой административной суетливостью. По обрывкам фраз я понял, что он бывший офицер-десантник, и в нашей группе едва ли не самый главный. Последнее меня тогда нисколько не смутило, ибо кому, как не бывшему офицеру, руководить нами, добровольцами. Доверия прибавили и туманные намеки Владимировича на связи в патриотических организациях, личные контакты с лидерами оппозиции. Плюс ко всему его личный боевой опыт, якобы приобретенный в горячих точках от Египта до Приднестровья.

Однако самые первые попытки Владимировича командовать в группе потерпели крах. Казаки просто послали его в известном направлении. «Мужики» вежливо выслушивали его до конца, но делали всё по-своему. Тем не менее при первых контактах с сербскими командирами Владимирович отрекомендовывался чуть ли не командиром группы. Впрочем, этим его «командирство» и кончилось. Отряд поглотил бывшего офицера. Бывший офицер бесследно растворился в отряде. Позднее выяснилось, что Владимирович военного училища не кончал, в армию попал после гражданского ВУЗа (отслужил два года лейтенантом, потом остался), а всю службу занимался парашютной подготовкой (считай, спортсмен чистой воды). Нуждались в основательных пояснениях и строки его биографии, где говорилось о пребывании в горячих точках. До одной такой точки он просто не доехал. В другую попал, но в боевых действиях не участвовал, занимаясь парашютным инструктажем.

Крах командирских амбиций Владимировича – ещё одно подтверждение простой истины: боевая обстановка самозванцев не терпит.

Наверное, к лучшему, что Владимирович так легко, уже в первые дни расстался с претензиями на командирство, иначе… До беды было бы очень близко. Я видел, как в один из критических моментов у него жутко тряслись руки, и он, бывший майор, лишь с пятого раза подсоединил рожок к автомату. В другой раз, заряжая тот же самый рожок, он уронил с полдюжины патронов в костер, даже не заметив этого. (Лично откидывал палочкой с углей уже порядком нагревшиеся патроны.) С ловом, и его отъезд для отряда – беда вполне переживаемая.

* * *

Иногда мне начинает казаться, что я чувствую… войну. Будто война – это что-то мистическое, глобально-масштабное, одушевлённое, – со своим характером, нравом и странностями существо. Какая-то стихия, океан, охватывающий сушу, воду, небо. И не просто охватывающий, но и владеющий всем этим, царствующий над всем этим! С характером, но без лица, без всякой телесной оболочки, да и вообще без всякой внешности. Так же нет у этого существа ни цвета, ни запаха, не наделено оно способностью издавать звуки. Главное в этом существе – сила, невероятная мощь, способная двигать государственные границы, вовсе сметать с лица земли целые страны, менять времена года, очертания местности, фактически руководить всеми и всем. А самое главное у этого существа-стихии …ненасытная жажда жертв. Человеческих. Кровавых.

Представляется, что войне даже абсолютно всё равно кто, с кем и за что воюет. Главное, чтобы вовремя поступало в её утробу больше свежего фарша. Того самого, жертвенного, из людей состоящего.

Понятно, судьба отдельно взятого человека несопоставима с масштабами возможностей этой одушевлённой стихии. Тем не менее именно человек, вроде бы несовершенный и немощный по сравнению с этой стихией, будит её, провоцирует к действию, разжигает её и без того звериный аппетит. Соответственно, именно он и несёт ответственность за все жертвы, разрушения и прочие беды, войной рождаемые. Парадокс: человек страдает от того, что сам и порождает, а в придачу ещё и отвечает за всё это! На нелогичность подобного положения вещей обращали внимание мыслители древности. Что толку? Что изменилось с тех пор? Разве что оружие в распоряжении тех, кто участвует в войне.

Впрочем, надо ли сейчас задумываться обо всём этом? Куда важнее в очередной раз вспомнить, что войны бывают разные, что эта наша война – война за Правое дело! А ещё важно помнить, что в этой войне нам нужна только Победа! Ну, и выжить, конечно, очень хочется.

* * *

Очень часто, иногда вечером, иногда в предрассветные часы, на положай опускается туман. Густой, то монотонно-белый, то составленный из каких-то серых, белёсых и откровенно грязных клочков.

Туман до неузнаваемости меняет местность, лишает возможности ориентироваться. У часовых в таком тумане начинают сдавать нервы. Мерещится то какое-то движение, то какие-то звуки в мусульманской стороне. И это – не слабость, не трусость; в таком тумане неприятелю с помощью знающих местность проводников ничего не стоит подобраться к нашему лагерю очень близко. Так близко, что и самые бдительные часовые просто ничего не успеют сделать.

Никогда не думал, что смогу оказаться в ситуации, когда заурядное природно-атмосферное явление может иметь такую мистическую силу. Когда стоишь в карауле в таком тумане, ловишь себя на самых неожиданных предположениях и догадках. То начинает казаться, что этот туман – что-то из арсенала войны, и с его помощью эта всесильная стихия демонстрирует свои возможности, свою хищную власть. То представляется, что туман – это просто конкретное оружие неприятеля. Вроде как местные природные условия полностью «на стороне» неприятеля и дают нам более чем конкретный намек, что нам, приехавшим сюда, мягко говоря, нечего здесь делать и что всё здесь, на чужой для нас земле, против нас.

Вот, наверное, почему, в том же карауле, нередко рука с автомата начинает автоматически тянуться вверх и нащупывать через все слои нанизанной одежды нательный крест и соседствующую с ним самодельную иконку с Георгием Победоносцем. Иконку подарил кто-то из распространителей патриотической печати, что регулярно появлялись в редакции «Русского Вестника». Стыдно, что не запомнил кто именно. Здесь этот образок очень к месту.

* * *

Живем странной жизнью. Графика несения вахты нет. Иногда, кажется, сербы вообще забывают о нашем существовании. По нескольку дней валяемся на койках в казарме. Выезжаем, не имея на то никаких причин, в Вышеград. Всякая такая поездка обязательно сопровождается обильными возлияниями. Когда сербы вспоминают о нас, выезжаем на вахту, ходим в рейды. Стрельбы совсем немного.

* * *

Иногда я мысленно перелистываю ещё не существующий черновик моей ещё не написанной, но уже существующей в памяти, книги о моих югославских «приключениях». Почти всегда при этом внутри активизируется внутренний цензор: это – убрать, это – усилить, это – забыть и никогда, ни при каких обстоятельствах, не вспоминать. Иногда при этом я объясняю сам себе: не надо цензуры, ведь эта книга – дневник, исповедь, книга от первого лица, здесь всё должно быть так, как было на самом деле. И всё-таки к братьям-сербам в этой книге надо быть добрее, снисходительней, бережней. Им и без того сейчас трудно, потому и не надо тащить на первый план то, что порою раздражает, что иногда режет слух и глаз. Тут дело даже не в том, что бытовые мелочи, пусть и способные обернуться смертельной опасностью, это – пустяки, несопоставимые с масштабами задач, в решение которых мы вносим свой скромный вклад. Просто итог всех исторических и политических процессов в мире таков, что на сегодняшний день для нас, русских, ближе сербов никого нет. Соответственно, наоборот: мы, русские, для сербов – единственные союзники и друзья. Хотелось бы для объяснения этих простых истин найти понятные и убедительные слова. Тогда можно будет сказать, что книга – состоялась.

* * *

Очень по-разному складываются отношения с сербами. В отношениях с военными, как я уже отмечал, появился холодок отчуждения. Нас это нисколько не смущает. Наша совесть чиста. Мы приехали сюда не праздными туристами. Воевать – так воевать! Люди гражданские продолжают удивлять нас проявлениями теплой заботы и дружеского внимания. Недавно к нам, троим русским, отдыхавшим на скамейке в центре Вышеграда, подошел пожилой серб. Несколько минут стоял рядом, прислушиваясь к разговору, потом уточнил:

– Русы?

Услышав утвердительный ответ, ушел. Вернулся через четверть часа с пакетом в руках. Пакет молча вручил нам, так же молча пожал руку каждому и ушел. В пакете оказались две бутылки марочного рома. Последнее особенно удивительно, ибо официально в Вышеграде сухой закон, и алкоголь из торгового ассортимента исключен (однополчане покупают ракию с немалым трудом из-под полы где-то на окраине города).

Растрогал и недавний визит в казарму трех пожилых сербок из расположенного поблизости села. Вошли молча, улыбаясь, В руках у каждой по стопочке вязанных из домашней шерсти носков и жилеток-безрукавок. Так же молча женщины раздали эти сокровища нам, поклонились и ушли. К стыду своему, мы не успели даже спросить их имен и точного названия села, откуда они пришли.

* * *

Давно обратил внимание на то, что воюющие сербы (а, значит, и мы) называют здесь своего противника не по национальному признаку («боснийцы», «босняки»), а по религиозной принадлежности – «мусульмане».

Что за этим? Дань балканским реалиям? Ведь, действительно, боснийцы – это те же сербы, что несколько веков назад дрогнули под прессом турецкого гнета и приняли веру оккупантов. Или здесь мы имеем дело с первой «ласточкой» грядущих глобальных религиозных войн, когда относительно молодой ислам «огнем и мечом» будет добывать себе «место под солнцем», уничтожая, вытесняя, в лучшем случае перекрещивая, приверженцев любой другой веры?

Понятно, вопросы – риторические. Ответ на них сможет дать только время. Только из головы их не выкинешь. Разумеется, сразу и ситуация в Отечестве вспоминается: и трагическая демографическая ситуация с русской нацией, и стремительно растущая рождаемость в иноверческих семьях, и ползучая агрессия мусульманского фундаментализма. И ещё много чего в связи с этим вспоминается. Оптимизма и веселья от подобных раздумий не прибавляется.

* * *

За время нахождения здесь вырабатывается странное, военно-потребительское отношение к природе, к окружающему ландшафту. К деревьям, кустам, обочинам, камням – подход строго конкретен, через призму «как это может меня защитить от пуль». Топаешь по горной тропинке с вязанкой дров за спиной, посматриваешь налево-направо, а в голове вертится незатейливая схема: если стрелять начнут слева – упасть за тот серый камень, если огонь откроют справа – хорониться за ближайшим еловым стволом. Увы, когда огонь открывается внезапно – часто трудно понять, откуда летят пули.

* * *

Как наивны (если не глупы) люди, разглагольствующие ныне о славянском братстве. Единственное конкретное проявление этого братства сегодня – международные конгрессы с резолюциями (от которых никому ни холодно, ни жарко), жирные банкеты с лицемерными здравицами, бесконечные загранкатания с немалыми командировочными. Реальный эффект от всей этой суеты равен нулю.

Где конкретная помощь Болгарии, Польши, России, других славянских государств? Понятно, сегодня бал в этих государствах правят те, кому национальные и славянские интересы «до лампочки», но разве это значит, что все граждане этих государств разом забыли о корнях своих, утратили чувство сострадания, солидарности, родства?

Почему в трудную минуту рядом с сербами в лице добровольцев оказались только русские?

Выходит, русские – исключительная нация. Исключительная по своей отзывчивости, энергичности.

* * *

Совсем недавно я отмечал в своём дневнике, что после 12 апреля отряд стал дружнее, сгладились ранее ежедневно напоминавшие о себе противоречия между казаками и «мужиками». Действительно, спеси и кичливости в казаках заметно поубавилось, что же касается «дружбы в отряде» – то этот вывод, увы, поспешен. После выдачи первой зарплаты (по четыреста немецких марок на нос) в жизнь отряда прочно вошли пьянки. Просто потреблением спиртного дело, как правило, не кончается. Каждая пьянка венчается дракой. Несколько раз открывалась стрельба. Пока, к счастью, по стенам и в воздух. Участились случаи воровства. Кое у кого уже пропали деньги, некоторые вещи.

* * *

С удовольствием перечитал здесь роман В. Пикуля «Честь имею». Содержание книги и местные впечатления во многом перекликаются. И там, и тут Югославия, сербы, интриги, славянское братство.

Время от времени книгу можно увидеть в руках почти каждого из нас. Правда, предпочтение отдается исключительно легкому чтиву типа русофобской книжонки о новых похождениях Штирлица, слабеньких детективов, простенькой фантастики. Месяц тому назад в казарме можно было увидеть подборку журнала «Кубань». Увы, до сего дня журналы не дожили, так как были употреблены личным составом на естественные надобности.

* * *

Пьянки в отряде участились. Почти каждая заканчивается мордобоем. Чаще всего достается Валерке Г. – инженеру-экономисту из Белоруссии, последнее время работавшему в Москве. Достается от казаков. Какая чёрная кошка между ними пробежала, сказать трудно, но схема инцидентов уже сложилась: сначала совместная пьянка, потом рукоприкладство.

* * *

Любая перестрелка после обороны Заглавка всерьёз не воспринимается: это уже то ли эпизод детской игры «в войнушку», то ли неумная наспех придуманная пародия на что-то настоящее и серьёзное. Однако и в этих, казалось бы, пустячных переделках, запросто можно получить мусульманскую пулю.

Если такое, не дай Бог случится, обидно вдвойне! Схлопотать свинец после страшного боя, из которого вышел без царапины, за считанные дни до отъезда, решение о котором принято окончательно! В такой ситуации ничего не остается, кроме как смиренно пробормотать: «На всё воля Божья!» да произнести со вздохом вечно-сакраментальное: «Судьб-а-а!» Заодно и вспомнить, сколько соотечественников погибло в том же Берлине после 9 мая 1945 года, после салютов, фейерверков и тостов «за Победу!» Действительно, Судьба!

Кстати, та же судьба может запросто подарить встречу с «паштетом». «Паштет» – это, как я уже, кажется, отмечал, маленькая противопехотная мина, названная так за сходство с баночкой мясных консервов. Её разрыв не убивает, а только калечит – отрывает ступню или ногу до колена. Кто-то, организуя её изобретение и производство, не поленился, подсчитал, что похороны убитого обходятся куда дешевле для казны государства-противника, чем заботы о покалеченном (лечение, протезирование, пособия и т. д.). Дьявольская математика! Недобрый продукт работы человеческого разума. Да минует нас чаша сия!

* * *

В очередной раз вспомнил коллег по патриотическому цеху, национально-мыслящих журналистов, всех, кого совсем недавно зачислял я «наотмашь» в число бесплодных «теоретиков»; кого мысленно заставлял шагать рядом с тяжелой ратной поклажей на плечах; кого укладывал рядом за каменные брустверы, над которыми свистят вражеские пули.

Удивительное дело, я совсем по-другому вспоминаю этих людей. Куда-то прочь ушло пренебрежение, превосходство и ещё много чего нехорошего и попросту нездорового, что до этого напоминало о себе даже на страницах этого дневника. Мне уже вовсе не хочется совать им под нос грубую окопную правду войны, не вижу смысла насильно пичкать их ею и прочими жесткими реалиями.

Наверное, и на патриотическом фронте у каждого свой участок обороны. Кто-то лупит по врагам из реального оружия реальными пулями. Кто-то занимается идеологической подготовкой, влияет на умы, сознание, сердца. Всё равно, цель – единая, враг один, соответственно и победа, равно как и поражение, общие.

Четко отметил для себя, что такие перемены произошли в сознании моём после сражения на Заглавке. Выходит, правы те, кто утверждает, что серьёзная опасность, смертельный риск, кровь или озлобляют и ожесточают, или возвышают и очищают. Значит, моё сознание становится объектом социального эксперимента? Или попросту иллюстрацией и дополнительным доказательством чьих-то выводов и наблюдений?

* * *

Отряд устал. Только этой особенной фронтовой усталостью можно объяснить случаи очень странного поведения некоторых из нас. Мои земляки-туляки недавно отличились тем, что в одной из комнат интерната-дурдома, где им пришлось заночевать, заняли круговую оборону. Им померещилось, что они на позиции, окружены мусульманами. Немного постреляли по стенам, потом очухались, поняли, где находятся. Благо, не дошло дело до гранат. Казак Володька У. в изрядном подпитии учинил разборку с пятью сербами в том же интернате. Выстроил их в коридоре, дал очередь поверх голов и долго путано объяснял, что воевать так, как воюют они, нельзя, что вести себя так, как вели они 12 апреля – нехорошо. В случае повторения случившегося, он пригрозил своим «собеседникам» расстрелом. Всех порядком раздражает Евгений С. – питерский парень, которого мы когда-то встретили в вышеградском интернате. Тот самый, кому мусульманский снайпер прострелил навылет обе щеки. Оказывается, всё это время (почти два месяца) о нживет в интернате, исправно харчуется в здешней столовой, в рейдах-караулах и прочих военных мероприятиях не участвует, зато ежедневно обивает пороги вышеградских учреждений с предложением создания каких-то совместных питерско-вышеградских предприятий, представительств и т. д. Чем конкретно будут заниматься эти организации, Евгений ответить не может, но на все руководящие посты в них прочит, несомненно, себя. Мне показалось, что от каждого этого «прожекта» пахнет самой рядовой шизофренией.

* * *

Продолжается осмысление результата недавнего нашего боя, боя за высоту Заглавок. Получается, результат этот – непустячный, серьёзный, почти пафосный. Как ни крути, выходит, что Вышеград мы …спасли. Если бы отступили – мусульмане вошли бы в город, а это значит – кровь, резня, новые трупы, плывущие по Дрине.

Верно, с позиции мы потом ушли. Только произошло это спустя шесть часов. По приказу сербского командования. Когда сербские ополченцы укрепились на других, более близких к городу, позициях. Всё это не опровергает только что сделанный вывод. Повторяю: город мы спасли. Правда, об этом нам пока никто не сказал. Сербы в участниках обороны высоты Заглавок героев не увидели. Понятно, на рукоплескания, ордена, сидение в президиумах мы и не рассчитывали (не за этим сюда ехали), только всё равно несправедливо: горстка русских добровольцев спасла целый, пусть небольшой, город, а от сербов об этом – ни слова, ни полслова. Обидно!

Что делать? Один выход – смириться! Любой другой выход (например, идти к сербам, бить себя кулаком в грудь, говорить, что я герой) неприемлем.

И про другое помнить надо. Забытые герои, невручённые награды, украденные подвиги – составляющие любой войны. С какой стати быть этой войне исключением?

* * *

Обращает внимание диковинная прическа многих молодых сербских бойцов: на затылке то ли выбрит, то ли выстрижен православный крест и четыре буквы «с», каждая из которых помещена в квадрат пространства, образуемого сторонами креста. Сербы объясняют: это древний, особенно актуальный ныне, национальный девиз, что-то вроде «Сербия сама себя спасает».

Конечно, по поводу «главной идеи» лозунга можно поспорить (особенно с учетом личного добровольческого опыта), но, в целом, лозунг правильный и прическа, «несущая» его, оригинальна и привлекательна.

В вышеградских парикмахерских подобным образом могут украсить голову любого желающего. Разумеется, если этот желающий имеет прямое отношение к фронту и войне. Скопировали эту моду и некоторые из русских добровольцев. Испытываю желание последовать их примеру. Конечно, это мальчишество, но почему бы и нет?

* * *

Володька-Бес и Сашка К. по-прежнему в госпитале. Первый никак не оправится после контузии, полученной 12 апреля (головные боли, сильное головокружение). В торой лечится после полученного в тот же день ранения в голову (почти полная потеря зрения, едва видит стоящую перед ним пепельницу). Володька Р. (разрыв барабанных перепонок и легкое сотрясение мозга) близок к выписке. Скоро вернется в отряд и пулеметчик Пашка, единственный уцелевший из смены, что держала оборону в крайне правом бункере на высоте Заглавок 12 апреля^24.

* * *

Решено. Через два дня уезжаем! К собирающимся домой прибавилось ещё несколько человек. Мотивы их отъезда уже знакомы: «Повоевали, посмотрели, хватит». Дорога будет нелегкая. От Вышеграда рейсовым автобусом до Ужицы. От Ужицы поездом до Белграда. От Белграда до Москвы. До Белграда дорога бесплатна (на нас распространяются какие-то льготы). О тБелграда до Москвы надо будет приобретать билет. За свои деньги. И ещё, оказывается, выбраться из зоны боевых действий не так-то просто. Необходима специальная бумага. Сербы называют её «дозвола».

Прежде чем получить дозволу, нам необходимо сдать оружие и обмундирование. Каптёр требует поштучного возвращения всего ранее полученного – от автоматов до башмаков и курток. Оружие мы сдали безропотно. С вещами сложнее. За время ночевок у костра, скитаний по горным склонам и т. д. и т. п. многие вещи пришли в негодность (что-то прогорело, что-то порвано о сучья и камни) и были попросту утеряны. Есть желание оставить что-то из вещей на память, в качестве сувениров. От нас же требуют возвращения полного комплекта всего выданного. Процедура объяснения с каптёром Славко унизительна, но результативна. В итоге желанная дозвола (пропуск с перечнем наших фамилий, с подписью начальника и круглой печатью) у нас на руках. Прощай, Вышеград, прощай, Босния. Счастливо оставаться нашим. Дай Бог всем им вернуться по домам. Живыми, целыми, невредимыми!

* * *

На меня возложена обязанность отвезти в Москву и передать родным сумку с вещами Кости Богословского. Поручение не из легких (мягко сказать), но отказаться язык не повернулся. В Москве живут мать, брат, отчим Кости. Что я скажу им? Какие слова выбрать в богатом родном языке, чтобы объяснить, почему их сын и брат остался навсегда на югославской земле? Не могу представить себе – как произойдет моя встреча с этими людьми. Лучше сходить лишний раз в разведку.

* * *

Сложилось четкое представление о «социально-национальном» составе русских добровольцев в Югославии. В основном это люди, получившие среднее или средне-техническое образование, выходцы из семей среднего и ниже среднего достатка, жители крупных городов. «Обремененных» законченным высшим образованием среди добровольцев – процентов десять, гуманитариев – считанные единицы. Откровенно судимые – отсутствуют, но приблатненных, имевших напряженные отношения с правоохранительными органами, – едва ли не треть.

Казалось, что нынешняя ситуация в Югославии должна привлечь сюда массу бывших российских военных (отставников, сокращенных, уволенных и пр.). Состав нашего отряда напрочь опровергает это предположение.

Существенная деталь – едва ли не половина состава нашего отряда – люди с не сложившейся личной жизнью (безответная любовь, распавшаяся семья, загулявшая жена, отвергнутое брачное предложение и т. д. и т. п.).

Не будет преувеличением утверждать: нынешние русские добровольцы в Югославии – явление чисто русское. Два украинца в отряде – то исключение, что подчеркивает правило. Лиц кавказской, не говоря уже о еврейской национальности, в составе отряда нет. Никто не слышал, чтобы представители этой национальной «категории» присутствовали в составе других русских добровольческих отрядов на югославской земле. Это более чем естественно. Кавказцы сыты по горло собственными войнами (плюс фруктово-базарные хлопоты). Ч то же касается евреев… Ещё великий В. Розанов отмечал нелепость и тщетность попыток представить еврея, занимающегося охотой или конной ездой^25. А тут воевать добровольцем за тридевять земель почти за спасибо? Просто смешно.

* * *

Третий день в вышеградском дурдоме-интернате – пьянка. Бессмысленная, тупая, безысходная. Закуска – рыба, наглушенная гранатами в Дрине. Теперь понятно, почему так тянуло сербское командование с выдачей причитающегося нам жалования. Имеющиеся на руках деньги то и дело выводят отряд из состояния боеготовности.

* * *

Всего пару дней назад на страницах этого дневника я пытался размышлять о социальном составе нынешних русских добровольцев в Югославии. Отмечал уровень образования, касался семейного положения, взаимоотношений с законом и т. д. Вспоминал, анализировал, выстраивал. «Играл» в социологию. В итоге уподобился «яйцеголовым интелям» – ученым, утратившим реальную связь с жизнью, не видящим за деревьями леса! Наивный! Разве наличие институтского диплома или былая судимость – главное в оценке такого яркого, сочного, уникального социального феномена, как русское добровольческое движение? Давно пора называть вещи своими именами и позволить себе дерзкий, но единственно верный вывод: все, кто решился сегодня махнуть сюда, за тридевять земель, рискуя собой, помогать братьям-славянам – это представители лучшей части сегодняшнего российского общества, по сути – его элита.

Конечно, много кому такой вывод покажется, мягко сказать, нескромным. Только за ним – логика, факты, правда.

Вспомним, какая ситуация сложилась к началу девяностых годов двадцатого века вокруг Югославии. Мировой порядок поставил задачу – уничтожить державу южных славян. Уничтожить, спекулируя на обострившихся к тому времени национальных и религиозных противоречиях. Заодно испытать на земле Югославии сценарий уничтожения, уготованный для России. Кстати, некоторые национально мыслящие политологи считают эту причину войны в Югославии не второстепенной, а главной и единственной.

В этой ситуации официальная Россия в лице её либерально-демократического руководства, то ли струсив, то ли строго следуя «указивке» Мирового правительства, сербов бросила, сербов предала. При этом полностью дискредитировала и обрушила утвердившийся кровью многих поколений соотечественников авторитет России на Балканах, сдала русские национальные интересы в этом вечно взрывоопасном, вечно тлеющем мировыми конфликтами, вечно стратегически важном участке планеты.

В итоге сложился (тут ни убавить, ни прибавить) такой расклад: по одну сторону – продажные политики, лукавые дипломаты, картавоязычные официальные журналисты, по другую – русские добровольцы.

Пусть у первых за плечами МГУ и МГИМО, пусть они владеют чужими языками и обучены изящным манерам, пусть успели хапнуть в ходе приватизации и прочих процессов утверждения рыночных отношений деньжат, пусть успели обзавестись недвижимостью. Эти люди – дрянь, по которым плачет национальный трибунал, что рано или поздно непременно развернет свою работу в нашей стране.

На их фоне русские добровольцы, в основной своей массе не сильно образованные, не владеющие «ненашенскими» языками, порою даже не умеющие обращаться с ножом и вилкой, тем не менее – элита, национальная элита, люди, решившиеся на свой страх и риск отстаивать национальные интересы России, когда те, кому положено это делать в силу официальных профессиональных обязанностей, заняты воровством или парализованы трусостью. Именно добровольцы оказались единственными в стране, кто в трудную годину сделали шаг вперед. И шагнули, кто в подвиг, кто в бессмертие, кто просто за каменные брустверы в боснийских горах, чтобы доказать: «Я – могу!»

Этот вывод я доверил пока только дневнику. Уверен – те, кто сегодня официально «представляет» национальную элиту, нам нашего «югославского» выбора не простят и сделают всё, чтобы оболгать, «задвинуть» нас куда подальше на «задворки» общества, а то и просто уничтожить. Естественно, баранам, уготованным к закланию, никто из нас уподобиться не собирается.

* * *

Собирая вещи в обратную дорогу, бегло перелистал блокноты дневниковых записей, что лягут в основу будущей книги. Кажется, собрано немало информации, есть «вкусные» подробности, присутствуют эксклюзивные детали и т. д. Здесь, похоже, всё нормально. А вот красочных эпизодов героизма, захватывающих сюжетов про мужество и отвагу как-то маловато. Всё больше быт, собственные размышления и отнюдь не яркая повседневность. Не хватает примеров для воспитания подрастающего поколения. Выходит, чего-то недоглядел, не смог подняться над «серыми буднями».

Может быть, в этой ситуации недостающие для общей гармонии абзацы и главы проще выдумать, приврать? Ради «красного словца», ради высоких целей? С этим сложнее. Подобному просто не обучен и вряд ли когда обучусь.

Ещё более смущают некоторые оценки. Хотя и они взяты «не с потолка», а сделаны на основании фактов, увиденного, пережитого. Другое дело – трудно «вписать» многое из этих оценок в уже сложившуюся и кажущуюся монолитной систему патриотических ценностей и приоритетов.

Как быть, к примеру, с иллюстрациями философии и стиля жизни казачьей части нашего отряда? Куда деть примеры откровенного хамства, пустой похвальбы и дикого воинствующего невежества тех, кто составил «станицу»? Вымарать всё это, руководствуясь высшими политическими целями? Но тогда грядущая книга получится неполной и неправдивой. Первыми, кто отметит это, будут мои недавние «окопные братья», те, с кем соседствовал недавно в караулах, с кем шел «след в след» в рейдах, с кем оборонял высоту Заглавок. Тем более не одобрили бы такую «редактуру» те, кто погиб за русское дело на сербских фронтах.

Значит, буду писать правду, только про то, что было, что видел, что чувствовал. Ничего не лакируя, никому не угождая.

Конечно, наживу врагов и недоброжелателей. Зато книга будет честной!

* * *

На страницах этого дневника я сделал вывод, что нынешние русские добровольцы – это русская национальная элита. Вывод, бесспорно, правильный. От этого вывода я ни в коем случае не отказываюсь. Вот только реальная обстановка, обстоятельства, маячащие круглые сутки перед глазами, таковы, что верить в правильность этого вывода …приходится заставлять себя самого. Я и заставляю. Иногда это получается, иногда …не очень. Тогда в очередной раз задаю сам себе, не вслух, разумеется, вопрос: что объединяет всех добровольцев, какое качество отличает их от всех прочих, пусть более успешных, более образованных людей, оставшихся в мирной жизни? Сам же и отвечаю: готовность к самопожертвованию, готовность рисковать своим здоровьем и своей жизнью ради чего-то очень важного и серьёзного, ради чего они оказались здесь. А вот это уже серьёзно. Это и должно быть главной меркой в оценке этих людей. С учетом этого им очень многое должно прощаться. Потому что рисковать, жертвовать собой, дано далеко не каждому. Соответственно, носители этих качеств и являются той самой национальной элитой. Низкий поклон им за это!

Поклон-то поклон, но пока писал эти строчки, стало известно, как несколько подвыпивших казаков из нашего отряда пришли в храм на вышеградском кладбище. Вызвали настоятеля отца Райко. Просили, а потом и требовали ракии. Водки у священника не было, во что незваные гости почему-то верить не захотели. Кто-то из оказавшихся рядом прихожан-сербов вызвал военную полицию. Разоружения и ареста казакам удалось избежать только чудом.

Какие комментарии и слухи породило это событие, догадаться несложно.

* * *

Вспомнил о недавнем собственном, доверенном дневнику откровении по поводу военных заслуг в целом и наград за недавнюю оборону высоты Заглавок. Только и оставалось, что сокрушенно покачать головой по этому поводу и в очередной раз горько признать – слаб человек, откровенно слаб. Выходит, едва замаячила перспектива получения наградной «висюльки на грудь», как он (а это не какой-то абстрактный доброволец, а конкретно – ты) дрогнул, захлебнулся в гордыне, попросту смалодушничал. Непростительно это. Стыдно за это. Вернуться целым отсюда – уже награда.

Кстати, ещё неизвестно, какие ветры будут дуть на просторах нашего Отечества, когда мы вернемся. Если в высших эшелонах власти оголтелые «либерасты» укрепят свои позиции – уголовные преследования и прочие «проблемы» нам, русским добровольцам, гарантированы. В этом случае любая «висюлька на грудь» – только лишняя улика, лишний «вещдок». Вот такая, совсем нетрадиционная иллюстрация к вечно актуальной истине: «что Господь ни делает…»

* * *

Только что, не без усилия над собой, признался в гордыне и малодушии. Однако масштабы подобной «слабости» я ещё недооценил. Ох, как несовершенен человек, если в голове, независимо от желания, назойливо крутится строчка из «Василия Тёркина»: «Я согласен на медаль…» Очень актуальная строчка. Актуальная для любой войны. Актуальная для любого человека. И это надо преодолевать. И с этим надо бороться.

* * *

Не отпускают мысли по поводу будущей книги.

Верно, не будет в ней традиционного сюжета, классической композиции, галереи положительных и отрицательных в привычном смысле слова героев. Скорее всего, основой её станет мой дневник – расшифрованные и дополненные записи, которые я регулярно делал в блокноте, а то и на случайных клочках бумаги у костра, в казарме, в палатке, на привале, в карауле.

Иногда я пытаюсь составить план, даже «пишу» про себя некоторые главы этой книги. Стараюсь посмотреть на будущий «продукт» глазами издателя и читателя. Кажется, маловато будет там столь модного ныне «экшена», не будет хватать стремительного действия и прочих «штучек», что позволяют держать «на крючке» читающего, что делает книгу привлекательной для сценаристов и киношников.

Неужели в этой ситуации «ради красного словца» стоит додумывать, приукрашивать, точнее, просто врать? А что тогда скажут те, кто был здесь со мной? И вообще, разве будет иметь право на жизнь подобная книга?

И ещё одна уязвимая сторона книги, которая пока существует только в моём воображении: не нашлось там места для… любви. Между тем, по законам жанра, она вроде бы как должна присутствовать в любом повествовании. Более того, тысячелетний опыт человечества доказал, что и на войне любви всегда находится место.

Тысячелетний опыт человечества я оспаривать не собираюсь, но в нашем отряде эта тема присутствует едва заметным и очень специфическим пунктиром. Верно, почти каждый из нас оставил в Отечестве ту, которая ждет. Кто жену, кто невесту, кто просто очень близкую и дорогую. Почему-то на привалах, у костра, в минуты общего искреннего общения эта тема не звучит. Будто отряд состоит сплошь из бобылей-холостяков.

Возможно, мои однополчане просто инстинктивно оберегают сокровенное от чужих глаз, недобрых языков. Чтобы никто это не оцарапал, никто не опошлил, чтобы наверняка сберечь свои чувства до возвращения. Очень целомудренный и, наверное, единственный правильный подход!

Находится ли здесь место для «военно-полевой» любви»? Конечно! Какая же война без этого! Правда, масштабы этого явления очень скромны. Главное препятствие, наверное, языковой барьер. Как бы ни был похож сербский на русский, всё-таки это – другой язык и объяснится на нём, тем более на деликатную тему с полутонами и нюансами, не так-то просто. Тем не менее объясняются. «Собеседницы» моих однополчан – искателей амурных приключений – чаще всего сербки из ополчения, хозслужбы которого базируются рядом с казармой, куда мы приезжаем с передовой на «одмор». Ещё одна малосимпатичная, но, похоже, обязательная для всякой войны, деталь: «сердечный фронт» не бывает без потерь – кто-то уже обращался в санчасть по поводу венерического «недомогания». Не буду углубляться в детали и подробности, только факт остается фактом. Как тут не вспомнить скабрезный афоризм: «Вой на без триппера не бывает».

* * *

Ворочается и покалывает внутри один неудобный вопрос: «А имею ли я право на будущую книгу о Войне, пробыв на этой Войне всего два месяца?»

С одной стороны, этот отрезок времени невелик, чтобы делать серьёзные выводы, чтобы во всём разобраться.

С другой стороны… Такого времени оказалось достаточно, чтобы кто-то из моих боевых товарищей шагнул в бессмертие. Тот же Костя Богословский геройски погиб, не пробыв и недели на югославской земле.

А тут всё-таки целых два месяца. Включая двенадцатое апреля. День, который один, по объёму впечатлений, по силе этих впечатлений, по концентрации смертельного риска, может перевесить многие месяцы, а, возможно, и годы прочих военных будней. Другая грань проблемы – какими глазами увидеть всё это, как «пропустить» через сердце, в каком виде выложить на бумагу? Очень важно здесь постараться. Чтобы и профессиональным ремеслом в полной мере воспользоваться. Чтобы не соврать, душой не покривить. Обязательно постараюсь.

* * *

Гуляли вечером по улицам Вышеграда. Обратили внимание на немалое количество молодых мужчин и парней. Возраст – 20–35 лет. И это в стране, о которой принято говорить, что «всё население поднялось здесь на борьбу за правое дело».

Чуть позднее из разговора с четниками (боевые отряды сербских монархистов) выяснилось, что дезертирство и уклонение от воинской службы – бич здешних вооруженных сил. Это вовсе не значит, что сербы – плохие вояки. (На той стороне – проблемы те же самые, может быть, даже ещё в больших масштабах.) Люди устали от войны. Плюс к этому надо учитывать: слишком многие до войны жили в здешних местах более чем сыто. (Сдавая жилье богатым туристам из ФРГ, Австрии, прислуживая отдыхающим и т. п.) Переход от сытости, изобилия и мира к лишениям и войне слишком резок для этих людей.

За всеми этими беглыми и отрывочными наблюдениями проступает поистине глобальная проблема наших братьев-сербов: цивилизация в чисто обывательском смысле, корыто с вкусными харчами, тихо пододвинутое в своё время изобретательным и коварным Мировым порядком, сделали своё «чёрное дело». В итоге в момент смертельной национальной угрозы сербы не смогли встать «все как один», не смогли обеспечить «единства фронта и тыла», не смогли дать достойный отпор внешним и внутренним врагам.

Конечно, оценивать соседей проще, чем решать те же самые проблемы у себя дома. Случись что-то похожее в России, не уверен, что русские смогут забыть о «колбасных» и «шмоточных» интересах и подняться в едином порыве против тех, кто замахнется на нашу Историю, Веру, Культуру. Впрочем, причём здесь сослагательное наклонение? На Русскую Историю, Русскую Веру, Русскую Культуру уже давно замахнулись! Да что там замахнулись! Наши национальные ценности уже не первый год целенаправленно перевирают, перелицовывают, а то и откровенно втаптывают в грязь! Разве это стало поводом для массовых возмущений, организованного протеста? Увы!

На этом фоне даже мы – те, кто отправился за тридевять земель помогать братьям сербам, выглядим, как бы это правильнее сказать, не самым правильным образом. Потому как, чего было тащиться с великими трудностями в такую даль помогать сербам в борьбе с Мировым порядком, когда тот же Мировой порядок вовсю беспредельничает у тебя дома, в твоём Отечестве?

Кстати, процент тех, кто отправился «помогать сербам», по отношению ко всем гражданам моего Отечества просто ничтожен. Большинство моих соотечественников заняты совсем другими, откровенно прозаическими делами. Как тут не вспомнить основную массу пассажиров поезда «Москва – София» с их почти агрессивным желанием «заработать денег» и почти теряющуюся среди них горстку русских добровольцев, едущих «воевать за сербов». Очень своеобразный, но весьма характерный, социальный срез нашего общества. Есть ли у такого общества будущее? На этот вопрос ответит только время.

* * *

В центре Вышеграда на одном из домов мемориальная доска, извещающая, что здесь жил и работал писатель Иво Андрич. Том его произведений лет десять простоял в моём книжном шкафу. Простоял нечитанным. Вернусь – обязательно прочитаю.

Только, разумеется, после того, как прочитаю всё, что смогу найти про блаженную Матронушку. Возможно, она, действительно, спасла своих земляков (и не только земляков) 12 апреля в бою за высоту Заглавок.

Кто знает, может быть, и впредь эта русская святая будет сопровождать меня по жизни.

И кто знает, что ещё ждет меня в этой жизни, за что я буду ей ещё благодарен?

* * *

В который раз перелистываю блокноты со своими заметками. Сделаю всё, чтобы из этих «обрывков» и «клочков» получилась книга. Правдивая книга о том, что видел, чувствовал, пережил. Книга, по сути, от «первого лица». Очень важно при работе над ней найти правильный тон, верную пропорцию в подаче глобального, масштабного, красивого и обыденного, мелкого, неказистого. Чтобы это обыденное не заслоняло масштабное, а масштабное, в свою очередь, не подавляло «прозу будней». Понятно, масштабное – это героическое, а мелкое – повседневное, бытовое.

Здесь будет сложно. Вечная проблема всех писавших о войне. Близкий пример – литераторы, писавшие о Великой Отечественной. За неверное соотношение между «великим и малым» любой из них запросто мог лишиться карьеры (а, подчас, и свободы в суровые сороковые-пятидесятые), партбилета, попасть в безжалостные жернова идеологических проработок. Для определения верной пропорции «правды Генштаба» и «правды окопной» требовалось особое чутье и строго партийный подход.

Кажется, меня эта проблема в «чистом виде» не коснется – ни масса бдительных цензоров, ни тупых партийных чиновников надо мной висеть не будет. Но куда деться от жестких требований момента? Как увиденное и пережитое совместить с «лучезарной» темой славянского братства, с государственно важной темой возрождения казачества? Да и много чего ещё отсюда, из-за каменных брустверов положая видится совсем не так, как это сформулировано в чеканных передовицах патриотических газет и в умных статьях национально-ориентированных журналов. Дай Бог, чтобы меня как автора не «зашкаливало», чтобы не оступился ни в «чернуху», ни в «патоку».

* * *

Валера К., – одна из самых колоритных личностей в нашем отряде. Колорит определяют не только невесть где раздобытые диковинные высокие ярко-желтые сапоги. Всем запомнилось его нестандартное поведение во время боя на высоте Заглавок. Поливая короткими очередями отведенный участок вражеской территории, он виртуозно материл наступавших. «Чёрные» слова отечественного происхождения при этом органично переплетались с сербской бранью. Когда запас ругани иссяк, Валера набрал в легкие побольше воздуха и проорал в мусульманскую сторону:

– Эй, муслимы, погоди наступать! Русы кафу пьют!

Слова подкрепил делом. На скудном пространстве между палаткой и бруствером развел миниатюрный костер, водрузил на нём турку, куда высыпал горсть молотого кофе. Через несколько минут экзотический аромат плыл над позицией. Удивительно, что тогда и кофе у него не убежал, и участок противоположной территории без «огневого» внимания с его стороны не оставался.

Пустяк, нелепица, а для общего настроения, для поднятия духа в боевой обстановке – всё очень кстати.

Вчера Валера с утра исчез. Вернулся к вечеру мертвецки пьяным… с канистрой ракии в руках. Рухнул на кровать и моментально заснул. Драгоценную ношу продолжал держать мертвой хваткой. Вряд ли кто смог ослабить эту хватку.

Да никто это делать и не собирался. Каждый желающий аккуратно наклонял канистру и наливал сколько надо в кружку, миску, котелок. Пили многие, но не все. Я так же предпочел не экспериментировать с нервной системой. Слишком много за последнее время накопилось. И перегрузок, и впечатлений, и элементарного недосыпа. Как всё это проявится в сцепке с алкоголем – непредсказуемо. Зачем ставить опыты над самим собой?

Кстати, Валера – не просто дипломированный экономист (один из немногих в отряде имеющий высшее образование), но и человек, успевший до отъезда в Югославию закончить аспирантуру при серьёзном московском вузе. Словом, – образован, слишком образован. Что заставило бросить всё и рвануть за тридевять земель, в смертельно опасную «командировку»? Сам он от прямого ответа на этот вопрос уходит, отделывается чем-то туманным, типа «сербам помочь надо», «я здесь нужнее». По отряду ходит слух, будто были у Валеры большие сложности с законом и правоохранителями, будто висели на нём немалые долги и невыплаченные кредиты.

Впрочем, стоит ли сейчас здесь обращать внимание на подобные вещи? Главное: воюет Валера хорошо, рядом с ним на боевой позиции спокойно и надежно. В нынешней обстановке это – главные параметры характеристики человека.

* * *

Немного грустно: моя боснийская «эпопея» заканчивается. Последние дни на войне, последние дни среди боевых товарищей. Увы, на светлые впечатления этих дней лег жирный чёрный мазок. Пока бродил напоследок по улицам Вышеграда, кто-то распотрошил мои приготовленные к обратной дороге вещи. Исчезла почти новая джинсовка (память о далеко непростой командировке в воюющий и непобежденный Ирак), и бутылка «Столичной» в экспортном исполнении (знакомый журналист просил передать коллеге, ныне работающему в Белграде, что я и собирался сделать на обратном пути).

Шума поднимать не стал. Пусть джинсовку донашивают «братья по оружию». Привет белградскому собкору передам «всухую». Главное, остались целы блокноты с записями и две отснятые «мыльницей» на передовой и во время похорон Кости Богословского пленки. Это больше, чем главное!

Но гадкий осадок остается. Ведь украли не просто «свои», а те, с кем вместе воевал, делил смертельный риск. Комментировать здесь нечего. Надо заставить себя никого не подозревать и как можно скорее забыть о случившемся. Тем более что на фоне прочих уже имевших место в отряде краж (воровали, в основном, деньги, то самое скромное жалованье в немецких марках) мои потери – сущий пустяк. Переживем!

* * *

Мы на белградском вокзале. Через пару часов поезд на Москву. Правда, в Москву на нём мы не попадем. Только до станции Чоп. Для нас это уже не принципиально. Билеты до Чопа на руках. Мы едем домой! Какой музыкой звучит для нас эта фраза.

До Белграда добрались не без приключений. На границе Сербской Республики и Югославии автобус остановил патруль военной полиции. Из всех пассажиров маршрута Вышеград – Ужице эти громилы в синей форме особым вниманием оделили только нас, русских. (Замечу, в глазах даже самих сербов служащие в военной полиции авторитетом не пользуются. Скорее наоборот. Считается, что в полицию идут те, кто не хочет воевать.)

Нас вывели из автобуса. Выстроили в шеренгу.

Потом грянул шмон, равного которому в жизни я не видел (сержантские досмотры на курсах молодого бойца в армии и досмотры в милицейских отделениях, куда попадал в подростковом возрасте «по хулиганке», ни в какое сравнение с этим не идут). Нас охлопывали, ощупывали, заставляли крутиться, вертеться, расстегиваться. Самым тщательным образом полицейские распотрошили наши сумки. Все вещи, имевшие хотя бы какое-нибудь отношение к военному быту, изымались. Лично я вез пластмассовую фляжку-котелок (некогда обязательный элемент экипировки каждого воина югославской народной армии) и китель. И то, и другое предназначалось друзьям (один – заядлый грибник-охотник-рыболов, другой – отъявленный коллекционер военной амуниции). От затеи порадовать близких людей подарками-сувенирами пришлось отказаться. И котелок, и китель полицейские изъяли.

Столь пристальное внимание военной полиции к нашему багажу имело под собой серьёзные основания. По устоявшейся традиции русские добровольцы, возвращаясь домой с югославских фронтов, прихватывают с собой кое-что из оружия. Нет оснований осуждать их за это. Ведь оружия на югославской земле ныне более, чем достаточно, а в России ситуация такова, что не сегодня завтра «полыхнет». Отсюда естественно гражданское стремление русского человека встретить «время Ч» во всеоружии.

И на этот раз тщания военных полицейских имели вполне конкретные результаты. Уже в первые минуты шмона на земле образовалась внушительная пирамида из гранат и штык-ножей. Более крупных трофеев сербам на этот раз не досталось.

Унизительную процедуру обыска мы приняли вовсе не безропотно. Каждый из нас был уверен, что лишних и чужих вещей в нашем багаже нет. Всё, что везем – заработано, завоевано, заслужено. Однако, всякий раз, когда отнимаемая вещь рождала спор или перебранку, звучала команда офицера, и сразу несколько автоматных стволов упиралось в грудь и живот «искателя правды».

Сербы-попутчики, наблюдавшие эту сцену из окна нашего автобуса, сочувственно покачивали головами. Мне показалось, они искренне жалели нас.

* * *

Досадно, что военные полицейские, едва обнаружив в моей сумке фотоаппарат, молниеносно выдернули и засветили почти полностью отснятую на положае пленку.

Такой фоторяд угробили! Уничтожили бесценные документы по истории русского добровольческого движения! Благо, другую, полностью отснятую пленку, я запрятал так, что её не нашли. Уникальные иллюстрации для своей будущей книги я всё-таки обеспечил!

* * *

За час до отправления поезда зашли в магазин. Купили в дорогу несколько бутылок виноградной водки. Пить начали в привокзальном сквере. Странно, но ракия, ранее известная дурным привкусом и скверным запахом, пилась как вода. Общей складчины не получилось. Пили, объединившись в пары и тройки. Кое-кто вовсе отказался участвовать в застолье, решив сэкономить максимальное количество валюты.

Я пил в паре с Серегой-Пожарником. К этой процедуре он отнесся с особой серьёзностью. Незадолго до отъезда в Югославию Серега лечился от известного пристрастия. Нарколог строго предупреждал его, что после лечения употребление любого алкоголя не просто нежелательно, но и опасно. По этому поводу была взята с Сереги и соответствующая расписка.

Помня о пугающем предупреждении нарколога, Серега для начала как-то по-особенному, совсем по-кошачьи отхлебнул из стакана. Объяснил:

– Подожду, что будет. Потом видно будет…

Однако алкоголь усваивался серегиным организмом прекрасно. После каждого глотка он причмокивал, делал недоуменное лицо и приговаривал:

– Слаб укольчик-то, ох, слаб…

* * *

Наше состояние перед посадкой в поезд и в первые часы движения можно охарактеризовать однозначно – «отходняк». Усталость, алкоголь и последствия всего, что случилось с нами за два последних месяца, брали своё.

Мне кажется, ни один из нас ещё не представляет, что мы действительно возвращаемся домой. Домой! С войны! Домой! В тот мир, где люди спят на белых простынях, где есть метро, где носят белые рубашки и галстуки. Что изменилось в этом мире за время нашего отсутствия? Какой застанем мы свою страну? Кто знает, может быть, наше возвращение из Югославии в Россию – это всего лишь переход с одного на другой участок единого громадного фронта.

* * *

Уже почти сутки в дороге, а состояние, что я накануне опрометчиво окрестил «отходняком», не покидает. А ещё на него накладывается ощущение, прежде никогда не изведанное, очень сильное, почти мистическое. Возможно, это – нескромно… Возможно, это – что-то от гордыни, столь порицаемой Православной Церковью. Признаюсь в этом, по крайней мере, самому себе…

Очень четко чувствую себя составляющей частью истории нации, своего незнаменитого, но всегда честно служившего русскому государству рода. Частью незначительной, не очень заметной, но… обязательной.

А ещё испытываю что-то возвышенное, сродни парению, полету. Состояние, о котором испокон веков говорили: «крылья за спиной».

Наверное, меня бы поняли мои соотечественники, возвращавшиеся домой из Берлина в 1945-м.

Возможно, за всем этим очень своеобразное и очень личное понимание сути геополитики, понимание великого смысла, скрытого в затасканных терминах «национальные интересы», «личный вклад», «государственное дело».

Кстати, та же геополитика очень четко разделяется на два вида. Первый, это когда – «всё, в общем», у дисплея компьютера, у глобуса, с книгами и бумагами в руках. И второй, – «когда всё очень конкретно», когда в руках у тебя «калашников», когда ты далеко от Родины, но в интересах этой Родины.

Сегодня русская геополитика для меня и моих фронтовых друзей ассоциируется с понятиями Балканы, Сербия, Вышеград. Предельно конкретные, предельно четкие понятия.

Что-то очень похожее я испытывал в Южной Осетии в 1991-м, в Приднестровье в 1992-м.

Интересно, испытаю ли я когда-нибудь ещё похожие ощущения?

И в какой близкой или далекой точке мира это случится?

Возможно, снова в Приднестровье, где саднящую рану русской трагедии лукавые политиканы наспех затянули пластырем дипломатии.

Возможно, в Северном Казахстане, где похожая рана, того и гляди, напомнит о себе.

Возможно, в Крыму, русском крае, что в результате череды исторических случайностей и откровенной воинствующей тупости отдельных политиков стал в один миг частью Чужбины. Люди, живущие там, кажется, стали прозревать и всё чаще посматривают в сторону России. Разумеется, просто так «домой» их никто не отпустит. Возможно, им потребуется помощь.

Думается, если построить всех нас, бывших только что под Вышеградом, в одну шеренгу и спросить, кто готов поучаствовать в воссоединении русского народа и в собирании русских земель, не сомневаюсь – вся шеренга сделает шаг вперед!

Вот это и есть «личная персональная геополитика».

Очень личное и очень правильное качество.

Носителей его в нашем государстве должно стать больше. Тогда и победим!

Послесловие автора

Со времени событий, что легли в основу «Боснийской тетради», прошло почти тридцать лет. Срок более чем серьёзный. Соответственно, пора окончательно расставить акценты, сформулировать выводы, подвести итоги.

Для русских добровольцев, прошедших югославские фронты 1991–1995 годов, эти итоги делятся на два вида: итоги личные и итоги общественно-государственные.

В плане «личного» всё предельно ясно. Формулировки те же, что были двадцать лет назад: выдюжили, получилось, смогли! И не просто «смогли», а смогли на «пять с плюсом».

Русские добровольцы выполнили гражданский и патриотический долг, проверили себя, внесли личный вклад в борьбу с мировым злом, в противостояние Мировому правительству. Среди них не было предателей, сдавшихся в плен, перешедших на сторону неприятеля. А вот героев было немало – добровольцы, оборонявшие 12 апреля 1993 года высоту Заглавок, – лишь немногие из них. Впрочем, любой из тех, кто решился тогда бросить всё и уехать «за тридевять земель» помогать братьям-сербам, по сути своей уже был героем.

Что же касается итогов общественно-государственных, то здесь – сложнее.

Русские добровольцы, ехавшие воевать в Боснию и Хорватию в 1991–1995 годы, четко осознавали, что едут они не за «длинным долларом наёмника», не за орденами, не ради карьерного роста, а исключительно по зову сердца, из патриотических побуждений. В полном соответствии со всеми тогдашними политическими реалиями любой доброволец понимал без иллюзий, что для государственных структур – он вне закона. Случится что – надеяться не на кого: отфутболят все просьбы посольства и консульства, отмолчится МИД. Некому будет хлопотать об отправке «груза двести», никто не будет выкупать из плена. В официальной прессе наших добровольцев сразу стали ставить на одну доску с «дикими гусями», с солдатами-наёмниками.

Неуютные перспективы, незаслуженный статус.

Время подтвердило этот суровый расклад.

Хуже всех пришлось тем, кто вернулся на Родину из Боснии и Хорватии после ранений и тяжелых контузий: ни лечения, ни пособий. Понятно, в приеме в военные госпитали героям югославских фронтов 1991–1995 годов отказывали («Вы же гражданские лица…»). Естественно, не жаловали их в обычных больницах («Да у вас полевое ранение, вам могут помочь только особые специалисты…»).

Бывало, что возникали у бывших добровольцев проблемы и с «компетентными органами» («Что вы там делали? Кто вас туда посылал? Кто был рядом с вами?»). Многие русские, воевавшие в Боснии и Хорватии, и эту чашу испили до дна.

Правда, всё это было давно. В минувшем столетии. В былую политическую эпоху. Сегодня в стране, кажется, дуют совсем другие ветры. Ветры-то другие, а отношение к русским добровольцам, воевавшим на югославской земле, остается прежним. Государство их не замечает (разумеется, прочих проблем хватает).

Общество их боится (вдруг, со своим максимализмом и боевым опытом, попытаются включиться в политические процессы или засвидетельствуют свою позицию в отношении, например, сексуальных меньшинств, требующих прав и свобод?).

Разумеется, мало кто из них получает полноценную медицинскую помощь после ранений и контузий, полученных в Боснии и Хорватии. Никаких пособий, никаких пенсий. Да и «спасибо», сказанного с государственного уровня за умножение национальной ратной доблести, за отстаивание национальных интересов, никто из них до сего дня не слышал.

Насколько здоро́во общество, что боится тех, кто является фактически его лучшей частью, кто воплощает в себе мужество и патриотизм? Какое будущее у государства, что не замечает своих потенциальных защитников и союзников?

Вопросы, увы, риторические.

Между тем, только по приблизительным оценкам специалистов, через югославские фронты 1991–1995 годов прошло несколько тысяч наших соотечественников. Сегодня большинству из них нет и пятидесяти. Вполне социально активный возраст. Досадно, что такой потенциал остается невостребованным. Неужели подобный порядок вещей окончателен?

Что касается орденов и прочих наград, ситуация за все прошедшие двадцать два года не изменилась. Как-то не спешит руководство Республики Сербской признавать заслуги русских добровольцев, защищавших высоту Заглавок 12 апреля 1993 года. Правда, день этот считается в этом государстве праздником – Днём Добровольца. И на том спасибо!

Вместо заключения

В жизни у каждого мужчины непременно должна быть война. Хотя бы на очень короткое время. Иначе и жизнь эта – не жизнь, и мужчина этот – не мужчина.

Ничего страшного, если на эту войну не призывают и не «зовут». Ерунда, если «эта война» расположена через несколько государственных границ, «за три моря» от твоей Родины.

Главное, чтобы эта война была Твоей войной, чтобы на ней ты лично помогал отстаивать Добро и Правду. Тогда и не будет грехом что-то соврать и что-то немного нарушить ради того, чтобы попасть на эту войну. Потому что в жизни каждого мужчины обязательно должна быть война. Иначе и жизнь эта – не Жизнь, и мужчина этот – не Мужчина.

Не сомневаюсь, всё, что происходит сейчас на Украине, только лишний раз подтверждает эти выводы.

Комментарии к тексту

1 Социалистическая Федеративная Республика Югославия. – Прим. ред.

2 Коэффициент полезного действия. – Прим. ред.

3 Невзоров А. Г. – в конце 1980-х – начале 1990-х гг. – ведущий популярной телепрограммы «600 секунд». Занимал патриотическую позицию, впоследствии «переобулся» и оказался в либерально-русофобском лагере – Прим. ред.

4 Ракия – виноградная водка.

5 Удивительным, поистине легендарным образом сложилась дальнейшая судьба этого добровольца. Долечившись в госпитале, он вернулся на положай в окрестностях Вышеграда. Снова воевал. Потом перебрался под Сараево. Участвовал в рискованных, не имевших аналогов в военной истории, операциях. Не раз был ранен. Женился на сербке, также воевавшей в местном ополчении. Стал отцом двух очаровательных детей. Когда полыхнуло в Косово, моментально оказался там, снова воевал, снова попадал в переделки, каждая из которых достойна сюжета лихого боевика.

Когда выстрелы на югославской земле стихли, Олег в совершенстве овладел специальностью сапера. Занимался разминированием не только на сербской территории, но и в Черногории, Хорватии. Знание саперного дела пригодилось ему и в командировках в Ирак и Афганистан.

Насыщенная жизнь, обилие впечатлений подтолкнули Олега к писательству. Любимым жанром стала документальная проза. Уже изданы и пользуются читательским спросом автобиографические книги о русских добровольцах в Боснии, об особенностях югославской войны 1992–1995 годов, о практике саперного дела, об актуальных проблемах стратегии и тактики современных войн.

В последнее время Олег увлекся сербской этнографией и археологией, всерьёз окунулся в проблемы зарождения славянской цивилизации на Балканах. Его работы на эту тему положительно оценены специалистами, они читаются на одном дыхании.

Легендарная судьба не мешает Олегу оставаться скромным, даже застенчивым, совершенно чуждым похвальбе и пустой браваде. Узнав о готовящейся книге, где есть «кусочек про него», просил не называть его фамилии. Иду навстречу, выполняю его просьбу, хотя знаю, что и в Сербии и в Республике Сербской Олег не просто известен, а знаменит! Знаменит как русский доброволец, герой войн за свободу сербского народа, талантливый писатель.

Здоровья тебе, Олег, и побед на всех нынешних и грядущих фронтах!

6 Острое респираторное заболевание. – Прим. ред.

7 Каптёр – военнослужащий-каптенармус (армейский сленг). – Прим. ред.

8 Судьба Андрея П. сложилась в целом благополучно. Снайперские способности определили род занятий на всю жизнь. Андрей стал спортсменом-стрелком, тренером по этому виду спорта. Сам достиг немалых, в том числе и международного уровня, результатов. Подготовил и воспитал немало чемпионов. Называть его настоящую фамилию не рискну. Вдруг чиновники-недоброжелатели, узнав о его добровольческом прошлом, начнут клеить на него ярлык былого «наёмника» и всячески гнобить. От себя лично пожелаю дальнейших успехов: чтобы все пули «в яблочко», чтобы ученики только радовали достижениями своего тренера! Так держать, Андрей! В боснийских горах начиналась твоя биография. Начиналась правильно и красиво. Ты ещё многое сможешь и успеешь!

9 Судьба этого человека сложилась так, что есть все основания назвать его настоящее имя: Виктор Десятов. После участия в военных действиях под Вышеградом по приказу сербских командиров он был передислоцирован в Сараево. Принадлежностью к казачьему сословию трепетно гордился, но в пропаганде тезисов типа «казаки – пуп земли» замечен не был. Никогда не участвовал и в скотских пьянках с мордобоем и стрельбой. Погиб геройски. В канун Рождества 1994 года попытался вытащить из-под снайперского огня раненную на перекрестке двух улиц на окраине Сараево сербку. Угодил под огонь, похоже, того же мусульманского снайпера. На языке войны это называется «попался на живца».

10 North Atlantic Treaty Organization – NATO (англ.) – Организация североатлантического договора, создана в 1949 году США, Канадой и группой европейских стран для военного противодействия Советскому Союзу, а затем и Российской Федерации. – Прим. ред.

11 Жизнь подтвердила жестокую правду наставлений Графа. Уже в Москве, месяца через два после возвращения, я узнал подробности гибели и тяжелого ранения двоих из наших. Оба приехали после моего отъезда. Воевали сначала на нашем участке, недалеко от Вышеграда, потом их перебросили под Сараево. В бою ребята зашли в дом. Перед этим, заглянув в окно, увидели там одну старуху-мусульманку. Когда переступили порог – грянул взрыв. Оба парня выскочили. Один – с развороченным животом, другой – изрешеченный осколками. Первый успел сказать: «Всё». За Афганистан он имел орден Красной Звезды. Второй – остался калекой…

12 Странный приезд (точнее налет) российских тележурналистов на наш положай накануне его штурма мусульманами ещё не раз аукнется в моей жизни.

Сначала стало известно, что кадры той съемки регулярно появляются в западных документальных фильмах, где югославская война 1992–1995 годов трактовалась с позиций мировой закулисы (сербы – агрессоры, мусульмане и хорваты – несчастные жертвы, русские добровольцы – кровожадные наёмники). Разумеется, этот факт нельзя считать окончательным подтверждением выдвинутой в своё время моими однополчанами версии-обвинения («журналюги-шпионы»). Тем не менее усиленное тиражирование кадров с русскими добровольцами совпало по времени с появившимися в западной прессе истеричными призывами «отловить» всех русских добровольцев, помогавших сербам в войне 1992–1995 годов, и отправить их… в Гаагу, дабы судить международным трибуналом как наёмников и т. д. В самом конце 90-х эта история ещё раз напомнила о себе. Тогда я оказался в составе делегации представителей российских средств массовой информации в Италии. Приемы, банкеты, конференции. Ещё в первый день командировки, знакомясь с членами делегации, отметил про себя, что лицо телекомментатора Андрея Б. кажется мне знакомым. Никакой тревоги по этому поводу не испытал. Рассудил, если человек с телевидения – значит «по ящику» его физиономию раньше и видел. Если бы так…

На следующий вечер, когда группа в одном из отельных номеров «продолжала банкет», я услышал, как Андрей вдохновенно описывал двум молоденьким журналисточкам свои подвиги в «горячих точках», в том числе и в Югославии. Разумеется, не смог удержаться от уточнения «где и когда». В ответ услышал: «Вышеград, апрель 1993-го». Приехали! Так вот почему его лицо мне показалось знакомым!

Конечно, я напомнил в деталях и подробностях ситуацию, в которой мы встретились с Андреем впервые. Конечно, не удержался и «расставил акценты», опять же напомнил, что в тот момент мы, по сути, были по разные стороны фронта. Великого фронта, защищавшего славянскую цивилизацию и Православную веру. Ответом было молчание. Предпочитал молчать поскучневший «югославский герой» и всё оставшееся до конца командировки время.

Верно, подмывало тогда спросить Андрея: куда делась съемка, сделанная на высоте Заглавок накануне 12 апреля 1993 года, кто организовывал туда поездку российских тележурналистов? Можно было даже ввернуть красивый вопрос про «тридцать сребреников», в лоб спросить: «Кто же, Вы, мистер (точнее, эфенди), Андрей?» Слава Богу, не унизил себя этим. Да и какой смысл был вообще говорить с ним? У либералов и патриотов разный язык. Понять друг друга им невозможно.

А кадры хроники, отснятой журналистами-соотечественниками на нашей боевой позиции в апреле 1993 года, продолжают кочевать по западным антиправославным и антиславянским агиткам. Последний раз фрагменты её видел в состряпанном сараевскими идеологами фильме о войне в Боснии 1992–1995 годов. Разумеется, с хорошо знакомым подтекстом: на стороне ужасных сербов воевали страшные русские. Пропагандистский штамп образца 1993 года никто даже не потрудился подновить! А вклад в его разработку российских тележурналистов, снимавших наш положай в апреле 1993 года, оставим на их совести. Не думаю, что они действительно работали по наводке западных спецслужб. Скорее всего, просто «кусочничали», подработали, продав за валюту съемки наших позиций какому-нибудь западному каналу. Повторяю, оставим это на их совести.

13 Случай представился увидеться с Бобаном И. спустя двадцать с лишним лет. Естественно, седин и морщин у нашего командира прибавилось, а вот взгляд остался прежним: цепким, насквозь пробирающим. Бобану повезло – с той войны он вернулся живым. Правда, были ранения, последствия от которых до сих пор дают знать о себе. Были и попытки Мирового порядка дотянуться до него липкими щупальцами Гаагского трибунала. Благо, попытки тщетные.

Сегодня минувшая война напоминает о себе не только старыми ранами. С ней связана и нынешняя работа Бобана: в местной общине он занимается решением проблем ветеранов и инвалидов, помогает родственникам погибших. Успехов тебе, Бобан, в этом нужном и благородном деле!

14 Ложь Кости была неумелой и неубедительной. Через двадцать лет после гибели Константина его мать рассказывала мне, что, провожая сына, предчувствовала что-то недоброе. Трагический финал югославской «командировки» предвидел и отец Кости. На Киевском вокзале он шепнул бывшей жене: «Костю больше не увижу…» Ещё одна иллюстрация к вечно существующему и никем не объясненному феномену, мистике всё видящего и всё знающего родительского сердца.

15 Несколько месяцев спустя сербы взяли поселок, на окраине которого в случайной яме были погребены тела Володи Сафонова и Дмитрия Попова. Русских добровольцев перезахоронили на вышеградском кладбище.

16 Двадцать лет спустя довелось снова побывать на кладбище в Вышеграде. Сейчас это воинское кладбище, отведенное для захоронения всех павших на сербских фронтах 1993–1995 годов. Ровные ряды лаконичных черно-белых очень красивых памятников. В центре монументы, на которых хорошо знакомые лица. Лица моих однополчан. Это могилы русских добровольцев, погибших 12 апреля 1993 года. Володя Сафонов, Дима Попов, Константин Богословский.

Здесь всегда идеальный порядок, всегда живые цветы. Спасибо энтузиастам из Правительства Республики Сербской, спасибо активистам ветеранской организации «Завет», спасибо сербским патриотам. Лозунг «Никто не забыт, ничто не забыто» и понятие «Благодарность русским братьям» для них не дежурные фразы, а руководство к действию, конкретные хлопоты и сердечная забота. А ещё совсем недавно (спасибо российскому предпринимателю Илье Юрову) на этом же кладбище поднялся красавец-обелиск, посвященный всем русским добровольцам, павшим в той войне на территории Боснии.

И у его подножия всегда живые цветы!

17 Похоже, эмоциональные перегрузки, что судьба сполна отвалила Вадиму в его «югославской командировке», необратимо сказались на его психике. Несколько лет назад узнал, что парень, вернувшись домой, не раз лечился от душевных недугов, а потом окончательно «съехал», потерял рассудок.

Вот оно, ещё одно подтверждение старой истины о том, что война убивает не только пулями и снарядами, что существуют мины замедленного действия, с конструкцией которых надо разбираться не саперам и взрывникам, а психологам и психиатрам.

18 Груз двести (армейский жаргон) – гроб с телом погибшего.

19 Первая редакция книги ещё не была целиком издана, в газетно-журнальной периодике только начали появляться её отдельные фрагменты, а кое-кто из моих друзей уже всерьёз критиковал меня за описание боя за высоту Заглавок: «Ну какое же это сражение, когда один спать завалился, а другой оторвался, чтобы желудок набить…Ты подредактируй, исключи эти отрывки… Для общей стройности сюжета, ради общей идейной правильности…» Признаться, я даже растерялся, услышав подобное. Но спорить, тем более редактировать, не стал. В настоящей, не «книжно-киношной», войне всё тесно переплетено-перепутано: бесстрашие и глупость, героизм и истеричная бравада, скучная повседневная «бытовуха» и высокие эпические озарения. Что же касается того боя, тут ни убавить, ни прибавить. Действительно, это было: забылся коротким, но крепким сном Сашка Ф. за бруствером справа от меня. Правда, самого меня «пробило» на еду. По большому счету, на общей картине боя это нисколько не отразилось. Сашка заснул на четверть часа, когда стрелять от него не требовалось. Я жевал свой бутерброд (кстати, половину отломил и передал соседу Сереге), не переставая заниматься «главным» – поливать свинцом «свой» участок и участок, что первоначально был закреплен за Серегой-Пожарником. Возможно, всё это (и богатырская дремота соседа справа, и собственный аппетит) было разновидностью какого-то шока, следствием защитной реакции нервной системы на экстремальность ситуации. Человеческая психология в минуты смертельной опасности часто преподносит сюрпризы, которые даже специалистам непросто объяснить и классифицировать.

20 С предсказанием по поводу «долго жить» Серега, похоже, промахнулся. «Долго» для него оказалось втрамбованным в отрезок времени длиной всего в восемнадцать лет. В считанные дни до Нового 2012 года Сереги не стало. Отказала поджелудочная железа. Помню его похороны. Помню его, лежащим в гробу. Почему-то тогда он показался помолодевшим, с разгладившимися морщинами. Если бы не закрытые глаза и не бумажная полоса с молитвой на лбу, можно было сказать, что он – совсем такой же, каким был на высоте Заглавок 12 апреля 1993 года, когда лежал слева от меня за мшистыми камнями и набивал патронами рожки для моего автомата. Да будет земля тебе пухом, раб Божий Сергий!

21 Автор не ошибся, напророчив флагу «музейное будущее». Полотнище действительно стало экспонатом. Правда, не в государственном музее, а в музее, по сути, частном, что с учетом нынешних политических реалий вполне понятно. Развевавшийся во время сражения 12 апреля 1993 года над высотой Заглавок российский имперский флаг хранится теперь в Музее русских добровольцев, воевавших в Югославии, при военно-патриотическом детском клубе в Москве. Клуб действует уже много лет. Столичные мальчишки готовятся там к службе в армии. Руководит работой клуба его основатель Александр Кравченко, русский доброволец, участник того, уже знаменитого боя за высоту Заглавок. Тот самый Сашка К., которого тяжело ранило в том бою на моих глазах.

22 Спустя двадцать лет, с учетом прожитого и пережитого, имею все основания сказать: никаких случайностей в жизни человеческой не существует, за всё заплачено, всё предопределено. Тот камион, что вез нас с положая в казарму, просто не мог не довезти нас до места назначения, ибо помогали ему ангелы-хранители, что стоят за плечами каждого человека. Очень может быть, что приложила здесь свою чудодейственную силу и святая Матронушка, которую и вспоминал накануне мой земляк Максим М.

23 Мечтания «под ясными боснийскими звездами» в апреле 1993 года оказались вовсе не беспочвенны. Правда, не через «десять-пятнадцать лет», а через двадцать один год, в апреле 2014 года, по приглашению Правительства Республики Сербской я посетил Вышеград, побывал на местах былых боев. Вместе с сыном, которому на тот момент было уже двадцать четыре. В этом возрасте человек уже способен думать и анализировать.

Мы долго бродили по высоте Заглавок. Нашли ложбину, где располагалась наша палатка. Постояли у каменных брустверов, некогда укрывавших нас от мусульманских пуль. Задержались у места, где стоял наш пулемет, где погиб Костя Богословский, где был ранен Володька Бес. Говорили мало. Наверное, это был тот самый случай, когда молчание красноречивей очень многих слов.

На прощание подобрали полдюжины потемневших автоматных гильз и несколько, уже тронутых ржавчиной, звеньев пулеметной ленты. Очень может быть, это были гильзы моего автомата. Вполне возможно, это была та лента, которую я принес и передал Бесу за минуту до того, как его подняло и ударило о землю взрывом.

Как и двадцать один год назад, мечталось: вдруг эти кусочки металла, которые с одинаковым успехом можно считать и «хламом войны» и реликвиями, мой сын покажет со временем своим детям – моим внукам. Что при этом он скажет? Поймут ли те, кто будет его слушать?

24 Дальнейшая судьба русских добровольцев, раненных в сражении за высоту Заглавок 12 апреля 1993 года, сложилась очень по-разному. Володька Бес (неунывающий одинцовский парень, успевший перед Боснией «хлебнуть» Приднестровья), так до конца и не долечившись от последствий контузии, вернулся в начале лета 1993 года домой. Занимался мелким предпринимательством, воспитывал сына, потом основательно увлекся политикой. На сегодняшний день Владимир – зрелый патриот-государственник с установившимися правильными взглядами на мир и на место в нём России и русских. Увы, последствия контузии сказываются и ныне. Как минимум, дважды в год болтается Владимир по больницам и поликлиникам, выслушивает уже надоевшее за двадцать лет: «Вам бы в госпиталь, у Вас последствия боевой контузии, тут нужен военный специалист, а мы – специалисты гражданские, это не наша специализация…» Куда более основательный след в биографии оставила «югославская эпопея» в жизни Сашки К. – Александра Кравченко. На сербской земле он провел ещё не один год. Снова воевал. Снова был ранен. Получил гражданство Республики Сербской. В совершенстве выучил язык. Женился на сербке. Окончил местный университет. В конце девяностых вернулся в Россию. Сейчас живет в Москве. Руководит военно-патриотическим клубом, готовит молодежь к службе в армии, воспитывает патриотов. Я уверен, что у него это отлично получается. Он многому может научить.

А ещё он всерьёз занимается изучением истории русского добровольческого движения на югославской земле в 1991–1995 годах. Собрал уникальные фото-и видеоматериалы, бесценные документы, интересные факты, поддерживает связи с теми, кто выжил, и с близкими тех, кто погиб. Личная заслуга Александра – недавнее появление в электронной печати полного списка всех русских добровольцев, оборонявших высоту Заглавок 12 апреля 1993 года.

Досадно, что зрение после ранения на Заглавке у Александра так и не восстановилось. Гражданские окулисты разводят руками: «Не наш профиль»… Их «военные» коллеги более циничны: «А кто Вас туда посылал?»

Володя Р., офицер, что когда-то прошел горно-егерскую подготовку, после 12 апреля провел пару недель в сербском госпитале и вернулся в Россию. Пытался закрепиться в Москве, окунулся в мелкий бизнес. Не сложилось… Вместо дохода и прибыли схлопотал по пустячным причинам (хулиганство) срок. Традиционные в подобной ситуации хлопоты (поиск и оплата, передачки, переводы и т. д.) легли на бывших «боснийских» однополчан. Отбыв положенное, в столицу Владимир уже не вернулся, осел в Ростовской области, занимался сельским хозяйством. Сначала «был на связи», звонил, благодарил за помощь, обещал непременно вернуть потраченные на него деньги. Потом – «пропал»… Кто-то видел его в Ростове: жив, здоров, но сильно изменился, стал нервным, раздражительным, обидчивым. Про обещания вернуть долги уже не вспоминал. Бог тебе судья, Владимир!

Недолго пробыл на сербской земле и самый яркий герой Заглавка пулеметчик Пашка. Сейчас он живет в Петербурге. У него всё стандартно-нормально: дети, дом, работа. Помню его скромность, поэтому почти уверен, что люди, живущие и работающие рядом с ним, ничего не знают о его славном югославском прошлом, о его подвиге на горе Заглавок. Интересно, помнят ли сейчас об этом подвиге в Вышеграде? Куда любопытнее узнать, как сложилась судьба тех сербов, что в ночь на 12 апреля бросили положай перед бункером, где ночевал Пашка, открыв тем самым путь наступающим мусульманам? Вопросы, понятно, более чем риторические…

25 Розанов, В. Обонятельное и осязательное отношение евреев к крови // Тайны Израиля. Еврейский вопрос в русской религиозной мысли конца XIX – первой половины XX вв. – СПб: София, 1993. – С. 241. Сама жизнь потребовала признать поспешность и ошибочность этого вывода. История государства Израиль, история армии и спецслужб этой страны, хроника израильско-арабского противостояния свидетельствуют: воевать евреи способны ничуть не хуже, а зачастую более самоотверженно и более изобретательно, чем представители многих прочих наций. Объективный факт! Другое дело, какие цели и задачи помогает решать ратное ремесло. Впрочем, это совсем другая тема.

Недобрая сербская весна – 1999

Ровно через шесть лет сербская тема снова обозначилась в моей жизни. Да так настырно, что резко отодвинула далеко в сторону все прочие события и обстоятельства.

Тогда, в начале марта 1999 года, я опять оказался в Югославии, но уже в журналистской командировке. Добирался самолётом до Белграда, потом рейсовым автобусом до столицы тогда ещё входившего в состав Югославии Автономного края Косова – Приштины. Здесь, согласно редакционному заданию, предстояло собрать материал для репортажей о здешней жизни и настроениях.

Обстановка в Косово тогда всё более напоминала фронтовую: албанские сепаратисты, до зубов вооружённые на деньги, полученные с наркотрафика и другие откровенно криминальные доходы, при поддержке НАТО, международных мусульманских экстремистов, закусив удила, добивались независимости. Почти каждый день между сепаратистами (бойцами «Освободительной армии Косово») и югославскими полицейскими вспыхивали перестрелки, часто жертвами албанских головорезов становились мирные, ни в чём не повинные сербы.

Сепаратисты, используя шантаж, провокации и откровенный террор, стремились отделиться от и без того куцей после выхода Хорватии, Боснии, Словении и Македонии Югославии. Всякая историческая справедливость, нормы международного права, элементарный здравый смысл при этом попросту попирались. Сербам, коренным жителям Косова, готовилась участь в лучшем случае рабов или изгнанников.

За этим кровавым сценарием чётко прослеживалась уже знакомая по событиям 1992–1995 гг. роль Мирового порядка, которому очень хотелось как можно скорее добить жалкие остатки некогда могучей державы южных славян. Авторы и исполнители «косовского сценария» даже не пытались маскировать откровенную ненависть по отношению к Православию, к славянскому братству, славянской культуре, славянской истории. Было ясно и другое: здесь, на руинах Югославии, заканчивалась доработка и шлифовка другого дьявольского сценария разрушения государства. Сценария, уготованного для России.

Собираясь в командировку, я чётко представлял, что предстояло работать там, где на тот момент мог образоваться эпицентр новой мировой, на этот раз, безусловно, ядерной войны. Понятно и другое: на всё, что происходило тогда на сербской земле, я смотрел глазами патриота-державника, совсем недавно воевавшего здесь, помогавшего братьям-сербам отстаивать право иметь свою Веру, свою Культуру, свою территорию. Убеждения тесно переплетались с журналистским интересом: очень хотелось увидеть и описать то, чего в упор не видели лживое ельцинское телевидение и лукавая демократическая печать.

Гримаса судьбы: сам я на тот момент подрабатывал (а как иначе прокормить двоих детей в подлые девяностые) в «Независимой газете», считавшейся авангардом «информационной империи» Березовского. Благо, профессиональный редакторский азарт (вот бы получить для своего детища эксклюзивный материал из самой горячей точки планеты!) её главного редактора Виталия Третьякова одержал верх над его тогдашними «демократическими заблуждениями». Командировку он подписал. Конечно, колебался, зная о моих далеко не либеральных взглядах. Конечно, сомневался, помня (нашептали редакционные стукачи) о том, что совсем недавно в составе отряда русских добровольцев я воевал на стороне сербов в Боснии. Мой главный редактор окончательно сломался, когда, я, отказавшись от командировочных (мои друзья сербы обещали взять на себя все мои внутренние расходы), попросил оплатить только авиабилет до Белграда и обратно. В качестве дополнительного условия шеф попросил взять с собой фотокорреспондента – Артёма Ж. Мол, пусть наделает для редакции снимков из мест, к которым приковано внимание всего мира. Условие было принято: вдвоём в такой командировке сподручнее и веселее.

Разумеется, все косовские и белградские события весны 1999 года, несмотря на командировочное удостоверение более чем либеральной «Независимой газеты» в кармане, воспринимались мной исключительно через призму русской имперской геополитики. Национальный инстинкт помогал в каждом событии и факте находить, да что там находить, сердцем чувствовать параллель между всем происходящим на сербской земле и возможными грядущими событиями в многострадальном Отечестве. По репортёрской привычке фиксировал всё, что видел и чувствовал, в блокноте. Уж так случилось, что почти ничего из написанного тогда не было опубликовано. Сейчас, спустя почти четверть века, кажется, пришло время поделиться этим с читателем. Не поленюсь ещё раз напомнить, что мои впечатления о «недоброй сербской весне 1999-го» – это мои очень личные впечатления.

* * *

Лечу в Югославию.

Точнее, в то место, что осталось от этой некогда могущественной державы южных славян. Под Югославией теперь надо понимать территорию Сербии и Черногории. Плюс Косово – клочок чисто сербской земли, которая, того гляди перестанет быть сербской. Босния и Герцеговина, Хорватия, Словения, Македония – ныне независимые государства. На карте Европы появились новые разноцветные пятнышки. Государства, конечно, славянские, но к славянскому миру и славянскому братству никакого отношения не имеющие. Большинство из них – совсем даже наоборот: кто-то пляшет под дудку Ватикана (вечного врага Православия, а, значит, и лидера славянства – России), кто-то стал инкубатором мирового масштаба для моджахедов, кто-то просто прогнулся под Мировой порядок, поклоняется мамоне и напрочь забыл о своих корнях и завещанных предками ценностях. Увы, таковы новые политические реалии.

Ровно шесть лет назад я также держал путь в эти края. С иной миссией. В другом качестве. Память то и дело щелкает по этому поводу невидимым тумблером. Чаще всего при самых неожиданных обстоятельствах. Вот, например, дожидаясь в Шереметьево-2 посадки в самолёт до Белграда, мы решили выпить водки. Мы – это я и мой единственный спутник, редакционный фотокорреспондент Артём Ж. Решение для журналистов, отправляющихся в горячую точку, очень естественное и очень правильное. Для снижения нервного напряжения и лучшего взаимного узнавания, так сказать.

Стаканом нам послужила железная кружка. Та самая, из армейского комплекта воина Югославской Народной Армии, что был частью нашей добровольческой экипировки весной 1993-го.

– Интересная посудина, – отметил Артём.

– Угу, – только и оставалось мне согласиться.

Соглашался на полном «автомате», потому что память вернула в прошлое. Вокруг были уже не стёкла «аквариума» московского Шереметьево-2, а утлые стены интерната для душевнобольных, наскоро приспособленного под казарму в окрестностях Вышеграда. Рядом не роилась разноязыкая и разноцветная пассажирская масса, а стояли, сидели, неспешно двигались приехавшие сюда, на сербскую землю русские добровольцы: москвичи, питерцы, туляки, донские и сибирские казаки. Их, очень разных по возрасту, образованию, профессиям жёстко объединяло одно строгое ёмкое понятие – Русский Добровольческий отряд. С этими людьми уже очень скоро предстояло ходить в рейды, в разведку, коротать на «положае» (Передовая по-сербски. – Б.З.) караульные вахты, отбивать на том же положае атаки мусульман. А пока мы занимались экипировкой: нас облачили в обмундирование солдат Югославской Народной Армии, дали по «калашникову» (опять же югославского производства), вручили что-то ещё, что было надо также рассмотреть, примерить, подогнать. Среди всего прочего были получены котелки, универсальные приборы (ложка, вилка и нож сразу) для еды, металлические кружки, одна из которых и используется нами сейчас в качестве походного стакана.

Рассказать об этом Артёму? Пожалуй, не стоит. И не потому, что этот парень что-то не «поймёт» по молодости (кстати, добрую половину нашего отряда составляли те, кто был куда моложе, – ничего, они всё «понимали», и этого понимания хватило, чтобы бросить обыденное и уехать помогать в беде братьям сербам).

Просто сейчас совсем не хочется что-то говорить, рассказывать, втолковывать.

А кружка, действительно, удобная. Как-то очень верно рассчитали югославские интенданты её объём: бутылка водки на двоих «улетела», аккурат, в два приёма. В дороге теперь будет и веселее, и спокойнее.

* * *

В сего-то три часа, и… расстояние между Москвой и Белградом преодолено. В 1993 году на тот же путь потребовалось почти трое суток. Сначала ехали поездом «Москва – София» до городишка с малоприличным названием на румынской территории, потом какие-то грязные электрички, тряские автобусы. То ли путали следы, то ли кто-то лихо экономил на нашей дороге на войну. Сейчас всё куда проще, быстрее, комфортнее. Хотя… И в этой дороге есть ощутимый привкус войны. Этот привкус я почувствовал ещё до того, как оказался в аэропорту Белграда.

Оформляя мою командировку, заведующая отделом кадров редакции Лидия Васильевна Н. пододвинула какой-то незнакомый невзрачный бланк:

– Ещё и здесь распишитесь…

Уловив мой недоумённый взгляд, бодрая старушка развела дряблыми ручками:

– Такой теперь порядок… Кто в горячую точку или в зону боевых действий отправляется, такую бумагу подписать должен… В смысле, что по собственному желанию едет, и никаких претензий, если что… Там и про страховочку сказано… Сумма маленькая, но всё-таки…

В редакции знали, что аппаратную карьеру наша кадровичка начинала в самом могущественном ведомстве великой Красной империи. Значит, когда-то эти руки, тогда ещё пухлые и трепетные, подкладывали бумаги на подпись самому Лаврентию Павловичу.

Сейчас те же руки, несущие на себе безжалостные следы прожитого и пережитого, пододвигали в мою сторону документ, фактически оценивающий мою жизнь в совершенно пустячную сумму. Что-то очень символичное с оттенком зловещей мистики было в этой ситуации. Конечно, не удержался, чтобы не хмыкнуть, брызнул чёрным юмором по поводу ничтожного денежного эквивалента моей жизни:

– Бешеные деньги! Это что? На мою транспортировку при возвращении в неживом виде на Родину?

– Какая ещё транспортировка? Это стандартный обязательный документ… Подпишите…

Похоже, чувство юмора Лидии Васильевны навсегда осталось в тех строгих стенах, где начиналась её аппаратная карьера.

Подсунутую бумажку я подписал. Читать не стал. Наверное, потому что не было времени. Заодно вспомнил, как шесть лет назад нас, только что прибывших на сербскую землю русских добровольцев, наставлял один из наших, провоевавших здесь уже несколько месяцев, соотечественников:

– Воюйте как надо, только не перестарайтесь… Помните, все вы здесь на неофициальном положении… Кто захочет приклеить ярлык наёмника, тот и приклеит – никому не отмазаться… Старайтесь выжить, и чтобы не покалечиться, без ранений и всего прочего… Потому как, повторяю: вы здесь – вне закона… Никто вас официально не приглашал, никто вас официально не отправлял… Если с ранением в Россию кто вернётся – никто возиться, лечить не будет… Тем более, если завалят, труп на Родину некому будет отправлять… Вам страховок не положено!

Выходит, подписанная при оформлении командировки бумажка – свидетельство моего более официального, чем шесть лет назад, статуса. Точнее, статуса, более близкого к официальному.

Конечно, в поездке на Балканы страховка – бумажка по нынешним временам – штука важная, только …с «калашниковым» было как-то спокойнее и надёжнее.

* * *

Как и было обещано моими сербскими друзьями, один из них – Душан Г. встретил нас в аэропорту Белграда, отвёз на своей машине на автовокзал, откуда отходили автобусы до Приштины – столицы автономного края Косово.

Русский язык Душан знал, но к числу разговорчивых, похоже, не относился. Цели и прочие особенности нашей командировки его, кажется, мало волновали. Тем не менее, прежде чем попрощаться, совершенно без повода он поинтересовался:

– Почему Россия не даёт нам комплекс С-300?

К такому лобовому и не совсем «по адресу» вопросу мы не были готовы. Наше недоумение Душана нисколько не смутило.

– Весь мир против Сербии… Только за то, что мы – сербы, что мы – православные… Скоро нас убивать будут… Бомбить будут… Защищаться нечем… Вот был бы у нас С-300…

Верно, велик нынче авторитет прессы, но передачей из одной страны в другую сверхсовременного оружия её представители не занимаются. Объяснять это было некогда: автобус на Приштину уходил через пять минут.

* * *

Несколько часов пути до Косово хватило не только на то, чтобы выспаться. В дороге вспоминал детали своей шестилетней давности сербской «эпопеи». Тогда у нас, русских добровольцев, сверхточных ракетных комплексов никто не просил, но похожие по неудобности вопросы выслушивать приходилось. Например, уже на «положае» в окрестностях сербского города Вышеграда один из местных ополченцев, школьный учитель по гражданской профессии, спрашивал у нас, наивно надеясь получить концептуальный ответ:

– Русские и сербы – братья? А когда Ельцин пришлёт армию сербов защищать? Почему ваш Козырев не любит славян?

В тонкости российской политики русские добровольцы, в основном, не обременённые «верхним» образованием, посвящены не были. Только это не значит, что они не понимали этой политики. Понимали, но по-своему. На уровне подсознания, национального чутья, национального интеллекта. И абсолютно правильно понимали. Потому и в таких разговорах в карман за словом не лезли. Несложно представить, какими эти слова были.

Откровенно ошарашенному подобными откровениями сербу только и оставалось, что сокрушённо кивать головой да повторять:

– И у вас, руссов, правители – неправильные… Нехорошо… Несправедливо… За что Господь такое посылает?

Между прочим, за шесть прошедших лет ничего в российских реалиях не изменилось: и во власти те же самые люди, и в политике прежние установки. Чувствую, непросто будет мне объяснять сербам, почему их небо, по крайней мере, в ближайшее время, не будут защищать российские ракетные комплексы С-300.

* * *

В Приштину приехали затемно. На вокзале нас встречали два преподавателя местного университета. Вместе дошли до отеля, где нам, согласно договорённости, предстояло жить всё время командировки. За кофе в гостиничном баре поговорили на общие культурно-исторические темы, попытались затвердить что-то наподобие плана нашей работы.

Последнее получалось, мягко говоря, «не очень». И это несмотря на то, что накануне из Москвы по телефону я вроде бы как согласовал со своими белградскими друзьями всю «командировочную стратегию». Мне очень хотелось собрать как можно больше эксклюзивной информации о жизни сербов в прифронтовой, по сути, полосе, с головой окунуться в чувства и настроения людей, готовящихся к войне, точнее, уже воюющих. Для этого просил организовать встречи с представителями разных слоёв населения, в первую очередь с ополченцами, духовенством, политическими и государственными деятелями, лучшими представителями патриотической интеллигенции. Известно было, что сейчас в Косово для борьбы с албанским сепаратизмом, а, возможно, и для противостояния иноземному вторжению стянуты значительные силы югославской армии и полиции. Существовала насущная потребность пообщаться с военными, убедиться в крепости их боевого духа, узнать, как осмысливают эти люди нынешний период сербской истории, что ответят на естественные в этой ситуации вопросы: «Кто виноват?» и «Что делать?» По телефону белградские друзья говорили «нет проблем», обещали, что «всё будет».

Теперь на все просьбы и предложения мои сербские собеседники в Косово понимающе кивали головами, многозначительно переглядывались и… отмалчивались. В конце концов, рабочая программа нашего пребывания на сербской земле была всё-таки сколочена, но сербские комментарии к ней содержали столько неопределённых слов типа «возможно», «может быть», «если получится», что появилось нехорошее предчувствие: кпд нашей командировки может оказаться более чем скромным.

Последнее никак не соответствовало моим планам, потому и, прежде чем расстаться с сербами в тот вечер, я ещё раз повторил все свои просьбы о необходимости посещения передовой, бесед с военными всех рангов, встреч с ополченцами и т. д. Напомнил, что всё это сейчас очень важно и России, и Сербии. Для пущей важности резанул ребром ладони по горлу. Сербы снова закивали, закурили и… совсем неспешно повторили знакомый набор слов, где преобладали «возможно» и «может быть».

Почти отчаявшись, вытащил последний козырь: напомнил, что шесть лет назад лично с оружием в руках помогал сербам сохранить свою Историю, свою Культуру, свою Веру. Неужели, хотя бы с учётом этого, мы не имеем права на получение информации «из первых рук»? Тем более что эта информация должна непременно помочь Общему Делу Славянского Братства. Реакция собеседников заставила меня поперхнуться кофе. Перебивая друг друга, они заговорили о том, как было бы правильно, если бы Ельцин, а в его лице славянское государство Россия, передал Югославии комплексы С-300. Не забыли с упрёком подчеркнуть, что сделать это надо было бы гораздо раньше, но с поправкой на то же самое Славянское Братство, – проволочку можно простить, главное, чтобы упомянутые комплексы в самое ближайшее время всё-таки оказались бы на сербской земле.

Стоит ли после удивляться, что главной и единственной темой моих сновидений в первую приштинскую ночь стал тот самый комплекс С-300. В глаза это грозное оружие я никогда не видел, потому и снилось оно мне в миниатюре: в виде игрушечных, размером со спичечный коробок, тупорылых ракет на подставках, повторяющих лафет кремлёвской Царь-пушки.

Сюжет сна развивался на фоне чисто сербских декораций: я в форменном зелёном полупальто солдата Югославской Народной Армии (такие выдавали в 1993 году всем русским добровольцам) с тою в центре Белграда на площади у югославского парламента и предлагаю мини-комплексы всем желающим. Примечательно, что весь мой арсенал находится в плетёной авоське, сродни тем, с которыми российские бабушки ходят на рынок за луком и картошкой. Удивительно, что желающих приобрести грозное мини-оружие нашлось совсем немного…

Впрочем, шутки в сторону.

По материалу, собранному накануне командировки в открытых источниках (интернет, специализированные военные издания и т. д.), было ясно: противостоять более чем вероятной атаке НАТО с воздуха теперешней Югославии, по сути, нечем. Что-то к этому моменту в авиации и средствах ПВО безнадежно устарело, что-то за время войны пришло в негодность, что-то стало частью арсеналов новоиспечённых и далеко не дружественных сербам государств.

Было ясно, что возможность получить сейчас российский ракетный комплекс С-300 – это для Югославии шанс выстоять в противостоянии Мировому порядку, шанс сохранить свободу и независимость. Без преувеличения, этот вопрос становится сейчас для наших братьев вопросом номер один, вопросом жизни и смерти. Не до шуток! А тут я со своими нелепыми снами. Просто стыдно за то, что приснилось в первую ночь косовской командировки.

* * *

Университетские преподаватели при встрече подарили недавно изданную в Приштине книгу на сербском языке. С говорящим названием «Злодеяния албанских террористов».

В книге масса, несложно представить каких, фотографий. Пожалуй, можно, и не зная сербского, понять всё, что хотели сказать авторы. Вот бы издать такую книгу в России! Для просвещения соотечественников! Для того чтобы отвлечь от пива и футбола русских мужиков! Вот только кто возьмётся, кто рискнёт? Ведь коммерческий навар такая книга вряд ли принесёт, да и проблемы от спецслужб издателям, возможно, обеспечит. Разве что по приезде подарить эту книгу нашему главному редактору Виталию Третьякову? Если не для национального прозрения, так для общего, так сказать, развития?

* * *

Когда держал в руках книжку с леденящим названием про кровавые злодеяния албанских террористов на сербской земле, вспомнил совсем другую книгу. Скромную. В мягкой обложке блёкло-зеленоватого цвета. Совсем тоненькую. Зато, собственную, которую написал сам. Про наш русский добровольческий отряд, что защищал весной 1993 года подступы к сербскому городу Вышеград. Защищал от атак науськанных Мировым Порядком боснийских мусульман. Теперь тот же Мировой Порядок науськивает уже косовских албанцев. Цель прежняя – стереть с лица земли сербов, предварительно отняв у них право иметь свою Религию, свою Культуру, своё Государство. Только за то, что они – славяне, за то, что они – православные.

Книжка (скорее, брошюрка, с учётом очень скромного объёма) называлась «Боснийская тетрадь» и представляла собой подборку моих военных дневниковых записей. Записи делал в казарме, куда я и мои боевые товарищи приезжали после караулов и рейдов, чтобы прийти в себя и просто отоспаться. Иногда писал даже на привалах у костра. Когда под рукой не оказывалось блокнота, использовал пустые пачки от сигарет, обратную сторону конверта так и неотправленного в Москву письма, поля какой-то сербской газеты.

Мой фронтовой дневник, по сути своей, типичный образец, «окопной» литературы, где война показывается изнутри совсем без пафоса и дутого героизма. Тем не менее эту книгу я считал скромным, но всё-таки своим личным достижением, вкладом в русское патриотическое движение, посильной конкретной помощью тому же самому Славянскому Братству. Вот эту бы книжку подарить моему нынешнему редактору Виталию Третьякову! Боюсь, не поймёт, а то и просто испугается, сочтёт за провокацию, покушением на его либерально-демократическую репутацию. Понятно, что такой «подарок» обойдётся мне, минимум, увольнением с места теперешней работы.

Кстати, за время, отработанное в «Независимой газете» (а это уже больше года), никому из теперешних своих коллег эту книгу я не дарил и даже не показывал. Разве можно в «цитадели либерализма и демократии» пропагандировать патриотическую литературу? Досадно, что и сербам нынче такую книжку не подаришь. Опять скажут: нам не книги нужны, а комплекс С-300. Книжки, мол, сами читайте! Разве я найду, чем им возразить?

* * *

В развитие книжно-писательской темы. А почему бы не написать по возращении из этой командировки …книгу? Отразить в ней всё увиденное и услышанное. Первые, достаточно яркие, порою неожиданные, впечатления уже есть. Не сомневаюсь, к ним прибавятся новые факты и наблюдения. Вдруг, действительно, сложится книга? Конечно, судьба её непредсказуема. Показателен пример с той же самой «Боснийской тетрадью». Книга ещё не была издана, в газете «Русский Вестник» только начали печататься первые главы, а автор, то есть я, уже получил кучу проблем. Сначала к А. А. Сенину, редактору «Русского Вестника», заявилась делегация авторитетных патриотов, с порога заявивших, что подобная литература явно не способствует «расцвету национального возрождения», что обилие «слишком личных откровений» и «подчёркнуто натуралистические сцены» чему-то повредят, что-то нарушат. Алексей Алексеевич терпеливо и внимательно выслушал посетителей (вот где пригодились его дипломатическая выучка и аппаратный опыт), поблагодарил говоривших, пообещал разобраться и непременно «принять меры». Правда, ни разборок, ни мер не последовало. О визите озабоченных патриотов сам А. А. Сенин рассказывал мне очень спокойно, с изрядной долей юмора. Если бы эта делегация была первой и …последней!

Через пару дней к главному редактору газеты «Русский Вестник» пришли казаки. Стучали сапогами, звенели крестами и прочими своими ведомственными наградами, сотрясали воздух всеми известными способами. Словом, заявляли протест против публикации глав моей «Боснийской тетради». Оказывается, казакам пришлись не по душе приведённые в моей книге сцены пьянок и дебошей, учинённых казачьей частью нашего добровольческого отряда. Возражали они и против приведённых фактов неуважительного, откровенно хамского, отношения казаков к «мужикам», т. е. к добровольцам – неказакам. Причём, никто из визитёров не утверждал, что этого не было. Все они в один голос утверждали, что об этом просто не надо писать. Прочих претензий они так и не предъявили (сам А. А. Сенин потом говорил мне об этом), тем не менее продолжение книги … не последовало. Моя «Боснийская тетрадь» в моём родном «Русском Вестнике» была опубликована только наполовину!

При встрече, отводя глаза в сторону, главный редактор виновато пояснил, что нынешняя политическая ситуация в стране неукоснительно требует единства всех патриотических сил в государстве, что казаки – наши стратегические союзники в деле возрождения России, что ссориться с ними нельзя. Немногим позднее он признался: одна из казачьих структур здо́рово помогла газете деньгами, обещала помочь ещё. Последняя перспектива, разумеется, исключала появление на страницах «Русского Вестника» любой негативной, пусть и трижды правдивой, информации о казаках.

Понятно, что и у всякой новой книги на «сербскую» тему будет хватать недоброжелателей. Впрочем, прежде чем говорить об этом, такую книгу ещё надо написать.

* * *

Не писал несколько дней. Некогда было: встречи, интервью, поездки, съёмки. Досадно, что план работы, набросанный мной в Москве, вроде бы утверждённый по телефону сербскими друзьями, и, кажется, с боем, но всё-таки одобренный «принимающей стороной» в первый косовский вечер, рушится, как карточный домик: почти по каждому пункту корректировки, далеко не равнозначные замены, порою просто откровенные отказы. Главная причина помех в нашей работе – специфика предвоенной обстановки в прифронтовой зоне. Потому и нельзя на «положай» к ополченцам, потому и «не можно» в расположение воинских частей, потому и «не положено» встречаться и разговаривать с офицерами полицейских подразделений, которых здесь очень много. Порою вовсе кажется, что в отношении к нам – русским, несмотря на то, что все славяне братья и т. д., какая-то дистанция, холодок недоверия и неприязни.

Совсем по-другому, тепло, доброжелательно, сердечно относились сербы к нам, русским добровольцам в не таком уж и далёком 1993 году. Что изменилось с тех пор? Откуда взялось столько чёрных кошек, что пробежало между нашими народами? Или я всё преувеличиваю и усложняю?

Кстати, отношение к русским добровольцам и отношение к российским журналистам, наверное, вообще нельзя сравнивать. Сербы прекрасно понимают, что «русские, приехавшие воевать за сербов» и «русские, приехавшие писать репортажи о сербах» – не «две большие разницы», а два разных измерения. Одно дело – добровольцы (действительно, русские, действительно, братья), другое дело – журналисты (чаще всего представители «известной», мягко сказать, неславянской национальности). Прекрасно осведомлены они и о нынешних особенностях российской политики, взглядах Ельцина и К°, позиции, характерной для большей части наших официальных, а, значит, проамериканских, русофобских и антиславянских отечественных СМИ. С какой стати, с учётом всего этого, ждать здесь от сербов сердечных лобзаний и готовности предоставить информацию, которая, по сути, относится к разряду военной тайны?

Логикой ума подобную ситуацию я понимаю, готов согласиться, принять, простить братьев-славян. А вот сердце такую действительность принимать наотрез отказывается. Наверное, на всю жизнь запомню батюшку одного из косовских сёл. Узнав, что мы из России, он, мало того, что наотрез отказался от интервью, но и запретил нам общаться с прихожанами.

Причин своего совсем «небратского» поведения объяснить не удосужился, только бормотал что-то несвязное про Ельцина, который «пьёт много водки», про Москву, «где много евреев», про албанцев, «готовых убить всех сербов». Очень хотелось растолковать священнику, что «Москва и Ельцин – это ещё не вся Россия», что евреев в Москве в процентном отношении почти столько же, сколько их соплеменников в Белграде, что большая часть населения этой России всё-таки солидарна с сербами. Хотелось рассказать и про русских добровольцев, в рядах которых совсем недавно воевал, помогая сербам сохранить свою Веру и свою Культуру. Не успел: батюшка решительно потребовал покинуть территорию храма.

Мой спутник Артём, так и не успевший на этот раз расчехлить свою аппаратуру, подобной сценой был попросту обескуражен:

– Он чего, не понимает, что мы с добром сюда прибыли, что мы информационную поддержку сейчас сербам оказываем?

– Не понимает, но это – временно, – на автомате отделался я обтекаемой фразой, про себя искренне удивившись, что на этот раз в разговоре не был упомянут ракетный комплекс С-300.

Кстати, Артём по несколько раз на день демонстрирует вопиющую дремучесть в вопросах балканской истории и абсолютную безучастность к нынешней ситуации в Сербии. Последним даже бравирует, часто повторяя:

– Моё дело – карточек наделать… А что тут с братушками творится – мне фиолетово… Мне своих проблем – выше крыши…

Полемизировать с ним, заниматься славянским и русским национальным ликбезом не собираюсь. Артём – типичный продукт, пожалуй, самой подлой эпохи российской истории, соответственно, достойный кадр для порождённой этой эпохой прессы, якобы демократической, якобы либеральной. Соответственно, нет никакого желания посвящать напарника по командировке в особенности моего личного отношения к сербской теме, в деталях рассказывать ему о том, что я делал на Балканах шесть лет назад. Уверен, что воспринимать правильно подобную информацию он не способен. Пожалуй, мы просто приговорены смотреть на мир разными глазами, обречены по-разному воспринимать всё происходящее в этом мире.

* * *

Мои косовские впечатления подталкивают к некоторым выводам. Их нельзя назвать совершенно новыми. Больше того, кажется, что эти выводы всегда были частью моего мировоззрения, просто они были глубоко внутри, но именно здесь они «дозрели», обрели законченную, готовую для газетного тиражирования форму. Например, я теперь очень чётко понимаю, что каким бы высоким ни был уровень нынешней цивилизации, как бы широко не использовались в нашей жизни компьютеры и сотовые телефоны, люди по-прежнему не избавлены от жёсткой необходимости порою браться за оружие. Причины подобной необходимости известны столько, сколько существует человечество: чтобы спасти дом от разорения, могилы предков от поругания, себя и близких от смерти и рабства. А за всем этим маячит жуткая формула – основа цепных реакций всех конфликтов и войн: или ты – или тебя. И как было во все времена, во всякой войне находятся свои герои, обойдённые наградами, и предатели, укравшие чужие подвиги, мародёры и скромные труженики.

Пожалуй, именно к последней категории можно отнести Зорана Спасича, жителя косовского села Прилужье. Человек он сугубо гражданский, до недавнего прошлого работал слесарем на расположенной неподалёку электростанции. В начале девяностых отвоевал три года в Боснии, дрался с мусульманами за право сербов оставаться сербами. Кто посылал, мобилизовывал? Никто. Воевал добровольцем. Считал, что в Боснии без него не обойдутся. Как только запахло порохом в Косово, снова взялся за автомат. Албанцев врагами не считает. Воюет не с албанцами, а с террористами.

Обо всём этом мы разговаривали с Зораном на кухне его уютного, чем-то напоминающего украинскую хату, дома, пили густой крепкий кофе. Зоран только что приехал с позиции, с того самого «положая», на который нас так не хотят пускать сербы. Всего на несколько часов. Отогреться, а, главное, проведать мать – семидесятилетнюю Елицу. Ему бы прилечь, вытянуть ноги в сторону жарко натопленной печи, но он терпеливо слушал наши вопросы. Отвечал короткими, чёткими фразами. То ли по причине усталости, то ли следуя принципу военного времени «не болтать лишнего». Его рассказ я запомню надолго.

– На положае мы по сменам вахту несём. Ополченцы и полицейские. Позиция у нас не очень выгодная. У подножия горы. Гора Чечевица, слышали, наверное. Шептарам (Так сербы называют албанцев. – Б.З.) там нападать удобно. Они – наверху. Мы – внизу. От границы здесь немногим более сотни километров. Граница условная. Албанцы её совсем не охраняют. Любопытно, в последнее время к террористам караваны уже без людей приходят. Лошади специально натренированы. С той стороны их загружают. На этой – встречают. В поклаже – оружие, взрывчатка. Для того чтобы нас, сербов, убивать…

Обратил внимание, что последняя фраза была произнесена ровным, бесстрастным голосом, будто речь шла о чём-то обыденном и очень привычном.

* * *

Уже вернувшись в отель, вспоминал беседу с ополченцем Зораном Спасичем в деталях, размышлял по поводу услышанного, выводами делился с блокнотом.

Верно, существуют сложные, почти научные концепции объяснения конфликта в Косово. С цифрами и графиками, формулами и цитатами из важных государственных документов. Моему недавнему собеседнику вникать во всё это некогда, да и незачем. У него своя геополитика, своя правда. Не из справок и книг, а от отца и деда знает он, что эта земля была испокон века сербской. Албанцы появились здесь вместе с турками уже после Косовской битвы. По сути, турки использовали их как инструмент для исламизации и колонизации края. Тем не менее зла на албанцев здесь никто не держал. Смешанные браки, сёла, где не одно поколение душа в душу жили сербы и албанцы – лучшее тому подтверждение. Особенно вольготно жили албанцы при коммунистах. Жили – не тужили. Получали высшее и всякое прочее образование, делали карьеры на государственной службе, отстраивали многоэтажные особняки. Не забывали за этими заботами и о таком важном деле, как продолжение собственного рода. Рождаемость в албанских семьях всегда была сверхвысокой. До недавнего прошлого согласно специальному положению крестным отцом каждого десятого ребёнка в семье считался лично Иосип Броз Тито.

Со временем в Косово сложилась более чем странная ситуация. На исконно сербской земле, там, где некогда появились первые сербские княжества, сербы стали чем-то вроде национального меньшинства. Даже в самой Приштине – столице автономного края – доля сербов в населении составляет ныне около десяти процентов. Разумеется, некоторым албанцам, во что бы то ни стало, захотелось независимости. Статус автономного края эту независимость, по сути, и обеспечивает – не случайно Косово уже давно называют государством в государстве. Однако автономия в рамках югославского государства албанских националистов уже не устраивает. Одна их часть стала бороться за независимость политическими методами, другая взялась за оружие, встала на путь террора, организовалась в Освободительную армию Косово.

Мне показалось, что наш собеседник ополченец Зоран Спасич, хотя и воюет не первый год, от войны вовсе не устал. Устал от политики, от интриг, шумихи вокруг «косовской темы», возни вокруг земли, на которой его предки жили ещё много веков назад. Наверное, поэтому долго обсуждать в деталях злополучную албанско-сербскую тему у него не было никакого желания. Куда охотней говорил он о бытовых сторонах своего нынешнего фронтового житья. Ругал ночной холод, раскисшие от распутицы дороги, едкую красноватую грязь, пятна которой так прочно въедаются в обувь и одежду. Оказывается, экипировка воюющих сторон – особая тема. До единой формы одежды ополченцам далеко. Комбинезоны и брюки со складов ЮНА дополняются сугубо гражданскими свитерами и куртками. Ещё сложнее с обувью. На ногах у Зорана и многих его товарищей самые обычные резиновые сапоги – далеко не лучшая обувь для ночных караулов и многочасовых рейдов по заснеженным горным склонам.

– Шептары экипированы лучше. Обмундирование у них немецкое. Ботинки – американские, – вовсе без зависти констатировал наш недавний сербский собеседник. И сделал неожиданный вывод:

– Так что на трофеи надеемся…

* * *

Целые сербские сёла на территории, прилегающей к албанской границе, брошены. Их жители разделили участь многих тысяч беженцев. Достаточно просто проехать по улицам этих сёл, чтобы понять: люди покидали насиженные места в самом спешном порядке: брошен приготовленный к весенним работам садовый и полевой инвентарь, на верёвках полощется так и не снятое бельё, в некоторых садах бродят невесть как добывающие теперь пропитание куры.

По всем приметам, сербы отсюда не уезжали, не эвакуировались, они… бежали. Бежали, бросая нажитое добро, обжитые дома, возделанные участки. Так поступают люди только в одной ситуации: когда им угрожает смертельная опасность. Какая судьба уготована этой многострадальной земле в недалёком будущем?

* * *

Мужественное спокойствие нашего недавнего собеседника ополченца Зорана Спасича – пожалуй, во многом типичное для нынешних косовских сербов настроение. А ещё: многие, очень многие из них, независимо от возраста, образования, профессии имеют трагическое мужество признавать: участь сербов, коренных жителей этой земли, уже решена. Запредельно мрачная перспектива: кто не будет банально уничтожен, кто не будет изгнан, кого не продадут в публичные дома Европы и Азии, тот послужит… расходным биологическим материалом, их просто продадут «на органы». Этот вид сверхсовременного бизнеса давно процветает в этих краях. Публикации с конкретными примерами, фактами, судьбами периодически появляются в мировой прессе. Увы, «прогрессивная международная общественность» по этому поводу отмалчивается. Вот они – двойные стандарты, вот они – планы Мирового правительства в действии.

Впрочем, по большому счёту, за всей этой информацией и вытекающими из неё выводами в Косово можно было и не ехать: патриотическая пресса регулярно об этом писала, немало фактов по этой теме можно найти в интернете. Однако, именно здесь, на древней, исконно сербской земле понимаешь, что похожая участь готовится Мировым правительством для твоего Отечества – для России. Просто здесь, в Косово, масштабный российский сценарий отрабатывается в миниатюре.

Ещё раз вспомним, как развивалась ситуация в этой части некогда могущественной державы южных славян. Албанцы здесь жили давно, но их доля к коренному сербскому населению была ничтожна. Косовские албанцы жили, уважая сербскую культуру и православную веру, соблюдая государственные законы Югославии. Косово не без основания называли идеальной моделью социалистического национального общежития, национальным югославским заповедником. Потом национальные пропорции в косовском населении начинают резко меняться. Прежде всего, благодаря естественным демографическим процессам. Несколько десятилетий назад рождаемость в сербских семьях начала падать, в то время как в албанских – стремительно расти. Запомнилось образное горестное откровение монаха одного из косовских монастырей: «Когда сербская женщина делала четыре аборта, албанка рожала четверых детей…»

Далее к местным албанцам начинают всеми правдами и неправдами присоединяться выходцы из соседней Албании. Доля албанцев в населении Косова ещё более возрастает. Начинается «албанизация» местных властных и административных структур, то там, то здесь раздуваются конфликты на бытовой, культурной, религиозной почве.

Разумеется, все эти тенденции фиксируются аналитиками Мирового правительства. Да что там фиксируются! Упомянутые процессы умело «разогреваются» и откровенно провоцируются. Ради единственной цели – ослабления и уничтожения уникального государственного образования – державы южных славян Социалистической Федеративной Республики Югославии.

В начале девяностых Федеративная Югославия прекратила своё существование. Вместо неё теперь несколько послушных Мировому порядку якобы независимых государств и Союзное государство Югославия, куда вошли Сербия, Черногория и автономный край Косово. Потенциал «новой» Югославии во много раз уступает возможностям «прошлой» Югославии, однако Мировому правительству неймётся по-прежнему. Объединённое государство южных славян, возглавляемое православными, дружественно относящимися к России народами, у него по-прежнему вызывает не просто беспокойство, а лютую ненависть. Потому и делается всё возможное, чтобы рассорить проживающих здесь людей, добиться очередного распада и без того невеликого славянского государства на совсем незначительные составляющие. Понятно, что «албанская карта» как нельзя лучше подходит для достижения этих целей.

Что-то очень похожее мы видели совсем недавно в Приднестровье, что-то аналогичное зреет на Кавказе и в прочих южных российских регионах. Те же зигзаги демографических процессов, те же самые межрелигиозные трения, те же самые тревожные тенденции и совокупность факторов, что превращает коренной народ в национальное и религиозное униженное меньшинство с урезанными правами. Неужели и там полыхнёт? Неужели и там завертится утверждённый Мировым правительством сценарий? Сценарий, очень схожий с югославским. Сценарий, главной целью имеющий окончательное уничтожение моего Отечества? Стоит ли напоминать, какая судьба в подобных случаях будет уготована русским?

* * *

Худо-бедно, а главная цель командировки всё-таки выполнена. Материал о жизни, по всем приметам, прифронтового и предвоенного Косово собран. Материал, без преувеличения, эксклюзивный: в репортажах будет только то, что мы сами видели. Отснято и несколько плёнок. Отдаю должное, мой спутник – фотомастер высокого класса. Отсутствие активной гражданской и патриотической позиции вовсе не помешало ему достичь высокого профессионального уровня в своём ремесле. Уверен, его снимки украсят полосы газеты, которая сюда нас отправила.

Верно, в собранном и отснятом материале слабовато присутствует чисто военная составляющая. Видит Бог, нет в этом нашей вины: нас и близко не подпускали к объектам военного и оборонного характера, при всякой попытке встретиться с людьми в погонах мы слышали трижды категорическое «нет». Очень похоже, что по-другому и быть не могло, потому что сейчас в Косово пахнет порохом. Я даже не счёл нужным брать в кавычки это образное литературное выражение. Не сегодня – завтра могут начаться масштабные выступления албанских сепаратистов против югославской армии и полиции. Параллельно начнутся этнические чистки «по всему фронту», сербов просто начнут выдавливать с их исконных земель. Ещё вероятней вторжение объединённых сил коалиции НАТО. Очень может быть, что сепаратисты и натовцы скоординируют и ударят по югославским силам одновременно. Какой бы сценарий не грянул, в любом случае и вся Югославия, и её обнажённый нерв – Косово – на пороге грандиозных событий. И события эти непременно будут отмечены кровью, болью и бедами братского сербского народа.

Очень хотелось бы ошибаться в этом зловещем прогнозе, но часовой механизм в мине, заведённой под остатки державы южных славян, уже тикает. Мировое правительство не терпит независимых и несговорчивых. Тем более, если они – православные и симпатизируют России. Помоги сербам, Господи!

* * *

Завтра – домой! Перелистываю свой косовский блокнот, прикидываю содержание и очерёдность будущих репортажей, пытаюсь представить сюжеты снимков, которые составят для них иллюстративный ряд.

Не уверен, что все выводы и акценты моих репортажей «впишутся» в либеральную концепцию «Независимой газеты». Надеюсь на профессиональное чутьё её главного редактора Виталия Третьякова. Этим качеством он наделён в полной мере, это качество часто оказывается сильнее всех его демократических комплексов и заморочек. Потому и газета, которой он руководит, по-настоящему интересна и содержательна, потому и люди очень разных политических ориентаций находят там для себя достойное «чтиво». Кстати, если бы не упомянутое «профчутьё» Третьякова, эта командировка вряд ли бы вообще состоялась.

Впрочем, пока все эти рассуждения из категории «дележа шкуры неубитого медведя»: и репортажи эти не написаны, и плёнки не проявлены, да и до Москвы, где находится наша редакция, надо ещё добраться. Только завтра вечером мы окажемся в Белграде, там нас встретят мои сербские друзья. Согласно договорённости, нам обещан ночлег, которому будет предшествовать что-то вроде скромного застолья-банкета на вечную тему русско-сербской дружбы. Потом рано утром в аэропорт, оттуда в Москву. Короче, послезавтра я буду дома.

Из окна отеля видна добрая половина Приштины. Типичный сербский пейзаж для этого времени года: бордовые черепичные крыши, блёклые квадраты садов, голые деревья, какие-то серые постройки и заборы. Вроде бы и весна, но сейчас без солнца и зелени всё как-то тускло, почти недобро. Что-то очень похожее я видел вокруг ровно шесть лет назад. Впрочем, это было давно, это уже совсем другое измерение.

* * *

То самое «послезавтра», на которое я планировал оказаться дома, я провожу… совсем в другой обстановке: в сквере в центре Белграда – столицы союзного государства Югославии, на… лавочке. А Белград… бомбят самолёты НАТО. Собственно, самолётов, что характерно для сверхзвуковой авиации, и не видно. Слышен вой сирены воздушной тревоги, слышен рёв самолётного двигателя, потом грохот взрыва. Этот звук совсем не похож на взрывы снарядов и разрывы мин, которыми пытались засыпать нас мусульмане 12 апреля 1993 года на высоте Заглавок в окрестностях сербского города Вышеграда. Наверное, это более современный звук: очень резкий, очень сухой треск. Будто кто-то, наделённый невиданной силой, яростно разрывает многократно сложенный брезент. Звук всегда на несколько долей секунды отстаёт от «картинки». Сначала столб очень чёрного дыма, потом взрыв. Вот такая тут нынче обстановка.

Впрочем, обо всём по порядку.

Из Приштины выехали вчера по расписанию, наверное, и в Белград прибыли по графику, только на часы я тогда уже не смотрел. В это время автобус гудел как растревоженный улей: накануне радио, что работало рядом с водительским местом, сообщило что-то очень важное. Сербского языка в тонкостях я не знаю, но, судя по тому, как запричитали и заголосили бывшие в автобусе женщины, было ясно: война. Оставалось уточнить: какая война – Мировая, а значит, безусловно, ядерная? Или масштабом поскромнее, но всё равно серьёзная, всё равно кровопролитная, всё равно с эпицентром здесь, в Сербии. Уточнения ждать себя не заставили. Из последующих комментариев по тому же радио, из пояснений пассажиров, некоторые из которых могли изъясняться на русском, стало ясно, что НАТО или уже начало, или вот-вот начнёт бомбардировку Белграда и других городов Сербии.

По всем признакам выходит, что начиналась наша командировка в государстве прифронтовом, предвоенном, а заканчивается в государстве воюющем, точнее стране, ставшей объектом полномасштабной агрессии.

* * *

Ещё важные детали последних суток: на автовокзале в Белграде… нас никто не встретил. Два телефонных номера моих югославских друзей не отвечали.

– Ничего, прорвёмся, – пытался ободрить я своего вмиг притихшего спутника.

Наверное, голос мой звучал не очень уверенно, да и вся окружающая обстановка даже не намекала ни на какие светлые перспективы, потому и угрюмое молчание Артёма сменилось злобным бормотанием. В монотонном монологе в разной очерёдности то и дело повторялось: «Чего я с тобой поехал…», «Авантюра…», «Как теперь домой попадём…», «На фига я подписался…» Были, понятно, в сетованиях моего напарника по командировке и совсем другие, мало годные для цитирования слова. Слушать это было муторно, оставалось только в соответствии с ситуацией по-мужски порекомендовать:

– Заткнись…

Ну, и дополнить это пожелание, опять же в соответствии с ситуацией, теми же самыми, мало годными для цитирования словами…

* * *

В свою первую военную ночь Белград совершенно не собирался спать. Люди заполняли кафе, во многих из которых работали телевизоры, стояли небольшими группами, что-то обсуждали, но чаще напряжённо молчали. Такое молчание после совсем недавних, услышанных в автобусе причитаний и завываний было более чем говорящим. Я был уверен, эти люди не испытывают даже подобия паники, смятения, страха, но мне показалось, в их настроении не было и ничего похожего на мужественную готовность к сопротивлению и борьбе. Больше какой-то растерянности, усталой безучастности, может быть, даже обречённости. Прокручивал в памяти кадры командировки на фронты воюющей Югославии осенью 1992-го. Тогда на основании многих встреч с представителями самых различных слоёв (от священников до генералов, от крестьян до министров и т. д.) населения мне казалось, что люди этой страны – это что-то единое, очень решительное, очень могучее. Весной 1993-го, когда воевал добровольцем под Вышеградом и изучал «сербский социум», что называется, «изнутри», я ещё более укрепился в этом выводе. Я даже пытался тогда сравнивать состояние духа сербов, уровень их пассионарности (не обойтись тут без модного словечка) с настроениями своих соотечественников и со стыдом одному себе признавался, что такое сравнение «не в нашу пользу»: братья-славяне куда более мужественно и решительно противостоят Мировому Злу, чем мы – русские. А тут… растерянность и безучастность. Неужели война, распад державы южных славян и прочие беды так безжалостно изменили характер наших братьев?

Впрочем, стоит ли спешить с выводами? Разве один вечер, пусть даже вечер первого дня большой войны, даёт основания для подобного приговора?

* * *

Получилось, что в первую военную белградскую ночь ночлега в общечеловеческом смысле этого слова у нас вовсе не было. Часа три мы слонялись по центру: присматривались, прислушивались, словом, постигали суть атмосферы приговорённого города. Потом вспомнили, что где-то здесь должно быть здание посольства государства, гражданами которого мы являемся. Здание нашли. Здесь надеялись получить какую-то поддержку, хотя бы разжиться ночлегом, услышать дельный совет. Наивные! Даже на порог посольского здания нас не пустили. По переговорному устройству какой-то клерк, не дослушав моего, и без того сжатого, сообщения о ситуации, в которой оказались два журналиста «Независимой газеты», отрезал жестяным голосом:

– Ничем помочь не можем…

И отключил, гад, домофон.

Ни «извините», ни, тем более, каких-то советов и рекомендаций. После этого никому не советую рассказывать мне, что всех дипломатов в нашей стране учат хорошим манерам, а посольства РФ за рубежом являются местом, где соотечественникам всегда готовы помочь.

По-детски захотелось помечтать, как было бы хорошо набить морду этому «птенцу гнезда Козырева», только обстановка к мечтаниям располагала менее всего. Куда важней было определиться, как скоротать остаток ночи и как добраться рано утром до офиса, чтобы зарегистрироваться на московский авиарейс. Последняя проблема решилась просто: оказалось, что офис располагался в центре Белграда, до него быстро дошли пешком, а остаток ночи коротали… на лавочке в расположенном поблизости скверике.

Здесь на долю секунды посетила моё сознание трижды дерзкая, но вполне профессиональная мысль: а не остаться ли с учётом важности всего вокруг происходящего ещё на несколько дней в югославской столице? Как-никак события здесь разворачиваются, без преувеличения, мирового масштаба. Вот бы насобирать для газеты эксклюзивного, что называется, из первых рук, материала, наделать снимков, взять актуальные интервью и т. д. Начало реализации такого плана виделось простым: утром переоформить наши билеты на более позднюю дату. Мой напарник бесцеремонно вернул меня с небес на землю. Заодно и напомнил о насущном:

– А чего мы здесь жрать будем? А кто нам отель оплатит? А как мы по городу передвигаться будем? Здесь же война: аккредитация нужна, пропуска специальные, разрешения на съёмку… Кто всё это организует?

Увы, в тот момент ни на один из этих вопросов я не был готов ответить. Жёсткая правда жизни уверенно теснила романтику профессии. Нисколько не удивился, когда Артём безапелляционно подытожил:

– Ты как хочешь, а я – домой, с меня уже хватит…

Чего «хватит», уточнять я не стал. Попытался представить своего нынешнего спутника в ситуации шестилетней давности: на «положае» на высоте Заглавок в окрестностях сербского города Вышеграда. Не хватило воображения. Подумал про себя, насколько точно и универсально простенькое, прихваченное ещё из дворового и пионерлагерного детства тест-лекало: «Ты пойдёшь с ним в разведку?»

Ну и мелькнуло глубоко внутри мудрое, хотя и трусоватое: «А, может быть, всё к лучшему…»

* * *

Конечно, в конце марта в Белграде куда теплее, чем в Москве. Но не настолько, чтобы ночевать под открытым небом без спальников и одеял. К утру продрогли, к месту регистрации не шли, а бежали судорожной трусцой. Предвкушали, как очень скоро окажемся в самолёте, поедим чего-то горячего, возможно, разживёмся спиртным, как здо́рово будет просто вытянуть в тепле ноги, поглядывая в иллюминатор, осознавать, что ты летишь домой. Если б так…

Молодой серб (я «на автомате» отметил – «призывного возраста»), едва взглянув на наши протянутые билеты, замотал головой:

– Не можно…

И вдруг затараторил на вполне сносном русском:

– Ночью… Аэропорт… Самолёты… НАТО… Всё… Бомбы, ракеты … Ничего нет…

Для пущей убедительности скрестил на груди руки.

Мне показалось, что в его голосе звучало что-то похожее на радость. Показалось только на тысячную долю секунды, потому как сам себя одёрнул и даже пристыдил: ну какая тут радость может быть у человека, когда ни за что ни про что начинают бомбить столицу его родины.

Оказалось, зря одёргивал, потому что серб, уже откровенно улыбаясь, почти торжествующе пояснил:

– Вот, если бы вы нам передали ракеты С-300, всё хорошо было… НАТО не было бы… Бомб не было… Рейс Белград – Москва был… А сейчас аэропорт – вообще нет… Бомбы…

И опять сделал руками жест, будто показывая, что натовские ракеты и бомбы просто сравняли аэропорт с землёй.

Чисто по инерции я огрызнулся:

– Где мы тебе возьмём С-300?

Для пущей убедительности похлопал по тощей дорожной сумке и добавил несколько сербских (вот оно, эхо лингвистического обмена с братьями-славянами на передовой в окрестностях города Вышеграда) ядрёных ругательств.

На серба это не произвело никакого впечатления. Он уже откровенно лучезарно улыбнулся, решительно отодвинул от себя наши авиабилеты и углубился в какую-то бумагу. Было понятно, что за этой стойкой российско-сербский диалог никакого развития не получит.

В угрюмом молчании добрели мы до той же лавочки в сквере, что приютила нас минувшей ночью. Присели. Задумались. Похоже, обоих волновал один и тот же простенький, но запредельно актуальный в теперешней ситуации вопрос: «Что делать?»

Увы, коллективного конструктивного мозгового штурма по этому поводу не получилось. Артём включил уже знакомую пластинку:

– Чего я с тобой поехал… Упёрлась она мне, эта Югославия… В Москву хочу… Меня дома ждут…

Показалось, что уже известные слова звучали сейчас агрессивно, почти угрожающе.

* * *

Когда-то, очень давно, прочитал я в детской книжке правильный афоризм про то, что не бывает безвыходных положений, а бывают только отчаявшиеся люди. Пришло время в очередной раз вспомнить эту истину, попытаться примерить её к нынешней обстановке. Вспомнил, примерил и… с ужасом обнаружил, что мудрое изречение на этот раз не работает: никаких просветов в этой ситуации не обнаруживалось.

Даже если на восстановление разрушенных натовскими бомбардировками взлётных полос будет брошена вся возможная техника и все специалисты, всё равно до возвращения аэродрома в рабочее состояние пройдёт больше недели. Всё это время нам необходимо где-то жить, что-то есть. Вот с этим-то и сложнее всего. Денег у нас просто нет. Главный редактор (ещё тот экономист, а, если называть вещи своими именами, скряга) с огласился отпустить нас в Югославию только с условием, что газета оплачивает лишь авиабилеты. Я сам, по сути, предложил ему этот вариант, тем более что других вариантов у меня просто не было, иначе командировка в Югославию просто не состоялась бы, а попасть туда, по крайней мере, мне лично, очень хотелось.

Верно, наше проживание и питание в командировке брала на себя «принимающая сторона». «Принимающая сторона» звучит солидно, с каким-то международно-дипломатическим акцентом. Однако на самом деле это несколько сербов-патриотов, с которыми я познакомился ещё в 1993 году, когда воевал здесь. Они с радостью согласились помочь нам в этой командировке. Многое сделали. Спасибо им за это. Конечно, их возможности ограничены. К тому же я не знаю, что случилось с ними, когда Белград начали бомбить. Стоит ли удивляться, что сейчас их телефоны не отвечают.

На всякий случай мы ещё раз дошли до уже знакомого адреса, по которому располагалось посольство России. Ткнулись, опять же, в уже знакомую дверь. Теперь эту дверь мы видели уже при дневном свете. Кажется, от этого она выглядела ещё многозначительней.

Я снова нажал кнопку переговорного устройства, снова произнёс, похоже, стандартный набор слов, которые нужно говорить в нашей ситуации. Услышал то же, что было услышано вчера:

– Ничем помочь вам не можем…

Возможно, из недр посольства нашей Родины нам отвечал автоответчик, вполне вероятно, тот же самый работник, что дежурил вчера (которому мне так хотелось набить морду). Впрочем, в этот момент я был уверен, что все чиновники, представляющие моё многострадальное Отечество за рубежом, говорят одинаковым голосом и обязаны, согласно инструкции, повторять, копируя автоответчик, одно и то же в ситуации, когда соотечественники обращаются к ним за помощью. Потому как внутри у них вместо сердца и, тем более, души, всякие железочки, проволочки, в лучшем случае, электронные платы. Другим в ведомство Андрея Козырева, похоже, просто путь заказан.

Слабеньким пунктиром в закоулках сознания мелькнул и другой, почти реабилитирующий российских дипломатов, образ, навеянный просмотренными фильмами и прочитанными книгами: будто царит в нашем посольстве сейчас аврал с привкусом грядущей мировой войны, и все сотрудники в спешном порядке жгут, рвут, а, может быть, и… едят секретные документы. Разумеется, в такой ситуации не до соотечественников!

* * *

Хорошо, что в моём восприятии действительности ещё осталось место для проблесков юмора. Только света от этого в действительности не прибавлялось. Что мы имеем в сухом остатке: аэродром разбомблен, в посольстве Родины, если называть вещи своими именами, нас послали в известном направлении, телефоны сербских друзей по-прежнему молчат. Что делать? Пытаюсь ответить на этот вопрос даже в письменном виде, примостив блокнот на коленях на уже знакомой лавочке в сквере.

Вместо конкретных слов, призванных составить что-то вроде инструкции к действию или рецепта выживания, шариковая ручка рисует человечков, какие-то квадратики и треугольники, которые при определённой фантазии можно представить частью фантастического орнамента. Можно представить… можно и не представить. Ещё эти квадратики и треугольники здо́рово смахивают на рисунки душевнобольного.

Может быть, я, действительно, того …начинаю сходить с ума. А вот на это у меня никакого права нет. Мало того, что самому мне надо непременно вернуться в Москву, я ещё лично отвечаю за то, чтобы туда обязательно попал мой спутник, уже не на шутку начинающий раздражать меня своим агрессивным нытьём, фотокор Артём. По-человечески это на моей совести, ведь именно я подбил его на эту командировку.

Похоже, он чутко сканирует все мои внутренние угрызения и в очередной раз заводит до тошноты знакомую пластинку:

– И чего я с тобой поехал… На фига мне всё это упёрлось… Мои дома в Москве с ума теперь сходят… Знал бы…

Наверное, по многократности и монотонности всех этих аргументов мой спутник может успешно конкурировать с братьями-сербами с их поминанием по любому поводу (а чаще без всякого повода) пресловутой темы всесильного С-300. Что же касается всуе обронённого «знал бы…», то впору вспомнить очередную банальность про то, что жизнь человеческая, равно как и история человечества, сослагательного наклонения не терпит. Растолковывать эти банальности своему спутнику я не стал, а вот до ближайшего телефонного пункта довёл, и переговоры с Москвой заказал. Эти переговоры я был готов оплатить Артёму с единственным условием – чтобы он успокоил своих домашних, не описывал в мрачных тонах обстановку, точнее вместил ситуацию в сухой, но совершенно мужской рапорт: всё в порядке, работаем, скоро вернёмся. На мгновение задумавшись, он отказался. Я не стал уточнять причин. Наверное, в каждой семье на протяжении многих поколений складывается свой очень специфический микроклимат, который постороннему понять и принять очень непросто.

Москва на удивление очень быстро ответила Белграду. Тот самый сухой рапорт, который я безуспешно пытался рекомендовать Артёму, пришлось озвучивать собственной жене. Уложился в куцые, определённые заплаченными деньгами минуты.

Кстати, о деньгах. Командировочных в редакции мы не получали (уже отмечалось, что иначе и командировка наша не состоялась бы). «Принимающая сторона» в лице моих друзей-сербов карманных и прочих расходов нам не выдавала (тут никаких претензий, спасибо, что оплатили проживание, помогли с организацией сбора материала и т. д.). Артём счёл возможным отправиться в этот вояж, не имея ни доллара, ни марки в кармане. У меня было 350 долларов собственных, что называется, на крайний случай, денег. Полтинник «американских» денег я поменял на динары ещё по прилёте в ныне уже не существующем аэропорту. Что-то ушло на пиво, кофе и прочие пустяки в Приштине, что-то потратили на хлеб и молоко, которыми позавтракали утром на уже известной лавочке, на последние динары были заказаны эти переговоры. Оставшимся трём стодолларовым бумажкам следовало присвоить звание трижды неприкосновенного запаса, а ещё лучше просто забыть о них: никто не мог сказать, что нас ждёт. Собственно, о них я пока Артёму ничего и не сказал. Была ещё, буквально соскобленная по карманам, металлическая мелочь. На неё я купил две буханки не совсем чёрного, но уж точно не белого местного хлеба.

– Это – ЭнЗэ, – торжественно и угрожающе объяснил я как-то сникшему Артёму. Странно, но никаких комментариев на этот раз от него я не услышал. Возможно, «заело» пластинку с опостылевшим «и чего я с тобой поехал…». Возможно, мой единственный собеседник копил силы и для более мощного выхлопа своего агрессивного нытья.

* * *

Пока приобретали нехитрую снедь к завтраку, пока покупали хлеб, которому была уготована отдающая чем-то недобрым участь «НЗ» (Неприкосновенный запас. – Прим. ред.), обратили внимание, как прибавилось народа в белградских магазинах. Прибавилось настолько, что появились очереди. Сперва покупались упаковки питьевой воды, батарейки, консервы. Про себя подумал: вот он, символ времени, ведь буквально несколько десятков лет назад в подобных ситуациях повышенным спросом пользовались спички, соль, мыло.

Всматривался в лица, пытался поймать обрывки разговоров, старался уловить настроение людей, с которыми встречался в магазинах, на улицах, в скверах. Ничего похожего на панику и отчаяние! Правда, не обнаруживалось там и пафосного героизма. Скорее, сдержанное терпеливое мужество. Как тут не вспомнить многовековое турецкое ярмо, жестокие войны, кровопролитные распри и прочие составляющие трагической сербской истории. Как всё аукается, переплетается, дополняется, а то и просто банально повторяется!

Видели несколько митингов, пикетов, демонстраций. Антиамериканские, антинатовские плакаты, призывы, лозунги. Правда, очень массовыми, что называется всенародными, эти мероприятия не назовёшь. Участники – в основном, люди более чем зрелого возраста, молодёжи откровенно мало. Впрочем, всё это не социологические «замеры», а частные, очень личные впечатления. Наверное, это тот самый случай, когда во многом очень хотелось бы ошибаться.

* * *

Какой длинный день! Кажется, не считанные часы, а, по крайней мере, неделю мы меряем шагами улицы, переулки, площади и скверы Белграда. Разумеется, в первую очередь об этом напоминают гудящие ноги, давно ставшие единым целым с нашими ботинками (это оттого, что мы не снимали обуви почти двое суток).

Кажется, мы уже неплохо изучили центр столицы Югославии (во всяком случае, теперь очень точно представляем, где расположено посольство России). Кажется, ещё немного и мы начнём по обрывкам разговоров понимать, о чём говорят сербы. Нисколько не удивлюсь, если окажется, что в этих разговорах звучит уже до боли знакомая тема почти мифического комплекса С-300.

Поразительно, но лично меня пока совершенно не беспокоит чувство голода. Наверное, на слово «пока» надо поставить жирное ударение.

Ещё более странно, что пока помалкивает и мой спутник. Опять же слово «пока» надо обвести жирным кружком. Впрочем, он, вроде как «при деле». Это после того, как, с настойчивостью известной птицы, я долго внушал ему, что из любой, даже незавидной, как наша, ситуации надо извлекать максимальную пользу. В данном случае надо, как можно больше, снимать. Рано или поздно эти снимки непременно будут востребованы!

Вот и ходит Артём по Белграду, обвешанный фотоаппаратурой, и клацает то и дело затвором камеры. Как-никак всё, что происходит сейчас в этом городе – события мировой важности. Очень может быть, что украсят его снимки «с переднего плана» первые полосы серьёзных газет и журналов. Возможно, он даже и прилично заработает на этом. Говорил об этом Артёму много раз. Не знаю, насколько убедительно при этом звучал мой голос. Потому как отчётливо понимаю, что прежде чем превратить эти снимки в товар, пусть, трижды качественный и запредельно конкурентоспособный, из этого города …надо выбраться. С этим сложнее. Точнее, пока вовсе никак. А это значит ближайшая ночь – опять на лавочке в белградском скверике. Повезло, что сейчас здесь всё-таки тепло. В Москве в конце марта ночлег в подобных условиях даже представить себе трудно.

* * *

Комплименты в адрес тёплой белградской весны были преждевременны. Уже через пару часов ночной холод столкнул нас со скамейки. Чтобы согреться пришлось вышагивать по белградским мостовым. Сами собой ноги вынесли к красивому зданию. Колонны, скульптуры на фасаде, ещё какие-то архитектурно-декоративные изыски. Пышно! Солидно! Богато! Кажется, мне даже попадали в руки открытки с изображением этого строения. Стоп! Да это же вокзал! Вокзал! Белградский вокзал! Вок-зал! Железнодорожный вокзал! Место, откуда из Белграда отходят (конечно, они туда и приходят, но об этом раньше совершенно не думалось), именно отходят поезда в другие города, в том числе, непременно, и в Москву.

Неужели всего-то за сутки можно было так отупеть, неужели всего-то за сутки можно было напрочь забыть, что кроме самолётов существуют и поезда. Конечно, лезли в голову всякие нелепые предположения и откровенно глупые вопросы типа: «Вдруг железнодорожный вокзал, как и аэропорт, разбомбили», «Вдруг поезд до Москвы отменили», «Вдруг чего-то ещё, что помешает…» Только всё это было уже на ходу, точнее, на бегу.

Считанных минут хватило, чтобы выяснить: вокзал работает, поезда на Москву отправляются, билеты на этот рейс имеются в наличии. Заодно и пришлось вспомнить простенькую и в нынешней ситуации откровенно подленькую деталь: эти билеты …продаются за деньги.

Не знаю, что в этот момент показали бы медицинские аппараты, призванные измерять мои пульс, давление и прочие параметры состояния. Очень может быть, их бы просто зашкалило. Тем не менее я дышал, ходил, что-то спрашивал у случайно попадавшихся сербов и …даже думал. Результатом последнего стало …пронзительное понимание ситуации.

Короче… Билеты в кассе вокзала продавались исключительно на динары. Вот только моих личных «заначенных» трёхсот долларов, если их поменять в любом из официальных обменников, на два билета до Москвы… не хватало. Не хватало совершенно пустячной суммы, эквивалентной 20–30 долларам. С грустью вспомнил американский «полтинник», обращённый в динары в день прилёта в Югославию (что ушёл на пиво, кофе и прочие пустяки в Косово), с ненавистью посмотрел на сумку, в которой лежал хлеб, купленный на остатки этих денег.

Слава Богу, эмоции владели мной совсем недолго. В нынешней ситуации куда важнее было действовать, хотя бы, просто думать. Ну, и… додумался. Вспомнил, что почти во всякой стране, помимо официального курса покупки и продажи валюты, существует курс неофициальный, так называемый, «чёрный курс», всегда превосходящий официальный. Разве могла быть Югославия исключением? Очень к месту вспомнилось: почти у каждого обменника в центре Белграда непременно маячили сомнительные личности, что-то шепчущие про доллар, марку и динар. Тут же, на вокзале у словоохотливых сербов удалось узнать приблизительный «чёрный» курс доллара. Выходило, что моих трёхсот долларов, обменных на динары по такому курсу, вполне хватало, чтобы купить два билета до Москвы. Кажется, одной ногой мы уже стояли на подножке поезда, призванного доставить нас на Родину!

Правда, те же сербы предупредили, что среди промышляющих незаконными валютными сделками много откровенных жуликов. Бывает, что вместо денег подсовывают «куклу», бывает, при обмене обманывают, бывает, желающих менять или покупать валюту просто грабят. Знакомые «штучки»! Выходило, что арсенал белградских «кидал» так похож на арсенал «кидал» московских (верно замечено, что криминальный опыт интернационален). Значит, при обмене надо быть очень внимательным, не иметь дела с откровенно подозрительными дельцами, избегать глухих подворотен и тёмных подъездов и, вообще, лучше осуществлять подобную операцию в светлое время суток. Потому и всем этим будем заниматься только завтра.

Обо всём этом я размышлял вслух. Рисковал при этом показаться сумасшедшим, так как разговаривал, по сути, сам с собою. Артём настороженно отмалчивался. По тому, как он суетливо курил, шумно вздыхал, нервно жмурился, было видно, что его мысли были заняты чем-то очень важным. Возможно, он просто переваривал вдруг ставшую реальной перспективу возвращения домой.

Остаток ночи провели на уже хорошо знакомой лавочке в сквере, примостив под головы дорожные сумки. Прежде чем заснуть, ощупал потайной карман в джинсах с тремя заветными купюрами. Показалось, что от них исходит… доброе тепло. Вот тебе и символы главного на сегодня недоброжелателя России. Кстати, на это же государство ложится и главная ответственность за теперешние варварские бомбардировки Сербии. За те самые бомбы и ракеты, что каждый день сейчас почти на наших глазах падают на Белград. Тем не менее три денежных знака с государственными символами США – самого главного на сегодня агрессора …грели. Парадокс? Да никакого парадокса! Просто три этих зелёных бумажки были единственным символом самой возможности нашего возвращения домой. Потому и совершенно неважно, что на них изображено, и в каком государстве они напечатаны. Короче, «хоть горшком назови…»

* * *

Та же лавочка в белградском сквере, тот же блокнот, при-строенный на коленях, тот же нервно курящий, слава Богу, помалкивающий, Артём рядом… только сутками позднее. Совсем недавно проревела сирена воздушной тревоги, чуть позднее другой рёв – самолётный, потом грохот взрыва, которому предшествовал столб очень густого и очень чёрно-го почему-то с вкраплениями жёлтого дыма. Громыхнуло где-то рядом, кажется, даже в горле от этого странного дыма запершило.

И это всё вместо того, чтобы поглядывать из окошка поезда на тронутые приметами весеннего обновления просторы (сейчас, наверное, ехали бы по Украине, а там степи, сады, поля – красота!), пить чай, а ещё лучше что-нибудь покрепче. Впрочем, обо всём – по порядку.

Вчерашний день начинался согласно ночным прикидкам. Прежде всего, планировалось поменять деньги (те самые заветные три стодолларовые купюры). Сербы, с кем довелось поговорить на ночном белградском вокзале, рекомендовали поменять доллары у таксистов. У них, вроде как, и курс лучше, и среди них откровенные «кидалы» куда реже встречаются. Те же сербы советовали сделать это на площади, что примыкает к вокзалу. Туда мы и решили направиться. Шли неспешно, то и дело останавливались. Артём продолжал снимать, составляя уникальную на стенах и заборах. Не сомневаюсь, с учётом уровня мастерства Артёма, это были достойные кадры.

В очередной раз остановились у какого-то солидного безукоризненной архитектуры здания. Вывески на нём не было, но и без вывески было понятно: учреждение серьёзное. Здание гармонично вписывалось в прилегающий городской пейзаж, здо́рово смотрелось на фоне высокого весеннего неба.

– Минуточку… Сейчас… Пару кадров… – успел сказать Артём, наводя фотокамеру в сторону обратившего внимания объекта.

Сказать успел, сделать ничего не успел, потому что в тот же миг какие-то, будто выросшие из-под земли, крепкие мужики в гражданской, но неприметной одежде, резко вывернули нам руки и пригнули к земле. Я очень близко увидел носки собственных башмаков, увидел ботинки Артёма, увидел много чужой обуви, увидел, как чьи-то проворные руки подхватили наши сумки. Нас… арестовали.

На мгновение показалось, что кто-то отключил разом все звуки кругом, потом звуки включили. Оказалось, что этих звуков много: шарканье ног по асфальту, чьё-то сопение, писк рации, обрывки фраз на сербском. Потом был звук подъехавшей машины, хлопки открываемых дверей, опять шарканье и новый поток обрывков сербских фраз. Теперь в ограниченное поле моего зрения (многое ли увидишь, когда всем телом напоминаешь букву «Г») попало много ног в уже военных ботинках.

Нас отвели в сторону, не больно, но решительно подталкивая, посадили в машину, куда-то, судя по времени пути, совсем недалеко, отвезли.

Чуть позднее выяснилось, что «солидное, безукоризненной архитектуры» здание, которое мы собирались запечатлеть для истории, – это здание Генерального штаба Югославской Народной Армии, и по законам военного времени подобные объекты пользуются ныне особым статусом. Стоит ли добавлять, что, опять же по законам военного времени, фотографирование таких объектов приравнивается чуть ли не к их… минированию. Короче, вляпались.

Мне показалось, что с этого момента я гораздо лучше стал понимать сербский язык. Больше того, я был почти уверен, что этот язык стал абсолютно понятен Артёму. Без переводчика, не сговариваясь, ничего не уточняя друг у друга, мы чётко уяснили, что задержали нас представители какой-то серьёзной спецслужбы, что в тот же миг была вызвана военная полиция, сотрудники которой и отвезли нас в ближайшее, совсем рядом расположенное, отделение обычной белградской полиции. Здесь после заполнения каких-то бумаг (хватило ума не подписывать ни одну из них) предстояло дожидаться… судью. Предстоял полноценный суд, призванный определить нам наказание за наше… преступление. В том, что мы преступники, полицейские, заполнявшие бумаги, нисколько не сомневались. Больше того, я уловил что-то похожее на самодовольные улыбки в тот момент, когда они разглядывали наши паспорта.

– И что теперь будет? – не удержался я от лобового вопроса.

Старший из полицейских многозначительно пожал плечами. Из того, что он в этот момент пробурчал себе под нос, я чётко услышал единственное слово «затвор» (Тюрьма по-сербски. – Б.З.) М не показалось, что при этом улыбки на лицах полицейских стали шире. Ни сколько не удивился, если бы кто-то из них поднял бы тему комплексов С-300. Тема не прозвучала. Вместо этого нас попросили снять ремни, шнурки. «Значит, в камеру», – решил про себя и не ошибся.

* * *

Вспоминая сейчас в подробностях и деталях события суточной давности, с удивлением отмечаю: перенёс всё это очень спокойно. Будто давно был обо всём предупреждён и проинструктирован, соответственно вооружён, соответственно подготовился и т. д. При всём при этом – ни грамма героизма, скорее, тупой автоматизм и какая-то очень глубокая уверенность в том, что всё кончится благополучно, как бы плохо не начиналось. Мистика? Или ощущение особого свойства сербской земли, с которой лично у меня уже столько связано? Если последний фактор, как говорится, «имеет место быть», тогда, хотя бы отчасти, понятно поведение моего спутника. Едва за нами лязгнула дверь камеры, с ним началась форменная, совсем не мужская истерика. Его колотило, он рыдал, он кричал, размазывая грязные слёзы по небритым щекам. К уже хорошо мне знакомым причитаниям типа «зачем я с тобой поехал…», «сдалась мне эта Югославия…» прибавилась свежая тема:

– Со мной аппаратуры казённой на пятнадцать тысяч долларов… Кто мне это вернёт… Что я скажу Борису Матвеевичу (Борис Матвеевич Кауфман на тот момент – заместитель главного редактора «Независимой газеты», заведующий отделом фотоиллюстраций. – Б.З.) …

Очень хотелось привести Артёма в чувство известным способом – хорошенько врезать ему. Велик был соблазн заехать ему в тот самый подбородок, по которому сейчас сбегали не по-мужски обильные грязные слёзы. В сё-таки удержался. Встряхнул, уже было поднятым для самосуда, кулаком. Заменил рукоприкладство на отрезвляющее замечание:

– Прежде чем с Борисом Матвеевичем объясняться, нам ещё в Москву вернуться надо… И тебе здесь стараться не меньше, чем мне, придётся…

Не уверен, постиг ли Артём смысл услышанного, но рыдания прекратились. Мы вместе начали изучать наше новое жизненное пространство. Ничего примечательного в этом пространстве не было. Камера как камера. Небольшое зарешеченное окно. Окно на высоте, ближе к потолку, заглянуть в него невозможно. Помост из толстых досок, на нём можно и сидеть, и лежать. В углу едва отделённое невысокой деревянной перегородкой «удобство», предназначенное для отправления естественных надобностей. Вряд ли «кутузки» при милицейских и полицейских отделениях в социалистических странах в эпоху расцвета народной демократии строили по единому проекту. Однако камеры в советских райотделах милиции, где доводилось бывать в пору бурной и не всегда законопослушной молодости, выглядели так же.

* * *

Не только «форма», но и «содержание», точнее «содержимое» югославской «кутузки» имело много общего с российскими аналогами. Нашими соседями по территории неволи оказались несколько непонятного возраста небритых и нетрезвых личностей, громадных объёмов всем улыбающийся золотозубый лохматый цыган и ещё кто-то, лежащий в углу с натянутой на голову курткой. Последний, судя по запаху, имел очень своеобразные представления о личных санитарных нормах (бомжи всех стран пахнут одинаково), но бессонницей не страдал, спал крепко, храпел с присвистом.

– Чего теперь будет? – тревожным шепотом, всё ещё всхлипывая, спросил Артём.

– Приедет судья, зачитает приговор, и нас… расстреляют! – я почему-то решил блеснуть уже совсем чёрным юмором.

– А моя аппаратура? – то ли не расслышав, то ли не переварив услышанное, продолжал шептать мой спутник.

– Аппаратура тебе уже не нужна будет… Совсем не нужна…

Сначала мне показалось, что я сильно перестарался с чёрным юмором, откровенно пожалел об этом, даже внутренне приготовился к отражению второй волны истерики своего теперь уже, похоже, подельника. Ошибся! Истерики не грянуло, не зазвучали даже привычные сетования на тему «и зачем я с тобой поехал…» Вместо этого Артём с любопытством продолжал разглядывать новые «декорации», даже пытался заговорить с кем-то из небритых и нетрезвых соседей. О совсем недавней и совсем немужской истерике напоминали только грязные разводы от уже высохших слёз на его лице. Возможно, освоился. Хотя, скорее, просто не понимал всей серьёзности ситуации.

* * *

Действительно, перенёс всё случившееся очень спокойно. Даже страха, похоже, не было. Где-то на донышке души была даже уверенность, что всё обойдётся, что всё сложится так, как надо. Тем не менее в голове настырно крутилось: «Что будет? Что будет? Что будет?» С очень разной интонацией. То очень вкрадчиво, почти интимно. То угрожающе грубо.

Действительно, что будет? Что может быть? На самом деле может быть всё что угодно. Могут и выпустить с какими-то дежурными казёнными извинениями. Могут и «загрузить» по полной программе. Без всяких скидок на Славянское братство, единые корни, общую Веру. Только не хватало в более чем зрелом возрасте вляпаться в уголовщину, да ещё за тридевять земель от Отечества. Неужели посадят? Неужели собственной шкурой придётся платить за эти самые неполученные Сербией комплексы С-300, тема которых, как оказалось, красной нитью проходит через всю эту командировку? Только причём здесь моя шкура, когда речь идёт о вопросе, что должен решаться на совсем другом, очень далёком, отсюда просто заоблачном, государственном уровне?

Конечно, совсем некстати вспоминается расхожий, насквозь пропагандистский, голливудский сюжет, как на помощь попавшему в беду американскому гражданину непременно приходит Государство. Да ещё, без преувеличения, в глобальном масштабе: то эскадру миноносцев, то до зубов вооружённую роту спецназа на вертолётах, то дипломатов с угрожающими нотами присылает.

Ну так это, во-первых, в кино, во-вторых, в треклятой Америке. Кстати, сейчас вполне можно предположить, что в белградской заплёванной и вонючей кутузке никакой Америки не существует вовсе. И вообще ничего не существует. Весь мир свернулся до мини-масштаба этой камеры с грязным полом, драными стенами, подслеповатым, затянутым решёткой окошком. Не существует Америки? А кто же бомбит тот город, в котором мы сейчас оказались волею судьбы? И результаты этой бомбёжки налицо, до них считанные минуты ходьбы отсюда. Правда, пока отсюда никакой ходьбы быть не может, и, вообще, пока отсюда никуда и никак…

Сюрреализм какой-то. Кафка отдыхает. Может быть, всё это снится, может быть, ущипнуть себя сильнее и вернётся добрая и счастливая реальность? Ну, ущипнул… Скрутил пальцами правой руки кожу на запястье левой, надавил. Вот оно, и покраснение и припухлость налицо. А всё остальное – без перемен: и грязные полы, и драные стены, и окошко, что размером с форточку, с решёткой. И мой незадачливый напарник по командировке, фотокор «Независимой газеты» Артём Ж., как самое вопиющее воплощение жёсткой действительности, вот, он – рядом с так хорошо заметными на грязном лице следами совсем недавних слёз.

Кстати, реальность, о которой упомянул, того гляди, может обернуться ещё более серьёзными осложнениями, если, не сказать, катастрофой. Всё равно надо собраться, сосредоточиться, вспомнить любимое выражение, скорее даже девиз собственной жизни: «Прорвёмся!» Вот только куда прорываться? Повязали с поличным, разумеется, со свидетелями, за тем, что в понимании всех стран и народов во все времена называлось шпионажем. Шпионаж – преступление из категории особо тяжких. Плюс надо учитывать, что случилось всё это в военное время. Хотя, какие мы шпионы?

Тем не менее Кафка снова нервно докуривает в сторонке, пряча бычок в рукаве. Шпионы? Бред! Наваждение! Трижды бред и наваждение! Следует всё-таки помнить, что мы являемся гражданами государства, которое в нынешний момент вовсе не дружественно стране, на территории которой мы арестованы. И те же пресловутые комплексы С-300 наше государство этой стране не предоставило, поставив себя тем самым в один ряд с проклятой Америкой и прочими странами, чьи самолёты сыплют бомбы и ракеты на соседние улицы и площади. Неужели теперь в этот ряд судьба пинками запихивает и двух российских журналистов, пожелавших сделать фотографию здания, о предназначении которого они не имели ни малейшего представления?

* * *

Тем не менее ситуация разрешилась.

Был бы атеистом, сказал бы «сама по себе». Только «сами по себе» даже для неверующих такие ситуации не решаются. Уверен, в этот миг рядом с нами оказался Ангел. Невидимый, невесомый, но деятельный и всемогущий. Настолько всемогущий, что попросту схватил нас обоих за шиворот, выдернул из уже сгущавшейся для нас беды, и… перенёс в совершенно безопасное место. После этого мгновенно исчез, не оставив ни телефона, ни адреса. Разве что обдал напоследок волной ладана или ещё чего-то восхитительного и волшебного, чем пахнет настоящее чудо.

Между тем, дело было так.

Когда пошёл третий час нашей белградской неволи, громыхнула дверь камеры. В проёме показался старший из смены полицейских. Тот самый, что первым с ехидной гримасой озвучил в этих недобрых стенах зловещее слово «затвор». За ним маячил кто-то ещё, незнакомый, в штатском.

«Ну вот и судья приехал… По наши души…», – только и успел подумать. Незнакомец, повторяю, был в штатском костюме, но выправка у него была заметна, а ещё заметно было, что полицейский сильно лебезил перед ним: и дверь услужливо открыл, и говорил что-то подобострастно, и стоял почти «на полусогнутых», холуйски склонив голову.

Меня в этот самый момент как будто горячей волной обдало, и как будто кто-то очень вкрадчиво в самое ухо шепнул: «Вот от этого человека сейчас зависит судьба, и твоя, и твоего незадачливого коллеги…» А дальше, словно не менее горячая пружина распрямилась внутри. Уже через долю мгновения, бесцеремонно отодвинув полицейского, я не просто стоял рядом с незнакомцем в штатском, но и крепко держал его за локоть и… говорил. Говорил громко и быстро, зная, что в любой момент могут оборвать. Говорил, где только можно вставляя немногие сербские слова, которые знал. Говорил, разумеется, о нерушимости русско-сербской дружбы, напомнил о том, что дружба эта полита кровью, и уже откровенно проорал, что лично я имею к этому более чем конкретное отношение.

На той же высокой, если не сказать истеричной (похоже, сказался пример недавней нервной слабости Артёма) ноте я сообщил человеку в штатском о том, что делал в окрестностях сербского города Вышеграда ровно шесть лет назад.

Последняя деталь насторожила и озадачила человека (про себя я уже окрестил его югославским чекистом, похоже, не ошибся). Не без труда высвободив свой локоть из моей пятерни (похоже, всё время своего короткого монолога я что есть силы сжимал его руку), он отступил назад и поманил меня за собой. Мы оказались в «предбаннике» камеры, что служил рабочим местом того полицейского, что пророчил нам с Артёмом «скорый затвор». Здесь на одной из стен висела карта ещё той, не распавшейся Югославии, имевшей полное гордое право называться державой южных славян. Именно к ней и подтолкнул меня белградский чекист.

Потирая с гримасой только что освобождённую от моего «братского» захвата руку, с трудом подбирая русские слова, он, почему-то, попросил показать, где я был весной 1993 года. Труда мне это не составило. Повинуясь какому-то инстинкту, я назвал в придачу ещё несколько имён сербских полевых командиров, с кем доводилось пересекаться шесть лет назад, заодно вспомнил названия пары главенствующих высот на подступах к тому же Вышеграду.

Дальнейшее вспоминается почему-то с великим трудом. Кажется, чекист куда-то звонил с телефона, стоявшего на столе полицейского. Кажется, он куда-то ненадолго выходил. Кажется, он вертел в руках наши паспорта, и снова говорил с кем-то по телефону.

Всё это время я стоял там же, где оставил меня человек в штатском – у карты ещё не распавшейся Югославии. Всё это время рядом стоял откровенно ошалевший полицейский. Всё это время дверь в камеру оставалась открытой, и все её обитатели, за исключением спящего с натянутой на голову курткой, с откровенным любопытством наблюдали за тем, что происходит в «предбаннике».

И уже совсем в зыбких контурах осталось в памяти, как белградский чекист сделал зовущий жест в адрес Артёма, всё ещё сидевшего на помосте в камере, как вторым жестом ткнул в сторону наших сумок, как третьим жестом указал на дверь.

Почему-то не запомнил, что говорил нам напоследок незнакомец в штатском. Не помню, поблагодарил ли я нашего сербского спасителя. Как-то вовсе не вспоминается, говорил ли кто-то что-то вообще в последние мгновения пребывания в белградской «кутузке». Точно помню, что даже имени белградского чекиста я не спросил, за что по-человечески стыдно.

* * *

Удивительно, но свои приключения мы пережили почти без потерь. Целы все вещи, цела вся дорогостоящая аппаратура Артёма, цел мой блокнот с косовскими и белградскими записями, цел диктофон с наговорёнными кассетами, целы мои заветные три стодолларовые бумажки – единственный гарант нашего возвращения домой. Верно, полицейские, что задерживали нас, засветили наполовину отснятую плёнку, которая была заряжена в аппарат Артёма. Зато целы все плёнки, что он отснял до этого. Короче, потерь, по сути, нет. Отличный показатель!

Ещё один повод для сдержанного удивления: Артём воспринял наше освобождение как должное. Разве что спросил на второй или третьей минуте нашей свободы:

– Ты что, правда, что ли, воевал здесь?

Спросил очень буднично, как будто, между прочим. Словно речь шла о недавней поездке по линии профсоюзного обмена.

Мой кивок в качестве ответа его вполне удовлетворил. Больше он ни о чём не спрашивал.

Было чему удивляться и в более глобальном масштабе. Наше освобождение стало для меня трижды главным событием последнего времени. Куда-то в сторону ушёл весь масштаб катастрофы, что разворачивалась на наших глазах в столице братского государства, совсем не вспоминалось о судьбах славянского мира, даже зловещее дыхание чудовища Мирового порядка не ощущалось. Обретение личной (при этом весьма относительной) свободы затмило и превзошло всё. От этого откровения за версту разит букетом гордыни, индивидуализма и рядовой махровой трусости. Неужели так слаб человек? Пусть эту ситуацию оценивают социологи и психиатры. При единственном, правда, условии: только после того, как сами переживут то, что пережили мы.

* * *

Глубоко верующий человек поймёт меня с полуслова. Атеист насмешливо скривит губы. До последнего нет никакого дела, потому что… Показалось, что на выходе из полицейского околотка, откуда мы не выходили, а вылетали, не касаясь подошвами и каблуками земли, я увидел Матронушку. Матронушку Московскую, Матронушку Тульскую. Великую Православную святую. Увидел на долю секунды не в виде строгой и торжественной иконы, а в мирском, человеческом, проще сказать, образе. Такой, как запечатлела великую подвижницу чуть ли не единственная сделанная при её многострадальной жизни фотография. Матронушка меня не перекрестила, а кивнула и махнула рукой. Не обречённо, скорее, напутственно, почти торжественно. Ещё, кажется, Матронушка улыбнулась. Очень сдержанно, снисходительно, очень тепло. Хотя… Разве могут святые улыбаться?

Значит, никакая не судьба, никакая не случайность, даже не Ангел вытащили нас из той беды, к которой мы были почти приговорены. Значит, благодарить и поклоны бить надо Великой Матронушке.

Что-то очень похожее случилось шесть лет назад, 12 апреля 1993 года, сразу после боя у высоты Заглавок, что прикрывала подступы к сербскому городу Вышеграду. Уже перед посадкой в грузовик, что должен был доставить нас в казарму, подошёл ко мне однополчанин и земляк (как и я, уроженец Тульской земли) Максим М. Какое-то время молча курил, потом спросил:

– А ты знаешь, кто нам сегодня помог?

При слове «нам» он сделал движение головой, будто очертил круг, в который вошли я, он и Андрей Х., также земляк-туляк, занимавший в бою позицию чуть левее меня.

Немного выждав, будто проговаривая про себя всё, что нужно сказать вслух, Максим пояснил:

– Нас Матронушка сберегла… Как земляков… Как тех, кто за правое дело, за Веру Православную…

Тогда я откровенно опешил от услышанного. Про Матронушку я, конечно, слышал. Знал, что она – русская святая, блаженная старица, уроженка родной для меня Тульской земли. Знал, что слепая от рождения, она обладала даром прозорливости, уникальным духовным зрением, видела через годы и километры, помогала даже после смерти своей многим людям в разрешении больших и малых бед.

Тогда, после слов Максима, мне стало стыдно, что я так мало знаю о великой подвижнице, что на её могилке был всего раз и не в качестве паломника, а скорее как праздный ротозей. Тогда я пообещал сам себе, что по возвращении обязательно займусь православным самообразованием, узнаю как можно больше о знаменитой блаженной старице.

Грешен, закрутили тогда мирская суета, как-то забылись те обещания. Теперь Матронушка сама о себе напомнила. Да что там напомнила! Помогла в, казалось бы, безнадёжной ситуации. Помогла и мне, и моему незадачливому напарнику в этой непростой командировке. Вернусь, обязательно доберусь до могилы её, низко поклонюсь. И за 12 апреля 1993 года, и за вчерашнее, не менее чудесное и счастливое, избавление от большой беды. Передам привет от Православной, в скорбях и печалях изнемогающей, Сербии.

* * *

Менее суток прошло с момента нашего освобождения. По сути, считанные часы, а сколько событий, новостей, эмоций и перемен!

Удивительно, но восстановить в памяти правильную хронологию всего прошедшего очень непросто. Почти совсем, как шесть лет назад после боя на высоте Заглавок, когда, по сути, вдесятером пришлось в течение шести часов отбивать атаки нескольких сотен мусульман, наступавших при поддержке гаубиц и миномётов. Верно, параллель неуместна. Ситуация, несущая смертельную опасность, и ситуация, несущая проблемы, пусть очень серьёзные, – это не просто две очень разные ситуации, это – два разных измерения, два космоса. Тем не менее чувствую внутри гулкую пустоту. Очень похожую пустоту я испытывал 12 апреля 1993 года уже после боя, уже после того, как полчаса тащил по заснеженному склону на плащ-палатке Костю Богословского, погибшего на моих глазах, уже после того, как на грузовике с простреленными скатами мы чудом добрались до казармы.

Наверное, вполне естественно, что, выйдя из белградского «околотка», мы, не сговариваясь, прошли очень быстрым шагом в совершенно произвольно выбранном направлении. Потом присели на подножие какого-то памятника. Совсем не было желания уточнять, кто возвышается над нами зелёной бронзовой статью. Хотелось просто перевести дух и ещё раз убедиться, что мы на воле. Заодно проверить, на месте ли заветные три ломкие бумажки с портретами сытого американского президента в парике.

Артём со вкусом закурил, я с не меньшим вкусом просто вдыхал воздух. Был бы поэтом, обязательно отметил, чем пахла весной 1999 года в центре Белграда едва не потерянная свобода. Впрочем, не до поэзии тогда было. Единственным и самым важным вопросом был тогда вопрос: как скорее поменять по «чёрному курсу» заветные триста долларов и купить вожделенные билеты на поезд до Москвы.

Кажется, никаких прочих человеческих желаний для нас тогда не существовало. Даже вечно насущное, неотделимое от самой сути людской натуры чувство голода и то куда-то делось. Верно, урчали и возились в желудках неведомые звери, но всё это как-то промежду прочим, совсем без надрыва и пафоса. Время от времени мы отламывали кусочки того самого «не совсем чёрного, но уж точно не белого» хлеба, жевали его, запивая из пластиковой бутылки водой, набранной из-под крана в общественном белградском туалете. При этом были абсолютно уверены, что с питанием у нас полный порядок. Подозреваю, что другая пища в тот момент у нас могла просто не усвоиться.

На фоне всего случившегося, с учётом нагрянувшей реальной перспективы возвращения домой, сам факт очередного ночлега на лавочке в белградском сквере казался уже сущим пустяком. Легли головой к голове, примостив под эти головы наши сумки. Заснули быстро, спали без снов.

* * *

Процедура обмена моих заветных долларов на динары прошла успешно, хотя и добавила «нервяка» в наше и без того неспокойное состояние. Был риск напороться на «кидал», на «ломщиков», могли нарваться на обыкновенных грабителей. Слава Богу, всё обошлось! Деньги меняли (как и советовали встреченные ночью у вокзала сербы) у таксистов. Меняли не все сразу, а в три приёма, по одной стодолларовой купюре. Как могли, страховались: если кинут, то хотя бы не на всю сумму, а на треть. Обидно было после стольких мытарств оказаться в нелепой ситуации, когда денег бы просто «не хватило». Не представляю, что бы мы делали, если бы при обмене нам подсунули «куклу», если бы «заломали» часть динаровой суммы, если бы…

Конечно, жизнь человеческая не терпит сослагательного наклонения… Конечно, тяжело моделировать развитие и без того фантастической ситуации, но… Выбор был бы тогда невелик: или садиться с протянутой рукой и с плакатом «подайте русским братьям» в центре югославской столицы, или, дождавшись сумерек, «выходить на большую дорогу». При этом, ни первый, ни второй вариант вовсе не гарантировали обретения вожделенной суммы. И уж тем более, с учётом самого свежего опыта, никакого смысла не было стучаться в железную калитку российского посольства в Белграде!

* * *

При обмене остервенело торговались за каждый динар. В итоге стали обладателями суммы, которой хватило не только на два билета на поезд «Белград – Москва», но и на литровую бутылку ракии, очередную буханку уже знакомого «не совсем чёрного, но уж точно не белого» хлеба и кусочек копчёного сала размером чуть больше спичечного коробка. Этот кусочек, прежде чем спрятать в сумку, мы по очереди внимательно рассматривали, шумно нюхали и не могли нанюхаться. Восхитительный аромат! И чувство голода, пусть не очень заявлявшее о себе, но всё равно угрюмо набиравшее всё это время внутри нас неумолимую зловещую силу, здесь вовсе исчезло. И мастерство югославских мясников, при всём к ним уважении, здесь вовсе ни при чём. Просто у этого кусочка сербского национального продукта был запах нашего скорого возвращения домой.

Восхитительный, повторяю, аромат!

* * *

Между моментом приобретения долгожданных билетов и временем отправления поезда «Белград – Москва» четыре часа. Тратим их на то же самое, чем занимались до этого более трёх суток: ходим по югославской столице, смотрим, запоминаем, прислушиваемся к разговорам. Только, понятно, не фотографируем. Аппаратуру Артём уложил на самое дно сумки, забросал вещами. Бережёного – Бог бережёт!

Выпало быть свидетелями очередного налёта. Всё – по уже знакомому сценарию: сначала гнусный вой сирены воздушной тревоги, потом гул невидимых самолётов, затем столб чёрного дыма, только потом – грохот взрыва. Обращаем внимание, что белградцы мужественно переносят всё это. Ничего, даже похожего на смятение, панику, страх. Достойное поведение жителей великого города!

Кажется, в югославской столице стали больше митинговать. Судя по плакатам и выступлениям ораторов, ругают НАТО и США. Здорово достаётся и братьям-славянам, предавшим сербов в нынешней беде. Кажется, вполне поделом. Насколько можно понять по обрывкам информации, что витает в пространстве, нас окружающем, та же Болгария предоставила силам НАТО территорию и воздушное пространство; на территории Македонии (между прочим, совсем недавно она входила в состав «большой» Федеративной Югославии) или готовы разместиться или уже разместились сухопутные силы всё того же кровожадного Североатлантического блока.

Что касается предательства, то сербам к этому не привыкать. История только последнего столетия полна примеров, как славянские, якобы братские государства вероломно нарушали былые договорённости, а то и откровенно выступали на стороне вражеских коалиций.

Кажется, предательство на государственном уровне часто дополняется предательством в плане общечеловеческом. Вспоминаю в связи с этим состав добровольческого отряда, в котором я воевал шесть лет назад в окрестностях сербского города Вышеграда. Этот отряд по составу своему был полностью русским. Один белорус и два хохла с учётом особенностей их биографий даже не были исключениями. Имею представление и о прочих добровольческих формированиях, сражавшихся на территории прежней Югославии за права и свободу сербов. Слышал, были в их рядах один поляк, один болгарин, опять же пара украинцев и столько же белорусов. Совсем не густо! Очень показательно в разговоре на цветистую и насквозь лживую тему о славянском братстве. Между тем, оказываясь сейчас среди сербов, обсуждающих нынешнюю ситуацию, мы совсем не спешим напрашиваться в собеседники, тем более вспоминать, что мы – русские журналисты. Это потому, что нам нечего ответить на уже знакомые до боли вопросы про ракетный комплекс С-300, про то, почему Россия не помогает сербам, почему Америка Ельцину сейчас дороже, чем Югославия.

Остаётся помалкивать и, закусив губу, надеяться, что нынешний порядок вещей в России – временный, что теперешняя власть – не навсегда. Я и помалкиваю, только в голове не укладывается, почему я, русский человек, должен сейчас скрывать свою национальность, своё гражданство. И где?

В Сербии – оплоте славянского мира Южной Европы, главной, если не единственной союзнице России. Неужели эта трижды неестественная ситуация – свидетельство безграничного всесилия Мирового порядка? Неужели наши правители, что держат далеко не всегда трезвой рукой штурвал государственной власти (Написано в 1999 году. – Б.З.), так далеки от понимания сути русской национальной геополитики, истинных целей русских национальных интересов?

А вдруг случится так, что эти вопросы останутся навсегда риторическими?

* * *

Нельзя не обратить внимания на то, что у нынешнего белградского протеста сильное… музыкальное сопровождение. Митинги, манифестации, просто собрания возмущённых жителей югославской столицы чередуются с концертами живой музыки или трансляцией звукозаписей. Музыка – чаще всего рок, иногда эстрада, иногда что-то народное. Часто на улицах и площадях Белграда звучит сейчас песня «Тамо далеко». Очень похоже, что это – то, что сейчас сербов объединяет и вдохновляет. Если это так, стоит ещё раз послушать эту песню. Мелодия – щемящая, грустная, очень мягкая и почти застенчивая. Под стать форме и содержание про родное село, далёкую Сербию. Опять грусть и лирика, лирика и грусть. Красиво, трогательно, и всё очень… женственно. Совсем ничего, даже чуть-чуть общего с нашей «Священной войной». Не буду делать никаких выводов. Разве что в очередной раз вспомню, что есть песни, ведущие в атаку, помогающие побеждать, и есть песни-утешители, помогающие зализывать раны.

Ну, и по поводу рока… Странно, что славянская страна, воюющая ныне с Мировым порядком, в качестве знамени выбирает музыку, рождённую в тёмных недрах этого самого порядка и являющуюся, по сути, оружием этого порядка.

Короче, скажите, какие песни вы поёте, и я скажу, что вас ждёт. Очень хотелось бы в очередной раз ошибаться.

* * *

Наше возвращение домой имеет уже самую реальную перспективу. Можно даже посчитать часы, что отделяют нас от того момента, как мы ступим на московскую землю.

Удивительно, а, возможно, и вполне естественно, но я не очень представляю, какими материалами буду отчитываться за эту командировку. Верно, есть эксклюзивная информация, есть личные впечатления, есть собственные выводы. Кажется, налицо вполне конкурентный журналистский продукт. Но… этот продукт (особенно мои впечатления и выводы, за которыми я, русский патриот, совсем недавно воевавший за сербов) совершенно не соответствует либерально-демократическому формату «Независимой газеты», которая посылала меня в эту командировку.

Что делать? Подстраиваться в оценках нынешней югославской ситуации под концепцию «родного издания», ломать себя «через колено», «ваять» что-то по либеральным шаблонам? Исключено. И не по причине наличия высоких идеалов, а по банальной причине, что у меня просто есть глаза, которыми я что-то видел, есть голова, с помощью которой я что-то понял. Не писать вообще ничего? Тогда отчёт о командировке просто не будет принят. Искать компромиссный вариант, отписаться материалами, за которые будет не стыдно, и которые всё-таки удастся втиснуть в рамки «Независимой газеты»? Как-то не очень я это пока представляю. Уповаю на авось, очень надеюсь на понимание и журналистское чутьё главного редактора Виталия Третьякова. Хотя, прежде чем мучиться этими вопросами, надо решить элементарный вопрос: «вытащить» из шефа триста долларов, компенсировать трату своих собственных денег, которые очень кстати оказались при мне в этой командировке.

* * *

Кажется, сейчас не до глубоких раздумий на масштабные геополитические темы. Но так только кажется. Сознание порою живёт уж совсем самостоятельно от бытия. Возможно, особому алгоритму работы этого сознания способствовали нервные перегрузки в ходе недавних приключений. Возможно, аукнулся здесь и полуголодный наш паёк в последние дни. Как тут не вспомнить древнюю истину о том, что лишения и пост способствуют духовной практике, всяким прозрениям, просто очищению сознания от всего лишнего. Вот сейчас в этом сознании, совершенно независимо от моего желания, маячат и кувыркаются очень разные картинки и сюжеты, объединённые одной темой. Эта тема: Славянский Мир, Славянское Братство. Декорации соответствующие: кварталы, церкви, скверы, памятники югославской столицы, когда-то столицы, буквально на моих глазах канувшей в лету, могучей державы Южных Славян. В сё-таки, внушительный, поистине державный, просто очень красивый город. Только мысли сейчас на фоне всех этих монументальных красот приходят совсем не величественные. И выводы напрашиваются, для русского патриота, мрачные, почти крамольные.

Сколько бумаги и драгоценного эфира изводилось и изводится на темы Славянского Братства и Славянского Мира. Монографии, речи, тосты. А на деле? Задумала Мировая Закулиса уничтожить Державу Южных Славян, заодно и отработать в миниатюре уготованный для России сценарий, и… не стало Югославии. При этом сербов, которые были хребтом и сердцем государства, унизили, заклеймили как дикарей и агрессоров. Опять, уже в который раз, ребром встаёт вопрос: какие славянские государства пришли на помощь? Ни соседняя Болгария, ни, недавно образовавшиеся после распада СССР, Белоруссия и Украина, ни государство, гражданином которого я являюсь. Увы, все, считающиеся славянскими государствами, отделались общим трёпом пустых деклараций, просто отмолчались, а то и подобострастно выполняли установки и поручения той же Мировой Закулисы: участвовали в блокаде, душили санкциями и т. д.

Конечно, можно сказать, что ныне во главе всех без исключения славянских государств стоят ставленники той же Мировой Закулисы, оголтелые приверженцы либерально-демократических взглядов. Однако, кроме представителей власти, высших чиновных эшелонов, есть ещё и народ, простые люди, вроде как призванные вековой историей и национальным инстинктом чувствовать и ценить Славянскую Идею, и в трудный час подниматься на её защиту. Возможно, Идею многие и понимали, вот только на её защиту, по сути, никто и не встал. Добровольцы, в числе которых шесть лет назад и я лично, защищали сербский Вышеград от мусульманских головорезов, не в счёт. Потому что в пропорции к общей численности населения их число – ничтожно. Кстати, применительно к югославской ситуации добровольцы были явлением исключительно русским. Представителей других славянских народов в их рядах я не встречал. Выходит, и Славянское Братство, и Славянская Солидарность, и Славянский Мир – всего лишь красивые ласкающие душу, но не имеющие ничего общего с реальностью, мифы.

Подобные горькие выводы я делал ещё шесть лет назад. На фоне красивых боснийских гор с «калашниковым» в руках. Ещё надеялся, что сгущаю краски, спешу с выводами. Зря надеялся! Те же мысли приходят в голову и сейчас, когда в руках моих замызганный в косовских приключениях блокнот. Уже на фоне шикарных белградских зданий и монументов.

Похоже, впечатления от этой косовско-белградской эпопеи эти выводы только укрепили. Мало того, что Славянский Мир никак не отреагировал на разрушение большой Югославии и унижение сербов в начале 1990-х, так и теперь этот Мир в упор не видит наглой агрессии той же Мировой Закулисы на то, что ныне осталось от прежней Югославии. Больше того, многие, вроде как «братские», государства, по сути, участвуют в этой агрессии: предоставляют базы на своей территории для дозаправки самолётов, бомбящих Белград и т. д.

Впрочем, от кого могла ждать сострадания и жертвенной помощи нынешняя Югославия? На чью помощь могли рассчитывать попавшие в полосу бед и невзгод сербы? На болгар? На хорватов? На поляков? На чехов? Можно перебирать ещё множество народов и всякий раз сокрушенно мотать головой. Одни после принятия католичества просто стали откровенно забывать о славянских корнях, другие попросту купились корзиной ярких, но непереваримых либеральных ценностей, третьи возомнили, что у них какой-то «свой путь», при котором помнить и чувствовать прошлое совсем не обязательно.

Между тем, в российских городах и на патриотических мероприятиях, и в редакциях патриотических газет, и просто на патриотических мероприятиях всех калибров про Славянское Братство, про Славянскую Солидарность, про Славянский Мир говорят, пожалуй, даже чаще, чем говорили шесть лет назад, когда Югославию разваливали. Неужели те, кто так лихо сегодня жонглирует словами с прилагательным «славянский» не знают, не понимают, не видят? Неужели они так глупы, что не могут сделать элементарных выводов из информации, которая вовсе не относится к категории «для служебного пользования», а лежит на поверхности: каждый день появляется на газетных полосах, приходит из радио– и телеэфира?

И другое предположение напрашивается: вдруг тема Славянского Мира и всего прочего славянского – своего рода – фальшивая мишень для русских патриотов, отвлекающий манёвр недоброжелателей и откровенных врагов, задуманный, чтобы реальные бойцы витали в высоких и красивых, но всё-таки сказочных, идеях, а не занимались конкретной ратной работой на ниве национального возрождения? Пусть, мол, погружаются в эти мифы, живут в них, в то время, как в Отечестве всё к рукам окончательно приберут либеральные упыри? Но это уже совсем дьявольский, по коварству своему, сюжет. Опять, искренне хотел бы ошибаться.

Ошибаться-то я хочу, но вспоминается, что на сегодняшний день для изрядного количества граждан моего Отечества, пафосно причисляющих себя к патриотам, славянская тема – сытая кормушка. Причём, в кормушку эту регулярно и щедро подсыпается «бюджетный корм». Кто-то ездит в командировки с хорошими командировочными, кто-то работает в исследовательских институтах, кто-то получает жирные гонорары за книги и статьи, кто-то просто регулярно жрёт и пьёт на банкетах. И всё это проходит, проводится и делается под красивыми лозунгами, в которых есть непременно прилагательное «славянский». Выходит, эта «фальшивая мишень» очень выгодна нынешней российской власти, которая никакого отношения ни к чему русскому, отродясь, не имела. Кстати, не слышал ни разу, чтобы ко всем этим «славянским играм» кто-то где-то привлекал русских добровольцев, всего шесть лет тому назад кровью и жизнями своими пытавшихся отстаивать Высокую Славянскую Идею.

К месту ли – нет, вспомнился шестилетней давности разговор у костра в карауле на «положае» (Передовой. – Б.З.) в окрестностях сербского города Вышеграда. Всплыла тогда в разговоре моих однополчан – русских добровольцев – тема Славянской солидарности. Разумеется, не в возвышенном ура-патриотическом ракурсе, и, тем более, не в научно-академическом аспекте. Крепко досталось тогда братьям-славянам и за продажность, и за либеральную ориентацию, и откровенное предательство применительно к сербско-югославской ситуации. Как-то плавно, но вполне логично перешла беседа на роль и место русских добровольцев в «текущем историко-политическом» моменте. Удивил тогда мой командир, бывший прапорщик-«афганец» Серёга Ф., с плеча рубанувший:

– Нас сюда теперешняя власть специально отправила в надежде, что мы тут, в сербской земле останемся, или, по крайней мере, что не скоро вернёмся, пока в России жульё фабрики-заводы, нефть, уголь и все прочие сокровища делят. Чтобы не мешали, чтобы не протестовали, чтобы под ногами не путались. Была бы специальная указивка, и никто из нас сюда не попал: с границы развернули, просто паспорта бы не выдали… Значит, отмашка была… Значит, нас сюда просто изолировали… А все славянские дела для власти – игрушки… Когда надо – достанут из коробки, поиграют… Пройдёт нужда – опять уберут и в дальний ящик спрячут…

Тогда у костра никто не возразил говорившему. Не думаю, что и сейчас у меня появились аргументы для спора с ним…

* * *

То, что должно было наступить несколько суток тому назад, о чём мечтал в Косово, что было трудно представить под бомбами в Белграде, наступило только сейчас.

Это значит: сижу в купе, пью чай, принесённый хлопотуньей-проводницей, смотрю в окно. А за окном… Россия. Поля, леса, неведомые сёла и городки. Декорации чисто зимние – сугробы, сосульки, снег. Верно, что по сравнению с Сербией весна приходит к нам месяца на полтора позднее. Потому и в панораме Отечества март ещё только угадывается (кое-где отдельные крохотные проталины).

Кажется, самое время начать осмысливать впечатления этой командировки. С учётом, понятно, глобальности, вспоминая векторы геополитики, делая поправку на фактор конспирологии и т. д. Не получается! Глобальность – глобальностью, а собственная нервная система куда понятней и ощутимей. И собственная жизнь – штука серьёзная. Потому и вспоминаются всё как-то больше собственные очень личные впечатления, очень личные ощущения. Пожалуй, не надо здесь лицемерить, не надо пытаться списать это на собственную трусость, личное несовершенство и т. д. Просто бывают в жизни человека моменты, когда, независимо от воли и морали, управляет им инстинкт. И немалое мужество надо иметь, чтобы признавать эту совсем простую истину.

Стараюсь привести мысли в порядок, выстроить чёткую хронику событий последних дней. Бесполезно! Какие-то неясные обрывки, случайные клочки, размытые фрагменты. Кажется, что всё это только третьестепенное, а то вовсе к делу не относящееся. Будто какой-то внутренний жестокий цензор строго отобрал всё важное и серьёзное, сложил в коробку с ярлыком «не сейчас», задвинул на какую-то дальнюю полку памяти и приказал: «Это – потом! Сейчас – отдыхать, приходить в себя!»

Не буду этому сопротивляться. Придёт время, все впечатления этой командировки встанут по местам. Согласно временно́й очерёдности, степени важности и даже исторической справедливости. Нисколько в этом не сомневаюсь, потому и откладываю блокнот, пристроенный было на купейном столике, в сторону.

Вдруг захотелось занять себя совсем невзрослой забавой. Пытаюсь разыграть своего коллегу-попутчика-подельника Артёма. Начинаю издалека негромко и вкрадчиво:

– Знаешь, у меня друганы среди больших военных…

Артём едва поворачивает голову в мою сторону. Я продолжаю, повышая градус доверительности:

– У меня ещё кое-где серьёзные знакомые есть…

Для пущей убедительности поднимаю руку с отогнутым указательным пальцем над головой.

Мой собеседник чуть кивает. Степень доверительности в моём голосе почти зашкаливает:

– Думаю, вполне реально пробить, похлопотать, чтобы сербам в ближайшее время отправили десяток-другой этих комплексов, С-300…

Никак не реагирует и на такую информацию Артём. Приходится переходить на свистящий шепот:

– Комплексы, скорей всего, своим ходом пойдут… Караваном через всю Европу… хорошо бы с ними… Журналистами… Для информационной поддержки…

Похоже, мой попутчик и подельник, о чём-то задумался, но по-прежнему молчит. Остаётся вытащить последний козырь:

– Если я договорюсь, чтобы взяли… Поедешь?

Артём задумался на самую ничтожную долю секунды и… кивнул:

– Поеду!

Похоже, он принял «мой проект» за чистую монету.

Вот теперь-то я понимаю всю нелепость своей забавы. Забава насквозь нелепа, целиком нелепа, начиная от выбранной темы и кончая предложением моему напарнику. Мне откровенно стыдно за такую неудачную шутку. Неужели после этой командировки мой юмор навсегда обречён быть таким плоским и неуклюжим?

За муками совести я как-то недооценил ответ Артёма. Впрочем, этот ответ и не нуждался в оценке. Это был единственно верный ответ мужчины в этой, пусть, искусственно смоделированной ситуации.

* * *

Купе поезда «Белград – Москва», где мы сейчас приходим в себя после всего пережитого, такое же неудобное место для геополитических размышлений, что и скамейки в белградских скверах. Тем не менее то и дело вспоминаешь свои недавние обобщения и выводы на Славянскую тему. Вот уж, действительно, не отпускает меня сербский фактор, уже, похоже, ставший частью моей биографии. Интересно, где и когда теперь напомнит он о себе?

А на Славянскую тему вспомнилось, что некогда, более ста лет назад, будоражили умы людей, прежде всего, российских, идеи создания Славянской Федерации, Славянского Союза – единого могучего государства. И всё на фоне волны национально-освободительного движения, на фоне успехов славянских народов в борьбе с ненавистным турецким игом, на фоне крепнущей и стремительно набирающей международный авторитет Российской Империи. Только не сложилось тогда. Точнее, мировые кукловоды, всё те же силы, что ныне Мировой Закулисой называются, не позволили. Кстати, русский гений Константин Леонтьев, великий Ф. М. Достоевский и другие национальные мыслители «очень неоднозначно» высказывались по поводу этих идей. Вернусь домой, обязательно перечитаю их работы, в которых «проглядывается» и нынешняя ситуация на Балканах, и все перспективы Славянского Возрождения.

Ещё раз об идее Славянского Союза вспомнили сразу после Второй Мировой Войны. Сам великий Сталин эту идею обдумывал. Судя по сохранившимся документам, воспоминаниям современников обдумывал основательно, всерьёз. Реализовать не успел. Очень может быть, эти планы Вождю и стоили жизни (в том, что И. В. Сталина убили, лично я нисколько не сомневаюсь).

Кстати, был бы жив Великий Вождь Великой Империи, и Югославия в прежнем полноценном виде существовала бы, и никаких «косовских проблем» не возникло бы, и ничего даже похожего на бомбардировки Белграда не было бы. Одного кивка серебряной головы, единственного движения прокуренного мундштука знаменитой трубки было бы достаточно, чтобы любая из этих проблем была решена. Без крови, без трагедий, без разрушений. Уверен, и с проектом «Славянский Союз» он бы справился. Да так, что лидеры всех тогдашних сверхдержав только бы головы в почтении склонили, и в очередной раз навытяжку встали.

Впрочем, история, как и жизнь человеческая, сослагательного наклонения не терпит. Просто досадно, что на сегодняшний день я – гражданин не Великой Державы, а, по сути, третьестепенного государства, в числе правителей которого ныне и просто сильно пьющие люди, и откровенные предатели, выполняющие установки и указивки врагов моего Отечества. Впечатления, наблюдения, выводы этой командировки – лучшее тому подтверждение! Правда, комплексы С-300 в арсенале моей страны всё равно есть. Вот бы распоряжаться ими политикам-патриотам, сердцем понимающим, что такое национальная идея! Опять с грустью и откровенной тоской вспомнил того, кого называют Красным Императором Великой России. Чем больше лет отделяет нас от момента его смерти (повторюсь, не сомневаюсь, насильственной), тем грандиозней масштабы его личности и его свершений.

«На автомате» появились и назойливо закрутились в сознании давние строчки О. Мандельштама, посвященные как раз тому, кого я только что вспомнил с великим почтением. С трактовкой характера и роли Красного Императора большой поэт круто ошибался. То ли гнилые гены аукнулись, то ли просто «берега́ попутал», за что, кажется, и поплатился сполна. Но в том же стихотворении есть строчка про «сброд тонкошеих вождей». А вот это уже, что называется, не в бровь, а в глаз, про нынешних творцов внутренней и внешней политики моего многострадального Отечества. Сколько работы будет Русскому Национальному Трибуналу, если таковой когда-нибудь развернёт свою деятельность в России!

* * *

Поезд, в котором мы едем, почти пустой. В каждом вагоне «заселены» одно, максимум – два купе. Пассажиры – женщины и дети – родственники российских дипломатов, работающих в Белграде. Здесь всё ясно: запахло в югославской столице бедой и войной, мужчины отправили свои семьи на Родину. Решение понятное, решение единственно верное. Другое дело, что в разговоре с этими женщинами, которым не терпится поделиться впечатлениями от недавних ужасов, сразу вспоминаются наши, такие же недавние, известно, чем окончившиеся попытки обратиться за помощью в российское посольство. Кто знает, возможно, именно мужья и отцы этих словоохотливых женщин и очаровательных детей дежурили в тот вечер по ту сторону железного забора и именно от кого-то из них мы услышали тогда деревянно-бездушное:

– Ничем помочь вам не можем…

Впрочем, это опять очень личное, которое сейчас надо попросту гнать прочь. Куда важнее осознать простую, очень важную и совершенно очевидную, вещь:

– Мы возвращаемся домой!

– Никто не помешает нам вернуться домой!

– Мы уже очень скоро будем дома!

Опять, наверное, в последний в этой поездке раз удивляюсь: моя сербская командировка ещё не закончилась, а я чётко чувствую, что сербская тема ещё прозвучит в моей жизни. Не знаю когда, не представляю как, но прозвучит! Уверен! Дай Бог, не ошибиться!

* * *

Последние записи в своём косовско-белградском блокноте делаю уже на подъезде к Москве. Прикидываю, как буду отписываться по командировке, какие темы, в какой очерёдности, в каких жанрах буду отрабатывать. Понятно, что далеко не всё из увиденного и пережитого за эти две недели попадёт на полосы газеты, дающей мне и моей семье ныне «кусок хлеба».

И дело не только в том, что, по сути своей, эта газета – типичный представитель отряда либерально-демократических, а, по существу, антинародных и антирусских СМИ. Просто очень многое из того, что можно считать результатами и выводами нынешней командировки, вовсе не для газетной сиюминутной суеты, а для чего-то куда более серьёзного и масштабного. При этом, очень личного, почти интимного.

Похоже, снова жёстко и всерьёз напомнил о себе Сербский Фактор моей, абсолютно русской, биографии. Вспомнилось, как осенью 1992 года, когда я в составе российского журналистско-писательского десанта мотался по югославским фронтам, где-то в Сербской Краине довелось оказаться на старом полузаброшенном сельском кладбище. Тогда поразило, что надписи на могильных плитах двухвековой давности можно было легко понимать без помощников, переводчиков, словарей. Всё почти так же, как на деревенском погосте где-нибудь на Тамбовщине или под Калугой: «Под сим камнем покоится раб Божий…»

Выходит, когда-то русские и сербы были настолько близки друг к другу, что не только одну Православную Веру исповедовали, но и говорили почти на одном языке.

Между тем, до того же Тамбова, до той же Калуги отсюда не одна тысяча километров, не одна государственная граница. Выходит, кому-то очень надо, чтобы существовали и расстояния эти и границы.

Примеров, когда русский и сербский языки, в важный момент, несмотря на все различия, становятся понятны, множество. Шесть лет тому назад, 12 апреля 1993 года, вечером, серб, пришедший в нашу казарму, рассказывал, как утром на соседней высоте Столац, буквально в паре километров от нашей позиции, погибли наши товарищи – Володя Сафонов и Дмитрий Попов. Он никогда не учил русского языка, но мы понимали каждое его слово. Мог бы даже и не жестикулировать, показывая, куда попала пуля, обманув бронежилет, Володе, как содрогалось тело Димы, когда озверевшие мусульмане расстреливали его, уже мёртвого, обнимавшего дерево. Совсем нешироким оказался ствол того дерева, не смог он укрыть от вражеских пуль нашего товарища, питерского героя Дмитрия Попова.

Ещё один, опять трагический, момент из той недавней, в том числе и моей, войны. Когда хоронили на кладбище города Вышеграда Костю Богословского, героя битвы за высоту Заглавок, все мы, русские добровольцы, прекрасно понимали и отца Райко, служившего панихиду, и сербских ополченцев, и представителей местной общины и всех прочих сербов, выступавших на том скорбном мероприятии. Понимали без переводчиков и словарей.

А вот совсем свежий факт. Как в белградском околотке дожидались мы своей совсем незавидной участи, как появился неизвестно откуда представитель югославских спецслужб, оказавшийся нашим спасителем, как я начал понимать его без всякого переводчика. Кажется, он ответил мне взаимностью. Вряд ли поймут глубинный смысл этого, с виду почти банального эпизода, читатели либерально-демократического издания, которое я представлял в этой командировке.

Впрочем, причём здесь издание? Сегодня оно есть, а завтра… Поменяются собственники, изменится концепция, кто-то проворуется, просто что-то случится на вечно сотрясаемом бурями отечественном медиарынке, и… не будет газеты! В этой командировке на сербской земле я представлял что-то куда более важное. Нынешняя моя поездка продолжила то, что было начато больше шести лет назад. Даже не буду пытаться кому-то объяснять все «причинно-следственные связи» подобного ощущения. Чтобы не быть похожим на тех, кто построил для себя из славянских декораций кормушку, кто не вылезает из фондов, комитетов, комиссий, в названиях которых присутствует прилагательное «славянский». Не сомневаюсь, что смысл и Славянской Идеи, и Славянского Возрождения, даже смысл русско-сербской Дружбы эти люди очень скоро попросту заболтают, если не заведут по закоулкам в тупики, указанные врагами.

Кстати, в этой командировке я окончательно понял, что постигать смыслы Славянского Мира, Славянского движения и всего, что с этим связано, можно по-разному. Можно в Москве, в президиуме, в библиотеке, за банкетным столом. Можно с автоматом за каменным бруствером под мусульманскими пулями. Можно и под бомбами в осаждённом Мировым Порядком Белграде. Конечно, помогут исследования и монографии, документы и социологические выкладки, но куда надёжней национальный инстинкт. Кажется, именно этот инстинкт сейчас вкрадчиво, но очень уверенно говорит мне, что и сербская, и славянская темы ещё не раз обозначатся в моей жизни. Не сомневаюсь, и ничего против не имею! Даже готов приближать эти моменты. Верю, они снова будут яркими и счастливыми! А сербский Фактор, похоже, будет присутствовать в моей биографии ровно столько, сколько будет длиться сама эта биография.

Соответственно, и столько же будет присутствовать в жизни моей Сербский Фронт, на котором я призван судьбой воевать до последнего. Воевать за братьев-сербов, а, по сути, за Правое Дело, за Русское Дело!

Content

Борис Юрьевич Земцов
За Русское Дело на сербских фронтах

Слово издателя

Книга честная и своевременная

Боснийская тетрадь

От автора

Послесловие автора

Вместо заключения

Комментарии к тексту

Недобрая сербская весна – 1999