Пётр Васюков

Дембель неизбежен! Армейские были. О службе с юмором и без прикрас

© Васюков П. П., 2023

© Книжный мир, 2023

© ИП Лобанова О. В., 2023

* * *

Предисловие

Возможно, читатель слышал не особо популярную, но не лишенную смысла поговорку – «Кто в армии служил, тот в цирке не смеётся». Чтобы оценить её смысл, нужно предположить, во-первых, что мнения об армии всегда будут разниться: кто служил, кто не служил, и какой был порядок там или его не было вообще – всё зависит от конкретной ситуации и субъективного мнения о ней. Во-вторых, на каждый роток не накинешь платок, и поэтому к любым высказываниям об армии нужно подходить осторожно. В-третьих, о службе в армии столько написано – и героического, и трагического, и с юмором, и без него, – что всякие попытки внести что-то новое в этом деле могут вызывать здоровый скептицизм.

Автор берёт на себя смелость дополнить рассказ о советской и российской армии собственными наблюдениями и повествованиями своих коллег, с которыми ему пришлось общаться на протяжении тридцатилетнего срока службы. Причём, этот срок вместил в себя службу в советской (23 года) и российской (7 лет) армии. И этот срок может быть поделен на равные трети – годы учебы, годы службы и годы преподавания в военной академии. Таким образом, в сборник включены рассказы об армейской службе, охватывающие период второй половины двадцатого века. Причем, рассказы эти представляют собой зарисовки «непричесанной» действительности, в которой мы жили в то время. Здесь и та идеологическая составляющая с её положительными и отрицательными моментами, и неудобные или некогда запрещённые темы, раскрытие которых могло «нанести вред престижу и авторитету вооруженных сил в целом». Главное отличие от распространения ложных, неточных или искаженных сведений о воинской службе состоит в том, что представляемые «Были» являются правдивым изложением событий 40–50-летней давности, написанном в доброжелательном и юмористическом ключе их свидетелями или участниками.

Определение происхождения слова «быль» от слова «быть» указывает на достоверность описываемых событий. По структуре и содержанию сборник представляет собой рассказы о конкретных исторических личностях и рядовых гражданах, с кем автору приходилось по жизни общаться, служить или работать. Ряд рассказов составляют цикл тем, объединенных их главным героем – Валькой, Вальком или Валентином Константиновичем. Отдельные рассказы являются воспоминаниями бывших полковников и генерал-лейтенантов о забавных ситуациях, случавшихся в их жизни. Практика партийного строительства и борьба за чистоту морального облика строителя коммунизма, издержки административно-командной системы и другие проблемы прошлого, о которых сегодня можно вспоминать лишь с улыбкой – всё это может быть интересным с точки зрения понимания прошедшей эпохи.

Зарисовки из жизни советских мотострелков и танкистов, связистов и инженеров, моряков и лётчиков, представителей других родов войск дают представление о жизни армии и флота, как единого сплоченного и отлаженного механизма, в котором иногда случались какие-то отклонения, что-то давало сбой и требовало определённой коррекции. Темы, связанные с организацией боевой подготовки или особенностями той или иной службы – всё это читатель может найти здесь! Вернее, не всё, а лишь часть того, что удалось подметить, запомнить, сохранить и описать литературным языком. С юмором и без прикрас – вот, пожалуй, главные слова, которые отражают содержание этой книги.

Возможно, некоторые читатели найдут в представляемом сборнике сюжеты, близкие их биографии. В этом нет ничего удивительного. Ведь не зря говорится, что, если встретятся два офицера и в процессе общения не вспомнят ни одного общего знакомого, то кто-то из них – шпион. Возможно, что здесь вы найдете и оригинальные истории. И в этом тоже есть своя закономерность: через сотни и тысячи судеб складывалась наша общая история.

Армейские были – это о всех нас, мой дорогой друг!

История в лицах

Приобщение к Богу (О Митрополите Питириме)

Блажен муж, который не ходит на совет нечестивых и не стоя́т на пути грешных и не сидит в собрании развратителей

(Псалом 1: 1)

В мировой истории религия всегда была тесно связана с воспитанием, это обусловлено её огромным влиянием на развитие общества, на мировоззрение, культуру и нравственность человека. И деятельность офицеров-воспитателей в армии (как бы они не назывались – политруками, замполитами, психологами) также направлялась на достижение тех же целей. Но в Советской армии в силу запретов и идеологических ограничений было не принято развивать связи с церковью. Наоборот, поощрялись соревнование и борьба за души воинов. В 1990-х годах уже становится модным открытое обращение к Богу и поиск новых форм сотрудничества с церковью и со священнослужителями.

В 1994 году автору этих строк пришлось выступить организатором серии встреч Митрополита Волоколамского и Юрьевского Питирима (1926–2003) (в миру – Константина Владимировича Нечаева) с личным составом Военно-инженерной академии им. В. В. Куйбышева. По рекомендации своего старшего товарища генерала Александра Касьянова я прибыл на Погодинскую улицу, в Издательский отдел Московского Патриархата, который с 1963 года возглавлял Владыко. Я был тепло принят Питиримом, имел несколько бесед и сопровождал его в дальнейших поездках.

Будучи православным, но далеко не воцерковлённым [1] человеком, я хотел найти ответы на многие волновавшие меня тогда вопросы. И я их находил в процессе общения с этим интересным человеком. Можно сказать, мне повезло, что на моём жизненном пути – пусть на короткий миг – встретился такой светлый, глубоко верующий, интеллигентный священник.

От Владыки я узнал некоторые факты его богатой биографии. А она включала в себя и духовную, и преподавательскую, и дипломатическую, и издательскую деятельность. Много внимания уделял Питирим патриотическому воспитанию и укреплению морального духа нашей армии и флота. Его искренне уважали и любили люди в погонах. Тонко и деликатно он находил грани соприкосновения православной духовности с внутренним миром воинов, своим жизненным примером показывая, как надо отстаивать идеалы защиты Отечества. «Митрополитом в погонах» он стал называться в некоторых средствах массовой информации. И было за что!

Каждую осень он выезжал на волоколамский рубеж обороны 1941 года, чтобы отслужить молебен по павшим воинам. Охотно выступал перед солдатами и офицерами, открывал памятники и мемориалы. Совместно с австрийским меценатом русского происхождения Эдуардом Фальц-Фейном неоднократно выступал организатором переходов современных суворовцев через Альпы по маршруту войск генералиссимуса Суворова 200-летней давности. Кстати, говоря об истоках советского патриотизма в годы Великой Отечественной войны, он сказал: «Народ наш был не только с партбилетом в кармане, но и с тайной молитвой, вложенной в партбилет».

Митрополит Питирим был священником, богословом, философом, политиком (хотя политика, в узком смысле этого слова, его не интересовала), креативным фотографом и даже поэтом. Его внучатая племянница Ксения Олафссон приводит стихи молодого Константина Нечаева, которые не могут не волновать любого знатока русской природы и русской поэзии:

В паутине безлиственных крон,

В фиолетовых дымчатых красках

Лес лелеет предутренний сон

Про метельные зимние сказки.

Даль синеет зубчатой стеной,

Как боец пред решающим шагом.

Всё вокруг налилось тишиной:

Затаилось, задумалось, встало.

Только миг – и взорвется покой,

И затопит безбрежная зелень

Этот тонкий простор голубой

И девичью тонкость деревьев.

Так и жизнь: краток миг чистоты,

Ожиданья, терпений, волнений.

Подойдет воплощенье мечты

И затопит волною сомнений.

Интеллект Питирима и его высокие духовные и нравственные качества притягивали к нему тысячи прихожан, людей верующих и неверующих. Естественно, его успехи у многих церковников и коллег вызывали зависть и негативную реакцию на всё, что делалось Питиримом. К этому добавлялось и то, что он имел свою особую позицию по многим вопросам богословия. В 1971 году владыка Питирим был возведен в сан архиепископа. В этом же году он принимал участие в деяниях Поместного собора, который признал церковную реформу XVII века «трагической ошибкой» и официально отменил все проклятия и анафемы по отношению к старому русскому обряду. Позже он скажет:

– Да, у нас было двоеперстие, мы приняли троеперстие. Но в 1971 году на Соборе Русской Православной Церкви молодая часть наших богословов провела постановление о равной возможности употребления и того и другого.

24 января 2002 года в итальянском городе Ассизи под руководством римского понтифика состоялось «совместное моление за мир», в котором участвовали 300 представителей 12 различных религий. От лица Московской патриархии и по поручению Патриарха Алексия II в этом ежегодном мероприятии принимала участие целая делегация из трех архиереев во главе с митрополитом Питиримом. Выступая по каналу РТР в программе «Вести», Владыка заявил, что он глубоко удовлетворен тем «духом единства и братской любви», который ему удалось ощутить во время такой совместной молитвы.

На имя Алексия II полетели гневные телеграммы: «С ужасом и возмущением мы восприняли новость о том, что официальный представитель Московской Патриархии участвовал в шабаше под руководством Папы Римского. Митрополит Питирим не только не скрывает своего участия в этом беззаконии, но даже публично восхваляет совместную молитву с инославными и иноверцами…»

А ещё в 1989–1991 годах Владыко избирался от Советского фонда культуры народным депутатом Верховного Совета СССР. В эти годы на Погодинскую приезжали известные политики и интеллектуалы. Конечно, общественная деятельность митрополита, частота его упоминаний в СМИ, популярность среди советской и постсоветской элиты вызывали в церковной среде плохо скрываемую ревность. Его называли «красным архиереем», обвиняли в сотрудничестве с КГБ, в чрезмерной «светскости». Немало потрудился на ниве очернительства депутат Государственной думы 1-го созыва отец Глеб Якунин [2]. Об отношении к нему я и спросил Владыку. На что митрополит, улыбаясь и поглаживая бороду, заметил:

– Ну, что я могу сказать про расстригу? Тем более, о своём студенте, которого отчислял из духовного учебного заведения. Пустое… Мы свои кадры знаем.

– Не могу не задать Вам, Владыко, вопрос об отце Александре Мене [3]. Сегодня о нём так много говорят, как о пророке, страдальце и жертве режима.

Ответ митрополита поразил меня своею деликатностью. Вообще, он никому не давал резко отрицательных оценок. Всегда находил меру согласных, примирительных определений. И в этом случае было сказано примерно следующее:

– Отец Александр Мень был глубоким, думающим человеком. Талантливый проповедник слова Божьего, богослов со сложившимися взглядами. Но… православного в нём было мало. Царствие ему небесное!

Владыко выступил перед переполненным залом в клубе академии и ответил на ряд вопросов (о внутренней и внешней политике российского правительства, о позиции РПЦ [4] в отношении западных миссионеров, заполнивших эфир всех центральных каналов ТВ и др.). Мне запомнились достаточно смелые и такие ёмкие фразы-характеристики:

«Я знаю, от чего погибнет Россия. Она погибнет от дилетантов. Поэтому ваша задача остаётся прежней: учиться военному делу настоящим образом!»

«Выключайте телевизор, если вам что-то не нравится. А счетчики и специалисты подсчитают все эти рейтинги и отреагируют правильно».

«Друзья, дорожите жизнью и задумайтесь над тем, что я вам сейчас скажу: после нас – нас не будет. Так любите, цените и уважайте, и жалейте друг друга в этой жизни, а в той жизни Бог воздаст каждому по заслугам».

После своего выступления митрополит вручил начальнику академии Библию в красивом переплёте. А начальник организовал небольшой фуршет в честь гостя. Здесь выпили немного коньяку. Уже в машине разговор продолжился об его отношении к алкоголю.

– После перехода в Альпах через мост, названный богу неугодным словом, барон Эдуард Александрович Фальц-Фейн подарил мне несколько ящиков водки «Суворов». – Владыко озорно вскинул густые брови. – Напряжённые будни служения Господу Богу не позволяют мне увлекаться горячительными напитками, да и здоровье уже не очень крепкое, но своего товарища обидеть не могу. Поэтому вечерами иногда позволяю себе немного сибаритствовать.

Здесь же в машине я рассказал Владыке о встрече с космонавтом номер два – Германом Степановичем Титовым, ныне, к сожалению, тоже уже покойным. В то время он был командующим воздушно-космическими войсками, но согласился выступить в коллективе кафедры, в котором я в то время был адъюнктом. Я осмелился задать ему два вопроса: женщина и космос и его отношение к данной проблеме, и об его отношении к богу. На первый вопрос последовал ответ, который вызвал у присутствующих улыбки. Смысл состоял в том, что «нечего там им делать». А ответ на второй вопрос меня тронул своей откровенностью.

Да, космонавты летают в космос, но никаких загадочных явлений, связанных с ангелами и божествами, естественно, они не встречали. Всё объяснимо с точки зрения физики и химии. «Я знаю, что мы смертны, – сказал Космонавт-2, – что всех нас ждут тлен и забвение. Но мне не хочется думать, что мои чувства, знания, эмоции и переживания, всё, что мы называем душою, бесследно исчезнет. Нам не дано ещё понять и осознать существование параллельных миров, присутствующих рядом с нами. И переход в эти миры, что собственно и представляет наша смерть, для нас так и остаётся тайной», – примерно так сказал Герман Степанович.

Митрополит, внимательно выслушав мой рассказ, заметил:

– Я неоднократно встречался с Германом Степановичем и ценю его духовный и ратный подвиг. Быть вторым – это всегда испытание и борение со многими искушениями. И он с достоинством пронёс свой крест. И к Богу у каждого своя дорога. Космонавт Титов, думаю, нашел свою дорогу и обрёл бессмертие!

После той встречи осталось ощущение светлой грусти об интересном человеке и его идее, которая заставляет надеяться, что ничего не исчезает и не проходит зря. Так случилось, что с митрополитом Питиримом мне встретиться больше не довелось. Я узнавал лишь о мероприятиях и событиях, связанных с его именем, из средств массовой информации.

В 1994 году, через несколько месяцев после нашей встречи, издательский отдел Московского Патриархата был расформирован – Архиерейский Собор счел его «исполнившим свое первоначальное предназначение». С 1963-го по 1994 год владыка Питирим был председателем издательского отдела, главным редактором «Журнала Московской патриархии» и председателем редакционной коллегии сборника «Богословские труды» (оба издания в советские годы были единственными легальными органами церковной мысли). На страницах этих изданий ему удалось опубликовать писания отцов Церкви, богословские сочинения протоиерея Сергия Булгакова, священника Павла Флоренского и некоторых других авторов.

Вместо него были созданы две новые структуры. Это решение, конечно, было принято именно для того, чтобы сместить митрополита Питирима. Отчасти, оно было оправдано – владыка, по сути, не принял избрания Патриарха Алексия II, в «Журнале Московской Патриархии» почти не публиковались материалы о деятельности Предстоятеля и даже официальные церковные документы. Долго так продолжаться, понятно, не могло. Уникальный коллектив был почти полностью разогнан, а самому митрополиту ничего не предложили – он остался «титулярным» викарием Московской епархии. Думаю, что переживания и оставленность ускорили его кончину. Когда обнаружилась болезнь, и он прожил с ней какое-то время, Владыко сказал, что онкология – это особый путь к Богу. «Это дорога избранных», – так он сказал. И эти слова можно расценить как слова поддержки и утешения для миллионов онкобольных.

В последний год своей жизни митрополит Питирим сподобился быть свидетелем схождения Благодатного огня в храме Гроба Господня в Иерусалиме. Из Святой Земли он прилетел в Москву, где прямо в аэропорту Внуково совершил молебен и раздал лампады с Благодатным огнем. Здесь он неожиданно узнал, что именно ему выпала честь возглавить пасхальную службу в храме Христа Спасителя 27 апреля 2003 года вместо заболевшего первоиерарха. Поистине, это был достойный апофеоз в жизни человека, вся жизнь которого проходила так, как будто была вписана в православный месяцеслов.

Вскоре владыка Питирим перенес хирургическую операцию, но, несмотря на это, принял участие в летних торжествах, которые проходили в Сарове и Дивееве в связи со 100-летием прославления преподобного Серафима Саровского. После возвращения в Москву болезнь его вновь обострилась, и в течение многих недель он находился в Центральном военном госпитале. Патриарх Алексий II приехал к нему попрощаться 12 октября. Сожалея, что не может литургисать в храме, митрополит Питирим сказал Святейшему: «Я живу от праздника до праздника…» Праздника, увы, уже не случилось! Скончался митрополит Питирим 4 ноября 2003 года, в день празднования Казанской иконы Божией Матери, на 78-м году жизни, примирившись со всеми, включая Патриарха Алексия II.

16 мая 2021 года в Волоколамске открыли памятник митрополиту Питириму. Монумент установлен Российским военно-историческим обществом к 95-й годовщине со дня его рождения. Таким образом замкнулся круг: русское воинство воздало должное своему «митрополиту в погонах». Потому что он был примером того, каким должен быть настоящий гражданин: полным достоинства, веры, смирения и любви. Этот человек явился светлым лучом посреди своих современников, в числе которых был и я. Сейчас, когда Владыки нет с нами, мы чувствуем его молитвы и сами молимся о его блаженном упокоении.

Как стать генерал-лейтенантом в армии? (О наркоме Ковалёве И. В.)

Услышав этот вопрос, служивший в армии человек поймет, а не служивший догадается, что нужно где-то учиться, долго служить, пройти все должности от командира взвода до командира корпуса, по крайней мере. И они в своих предположениях будут правы. Но тот, кто учился в начале 80-х годов в Академии генерального штаба или Военно-политической академии имени В. И. Ленина, могли слышать оригинальную историю из уст живого участника описываемых событий.

Всё дело в том, что в этих военных вузах, где-то в штатной должности, а где по договору или по приглашению преподавал генерал-лейтенант Ковалёв Иван Владимирович [5]. Был он личностью героической уже потому, что всю войну вынес на себе работу всей системы военных сообщений. Эвакуация войск и оборонной промышленности в первые тяжелые месяцы войны, обеспечение подготовки и проведения всех наступательных стратегических операций Красной Армии, перемещение тысячи воинских эшелонов, миллионов тонн грузов – всё это составляло круг его задач и непосредственных обязанностей. Был он начальником ВОСО [6], заместителем наркома путей сообщения, а с 1944-го по 1948 гг. и наркомом (министром) путей сообщения СССР. И в ходе Великой Отечественной войны не было недели, когда бы он не был в Кремле на докладе у Верховного Главнокомандующего и ежедневно был готов по телефону выдать любую справку о перемещении войск и грузов товарищу Сталину. Такой ритм работы накладывал на плечи Ивана Владимировича огромную ответственность и закалил его характер. Он даже участвовал в работе Потсдамской конференции летом 1945 года, когда решалась судьба послевоенной Германии.

В академиях он читал обзорные лекции о работе тыла, органов ВОСО в годы войны. Материал ему был знаком не понаслышке, он проявлял творчество, много экспериментировал и часто отвлекался на второстепенные темы. И как-то, в ходе лекции, после паузы, он обратился к аудитории с вопросом: «А вы знаете, как я стал генерал-лейтенантом Советской армии?.. Ну, ладно, расскажу. Я был генерал-лейтенантом технических войск с 1943 года. Но это был другой мир – НКПС [7]: свой порядок, традиции, своя форма, свои знаки отличия». И он поведал слушателям свою историю.

После войны его любимая и единственная дочь решила выйти замуж. И Иван Владимирович, как любящий и заботливый отец, захотел, чтобы это событие запомнилось молодоженам и их гостям на всю жизнь. Было заказано несколько спальных вагонов, четыре вагона-ресторана, закуплены продукты и напитки. Тщательно был спланирован маршрут от Москвы до Владивостока с остановками в памятных местах, с песнями, плясками. Там были и Волга, и Енисей, и озеро Байкал. Был спланирован личный отпуск, и свадьба таким образом удалась на славу: съездили, прокатились по всему Союзу, повеселились, поплясали в самых достопримечательных местах.

Отгуляв отпуск, Иван Владимирович прибыл на службу и вскоре был вызван в Кремль. Его помощники быстро подготовили доклад о положении дел в отрасли народного хозяйства, были составлены справки и графики, но никакого доклада по работе делать не пришлось. Сталин, который всегда к нему относился доброжелательно, встретил его в этот раз очень сухо.

– Это правда, товарищ Ковалёв, что вы так любите свою дочь, что организовали ей свадьбу с выездом во Владивосток и обратно? – Сталин подошел вплотную к Ивану Владимировичу и строго взглянул в глаза.

– Так точно, товарищ Сталин, – четко доложил он. – У меня одна дочь, и я решил сделать ей приятный подарок.

– И как это получилось?

– Докладываю: денежное содержание сталинского наркома позволило мне оплатить все затраты на проезд поезда по маршруту Москва-Владивосток и обратно. Сюда были включены оплата работы бригад железнодорожников, стоимость продуктов питания и напитков, работа поваров и официантов. Счета и квитанции имеются, могу представить, хоть сейчас.

Сталин молча прошелся по кабинету, потом вновь остановился напротив Ковалёва и в задумчивости, как бы размышляя, сказал:

– Хорошо. С правовой и экономической точек зрения ваш доклад можно считать обоснованным. А как вы думаете, с моральной точки зрения, сможете ли вы руководить своими подчиненными после такого мероприятия?

– С моральной точки зрения допущен перебор, товарищ Сталин! – опять четко выложил нарком. – Понимаю, что допустил нескромность.

– Ну, а раз понимаете, то эту должность вам следует оставить. На пенсию вам ещё рано, вы молоды, но у вас богатый опыт руководящей работы. В каком воинском звании вы хотели бы продолжить службу в войсках?

Иван Владимирович мгновенно оценил обстановку. Должность наркома (министра) путей сообщения могла приравниваться к маршальскому званию. Но на фоне маршалов победы Жукова, Конева, Рокоссовского и других разговор об этом звании с его стороны вновь выглядел бы нескромно. На фоне разжалованных и арестованных в первые послевоенные годы бывших маршалов и опальных генералов (Кулика, Гордова, Новикова и др.) его проступок никак не мог рассматриваться как государственное преступление. Выходило что-то среднее.

– Готов послужить в рядах вооруженных сил в звании генерал-лейтенанта, товарищ Сталин!

– Ну, шейте форму, товарищ Ковалёв! А должность мы для вас подыщем, – сказал Сталин, и на этом беседа была закончена.

Иван Владимирович стоял перед аудиторией и широко улыбался: «Вот таким образом я оказался среди вас, товарищи военные. Погуляли, что называется… Правда, непосредственно в армию тоже пришлось прийти не сразу: пришлось побывать советником в Китае, соприкоснуться с угольком в Донбассе. А потом уж к вам».

Рассказ этот можно назвать историей со счастливым концом, учитывая обстановку того времени. Но есть истории, связанные с присвоением звания генерал-лейтенанта, и совсем нелепые. Так в воспоминаниях [8] маршала Советского Союза Еременко приводится случай, когда в боевой обстановке в реляции на присвоение звания генерал-майора командиру дивизии кадровики обратили внимание лишь на подпись командира корпуса, генерал-лейтенанта, и полковнику было присвоено звание генерал-лейтенант, на ступень выше. Все понимали такую оплошность, но идти к Верховному Главнокомандующему изменять приказ никто не стал.

Но это уже другая история и с биографией Ивана Владимировича Ковалёва она никак не связана.

Кое-что о любви к танкам (Маршал Язов Д. Т.)

Назвать себя танкистом у автора этих строк язык никогда бы не повернулся. В танковом училище он не учился, в танковых войсках не служил, но к танкам, всё-таки, отношение имел определённое. Во-первых, учась в академии, имел по танковой подготовке отличную оценку. Причём, это был первый экзамен в первую зимнюю сессию, и его высокий результат явно удивил настоящих танкистов, которые учились с ним в группе. Во-вторых, там же в академии в ходе зимних и летних лагерей, проводимых в подмосковной Кубинке, для всех слушателей общевойскового факультета всегда организовывались вождение и стрельба из танков. Так что, основы обращения с этой грозной техникой были им усвоены. Но только основы…

Эти первичные навыки были однажды проверены в ходе инспекторской проверки, проводимой под руководством маршала Москаленко. Тогда при выполнении контрольного упражнения механик-водитель Мироненко предложил замполиту полка свою помощь, то есть самому за своего начальника сесть за рычаги и управлять машиной. Замполит от такой замены отказался и выполнил упражнение самостоятельно на «хорошо». Помимо оценки, ему приятно было слышать реплику, брошенную кем-то за его спиной: «А замполит-то у нас летающий». Было в этой фразе сравнение с авиацией, где все должности командного состава полков были обязательно связаны с летной практикой. В тот момент замполит полка был счастлив и благодарен программе академии, которая позволяла ему выполнять обязанности более-менее достойно.

Несчастья, связанные с танками, случились позже. О них напомнила неожиданная встреча у подмосковного мемориала. Как-то автор поехал вместе со своей семьёй, с друзьями и родственниками в Новоиерусалимский монастырь в Истре. Они осмотрели реставрируемый храм, прикоснулись к раке с мощами патриарха Тихона, который оспаривал в своё время первенство во власти с самим царём Алексеем Михайловичем. Поприсутствовали на купании людей на морозе в Иордани, небольшой незамерзающей речке у стен монастыря.

Одухотворённые и просветлённые от соприкосновения со святыми местами, и гордые от осознания того, что день так содержательно складывался, путники ещё остановились в поселке Снегири, у мемориала защитникам Москвы. Здесь находится музей, архитектурный ансамбль, посвященный сибирякам дивизии генерала Белобородова. Здесь же рядом с солдатскими захоронениями находится и могила полководца. На открытой площадке, у размещенной техники – танков и артиллерийских орудий советской армии и армий союзников – начали фотографироваться. Процесс шел спонтанно: кто с кем и на фоне чего – никак не регулировался до тех пор, пока к их группе не подошла незнакомая девушка и не сказала:

– Зря вы здесь время и кадры тратите. Вон там, у памятника, стоит живой участник войны – маршал Язов.

И все дружно прекратили съёмки и подошли мемориалу сибирякам, где находился Язов. Автор вспомнил, как, по окончании академии, он впервые попал в Алма-Ате на заседание военного совета. Тогда появление командующего войсками округа вызвало у него удивление и оторопь. А ещё какой-то непонятный страх: не снится ли ему всё это. Командующий тогда подошел к трибуне и небрежно, как всё понимающим друзьям, бросил в аудиторию: «Фридрих Энгельс в работе “Анти-Дюринг” говорил…» Автор не помнил, что говорил Дмитрий Тимофеевич Язов, Фридрих Энгельс и Дюринг, но он вспомнил то недоумение, которое его охватило тогда – «неужели это не Москва? И неужели я не на лекции по марксистско-ленинской философии? И неужели все полководцы ныне такие грамотные?»

Теперь Дмитрий Тимофеевич Язов был в гражданской одежде. К этому времени он уже побывал в должности министра обороны СССР, пережил попытку спасения страны с помощью ГКЧП [9]. Был под следствием, позже неубедительно говорил о свое роли в этой затее. И всё-таки, несмотря на пережитое, был он бодр, статен и уверенным в себе.

Автор подошел к маршалу и представился:

– Товарищ Маршал Советского Союза! Разрешите представиться: полковник Васюков. Служил под вашими знамёнами в Среднеазиатском военном округе, в 68-й мотострелковой дивизии.

– А… это вы там танк взорвали? – Маршал всё помнил. Только не стал уточнять, в каком полку это произошло.

Автор тоже не стал оправдываться, принял всё на свой счет, хотя он помнил, что происшествие с танком случилось в соседнем полку. А было это в ясный летний день. Перед обеденным перерывом во время обслуживания техники в одном танке загорелась промасленная ветошь с краской. Находившийся неподалёку сержант не растерялся, запрыгнул в танк и выгнал его в поле за пределы парка. Он успел вовремя покинуть танк до того момента, когда начал рваться боекомплект снарядов. Башню от внутренних взрывов сорвало в сторону, снаряды разлетались по округе, но никто не пострадал. Автор вспомнил, что он в это время застыл с ложкой над столом, тупо соображая, «по ком звонят колокола». Быстро пообедал и убыл в свой полк. Там всё шло обычным чередом, личный состав выстраивался для приема пищи и никак не реагировал на далёкие разрывы.

– Помню, прилетаю на вертолёте к вам в Сары-Озек. А Бижан [10] стоит, губы трясутся, – Язов пренебрежительно скривил лицо. – Я ему говорю: Иван, главное – люди целы! А железяку спишем. Сержанта надо представить к награде или к суду военного трибунала, если по его вине произошло возгорание.

Так маршал Язов подробно восстановил картину двадцатипятилетней давности.

– А теперь к Бижану на кривой козе не подъедешь. Начальник генерального штаба армии незалежной Украины, генерал-полковник. Тьфу, ты, господи прости!

– Товарищ маршал, разрешите с вами сфотографироваться. Мы ведь если не однополчане, то Озеки – точно! – предложил автор.

– Что ж давайте. Я рад встречи с земляками по службе… Унылый, проблемный гарнизон был… Я это помню, – заключил Язов, и его обступили со всех сторон желающие запечатлеть себя рядом с прославленным военачальником.

В связи со взорванным танком автору вспомнилась ещё одна история, связанная непосредственно с ним и также с выведенным из строя танком. И было это тоже недалеко от Сары-Озека, под Талды-Курганом. (Вот она биография и география Родины! Всё через черточку!) Его полк стоял в поле и по весенней распутице должен был выдвигаться в сторону станции погрузки и следовать железнодорожным транспортом на полигон. Чтобы сэкономить горючее и время на объезд труднопроходимого участка, решили обратиться к командиру соседнего танкового полка Петрову с просьбой выделить танк в качестве тягача.

Дело было накануне 8-го марта, и командира соседнего полка замполит со своим командиром нашли на квартире, за праздничным столом. Отмечали чей-то день рождения, но гости всё равно поздравили присутствующих здесь женщин с наступающим праздником и были усажены за стол. В процессе общения был оговорен порядок выделения в их распоряжение танка.

– Я назначу старшим к экипажу танка толкового офицера, а вы в свою очередь постарайтесь обеспечить меры безопасности, – примерно так было сказано Николаем Васильевичем Петровым.

Наутро танковый экипаж в составе механика-водителя, командира танка и старшего над ними целого майора был в расположении полка. И сразу же приступили к буксировке техники по грязи по самому короткому маршруту. Как и планировалось ранее. Для майора-танкиста несколько поездок по грязи хватило, чтобы понять, что дело предстояло скучное, рутинное, монотонное, на весь день, что механик-водитель освоил маршрут, и сам прекрасно справляется со своей задачей. Тем более, здесь майор встретил бывших сослуживцев по предыдущей службе, с которыми давно не виделся. И с которыми можно было обсудить массу тем. Короче, говоря протокольным языком, самоустранился от выполнения поставленной задачи.

Замполит полка после обеда возвращался из города, где совершал последние закупки необходимых товаров, которые должны были пригодиться в предстоящей командировке. Подъехав на автомобиле «Газ-66» к мостику через ручей, он прикидывал в уме, как ему удастся проехать по разбитой дороге, по этой грязи, до полевого лагеря. Сразу за мостом стояла гусеничная машина его полка. Вокруг неё суетились его подчиненные, а у работающей турбины сушил свою одежду незнакомый ему боец.

– Лейтенант Бедрин, а что здесь делает этот раздетый солдат? – спросил он командира взвода.

– Это сушит одежду механик-водитель танка, который в качестве тягача целый день таскал нашу технику, – доложил лейтенант.

– А где танк? Я его не вижу.

– Танк утонул.

– Как утонул? – опешил замполит, и рой мыслей пронесся в его голове, и главная среди них была о честном слове, данном командиру полка Николаю Васильевичу, и заверениях в обеспечении всех мер безопасности.

– А где старший? Где майор? – это уже относилось к механику-водителю.

– Не знаю, товарищ майор! Мой майор после обеда со мной не ездил.

– А как ты умудрился утопить танк? Здесь в степи, в этом ручье, который наши солдаты легко перепрыгивают?

– Я тоже думал, что здесь мелко и решил помыть немного танк в конце дня. Но у моста оказалась большая промоина. Я только въехал в ручей и танк быстро нырнул в воду. Я еле-еле успел выскочить из люка, – доложил солдат.

Замполиту полка внезапно стало жаль незнакомого солдата. Добросовестный парнишка, любит свою технику, болеет за дело. А где этот толковый старший? И знают ли в полку о том, что утоплен танк? Убедившись со слов танкиста, что, кроме него, в танке никого не осталось, замполит на своей машине по бездорожью, как мог, добрался до лагеря. Там царила благодушная обстановка и о небоевой потере никто ещё не знал. Был найден прикомандированный майор, оказавшийся далеко не толковым, а немного под хмельком. Был неприятный разговор по телефону с Петровым Николаем Васильевичем. И были спешные сборы перед погрузкой. Доклада в вышестоящий штаб о происшествии не производилось. «Танк ведь не наш!» Теперь это стало головной болью нашего товарища, который, выручая нас, принял самостоятельное решение.

Наутро, проезжая в колонне через мост, замполит приказал своему водителю съехать на обочину. У моста собралась необычная группа людей: помимо военных, из дивизии и танкового полка, непривычно было видеть водолазов в цветных ярких костюмах. Они весело переговаривались и шутили, переодеваясь перед погружением. Похоже, они впервые оказались в такой ситуации. Одно дело – озера Балхаш, Зайсан, Капчагайское водохранилище! А тут, в горно-пустынной местности, им предстояло нырять в этот мутный разлившейся ручей.

«Откуда они взялись в этой казахской степи, у этого так неудачно разлившегося ручья, и что скажет сейчас зампотех дивизии подполковник Герасимов, идущий навстречу? Подлежит ли восстановлению подмоченный танк?» – такие вопросы на фоне встающего из-за гор солнца, под рёв проезжающей техники своего полка роились в голове замполита и автора этих строк.

Ответа на них не было.

И ещё он подумал: нет, танки – не его призвание.

Бесстрашный оптимист (Маршал Язов Д. Т.)

В 68-й мотострелковой дивизии, дислоцированной в Среднеазиатском военном округе (САВО), служил заместителем командира дивизии полковник Загний. Был он родом откуда-то с Украины. Память не сохранила его имя и отчество, да и не принято было в то время величать начальство по-цивильному. Чай, не военно-морской флот!

Но память сохранила забавные истории, произошедшие с участием полковника Загния. Сейчас уже трудно представить, но можно объяснить, что двигало им в то заидеологизированное время, когда он допускал определённые вольности в общении с сослуживцами. То ли в ожидании перевода в другой округ поближе к дому, то ли перед увольнением в запас, то ли по жизни был он всегда острым на язык, отчаянным человеком, не считавшимся с авторитетами – но полковник Загний в любой обстановке самый серьёзный вопрос мог представить в весёлом и философском цвете. Есть несколько примеров, которым я был свидетелем или слышал о них от непосредственных участников событий.

История первая. На парадной площадке Алма-Атинского гарнизона идет смотр техники перед парадом в честь 67-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции. Смотр проводит командующий войсками САВО генерал-полковник Д. Т. Язов, будущий министр обороны СССР. Он в сопровождении группы офицеров обходит колонну выстроенной техники. Технику представляет командир полка нашей дивизии подполковник Н. Н. Воробьев.

Осмотрев свежевыкрашенную технику, командующий подводит итог:

– Воробьёв! Наконец-то, ты научился лопаты красить. – Это он о шанцевом инструменте, пристегнутом на броне. – Всё, как я учил: черенок зелёный, штык черный. Всё по делу.

– Так точно! Разрешите остаться, товарищ командующий? – спрашивает командир полка.

– Оставайся, работай! – И командующий продолжил совершать обход.

Следом за свитой командующего подходит группа офицеров во главе с заместителем командующего по вооружению генералом Яценко.

– Воробьёв! Какой дурак учил тебя так лопаты красить? – повышает голос зам командующего.

Командир полка, находящийся ещё под впечатлением похвалы командующего, мнется, не зная, что ответить, и старается подобрать соответствующие объяснения.

– Я ведь до каждой отдельной части разослал альбомы, где в цветах и красках, и черным по белому написано: черенок должен быть зелёным, штык лопаты черный. Но штык должен быть заточен. Заточен! А у тебя что? Сплошной цвет. – Генерал Яценко нервно тычет рукою в лопату, пристёгнутую на броне БТРа.

– Виноват, товарищ генерал. Разрешите остаться? – в очередной раз спрашивает разрешения командир полка.

Полковник Загний стоит в окружении группы молодых офицеров, которые стали свидетелями противоречивой оценки действий командира полка со стороны вышестоящего начальства. Молодые офицеры недоумевают, улыбаются, но ждут комментариев от замкомдива. Тот поднимает вверх руку, делает какие-то замысловатые движения ладонью в воздухе и говорит:

– Товарищи офицеры! Армия – это такой гибкий механизм…

И мгновенно всем становится всё понятно и просто, и здоровый смех молодых людей раздается среди грозной техники.

История вторая. Старший лейтенант Величкин был грамотным, дисциплинированным офицером, но без особого лоска и огонька. Низкорослый, коренастый холостяк, он ничем не выделялся в офицерском коллективе, с подчиненными был излишне мягок и дело своё делал без особой инициативы. О таких часто говорят – «ни рыба, ни мясо».

И был он на взводе уже восемь лет. За это время его сверстники, однокашники по училищу продвинулись вперёд, командовали ротами и батальонами, а Величкин добросовестно «лежал» на должности, ходил в наряды и вечерами уходил со службы в офицерское общежитие. Там он тоже ничем не отличался: ни в пьяных посиделках, ни в художественной самодеятельности, ни в карточной игре замечен не был.

И вот как-то представилась ему возможность пожаловаться заму командира дивизии на своё нерадостное положение. Полковник Загний, зная немного его историю, попробовал подбодрить Величкина. Но как? Методом сравнения:

– Как вам не стыдно, товарищ старший лейтенант! – на полном серьёзе Загний стал воспитывать подчиненного. – Вы вот жалуетесь, что восемь лет в должности командира взвода служите. А того не знаете, что Главком Военно-морского флота Адмирал флота Советского Союза С. Г. Горшков уже 27 лет занимает свою должность и не жалуется, и не плачется. А вы каких-то восемь лет пережить не можете. Стыдитесь, товарищ старший лейтенант, и идите устранять недостатки. Их у вас, наверняка, хватает!

– Так то же флот… – жалобно пробормотал Величкин.

– Вот-вот, флот! На флоте, кстати, ещё недавно, уже при советской власти, моряки срочной службы тянули лямку семь лет. Так что, не вижу повода для пессимизма. – И полковник Загний спокойно удалился в штаб дивизии.

Ну, и, наконец, перед самым отъездом Загния на его глазах какой-то капитан получил взбучку от непосредственного начальника. Разговор шел о выполнении какой-то сложной задачи, как всегда не обеспеченной ни материально, ни организационно. Желая как-то успокоить и приободрить капитана, полковник подошел к нему.

– Ты коммунист? – участливо спросил Загний.

– Так точно, товарищ полковник, – удручённо отрапортовал капитан.

– Вот и мучайся! Ничего другого не могу посоветовать, – ласково похлопал по плечу капитана заместитель командира дивизии.

Для того времени такие шутки выглядели достаточно смело. Если не сказать более строже. Но полковник Загний убывал из гарнизона, оставляя остающихся мучиться здесь летом без воды, зимою – без тепла. И со смутной надеждой, что всё в этом мире когда-то заканчивается. И служба в отдалённых гарнизонах будет заменяемой.

Коротко о погоде (Главный маршал авиации Кутахов П. С.)

В то осеннее ноябрьское утро с погодой сразу не заладилось, и на Кубинском аэродроме надеялись, что Главком отменит прилёт сюда из командировки по гарнизонам ВВС. Но они плохо знали главного маршала авиации Павла Степановича Кутахова [11]. Того лётчика, который не боялся ничего и никого в войну, вряд ли испугает ненастье. Вернее, они знали некоторые страницы его героической биографии, но не все.

Только в советско-финской войне он совершил 131 боевой вылет на истребителе И-16. Однажды, в декабре 1939 года, самолет Кутахова был подбит и сел на нейтральной полосе. В течение двух ночей летчик вместе с инженером полка и техником звена разбирали самолет на части, а в третью ночь волоком доставили истребитель на свой аэродром. В ходе Великой Отечественной войны летчик Кутахов совершил ещё 367 боевых вылетов на истребителях И-16, ЛаГГ-3 и P-39 «Аэрокобра», провел 79 воздушных боев, сбил 14 самолетов противника лично и 28 – в составе группы. Таких высоких успехов в боях ему удалось достигнуть благодаря постоянному совершенствованию техники пилотирования, маневра и применения оружия. Он всегда был в поиске. За время летной работы П. С. Кутахов освоил около 30 типов самолетов, из них 7 реактивных, в том числе МиГ-21 и его модификации, Су-7б, Як-28. Сам летал до 60-летнего возраста. Только в этих цифрах и фактах можно усмотреть бойцовский характер своего начальника.

Подчинённые уже были наслышаны о крутом нраве Главкома. Они знали, что за ним ещё с войны сохранился грешок: в порыве гнева хватал оппонента за грудки и популярно с помощью какой-то матери и увесистого кулака объяснял, как надо родине служить. Его друзья-фронтовики говорили: «Да, Кутахов – он мог и послать, и даже в морду дать, если что. Но за дело он болел всей душой, боец он был настоящий, себя не жалел, умел руководить полком».

И вот сегодня, несмотря на прогнозы синоптиков и традиционное «посадка – на решение командира корабля», борт Главкома приземлялся на аэродром. Видно, государственные дела не позволяли задерживаться где-то в глубинке. К моменту приземления самолёта щеточно-продувочные машины прошлись по ВПП [12], но боковой ветер грозил неприятностями. Командир отдельного батальона аэродромно-технического обеспечения (ОБАТО) майор Расщупкин, с красным, проспиртованным, обветренным, в глубоких морщинах, лицом нервно курил сигарету «Прима» без фильтра. Спутный след – это завихрения воздуха, созданные крылом и двигателями самолёта, – нанёс при посадке прямо под самолёт листья деревьев и даже мелкие сучья.

Главный маршал авиации медленно сходит по трапу, хозяйским глазом оглядывая взлётно-посадочную полосу. У трапа Главкома встречает командир 234-го гвардейского истребительного авиационного полка подполковник Чиж.

– Товарищ главный маршал авиации! – начинает докладывать командир.

– Вы почему ВПП загадили, товарищ подполковник? – Кутахов прерывает доклад. – Кто отвечает за ВПП? Где командир ОБАТО?

Майор Расщупкин, в замасленном комбинезоне, в сбитой набок фуражке подбегает к Главкому:

– Майор Расщупкин, товарищ главный маршал авиации!

Кутахов презрительно посмотрел на майора, обернулся в сторону мусора и вновь к майору:

– Тебе сколько лет, майор?

– Сорок шесть, товарищ главный маршал авиации!

– Уволить! – Главком резко бросил команду командиру полка и собрался уже идти к машине.

– Ты что, охренел? – сорвалось с губ майора Расщупкина.

Все генералы, полковники и другие офицеры замерли от такой фразы. И от неожиданности не могли представить реакцию своего главного начальника.

Кутахов повернулся всем корпусом к Расщупкину. Смерил того взглядом с головы до ног и сказал командиру полка:

– Пусть служит! Видно, что ему уже ничего не страшно.

Офицеры полка весело пожимали руки и поздравляли майора Расщупкина, а он стоял, растерянно соображая, что всё-таки здесь только что произошло.

Памятный заплыв (Генерал армии Лизичев А. Д.)

Я уже говорил, что в жизни мне везло на встречи с интересными людьми. Люди эти были разные по возрасту, социальному статусу, не говоря уже о национальностях и вероисповедовании. «Медалей мы не считаем!», – как говорил один из безграмотных начальников, отвечая на вопрос о количестве орденов у комсомола.

Люди были разные, и ситуации, в которые нас сводила жизнь, тоже были разные. Но главное, что объединяло всех моих друзей, коллег, сослуживцев – это доброжелательность, житейская мудрость, высокий профессионализм и душевная щедрость. Одной из таких ярких личностей стал для меня генерал Владимир Васильевич Беспалов [13]. Эрудит, неугомонный человек, в 85 лет готовившийся защитить докторскую диссертацию, он всегда куда-то спешил, торопился, опаздывал. На вопрос: «Зачем Вам это надо?» он отвечал: «Я так привык. Если я остановлюсь – я сдохну». Для нас он был просто Дедом. Мудрым, открытым, готовым всегда помочь.

Навсегда запомнился мне случай, рассказанный Владимиром Васильевичем, чуть не стоивший жизни двух людей. Речь пойдет о нём и Алексее Дмитриевиче Лизичеве [14].

До того драматического случая по службе они тесно никогда не пересекались. Беспалов знал, что военно-политическая карьера Лизичева долгое время была связана с комсомольской работой. Был он помощником начальника ГлавПУРа по комсомольской работе. Потом возглавлял различные политорганы. Встречались на различных конференциях, совещаниях, но близко знакомы не были.

И вот однажды они встретились в черноморском военном санатории, где одновременно отдыхали с семьями. Почти ровесники (Алексей был на год моложе), сорокалетние крепкие мужики, почти в равных должностях при симпатичных боевых подругах они легко сошлись и всё свободное от процедур время проводили вместе. Спортивные игры, дружеские состязания, весёлые застолья, искрометный юмор – кому удавалось попадать в такую бесшабашную курортную атмосферу, тот поймет, как легко сходятся люди, не связанные друг с другом служебными обязательствами. Так было и в этот раз. Алексей был эрудированным, жизнерадостным и тактичным заводилой, душой компании. Владимир старался от него не отставать.

И так получилось, что возник спор о своих возможностях: кто дальше заплывет в море? Поспорили и поплыли.

Владимир Васильевич с детства любил плавать. Во время учебы в училище тренировался в стрельбе на воде из положения «автомат над головой» (за счет работы ног). И к такому вызову, как ему казалось, был готов. Так они поплыли в открытое море.

Плыли, перебрасываясь короткими фразами, удалялись от берега. Сколько времени прошло – никто не считал. Но вдруг они обратили внимание, что погода стала портиться: усилился ветер, волны начали швырять их в разные стороны, солнце зашло за горизонт и всё вокруг погрузилось во мрак.

И тут ими овладел страх, который каждый переживал в отдельности. Берега не видно, куда плыть – не понятно. Хотя силенки есть, но становилось понятно, что их надолго не хватит.

– Давай соображать, Алексей, куда нам плыть, – сказал Беспалов, озираясь. Дух состязательности пропал у обоих.

– Володя! Я на гребне очередной волны постараюсь оглядеться вокруг и сориентироваться. А ты имей в виду, что у меня в плавках есть булавка. Если будут сводить судорогой мышцы, можно воспользоваться, – подбодрил его Лизичев.

Он высмотрел во мгле какой-то огонек, указал направление, и они поплыли, бережно расходуя силы. Плыли тяжело, плыли долго. Старались подбадривать друг друга, хотя в голове роились мысли одна другой страшнее. Так потихоньку они догребли до берега.

Выползли, изможденные, на прибрежный песок и долго лежали в тупом оцепенении. Потом разобрались, что выплыли они в стороне от их лагеря в километрах пяти, и стали пробираться по побережью к своим. Они понимали, что их уже похоронили, но, ругая друг друга за ненужную браваду, успокаивали себя, что всё обошлось и что в итоге они обрадуют своих близких.

Так и получилось. Когда они подошли к лагерю, где совсем недавно все дружно отдыхали, жарили шашлыки и веселились, от былого веселья ничего не осталось. Жены, заплаканные, растерянные и как-то вдруг повзрослевшие, если не сказать постаревшие, встретили их со смешанными чувствами. Тут были и любовь, и ненависть, и радость, и злость, и успокоенность, что всё благополучно закончилось.

Больше совместных посиделок и соревнований в оставшееся время отдыха не проводилось.

Они разъехались по местам своей службы. Издалека следили за продвижением друг друга по служебной лестнице. Алексей Дмитриевич достиг самого верха и назвать его Алексеем уже было бы не корректно. Но иногда встречаясь на официальных мероприятиях, приветствуя друг друга, они ощущали тайное родство душ, которое прошло испытание тем злополучным черноморским заплывом.

Начальник – кладезь мудрости (Начальники академий)

За всю свою военную службу на начальников военных академий мне часто приходилось смотреть издалека. Из шеренги парадного расчета, из зала торжественного собрания, посвященного какому-то событию, или, что чаще бывало, на служебных совещаниях. Уж слишком велика была дистанция между нашими должностями. Хотя с несколькими я пересекался по жизни, но больше приходилось общаться с заместителями начальников и даже дружить с некоторыми из них.

С одним интересным начальником Военно-инженерной академии, генералом Упоровым, встретиться мне не пришлось. Мы просто разминулись во времени, но слухи о его чудачествах ещё долго присутствовали при мне в стенах прославленного военно-учебного заведения. Владимир Ефимович Упоров родился в 1921 году в городе Алапаевске. В 1939 году был призван на службу в Рабоче-Крестьянскую Красную Армию. В 1940 году он окончил Московское военно-инженерное училище. Участвовал в боях Великой Отечественной войны в составе инженерных частей на различных фронтах. В составе группы генерала Кирпоноса осенью 1941 года прорывался из окружения под Киевом, был ранен в руку. Впоследствии командовал 79-м отдельным штурмовым инженерно-сапёрным батальоном. В июле 1944 года Упоров организовывал переправу советских частей через реку, невзирая на опасность для собственной жизни, лично руководил рейсами. За отличие во время этой переправы Упоров был представлен командованием к званию Героя Советского Союза, но вышестоящие инстанции снизили статус награды до ордена Красного Знамени.

Наверное, было в его характере что-то бунтарское, что делало его службу не совсем гладкой, а с вечными борьбой, конфликтами, столкновениями. Ведь не случайно, дослужившись до должности начальника Военно-инженерной академии, он покомандовал ею недолго. И ушел из жизни, не дожив до 60-летия. По отзывам сослуживцев, генерал Упоров внёс большой вклад в расширение социальной базы и учебного фонда академии, но был вынужден уйти в отставку по причине конфликта с рядом генералов и докторов наук. Ещё он запомнился тем, что запретил курение на территории академии повсеместно, даже в курилках. А сам демонстративно ходил по коридорам, пыхтя сигаретой.

Мой старший товарищ Сизов рассказал историю, когда Упоров его напоил в наряде по академии. А дело было так. Сизов заступил в наряд помощником дежурного по академии. Должность хлопотная, но не очень ответственная. Есть старший, кому положено отвечать за организацию всей службы. А помощнику надо «сидеть на телефонах», контролировать уборку территории и ночью один раз проверить службу караула. В тот вечер, когда дежурные сменились, и новый дежурный стал вникать в тонкости своих суточных обязанностей, в комнату дежурного зашел начальник академии генерал Упоров. Перед отъездом домой он бросил на стол перед дежурным толстую кипу бумаг и сказал небрежно:

– Тебе ночью всё равно не спать, вот и почитаешь. Меня попросили дать рецензию на этот труд, а времени читать нет. Займись этим, а утром доложишь мне своё мнение.

Дежурный поднял бумаги, мельком взглянул на заголовок научного труда (а, надо полагать, автор этого опуса считал его именно научным) и четко доложил:

– Не могу выполнить ваше распоряжение, товарищ генерал. Я – топограф, и тема данного исследования никак не связана с моей профессиональной деятельностью.

Упоров сверкнул взглядом на топографа, сгрёб кипу бумаг и швырнул её в сторону помощника. Сизов тоже успел оценить, что тема ему незнакома и даже близко не лежит с его специальностью. Но он был адъюнктом и если бы заявил сейчас, что это тоже не его тема, то услышал бы полный набор характеристик всего профессорско-преподавательского состава академии. И самая корректная из них звучала бы примерно так: «Кого тут набрали? Где настоящие инженеры? А чем здесь вообще занимаются адъюнкты?»

– Надеюсь, ты в отличие от топографа разберёшься, что здесь написано? – спросил генерал.

– Постараюсь, товарищ генерал! – а что оставалось делать бедному майору.

Всю ночь Сизов добросовестно вычитывал текст представленного материала и старательно выписывал замечания на листы бумаги, лежащие рядом. К утру замечаний набралось предостаточно: на каждый лист текста приходился лист тех или иных правок и замечаний.

Утром начальника академии встречали, в отличие от обычного ритуала, двое – дежурный и помощник. Сизов стоял по стойке смирно с двумя стопками бумаг.

– Вычитал? – первым спросил генерал помощника, удивляясь обилию бумаг. – А почему так много? Впрочем, идём в кабинет, там доложишь.

Войдя в кабинет, начальник академии молча взял бумаги у Сизова, подержал их на вытянутых руках, как бы взвешивая, какая кипа тяжелее. И спросил:

– А, если коротко, ерунда?

– Так точно, товарищ генерал! Ерунда! – у Сизова отлегло от сердца. Тем более, генерал высказал своё мнение не литературным языком, что упростило положение. Адъюнкт всю ночь придумывал своё заключение, чтобы оно прозвучало более-менее корректно и грамотно. Но этого не потребовалось. Упоров подошел к холодильнику, стоящему в углу кабинета. Достал из него полбутылки коньяку и вылил содержимое в большой гранёный стакан. Сизов подумал, что генерал выпьет и попросит его вынести посуду. Но начальник академии подошел к Сизову и протянул ему наполненный стакан.

– Пей, заслужил! – ободряюще сказал генерал.

– Так я не могу, товарищ генерал! Я в наряде, – пролепетал помощник дежурного.

– Какой там наряд? Нашел наряд! Пускай топограф дежурит, если он такой грамотный, – а потом, проследив, как Сизов медленно и аккуратно выпил коньяк, по-отечески приобнял Сизова за плечи и сказал: – Ничего до смены дотянешь. Спасибо! Иди, дежурь.

Потом Сизов, уже будучи полковником, часто рассказывал офицерам, как его напоил в наряде начальник академии. И всегда завершал свой рассказ фразой «Вот вам и самодур! А, по-моему, нормальный офицер». И многие с ним соглашались.

Сам лично я познакомился с другим начальником академии на отдыхе. Как-то в санатории, за игрой в преферанс, судьба свела меня с бывшим начальником Военной академии связи имени С. М. Будённого генерал-лейтенантом Степаном Романовичем Лигутой. Он недавно был уволен в запас и после всех хлопотных должностей прибыл в санаторий «Архангельское» отдохнуть, поправить здоровье и просто расслабиться. Случайно образовавшаяся компания знающих, как играть, но давно не игравших преферансистов этому способствовала. Сам Лигута своей степенностью, скромностью располагал к себе окружающих. Играл он аккуратно, особо не рискуя. У меня сложилось впечатление, что он просто наслаждался общением, не омраченным никакой субординацией. И за картами часто предавался воспоминаниям, передавая нам, более молодым офицерам, свой богатый жизненный опыт. А поучиться у него было чему. Во всяком случае, мне запомнился его рассказ о том, как он воспитал тёщу.

По окончанию академии он был направлен на Дальний Восток на должность командира отдельного батальона связи. Было это во время напряженных отношений между СССР и КНР. Противостояние было реальным. Крупные группировки войск были развернуты по обе стороны государственной границы в готовности вступить в смертельный бой. И с той, и с другой стороны войска шли бы под красными знамёнами со звёздами и с пением «Интернационала». Шли бы в бой за мир и социализм, хотя в наших ленинских комнатах в каждой части были оформлены стенды под заголовком «Маоизм – злейший враг мира, социализма и прогресса». С плакатов смотрели широкие лица вооруженных китайских ревизионистов, с концов зубов которых лились ручьи красной крови.

Поэтому батальон Лигуты был развёрнут по штатам военного времени. Изучение обстановки в части и на театре военных действий приходилось осуществлять в процессе организации боевой подготовки. Были встречи с местным руководством, с непосредственными начальниками, налаживались контакты с подчиненными. В общем, проблем хватало, и раньше 21–22 часов командир домой не приходил.

А тут приехала к ним в гости с Украины любимая тёща. Приехала помочь дочери обустроиться на новом месте службы мужа. Такая инициатива была бы одобрена, если бы тёща ограничилась только устройством быта. Но она перезнакомилась со всеми соседями, выучила распорядок работы офицеров части, проследила, кто во сколько возвращается со службы домой. И после этого авторитетно заключила дочке:

– Доня! Он у тебя гуля… (в смысле гуляет, а ещё точнее – изменяет законной жене).

Вечером жена со смехом поведала мужу о предположениях тёщи. Слова её легли на подготовленную почву. Хроническое недосыпание, скрытое сопротивление новому командиру со стороны некоторых замов, постоянные взбучки со стороны начальства, мелочные придирки проверяющих – всё это ну, никак не располагало к адюльтеру. А тут ещё эти глупые догадки! На следующий день к командиру части был вызван командир хозвзвода, бойкий и всё знающий прапорщик. Ему были вручены деньги, поставлена задача купить билет на ближайший рейс самолёта и указана квартира, из которой предстояло эвакуировать одну гражданку.

На следующий день к ничего не подозревающим женщинам в квартиру явился прапорщик.

– Гражданка такая-то? У вас ровно полчаса на сборы. Через час двадцать объявляется посадка на самолёт, – строго было доведено до опешившей тёщи.

– Какие полчаса? Какой самолёт? У меня зять тут командиром работает! – занервничала родственница.

– Именно он, командир батальона, мне приказал сопроводить вас до аэропорта. Его приказ не выполнить я не могу.

Перебирая карты, Степан Романович хитро улыбался, когда припоминал эту историю. И после игры подвёл итог:

– И что характерно, я у тёщи не один зять был. Так, когда она умирала, всё меня звала, всё ждала своего любимого зятя. Надеялась, что я её спасу или как-то успокою. Так что наука пошла на пользу и до конца своей жизни я у неё был любимчиком.

Бывший заместитель начальника академии генерал-лейтенант Спиридонов, будучи на пенсии и занимая какую-то должность в академии, стал более доступен и демократичен в общении с недавними подчиненными. В его отдельный кабинет можно было заглянуть под конец рабочего дня, чтобы в дружеской беседе подвести итоги прошедшего. Он всегда излучал оптимизм, хотя уже тогда у него обозначились проблемы со здоровьем. На извинительное заявление, что мы без закуски и у нас одно только яблоко он мог громогласно и грамотно поправить:

– Во-первых, этого количества нам хватит на ящик водки. А, во-вторых, главнокомандующий не может быть без резервов. Забываетесь, товарищи офицеры! У меня всё есть.

И это всё нас, молодых полковников, часто выручало. Ему можно было начитать своё выступление на конференции и услышать мудрые замечания. Посоветоваться по какому-то кадровому вопросу и принять его заключение.

А как он оценивал женщин! Однажды, заметив проходящую мимо красивую женщину, он весело заметил:

– Как бы я её полюбил во второй раз, если бы она дала это сделать в первый…

Но самым оригинальным заместителем начальника академии для меня запомнился Тимошинов Владимир Степанович. Как-то мы одновременно оказались в госпитале имени Вишневского и там же находился Беспалов Владимир Васильевич, бывший начальник политотдела академии. Иногда я наносил визиты генералам, и мы скрашивали вечера игрою в карты. Причём играли мы в самые примитивные «бандитские» игры: очко, сека, бура. Не знаю почему, но они до этого не освоили преферанс, а учиться вновь было уже поздно. Больше всего мне было обидно за Владимира Степановича. Боевой офицер, прошёл Афган, уж, он-то мог освоить премудрости этой игры. С Владимира Васильевича какой спрос? Он, политработник, всю жизнь боролся с разными излишествами, всё укреплял политико-моральное состояние, а вот Тимошинова было жаль. Может, поэтому мне удалось как-то обыграть двух генералов на незначительную сумму, которой хватило сходить в магазин и скрасить всем горечь их поражения и мой случайный выигрыш.

Так вот, Тимошинов преподал офицерам урок соблюдения субординации и такта. Как-то, в коридоре академии, генерала Тимошинова перехватил, что называется, один офицер. Ему было нужно срочно подписать какой-то рапорт. Он забыл или не знал, что в этой жизни нет ничего срочного. Просто иногда одно дело кажется важнее другого. И офицер обратился с просьбой подписать свою бумагу в коридоре учебного корпуса.

Генерал Тимошинов спокойно лег на ковровую дорожку. Взял из рук опешившего майора лист бумаги, наложил на неё правильную резолюцию и поднялся с пола.

– Ну, что, товарищ майор, довольны, что генерала на пол положили? – спросил, отряхиваясь, Владимир Степанович. – А генерал тоже торопится, и у него есть кабинет, и часы приёма по служебным и личным вопросам. Но вы выбрали такой путь. Не делайте так больше никогда. Желаю успехов!

Тот урок, должно быть, офицеру запомнился на всю жизнь. Он стоял, красный, как рак, и не знал, что сказать.

Приводя случаи из жизни начальников, задумываешься над сказанным. Сюжеты взяты из жизни разных людей. Но эти сюжеты и этих людей объединяет здравый смысл, житейская мудрость. Я знаю, и среди генералов случаются дураки, грубияны, самодуры. Но те генералы, с кем приходилось общаться мне или узнавать их биографию, были исключительно порядочными людьми. Людьми, которые накопили большой жизненный опыт, полезный и для всех нас.

Как становились политработниками (Генерал Степанов Ф. С.)

Семидесятилетний юбилей Филиппа Степановича Степанова [15] пришелся на осень 1993 года. Только что отгремели залпы танковых орудий по зданию Верховного Совета Российской Федерации и Филипп Степанович мог наблюдать из окон своей квартиры, выходящих на набережную Москвыреки, как в новой либеральной России утверждался демократический режим президентской республики. И за столом, где собрались коллеги по академии и прошлой службе, разговоры велись в основном об этом недавнем событии.

Собравшиеся провозглашали тосты и здравицы в честь виновника торжества, а он сидел внутренне напряженный, как бы заново переживая события 3–4 октября. Но в его напряжении выражалось и беспокойство за страну, оказавшуюся в такой сложной обстановке, и за присутствующих товарищей – они, мол, остаются ещё в этой неразберихе, а он, уже поживший, уходящий, ничего не сделал для предотвращения этого беспредела. Он прощался с ними и чувствовал себя немного виноватым. Всегда он брал на себя вину за сделанное и не сделанное, за просчеты и упущения подчиненных, всегда задавал себе вопросы, почему так произошло и что можно было сделать, чтобы не допустить случившегося.

Такая была его беспокойная натура! Умудрённый опытом, он по-доброму оглядывал своих товарищей и с губ его слетали обращения: «Братцы!», «Братец!» и особо доверительно – к молодому – «Старик!». Доверительное отношение к младшим по возрасту и званию со стороны заслуженного генерал-лейтенанта, бывшего заместителя начальника академии выглядело вполне естественно и трогательно одновременно.

Когда подошло время говорить тост юбиляру, Филипп Степанович встал, приосанился и, как бы заглядывая через стол в прошлое, начал издалека:

– Когда закончилась война, я был молодым, 21-летним, майором, командиром дивизиона. Я был хорошим «стрелкачом». Так на артиллерийском жаргоне могли сказать только о том, кто был отличным мастером огня. Я стрелял с открытых и закрытых огневых позиций, в непогоду и ночью. Мне прочили хорошую командирскую карьеру и на следующий год направляли в артиллерийскую академию. Но я подал рапорт о поступлении в Военно-политическую академию имени В. И. Ленина. Этим я удивил многих своих начальников, но сделал это вполне осознанно. Вы спросите, почему? И я отвечу.

За долгие годы войны – а воевал я с 1941 года – я видел разных командиров. Большинство из них были грамотными, искренне болеющими за дело людьми, требовательными и справедливыми. Но часто встречались и такие, которые по большому счету дискредитировали ту добрую половину положительных офицеров. Я не говорю о пьянках начальников, что часто бывало, не о бытовой распущенности некоторых, что тоже случалось и списывалось на войну. Я говорю о тех командирах, которые в силу своего упрямого характера, откровенной тупости, стремления бездумно выделиться на фоне остальных могли принять необдуманные, не очень умные решения, оборачивающиеся потом трагедиями: излишними жертвами, человеческой кровью, загубленными жизнями молоденьких бойцов.

Но, с другой стороны, я наблюдал, что если рядом с самодуром, зарвавшимся командиром находился сильный его заместитель по политической части, который мог его заменить в самой сложной обстановке, мог подсказать, возразить, если позволяли обстоятельства, или просто поставить на место своего командира, как коммунист коммуниста, то и дела решались более успешно, малой кровью, без всяких перекосов. Такие замполиты были не везде и не всегда. У меня получалось находить подходы к своим подчиненным, я умел в боевой обстановке спокойно доводить до подчиненных их задачи и особенности выполнения их должностных обязанностей. И мне казалось, что я смогу восполнить отсутствие на фронте настоящих комиссаров, если отучусь в академии и продолжу службу на политработе.

Так я стал политработником. Прошел с некоторыми из вас долгий путь в войсках. Был на полках, дивизиях, на корпусе и пришел в родную академию уже начальником кафедры. Здесь же стал заместителем начальника академии. Оценивая текущие события в стране, я нахожу, что у нашего руководителя, хотя он сам всю жизнь был на партийной работе, не было толкового заместителя по политической части. В смысле – того, кто мог бы вовремя поставить его на правильный путь. Я говорю о Борисе Николаевиче. Потому, что вижу, что его личные амбиции ни к чему хорошему не приведут.

Прошло много лет и слова Филиппа Степановича во многом сбылись. Россия пережила период позорного бегства из восточной Европы, обнищания её вооруженных защитников, когда все вопросы в воинских коллективах сводились лишь к одному: будут ли в этом месяце выплаты денежного содержания или нет. Когда даже в приказах министра обороны появился термин «коммерциализация военно-служебных отношений». Когда быть военным становилось, мягко говоря, не популярно. Многое случилось с тех пор. Ушли из жизни многие участники как больших политических событий в стране, так и многие из тех, кто чествовал Филиппа Степановича в тот вечер. Сам он скончался в 2007 году. Но его рассказ о нравственном и жизненном выборе остался в памяти многих надолго.

Рассказ другого начальника – Вязникова Юрия Семёновича – можно считать типичным для мирных пятидесятых-шестидесятых годов прошлого века. Как рождались и росли молодые лейтенанты, в повседневных буднях – об этом сказано и написано достаточно много. Судьба лейтенанта Вязникова определилась, когда после окончания Полтавского зенитного артиллерийского училища он попросился в воздушно-десантные войска. Там тоже нужны были пэвэошники [16]. И он отправился с молодой женой в тульскую десантную дивизию на должность командира зенитного взвода.

Лейтенант быстро нашел общий язык с подчиненными и старшими товарищами. Хороший спортсмен, грамотный специалист, он легко освоил программу парашютно-десантной подготовки. К концу первого года службы имел уже более десяти прыжков. И поэтому без особого волнения воспринял известие, что на планируемых учениях будет присутствовать командующий ВДВ генерал-лейтенант Маргелов [17], легендарный «дядя Вася», и что взвод лейтенанта Юрия Вязникова будет демонстрировать показательное десантирование на точность приземления. «Показательное – пусть будет показательное!», – подумал лейтенант и начал готовить личный состав к учениям.

Если прыжки на точность приземления занимают значительное место в программе соревнований по парашютному спорту, то в боевой подготовке они становятся обычным делом, делом профессионализма. Вязников уже успел усвоить, что в точности приземления, в первую очередь, имеет значение мастерство десантника, которое складывается из умения учитывать метеорологические условия и подчинять своей воле парашют. И, конечно же, высокого мастерства не может быть без хорошей морально-психологической подготовки. Его бойцы были подготовлены хорошо, и в них он был уверен.

Поэтому он был крайне удивлен и психологически подавлен, когда на его глазах «просвистел» и разбился рядовой Говоруха. До этого он вообще не видел разбившихся при прыжках воинов, только слышал о «мокром месте», остающимся на месте падения. Теперь же мог убедиться, что никаких мокрых мест нет, а есть солдат в обмундировании и экипировке, только весь изломанный и выглядевший, как кожаный мешок с костями.

– Кто командир взвода? – спросил генерал Маргелов, сразу же подъехав на своём «газике» к месту падения.

– Лейтенант Вязников! – представился командир взвода и сделал шаг вперёд.

– Командир полка! Готовьте материалы расследования для передачи в военный трибунал. – Это было сказано уже не Вязникову, который стоял потрясенный и готовый принять любое наказание за гибель подчиненного, ещё недавно стоявшего в строю и слушавшего последние слова наставления командира взвода.

Внезапно его осенила смелая – не от отчаяния, а из протеста, – мысль:

– Товарищ командующий! Разрешите повторить прыжок на парашюте разбившегося бойца.

Генерал, прошедший всю войну с ополченцами, десантниками и штрафниками, любил всё отчаянное и неординарное. Сам много чудил, экспериментировал. За Днепр получил звание Героя. И сейчас он внимательно посмотрел на сухопарого парнишку в лейтенантских погонах и вспомнил, как в финскую войну, в начале 1940 года, во время одного из отчаянных рейдов взял в плен офицеров шведского Генерального штаба. Тогда не все начальники одобрили его действия. Здесь он почувствовал родственную душу:

– Давай, лейтенант, пробуй!

Вязников обтер носовым платком лямки парашюта Говорухи от крови и направился к самолёту. Правда, перед посадкой кто-то из товарищей бросил в салон самолёта его «запаску», на всякий случай. Такого случая не понадобилось. Во время свободного падения он с большим усилием справился с вытяжным кольцом и парашют раскрылся. Нужно было приложить больше усилий, чтобы добиться результата. У Говорухи это не получилось.

Стоявший у места приземления, Маргелов с уважением посмотрел на лейтенанта, а командиру полка сказал:

– Будем считать происшедшее несчастным случаем. Боец сам виноват: растерялся и не справился с ситуацией. Командиру взвода своим решением объявите взыскание за слабую морально-психологическую подготовку личного состава. А то с моим взысканием ему придётся долго ходить…

Находившиеся в свите командующего политработники и журналисты обступили Вязникова. Начались уточняющие вопросы по биографии, службе, семейному положению. Лейтенант стоял опустошенный, и не на все вопросы находил ответы. Слишком много пришлось пережить за этот ещё не закончившийся день, а тут какие-то вопросы.

Через месяц начальник политотдела дивизии предложил командиру взвода подумать и возглавить комсомольскую организацию парашютно-десантного полка. Так он стал политработником. И, будучи им, он совершал прыжки, попадал в сложные боевые и метеоусловия, терял товарищей и подчиненных, но первую потерю помнил всю жизнь. Тогда он на своей шкуре убедился, что командир отвечает не только за укладку парашюта подчиненными, но и за их внутреннюю составляющую – мысли, волю и эмоции.

Об очковтирательстве в армии (Генерал Махов Е. Н.)

Генерал-лейтенант Махов Евгений Николаевич прибыл во Львов, имея за плечами большой опыт работы в высоких штабах. Был он помощником ЧВСа, начальника политуправления сухопутных войск и начальника Главного политуправления СА и ВМФ по комсомольской работе. Потом возглавлял различные политорганы – корпус, армия, округ – и вот в должности начальника политуправления Прикарпатского военного округа он ехал в Дрогобычский гарнизон на отчетно-выборное собрание кадрированного полка. А чтобы ему не было скучно, и чтобы рядом был знающий обстановку человек, он взял с собой молодого инспектора политуправления подполковника Кебича.

Кебича ему представили, как бывшего замполита «придворного» 7-го полка 24-й Железной дивизии, уже хорошо зарекомендовавшего себя в качестве инспектора политуправления. Инспектор был из двухгодичников и, несмотря на это, в службе за короткий срок добился определённых успехов. Образование, полученное им в стенах Львовского госуниверситета, вооружило его способностью видеть армейскую действительность под другим углом. На многие порядки у него всегда было особое мнение, отличное от мнения кадровых офицеров. В его взглядах было больше здравого смысла, и во время «перестройки» майор, а после подполковник, Кебич был замечен командованием.

Был он одно время на комсомольской работе и в машине ЧВСа невольно нашлось много общих тем. Беседа приняла доверительный оборот за час дороги до Дрогобыча. Вальяжно откинувшись на спинку сиденья, генерал вдруг задал риторический вопрос: почему у нас в вооруженных силах не решается вопрос с воинской дисциплиной?

– Да потому, что всё врут, товарищ генерал-лейтенант! – слишком горячо отреагировал на вопрос Кебич.

Махов повернулся всем корпусом к попутчику и удивленно спросил:

– На чем основывается ваше утверждение?

– Исключительно на практике, товарищ генерал-лейтенант! Командир роты или замполит в батальон не докладывает о рваных простынях, заснувшем дневальном по роте и лишних синяках у подчиненных, потому что решить ему проблемы никто не поможет, а шуму не оберёшься! Командир батальона сам будет разбираться с нарушениями УГ и КС или НУВами [18]. Командир полка будет докладывать только о тех нарушениях, которые получили огласку в масштабе гарнизона, что стало известно начальству. Да, и мы, в политуправлении, в Москву отправляем недостаточно полную информацию о положении дел. Стараемся как-то приукрасить, сгладить острые углы. И каждое такое сокрытие можно обосновать юридически и по-человечески понять.

– А вы какое направление курируете как инспектор политуправления, товарищ подполковник? – в голосе начальника почувствовались металлические нотки. Кебич уже пожалел о своей смелости:

– Разведывательные, инженерные части и другие специальные войска.

– Очень ответственное направление. И если ваша оценка соответствует действительности, то положение в этих войсках можно считать тревожным. Я попрошу по приезду в управление подготовить аналитическую справку о том, кто и какие шлёт донесения. Мне нужна объективная картина очковтирательства как социального явления в войсках. – Генерал отвернулся, и в машине повисла гнетущая тишина.

Кебич был подавлен таким поворотом разговора. Через неделю он убывал в Москву к новому месту службы, и порученное задание явно не вписывалось в его планы. Во-первых, оно отвлекало его от сборов. А, во-вторых, невыполнение или плохое его исполнение могло повлиять на сам перевод. Внезапно Кебича осенила мысль:

– Да, что далеко ходить? За время работы отчетно-выборного собрания и вашего участия в нём я смогу подготовить конкретный материал о фактах сокрытия нарушений воинской дисциплины, и даже преступлений, в этом полку.

– Хорошо! Действуйте по своему плану. Потом мне доложите. А я посмотрю, чем живут низовые парторганизации.

По прибытии в полк Кебич попросил замполита полка, которого хорошо знал раньше, представить ему все донесения о политико-моральном состоянии и воинской дисциплине за последние шесть месяцев. А также он потребовал принести журнал регистрации арестованных на гарнизонной гауптвахте, книгу записи пациентов в полковой медицинский пункт и протоколы собраний ротных комсомольских организаций. Через полчаса работы перед проверяющим вырисовывалась не очень благополучная картина в полку, где главным фактом стало массовое сокрытие грубых нарушений воинской дисциплины и даже преступлений.

Город Дрогобыч был его родным городом. Он здесь вырос, здесь доживали свой век его родители. Замполит полка мог выполнять его мелкие просьбы или поручения: передать привет родным, оповестить, подвезти к вокзалу. Инспектор хорошо знал командира дивизии и начальника политотдела. Потом, у него были хорошие отношения с инспектором политуправления, который курировал этот полк. И всё это выстраивалось в сложную систему отношений, которой он должен вынести приговор: не то и не так делаем, ребята!

Как пел когда-то Владимир Высоцкий:

Ну, и в церкви всё не так —

Дьяки курят ладан.

Нет, ребята, всё не так,

Всё не так, как надо!

И как докладывать начальнику политуправления ПрикВО [19], этого «блатного» и перспективного округа, где три армии и масса частей, составляющих 2-й эшелон Варшавского договора. О́круга, который был трамплином в карьере многих полководцев и простых офицеров. Как Махову докладывать о повсеместном укрывательстве, об очковтирательстве – когда тот хотел услышать этот термин?

Кебич стоял у машины генерала, выстраивая в уме лаконичный, по возможности, не очень мрачный доклад. Он знал, что, если он доведёт реальную картину в гарнизоне, от его доклада враз вряд ли что-то изменится. А конкретные люди могут пострадать.

Ма́хов шел к машине в окружении сопровождавших его офицеров. Видно было, что настроение начальника было приподнятое, собрание ему понравилось. Хорошая организация работы собрания, обсуждение злободневных тем, острая критика и самокритика – всё говорило о здоровой моральной атмосфере в этом коллективе. А здесь его ждёт странный инспектор с докладом о недостатках, которые он наковырял во время работы собрания.

– Ну, что удалось выяснить? Надеюсь, ничего такого сверхкритичного не нашли?

– Так точно! Сверх необычное не обнаружилось. Всё как всегда!

– Я так и знал! Едем домой.

С души подполковника Кебича сняли все камни сомнения и тревоги, и жизнь обозначилась прямым шоссе, как дорога до Львова. А оттуда и до Москвы.

Мингечаур (Генерал Беспалов В. В.)

Владимир Васильевич Беспалов был назначен начальником политотдела ракетной бригады Закавказского военного округа. Это было его очередное повышение по службе и в очередной раз он менял место службы и род войск. За свою многолетнюю службу был он сапером, мотострелком, артиллеристом и всегда добивался хороших результатов в службе, независимо от принадлежности к тому или иному роду войск. Вот и на этот раз ему предстояло выехать из Кутаиси в гарнизон под Тбилиси и стать ракетчиком.

Сборы и выезд, как часто бывает у военных, были настолько стремительны, что он не успел ни попрощаться толком с бывшими сослуживцами, ни собрать вещи для переезда, ни сменить элементарно форму одежды – с красного на черный цвет околыша фуражки. Сборы контейнера в очередной раз ложились на плечи супруги. Так что, Валентин Константинович, взволнованно-успокоенный, ехал к новому месту службы: позади всё более-менее определённо, а что там будет впереди, кто его знает?

В новый коллектив Владимир Васильевич влился стремительно, в разгар подготовки к очередной проверке вышестоящего штаба. Где-то за него говорил прошлый авторитет и опыт, где-то он узнавал в новых сослуживцах людей, с которыми раньше приходилось общаться. Но главное – работа была ему знакома, любима и требовала полной отдачи моральных и физических сил. Но на износ работать новому начальнику политотдела не пришлось.

Дело в том, что благодаря сложившимся традициям, установленному и поддерживаемому годами распорядку службы, офицеры работали в определённые для этого часы и активно отдыхали после службы. Заслугой такого порядка была мудрая деятельность командиров, руководивших частью последние десять лет. Результаты такой деятельности проявлялись в боевой и политической подготовке, в спортивных соревнованиях, смотрах художественной самодеятельности и других делах, говоривших о здоровом моральном климате в коллективе.

Нынешний командир был заядлый рыбак и всех офицеров части стремился приобщить к этому делу. «Если пьянку нельзя предотвратить, её нужно возглавить», – всегда шутил он, хотя на рыбалке спиртным люди баловались редко. Главное – в этом процессе командир видел возможность сплотить коллектив, организовать досуг подчинённых, а заодно изучить их личностные качества. В общем, все были при деле и на глазах у Бати. Как в хорошей многодетной семье.

Владимиру Васильевичу такие порядки пришлись по душе, хотя к рыбалке он всегда был равнодушен. «Рыбу и грибы люблю на столе, а не в лесу и водоёме», – таково было его кредо. Но против коллектива не пойдешь, тем более что сам отвечаешь за его моральное состояние и сам этот коллектив знаешь ещё недостаточно. Так, что о своих уставах и каких-то чужих монастырях говорить не приходилось.

В субботу или воскресенье всегда готовился организованный выезд на рыбалку на Мингечаурское водохранилище, находившееся в нескольких километрах. Заранее утверждался состав команды, определялись ответственные и дежурные по подразделениям и службам, чтобы ничто не могло нарушить выполнение основной задачи бригады. Рыбалка рыбалкой, а на «хозяйстве» всё должно быть в полной боевой.

Через несколько дней после вступления в должность Владимир Васильевич был предупрежден, что в субботу будет выезд на рыбалку в составе комбрига и заместителей. На хозяйстве оставался «чистый» зам.

– Там и представитесь управлению бригады, – улыбнулся командир.

«Не в первый раз замужем», – подумал Владимир Васильевич и стал прикидывать в уме, что захватить с собою в его дебютную поездку. Снасти ему были обещаны. Оставалось подумать о напитках и закусках, а заодно прихватить интересную книжку. Ведь впервые за многие месяцы предоставлялась такая возможность совместить приятное с полезным: природа, водоем, загар, чтение литературы, сон в тенёчке. О рыбалке он даже и не думал.

Когда приехали на место, всеми овладел привычный рыбацкий азарт. Все стали спешно готовить снасти, наживку. Оговаривались любимые и удачливые места. «А вам где будет удобно, Владимир Васильевич?» – спросил зампотех и сразу же предложил где-то место по соседству. «Не надо беспокоиться, я здесь неподалёку пристроюсь», – вежливо отказался начальник политотдела. Его новые товарищи так спешно разбежались, что он и не заметил, кто в какую сторону.

Взяв с собою удочку, банку с червями, раскладной стульчик и томик Паустовского, Владимир Васильевич побрёл прибрежной тропинкой, выбирая уютное тенистое место у водохранилища. Здесь он планировал, имитируя рыбалку, разбросать снасти и просто предаться отдыху, почитать, позагорать.

Пройдя метров сто от машины, он заметил в кустах замаскированный мотоцикл с коляской. Бегло осмотрев мотоцикл, Владимир Васильевич обнаружил на дне коляски много рыбной чешуи, достаточно свежей, и решил дальше не идти.

Владимир Васильевич разделся по пояс, оставаясь в синих галифе. Сапоги он снял, а на голове оставил свою красную фуражку, чтобы не напекло макушку и затылок. Удочка была пристроена у ближайшего дерева, а сам рыбак уселся на стульчике, на солнцепёке, и принялся читать любимого автора. Творчество Паустовского он знал хорошо и часто обращался к слогу писателя: его романтической настроенности, точности формулировок; доброжелательному описанию всего того, на что был направлен взгляд автора.

Владимиру Васильевичу больше всего нравилось перечитывать «Повесть о жизни» Паустовского. Хотя он знал, что первое из произведений русского писателя, понравившееся знаменитой немецкой актрисе Марлен Дитрих, называлось «Телеграмма». И что эти два великих мастера смогли встретиться в России. Потом он прочитает, что сама Дитрих вспоминала об этой встрече в автобиографической книге «Размышления»: «Я была так потрясена его присутствием, что, будучи не в состоянии вымолвить по-русски ни слова, не нашла иного способа высказать ему своё восхищение, кроме как опуститься перед ним на колени… У меня остались его книги и воспоминания о нём. Он писал романтично, но просто, без прикрас. Я не уверена, что он известен в Америке, но однажды его “откроют”… Он – лучший из тех русских писателей, кого я знаю. Я встретила его слишком поздно».

Так вот, в этот раз появилась редкая возможность окунуться в размышления Паустовского о жизни. Стояла упоительная тишина, нарушаемая лишь звуками насекомых и всплесками воды. Читалось, как всегда, легко и перечитываемый текст гармонично сочетался с природой, окружавшей Владимира Васильевича.

Спустя некоторое время, он услышал звук хлюпающих по воде вёсел и увидел приближающуюся к берегу лодку, почти доверху наполненную рыбой. «Этот “бракоша” сослужит мне добрую службу», – смекнул начпо, откладывая книгу в сторону и спешно натягивая сапоги. Таким образом, он стал почти похож на милиционера, разве что без рубашки с погонами.

Когда браконьер причалил к берегу и стал привязывать лодку к ближайшему дереву, перед ним вырос человек, в чьём статусе сомневаться ему даже в голову не пришло.

– Попрошу документы, удостоверяющие личность, а также документы на вылов рыбы, – строго потребовал Владимир Васильевич.

– Гражданин начальник, гражданин начальник, первый раз, первый раз, жена, дети, все болеют, – залепетал незнакомец на ломанном русском языке.

– Какой первый? Какие дети? Видел я твой арестованный мотоцикл.

– Как арестован? Почему арестован, начальник? – рыбак был не на шутку испуган.

– Потому и арестовано транспортное средство, что оно является одним из орудий совершения правонарушения, – слова Владимира Васильевича были настолько убедительны, что будь рядом действительный работник правоохранительных органов, он нисколько бы не засомневался в его компетенции.

Браконьер – а правовой статус незадачливого лодочника был очевиден – сник совсем. Это был мужчина средних лет. Из местных, по-видимому, азербайджанец. Он снова залепетал о своей тяжелой доле, путая русские и азербайджанские слова и прося прощения.

– Ладно, – великодушно произнес добровольный страж порядка, – коль ты говоришь, что семья болеет, я тебя прощаю в первый и в последний раз. И отпускаю. В следующий раз будешь нести ответственность согласно закону, – наставительно сказал Владимир Васильевич, подсчитывая в уме число участников сегодняшней выездки. – Но ты сейчас отберёшь по шесть самых крупных рыбин, подберёшь шесть куканов [20] и на каждый кукан нанижешь по шесть рыбин. Ты понял? Шесть куканов по шесть рыбин!

– Понял, понял, начальник. Зделим, – засуетился браконьер.

Через полчаса Владимир Васильевич снова уютно устроился на стульчике. Рыба на куканах была привязана у берега, некоторая ещё била хвостами. Браконьер с остатками улова счастливо уплыл в неизвестном направлении.

В назначенный срок рыбаки собрались у машины. Все стали хвастаться своей добычей, которая составила в общей массе несколько десяти– двадцатисантиметровых карасей, да с десяток плотвичек. Больше говорили об упущенных возможностях: как клевало, какая громадина соскочила с крючка, как кто-то чего-то неудачно подсек. Валентин Константинович в обсуждении итогов рыбалки участия не принимал. И когда его спросили об улове, он предложил пройти к своему месту и скромно сказал, что рыбу он заготовил для всех участников рыбалки.

Что тут началось? Все поздравляли Владимира Васильевича. Спрашивали, на что и где он ловил. Сразу кинулись забрасывать свои снасти в ближайшей округе, но ничего не поймали. В машине большую часть времени ехали молча. Посрамленные ветераны подозрительно косились на вновь прибывшего «комиссара».

Ещё неделю держал свой секрет Владимир Васильевич, принимал поздравления и отбивался от назойливых вопросов. И лишь на представлении офицерам управления, с крещением в ракетчики (первое, на природе, по известным причинам не состоялось), он раскрыл свою тайну, чем вызвал у сослуживцев бурю эмоций. В итоге уважения Владимир Васильевич приобрел больше, чем разочарований. Однако многие стали осторожно относиться к своему хитро-мудрому руководителю: мало ли какую шутку он ещё выкинет?

«Служба – два года, боеготовность – всегда!» (Генерал Безбородов Н. М.)

Всегда спокойный командир отдельного передового и орденоносного вертолётного полка Краснов внезапно запаниковал: спнш [21] ему доложил, что в этот весенний призыв увольнению подлежит 50 процентов военнослужащих срочной службы. Одно дело, замена будет большая, но она растянется по времени, с апреля по июнь, и можно как-то всё отрегулировать. Другое дело, послезавтра ожидается подписание приказа министра обороны об очередном призыве на военную службу и полк может быть выведен из строя на несколько дней. Наверняка «деды» устроят какие-то ритуальные игры, но, возможно, и организуют коллективную пьянку. А впереди – подготовка к весенней проверке, ежедневные полёты, где без технического персонала никак не обойтись.

Подписание приказа министра обороны – это всегда ожидаемое событие. К нему готовятся все: старослужащие отмечают каждый прожитый день, подключают к этим ритуалам молодых воинов, командование заранее проводит профилактическую работу со всеми категориями личного состава. Казалось бы, всё это дело привычное. Ну, подумаешь, один-два разгильдяя напьются на радостях, их показательно накажут, и служба пойдёт своим чередом. Но в этот раз будут готовы отмечать долгожданное событие около четырёхсот человек, и трудно предположить, во что могут вылиться эти празднества.

– Пригласите мне начальника политотдела, – сказал командир полка дежурному.

– Что будем делать, Николай Максимович? Вы в курсе, накануне каких событий мы с вами оказываемся? – встретил своего заместителя вопросами встревоженный командир.

Николай Максимович Безбородов [22] уже четвертый год тянул лямку в этом таёжном гарнизоне и особенности службы, её цикличность, её проблемы хорошо знал. Командир тоже был не новичок в должности, но в этом полку служил только полгода.

– Предлагаю упредить противника в развёртывании, Виктор Сергеевич!

– Как это? Что вы имеете в виду?

– Я предлагаю выбить основание у хулиганствующих элементов тем, что мы организуем торжественные проводы увольняемым в запас. И проведём это мероприятие накануне принятия приказа министра обороны, завтра. Вам следует договориться с командиром соседнего мотострелкового полка насчет клуба: у них вместимость больше нашего, а организацию я беру на себя. Ещё нужно распорядиться о выделении денежных средств для поощрения увольняемых. Грамоты, ценные подарки и каждому по памятному значку нашего Дальневосточного округа.

– А успеем, Николай Максимович? Да, и лишних денег в полку на такое мероприятие нет.

– Успеем, Виктор Сергеевич. И не такие дела заваливали! Шучу, конечно… Деньги найдём.

Сразу же был объявлен сбор всем офицерам полка. Командирам подразделений была поставлена задача: представить списки личного состава для поощрения, переодеть увольняемых в парадную форму одежды и обеспечить сто процентов на торжественный утренник. К лётному составу обратился начальник политического отдела, летающий лётчик и стоящий на довольствии, как и все, в лётной столовой:

– Товарищи офицеры! Я знаю, что многие из вас не ужинают по вечерам в лётной столовой, чтобы держать в тонусе своих боевых подруг и не отвыкнуть от домашней пищи. За этот неиспользованный ужин вам выплачивается денежная компенсация раз в месяц. В связи с проведением завтрашнего мероприятия я прошу вас дать согласие на то, чтобы денежная сумма, причитающаяся вам за два ужина, была перечислена на закупки призов, подарков и грамот. Дело это добровольное и бывает не так часто, а у нас – так вообще впервые. Потеряете вы немного, зато сделаете доброе дело.

Лётчики живо откликнулись на призыв своего «комиссара» и даже ощутили гордость за то, что лично приобщились к принятию совместного решения. Срочно была организована закупка всего необходимого. Подготовлен клуб в соседней части, заказан гарнизонный оркестр. Николай Максимович через своих политотдельцев подготовил выступающих из числа увольняемых и остающихся служить молодых воинов. Из местной школы должны были организовать приветствие увольняемых пионерами и комсомольцами.

Наутро, после торжественного построения полка личный состав строем, с песнями маршировал в соседнюю часть на праздничное мероприятие. Те солдаты, что служили в мотострелковом полку, дивились, откуда вдруг у них появилось так много нарядных «летунов» и по какому поводу идут торжества. Но вертолётчики, наглаженные и блестящие, не обращали внимания на «пехоту».

Пять первых рядов в зале были отведены старослужащим воинам. В президиуме собрания располагалось командование полка, все старшины рот и эскадрилий, командиры подразделений. Под звуки оркестра все встали при торжественном вносе знамени прославленного полка. Между рядов заняли свои места комсомольцы и пионеры в красных галстуках. От имени школьников выступила бойкая первоклассница, которая благодарила отслуживших солдат за то, что своей ратной службой они обеспечили всем детям достойные условия для учебы и отдыха. «Спасибо вам за службу! Мы всегда будем помнить вас!», – с этими словами девочка сошла со сцены. Некоторые присутствующие начали доставать носовые платки и протирать глаза.

Добавила огня родительница одного из солдат, приехавшая вовремя навестить сына.

– Дети мои! Я так долго добиралась сюда и не ожидала, что буду переживать с вами эти волнующие минуты. Какие вы все молодцы! Как вы возмужали за эти два года! Моему сыну ещё предстоит пройти ваш путь, ещё надо послужить полгода. Но я уверена, что в этом коллективе он будет служить достойно и обеспечит для всех мирное небо, как делали это вы. Спасибо вам, что вы заложили такие добрые традиции в вашей части. И храни вас всех Бог!

Ещё выступали увольняемые и молодые воины. Выступил и командир со словами благодарности. Начальник штаба огласил приказ о поощрении личного состава, были вручены ценные подарки, а школьники повесили на грудь всем увольняемым памятные значки «Дальневосточный военный округ». Значки были копеечными, но в этом случае они приравнивались к государственной награде.

По завершению праздничного мероприятия также строем и также с песнями вертолётчики возвращались в расположение своего полка. Только тут их ожидал очередной сюрприз. На каждой казарме, перед входом в столовую и штаб части были развешаны транспаранты. На красных полотнищах большими буквами было написано обращение или призыв, или утверждение: «Служба – два года, боеготовность – всегда!» Это все писари и художники, собранные Николаем Максимовичем со всего полка, рисовали всю ночь, чтобы порадовать своих старших товарищей.

Командир полка, взволнованный теперь уже положительными эмоциями, стремительно вошел в кабинет начальника политического отдела полка.

– Спасибо большое, Николай Максимович! Как вы сумели так оперативно и ярко организовать такое мероприятие! Думаю, после такого действа ни у одного нарушителя не появится мысль омрачить этот праздник.

– Это вам спасибо, Виктор Сергеевич, что поддержали инициативу, вскрыли собственные резервы. В нас ещё много чего намешано, в плане – резервов. Главное, вовремя разобраться в себе и окружающих тебя людях. Но праздник праздником, а день только начинается и забот он нам не убавил.

Клин клином или кое-что о гештальтпсихологии[23](Яковлев Э. А.)

Эдуард Александрович, симпатичный полковник, коренастый, невысокого роста, всегда являл собой образец спокойной уверенности в будущем. Служил он начальником политотдела отдельной артиллерийской дивизии Московского военного округа. А так как таких дивизий на все вооруженные силы было – раз-два и обчёлся, а в о́круге она была единственной, то редкие были дни, когда бы не работала в ней какая-нибудь комиссия. Особенно любил дневать и ночевать в этом хозяйстве начальник ракетных войск и артиллерии округа генерал-лейтенант Кузьмин. То ли ему в штабе округа не сиделось, то ли его оттуда настоятельно выгоняли, а то ли он не мог забыть свою недавнюю службу в этих местах, но дивизию он считал своей вотчиной и, соответственно, относился к ней по-отечески. Это он считал себя образцовым отцом-командиром, а для его «родственников» каждый такой приезд был стихийным бедствием. Тем более, по каждому поводу он объявлял офицерам сбор по сигналу «Азимут-555». И не случайно подчиненные за глаза называли его «Кошмар-555».

Эдуард Александрович на дивизии был уже пять лет, повидал многих начальников и командиров. Все они росли и уходили на вышестоящие должности, а он оставался на месте. И стиль работы этого начальника ракетных войск и артиллерии он уже успел изучить. Кузьмин мог назначить служебное совещание в автопарке какого-то артполка, а объявиться в другом месте и срочно затребовать к себе всех командиров со своими замами. Мог, что называется, зацепиться за любую кучу мусора, подсобное хозяйство какой-то части или остановившуюся из-за поломки машину. И сразу следовали вызовы всех начальников, разносы и оргвыводы. С должностей люди слетали по несколько раз за день. В психологии такое поведение определяется как неспособность выделить ведущий тип деятельности. Это Эдуард Александрович знал по учебе в академии.

Кузьмин, наверное, тоже учился в академии, но у него была другая академия. И там его, должно быть, учили психологическим приёмам укрепления единоначалия в армии. Своё поведение он объяснял беспокойным характером, а на практике складывался всегда бестолковый распорядок дня. И в тот день у Эдуарда Александровича дела с утра как-то не заладились. Да, и накопилось их порядком. Подходил день представления донесения в политуправление округа о политико-моральном состоянии личного состава за прошедший месяц. Требовалось подготовить справку о состоянии воинской дисциплины. Из округа просили организовать встречу артистов, приезжающих с шефским концертом. К тому же, по графику ответственных по дивизии (был такой для заместителей командира дивизии) он ночью проверял несение службы в карауле. Не выспавшийся, озабоченный, он встречал новый день не в бодром настроении. И этот день ничего хорошего не сулил. А тут ещё очередное совещание начальника ракетных войск и артиллерии округа в 11.30 в автопарке 217 артполка.

Подождав старшего начальника в назначенном месте ровно десять минут и предупредив командира дивизии, он убыл на служебной машине в штаб, чтобы в кабинете заняться бумагами, которые за него никто не мог сделать. За столом долго не мог сосредоточиться и решить, с чего начинать. Периодически он выдвигал ящик стола, поглядывал на пачку сигарет и не решался закурить. Вообще-то он курил редко и считал себя некурящим, но иногда ему хотелось расслабиться, изображая сибаритствующего гусара. Сегодня с гусаром никак не получалось.

Внезапно без стука, стремительно в его кабинет влетел начальник ракетных войск и артиллерии округа генерал-лейтенант Кузьмин. Перед собой он подталкивал в спину молодого командира 217 артполка подполковника Шевчука.

– Вы почему, товарищ начальник политотдела, не привлекаете этого зарвавшегося и вконец обленившегося подполковника к партийной ответственности? – так сверхкатегорично прозвучал вопрос-требование из уст Кузьмина.

От неожиданности появления незваных посетителей и от такой беспардонности начальника Эдуард Александрович ударил кулаком по столу, вскочил навстречу вошедшим, и от его спокойствия не осталось и следа.

– А вы почему врываетесь в кабинет начальника политотдела дивизии без стука? Я назначен на эту должность по решению военного отдела ЦК КПСС и мне лучше знать, кого и за что привлекать к партийной ответственности, – это было сказано в лицо генералу Кузьмину. А командиру полка начальник политотдела бросил:

– А вам, товарищ подполковник, я руки не подам, если ещё раз увижу, что с вами как с нашкодившим мальчишкой будут обращаться какие-то зарвавшиеся начальники. Идите и командуйте полком!

Эдуард Александрович повернулся к генералу, который успел присесть на стул напротив его стола и выглядел растерянным. Поддержки его воспитательного порыва не получилось. Более того, он был публично, если не оскорблен, то никак не поддержан. Начальник политотдела взволнованно прошелся по кабинету, сел за стол и посмотрел на Кузьмина. Наступила пауза, которой каждый из них пытался найти оправдание и которую надо было кому-то прерывать.

– У тебя сигарет нет? – робко, как-то заискивающе спросил Кузьмин.

Эдуард Александрович отодвинул ящик стола (всё-таки свершалось то, что недавно хотелось), достал пачку сигарет и дрожащей рукой протянул её генералу. Тот такой же дрожащей рукой с трудом вытащил сигарету из пачки. Вдвоём они кое-как раскурили сигареты и молча уставились друг на друга.

– Вот жизнь какая гадская, – спокойно и даже жалостливо сказал генерал. Хотя было сказано грубее и не совсем литературным языком. – Всё куда-то бежим, всё торопимся…

– Не говорите, Владимир Иванович! Всё на нервах. Где тут в души заглядывать? Какой тут индивидуальный подход в воспитательной работе? Какая тут гештальтпсихология?

– Что ты сказал? Это на каком языке прозвучало? Да, ладно… Не объясняй – почитаю. А ты можешь быть резким, Эдуард Александрович. Не ожидал!

– Так, ведь есть с кого брать пример, Владимир Иванович!

– Неужели я таким со стороны могу казаться?

– Не только казаться, но и быть, Владимир Иванович!

– Ну, ты, брат, не обижайся на меня. Я ведь за дело переживаю.

– Все мы переживаем за дело. Но, видимо, по-разному.

Они расстались успокоенными и довольными взаимопониманием, которое так неожиданно установилось между ними.

Вскоре Эдуард Александрович был переведен в Москву на преподавательскую работу в академию. Они поздравляли друг друга с праздниками. Чаще звонил генерал Кузьмин, он предлагал воспользоваться его служебной машиной: до аэропорта или вокзала, или просто по каким-либо делам. Эдуард Александрович благодарил и от таких предложений отказывался. Всегда было видно, что Кузьмин как-то хотел сгладить ту неловкость, случившуюся когда-то в кабинете начальника политотдела. А Эдуард Александрович четко помнил звук треснувшего на столе стекла, когда он в сердцах ударил по нему, выскакивая навстречу растерявшемуся генералу.

Об отношении к собственной славе (Бегельдинов Т. Я.)

Я памятник воздвиг себе…

А. С. Пушкин

Личное присутствие вредит славе

Франческа Петрарка

Проза жизни и героика, возвышенное и низменное, прекрасное и безобразное – как часто эти два начала сочетаются в одном и том же событии, историческом факте или в конкретном человеке. Как часто мы находим смешное в трагедии и, наоборот, в смешном нам видятся оттенки героизма и трагедии. И никуда нам не деться от разнообразных проявлений законов материалистической диалектики, которые направляют нас и объясняют всё сущее на земле. Но нельзя объяснить, как люди – каждый на свой лад – относятся к собственным успехам и достижениям.

В городе Фрунзе [24] на улице XXII партсъезда, переходящей в Ленинский проспект, когда-то стоял бронзовый бюст – памятник дважды герою Советского Союза лётчику-штурмовику капитану Талгату Якубековичу Бегельдинову. Была такая практика. Стоял он в соответствие с Указом Президиума Верховного Совета СССР (01.08.1939 г.) «О дополнительных знаках отличия для Героев Советского Союза», в котором статья 3-я гласила: «Герой Советского Союза, совершивший вторичный героический подвиг… награждается второй медалью “Герой Советского Союза”, и… сооружается бронзовый бюст на родине Героя». Так советское государство отмечало особо отличившихся своих сынов.

Молодой казах Талгат Бегельдинов, выросший во Фрунзе, отличился не раз. За годы войны 305 раз поднимал он воздушную машину в бой, сбил пять самолетов сам и два – в составе группы. С воздуха уничтожил более 20 танков, два локомотива, вагоны с техникой и живой силой, а также несколько артиллерийских установок. Потому что он был штурмовиком. А штурмовикам давали звание Героя после 1943 года за 50–60, а позже – за 80 боевых вылетов. У Талгата первая звезда была за выполнение 155 боевых вылетов (на 27 июня 1944 года); второй звездой был награждён за выполнение 275 боевых вылетов (на 15 марта 1945 года). После он будет вспоминать, что больше всего любил вылетать на разведку и бомбёжку танков. На бомбардировку аэродромов он, как и все, уходил с тяжелым сердцем, потому что знал: выжить есть шансы у 10 % вылетевших, а у 90 % – шансов не было вовсе. Но ему везло.

И вот каждый раз, когда позволяли обстоятельства, после войны Талгат возвращался в город своей юности, где был установлен ему бронзовый бюст. Этот маленький довоенный одноэтажный Фрунзе его взрастил, выучил, поставил на крыло. Единственным украшением города тогда была роскошная панорама гор киргизского Ала-Тоо. Самые высокие вершины его поднимались ледовым ансамблем над междуречьем Ала-Арчи и Аламедина. Вторым украшением были сады и парки. Трудно сейчас поверить, что город был основан в полупустыне. Администрация города, простые горожане в довоенный период сделали всё возможное, чтобы превратить Фрунзе в город-сад. Каждый горожанин обязан был рядом с домом вдоль улицы высадить не менее 25 деревьев, каждый приезжий купец обязан был с дохода своей торговли выделить средства на озеленение города.

И почти каждое возвращение в юность Талгата было связано с посещением им его же памятника. Он понимал, что Родина отметила его собственные заслуги. Но этот памятник стал напоминанием всем горожанам о Великой войне. И относился он к собственному изображению со смешанными чувствами: и гордился собой, и удивлялся своей судьбе, и презирал себя бронзового. Потому и позволял себе после ресторана подойти к своему памятнику и помочиться на постамент.

Стоя перед своим изображением, он, сначала подполковник, а потом и полковник в отставке, с сочувствием смотрел на себя, молодого капитана, у которого только начиналась жизнь и были непонятные перспективы. Тогда, в прошлом, его окружали боевые друзья, которые не дожили до победы. Это в первую очередь командир эскадрильи Герой Советского Союза майор Степан Демьянович Пошивальников – удивительно простой украинский парень, храбрый до безумия лётчик, обретший крылья в знаменитой Качинской авиашколе. Поднимаясь в небо вместе с ним, Талгат понимал, что нет предела мужеству и героизму советского человека, когда он защищает от врагов святая святых – свою любимую Отчизну.

Где его стрелок по фамилии Яковленко – здоровый и большой парень, спасший ему жизнь? Когда их самолёт был сбит над занятой фашистами территорией, он, как пёрышко, схватил своего раненного командира и понёс по гуще леса, удаляясь от погони, но подорвался на минном поле и умер.

С гордостью дважды герой Талгат Бегельдинов вспоминал о своём заключительном полете над Прагой 10 мая 1945 года. Тогда часть города не приняла капитуляцию, что угрожало новыми разрушениями. Капитан Бегельдинов получил приказ всей своей штурмовой группой в составе 24 самолетов в полном вооружении пролететь на бреющем полете над гитлеровцами. Но без единого выстрела. Приказ был выполнен. Звено за звеном самолеты с оглушительным ревом пролетали над головами эсэсовцев. Тогда они сложили оружие.

И вот стоящий перед своим памятником герой вынужден отмахиваться от надоедливых милиционеров, которые в силу молодости или отсутствия опыта не могут понять мотивы странного поведения пожилого ветерана, не знают его и его подвигов, и не могут понять разговора героя с самим собой.

– Это мой памятник! Что хочу, то и делаю! – говорил он стражам порядка. – И почему здесь нет моих орлов из эскадрильи? А ты стой, капитан! Тебя ещё спишут в 33 года из авиации и будешь ты перебиваться на разных почетных и не очень почетных должностях. И будешь кочевать по городам и весям, и заливать память о войне горькою… А пацанов не вернуть. Что толку от твоей молодости, красоты и твоих звёзд?

Примерно так всегда проходили свидания ветерана со своей юностью. И ходили легенды о них по всему городу. И были в этих встречах нерастраченная удаль, бунтарский дух штурмовика и светлая память о погибших товарищах. Но не было куража и гордыни!

Бегельдинов Талгат Якубекович, дважды герой Советского Союза, умер в Алма-Ате в звании генерал-майора. Он прожил долгую жизнь за своих погибших штурмовиков. Памятник, где он в бронзе запечатлён капитаном, сейчас расположен на пересечении улицы Московской и бульвара Молодой гвардии в городе с новым названием Бишкек. Много чего произошло с его первого установления. К нему приходят разные люди – ветераны и молодёжь – воздают должное отважному лётчику. И, естественно, не позволяют себе такого дерзкого, даже хулиганского отношения к бюсту, которое позволял себе сам герой.

На то он и Герой!

Герой своего времени (Из Валькиных рассказов)

Санкция на убийство

Когда кончается сессия и вместе с августом к тебе в душу закрадывается бархатный сезон, когда предстоящие каникулы кажутся длинными, как путь до вагона-ресторана поезда № 61/62 Москва-Нальчик, мы выходим из ворот военного училища и торопимся к стоянке такси.

С Валькой мне ехать только до станции Шевченко, а дальше приходится коротать дорогу одному. И это особенно тоскливо после того, как побудешь рядом с такой неугомонной натурой. Валька может пристыдить молоденькую официантку, в пельменной на углу Советской и Гагарина, в том, что у него нет денег, и заставит дать ему порцию пельменей просто так, за его наглую улыбку. В кафе «Ветерок» (по – Валькиному – «Сквозняк») он представляется сыном Героя Советского Союза Иван Палыча и в который раз заверяет своих собутыльников в том, что в ближайшее время он уезжает учиться на полковника. Из всех воинских званий ему почему-то нравится больше всего полковник. «От него рукой подать до полководца», – поясняет Валька.

В городском транспорте от него можно ожидать, что угодно. В лучшем случае он будет рассказывать через весь салон о том, как ему аплодировали в Сопоте и каких девочек видел на Балатоне. При этом он внимательно поглядывает на других пассажиров, замечает их реакцию, вернее, их разинутые рты или недоверчивые взгляды, и начинает говорить со мною на только ему понятном диалекте. Ни с того, ни с сего ляпнет: «Шугарымбарум, шугарум штурм!» Потом переведет в сотый раз для меня известное: «В переводе с якутского на кабардинский – не губи менэ, не мучай, я морожена хачу». Посмотрит по сторонам и оценит внимание. Ему не важно, каким способом оно привлекается – лишь бы оно было.

Но сегодня Валька спокоен. По-деловому сосредоточен. Мы устроились в купе поезда, который за сутки – полторы нас отвезет домой. Иван Сергеевич Тургенев, глядя на нас, сказал бы, что мы сибаритствуем. Я думаю, лежа на верхней полке с журналом в руке, что блаженствую. А Валька – «балдеет». Он сидит за столиком нашего купе, пьет вино с незнакомым мне армянином лет тридцати и настойчиво выспрашивает у попутчика, почём в Кировакане [25] апельсины. Тот что-то мычит, уже изрядно выпивши, и пытается лечь на полку. Улечься ему никак не удаётся, так как Валькина лапища всякий раз подвигает его к столу.

Когда-то Валька говорил, что он кандидат в мастера спорта по боксу и его чуть-чуть не побил Вячеслав Лемешев [26]. В это я мало верю, так же, как и в то, что он сын советского дипломата, родился в Рамбуйе, близ Парижа. Но, глядя на его почти двухметровую фигуру, орлиный нос и тяжелые кулаки, без сомнения признаешь его недюжинную силу.

И в этот раз, глядя, как скользит по полке туда-сюда армянин Норик, я понимаю, что скользить так ему придется долго, и поворачиваюсь на другой бок и пытаюсь заснуть. Засыпая, я ещё слышал, как притормаживал поезд, как Валька что-то кричал из окна вагона продавщице киоска на вокзальном перроне и одновременно выталкивал из купе Норика за бутылкой водки, приговаривая, что тот везет апельсины бочками, что статья в уголовном кодексе за спекуляцию ещё не отменена, но Норику выручка обеспечена. После этого стук колес, звон стаканов и звуки поцелуев Вальки и Норика сливаются в один шорох и пропадают вовсе.

Я проснулся оттого, что кто-то тянет меня за ногу. В купе горит свет, в дверном проеме стоит сонная проводница, а Валька трясет за плечи ставшего совершенно трезвым тридцатилетнего армянина Норика. Заикаясь от волнения, Валька кричит нечеловеческим голосом:

– З-з-зануда! С-с-сволочь!.. На последние деньги купил к-к-коньяк… Ты знаешь, что такое астма пятнадцать лет?

Бледный Норик уже прикидывал в уме, что именно этой болезнью ему придется болеть в ближайшие пятнадцать лет.

– Леха! Погляди на этого жмурика. – Валька обращается ко мне и тут же трясет Норика и адресует ему реплику. – Куда воротишь шнобель? Мой батя говорит, что коньяк и сливочное масло ему помогают. Я вез коньяк лечить батю, а он, зануда, выпил… Убью!!!

По купе были разбросаны вещи из Валькиного чемодана. Апельсины Норика катались по полу от стенки к стенке. Валька собирался убивать вора, проводница шепотом просила, чтобы в её вагоне было тихо и всё по закону.

– Всё будет по закону. Давай милицию! – внезапно успокоившись, устало сказал Валька.

На следующей станции в вагон вошел старший лейтенант линейной милиции. Представился, попытался вникнуть в суть дела. Валька, приподнявшись навстречу милиционеру и занеся над Нориком огромный кулак, серьёзно попросил:

– Товарищ капитан! Дайте санкцию на убийство! Этот жулик украл у меня бутылку коньяку, который я вез больному отцу. Бутылка стоит 15 рублей 60 копеек, но дело не в деньгах… Дайте санкцию на убийство!

Норик перед смертью пытался затолкать ногами под полки рассыпавшиеся апельсины, чтобы не привлекать внимание сотрудника милиции. На все вопросы о том, брал ли он коньяк, Норик отвечал отрицательно. И только когда Валька по-товарищески сказал старшему лейтенанту «Да что с ним чикаться?» и ещё раз замахнулся на Норика, тот, забившись в угол, прокричал:

– Ну выпил ваш коньяк!.. Арестовывайте!.. Судите!..

Старший лейтенант увел Норика из купе. Я помогал Вальке собирать апельсины, оставшиеся в вагоне. Валька справился у проводницы, когда будет станция Шевченко. В окне мелькнули спины милиционера и нашего случайного попутчика. Мы с Валькой стали возмущаться, как полон мир подлыми людьми, вредными привычками, ненужными словами, чертами характера, мешающими жить спокойно. «С такими коммунизм не скоро построишь», – многозначительно заключил Валька и стал собирать вещи. До его станции оставалось семь минут езды.

Валька собрал чемодан и потянулся за сигаретами в карман плаща. К моему удивлению, вместе с пачкой «Стюардессы» он вытащил бутылку коньяка. Как ошпаренный, Валька рванулся к окну, как будто его не отделяли от Норика оставленные сзади километры. Потом он сел на нижнюю полку и удивленно произнес:

– И чего это он, дурак, сознался? Никто ж за язык не тянул. Ну, надо же! Промашка вышла. – И, подумав, продолжал: – Да ничего с ним не случится. Выкрутится. Спекулянта кусок! А ночь мы с ним нормально посидели.

Когда Валька сошел на перрон своей станции, то отдал мне злополучную бутылку со словами:

– Может, догонит… Тебе ехать дальше. Я её всё равно уже потерял… А хорошо, что шеф санкции не дал.

– На что санкция? – не понял я. – Для чего?

– Да, на убийство! Жалко б было парня.

Сексопатолог

Валёк мог привлечь, обворожить, соблазнить, склонить к сожительству любую достойную женщину. Весь его импозантный вид говорил за это: брюнет, высокий рост, бархатный голос, хорошие манеры и заранее уважительное отношение к женщине – ну, кто устоит против таких качеств?

Когда-то он имел слабость полюбить свободу и независимость. И не просто конголезского народа, а свою личную, понятную лишь ему и не препятствующую никаким другим интересам. Он был замполитом отдельной механизированной погрузочно-разгрузочной роты во Владивостокском порту, которая действовала в составе докерской бригады (да, были в Советской армии и такие соединения!). В роте численностью более 200 человек имелись своя печать, столовая, комплект разнообразной техники, включая современные по тем временам мощные японские подъёмные краны «Като». Здесь был большой штат офицеров и прапорщиков, вплоть до зама по тылу командира роты, мичманы, командиры портовых буксиров, и складские работники. Каждый день с погрузки транспортов, осуществлявших северный завоз, его бойцы всегда приносили различные продукты, которые они зарабатывали вполне легально, качественно и безотказно выполняя свою работу. Валентин питался в своей столовой за символическую сумму, удерживаемую из месячного содержания, и мог позволить себе многое.

Так, однажды, отправив рожать жену к нелюбимой теще, но внутренне переживая за последствия развития естественного хода вещей и событий, он любил приходить вечерами в тихий приморский ресторан, заказывать ужин и молча, будто бы свысока, наслаждаться жизнью. Наверное, такое бывает в жизни у многих. Но так, как наслаждался своей свободой и независимостью Валёк, – выходило не у всех. В эти минуты его чувство собственного достоинства было на очень большой высоте и не в конфликте с содержанием собственного кошелька. В эти минуты он любил и презирал всех одновременно. В такие минуты сибаритства, релаксации, расслабухи и отдыха в своих мыслях Валёк обращался то к возвышенному, то к пошлому, то к грустному, то к безудержному веселью.

«Здравствуй, мир, пошлятиной живущий! Проститутки! Вам – привет, привет!» – срывалось с губ Валька́, и тут же ему мог представиться родительский дом, Есенин с Цветаевой в обнимку, море и будущая его полнокровная семья. И жизнь представлялась таким ярким и разноцветным калейдоскопом, что Валька впадал одновременно и в грусть, и в тихую радость.

Пытливые исследователи-психологи назовут такое поведение по-своему, забыв о том, что они переживали в двадцать пять лет, когда жизнь кажется бесконечной, любовь – без края, водка – без градусов, а соседка напротив – ничего себе, сойдет…

Но в тот вечер официантка Настя преподнесла Вальку́ сюрприз. Та Настя, которая уважала его за то, что он всегда платил по счету, ни к кому не приставал, не скандалил и, уходя из ресторана, не делал грязных намеков, – Настя представила ему молодую красивую женщину.

Женщина, как и Валёк, была смущена в этой ситуации, но мужчина овладел ею – этой ситуацией – более уверенно:

– Соня, так Соня. Валентин.

– Отдыхаете? Пьете? Курите?

– Ищите мужа, друга, любовника?

Валек никогда не любил неясностей и через семь минут знал, что напротив него сидит врач-сексопатолог, замужем. Муж, естественно, эгоист. Океанограф, сейчас в плавании. Но как у каждого сапожника возникают проблемы с собственными сапогами, так и у Сони, врача-сексопатолога, возникли проблемы в личной жизни.

Такое стечение обстоятельств: неуклюжее желание собеседницы понравиться ему, наплыв собственных чувств и обволакивающая музыка – всё это напомнило Вальку́, что жизнь прекрасна и удивительна. И от этой красоты и этого удивления в Валькину голову полезли такие нежные слова и такие стихотворные строки, что их авторам – будь они живы – было бы стыдно услышать свои произведения из чужих уст: так искренне и проникновенно они звучали.

Валёк никогда не злоупотреблял алкоголем, но тогда ему было достаточно выпить немного хорошего портвейна, чтобы вспомнить о золотом аи [27] и долго говорить о золотой розе в бокале.

Короче, Вальку́ с Соней и Соне с Валько́м вдруг стало очень хорошо. Ей не хватало его во всех её делах, думах, буднях и праздниках. Она не досаждала ему излишним вниманием, но он сам так чутко чувствовал зов Сони, что многие вопросы – общественные, рабочие, моральные, финансовые – решались сами собой, если он оказывался рядом.

Он так ждал, терзался и мучился в предвкушении встречи с этой маленькой женщиной, так стремительно ворвавшейся в его устоявшийся быт. Валёк принципиально перестал ходить ужинать в ресторан, где их познакомила Настя. Ему казалось, что у их любви нет прошлого и будущего. А уж о свидетелях настоящего Вальку́ не хотелось думать и вспоминать.

Пусть будет так, как будет. Пусть Валёк будет учить других, как надо правильно жить. Пусть сексопатолог учит кого-то, как надо любить. Пусть рожает жена, звенят на улицах трамваи и в голове иногда складываются веселые строки…

Однажды у Сони заболела дочь. О её дочери Маше он знал давно, также как о многих нюансах не сложившейся женской жизни. Но порог дома Сони он переступил только тогда, когда на этом очень настояла хозяйка, которая не хотела оставлять больную дочь и отпускать от себя любимого человека.

Всю ночь Маша спала беспокойно. Под утро все ненадолго забылись. Валёк обнаружил Соню, свернувшуюся калачиком у него в ногах, когда его разбудил металлический скрежет в дверном замке. Он стал беспокойно оглядывать незнакомую обстановку, потянулся за часами и разбудил Соню. Неожиданно для Валька́ она очень быстро оценила обстановку и, проявив до этого не свойственные ей волевые качества и даже жесткость, тихо проговорила: «Сидеть и не рыпаться!» – и быстро выскользнула из комнаты.

Некоторое время Валёк пребывал в нерешительной раздумчивости. И только тогда, когда в прихожей послышались голоса, один из которых, явно, принадлежал мужчине, Валёк заволновался. В голове пронеслось сотни читанных и слышанных сюжетов из литературы, кино и анекдотов об обманутых мужьях, об убийствах и самоубийствах, балконах, этажах и прочей дребедени. Руки невольно потянулись к белью и одежде.

За дверью слышался негромкий, но напряженный разговор, в котором чаще звучало мужское «ну-ну» и приближалось к спальне, где Валька судорожно искал свои носки. «Ну, где он запропастился?» – чертыхался он, держа один носок в руке, а второй разыскивая под кроватью.

Валёк из рассказов Сони знал о многих сложностях взаимоотношений с человеком, кто был ей формально супругом. Тот представлялся Вальку́ типичным неудачником, хлипким интеллигентом, очкариком, сутулым, немощным, непонимающим, с каким сокровищем он живет. Ему виделся океанограф, увлеченный своими моллюсками и водорослями, и ничем другим.

Когда тяжелые и уверенные шаги внесли в проем двери высокую поджарую фигуру океанографа, Валёк от неожиданности оторопел. Его чувство собственного достоинства и внутреннего превосходства над заочным океанографом мгновенно испарилось, когда он увидел высокого белокурого красавца, атлета с благородной бородкой. Таких он видел в фильмах своей юности о геологах, строителях таежных городов и прочих романтиках.

До появления в дверях этой фигуры Валек проигрывал в голове, на всякий случай, разные варианты выхода из такой неприятной ситуации. Он был готов сопротивляться, драться или просто сказать всё, что он думает об этом негодяе. Русый «негодяй» снисходительно посмотрел на сидящего в одном носке и судорожно сжимающего спинку стула Валька́, погладил бородку, заглянул вглубь другой комнаты и тихо сказал: «Молодой человек! Видеть вас в своей квартире мне крайне неприятно. Потрудитесь, пожалуйста, сделать так, чтобы через пять минут вас здесь не было».

Валёк вышел из подъезда с ощущением того, что его с головы до ног облили помоями и отхлестали по щекам одновременно. До этого он никогда не изменял Родине, не воровал, не находился под следствием. Но тут Валёк принял на себя всю вину всех поколений планеты и по всем статьям уголовного кодекса.

На улице, кажется, был июль. Следом бежала сексопатолог и жалобно оправдывалась, что это недоразумение, что ей никто не нужен, кроме него, и от него ей тоже ничего не нужно – лишь бы не уходил.

Но Валёк ничего не слышал.

Свобода – осознанная необходимость

В годы «перестройки», когда в армии стали появляться смелые, думающие люди, Валька попал на выступление генерала А. И. Владимирова. Был такой смельчак: рассказывал, как он пикировался в ГСВГ [28] с министром обороны Язовым, как в армии ГДР организовано тыловое обеспечение в виде аутсорсинга [29]. Высказывал крамольные мысли о «единоначалии на правовой основе» (в отличие от официально принятого «единоначалия на партийной основе»), о военной полиции, офицерском собрании и военно-гражданских отношениях. Ко всем таким мыслям Валентин отнёсся с лёгким скепсисом – ну, что такого? Время выбирает своих героев. Вот и генералу захотелось пофантазировать, проявить здоровую инициативу, за которую никого не посадят и реализовывать которую никто не будет. Но во всей этой говорильне генерала Вальке понравилась одна мысль: «Ведь мы с вами, товарищи офицеры, всегда были крепостными. И даже хуже – бесправными, беззащитными тварями!»

И действительно, сколько помнил себя Валентин, в армии он всё время был виноват и всегда оправдывался. Всегда ловил себя на мысли: за что сегодня тебя высекут публично? А поводов было масса – караул и вши в солдатском белье, нехватка ложек в столовой и наглядная агитация, отсутствие отопления в казармах и нарушения воинской дисциплины. Да, мало ли за что?

От слов генерала повеяло свободой. А может быть, объявленной гласностью. Но Валентин вспомнил, как на заре лейтенантской юности, да и на протяжении всей службы он скрытно сопротивлялся разным командирским глупостям, бестолковщине и прочим обязательным атрибутам суровой армейской службы. И несмотря на свой бунтарский дух, стремление к свободе и независимости, все его протестные акции не выходили за рамки общепринятых уставных отношений. Хотя рядом находились люди пооригинальнее.

В курсантской роте вместе с ним учился курсант Лохманюк. Высокий, крупного телосложения, он всё делал не спеша и оттого получал от сержантов массу нареканий. Старшина роты устал фиксировать его наряды вне очереди, в увольнения Лохманюк не ходил, всё время торчал у тумбочки дневального. Но когда наступал отпуск, и он приезжал в свой любимый Львов, он расслаблялся по полной программе. В магазине тканей покупалось дешевое сукно за 90 копеек/метр, на глаз шилось подобие штанов. На коленках этих штанов вырезались дырки, потом дырки скручивались мягким электропроводом. Так изображалось их латание. В большую консервную банку из-под селёдки собиралось великое множество окурков. Лохманюк выходил на центральную площадь любимого города, садился недалеко от памятника вождю мирового пролетариата, долго ковыряясь в банке, выбирал из банки окурок получше и …закуривал. И ни одна собака не могла ему помешать так самовыражаться. Так он отводил душу за все свои казарменные мытарства.

А во Владивостоке Валентину повезло встретиться и немного пообщаться с местной легендой, смутьяном, бунтарём, хулиганом, но спокойным сибаритом – старшим лейтенантом Волобуевым. О нём по гарнизону байки ходили давно, но встретились они, когда Валентин, будучи лейтенантом, заступил в наряд помощником дежурного по гарнизону. Дежурный, пожилой капитан 3-го ранга, после приёма дежурства и необходимых переговоров по телефону, весело сказал:

– Сегодня к нам пожалует Волобуев.

– А вы откуда знаете? – поинтересовался Валентин.

– Сегодня у флотских день выдачи денежного содержания, и товарищ старший лейтенант Волобуев не изменит своим правилам. Обычно в день получки он нанимает три машины такси – одну для фуражки, вторую для шинели, а в третьей размещается сам – и едет в ресторан «Владивосток». Всех троих водителей он благодарит, а у дверей ресторана его встречают швейцары. Тех он тоже балует рублём. Причём, любит наклеивать купюру на лоб швейцару. В зале для него приготовлен отдельный столик с антикварным телефоном, времён Октябрьской революции, выведенным на комендатуру города. О появлении его в зале кто-то из оркестра ресторана должен объявить: «Старший лейтенант Волобуев!» и старший лейтенант Волобуев молча, с достоинством пройдёт к столу.

Весь вечер он сидит один, ни к кому не пристаёт, молча поглощая закуски и алкоголь. Ничего антисоциального в его поведении никогда не наблюдалось. В середине вечера тот же голос из оркестра обычно объявляет:

– А сейчас для нашего дорогого гостя старшего лейтенанта Волобуева будет исполнена песня «Как провожают пароходы».

Старший лейтенант Волобуев всегда привстаёт, делает лёгкий кивок в сторону зала и садится к телефону. Звонит сюда в комендатуру, и мы высылаем дежурную машину. Когда патрульный наряд выводит его из ресторана, оркестр играет «Прощание славянки».

– Но, послушайте, товарищ капитан 3-го ранга, ведь Волобуев не совершает никаких проступков. За что же его задерживают? – спрашивал тогда Валентин у всё знающего дежурного.

– Да, не нарушает. Но жить ему как-то нужно. Полполучки он оставляет за один только выезд в ресторан. Неделю находится на гауптвахте, а в оставшиеся дни до получки перебивается отложенными на этот случай деньгами. Он холостяк, беспартийный. Служит на одном из вспомогательных судов порта и на службе к его чудачествам привыкли. К тому же папа его – командующий эскадрой на Балтике.

– Ну, тогда понятно, – протяжно откликнулся Валентин, – с таким прикрытием можно и немного похулиганить.

В тот вечер дежурства, примерно около 23-х часов, зазвонил телефон. Голос не совсем трезвого человека произнёс:

– Это я, старший лейтенант Волобуев! Заберите меня, пожалуйста!

Дежурный по гарнизону обратился к Валентину:

– Ну, вот и тебе представилась возможность посмотреть эту комедию. Проедешь на дежурной машине, заберёшь страдальца.

Валентин доехал до ресторана «Владивосток», прошел через весь зал к столику Волобуева. Тот привстал из-за стола, вскинул гордо голову и, стараясь четко пройти меж рядами отдыхающих, направился к выходу. Вослед грянул марш «Прощание славянки». У Валентина было ощущение, что он присутствует на съёмках какой-то кинокомедии: было и весело, и неловко одновременно. Как будто он не понимал замысел режиссера фильма.

Наутро старший лейтенант Волобуев, невысокого росточка человек, бледный, со следами вчерашнего загула на лице, пытался казаться бравым и деловым. Он вмешался в раздачу пищи арестованным и задержанным. Выбирая себе лучшие куски мяса, он оставлял тем лишь мослы.

– Этим злостным нарушителям воинской дисциплины будет достаточно того, что я определю. Они у меня ещё не сдали зачет по строевой подготовке!

И потом в течение дня старший лейтенант Волобуев с упоением занимался с ними строевой подготовкой.

Валентину хотелось поговорить с этим странным старшим лейтенантом, но текучка рабочего дня не позволила это сделать. Позже в журнале «Коммунист Вооруженных сил» ему попала на глаза статья, написанная контр-адмиралом Волобуевым, командующим эскадрой Краснознаменного Балтийского флота. И он поверил, что чудачества старшего лейтенанта Волобуева имели вполне прагматичные объяснения.

Валентин всегда думал, что армия и свобода – понятия несовместимые. Оказалось, что везде можно найти её, эту свободу. Необходимо лишь осознавать её необходимость!

Рейдовая разгрузка

На втором году службы во Владивостоке Валентин был назначен старшим на рейдовой разгрузке. Обычно эти обязанности до этого выполнял командир роты или зампотех, но в этот раз они отсутствовали – было лето, время отпусков – и командование базы материально-технического обеспечения флота посчитало, что замполит отдельной механизированной роты вполне справится с поставленной задачей.

Прежде чем описать все приключения, случившиеся в ходе описываемой рейдовой разгрузки, читателю будет интересно узнать: что это за такая разгрузка и как она проводится? Валентин знал в общих чертах, что рейдовая разгрузка организуется и осуществляется в период «северного» завоза необходимых грузов в места постоянной дислокации частей и подразделений армии и флота, разбросанных по всему тихоокеанскому побережью. И связана она с доставкой грузов на необорудованный берег. Она всегда была большой проблемой для советских моряков и характеризовалась низкой производительностью, высокой себестоимостью и долей ручного труда, высоким травматизмом и нередко смертностью моряков.

Подготовка судна к рейдовым операциям обычно проводится заранее, ещё в порту отправления, и начиналась она для Валентина с инструктажа у замначальника базы. Ему было доведено, что он назначается старшим над командой из двенадцати человек, которой следует совершить переход в 600 морских миль и у устья реки, впадающей в Охотское море, осуществить рейдовую разгрузку транспорта, который будет там к моменту прибытия его команды. Капитан 1-го ранга был грамотным, но дотошным мореманом:

– Товарищ лейтенант! Учитывая то, что вы отправляетесь впервые на рейдовую разгрузку, вы должны знать следующее: под открытым рейдом понимается акватория, пригодная для стоянки судов на якоре только при определенных условиях и не защищенная от воздействия ветра и волнения. Здесь производится выгрузка с последующей доставкой грузов в порт-пункты, расположенные на необорудованном берегу. Места якорных стоянок на рейдах, имеющих отлогие берега, находятся на значительном расстоянии от берега (2–3 мили). Плавсредствам, участвующим в грузовых операциях, приходится совершать большие пробеги до судна и обратно. В вашем случае рейд будет находиться на расстоянии в одну милю. Какие буксиры состоят на вооружении вашей отдельной механизированной роты?

– Малые морские линейные буксиры МБ-301 мощностью 315 л. с. Скорость полного хода: 10,5 узла (16.89 километра в час), дальность плавания по запасам топлива 2685 км, автономность по запасам воды 10 суток, – четко доложил Валентин. – Но должен заявить, товарищ капитан 1-го ранга, в штате роты их нет, они прикомандированы.

– Это дела не меняет. Техника приписана к вам, личный состав стоит на довольствии у вас и спрос будет с вас! – строго заметил начальник и продолжил. – Несмотря на то, что вы отправляетесь со своим личным составом и с техникой вашей роты, обращаю внимание на проверку корпуса судна, якорного, рулевого, швартовного и грузового устройств. В вашей команде состоят два опытных мичмана, не раз выполнявшие подобные операции. Дело своё они знают, но вам следует вникать и контролировать весь процесс рейдовой разгрузки. Убедитесь в нужном количестве тросов для швартовки плавсредств и для бакштовов [30], кранцев, грузового инвентаря (сеток, стропов, блоков, храпцов, грузовых площадок, грейферов и средств освещения мест грузовых операций). На месте примите участие в организации рабочих бригад из числа членов экипажа.

Вам будут выделены рейдовым портпунктом два плашкоута[31] грузоподъемностью 50 тонн. Перед приемкой плавсредств их следует осмотреть, чтобы убедиться в исправности закрытия аппарелей, наличии спасательных, радиотехнических и навигационных средств. Все плавсредства должны иметь необходимые документы Регистра. После отдачи якоря на рейде буксиры готовят для приема береговых плавсредств. Для этого развешивают по бортам кранцы, готовят штормтрапы, возле которых устанавливают спасательные круги, готовят бросательные концы для приема швартовов с рейдовых плавсредств, а также швартовы на случай подачи их на плавсредства и бурундуки – тросы, которые проводят вдоль борта от носа до кормы судна и прихватывают серьгами, чтобы они были всегда над водой.

И ещё об особенностях рейда. При усилении ветра судно будет дрейфовать, поэтому необходимо немедленно прекращать грузовые операции и уходить штормовать в море. Всегда держать связь с базой и о всех нештатных ситуациях докладывать немедленно. Вопросы есть? – Закончил инструктаж вопросом замначальника базы.

– Никак нет! – бодро ответил Валентин и подумал, что давно он не слышал так много интересных и неизвестных слов. А ещё он подумал, что с помощью мичманов по ходу дела разберётся со всеми этими замысловатыми терминами и обозначениями.

Валентин спустился в порт, чтобы встретиться со своей командой. Он знал их, как облупленных, но знал по повседневной работе в порту и по построениям и ротным мероприятиям. А теперь предстояло выполнять задачу в автономном режиме на большом удалении от базы. Если для мичманов и большинства моряков такие переходы были не первые, то сам руководитель, отправляющийся в поход впервые, немного волновался.

На буксире-1 его встретил старший мичман Осипов, который доложил обстановку и показал каюту, в которой Валентину придётся находиться во время перехода и разгрузки транспорта. Была построена команда в составе экипажей двух буксиров и Валентин обратился с речью к личному составу:

– Товарищи! В этом составе нам предстоит послезавтра убыть на рейдовую разгрузку в заданный район. К нам добавится санинструктор Пацера, определить ему место на одном из буксиров. – Последнее относилось к Осипову. – По данным штаба погода должна нам благоприятствовать, в пути туда, в район разгрузки, будем находиться порядком трое суток. Прошу тщательно подготовиться к выходу с учетом возможных осложнений погодной обстановки. Возвращаемся по выполнению задачи. Смотр окончательной готовности к выходу – завтра в 16.00.

Потом с мичманами Осиповым, Григорьевым, и старшиной роты были уточнены вопросы пополнения недостающих материалов, топлива, меры безопасности, организации связи и питания. Валентин включился непосредственно в подготовку к походу: вникал в суть каждой предстоящей операции, не отвлекая особо матросов от их работы, интересовался, насколько глубоко они знают свои функциональные обязанности. Походя спрашивал значение морских терминов, которых в казарме на берегу не услышишь. Особое внимание было уделено действиям экипажей в сложной штормовой или нештатной обстановке.

После всех подготовительных и контрольных мероприятий первый поход Валентина начался. Два буксира шли в фарватере друг за другом на расстоянии в 200 метров. Старший, он же Валентин, находился на головном буксире. Пока выходили из порта, пока ещё просматривались городские постройки, узнаваемые места побережья Валентин находился в рубке рядом с мичманом Осиповым, который оказался разговорчивым парнем. Звали его Николаем. И вот Николай начал посвящать своего начальника в тонкости их профессии:

– Во-первых, товарищ лейтенант, забудьте об инструктаже нашего Директора паники. Так мы, мореманы, между собой зовём зама начальника базы. Ему по штату положено быть таким. Во-вторых, не о какой смертности и авариях речи быть не может, потому что мы идём на привычное рабочее дело и лишние страшилки нам не нужны. В-третьих, выбор надежного места якорной стоянки в пределах рейда, составление технологического плана – графика обработки судна, расчет количества плавсредств и буксиров и времени загрузки-разгрузки – всё это, между нами, не наше собачье дело. Там уже всё выбрано и рассчитано без нас! Ваша задача по прибытию на место представиться капитану гражданского сухогруза, обговорить общие вопросы, в том числе, кто будет исполнять обязанности старшего стивидора [32], и наблюдать за работой экипажей буксиров. А мы будем тягать с моря на берег то, что нам загрузят на плашкоуты. Мы эти развалюхи-трудяги знаем, как пять пальцев. Кстати, на берегу договоритесь с командиром части (это пэвэошники, радиотехнические войска) о выделении личного состава на разгрузку. Хотя это всегда бывает лишним – они нас ждут, как бога. Главное, чтоб в их работе был порядок и личный состав управляемым. От этого будут зависеть сроки разгрузки и возвращения домой. У нас автономность рассчитана на 6 суток. Хотя опытные мореманы без резерва не бывают… И ещё, хорошо было бы, если обойдёмся одной точкой. Чтобы ещё соседей нам не повесили. Это лишние километры, часы и литры горючего. Всё будет зависеть от груза. Наше дело телячье.

После столь подробных и доходчивых разъяснений Валентин успокоился, внутренне порадовавшись за своих подчиненных: какие толковые ребята живут, служат рядом, а мы не всегда и не всё знаем об их деловых качествах. «Плохо работаем, товарищ замполит», – подумалось Валентину, и он сразу же прогнал эту мысль.

За время похода, продолжавшегося более двух суток, Старший смог изучить устройство буксира и ещё больше проникся уважением к своим подчиненным. На малом морском линейном буксире МБ-301 находились: ходовая рубка, форпик [33], цепной ящик, четырехместная каюта и каюта на 2 человека, агрегатная, столовая. Были ещё цистерна топлива и цистерна пресной воды; машинное отделение и румпельное отделение [34]. И всё это Валентин обошел, пощупал, и обо всём этом расспросил и узнал. Но большую часть пути ему пришлось находиться на мостике и отсыпаться в небольшой каюте, которая стала ему на период похода и служебным кабинетом, и штабом операции, и местом отдыха.

По прибытию на рейд буксиры подошли к берегу, мичманы начали совместную подготовку к работе плашкоутов, а начальник отправился на встречи с командиром части радиотехнических войск и с капитаном транспорта, доставившего груз. Капитан, старый гражданский морской волк, не раз бывавший в этих местах, был озабочен только сводками о погоде и своими дальнейшими планами: ему предстояло ещё объехать всё побережье, и Валькины буксиры в его морской истории были промежуточными, ничего не значащими обслуживающими единицами.

Трудились все споро: с транспорта кранами на плашкоуты подавался груз (бочки, мешки, коробки, упакованные в большие паллеты), буксиры тянули плашкоуты к деревянным мосткам у берега, там их принимала войсковая команда и буксиры возвращались на рейд. Так продолжалось два дня. Ни с капитаном транспорта, ни с командиром сухопутной воинской части не пришлось даже посидеть выпить рюмку чая. Всё было как на одном дыхании – стремительно, динамично и строго. А под конец разгрузки все так устали, что оставаться для лишнего общения не было никакого желания. И командир части, неуверенно предложивший отметить такое событие, был очень уставший и оттого так жалок, что Валентин распрощался с остающимися аборигенами без сожаления и убыл в обратный путь.

Когда на траверзе [35] корабля появился небольшой залив и коса, закрывающая его от моря, буксиры сбавили ход и встали. Осипов подошел к Валентину и с тревогой сообщил:

– Товарищ лейтенант! Получена радиограмма. Есть серьёзные опасения по поводу штормовой погоды. Предлагаю в этой бухте переждать непогоду и после тронуться в путь.

– Связь с базой имеется?

– Так точно! Я уже доложил туда о нашей остановке.

– Ну, что ж придётся переждать. А кто это на берегу нам машет? – спросил Валентин. Он разглядел у кромки воды лошадь, запряженную в подводу, и мужчину неопределённого возраста, одетого по-таёжному в брезентовый плащ и сапоги.

Мужчина помахал руками людям моря, сел во внезапно обнаруженную у берега лодку и погрёб к буксирам. На буксире команда тоже засуетилась со спуском на воду шлюпки. Осипов пояснил:

– Это наши старые знакомые, сезонные артельщики. Наверное, у них что-то случилось. Надо помочь. К нам подплывает местный следопыт Семёныч. Интересная личность! Многое чего может рассказать: о тайге, о звере, об истории. Имеет собственную точку зрения на всё: от астрономии до гинекологии.

– Привет, Семеныч! Принимай гостей! Это наш Старший – начальник рейдовой разгрузки Валентин Константинович, – мичман представил друг другу присутствующих, но было видно, что он один был здесь новичком. Остальные здоровались как старые знакомые.

С Осиповым и Семеновичем Валентин на лодке добрался до берега. На подводе проехали с километр по лесу и оказались на уютной поляне, на которой располагалось то ли зимовье, то ли целая усадьба. Во всяком случае, Валентин увидел два больших деревянных дома, пару сараев и баню. Кроме этого, здесь имелось два погреба, вросшие в землю, несколько навесов с развешанными под ними пучками трав. Среди строений располагались большие столы, ладно сбитые из массивных полубрёвен. Чуть в стороне был виден загон, в котором бегали или лежали животные.

Валентину рассказали, что здесь в течение сезона, с апреля по октябрь, трудится бригада из 5–6 человек. Официально они занимаются сбором лечебных трав, облепихи и кедровых орехов. Работают на отечественную фармакологию. Попутно для собственного прокорма ловят рыбу, охотятся на зверя, поэтому ему было обещано показать плоды их трудов. А в загоне содержится изюбрь [36] Лёха, косуля Варька и дикий гусь Горыныч. Все они были подобраны в тайге, будучи раненными браконьерами, выхожены самими таёжниками и оставлены ими из жалости. В прошлом здесь были и медведица, и росомаха, и маленький лосёнок, судьбы которых сложились по-разному.

В жилом доме два бородатых артельщика уже наметали на стол. Оленина вареная, копченая и вяленая, лосось в разных ипостасях, крабы и палтус. Стол ломился от солений и свежей зелени. Посередине стола стоял большой чугунок с дымящейся картошкой. В большой прихожей в углу стояли ружья и карабины. Валентин посмотрел на ружья и почему-то вспомнил Антон Палыча Чехова, про ружье на стене в первом действии пьесы. Здесь же в прихожей стояла печь с встроенным в неё котлом, в котором что-то всё время парило и булькало, и были видны большие куски мяса и мослы какого-то зверя. «Гостей ждали», – подумал Валентин, присаживаясь за стол.

– А где Семеныч? – спросил он, давно заметив отсутствие встречавшего их товарища.

– Он вернулся к океану. Сейчас подъедет с Григорьевым, – пояснил Осипов. – На буксирах остались за старших санинструктор Пацера и старший матрос Савельев, люди надёжные. Порядок будет обеспечен.

Вскоре приехал Семёныч на гружёной подводе. Были видны мешки и ящики с продуктами и спиртным. Водка и спирт питьевой сразу же были выставлены на стол. В голове Валентина выстраивалась вполне логичная схема взаимодействия его подчиненных с бригадой таёжников: судя по всему, связи давние, наработанные годами. Сюда доставлялось с любой оказией продовольствие, а именно: макароны, крупы, спиртное и техника, а отсюда можно вывезти дары моря и леса, то есть тайги.

«А хорошо они это удумали, засранцы. Но почему меня сразу не предупредили об этом визите», – лениво подумал Валентин, налегая на оленину и рыбу. После двух напряженных дней разгрузки было приятно ощутить покой в этом девственном природном уголке, в тишине тайги, у небольшого ручья и недалеко от моря. «И не зря они меня торопили после разгрузки, и не хотели, чтобы я пообщался с пэвэошником», – рассуждая так, Валентин быстро захмелел. До этого он пил водку всего несколько раз в жизни, и она ему не нравилась. Он предпочитал пить вина. А тут пришлось приложиться (за неимением лучшего) к тому, что было. И вся обстановка, и компания, и природа подействовали на Валентина расслабляюще. Он вышел на крыльцо, чтобы подышать свежим воздухом. За ним поспешил молодой бородатый таёжник Андрей.

– Товарищ лейтенант, не хорошо? Сейчас мы вас поправим. У нас всегда на все случаи жизни готовится хаш [37], даже мегахаш. Такого в других местах вы не найдёте.

Андрей подвел Валентина к бурлящему котлу, зачерпнул большой кружкой кипящий суп и подал гостю.

– Нужно чуток подождать. Пусть остынет малость.

Валентин выпил супа, спустился к ручью, походил вокруг загона с животными и вернулся к столу. Голова была светлой, сил – не меряно, настроение – отличное. Потом была баня и долгое застолье. Причём, за столом всегда сидело шесть человек: трое гостей и три таёжника. Таёжники уходили и приходили, меняя друг друга; кто занимался кухней, кто баней, кто отходил к ручью или спускался в погреб. Но стол всё время пополнялся, беседа лилась непрерывно и обо всём.

Валентина больше всего интересовало, как они выживают в отрыве от цивилизации. Выяснилось, что таёжники люди из разных мест, но знают друг друга давно. Что у большинства из них есть семьи, которые привыкли к их образу жизни. Что разъезжаются они по осени и один из них (по очереди и по согласию) остаётся на зимовку – приглядывать за хозяйством. Рация есть, связь с большой землей имеется, бензоагрегат тоже есть. Но используется он не часто: здесь всё делается «по дню» – рано ложатся спать и рано встают.

Потом в погреб пригласили и Валентина. Там он увидел много бочек с икрой, солёными рыбой и олениной. На полках стояли бидоны с облепиховым маслом, стеклянные ёмкости с разной жидкостью – то ли настойки женьшеня, то ли элеутерококка[38].

После двухсуточного отдыха гости засобирались домой. Валентин вспомнил о шторме и спросил Осипова:

– А что насчёт шторма скажешь, товарищ старший мичман? Каков прогноз погоды?

На что Осипов подсел на лавку поближе к Старшому и виновато сказал:

– Ты прости нас, Константинович! Мы тебя близко не знали и не могли предположить, как ты отреагируешь на это отклонение от маршрута. А теперь видим, что ты нормальный мужик и нашим таёжникам очень понравился.

– Что ж я зверь какой-то? Не понял бы ситуацию? Зачем был нужен этот маскарад со штормом? Да, и в моральном кодексе строителя коммунизма ещё никто не отменял такие ценности, как коллективизм и товарищеская взаимопомощь и гуманные отношения, и взаимное уважение между людьми: человек человеку друг, товарищ и брат.

– Теперь будем знать! Ещё раз прости.

На прощанье таёжники подарили Валентину трёхлитровую банку свежей красной икры. Мичманы загрузились олениной, рыбой, травами и настойками. Потом эти товары прямо с причала разойдутся между встречающими родственниками и партнерами по заготовкам. Валентин будет отсыпаться всю дорогу у себя в каюте и вспоминать прощание. Тогда, при вручении Семёнычем ему икры, бородатый Андрей смущенно напомнил о себе репликой:

– Товарищ лейтенант, я понял, что вам понравился наш хаш. Мы бы дали вам в дорогу, но нет смысла его брать – остынет быстро. А я вот на обертке рыбы написал вам рецепт его приготовления, – и таёжник протянул сверток с копченым лососем. – Будет время и желание – приготовить не сложно. Главное, был бы повод!

Валентину ещё долго о той рейдовой разгрузке напоминала медленно расходуемая красная икра в трёхлитровой банке. Причём, вспоминались не крики «майна», «вира» [39] и болтание в буксире от корабля к берегу и обратно, а помнилась заимка в таёжной тиши и добрые люди, живущие вдалеке от всех волнений современного мира.

Весёлая поездка

Когда-то Валентин, будучи лейтенантом, служил во Львове. Об этом периоде его жизни можно говорить часами. Близость Запада, отголоски старины, запутанная и противоречивая история края, смешение кровей, красок, стилей – всё это давало Валентину не только благодатную почву для творческой деятельности, но и предпосылки для приключенческих историй. В одну из таких историй он попал в качестве должностного лица, поэтому рассказ о ней будет носить, по всей видимости, строгий, лаконичный характер.

Командировали его как-то во главе небольшой команды бойцов на львовский автобусный завод – легендарный ЛАЗ – за цветным металлом. Бронза, латунь, алюминий тогда, да и сейчас, часто использовались и используются для изготовления армейских сувениров – макетов самолетов, танков, орудий и т. д. Потом эти сувениры пылятся в кабинетах больших начальников, вручаются как переходящие призы или украшают чьи-то коллекции. Но сувениры-поделки делались, делаются и будут делаться ещё долго. Как народное творчество – это дело неискоренимо.

Так вот. Команда под началом лейтенанта прибыла на завод и несколько дней ударно трудилась, выполняя подсобные работы. По окончании трудовой недели команда загрузила заработанный металл и отправилась обратно в часть. Солдаты разобрали по вещмешкам тяжелые предметы, а лейтенант, чтобы не показаться белоручкой, взялся нести длинную алюминиевую трубу. Так они вошли в городской полупустой троллейбус. Солдаты сели на свободные места, а лейтенант со своей трубой встал спокойно на задней площадке троллейбуса.

На очередной остановке троллейбуса в салон ввалился пожилой дядька, деревенский хохол, с мешками, оклунками [40], сетками и сумками, от которых сразу пахну́ло свежей зеленью, копченостями и осенним садом. Разместив своё барахло на задней площадке, он отдышался, вытер пот со лба и схватился за алюминиевую трубу, которую вертикально держал лейтенант. Когда троллейбус тронулся, дядька стал любоваться городским пейзажем, а лейтенант, почувствовав внезапно навалившуюся ответственность, стал более устойчивым и крепким. Он не стал разочаровывать сельского жителя несовершенством конструкции городского транспорта. Взялся человек за поручень, пусть наслаждается комфортом.

Троллейбус проехал несколько остановок. Труба немного покачивалась, потому что покачивало и дядьку. Половина салона с интересом наблюдала за происходящим, а другая половина начинала давиться от хохота. Лейтенанту также было трудно адекватно реагировать на ситуацию: и смех, и чувство долга переполняли его. Дядька-хохол молча ехал по своим делам, сосредоточенно созерцая городские пейзажи, а лейтенант изо всех сил удерживал его вместе с трубою.

Так продолжалось до перекрестка, перед которым водитель троллейбуса резко затормозил у светофора. Пассажиров качнуло, подало вперед. Кто-то стал возмущаться, поправлять сумки, одежду на себе, а дядька с алюминиевой трубкой пролетел вдоль прохода и упал у кабины водителя. У всех, наблюдавших его перемещения, началась истерика. Лейтенант, оставшись без трубы, дал волю чувствам и вытирал слезы от смеха. В свою очередь, обалдевший деревенский пассажир, интуитивно догадываясь, что он порушил государственное имущество, социалистическую собственность, с которой в стране в ту пору было очень строго, рванулся вновь с алюминиевой трубою через весь салон в конец троллейбуса. С криками: «Десь оно було? Десь оно було?» он бегал вокруг лейтенанта и тыкал концом трубы в пол, пытаясь найти ячейку для стойки. Лицо его было сосредоточено, глаза вылезали из орбит, а чуб – из-под шапки. Казалось, он вот-вот найдет то, что ищет и водрузит трубу на место.

К счастью, следующая остановка была для военных конечной. Лейтенант, молча взяв у, опешившего вконец, дядьки трубу, вышел с солдатами из троллейбуса. Они ещё долго смотрели вслед уходящему троллейбусу, где на задней площадке внимательно осматривал пол их случайный попутчик. А пассажиры, оставшиеся в салоне, хохотали ещё несколько остановок. Входящие люди почему-то этот смех относили на свой счет, глупо озирались по сторонам и были в чём-то похожими на незадачливого сельчанина.

Стоять, Орлик!

В молодости судьба уготовила Валентину участь стать офицером. И был он офицером молодым, энергичным, подающим большие надежды на стремительный взлет по служебной лестнице. Всё у него ладилось и всё получалось: работу свою любил, подчиненные его уважали, а вышестоящее начальство одобряюще оценивало его служебное рвение. Но так продолжалось недолго.

В силу организационных мероприятий Валька был переведен в другую часть, и жизнь его в корне переменилась. Гарнизон был закрытый, отстоящий от других населенных пунктов на десятки километров, а от центров мировой цивилизации – на сотни и даже тысячи. Но по боевому предназначению он мог легко повлиять на эти самые центры цивилизации. Это был арсенал спецбоеприпасов. Здесь всё было строго регламентировано, засекречено и продумано в плане многоуровневой охраны. В силу внедрения способов автоматизации в систему охраны, другой специфики службы объем служебной деятельности у Валентина был значительно меньше предыдущего. Подчиненных мало, большое начальство далеко. А если учесть то, что Валька был холостяком, здоровым и жизнелюбивым человеком, можно представить, как стала влиять на его образ жизни гарнизонная скука.

На первых порах его немного отвлекла компания таких же удалых холостяков. Но их жизнь и быт Вальке вскоре стали неинтересены. Неудержимое пьянство, ночи напролет за преферансом, внезапная стрельба по портретам маршалов в комнате офицерского общежития – всё это не могло понравиться утонченной Валькиной натуре.

Его натура начала искать поле применения своей энергии и своим интересам в иной сфере. Но и эта сфера была ограничена заигрыванием с официанткой Натальей и тайной влюбленностью в машинистку строевой части Людмилу. Гарнизонных дам было мало, все были замужем, и разрушать ячейку советского общества было опасно и по-товарищески аморально. Хотя какие-то варианты уже явно обозначали свои перспективы. Но развитие этих вариантов Валька откладывал на потом.

Он избрал третий путь, став заводилой различных развлекательных мероприятий, розыгрышей и хохм. Заработала художественная самодеятельность среди членов семей сослуживцев, проводились праздничные «Огоньки» и новогодние балы. Читались стихи и пелись песни. Его часто останавливали члены женсовета, чтобы спросить совета по какому-либо житейскому вопросу, или приходили в служебный кабинет с инициативами в области культуры и искусства. Валька был опьянен своими творческими успехами, но хотелось чего-то большего и оригинального. Его потянуло в полукриминальную режиссуру.

Случай представился довольно скоро. Командир части Филимонов, отличавшийся жестоким нравом и не понимавший шуток, – хотя сам был объектом многих анекдотов, – вдруг на утреннем разводе объявил свой рядовой день рождения праздничным днем части. Для личного состава, а тем более – молодых офицеров – это было очень неожиданно. Все стали гадать, к чему и отчего такие блага. Сошлись на том, что Филимонов, «старая военная косточка», этакий служака, державший железной рукой бразды правления в части многие годы, гонявший холостяков, как врагов народа, немного подустал.

Дело шло то ли к замене в другой гарнизон, то ли вообще к демобилизации. Поэтому командир расслабился и объявил: в связи с его днем рождения рабочий режим заканчивается в обед, а он считает себя свободным от выполнения служебных обязанностей сразу после развода. Вот если было бы сказано «до обеда»…

Обрадованные такому подарку, холостяки тотчас начали организовывать празднование дня рождения своего Бати. Чтобы это мероприятие не превратилось в рядовую пьянку, Валька взял руководство на себя. Был организован стол и чествование командира. Причём, застолье проходило в виде суда над Филимоновым. Выступали обвинители, выступали адвокаты. Стороны чокались стаканами и слушали комментарии состава суда. Валька в роли тамады и главного судьи умело вел заседание.

Когда дело подошло к обеду и некоторые стали забывать, по какому поводу здесь собрались, Валька предложил принимать решение. Суд большинством голосов решил, что Старик, Командир, Батя, – короче Филимонов, – в сущности, мужик неплохой и что мало дерет он отдельные «недисциплинированные фуражки в строю». А посему он достоин какого-нибудь подарка. Но, какого? Памятного!

Предложений поступило достаточно много. Спорили о генеральских лампасах, чучеле Филимонова, цветах супруге командира, бочке огурцов с продовольственного склада. Внезапно возникла тема Орлика. После паузы раздался оглушительный хохот, который все посчитали за единодушно принятое решение. Дело в том, что в тылу части были две лошади – Мальчик и Орлик. Если Мальчик, молодой жеребец, вносил существенный вклад в решение продовольственной проблемы в масштабе отдельно взятой части, – день и ночь трудился на подсобном дворе, – то с Орликом всё чаще случались неприятности.

Был он стар, еле передвигал ноги. Сдавать на бойню его никто не решался, так как он был символом истории гарнизона. Поэтому он только раз в сутки отвозил отходы из солдатской столовой к себе в подсобное хозяйство, тем самым зарабатывая на хлеб. Орлика все жалели, несмотря на то, что он давно потерял свою привлекательность. Ему бы на пенсию, как Филимонову, но у лошадей её, почему-то, нет.

После обеда Валька с тремя товарищами около столовой распрягли Орлика и, стараясь держаться как можно серьёзно, проследовали в жилую зону гарнизона. Проблемы начались с того момента, когда они вошли в подъезд командирского особняка. Филимонов жил на втором этаже большого старинного деревянного дома. Дом был просторный, но уже подгнивший, с узкими лестничными пролетами.

Орлику забинтовали копыта, чтобы он не скользил и не цокал по деревяшкам. Дружно три человека подталкивали Орлика сзади, а Валька бережно тянул его за узды вверх и постоянно разговаривал со старой лошадью. Около часа понадобилось бригаде, чтобы поставить Орлика на узкой площадке, где не развернуться, перед дверью квартиры командира. Позвонив в квартиру, все четверо без лишнего шума сбежали вниз и пошли докладывать судейскому присутствию, что подарок вручен адресату.

Филимонов, приняв к этому времени положенную ему норму спиртного и отдохнув, сидел в кресле и просматривал газеты. Жена была занята на кухне, готовила пироги и на звонок окликнула мужа.

Филимонов нехотя встал, прошел через прихожую и, рассуждая, кто бы мог его навестить ранее намеченного срока, открыл дверь. Командир сразу ничего не понял. Вся лестничная площадка была заполнена какой-то серо-коричневой массой. Масса сопела и чмокала губами. Напротив лица Филимонова располагались два огромных черных лошадиных глаза. Они слезились и странно подмигивали командиру. Филимонов, ничего не говоря, прошел к шкафу, достал фужер, налил водки и залпом выпил.

Потом он снова устроился в кресле и продолжил читку газет. На вопрос жены: «Кто приходил?» он лишь махнул рукой. Через полчаса звонок в дверь повторился. Командир снова открыл дверь и снова встретился взглядом со слезящимися глазами Орлика. Теперь Филимонов определенно его признал.

Но, всё ещё сомневаясь, растерянный Батя как-то неуверенно прошептал супруге:

– Там лошадь…

– Иди уж спать. С утра пьешь, всё никак не напьешься… Вот тебе уже и лошади чудятся, – заворчала жена, бегая от плиты к столу.

– Сходи, открой дверь! – решительно подсобрался Филимонов. После того, как жена открыла дверь и запричитала: «Бедный Орлик, бедный Орлик», – командир Филимонов мгновенно оценил ситуацию и принял решение. Был вызван караул и офицерам объявлен сбор.

Дарителей живого сувенира долго определять не пришлось. Все они явились к командиру с повинной и признались в искренности чувств. Командир лишь махнул рукой. Но самым суровым искуплением вины молодых авантюристов явилась эвакуация Орлика в конюшню. Если они поднимали лошадь на площадку около часа, то спускать им пришлось всю ночь.

Орлика нельзя было развернуть. Старый конь хотел спать, у него подкашивались ноги и в ночи всё время – то шепотом, то вполголоса – раздавалась команда: «Стоять, Орлик!» Так, придерживая скотину, передвигая каждую ногу по очереди, они спустили Орлика вниз. В конской слюне, шерсти и в лошадином навозе Валькина команда под утро устало возвращалась в общежитие. От хмеля, шуток и вчерашнего праздничного настроения ничего не осталось. Все пытались мучительно вспомнить, кому первому пришла в голову мысль об Орлике. Никто не хотел признаваться.

А в Валькиной службе после случая с Орликом карьера явно не заладилась.

От обороны – к нападению (защита Каро-Канн)

Однажды Валентина послали на курсы повышения квалификации или усовершенствования. Такова была система: все должны постоянно учиться. И в этом не было ничего плохого. Помимо теоретических знаний, получаемых на лекциях и семинарах, слушатели таких курсов имели возможность обмениваться личным опытом, который часто бывает бесценным. Кроме этого, сам факт отрыва от рутинной работы благотворно сказывался на морально-психологическом состоянии обучающихся. Точнее будет сказано – на их психологическом состоянии. С моралью не всегда выходило складно.

Валерка, сосед по номеру в общежитии, на три месяца стал ему напарником во всех делах уже в силу совместного проживания. Тут никуда не денешься. Занимать куда-то на двоих очередь, подстраховать товарища при проверке начальством, поделиться содержимым посылки, а самое главное, новостями – всё это было взаимовыгодно и предопределено с первого дня их знакомства. Помимо этого, выходя за ворота курсов, приятели часто оказывались рядом и проводили неплохо свободное время.

Валентин знал, что Валерка был летчиком, потом был списан по каким-то причинам и служил в технической части авиадивизии, где-то в Забайкалье. Вырвавшись в столицу, он составил для себя культурную программу с обязательным посещением музеев, театров, студий и иногда ресторанов. Валентину всё это было близко, знакомо и на правах бывалого он сопровождал Валерку в качестве гида, наставника и помощника.

Однажды, засидевшись в ресторане «Полет» (Валерку всегда тянуло к небу), они разговорились о любви, преданности и верности. Валентин ставил вопрос ребром: существуют ли вообще такие явления объективно в жизни человека или это плод наших фантазий? Валерка витиевато говорил, что у каждого всё происходит по-разному. Мол, всё индивидуально. Даже можно любить и не быть преданным и верным. «Как это? Как это?» – спрашивал Валентин, хотя прекрасно понимал, что в нашей жизни всякое бывает. Валерка горячился, обвинял оппонента в незнании жизни и для примера рассказал одну свою историю.

Начинал он служить в Забайкалье холостяком. Но, поняв, что неустроенность быта, наличие симпатичных друзей с дурной репутацией Валеру могли погубить, он вызвал свою невесту Татьяну. Была сыграна скромная офицерская свадьба, и они стали жить вдвоём, снимая часть дома в даурском поселке. Замполит Заблоцкий одобрил решение лейтенанта, сказав: «Вас могли бы сбить с истинного пути, и вы бы упали с телеги марксизма-ленинизма на крутом повороте истории, а так – всё чинно, благородно».

Падать с телеги, да ещё на крутом повороте истории, Валерке не хотелось, и он стал примерным семьянином. Татьяна устроилась работать в поселковой библиотеке. У него же были напряженные будни: тренировки, полеты, парково-хозяйственные дни и прочие атрибуты армейского распорядка. Единственным неудобством для него вдруг стала необходимость питаться в офицерской столовой.

Процесс питания летчиков находился под строгим контролем командования и врачей. Советские воздушные асы не могли быть «доходягами». Но, чтобы не обидеть молодую жену, а заодно и оценить её кулинарные способности, Валерка после обеда в столовой умудрялся прибегать домой, чтобы снять пробу с домашней кухни. А ещё немного отдохнуть после обеда.

С какого-то момента его приход домой на перерыв стал совпадать с появлением соседки Натальи. Симпатичная, пышущая здоровьем молодая женщина, она жила с родителями по соседству и вечерами часто бывала у них дома. С Татьяной они обсуждали мировые и поселковые новости, рукодельничали и помогали друг другу советами: Татьяна на правах столичной дамы, Наталья – как местный абориген. Валерку лишь слегка занимало их общение. Он был доволен тем, что у жены в этой глуши складывается более-менее содержательная жизнь. А «чем бы дитя ни тешилось» – его не касалось.

Валерка нравился Наталье. Он понял это по её взглядам, по тому, как часто она отпускала двусмысленные шуточки в присутствии жены. Её веселье передавалось им, и её шутки у всех вызывали смех. Оставшись вдвоем, супруги соглашались, что Наталья неплохая девка, что ей не хватает хорошего мужика и по-доброму жалели «пропадающую» невесту. Наталья же пропадать вовсе не собиралась. Она стала появляться рядом с Валеркой всё чаще в обеденный перерыв, когда до возвращения с работы Татьяны было полтора часа.

Игриво подбочившись и выставив оголенную ногу из легкого халатика, Наталья вставала в дверном проеме и наблюдала, как Валерка подогревает свой перекус. Она сообщала местные новости, рассказывала анекдоты, «чтобы Татьяна не слышала» и предлагала помощь по кухне. Валерка от помощи отказывался, выразительно посматривал на часы, а потом и вовсе бесцеремонно выпроваживал соседку из дома.

– Дай полчаса покемарить, – говорил он.

– Сколько можно спать? Всё не выспишься… – шутя, ворчала она, а в глазах её сверкали озорные огоньки.

Через несколько дней такого беспокойного общения в обеденный перерыв у Валерки созрел план овладеть соблазнительницей. Он намекнул Наталье, что завтра он на обед придет пораньше, чтобы было больше времени для отдыха. На самом деле он из предосторожности увеличил время до возвращения жены с работы, чтобы не быть застигнутым ею врасплох. План был негласно утвержден обоими и назавтра Валерка не успел прикрыть за собой дверь, как следом за ним на кухне появилась Наталья.

Они стремительно бросились навстречу друг другу в объятья. Он обнимал упругое горячее её тело, осыпая поцелуями шею, волосы, плечи и грудь. Потом подхватил на руки и перенес в спальню. Судорожно снимая с себя одежду, они не разговаривали, лишь было слышно их жаркое дыхание. Дурман, наваждение, безрассудство овладело Валеркой. Он утонул в её груди, запахах и объятьях.

В минуту острейшего наслажденья, помноженного на скорость и новизну ощущенья, его голову за волосы кто-то приподнял вверх. Осоловелым взглядом Валерка встретился с глазами жены Татьяны. Это она поторопилась пораньше с работы, чтобы накормить своего ненаглядного, и это она сейчас смотрит на него с ужасом, недоумением и отвращением, ещё не до конца понимая, как такое могло произойти в её надёжной благополучной жизни.

Валерка всем своим существом оставался с Натальей. Возникший было вопрос: «Откуда она взялась?», а потом и Татьянина пощечина не могли отвлечь его от того наслаждения, которое подходило к концу. С закрытыми глазами он рухнул на Натальину грудь.

Спустя минуту, они также спешно, как и раздевались, стали искать свои вещи и одеваться. Причём, каждый бормотал сам по себе разрозненные фразы, типа: «Влипли… что делать… как в глаза смотреть… доулыбались… допрыгались… почему она пришла… почему не закрыта дверь?» Подойдя к приоткрытой двери, Валерка увидел плачущую Татьяну. Она сидела на крыльце спиной к двери, плечи её подрагивали от рыданий. Острое чувство вины и стыда резануло душу Валерки. Ещё не зная, что будет дальше делать, он побежал назад в комнату схватил за руку Наталью, резко вывел за дверь и толкнул с крыльца. Та скатилась по ступенькам, перебежала двор и скрылась за воротами.

– Чтоб ноги твоей здесь больше не было!.. – крикнул ей вслед Валерка.

Валерка вернулся в прихожую, надел плащ, спустился с крыльца и встал напротив жены. Губы его дрожали, но он, вдруг собравшись, гневно произнес свою речь:

– Вы этого хотели! Вы этого добились!.. Идиот! Как я сразу не распознал вашего коварства… Они вздумали меня испытывать. Ну, что испытали? Теперь испытывайте других.

Татьяна от такого напора перестала плакать. Широко раскрытыми глазами она видела, как он повернулся и четким, почти строевым, шагом направился на улицу. Выходя со двора, он громко хлопнул калиткой.

Хлопнуть-то калиткой Валерка хлопнул, но так сильно и неосторожно, что ударил себе по руке. От боли едва не закричал, но сдержался. Из ссадины брызнула кровь. Не зная, куда идти в это время и что делать далее, он присел на лавочку. «Кровь – это хорошо, – подумал Валерка и начал выдавливать кровь на лавку. – Пусть посмотрят, что не им одним так больно».

За забором всхлипывания прекратились. Потом из калитки показалась Татьянина голова. Она увидела кровь.

– Что с тобой, Валера? Откуда кровь? – запричитала она.

– Отойди! Без тебя тошно. Ничего, скоро пройдет, – Валерка здоровой рукой уже зажимал рану.

Татьяна сбегала за йодом и, как не сопротивлялся муж или делал вид, что сопротивляется, обработала ему рану. Потом они долго ходили по поселку и просили прощенья друг у друга…

Когда Валерка закончил рассказ, Валька лишь с удивлением произнес:

– Ну, ты нахал!

– А что мне оставалось делать? Надо было как-то выходить из положения.

– Ну, а потом что? Не вспоминалось тебе всё это?

– Видишь ли, как интересно жизнь устроена! – глубокомысленно произнес Валерка. – Мы бы поубивали друг друга, если бы не умели прощать… Тогда, когда мы гуляли по поселку, я залез в чужой палисадник, нарвал огромный букет цветов и, преклонив колени, вручил их Татьяне. И любили мы друг друга в тот вечер ещё крепче. Она и сегодня помнит об этом букете, но не вспоминает, о том, что ему предшествовало.

Обмен мнениями

Учеба подходила к концу, впереди маячил отпуск. Накопилась усталость и надо было планировать поездки по родным местам, в горы, к морю, туда, где можно отвлечься от надоедливой суеты напряженной учебы. Москва изнемогала от жары: плавился асфальт, не хватало прохлады и денег. Впрочем, последних не хватало всегда. Нужно было всегда что-то планировать, изыскивать, мараковать.

Но отпуск – это отдых, который нужно ещё заслужить. Сдать сессию, отходить все положенные наряды, привести в порядок дела и мысли. Всё это укладывалось в рабочий недельный распорядок Валентина. Оставалось сдать один зачет, сдать секретную литературу и сходить в наряд по автопарку. За время учебы он ходил помощником дежурного по академии, дежурным по факультету, по различным номерным корпусам, а по автопарку как-то не приходилось. По отзывам бывалых товарищей, было в этом дежурстве что-то унизительное. Во-первых, расположение автопарка вдалеке от основной территории требовало определённого времени на то, чтобы туда самостоятельно добраться. Во-вторых, сама служба там представлялась рутинной, скучной. Что называется, «на отшибе». Ну, и, в-третьих, бытовые условия, как в любом наряде, к комфорту не располагали. В автопарке их не было вовсе.

Подготовка к наряду и развод караула и внутреннего наряда прошли штатно. Полдня Валёк отсыпался, готовил обмундирование, чистил сапоги и представлял, как в них по такой сильной жаре будет сам страдать и мучить состраданием москвичей и москвичек. На разводе старшим дежурным был проведен опрос знаний своих обязанностей заступающими в наряд, осмотр их внешнего вида, и после команды: «По караулам, шагом марш!» все дружно убыли на свои объекты. Убыл и Валентин, на метро – в портупее, сапогах, по жаре и с пистолетом. Хотя по значению слов, определяющих в данном случае картину этого перемещения, трудно определить последовательность их употребления.

Главное, он добрался до автопарка, где его с нетерпением ждал тот, кого предстояло менять. Уже в процессе приёма дежурства – при осмотре территории, уяснении особенностей несения службы (на что следует обращать особое внимание), ознакомлении с документацией, сличении слепков печатей на дверях хранилищ – Вальке стало тоскливо от всех этих подробностей, и он мысленно включил внутренний хронометр отчета своей службы. А служба состояла в том, чтобы после возвращения водителей в парк отправлять их в свои подразделения и утром принимать обратно. Организованно осуществлять выезд автомашин, согласно утверждённому наряду и путевым документам. Ну, и контролировать, чтобы ничего не пропало и ничего не сгорело. «Надо выстоять!» – было сказано самому себе, и Валентин, бодрый и подтянутый, включился в дежурство.

В помощниках у него было два дневальных, которые, по всей видимости, не вылезали из нарядов, жили здесь, совмещая службу в наряде с выполнением своих должностных обязанностей – техников, механиков. Словом, мастеровых людей – всё знающих, умеющих и подсказывающих ежедневно меняющимся дежурным, где, что и как должно быть. Казалось, такое подспорье позволяло немного расслабиться. Тем более наступала вечерняя прохлада, начальство убыло и телефоны молчали. Но Валентин уже убедился по предшествующей службе в войсках, что именно такие знающие помощники могут быть первым источником повышенной опасности. А потому им были уточнены вопросы смены дневальных, их места нахождения и время отдыха.

Вечерело. Валентин пошел прогуляться по автопарку, осматривая хранилища и рифмуя приходящие на ум строчки. Было уже не так жарко и не так всё печально. Всё-таки дежурство-то последнее. Ночь простоять и день продержаться! В кейсе – бутерброды, в дежурке – чай. Жаль, телефон связан только с коммутатором, а то можно было бы поговорить полночи с некоторыми товарищами. Осмотр территории завершен, на очереди ужин, доклад дежурному и отдых с двух до шести часов. Четыре часа – как положено в наряде.

Эту ночь в наряде он запомнил на всю жизнь. Было душно, кусали мухи, из окна в дежурку бил свет фонаря на столбе, который никак нельзя было выключить. Окно как-то занавесить тоже не получалось. И мысли дурацкие – о карточном долге, об Ирке с соседней улицы (ошибочный звонок по телефону и три месяца метаний между чувством и другим долгом), об отпуске, наконец, – не способствовали нормальному проведению узаконенного времени отдыха.

Не выспавшийся, злой, не нравящийся себе и людям, Валентин вышел во двор автопарка. Можно было ещё поспать, но спать было невозможно. Из-за хранилищ-боксов вставало солнце, предвещая жаркий день. Город в округе автопарка просыпался, и до этого захолустья доносились приглушенные звуки цивилизации. Вдруг Валентин услышал и другие звуки. Они исходили из соседнего с его дежуркой помещения. Он знал, что параллельно с войсковым нарядом в автопарке имелся пост военизированной охраны – ВОХРа. Знал, что их смены нарядов по времени не совпадали, что там были свои правила, свои начальники, свои зоны ответственности и порядка. И так как это не входило в круг его обязанностей, служба вохровцев его никак не интересовала. Но им самим внезапно кто-то заинтересовался.

Эта «кто-то» появилась в общем коридоре, куда выходили двери двух дежурных помещений и посередине которого висели на стене зеркало и часы. Перед зеркалом вертелась бодрая женщина неопределённого возраста, в свалявшемся парике, с ярко накрашенными губами. Она искала внимания, тем для разговоров – не важно, о чём – и была заряжена на позитив. С позитивом у Вальки как раз не выходило: бессонная ночь, мухи, долгий день до смены не располагали вообще к какому-то общению.

– Товарищ капитан, вы так внимательно на меня смотрите, что я смущаюсь, – неожиданно было сказано в его сторону. – Меня зовут Нина Николаевна.

– Боюсь вас обидеть, но я смотрел на территорию парка, – буркнул он.

– А вы ершистый парень, – она стала старательно поправлять парик и подкрашивать губы.

«Лишь бы этим утро и запомнилось», – подумал Валентин и кинул взгляд вдоль хранилищ.

– А как вы думаете, сколько мне лет, – неожиданно для Валентина продолжила разговор охранница.

– Знаете, с некоторых пор я перестал ориентироваться в женском возрасте, – не желая продолжать разговор, ответил Валентин. – Иногда примешь женщину за взрослую тетку, а выясняется, что она тебя намного моложе. А иногда бывает и наоборот.

– Не бойтесь, меня вы не обидите! Скажите честно, сколько, по-вашему, мне лет? – она кокетливо поправила искусственную прическу и покосилась на не очень разговорчивого капитана.

А капитан смотрел вдоль хранилищ, где ничего не менялось, и думал, как медленно течёт время и как долго ещё ждать своей смены. Он суетливо похлопал себя по карманам, что-то проворчал про своих дневальных и вышел на территорию парка.

Потом приехала дежурная машина с водителями и уборщиками территории. Началась суета с подписями путевых листов, заполнением журналов, ответами на телефонные звонки. Одним словом – служба. Или её видимость.

За стеной тоже закипела своя жизнь: запахло какой-то вкусной едой, кофе и постоянно шел телефонный разговор. Причём, явно неслужебного характера. Фразы о том, как кто-то спал, что ел и понравился ли кому-то завтрак – всё говорило о большом заботливом сердце новой коллеги по наряду Валентина. Не ясным было лишь то, кому уделялось столько внимания с утра и в таком количестве.

Когда из парка выехали все машины и были выданы ключи пришедшим на работу различным специалистам, Валентин перекусил привезенными с собой бутербродами, подобрел и вышел в общий коридор посмотреть на часы. Время неумолимо двигалось к желанной смене. Вспомнилось солдатское выражение, слышанное неоднократно в прошлом: «Дембель неизбежен как крах капитализма!» Вот-вот, всё имеет свой предел.

Но вдруг за его спиной раздался голос Нины Николаевны:

– Не стесняйтесь, товарищ капитан! – она продолжила «допрос военнопленного». – Вы не сказали, что вы думаете о моём возрасте.

– Да, я, в общем-то, и не стесняюсь. И не думаю ничего о вашем возрасте. На мой взгляд, вам лет пятьдесят четыре – пятьдесят шесть. Если вас интересует моё мнение.

– Вот всегда так! Мне почему-то дают именно столько лет, – радостно стала прихорашиваться перед зеркалом новая знакомая.

– Наверное, люди реально оценивают ваш возраст по внешнему виду, – сказал Валентин.

– Да, но мне семьдесят четыре года! – она так искренне выражала своё удивление, что Валентин в очередной раз подумал: ему не дано разобраться в их возрасте, логике мышления, во всём этом космосе под названием – женщина.

– А кого это вы так старательно опекаете с утра? Внука, внучку? – теперь уже Валентин лениво поинтересовался, чтобы как-то заполнить возникшую паузу.

– Ну, что вы? Это Володя, мой третий муж.

Тема браков и разводов была Валентину близка. Поэтому стало интересным продолжить разговор, и он бесцеремонно спросил:

– А где же предшествующие мужья-то? Куда подевались?

– С первым мы пожили мало, – скорбно поджала губы Нина Николаевна. – Началась война, он пошел воевать и больше я его не видела. Второй был жадный. И вот только с Володенькой я счастлива уже много лет. Он у меня бывший детский глазной врач, офтальмолог, высококлассный специалист. Ему сейчас 83 года, но он, как и я, не сидит дома и работает в киоске «Союзпечать», продает газеты. Работа интересная, с людьми, на виду. Но очень нервная, из-за денег. Особенно трудно было поначалу. Нужно было всё успевать запоминать, учитывать и подсчитывать. А сегодня у него выходной, он дома, и я руковожу им, чтобы он вовремя принимал лекарства, готовил завтрак. Вернее, разогревал – я ему всё сама заранее приготовила. Только разогрей!

Из всей услышанной информации Валентин обратил внимание на то, как невзначай, мимоходом, был упомянут второй муж. «Обо мне скажут – был лысый», – подумал он. И стало так обидно за незнакомого ему второго мужа этой недалёкой молодящейся женщины, что захотелось ей сказать что-то резкое или, по крайней мере, уточнить: неужели кроме жадности ничего не запомнилось во Втором? Но, видя её счастливый вид, Валентин спросил о другом.

– А в чём ваше счастье с третьим-то – с Володей? Где вы его находите? – он не сказал «в вашем возрасте», но смысл вопроса сводился именно к этому.

– Молодой человек, – голос её стал растерянным, даже каким-то заискивающим. – Товарищ капитан! Конечно, мы уже не молоды и здоровье наше, можно сказать, не очень крепкое. Но мы находим массу причин, чтобы радоваться жизни и радовать друг друга. Мы вместе смотрим телевизор, читаем газеты, обмениваемся мнениями. Нам интересно вместе пить чай и обсуждать новости. За день с нами происходит столько событий!

Валентина поразила простота и незатейливость рассуждений Нины Николаевны. Её мудрость и спокойствие, уверенность и открытость заставили его перестать о ней думать плохо из-за второго мужа. Просто что-то не сложилось…

И ещё на ум пришли неожиданные мысли, которые всегда беспокоят мужскую половину человечества: как жить, когда выходит лимит их возможностей и наступает половое бессилие. Оказывается, стреляться не обязательно! Жизнь может продолжаться в различных формах существования белковых тел, как говаривал Фридрих Энгельс. Можно просто пить чай и быть довольным жизнью. Выходило как-то упрощенно, буднично: без страданий, без пафоса, без надрыва.

Валентин вышел на солнцепёк и пошел по территории парка, не ощущая жары. Было легко шагать по плавившемуся асфальту, и в голове весело звенела мысль: «Сегодня, по приходу с наряда, нужно срочно обменяться мнением со своей подругой».

Солнце было в зените, и до развода караулов оставалось четыре часа.

Урок мужества

Жизнь шла своим чередом. Менялись города, друзья, работа. Росли дети, становясь похожими на молодого Валентина. Не копируя, не повторяя, но всё-таки становились такими, каким он был, кажется, совсем недавно. У детей появлялись свои дети, и Валентин в свою очередь повторял свой педагогический опыт. Но на более высоком уровне. На том уровне, когда ты более терпелив, добродушен и мудр. Когда недопустимы нудные нравоучения, грубость, рукоприкладство по отношению к своим наследникам. Им нужно передавать свои знания, свой положительный опыт. Чтобы предок остался в памяти светлым и лучезарным. Чтобы его помнили, им гордились и ставили в пример.

Под влиянием таких мыслей и идейных установок Валентин Константинович предложил учительнице своих внуков, Витьки и Сашки, провести урок мужества. Чтобы рассказать об истории своей Родины, её вооруженных силах, героических предках, их борьбе с иноземными захватчиками. Поэтому урок должен быть приурочен ко Дню защитника Отечества.

Учительница, несмотря на молодость, была уже достаточно опытна, энергична и строга. Сама она была воспитанницей этой школы. Знала всю её историю и хотела приумножить то, что было наработано в этих стенах.

Валентина сразу же удивили тишина и порядок в классе. А ещё – дети. Он ожидал увидеть и услышать шум, гам, толчею. Опасался глупых вопросов и вообще хулиганского поведения юных представителей подрастающего поколения. Ничего подобного он не наблюдал. Более того, поначалу он почувствовал свою ненужность и никчёмность, когда его просто усадили за последний стол в классе и начали, как обычно, урок.

– Положили руки на стол. Кто сегодня дежурный?.. Кто отсутствует?.. Взяли ручки. Запишем домашнее задание. Положили руки на стол!.. – слышались отрывистые фразы Юлии Викторовны, похожие на воинские команды.

Валентину показалось, что в армии, которой он отдал не один десяток лет, было попроще. Не так строго. Невольно вспомнились строки Высоцкого:

Я сидел, как в окопе на Курской дуге,

Там, где был капитан старшиною…

Но все опасения и тревоги Валентина Константиновича быстро улетучились, когда пришло время его выступления. Он рассказал об истории празднования Дня защитника Отечества.

Говорил о Димитриевской субботе – что была она установлена в память о погибших на Куликовом поле. О поминальных молебнах в честь воинов России, павших на всём протяжении её многострадальной истории. Что этот день, отмечавшийся в последнюю субботу октября, стал ещё называться родительской субботой. Что в 1903 году был издан царский указ о совершении в этот день в войсковых частях панихиды по воинам «за веру, царя и Отечество на поле брани живот свой положившим». Что звуки соборной молитвы не утихали в Димитриевскую субботу и во времена Первой мировой и Великой Отечественной войн.

С особым вдохновением Валентин продолжил рассказ о том, как поменялись в 1917 году в нашей стране государственный строй, идеология и установилась система новых ценностей, традиций и праздников. Что в Советском Союзе день 23 февраля праздновался как День Рабоче-крестьянской Красной армии и Рабоче-крестьянского Красного флота, День Советской армии и Военно-морского флота. Что в современной России день 23 февраля отмечается как День защитника Отечества. Что у нас в стране и во многих дружественных нам государствах он неофициально отмечается как день мужчин.

Потом Валентин Константинович сделал краткий обзор о том, что собой представляют современные российские вооруженные силы. Рассказал о видах ВС РФ [41] и родах войск. Об основных системах вооружения, имеющихся в армии, авиации и на флоте. Как взрослым собеседникам, детям было рассказано и о межконтинентальной баллистической ракете «Сатана», способной лететь по непредсказуемой траектории, и о самолетах и кораблях, строящихся по технологии «Стелс». Но самое главное – было сказано, что дело защиты своей Родины было делом их отцов и дедов, а в будущем будет и их делом.

Подводя итоги такого исторического экскурса, выступающий заметил, что День защитника Отечества имеет давнюю, славную, порой противоречивую – но нашу Историю. Знать её, уважать память предков, чтить их подвиги – долг всех граждан России.

В классе стояла гробовая тишина. Ни глупых, ни умных вопросов не последовало. Ребята сидели как зачарованные. И Валентин Константинович даже усомнился: а слушали ли его вообще в этом классе? Но после того как Юлия Викторовна встала из-за стола, поблагодарила гостя, и ребята дружно захлопали в ладоши, Валентин сообразил, что он был всё-таки всеми понят, что ребятам всё услышанное было интересным и урок мужества удался. Тем более что внук от имени класса тоже поблагодарил деда и вручил три гвоздики и коробку конфет.

На выходе из школы Валентин попытался отказаться от подарка и вернуть коробку конфет учительнице. Но та была приветливо строга и конфеты не взяла.

«Ладно, оставлю подарки дома у Витьки», – подумал Валентин и весело зашагал к дому родственников. Тем более, он заранее спланировал у них поменять военную форму на гражданский костюм и убыть на работу. День только начинался, и начинался торжественно и светло.

Так, в хорошем настроении, мысленно вспоминая встречу, только что завершившуюся в школе, и представляя дорогу по пробкам на работу, Валентин вошел в подъезд дома, где его должна ждать невестка. Ключей от квартиры у него не было и надо бы поскорее освободить родственницу от необходимого ожидания. Ей тоже нужно было уходить на работу.

Когда он поднялся на второй этаж и подошел к входной двери, ничего необычного ему не показалось. Только в прихожей он обратил внимание на некоторые перемены в квартире. Во-первых, в прихожей отсутствовала высокая стойка для бутылей с питьевой водой, которые периодически менялись. Во-вторых, кухонный стол выглядел несколько непривычно. В-третьих, заглянув в спальную комнату детей, Валентин не увидел двухъярусной кровати.

Подумалось, что давно не был в гостях и здесь произошли разные изменения. Подумалось, что «так незаметно мы теряем друг друга». Встречаться надо чаще.

«Лена!» – Валентин негромко позвал невестку. Никто не откликался.

«Не может быть, чтобы не дождалась и оставила квартиру открытой. А, впрочем, почему бы и нет? Не могла же она ждать его до бесконечности», – такие мысли роились в голове Валентина, когда из дальней комнаты появилась какая-то заспанная женщина в бордовом халате. Явно это была не Лена и не невестка.

Валентин стоял в расстёгнутом пальто с цветами и коробкой конфет в откинутой в сторону руке. Первый парень на деревне. Красавец! Почти гусар! Приоткрытые полы пальто демонстрировали его «иконостас» – комплект правительственных наград, которыми он недавно восхищал школьников. Сейчас он никого не восхищал. Он даже не мог вспомнить номер квартиры сына, чтобы более-менее правдоподобно поинтересоваться адресом своего пребывания.

Жалкие бормотания типа «а где Лена», «что вы здесь делаете», «чья это квартира» не могли восприниматься никем всерьёз. Тем более мужиком, который высунулся из той же дальней комнаты. Тот с удивлением уставился на утреннего гостя, соображая, кто и к кому в их квартиру мог прийти с коробкой конфет и с цветами так нежданно-негаданно.

Валентин же, наконец, справился с неловкостью и как настоящий гусар откланялся и покинул обескураженных хозяев, перейдя в соседний подъезд, до которого не дошел по рассеянности. Потом ему стало очень смешно. Он представил всю эту картину со стороны и предположил, что происходило в той квартире после его ухода.

Там должен был начинаться свой «урок мужества». Однако Валентин Константинович к нему уже никакого отношения не имел. Предстоял трудовой день, насыщенный своими проблемами и мероприятиями, но для их решения заряд бодрости был получен солидный.

Псовая охота

Внучке Валентина Константиновича задали по русской литературе необычное задание: написать за Александра Сергеевича Пушкина седьмую повесть Белкина. Во-первых, Дашка, как и все её одноклассники, была удивлена таким заданием. Потом удивился ему и Дед. Во-вторых, у Пушкина всей семьёй повестей Белкина насчитали только пять. И возник вопрос: почему не шестую повесть писать? Куда делась шестая? Ну, и, в-третьих, чтобы писать что-то за Пушкина, нужно иметь определённую смелость, подготовку и навыки, по крайней мере, в анализе и сравнении текстов. Ничего подобного в благородном семействе Валентина Константиновича не наблюдалось. Поэтому он сам вошел в роль классика, и вместе с внучкой Дашей засел за словари, литературу по истории нравов того периода и сочинили они седьмую повесть Белкина. Работа была прочитана всей семье и сдана учителю. Вот так выглядела эта повесть.

По словам неизвестного соседа покойного Ивана Петровича Белкина, у его ключницы, глупой и безграмотной старухи, хранилось множество рукописей барина. Часть из них была опубликована А. С. Пушкиным в виде повестей Белкина, а именно: «Выстрел», «Метель», «Гробовщик», «Станционный смотритель» и «Барышня-крестьянка». Но при более позднем обращении к бумагам, небрежно хранившимся у ключницы, была обнаружена ещё одна повесть, подписанная инициалами тверского помещика А. Т. Краткое содержание повести «Псовая охота» сводится к следующему:

В русской глубинке исстари была любима такая барская забава, как псовая охота. И занимались ею и богатые помещики, и баре средней руки. Самые дельные из них, нагрузив объемистые фуры скарбом, провиантом и собаками, прихватив имеющуюся в наличии челядь, степенно отправлялись в отъезжее поле месяца эдак на полтора-два. Иногда с заездом в соседние и более отдаленные губернии, всегда и везде пользуясь традиционным в этой среде радушным приемом.

В лесной массив или иное урочище расторопные помощники набрасывали стаю гончих. Та, подбадриваемая наставниками, натекала на след и с неистовой яростью, ревом, визгом, оглушительным завыванием выгоняла зверя на открытое место. А уж здесь, на укромных опушках, на вершинах оврагов его поджидали притаившиеся до поры верховые со сворами борзых. Вот он – зверь! Мгновение – и борзая, спущенная со сворки, устремляется в погоню. Не бежит – летит, не разбирая дороги и не видя ничего, кроме добычи. Тем временем охотник, лихо скачущий через канавы, плетни, буераки и кусты, всецело поглощен азартом этой травли. Попался заяц – хорошо, лисица-плутовка – ещё лучше, а уж если волк… Прямо с лошади валится подоспевший всадник в стаю борющихся и хрипящих зверей, тотчас выхватывает из ножен кинжал и принимает волка. Закалывает его коротким и верным ударом.

Высшей доблестью и шиком считалось умение сострунить волка – взять его живым, вставить ему в пасть рукоять арапника и связать ноги сыромятным ремнем. Неописуемый восторг и невероятное блаженство – взвалив на всхрапывающего коня серого разбойника с налитыми кровью злобными, вытаращенными глазами, проехать по деревенской улице, запруженной восхищенной ребятней и благодарными крестьянами (уж больно много вреда им наносят эти звери).

Разумеется, такая охота – с размахом, удалью и бесшабашностью – вполне соответствовала известным чертам русского характера. Её развитию способствовали и привольные, не стесняющие фантазию пространства, и повсеместное обилие зверя, и наличие состоятельного дворянского сословия. Расхожее мнение о псовой охоте как забаве лишь для богатеев не вполне соответствует истине. Конечно, «заказывали музыку» владельцы псовых охот, но участвовали в них, помимо состоятельных и знатных хозяев, а также их гостей, и простые мужики: ловчие, доезжачие, выжлятники, борзятники, стремянные, конюхи и прочий отнюдь не голубых кровей люд. Своеобразная красота травли одинаково волновала и богатых, и бедных.

Клички охотничьих собак – ещё одно доказательство любви тогдашнего русского хозяина к четвероногому другу. Каких только прозваний борзых и гончих не существовало: Крылат, Порхай, Стреляй, Лихотка, Награждай, Раскида, Ерза, Обрывай, Бушуй, Громило, Зажигай, Прыгуша, Вопишка – прямо-таки золотые россыпи национальной словесности. Собственно, и сам язык псовой охоты сравнить с чем-либо невозможно, настолько он своеобразен и богат меткими, острыми словечками, оборотами, терминами. Трудно сразу, не задумываясь, назвать ещё одну сферу деятельности русского человека, столь же щедро подарившую так много красивых и неповторимых слов.

То, что псовая охота – явление культурной жизни наших предков, подтверждает и история ещё одного моего соседа, тверского помещика Николая Киреевского. В 24 года он в чине ротмистра вышел в отставку с кавалергардской службы и посвятил всю оставшуюся жизнь охоте, а также устройству собственного имения с огромным парком, каскадами прудов, фонтанами, водопадами, мраморными статуями и множеством затейливых каменных и деревянных беседок.

Слава о его охотничьих подвигах и баснословном даже по русским меркам хлебосольстве гремела по всей России. Частенько визитеры неделями харчились в имении Николая Васильевича, не показываясь ему на глаза, и это нисколько не задевало радушного хозяина, лишь справлявшегося у распорядителя, исправно ли исполняются желания и капризы гостей. Тех же всегда было полным-полно, да ещё каких! Всех знаменитых перечислять не буду.

Поговаривали, что холостяк Киреевский испытывал неприязнь к прекрасному полу и что, дескать, женщинам доступ в имение был закрыт. Но всё было не совсем так. Желающих видеть его сад, его заведенья от двора Киреевского не отваживали. И женщинам дорога в его именья не была заказана. А вот с охотой всё было очень строго. На охоту их не приглашали. И причиной тому была давняя история, произошедшая лет десять назад в Шаблыкино.

Николай Васильевич, просвещенный эстет, художник и литератор, оставив военную службу, поселился в имении и зажил в своё удовольствие. Но человеком он был деятельным и любознательным и начал помещичью жизнь с грандиозного турне по всем центральным и степным губерниям России, побывал в гостях у самых знатных псовых охотников и осмотрел более пятидесяти крупных комплектных охот. Путешествовал, само собой, на лошадях, да еще и с прислугой, и с собаками. И вот во время посещения усадьбы своего соседа князя Куракина Николай Васильевич познакомился с его дочерью – Марией Анатольевной.

Юная Маша сразу понравилась Николаю Васильевичу своим живым характером, любознательностью и мальчишеским задором. Дело в том, что князь Анатолий Михайлович с самого начала семейной жизни мечтал о наследнике. И когда родилась Маша, а вскоре умерла её маман, отец приложил все усилия в деле воспитания дочки, чтобы она росла физически здоровым ребёнком, и чтобы никакие женские хвори в будущем ей были не страшны. Она умела стрелять из ружья, скакать на лошадях, плавать в пруду, играла с крестьянскими детьми в мальчишечьи игры. И отец только радовался её неугомонному нраву.

Николай Васильевич, ещё молодой человек, немного за тридцать, отставной офицер с тонкой душевной организацией, не мог не понравиться Маше. Они находили много общих тем для разговоров, музицировали вечерами, днём скакали по окрестным полям, стреляли перепелов и всё это совместное времяпрепровождение доставляло им обоюдную радость. Они с нетерпением ждали очередной встречи. Тем более, Анатолий Михайлович, видя, как всякий раз загоралась его Машуля и светилась радостью, благосклонно относился к визитам своего молодого соседа. Казалось бы, всё говорило о приближении сватовства и свадьбы. И в разговорах между Машей и Николаем Васильевичем всё чаще стали упоминаться осенние церковные праздники, к которым обычно приурочивают такие торжественные события.

Но осень, помимо свадеб, это ещё и пора псовой охоты. И как тут не отличиться заядлому охотнику, чтобы показать свою удаль и мастерство невесте? К началу сентября зверь набирает вес и нагуливает жиру. В этот период охотники собираются с псарней на зайца, лису и волка. Заодно могут пострелять и пернатых птиц, а то и копытных зверей. Но главный смысл состоял, прежде всего, в гоне волка. Николай Васильевич не мог не пригласить Марию Анатольевну на псовую охоту, будучи уверенным в её расположении к этому занятию. Ему доставляло удовольствие видеть её рядом. Тем более, Маша на псовую охоту отправлялась впервые в жизни.

В то осеннее утро они выехали в поле засветло и достигли вершины холма, когда солнце чуть окрасило верхушки деревьев ближнего леса. Оттуда должны были гнать зверя его расторопные люди – ловчие, доезжачие, выжлятники, борзятники. Всей их ватагой руководил конный псарь Елисей Ефимов. Вдали раздавались крики, визги и стуки гонщиков. Воздух был пропитан ожиданием приближающегося зверя. Вскоре от опушки леса почти одновременно отделились несколько черных и серых точек, в которых можно было угадать бегущих зайцев и крупного матерого волка. Маша нетерпеливо ёрзала в седле и жадно смотрела на Николая Васильевича, угадывая его намерения. Когда была дана команда псарям пустить по следу зверя собак, Мария Анатольевна первая кинулась вскачь за борзыми. Николай Васильевич чуть замешкался с уздой лошади и поскакал, уже догоняя невесту.

Волк был опытным зверем. Он понял, что в поле, на горе, его ждёт засада и рванулся вдоль леса к реке. Всё его существо было нацелено на свободу и жажду выжить. Когда Маша нагнала зверя и решила выстрелить в него, он в последний момент прыгнул за дерево, которое наезднице уже никак не удалось объехать. Увлекшись погоней и ружьём, она ударилась о толстую ветку дерева и упала с коня. Подскакавший на место Николай Васильевич бросился к своей маленькой охотнице, безмерно любимому им человеку, и обнаружил бездыханное тело. Всё случилось так стремительно быстро и так нелепо, что поверить в произошедшее было невозможно. Помня ещё со службы приёмы оказания помощи пострадавшим в таких случаях, он предпринял попытки остановить кровь, делать искусственное дыхание. Он отдал распоряжение срочно подогнать пролетку, переместить туда Машу и отправил гонца за доктором. Но все его усилия были тщетными. Маша умерла у него на руках.

Весь мир для него перестал существовать. Чувство вины за то, что пригласил любимую на охоту, что не удержал рядом, не предостерёг от малейшей опасности – всё это дополнялось переживаниями по поводу предстоящих объяснений с Анатолием Михайловичем. Как объяснить отцу, бережно растившему свою дочь, что он не менее его любил и любит её, и будет любить до скончания своего века? Но разве можно утешить словами сердце старика. Нет! Горе обоих было безмерным.

Жизнь для Николая Васильевича кончилась. Дальше всё в ней происходило как в тумане. И объяснения перед отцом, и прощание с Машей, и попытки наложить на себя руки, и беспробудное пьянство – всё пережил Николай Васильевич. Его удержала на этой земле лишь память о светлом человеке, который встретился на его пути один раз, доверился ему, промелькнул звёздочкой на небосклоне и исчез в бесконечности.

Спустя годы затворнической жизни, Николай Васильевич продолжил занятия, связанные с псовой охотой и обустройством имения. Всю свою любовь он отдавал собакам и мерам, предупреждающим любые трагические события. Собаки – суть, душа псовой охоты. А забота о безопасности участников охоты была замешана уже на дорогой ему крови. Псовую охоту можно обожать и воспевать, а можно не любить вовсе, но это не столь уж и важно. Главное, что она есть неотъемлемая, неповторимая, глубоко своеобразная часть нашей прежней, канувшей в вечность России.

К делам, связанным с псовой охотой, был причастен и ваш рассказчик. Где гостем, где организатором таких забав ему приходилось участвовать в псовой охоте. И если вам придется бывать в тверских далях, он будет рад вам показать все прелести такого вида охоты. А ещё он готов сопроводить вас в усадьбу Куракино, где у церковного храма находятся могилы князей и княжон Куракиных. У гранитного надгробия молодой княжны Марии Анатольевны стремительно рвутся вдаль – исполненные в мраморе – верховые лошади и свора борзых собак. И ещё здесь всегда лежат свежие цветы. Соседский барин часто посещает эти места. Ваш А. Т.

Таким образом, после совместного труда деда и внучки родился опус, который, по мнению слышавших рассказ, мог бы Пушкину понравиться. Но дело в том, что напряженные ритмы учительского труда почему-то не позволили классному руководителю прочитать это подражание классику или «нетленку». Или прочитав её, учительница усомнилась в способностях своей ученицы. В любом случае оценка до исполнителей этого творения доведена не была. Дашка отнеслась к такому подходу спокойно. Ведь это не она узнавала подробности столь давней забавы дворян. Она лишь писала текст.

А дед всерьёз стал изучать другие произведения Александра Сергеевича Пушкина в надежде при встрече с классиком обсудить некоторые подробности дворянского быта. Лишь бы эта встреча случилась как можно позднее.

Поцелуй знаменосца

На встрече ветеранов прославленного орденоносного военно-учебного заведения, за долгие годы существования менявшего и названия, и статус, – но всегда остававшегося на плаву, – встретились четыре человека из разных миров, выпусков, но близких по духу, который выковывался этим заведением – Военной академией. Здесь учились герои, генералы и просто хорошие 30-летние парни, готовые отдать свои жизни за Родину.

И вот те, кому не удалось отдать эту жизнь на поле боя, пришли на встречу, посвященную подготовке к очередному юбилею их альма-матер. Собрание должно было принять уставные документы ветеранской организации, избрать руководящие органы и определиться с программой празднования юбилея. Вроде бы всё было организовано правильно и всё логично, но Валентину Константиновичу становилось скучно и неинтересно. Вспомнилась реплика его учителя, которого он не находил среди участников. Тот прокомментировал когда-то сообщение, что на встречу с ним не придет один товарищ (участвует в Дне открытых дверей своего вуза): «Пора бы и закрывать, а он всё открывает». Так вот и сегодня официальная часть явно затягивалась, вызывая психологический дискомфорт.

И вообще, на встрече складывалась сложная атмосфера, участников обуревали противоречивые чувства и настроения. Во-первых, многих привело сюда желание найти кого-то из однокашников, сослуживцев. Одним словом, увидеть родное лицо. И с этими лицами возникали проблемы: одни не пришли, другие не угадывались. Во-вторых, в зале, в фойе, несмотря на видимое оживление, в воздухе витал дух если не ухода, то его предчувствия. Дух увядания, которое проглядывало в морщинах, лысинах и отяжелевших фигурах. Все ожидали увидеть себя молодыми, здоровыми и красивыми. А получалось, что встретились далеко не молодые, вовсе не здоровые и редко красивые ветераны. Ну, и в-третьих, официальная часть мероприятия для многих была не важна, а лишь вызывала раздражение.

Санька Кругляшок, с которым во время учебы Валентин был не особенно близок, но учился в одной группе, оказался единственным связывающим звеном с его прошлым. Всё-таки одно отделение в течение трех лет, одни заботы и тревоги. С ним можно много петь и пить. Рядом оказался выпуском постарше Геннадий, который был в парадной коробке знаменосцем на протяжении нескольких лет. Рослый, подтянутый, он своим внешним видом вызывал уважение представителей обоих полов и различных конфессий. Четвертым оказался невысокого роста выпускник, о котором было сказано, что он генерал. Генерал так генерал, кому какое дело! Главное, где приземлиться, чтобы подвести итоги встречи?

Когда определились с ближайшим кафе и без размышлений, единогласно, заказали по двести граммов водки, то все сомнения о продолжительности встречи были отметены бесповоротно. Сразу потекли воспоминания, связанные с годами обучения пусть не в одно время, но с одними и теми же проблемами. Даже не проблемами, а темами. А выпускников разных лет обучения связывали темы тактики с легендарным полковником Анцизом, темы Кубинки, академического буфета и, конечно же, преферанса.

Валентину вспомнилось, как их группу на последнем курсе принял доцент кафедры общевойсковой тактики полковник Анциз. Маленького роста, с высоко поднятой головой, он старался своим видом как бы дотянуть до стандарта. Но, бывший суворовец первого набора, бывший командир полка в Небит-Даге, он брал силой воли и железным характером.

Все слушатели занятия по тактике с полковником Анцизом воспринимали как школу мужества и героизма. Причём, замечания на допущенные ошибки преподавателем делались таким тоном, как будто объявлялся приговор военного трибунала. Вежливо, с чувством собственного достоинства и не признания такового у проштрафившегося потенциального полководца, делался подробный разбор решения (конечно же, заведомо неправильного) командира на бой.

После первой лекции он попросил секретчика (того, кто носил в своём чемодане секретные тетради и литературу для всей группы) представить рабочие тетради группы для анализа предыдущей работы обучающихся. По итогам проверки состоялся разбор всей жизни группы до нового преподавателя. Редко какая тетрадь обошлась без замечания, а об одобрении работы речь вообще не шла. Когда очередь дошла до тетради Валентина, он внутренне подсобрался, готовясь к худшему. Он никогда не отличался тягой к изучению этой строгой военной дисциплины, тем более что и графика у него была ниже среднего, и таблицы были вычерчены не все. Короче, разбор не сулил ничего хорошего. Разбор превзошел все ожидания.

– Кто такой майор Морозов? – полковник Анциз с пренебрежением взял в руки тетрадь Валентина.

– Я, товарищ полковник!

– Товарищ майор, скажите честно, вы будете учить тактику или наберитесь смелости заявить: «Ну, вас на фиг, товарищ полковник, с вашей тактикой!»

На самом деле было сказано более грубо и нелитературным языком. Ни до, ни после Валентин в стенах этого храма науки никогда не слышал мата, а тут услышал и был смят и сломлен. Сосед по столу Витюшка Мареев (тот ещё «отличник»!) натужно шептал из-под ладони: «Скажи, скажи ему. Ну его… с его тактикой». Но Валентин, подсобравшись, встал и четко доложил:

– Я буду учить тактику, товарищ полковник!

– Садитесь!

Спустя годы, при встрече с Борисом Ильичем, Валентину всегда вспоминался этот эпизод. Как вспоминались многие учения и командно-штабные игры, где ему приходилось творчески применять знания, полученные на занятиях полковника Анциза Бориса Ильича. Кстати, на выпускной вечер Валькина группа пригласила только этого педагога. В знак признания его авторитета и личного вклада в подготовку каждого из будущих полководцев.

А что Кубинка? Для присутствующих она была отдушиной в их более чем напряженных буднях. Нет, здесь также шли плановые занятия, причём, большей частью в поле. Здесь слушатели водили танки и БТРы, стреляли из различных образцов оружия. Здесь проводились командно-штабные учения (КШУ) и игры. Но всё это было на природе: зимой с лыжами, летом с плаваньем и футболом. А потом были свободные вечера с «Битвою за Кавказ» (в то время был популярен и доступен по карману и здоровью портвейн «Кавказ»), были игры в преферанс, шахматы, были шутки, смех, розыгрыши и другие атрибуты временной холостяцкой жизни. Валентин вспомнил, как во время футбольного матча между отделениями они со Славкой Кулагиным, старшиной курса, пили портвейн и занюхивали вино сосновыми шишками. С закусью в тот раз случился перебой. И шишки оказались самой доступной закуской, скорее – занюхалкой.

Ещё вспомнилось, как на субботу и воскресенье их отпускали к семьям, и они весёлой гурьбой заполняли электрички. Как-то к их веселой компании пытался пристать попрошайка, каких всегда хватает в пригородном транспорте. Денег ему, естественно, не было дано, но стакан портвейна налили. Когда захмелевший мужик расслабился, он начал делиться своими жизненными проблемами. От него они узнали, что нужно достроить дом и насобирать денег на машину сыну. Такие откровения пошатнули у офицеров веру в любовь к ближнему и в милосердие. Попрошайку, конечно, не сбросили с электрички, но отпустили без благословения и каждый из участвовавших в этом действе сделал вывод, что не следует принимать близко к сердцу дежурные фразы и штампы тех, кто не может уже полгода похоронить маму и сообщает об этом пассажирам пригородных электричек.

Тема буфета на переходе, у академической парикмахерской, возникла потому, что друзья сидели в кафе в сквере, за забором которого находился этот корпус с переходом. В буфете работала пышная тетка, которую звали Лена «Золотая». То ли потому, что слушатели уже тогда могли предполагать о её не безбедном существовании, то ли потому, что, взвешивая сосиски или иной продукт, она не глядела на весы, а ласково обращалась к покупателю: «Что тебе ещё, Золотой?»

С буфетом было связано много легенд. Одна из них доносила, что как-то сюда заглянул начальник академии, прославленный генерал армии, и попросил пива. Пива в продаже не оказалось.

– Почему нет пива, Леночка? – спросил начальник. – Я не часто захожу сюда и не знаю всех ваших трудностей.

– Так, вашим решением, Евдоким Егорович, генерал Викторов запретил продажу пива в стенах академии.

– Не помню я таких решений. А почему это он отдал такое распоряжение?

– Один раз он зашел сюда и увидел, что слушатели, сдвинув столы, отмечали чей-то день рождения.

– Так что тут крамольного? Им что, по грязным «гадюшникам» кружки обсасывать? Нет, нет, Леночка, пиво должно быть! Офицеры норму знают. Уж пусть здесь отдыхают, а не где-то…

А ещё на последней (и перед седьмым ноября, и в его жизни – он умер весной 1981 года) парадной тренировке после того, как слушатели хорошо прошли, и генерал Мальцев остался доволен, им был объявлен выходной для участников парада. Сопровождающие его служки засуетились, спеша донести, что у слушателей сейчас должны быть занятия по расписанию. На что начальник отрезал:

– У меня есть учебный отдел. Пусть думают!

Мудрый был генерал! Говорили, что он был дружен с самим Леонидом Ильичом Брежневым. Вместе воевали на Северном Кавказе и заканчивали войну, освобождая Европу.

Но бывало, что кто-то норму превышал накануне вечером, а наутро торопился к Золотой поправить здоровье. Присутствующие за столом знали одного преподавателя кафедры ПВО, который частенько ходил если не подшофе, то под воздействием вчерашнего застолья. Так вот, он однажды утром стремительно ворвался в буфет, обошел очередь и, извинившись перед всеми стоящими в очереди, попросил у «Золотой» пивка. Отступив на шаг от прилавка, он жадно глотал освежающий напиток. Из конца очереди к нему подошел моряк с кафедры культуры и искусства, капитан 1-го ранга. В полголоса, скривив рот, он, эстет, пытался объяснить «пэвэошнику», что некрасиво пить утром пиво на глазах у слушателей. На секунду оторвавшись от бутылки, страждущий полковник громко послал моряка не литературным языком в конец очереди, и тот под насмешливыми и смущенными взглядами присутствующих встал на указанное место.

Ветераны оживились, когда речь зашла о преферансе. Оказывается, никого из них не минула эта благородная или пагубная страсть. Выяснилось, что играли всегда: на занятиях (во время лекций использовался свободный класс, где могли собираться одна-две компании), на самоподготовке, в летних лагерях и после занятий. Играли на деньги от получки до получки. Так, что у каждого была возможность за месяц взлететь и опуститься. Правила были демократичными, не кабальными и каждый желающий играть мог определять свою линию поведения вполне самостоятельно. Проигрыши были небольшие. Хотя случались и залёты на полполучки. Среди друзей Вальки этим страдал Женька Зайцев. Грамотный, знающий все нюансы игры, с каллиграфическим почерком и взрывным характером, он часто не доносил деньги до дома. Друзья, шутя, интересовались, как он умудряется кормить своих «зайчат» (а их у него было трое). На что Женька бурно реагировал – не ваше, мол, дело – и требовал очередной раздачи колоды.

Так группа ветеранов вспоминала напряженные и одновременно веселые годы учебы. Поднимались тосты за учителей, за ушедших товарищей, за здоровье присутствовавших. Каждому встреча представлялась содержательной, и посещение торжественного мероприятия уже не казалось таким уж бесполезным.

К станции метро Валентин шел в паре с Геной, бывшим в парадной коробке знаменосцем. Одно время он занимал генеральскую должность, но политические метаморфозы, произошедшие в стране, перечеркнули все его жизненные планы. Гена пожаловался на сына с невесткой, что не находят с ним общего языка, не хотят его понять и всё требуют чего-то от него, не благодарят за уже полученное. От былой стати знаменосца осталось не много лоска, а после откровений он выглядел каким-то потерянным. Валентину захотелось обнять и пожалеть Геннадия, сказать что-то в утешение. Но знаменосец сам потянулся к Валентину, как к близкому родственнику, как к той соломинке, которая может его спасти, и жарко поцеловал в губы.

Не успев смутиться, они расстались. И всю дорогу Валентин потирал губы и думал о Геннадии-знаменосце, который уже не знаменосец и которому надо чем-то помочь, но чем помочь, он не знал.

Краново́й

Зимний Крым отпускал Вальку тяжело, с надрывом – с вконец подорванным здоровьем и неясными перспективами. Декабрьский отпуск заканчивался среди прохладной зелени, штормового моря и весёлой компании. Впереди маячили казахстанские просторы с их горно-пустынным рельефом местности. Впереди ждала служба с её суетой, караулами, проверками, совещаниями, заслушиваниями и непреходящим чувством вины за всё сделанное и не сделанное. О проведенном отпуске оставалась память. Здесь пилот Георгий из Тюмени неожиданно удивлял виртуозной игрой на фортепиано. Кадровик из Москвы так и сыпал шутками да прибаутками. Танцевальный зал подарил встречу с Ленкой, чужой женой из Севастополя, озорной и манящей.

Были поездки в Ялту к Чехову, в Алушту на шашлыки и в Севастополь на экскурсию. И там снова была Ленка, снова озорная и манящая. В Севастополе, на берегу бухты, стоял ресторан «Баркентина» в виде старинного корабля. Там в песне бежал на зелёный свет Валерий Леонтьев, и пили водку вьетнамские туристы. А, может быть, это были уже китайцы? Вальке они показались симпатичными. Он бежал на зелёный свет светофора под восхищенными взглядами вьетнамцев, потому что был влюблённый в Ленку. А она грациозно извивалась, кружилась в танце и подрагивала бёдрами.

В той толпе к тебе бежал я тоже.

Я хотел увидеть так твоё лицо,

Твоё лицо…

Но почему, почему, почему

Тот светофор зелёный…

Разгоряченные танцами, влюблённые в тот чудесный вечер, в пьяных вьетнамцев, в прохладный морской воздух, они были счастливы. Счастливы своей молодостью, бесшабашностью и нежеланием загадывать наперёд.

Почему сгорела через несколько лет та «Баркентина», Валентин так и не узнал. Просто позже об этом рассказал ему какой-то знакомый. А в тот вечер он отпустил Ленку к чужому мужу домой и остался один в незнакомом городе-герое.

В стране намечались проблемы с алкоголем, в незнакомом городе-герое, вечером, – вдвойне. Поиски ночлега и спиртного означали одно и то же. Другой ресторан – «Полет» или «Взлет» – свел Валентина с новыми друзьями и две его проблемы были решены автоматически. Чтобы заглушить тоску о чужой жене и чужом муже, Валентин был щедр с новыми друзьями, не очень ласково встречен женой одного из них и, проснувшись рано утром в незнакомом месте, впервые узнал, что в Севастополе большие проблемы с водоснабжением. Что проявлялось в строгой регламентации посещения квартирного санузла. И ещё – вода подавалась в определённые часы в ограниченных количествах и ею нужно было запасаться впрок. Эти проблемы были задолго до него и после него. Просто ему впервые пришлось с этим столкнуться.

Город-герой провожал Вальку ватагой новых друзей, которые искренне желали ему счастливой дороги. Не было только той, которая дала бы ему это ощущение счастья. Чужая жена с чужим мужем где-то пыталась по-новому выстроить чужое счастье.

Пилот Георгий в последний вечер в очередной раз учил всех, как надо делать коктейли, и виртуозно играл на фортепиано. Московский кадровик шутил о летчиках-асах и звёздочках на фюзеляжах самолетов. Здесь подразумевалось количество курортных романов, встреч, свиданий – и просто счёт всего приятно пережитого. Море тяжело вздыхало, как бы сопереживая с отъезжающим Валентином.

Впереди был долгий перелёт с остановкой на малой родине, где ещё были живы его близкие и родные люди. За несколько дней, отведенных для этой плановой остановки, он успел навестить почти всех родственников и друзей. Особой заслугой для себя он посчитал, что успел побывать в больнице и поддержать тяжелобольного дядьку. Любимый им дядька, похоже, умирал. Его было жалко. Но дядька жалел, почему-то, плачущего «племяша». Хмыкал и говорил: «Это не он. Это водка плачет». А двоюродный брат Вовка то и дело толкал его в бок, покрикивая: «Ну, ты, майор! Чего расслабился?»

Везде Валентина встречали радушно: вино лилось рекой, поцелуи и тосты перебивали друг друга. Так как у него не было постоянного места ночлега, он останавливался там, где заставала его полночь. Вроде бы никого он не успевал обременять своим присутствием. И в один из вечеров он оказался у своего одноклассника Лёхи. С Лёхой его связывали долгие годы учебы, совместное времяпрепровождение, юношеские мечтания, общность характеров и интересов. Мечталось, что через какое-то время встретятся три капитана (был ещё третий товарищ – Сашка): капитан ВВС, капитан ВМФ и пехотный капитан. Но так получилось, что по медицинским показаниям наши авиация и флот не досчитались бравых капитанов. И за троих пришлось отдуваться тридцать лет сухопутному капитану, а потом и полковнику – Вальке, то бишь Валентину Константиновичу. Сашка затерялся со второй женой в строительном бизнесе в Москве. Валентин колесил по просторам Вселенной, а Лёха освоил шоферское ремесло и трудился в сфере общественного транспорта.

В этот приезд Валентина вечернее застолье затянулось за полночь. И хотя Лёха ограничивал себя в спиртном – завтра планировалась поездка в другой город – от душеспасительных разговоров никто не ушел, и друзья смогли наговориться вдоволь. Под конец решили, что Лёха наутро возьмет с собой Вальку и в ходе своей поездки покажет ему новые достопримечательности, которые тот не мог видеть в юности. Лёха испытывал желание выступить в некотором роде гидом и первооткрывателем. Такая перспектива Вальку устраивала. Не устраивало состояние здоровья. Оно было основательно подорвано.

Наутро настроение у гостя не улучшилось, и когда Лёха тормошил его, помогал одеваться, подсаживал в микроавтобус, думать о каких-то достопримечательностях вовсе не хотелось. Предстояло ехать за сорок километров в небольшой город, забрать там бригаду строителей и везти их на какой-то источник. Там в будущем должен был открыться какой-то водно-лечебный термальный комплекс. Но этот комплекс ещё предстояло построить.

До небольшого городка доехали за полчаса. Валька ехал в полудреме, положив голову на руки, лежащие на спинке переднего сиденья. На остановке автобуса подобрали бригаду строителей, подождали немного бригадира и тронулись в путь к источникам. Там предстояло природное излияние термальных минеральных вод окультурить, упаковать в какие-то архитектурные формы, технические и бытовые строения. Ну, это будет потом. А пока…

Вваливаясь в салон микроавтобуса, бригадир оглядел всех, а Вальку ещё и толкнул в бок: «Краново́й?» Строители нерешительно пожали плечами. Нового крановщика в лицо никто не знал. А Валька, думая, что реплика, обращенная к нему, означает какую-то местную шутку, приветствие или связана с какими-то им известными событиями, старался пересилить тошноту и молча кивнул. Похмелье было тяжелое, отравление организма – запредельным. Столько было намешано, столько выпито! Вспомнился итальянец из анекдота, который записывал в дневник сведения о своём состоянии после пьянки с русскими: «Лучше б я умер вчера». На очередной вопрос бригадира он прошептал: «Да, краново́й я, краново́й…», в смысле – ему «кранты». И попытался немного поспать.

Приехав к источнику, строители весело вывалились из салона микроавтобуса, стали оглядывать местность, курить и обсуждать производственные темы. Лёха, видя страдания друга, дал команду:

– Раздевайся!

– Какой раздевайся? – жалобно заблеял Валентин. – Декабрь на дворе. Видишь, снег идет, и вообще я полежу у тебя в салоне, пока они тут разберутся.

– Во-первых, разбираться им придется долго, они приехали работать на весь день, – решительно заявил Леха. – А, во-вторых, когда ты видел у себя на родине холодную зиму? Посмотри – снежок, горячая вода, декабрь, экзотика! Потом будешь вспоминать, как о сказке! И, в-третьих, я в салоне включу отопление, и после ванны и прогулки по снежку тебе здесь будет комфортно.

Подчиняясь наставлениям Лёхи, Валька разделся до плавок и выбрался из машины. Был у него ещё и свой мотив: контраст температур, свежий воздух должны были вернуть его к жизни. Главное, запустить движок! Проходя мимо строителей, он мельком взглянул на них и шагнул в небольшой котлован, который наполнялся горячей водой из торчащей рядом трубы. Хотя он оглядел вновь обретённых товарищей мельком, до конца жизни запомнил взгляд и выражение лица бригадира. В них было всё: ярость, смятение, удивление и опустошение. Бригадир мог понять, что его новый коллега перебрал накануне, что ему плохо, но он вышел на работу. Но то, что он пошел купаться и работать не собирается – ему это было не понять. Пока Валька принимал ванны, периодически вылезая на снег, бригадир что-то кричал, бегал вокруг котлована, воздевая руки к небу. И лишь когда прицепился к Лёхе и тот втолковал ему, что ванны принимает гость и уроженец нашего солнечного края, а краново́й, по всей видимости, опоздал или вовсе не явился, бригадир понял, что план работы сорван, заезд оказался тренировочным.

Местные балкарцы отпоили Вальку айраном, прогулка по окрестностям после водных процедур дала положительный эффект. Взбодренный, он подходил к Лёхиной маршрутке, где все ждали только его. Для рабочих рабочий день закончился, так и не начавшись. Все ехали мрачные, и лишь Валька повеселел и пытался шутить, что это он организовал им лишний выходной день. На вопрос бригадира, почему он подтвердил, что он краново́й, Валька ответил, что раньше никогда не слышал такого слова и постарается его запомнить впредь.

Юность политрука

Куба – любовь моя

«Рассказы капитана Гусакова» – под таким названием должна была написана целая повесть. Слишком много сюжетов было услышано в одну ночь молодым человеком, только начинающим армейскую жизнь, от очень опытного и очень общительного капитана Гусакова. Но, то ли с годами позабылись многие детали услышанного, то ли свой личный опыт у уже не молодого человека накопился, от повести пришлось отказаться и осталось запечатлеть рассказы, связанные с Кубой. Дело в том, что курсант выпускного курса с капитаном Гусаковым нёс службу в наряде по училищу. Капитан был дежурным, а курсант – его помощником. Они были из разных подразделений, их не связывали отношения «начальник-подчиненный» и капитан видел перед собой уже своего коллегу, завтрашнего офицера. Именно поэтому между ними установились добрые, даже доверительные отношения, какие случаются иногда в дальней дороге среди попутчиков.

Капитану было около тридцати лет. Это был ладно сложенный, коренастый красивый молодой человек, который вдруг поделился своими воспоминаниями о службе холостяком на Кубе с молодым курсантом, только что прошедшим свою стажировку в должности заместителя командира роты. Рассказывал Гусаков увлекательно, припоминая мелкие детали, и сам погружался в мир прежних переживаний.

Помимо краткой характеристики политической обстановки на Кубе и вокруг неё, рассказчик привёл ряд бытовых сюжетов, связанных с жизнью советских воинов на далёком острове. Это потом станет известно, что в результате массовой скрытной передислокации войск к 27 октября 1962 года на Кубу были доставлены ракеты Р-12, готовые к нанесению ядерного удара по территории США. Общая численность группировки советских войск оценивалась американцами не более чем в 22 тысячи человек, в то время как на Кубу уже было перевезено до 50 тысяч человек личного состава. Группа советских войск на Кубе насчитывала: 2 дивизиона ракет средней дальности Р-12; 2 подразделения крылатых ракет; 4 мотострелковых полка; 2 танковых батальона; истребительный авиационный полк. А тогда всё было покрыто завесой тайны.

Лейтенант Гусаков прибыл на Кубу в самый разгар Карибского кризиса, летом 1962 года, и о том, что это был кризис, там никто тогда не говорил. Командиру инженерно-саперного взвода была поставлена задача: оборудовать боевую стартовую позицию для ракетного дивизиона. Гусаков днём и ночью занимался со своими подчинёнными рытьём котлованов, установкой маскировочных средств и другими инженерными работами. Под вечер старался вывезти свой личный состав на ближайший пляж. Советские военнослужащие были одеты в летнюю гражданскую одежду и среди кубинцев чувствовали себя комфортно. Тем более, горячие кубинцы и, особенно кубинки, с большой симпатией относились к своим новым друзьям.

Однажды Гусаков с разрешения командования полка вывез свой взвод на экскурсию в Гавану. Были осмотрены Старая площадь, Капитолий, Крепость Эль-Морро, Кафедральный собор, Большой театр Гаваны, бульвар Прадо и район Ведадо. По окончанию экскурсии лейтенант дал бойцам 40 минут времени, чтобы самостоятельно обойти Соборную площадь, сделать фото и купить сувениры. В назначенное время к военному автобусу никто не пришел. Гусаков впал в панику: сразу вспомнился закон о воинских преступлениях, слова «измена», «дезертирство», «происки ЦРУ» и т. д. Сверхсрочник, которого взял с собой для надёжности командир взвода, успокоил своего начальника:

– Не будем забывать, товарищ лейтенант, что Куба до недавнего времени была большим борделем, местом отдыха для богатых гринго. Пройдёмте со мной. Я думаю, мы своих хулиганов найдём быстро. Здесь недалеко.

И они, действительно, за углом ближайшего дома нашли публичный дом, в котором после бурной ночи было время сиесты, отдыха всего личного состава, т. е. девиц. И лишь одна жрица любви принимала назойливых посетителей. В гостиной лейтенант обнаружил весь свой взвод. Кто побывал уже на приёме, кто только собирался, кто-то считал свои песо, предвкушая свидание. Гусаков извинился перед администратором и по команде вывел бойцов из заведения. На прощанье он произнёс, что знал:

– Патрио о морте! [42]

Потом молодой лейтенант на собственном опыте убедился в доступности и открытости кубинских женщин. Их грациозные фигуры, цвет кожи, темперамент будут всегда сопровождать его по жизни. Но в памяти. Белозубые улыбки, разноцветные тела кубинок как бы присутствовали в комнате дежурного по училищу. Капитан Гусаков на несколько минут задумался о своём. Он улыбался.

Ещё ему запомнилась бедность простых людей и их весёлый нрав. Оказывая помощь в сборе сахарного тростника местным крестьянам, он был назначен старшим машины по перевозке урожая. Когда загруженный сверх меры грузовик с сахарным тростником перевернулся на повороте, из близлежащей деревни набежала ребятня и стала растаскивать его груз. Гусаков бегал вокруг машины и кричал «Компанейро! Компанейро!» [43], но его никто не слушал. И только когда он зло выругался и стал хвататься за пустую кобуру, мальчишки угомонились, а вскоре подоспела и помощь.

Кстати, к оружию кубинцы в то время были приучены почти все. И советские товарищи не раз ощущали на себе проявления революционной бдительности защитников острова Свободы. Однажды группа офицеров после посещения ночного ресторана возвращалась в часть на военном «газике» и не остановилась на команду патруля. (Периодические облавы, поиски диверсантов, проверки на дорогах были в то время не редкостью.) Патруль открыл огонь на поражение по машине и ранил офицера, сидевшего за рулём. Тот смог, истекая кровью, доехать до части, подрулить к медпункту и дойти до дежурного врача самостоятельно. После всех разборов происшествия и взаимных извинений, кубинские товарищи официально заявили:

– Мы знаем, что у каждого народа должны быть свои Зои Космодемьянские и Александры Матросовы. Но то, что мы наблюдаем в процессе нашего повседневного общения, нас не может не восхищать!

После выпуска из училища, будучи офицером, собеседник капитана Гусакова ещё не раз будет общаться с кубинскими товарищами: и в стенах академии, и во время краткой командировки в Эфиопию. Это там, в Аддис-Абебе, после ночи весёлого застолья с кубинским командиром полка он стал свидетелем чудесных превращений. Когда под утра пришла телефонограмма о том, что днём прибывает Фидель, командир полка начал бегать вокруг штаба и периодически принимать душ. Это так он избавлялся от алкоголя. На вопрос, почему он так делал, кубинец ответил:

– А ты думаешь, у Фиделя на поясе пистолет висит просто так?

И в этом вся Куба: решительная, открытая, бескомпромиссная!

«О фактах незаконного использования военной формы одежды»

В 1974-м или 1975 году вышел приказ министра обороны СССР о фактах незаконного использования военной формы одежды. Примерно такое название он носил. Довели его на совещаниях офицерского состава и о нём забыли. А зря!

Интересные примеры приводились в этом солидном нормативном правовом акте. Там говорилось о преступниках, которые, используя военную форму одежды, втираются в доверие к гражданам (по большей части – женского пола) и совершают противоправные действия. Но Кольцова больше всего удивил случай, приведенный во вступительной части приказа, когда школьник воспользовался формой своего друга, выпускника военного училища, прибыл в часть на соседней улице, был отдан приказом на должность зам начальника штаба по мобилизационной работе. Симпатичный рослый школьник исправно выполнял свои обязанности в течение месяца. Он добросовестно навёл порядок в учете приписного состава, обновил учетные карточки и карты на время «Д» или «М», и лишь начало нового учебного года помешало продолжить полюбившуюся ему службу в этой части.

Об этом приказе лейтенанту Кольцову напомнили, когда он заступил в свой последний наряд – патруль по гарнизону. Через три дня он убывал в штаб округа и оттуда – с предписанием в одну из групп войск, за границу. Комендант гарнизона подполковник Корниенко, проводивший инструктаж, сослался на приказ министра обороны и сказал, что у нас в гарнизоне есть один «сбитый» летчик, который любит ходить в морской форме. И вот если кому-то удастся его найти и обезвредить, то будет он поощрён «по всей строгости советских законов».

Инструктаж Кольцовым вскоре был забыт. Началось знакомство с патрульными: из какой части, сколько осталось служить, откуда родом и были ли раньше в патруле или только от него бегали. Патрульные оказались молодыми неопытными воинами и многие вопросы им приходилось разъяснять по ходу службы. Потом нужно было освоить маршрут: что интересного здесь можно посмотреть, куда зайти, откуда позвонить в комендатуру. Кроме капитан-лейтенанта Гурышева, о котором речь шла на разводе, никаких планов по поимке нарушителей не ставилось, количественные показатели не устанавливались. И патруль спокойно начал обходить район. Парк имени Фучека и в выходные дни был не особенно многолюдным, а в будний день здесь вообще людей было – единицы. Пройдясь несколько раз по аллеям парка, патруль вышел в оживлённую часть города, к Восточному базару.

Кольцов зашел в ресторан «Сусамыр» [44]. Зашел из любопытства, потому что там не был до этого, и потому что хотел убедиться в наличие телефона. Офицеры, кстати отдыхавшие в ресторане, как-то сразу подсобрались, увидев патруль, и, на всякий случай, повесили форменные галстуки. Кольцов был доволен произведенным эффектом, но он был сегодня добрым: последний наряд, своих не обижаем, на их месте мог оказаться и я. Такие мысли лениво мелькали в его голове, когда он выходил из ресторана к воротам Восточного базара.

Базар уже закрывался, и последние его посетители тянулись в разные стороны с покупками и приобретениями. На стоянке такси образовалась очередь из недавних продавцов и покупателей. Кольцова привлёк шум на остановке: потенциальные пассажиры заспорили по поводу того, кто дольше ждал и кому куда ехать. Если бы не этот шум, лейтенант прошел бы мимо со своими патрульными по маршруту и ничего бы не произошло. Но Кольцов в толпе обратил внимание на рослого мужчину в форме морского капитан-лейтенанта. На вид капитан был старше Кольцова раза в два. Лет 45–47. Форма на нём сидела вполне прилично. Никаких замечаний! Но, вспомнив об инструктаже коменданта, Кольцов подошел к моряку и представился:

– Я начальник патруля, прошу предъявить документы!

– Ты что себе позволяешь, лейтенант? Я старший по званию, и вы не имеете права требовать от меня чего-либо!

– Товарищ капитан-лейтенант, прошу предъявить документы! Иначе буду вынужден дать команду своим патрульным на применение силы.

Патрульные, не бывшие на инструктаже и не знавшие о приказе министра обороны, подумали, что у лейтенанта не всё в порядке с головой. В очереди пассажиров сразу нашлись защитники капитана. Таксист, ожидающий посадки пассажира, нервничал и торопил очередь. А садиться в машину должен как раз капитан. Капитан не стал испытывать терпение начальника патруля и подал удостоверение. Кольцов, раскрыв книжку, прочитал, что гр. Гурышев Юрий Иванович является преподавателем школы механиков речного флота. Лейтенант ещё удивился: какая школа и какой флот могут быть в центре Азии. Но главное удивление его было связано с тем, что он случайно задержал человека, который долгое время почему-то никому на глаза не попадался.

«Эх, жаль, что уезжаю за границу, – подумал Кольцов, – а то бы за бдительность представили меня к награде. Награде – не награде, но поощрить должны! Жаль, что я об этом не узнаю».

Так несерьёзно думал Кольцов, а в действительности сказал:

– Ваше удостоверение, товарищ Гурышев, я задерживаю и прошу вас подождать приезда дежурной машины.

Гурышев что-то ещё пытался требовать и возмущаться. Но лейтенант, положив его удостоверение в свой карман, сломил его волю к сопротивлению. Вместе они прошли в ресторан «Сусамыр», где Кольцов позвонил по телефону в комендатуру. Вместе они стали ждать дежурную машину и вместе с Гурышевым ехали в открытом кузове грузовика, тихо переговариваясь, как старые знакомые. Гурышев поплакался наглому начальнику патруля:

– Я знаю, это за мной Корниенко охотится. Нашёл преступника! Лучше бы за военными строителями смотрел!

– А чем вы его так заинтересовали? – прикинувшись ничего не знающим, спросил Кольцов.

– Да, понимаешь, служил я у летчиков в технической части. Служба не пошла, дослужился до капитана и в сорок два года был уволен как неперспективный офицер. А тут устроился по специальности в школу механиков речного флота. Сам не знал, что в нашем городе такая есть. Начал преподавать электротехнику. И мне стало нравиться это дело, и, самое главное, у ребятишек глаза загорелись. Интересно им стало разбираться в электросхемах. Тянулись все ко мне. Значит, нашел я своё дело! Ну, а раз нашел, то надо и внешне соответствовать их ожиданиям. Пошил я себе морскую форму. Вот и хожу так, а Корниенко это не нравится. Откуда он вообще обо мне узнал?

Так, мирно беседуя, они приехали в комендатуру. Дежурный по караулам не знал, что делать с трезвым, не нарушающим общественный порядок, моряком. Корниенко, которому о задержании доложили по телефону, кстати, тоже долго не мог сообразить, что делать с Гурышевым. Немного подумав, он распорядился снять с лжекапитан-лейтенанта погоны и заколку на галстук и отпустить на все четыре стороны. Тогда же по телефону комендант поблагодарил за бдительность лейтенанта Кольцова.

На этом в тот день служба для всех заканчивалась. Из комендатуры опять вместе выходили бывший начальник патруля и бывший авиатехник, но действующий преподаватель электротехники. Тепло распрощавшись, каждый из них отправился к своей мечте: Кольцов – открывать для себя новые страны, а Гурышев – воспитывать будущих речников.

Позже Кольцов интересовался, как нужно поступать по закону в таких случаях. Он узнал, что действующей редакцией КоАП [45] запрещается незаконное ношение форменной одежды «со знаками различия, с символикой государственных военизированных организаций, правоохранительных или контролирующих органов». За такое нарушение предусматривается денежный штраф с изъятием формы. Однако такой вид наказания никак не останавливает нарушителей. А санкции для продавцов подобных изделий на настоящий момент законодательством не предусматриваются. Однако законодатель планирует ужесточить меры по недопущению незаконного использования военной формы одежды.

Борьба за выживание или Ещё раз о комендатуре

Капитан Кебич, будучи замполитом полка, стал свидетелем дикого, по его мнению, случая. Комендант львовского гарнизона полковник Ярёменко прибыл в полк и устроил разнос командиру полка за состояние воинской дисциплины. Причём, разнос этот проходил в присутствии подчиненных и с применением нелитературной лексики. То, что полк был проблемный по этому показателю, знали все в округе. Само расположение части в областном городе несло в себе плюсы и минусы. Минусы проявлялись в совершении ДТП на улицах города, самовольных отлучках личного состава, конфликтах военнослужащих с местным населением и других отклонениях от установленного порядка. Такие нарушения воинской дисциплины в любом гарнизоне являются типичными и на них всегда болезненно реагируют и командование, и жители с руководством населённых пунктов.

Но Кебича возмутил этот публичный разнос коменданта, который не являлся прямым начальником командиру полка. Да, он был старше по званию и по возрасту, да, он имел в городе непререкаемый авторитет и о его методах работы с рейдами и облавами ходили легенды. И командир полка был не робкого десятка, а тут что-то растерялся: то ли факты были неопровержимы, то ли не стал прилюдно пререкаться с комендантом из деликатности. Но выглядело всё очень неприглядно. И вот эта ситуация возмутила Кебича. Он подошел к полковнику вплотную и четко повышенным голосом сказал:

– Вы что себе позволяете, товарищ полковник? Вы почему на территории полка позволяете грубость и оскорбления должностных лиц? Мы здесь живём ещё по советским законам, и не позволяем каким-то гастролёрам нарушать нормы взаимоотношений между военнослужащими!

– Кто такой борзый? – опешивший Ярёменко обратился к командиру.

– Заместитель командира полка по политчасти капитан Кебич, – доложил командир.

– Борзыми бывают собаки, товарищ полковник! А за такое поведение можно поплатиться и партбилетом. – Не унимался Кебич.

Бормоча под нос что-то вроде «распустились тут всякие», «молодые, наглые», Ярёменко направился к машине и убыл из части.

– Зря ты так, Васильевич, с ним! Сожрёт нас комендант, – пытался успокоить своего заместителя командир.

– Не сожрёт, подавится! Таких хамов надо ставить на место.

Сказано было и забыто до очередного вторника. По вторникам и пятницам в полку в утренние часы шли политические занятия. Со следующей недели в эти дни и часы комендатура гарнизона обкладывала территорию полка патрулями и арестовывала всех попадавшихся бойцов, которые в силу разных причин оказывались не на занятиях. Потом в виде справки или обзора документ ложился на стол старшему политработнику гарнизона – в данном случае им был заместитель начальника политуправления округа – и проводились разборы такой ситуации. Выходило так, что в полку, где заместителем по политчасти является капитан Кебич, наблюдается большой отрыв личного состава от политических занятий. Что пагубно сказывается на состоянии воинской дисциплины в части и гарнизоне и ведёт к снижению боевой готовности войск.

Некоторые начальники и офицеры политуправления знали о том, что произошло в полку, но конфликт никак не разрешался. Капитан Кебич решил взять инициативу на себя. Он собрал в одной из ленинских комнат всех, кто был арестован в последнее время и находился на гарнизонной гауптвахте. В ходе откровенных бесед удалось выяснить, что вместо плановых занятий по строевой подготовке на гауптвахте, призванных воспитывать и дисциплинировать всех задержанных и арестованных, они использовались на работах на различных предприятиях Львова, в организациях торговли и на чьих-то дачах. Собрав объяснительные записки со всех опрошенных, капитан Кебич прибыл к коменданту гарнизона полковнику Ярёменко.

Комендант принял капитана радушно-снисходительно. Он знал, что карательные меры возымеют свой результат, и командование полка, и в первую очередь, замполит полка придёт упрашивать его и извиняться. Час возмездия настал. Ярёменко приготовился слушать покаянную речь. Вместо этого «оборзевший» капитан небрежно бросил на стол кипу бумаг и уселся в кресло коменданта.

– Где продолжим разговор, товарищ полковник? В кабинете члена военного совета округа или у прокурора гарнизона? – С недоброй улыбкой спросил Кебич. Он вспомнил фразу друга о людях, которые потеют при словах о деньгах или при виде денег. Сейчас он наблюдал, как Ярёменко бегло перечитывал бумаги, покрываясь то испариной, то краснотой, то бледнотой. Не пот, а ручьи пота потекли с лица коменданта. – Здесь копии, и не все материалы. Вопросы есть?

– Никак нет, товарищ капитан!

– Ну, вот и чудненько. Надеюсь, мы будем делать вместе общее дело, и с уважением относиться друг к другу. И ещё – следите за чистотой русского языка, товарищ полковник! А я уж за вами послежу непременно!

Кебич убыл в полк, и проблем с комендатурой больше не возникало.

«Об участившихся случаях рукоприкладства» или Бедный Дворник

Все знают, что в войсках часто доводились до личного состава, да, наверное, и сейчас доводятся приказы министра обороны, командующих войсками военных округов о состоянии воинской дисциплины. И всегда там отражаются вопросы, связанные с предотвращением насилия в армейской среде. Одно дело, когда неуставные взаимоотношения поражают равных в своем социальном статусе людей. Что само по себе является большой социальной проблемой. Но другое дело, если этот недуг распространён среди офицерского состава. Вот и фиксируют казённые документы «участившиеся случаи рукоприкладства» и то, что «поддержание управляемости подразделений на кулаках» ещё не изжито, что младшие офицеры пока, увы, часто подают негативный пример подчиненным.

Как сделать из них отцов солдатам – всегда был трудноразрешимый вопрос. Сами же нарушители объясняли свои действия тем, что порядок в подразделениях невозможно поддерживать в рамках уставных полномочий. В современной российской армии у командира взвода, роты их почти нет. В Советской армии командир обладал большими полномочиями. И всё равно допускались случаи рукоприкладства по отношению к подчинённым. Причинами насилия в войсках были отсутствие твердых навыков работы с подчиненными, которые обусловлены недостатком профессиональной подготовки курсантов в военных училищах, а также слабая морально-психологическая подготовка командиров, не умеющих повлиять на подчиненных силой авторитета и личным примером.

«Не в оправдание, а в поучение» здесь будет рассказано о трудностях становления двух молодых офицеров, которые прошли путь от «душелюбов» и «людоведов» (как учили в военных училищах) до зрелых воспитателей. Но для этого нужно было приобрести опыт службы во внутренних округах и встретиться в Венгрии, в Южной группе войск.

Старший лейтенант Карлов Николай Иванович заступил как-то дежурным по караулам в небольшом гарнизоне на Украине. Среди ночи патруль доставил на гарнизонную гауптвахту пьяного военного строителя Миколу Конончука. Конончук шумел, выражался нецензурными словами, стучал в дверь камеры задержанных, пытался выйти на волю. Дежурный по караулам вошел в камеру, чтобы призвать задержанного строителя к порядку. Но Микола Конончук никак не реагировал на слова офицера и, более того, двинулся в его сторону, явно намереваясь нанести побои. Карлов, отступая к двери, достал из кобуры оружие и, коротко размахнувшись, ударил в лоб Конончука рукояткой пистолета. Брызнула кровь, дежурный распорядился перевязать строителя и уложить на топчан. Ночью Николай Иванович несколько раз подходил к двери камеры и интересовался самочувствием пострадавшего. Утром, перед сменой с дежурства старший лейтенант вошел в камеру. Конончук сидел на топчане, понурив голову.

– Как самочувствие, Микола? – по-доброму спросил Карлов.

– Голова сыльно болыть. Ну, вы ж менэ и звызданулы, товарищу старшему лейтенанту! – жалобно произнес Микола.

– Это у тебя от пьянки голова болит! Меньше будешь пить и на дежурного с кулаками бросаться. Фельдшер тебя осмотрел. Ничего страшного. До дембеля заживёт!

После этого Карлов больше не испытывал никаких трудностей со строительными материалами, которые добывались в основном «хапспособом» [46]. Он подходил к дырке в заборе войсковой части строителей и просил, чтобы ему позвали рядового военного строителя Конончука.

– Микола! У нас проверка намечается. Нужна срочно краска: побелить стены и «сапожок» черным навести.

– Зробымо! – охотно откликался Конончук. – Ну, вы ж тогда менэ ох как звызданули, товарищу старшему лейтенанту.

– Да, ладно, Микола! Я давно забыл, а ты всё помнишь.

– Це я долго буду помнить, товарищу старшему лейтенанту!

Так через насилие установились относительно нормальные отношения людей, накануне оказавшихся в конфликтной ситуации, где любой из них, а то и оба, могли оказаться за решеткой.

Замполит роты, которой командовал Карлов уже в Венгрии, прибыл из внутреннего округа, имея тоже за плечами то ли отрицательный, то ли положительный опыт, но опыт общения с недисциплинированными бойцами у него был. На прежнем месте службы лейтенанта Кольцова воспитывал начальник штаба майор Мазюта. Он мог прибыть на подъём личного состава, обойти казармы и сделать выговор молодому лейтенанту, дежурному по части:

– Почему батальон не поднят, товарищ лейтенант?

– Батальон поднят, товарищ майор! Выполняя обязанности дежурного по части, я контролировал выполнение распорядка дня. Мною был проведен осмотр во всех подразделениях, как личный состав поднимается с постелей и выходит на физзарядку.

– Почему я слышу скрип кроватей, когда я захожу в помещение после вас? Значит, отдельные недисциплинированные военнослужащие не выполнили требования распорядка дня и снова легли досыпать. Следовательно, вы не справились со своими обязанностями и не обеспечили порядок в части! Вы офицер или тряпка?

Такой разговор случился дважды. На третье дежурство лейтенант подобрал струганную чинаровую палочку (впоследствии молодая жена сама подавала ему этот инструмент или напоминала о нём, чтобы он не забыл её брать, и чтобы его не ругал Мазюта), чтобы быстрее приводить в чувство любителей поспать. И он уже находил удовольствие в этом, и запрещал солдатам, кидавшимся спасать спящих друзей, будить нерадивых сослуживцев. Он не очень сильно бил по накрытым одеялами телам, но всегда это выходило неожиданно и, естественно, не очень приятно.

Однажды он перетянул палкой старшего сержанта Бакирланова, «деда», уже готовящегося к демобилизации. Был он из интеллигентной казахской семьи; грамотный, с явными проявлениями национализма. Всегда задавал провокационные вопросы, чтобы понаблюдать за реакцией лейтенанта. А тут получил почти публичное оскорбление. Бакирланов вскочил, стал говорить, что офицер нарушил закон и за это будет отвечать.

– А вы ничего не нарушили, товарищ старший сержант? Марш на физзарядку! – скомандовал Кольцов и направился в штаб, в комнату дежурного по части. Бакирланов быстро собрался и вышел из казармы. Он не знал, что нужно делать конкретно и был в растерянности.

– Товарищ лейтенант, вы не хотите извиниться передо мной публично?

– Не понял, за что? За то, что вы не выполнили распорядок дня и заставили меня применить силу? В соответствие с уставом я могу применить и оружие для восстановления порядка. Читайте устав, товарищ старший сержант! У меня время отдыха с девяти до тринадцати часов. Командир части на месте, можешь жаловаться, – было сказано сержанту, который походил около штаба некоторое время, а потом убыл в роту.

Но Кольцов сделал для себя вывод, что палка, хотя на греческом и звучит как стимул, и является эффективным средством, но всё-таки опасным средством воспитательного воздействия на подчиненных.

И вот, встретившись в Венгрии, два офицера продолжили оттачивать своё педагогическое мастерство. И случилось это, когда Карлов и Кольцов одновременно сошлись на тщедушном худеньком белорусском пареньке – рядовом Дворнике. Два раза пострадал от них Коля Дворник из-за своего легкомыслия и разгильдяйства.

В первый раз Дворник заснул на посту в автопарке, на заднем сиденье школьного автобуса. Замполит роты, будучи дежурным по части, вместе с начальником караула старшиной Додеевым с полчаса искали пропавшего часового. Сотни мыслей проносились в их головах в свете содержания телефонограммы командующего Группой войск о повышении бдительности в связи с 20-летием контрреволюции 1956 года [47]. А Дворник спокойно спал в автобусе. Кольцов сначала забрал автомат у спящего часового, потом разбудил его, вытолкал из автобуса и в сердцах отхлестал перчатками по лицу. Дворник был снят с наряда, отправлен в роту, а Кольцов всю ночь переживал: как бы тот не повесился. И поручил наряду следить ночью за провинившимся. Но тот дрых, как ни в чём не бывало.

Во второй раз Дворник, будучи посыльным к офицерам роты, не оповестил холостяков. Он сказал дежурному по офицерскому общежитию об объявленной тревоге, но не убедился в том, что офицеры оповещены, и побежал дальше оповещать других офицеров. Командир роты с замполитом уже проверили все действия личного состава по тревоге. Уже сержанты стали докладывать о сданном оружии в оружейную комнату, а командиров взводов-холостяков не было в подразделении.

Когда командир роты уточнил, кто был посыльным к офицерам, Дворник был вызван в канцелярию роты. Со слов Дворника Карлов понял, что один разгильдяй перепоручил такому же разгильдяю дело оповещения и успокоился. Возмущенный командир роты схватил табуретку и запустил её в Дворника. Тот успел увернуться, но край табуретки задел его плечо.

– Марш в общежитие! Чтобы через пять минут офицеры были в роте! – в сердцах прокричал Карлов.

– Николай Иванович! Ты тут допустил перебор, – сказал замполит, когда Дворник убыл за офицерами. – Да, Дворник разгильдяй, но бить табуреткой – это уже слишком. Не наш метод. Он же не преступник!

– Он хуже преступника! Он не исполнил своих обязанностей. Из-за него рота убыла бы без трёх офицеров и не выполнила бы поставленной задачи.

– Всё равно, когда прибудет посыльный перед ним нужно будет извиниться!

– Что? Мне извиняться за то, что посыльный не выполнил свой долг? Да не быть такому никогда!

В канцелярии наступила тишина. Командир выхаживал по помещению с сигаретой во рту. Замполит курил молча, сидя за столом, и вспоминал своё прошлое дежурство. «Везёт же этому Дворнику: то замполит по щекам отхлещет, то командир табуреткой ударит. Впору и в петлю лезть», – так рассуждал Кольцов, когда в канцелярию стали прибывать офицеры.

Командир роты строго указал прибывшим молодым офицерам на неподготовленность ими посыльных, если своих командиров они не оповещают. И потребовал устранить все недостатки в вопросах боевой готовности. В первую очередь – в вопросах оповещения. После этого командир вызвал в канцелярию Дворника.

– Рядовой Дворник! Я тут немного погорячился и чуть тебя не зашиб…

– Да ничего, товарищ капитан! Я понимаю, что сам виноват…

– А раз понимаешь… – повисла пауза. – В следующий раз – прибью точно!

Замполит роты старший лейтенант Кольцов сидел внутренне успокоенный: все участники происшествия сделали правильные выводы. Никто не повторит сегодняшних ошибок. Главное, Кольцов никогда больше не позволит самому себе и другим офицерам никаких отклонений в общении с подчиненными, никакой грубости с ними. А Коля Дворник навсегда поймет, что к выполнению своих обязанностей нужно относиться более ответственно, а приказы командиров нужно выполнять точно, беспрекословно и в срок.

АК и политзанятия

Лучи утреннего солнца ворвались в небольшую захламлённую комнату с портретом Алена Делона на стене. Лейтенант Серега Зыков открыл глаза, осмотрелся. Он с трудом стал вспоминать, как оказался в общаге на краю города. Вчера с друзьями около девяти вечера он завалился в «Дальний Восток», ресторан на центральной улице города Хабаровска. Там состоялся традиционный холостяцкий вечер отдыха. Отдыха от тяжелых армейских будней. Прекрасное настроение, тосты, шутки, оркестр, выбор спутницы на ночь… Всё походило на праздник, или его иллюзию. Беда состояла в том, что будни не заканчивались выходными, а продолжали оставаться буднями.

И это утро, и взгляд на часы быстро вернули Серёгу к жизни. Нужно было срочно убыть в полк. Он вспомнил о сегодняшних политзанятиях и в душе его похолодело. Успеет ли он вовремя прибыть в часть? Успеет ли набросать план-конспект занятия? Хотя по плану была самоподготовка по ранее озвученной теме, план должен составляться на любой чих. Тем более на такой «сложный вид занятий как самоподготовка» (здесь необходимо предусмотреть различные формы индивидуальной работы в ходе занятия, его материально-техническое обеспечение, распределить литературу для конспектирования и т. д., и т. п.). Так наставляли обычно на сборах молодых офицеров – руководителей групп политзанятий.

Он оперся на мягкий теплый бок случайной знакомой, которая оказалась внезапно близко знакомой, рывком поднялся и начал быстро одеваться. Хотя кто тут случайный – ещё нужно разбираться! Она хозяйка, он гость. Это ему вчера пытались говорить что-то о Мандельштаме и Мендельсоне, о теории вероятности и знаках зодиака. А он рассказывал о контрольном упражнении № 2 стрельбы из автомата АКМ. И шутил:

– Насчет интегралов и дифференциалов не гарантирую, а насчет щебёнки – заткну любого за пояс!

Вчера шутки принимались всеми присутствующими и на них реагировали адекватно. Что взять? Как говаривал друг Вовка Ковалёв: «Пехота тупорылая! И шутки ваши плоские!» Сегодня явно было не до шуток. На ходу, влезая в плащ, Серега Зыков выскочил из длинного коридора и помчался на остановку трамвая. Успел! Вскочил на площадку, отыскал нужную монету, прикоснулся к прохладе обшивки вагона и начал вспоминать…

Весело зажигала блондинка в красном платье! Но она досталась Ваське Поздееву. Ещё к их столу подсадили старшего лейтенанта, которого Серега видел на каких-то сборах, где тот выступал по спецпропаганде. Старлей попросил друзей уважить опоздавшего и приютить за столом. Круглолицый, с копной пшеничных волос, он коротко представился компании:

– АК!

– Тогда я АКМ [48], – усмехнулся кто-то за столом.

– В смысле я – Артем Кашкин, – добавил, поясняя, старлей. – Служу по части спецпропаганды. Могу материться на китайском языке.

На китайском так на китайском – мы не жадные. Места за столом всем хватит. А материмся только на русском… Дальше веселье продолжилось более активно. С танцами, шутками. С выходом к микрофону Васьки Поздеева, объявившего залу:

– А сейчас для чемпиона мира в стрельбе из танка Серёги Зыкова исполняется песня «Мой адрес – Советский Союз»!

И оркестр энергичной музыкой напомнил всем о грандиозных масштабах Родины.

Лейтенант Зыков задремал от мерного покачивания вагона и приятных воспоминаний, когда вдруг гнусавый голос кондуктора объявил остановку «Школа милиции». Проехал… Этого ещё не хватало! Что же делать? Стремительно выскочил из трамвая и огородами побежал напрямую в сторону части. С наскока преодолев забор, Серёга без пяти девять подбегал к казарме. Глаз машинально отметил на плацу два автобуса и черную «Волгу». Кто это мог быть здесь с утра пораньше? Хотя штаб округа находился недалеко, и штабные офицеры были в полку частыми гостями, но сегодня – политзанятия. Значит, возможно, прибыли «политребята».

Через открытую дверь первого этажа казармы в расположении первой роты была видна группа старших офицеров вокруг генерала, который что-то басил про политзанятия. Серега махнул через два пролета на второй этаж, вскочил в туалет и стал лихорадочно смывать жирную грязь с сапог.

– Где ты шляешься, отличник хренов? – раздался голос замполита батальона. – Марш к группе! К тебе сейчас придут на политзанятия!

Зыков стремительно вошел в класс, где расположилась сержантская группа, и увидел за столом проверяющего. Краем глаза Серега заметил на столе наполовину осушенную бутылку «Боржоми», выставленную помощником руководителя группы. Молодец помощник, подсуетился!

– Товарищ старший лейтенант! Руководитель сержантской группы второй роты лейтенант Зыков!

«Ба! Да это же вчерашний АК, он же Артем Кашкин! Страдает парень, как и я. Это хорошо!». Пока Серега размышлял, повезло ему или нет с проверяющим, в проеме двери показались погоны генерал-лейтенанта. Что-то потянуло снизу, похолодело в предчувствии печального конца. Плана проведения самостоятельной работы нет. Да и настроя на занятие никакого. В памяти мелькнули блондинка в красном платье и хозяйка комнаты, приютившая его на ночь. Но Серёга подсобрался и громко доложил:

– Товарищ генерал-лейтенант, сержантская группа второй роты 3-го мотострелкового батальона занимается самостоятельной работой по теме: «Маоизм – злейший враг, мира, социализма и прогресса»! Руководитель группы политзанятий лейтенант Зыков.

– А зачем мне самостоятельная работа? – пробасил Член военного совета – начальник политуправления округа. – Мне нужно посетить семинар! Послушать, как бойцы разбираются в современной непростой военно-политической обстановке.

Возникла пауза и тут Серега выпалил:

– Я знаю, где семинар!

– Ну, веди, если знаешь! А где пропагандист полка, кстати? Почему путаница в планах политзанятий? – гремел генеральский голос.

Третья рота находилась также на втором этаже и там, возможно, был семинар в сержантской группе. Именно туда уверенно вел кавалькаду ЧВСа [49] лейтенант Зыков. Когда он открыл дверь канцелярии третьей роты, очки у Васьки Поздеева подпрыгнули при виде непрошенных гостей.

А Серега быстро удалился восвояси к своей группе, где АК, Артем Кашкин, мучительно изображал из себя думающего и серьёзного проверяющего. На самом деле он так же, как и Серёга, удивлялся такому стечению обстоятельств. Невольно вспоминая вчерашний вечер, он чему-то улыбался и лишних вопросов не задавал. На разборе занятия в присутствии генерала старший лейтенант Кашкин отметил высокую методическую подготовку лейтенанта Зыкова и рекомендовал изучить, обобщить и довести до всех офицеров опыт молодого руководителя группы политзанятий. А при прощании, отойдя в сторону с Серёгой, АК спросил: «А куда вчера вы все так резко разбежались?»

Васька Поздеев также отделался легким испугом, так как у него тоже была самостоятельная… Больше всего досталось пропагандисту полка, опоздавшему на политзанятия, но представившему ЧВСу группу второго батальона, где у сержантской группы был семинар. Зато потом Васька, встречая Серегу, неизменно требовал моральной и материальной компенсации (в стакане) за попытку подставить друга. На что Серёга всегда парировал:

– Отстань! Это ты мне всю жизнь будешь должен! Ты разбил моё сердце и увёл мою любовь в красном платье!

Первый командир

Леонида Ивановича хоронили жарким июльским полднем. Похороны затягивались, ждали младшую дочь с какими-то бумагами. От жары спасало лишь то, что в машине старшей дочери Марины работал кондиционер. И было время вспомнить совместную службу с покойником, который находился рядом в катафалке.

Совсем недавно они нашли друг друга случайно, через социальную сеть «Одноклассники» или ещё по каким каналам – он не помнил. Знал, что Леонид Иванович перебрался в Москву из Казахстана, где увольнялся ещё из рядов Советской армии. Они часто перезванивались, он докладывал командиру о своих успехах, слышал искренние слова одобрения, и они всё собирались встретиться. Выходило – встреча состоялась, но она оказалась односторонней. Вмешались житейская суета, лень и «ковид», который подкашивал в тот год многих.

Марину он видел давно, ещё маленькой девочкой. Теперь она была сама бабкой. Молодой, но бабкой. Марина всё время сокрушалась, что десять лет назад не смогли спасти мать – Надежду Васильевну. Надежду он помнил, как волевую решительную женщину. Как-то за столом, принимая молодых, зама её мужа и его жену, она всё время философствовала на тему любви:

– Не понимаю этого слова – любить! Вот я люблю редис, люблю помидор, и я их ем. А любить человека – это что? Спать с человеком, угождать ему, делиться с ним сокровенным. Это значит любить?

Молодой лейтенант, назначенный в роту к капитану Кривошлыку заместителем по политической части, и сидящая рядом его беременная жена не понимали рассуждений хозяйки. Хотя по возрасту та была старше их всего на пять лет, её мысли были для них непонятны. Теперь выяснялось, что Надежда ушла из жизни десять лет назад. А до этого вполне успешные дочери перевезли родителей из Казахстана в Подмосковье, а одного уже Леонида Ивановича – в Москву.

– Мы становились на ноги здесь в Москве. Но нам не хватило полгода, чтобы вылечить маму. А теперь деньги есть, возможности есть, но нет мамы, – сокрушалась Марина.

А поседевший замполит вспоминал, каким лихим был командиром Леонид Иванович. Всегда чисто выбритый, подтянутый, в наглаженной военной форме одежды, он являл собой сгусток энергии и воли. О таких говорят – офицерская косточка. Но эта «косточка» была со своими амбициями, со своим характером, который не всегда мог подстраиваться под окружающую его действительность. В роте подчиненные трепетали при появлении утром на подъёме командира роты. Да и не только на подъёме. В роте в его отсутствие распевали песню на мотив популярной в то время песни «Саласпилс» [50]:

Захлебнулся детский крик

И растаял, словно ветер.

Это Леня Кривошлык,

Самый строгий на планете…

Он во всём был строг и требователен. С такой же строгостью Леонид Иванович мог дать жесткий отпор ругающемуся матом командиру корпуса генералу Мякушко:

– Вы почему меня поносите, товарищ генерал, матерными словами здесь перед моими подчиненными? Мне ответить вам тем же или уйти молча? Вы здесь повыступали пять минут и уехали, а мне с этими людьми работать и работать.

На что генерал переключал свой гнев и ненормативную лексику на командира батальона майора Голубева. Раздосадованный отпором Кривошлыка, он буквально кричал комбату: «Бери верёвку, иди, вешайся! Распустил тут всех неженок» и, повернувшись к Кривошлыку, с издевкой спрашивал:

– Ну что, доволен, интеллигент хренов?

– Я не слушал, о чём вы говорили, товарищ генерал! Меня это не касалось.

Командир роты ни поучал, ни опекал по мелочам замполита. С высоты своего опыта он приглядывался к молодому офицеру, оценивая, как тот справляется с той или иной ситуацией. А замполиту всё чаще приходилось прикрывать своего командира. Из-за проблем в семье, из-за конфликтов с начальством у Кривошлыка иногда случались срывы, когда он мог послать всё к чертям и скрыться ото всех. И хотя такие срывы были непродолжительны и нечасты, их хватило, чтобы командование приняло организационные меры и Леонид Иванович был переведен в другой гарнизон, на равнозначную должность.

Потом они встречались пару раз, но, в конце концов, потерялись. Поэтому были несказанно рады, когда на просторах интернета они смогли отыскать друг друга. Выходило так, что вся их рота – имелись в виду офицеры и прапорщики – жила и здравствовала по всем просторам бывшего Советского Союза. И даже был озвучен призыв встретиться в Подмосковье у командира. Но встреча не состоялась. У всех были свои проблемы, болячки, нехватка средств и просто свои дела.

И вот сегодня в этой июльской жаре замполит один из той самой роты прощался со своим командиром, со своей молодостью. Никогда не любивший православные поминки с их скорбной кутьёй и блинами, с разговорами вполголоса ни о чём и недосказанностью по поводу ушедших, замполит решил и в этот раз не ехать на поминки, а сказать прощальные слова на панихиде здесь, на кладбище. И он сказал:

– Сегодня мы провожаем настоящего офицера, Леонида Ивановича Кривошлыка. И хотя он дослужился до звания майора, для меня он навсегда останется молодым капитаном, настоящим командиром. Хотя он уволился майором, он воспитал, поставил на крыло будущих полковников, кандидатов наук, профессоров. Он учил нас пить спирт и не хмелеть, он учил нас играть в карты и не проигрывать, и не делать из игры культа, он учил нас оставаться людьми в любой жизненной ситуации, руководствуясь такими понятиями, как честь и совесть. Спасибо тебе, Леонид Иванович! Прощай, мой первый командир!

Был жаркий июльский полдень. Стояло пекло. К выходу из кладбища, странно улыбаясь, шел задумчивый человек. Вроде бы место нахождения его никак не должно располагать к радостным переживаниям. И он был грустен. И он был светел и радостен одновременно. Это случилось от того, что спустя много лет он всё-таки встретился со своим командиром и проводил его. А вместе с ним проводил и свою юность.

Басмач

Было в его характере и внешности много противоречивого, как во всей Азии. Хотя, причём здесь Азия? Что в Европе или Африке меньше противоречий? Просто он был уроженцем Азии, из Ферганы, где когда-то было очень развито басмаческое движение. Молодой майор, красивый мужской красотой, он напоминал Абдуллу из фильма «Белое солнце пустыни». Был он и спокойным, и сдержанным, и в то же время куда-то стремящимся, что-то выдумывающим. И часто попадающим в сомнительные истории.

Будучи командиром подразделения, умел организовать работу подчиненных так, что без него задачи решались даже лучше, чем с ним. Как-то не вязалось прозвище, данное ему сослуживцами – «Басмач», с тем, что он, мусульманин, всячески нарушал законы шариата. Может быть, поэтому к нему тянулись молодые офицеры и он не всегда показывал им положительный пример. Но был Басмач душой любой компании: в меру мудр и рассудителен, и не в меру горяч и не сдержан. Поэтому в службе случались с ним интересные истории, не способствующие его карьерному росту.

Неоднократно наказывался за употребление спиртных напитков, хотя, если посмотреть на нарушения общественного порядка другими офицерами в соседних частях, то нарушения Басмача можно считать детскими шалостями. Правда, была у него «выходка» и посерьёзней. Находясь на полигоне, угнал бронемашину из своего же подразделения, увяз с нею в болоте (надо было ещё умудриться в степи найти это болото) и загубил двигатель. На суде чести офицерского собрания полка на вопрос: «Были ли ранее судимы судом чести?» он честно ответил:

– Да, был судим судом чести в Центральной группе войск.

– А за что? – последовал вопрос.

– Дал в морду одному негодяю, офицеру соседнего полка, – простодушно сказал подсудимый.

И это простодушие и откровенность спасли Басмача от более строгого взыскания. Замполит полка, который инициировал сам судебный процесс, переживал не меньше подсудимого: ну, кто его тянул за язык – признаться о предшествующем суде, ведь никто не проверил бы и не заглянул в личное дело. Да, и в личном деле офицера никаких сведений о состоявшемся суде чести он не видел. Но Басмач оставался Басмачом и в этой ситуации.

Спустя какое-то время Басмач пришел в кабинет замполита обсудить проблему весеннего призыва:

– Товарищ майор, вы почему мне даёте в подразделение «мамедов»? Они же по-русски не разговаривают! Я что, в боевой обстановке с ними через переводчика буду общаться?

– Не понял ваших вопросов, товарищ Нишанбаев! – удивился замполит и стал доходчиво объяснять. – Во-первых, я вам лично никого не даю. А есть призыв из Азербайджана, такого же субъекта Советского Союза, как Донецкая область или Курганская область. Во-вторых, вы узбек, представитель народа тюркской языковой группы, как и азербайджанцы. И кому, как не вам, организовывать работу в духе дружбы народов СССР и вообще строить интернациональное воспитание подчиненных. И, в-третьих, вы мусульманин и вам будет проще найти индивидуальный подход к каждому военнослужащему своей веры.

– Товарищ майор! Я пятнадцать лет назад уехал из Ферганской области. Меня там уже за узбека не считают. Я пью водку, ем сало, ругаюсь матом, играю в преферанс, могу склонить к сожительству понравившуюся женщину. Я – советский офицер! – Опять обезоруживающе открыто и даже с вызовом было заявлено Басмачом.

– Рустам Пулатович! Я ещё не сказал «в-четвёртых». А, в-четвёртых, не морочь мне голову! Ты ведь знаешь, что призыв прибыл только из одного региона Советского Союза и другого призыва не будет. Так что собирай волю в кулак, мобилизуй всё своё педагогическое мастерство и работай с личным составом.

– Так бы сразу и сказали. Разрешите идти?

– Иди, иди, советский офицер! И никому больше не признавайся в своих сомнительных наклонностях. Не доведут они тебя ни к чему хорошему.

Прошли годы. Распался Советский Союз и в каждой бывшей советской республике заговорили о свободе и независимости на своих национальных языках. Басмач вспомнил, что он всё-таки узбек и вернулся в Фергану. Его бывший однокашник, будучи заместителем министра обороны нового Узбекистана, способствовал тому, чтобы Нишанбаеву была назначена приличная пенсия и выделено жильё в родном городе. Но в 50 лет Басмач умер.

Видимо, служба в рядах Советской армии его недостаточно закалила, или напротив – подорвала здоровье. А может быть, увольнение со службы для него стало стрессом. Он был отпущен с того поводка, который всегда удерживал его от недостойных поступков, держал в тонусе. И, оказавшись на свободе, не смог пережить такой внешней и внутренней перестройки.

Тревожный чемодан

Это сейчас на слуху у многих звучит «ядерный чемоданчик». Как будто все вдруг стали экспертами или специалистами в области военного и политического управления. Ведь достаточно заглянуть в справочно-информационный источник (где до удивления всё открыто), чтобы узнать, что «ядерный чемоданчик» – устройство, хранившее или хранящее коды для приведения в действие ядерного арсенала СССР или России и находящееся у высшего военного и политического руководства государства. Посредством «ядерного чемоданчика» осуществляется связь с ракетными войсками стратегического назначения (РВСН). Подобное устройство появилось в СССР по аналогии с американским. Разработка отечественного «ядерного чемоданчика» началась в 1970-е годы для нужд высшего руководства страны: на тот момент существовала острая необходимость в создании системы связи с РВСН, которой можно было воспользоваться незамедлительно в случае запуска баллистических ракет в сторону СССР [51].

Здесь уместен экскурс в прошлое.

Следовательно, в 70–80-х годах уже прошлого века советские и, чуть позже, российские офицеры не могли знать о ядерных чемоданчиках (эта информация была строго засекречена), но должны были всегда иметь при себе укомплектованный тревожный чемодан. На всякий случай!

Как говаривал мой старший товарищ по службе Борис Константинович Морозников, мы все – случайные люди. «Потому что мы принадлежим армии, а армия содержится на всякий случай. На случай войны! А произойдёт этот случай или не произойдёт – одному богу известно», – так утверждал убеждённый атеист и философ Морозников.

И тогда вспоминались ему, как казалось, бестолковые построения, строевые смотры с демонстрацией содержимого тревожных чемоданов. И многое чего вспоминалось Борису Константиновичу, но тревожный чемодан – это святое! В разное время и в разных частях требования к содержимому чемодана менялись, но неизменно оставался здравый смысл. В нём должны быть вещи и предметы, необходимые военнослужащему в полевых, далеко не комфортных, условиях: сухой паёк на первые сутки, смена белья, туалетные и бритвенные принадлежности, нож, кружка, миска, ложка. Причём головной убор и бельё закладывались на перспективу: летом – зимнее, зимой – летнее. Некоторые командиры устанавливали дополнительные требования. Могли включить в опись имущества, находящегося в чемодане, хозпакет с нитками, иголками, подворотничками, почтовые конверты с домашним адресом, письменные принадлежности, и даже десять рублей денег. Опять же, на всякий случай!

Толковый офицер при всяких перемещениях по службе вместе с другим багажом тревожный чемодан брал с собой в первую очередь. Чтобы на новом месте службы не было излишней суеты, растерянности и неразберихи. Но были и такие случаи, когда молодые офицеры проявляли излишнюю инициативу и смекалистость. Так, бывший сослуживец Морозникова, лейтенант Володя Закорин, всегда внутренне и, по возможности, открыто возмущался нерациональным планированием рабочего дня офицеров части, для которых этот рабочий день начинался тогда, когда надо всё давно закончить и быть дома.

Так всегда выходит в частях, где вечерами проводятся служебные совещания. На них подводятся итоги за день и определяются задачи следующего дня. Казалось бы, схема действий вполне логичная и со здравым смыслом. Но когда на совещание к командиру батальона уходит командир роты, его подчиненные офицеры и прапорщики томятся в безделье, ожидая ценных указаний. И с приходом командира, с озвучиванием этих указаний начинается новый рабочий – не день – а цикл работ: подготовиться к очередной проверке или приезду начальства; подкрасить крыльцо, подвести «сапожок», освежить внешний вид чего-нибудь; заполнить различные журналы и формуляры или срочно почистить оружие, обслужить технику. Да мало чего можно сделать за ночь! И делали, и ждали, и роптали, и мучились сами и мучили своих подчиненных.

Лейтенант Закорин такую бестолковщину не любил и открыто среди молодых офицеров высказывал своё недовольство. А потом он нашел способ, как можно скрасить часы пустого времяпрепровождения. Закорин в опись имущества тревожного чемодана внёс запись: «Бутылка водки – 1 шт.». И когда намечался вечер долгих ожиданий и авральных работ, он вызывал дневального или посыльного и ставил задачу:

– Дом 2, квартира 11. Адрес знаешь?

– Так точно!

– Следовать по маршруту: часть – городок офицерского состава. Можно через забор. Жене объявить: в части тревога! Принять чемодан и доставить мне лично. Задача понятна?

– Так точно!

– Выполняйте!

Когда проходили все совещания и авралы, офицерам предлагалось накоротке снять стресс, выпив бутылку водки. Потом этот опыт переняли и другие офицеры. Иногда это делалось в период ожидания. Иногда в этом участвовал и командир роты. Закорин, приходя домой, ставил на место чемодан, а молодой жене говорилось: «Отбой тревоге!» и доводилась задача пополнить запасы. Та, переживая, чтобы у мужа не было неприятностей на службе, наутро шла в магазин и покупала нужный товар.

До командования части дошла информация, что младшие офицеры в вечернее время предоставлены сами себе, не торопятся домой и продолжают общаться во внеслужебной обстановке. И даже употребляют спиртные напитки.

И это на службе?

Вскоре командованием были приняты меры организационного порядка. Совещания стали проходить в утренние часы. Проходить более оперативно, накоротке, без лишних отступлений. Словом, стиль управления изменился, а бутылка водки в тревожном чемодане офицеров осталась. Так же, как и в стране: сменились режимы и лидеры, а ядерный чемоданчик остался на месте.

На всякий случай!

Партийное взыскание

Статья 6-я Конституции СССР 1977 года гласила: «Руководящей и направляющей силой советского общества, ядром его политической системы, государственных и общественных организаций является Коммунистическая партия Советского Союза. КПСС существует для народа и служит народу.

Вооруженная марксистско-ленинским учением, Коммунистическая партия определяет генеральную перспективу развития общества, линию внутренней и внешней политики СССР, руководит великой созидательной деятельностью советского народа, придает планомерный научно обоснованный характер его борьбе за победу коммунизма. Все партийные организации действуют в рамках Конституции СССР».

Столько было связано с партией в прошлом: и хорошего, и несуразного. Она мобилизовывала, она контролировала, она поощряла и выдвигала. В общем, во многом являлась регулятором общественных отношений. В парткоме решались вопросы подбора и расстановки руководящих кадров. В партком обращались, когда случались конфликты между руководителями и подчиненными, и просто между рядовыми членами партии. Здесь проходила своего рода фильтрация всех кадровых назначений. В парткоме люди искали справедливость. Сюда шли руководители и рядовые сотрудники, ветераны и молодые. Особое внимание уделялось моральной чистоте коммунистов. И это был плюс, потому что так поддерживалась вся система.

Но партия зачастую бралась решать не свои, не свойственные ей задачи, или вторгалась в сферы межличностных, даже интимных отношений. Не случайно ходил в народе анекдот о том, как женщина обратилась в партком с жалобой на мужа, что он с ней не спит. И когда на парткоме тот признался, что он импотент, ему сказали: «Ты в первую очередь коммунист, а потом импотент!» В партию вступали ради продвижения по службе, ради карьеры. Партийная жизнь была зачастую заорганизована, зарегламентирована. И это являлось минусом.

Вот так от великого до смешного, от единодушного одобрения до капитуляции перед разрушителями страны, от всеобщего энтузиазма до полной апатии мы прошли в партийных рядах десятилетия и не заметили её исчезновения. Лишь в бельевом шкафу или на книжной полке лежит у многих красная книжка партийного билета или учетная карточка, выданная членам при ликвидации КПСС за ненадобностью.

В партийном взыскании, которое накладывалось на коммуниста, наиболее наглядно и драматично проявлялось сочетание плюсов и минусов влияния партии на её рядовых членов. Кого-то оно поднимало со дна, а кого и добивало. Две личные истории, связанные с партийным взысканием и пережитые автором лично, наверняка помогут читателю прочувствовать дух той эпохи и силу партийного влияния.

Назначение на майорскую должность молодого старшего лейтенанта Шлыка в полку восприняли по-разному. Во-первых, неизвестно было, как он служил на прежнем месте. Но раз назначен, значит, заслуги были. И назначение следовало рассматривать как очередную ступень в карьерном росте. Во-вторых, многие знали, что в штабе округа служит генерал с такой фамилией и считали это назначение не случайным. Сам Шлык с первых дней службы показал себя инициативным, грамотным офицером, стремившимся как можно скорее влиться в офицерский коллектив и сплотить подчиненное подразделение.

Что мешало ему это делать скоро и качественно, то это его характер. Был он излишне самоуверенным, невыдержанным и грубым человеком. Нервные крики вместо нормальных команд, оскорбления подчиненных, угрозы расправы над ними стали всё чаще предметом разбирательств со стороны командования полка. Дело дошло до рукоприкладства по отношению к молодому офицеру, которое было разрешено путём взаимных извинений и примирения сторон. Последней каплей, переполнившей терпение командования и партийной организации полка, стало употребление спиртных напитков Шлыком во время полевых занятий.

На заседании парткома полка большинством голосов коммунисту Шлыку было вынесено партийное взыскание – строгий выговор без занесения в учетную карточку. И все к этому факту отнеслись с разным пониманием: большинство членов партии посчитали, что в партии нет неприкасаемых и блатных, и это взыскание можно считать вполне справедливым, а Шлык подумал, что его учетная карточка осталась чистой, а полученное взыскание можно считать формальной реакцией организации на проступок коммуниста. До получения очередного воинского звания капитан Шлыку оставалось два месяца.

И вот когда подошёл срок представления на это звания, замполит полка вспомнил сюжет из фильма «Операция Ы и другие приключения Шурика». Там герой Алексея Смирнова, Федя, отбывающий административное наказание 15 суток, говорит Шурику: «Студент, ты думаешь, что это мне дали 15 суток? Нет, это нам с тобой дали 15 суток!» Сначала командир завел разговор о том, что Шлыку выходит срок для присвоения очередного звания. На что замполит задал вопрос:

– А сами, Игорь Васильевич, как считаете: сыграло это взыскание своё воспитательное значение или нет?

– Какое там воздействие, если он опять чуть не подрался с лейтенантом Миньковым? Весь нервный, как на дрожжах. Может, присвоят звание – успокоится? А то замучили звонками из округа, понимаешь…

– Мы с вами это взыскание не накладывали, Игорь Васильевич, и не нам его снимать. Пусть решает партийная организация. Я в свою очередь посоветуюсь с товарищами в политотделе дивизии.

Потом пошли звонки непосредственно замполиту полка из штаба округа, из ряда управлений, от лично знакомых старших офицеров. Суть всех звонков сводилась к тому, что каждый человек не безгрешен и может ошибаться, кто не работает, тот не ошибается, что «капитан» не такое уж высокое звание, а звание, достающееся трудягам, молодым офицерам, и не надо им подрезать крылья в начале их служебной карьеры.

На все эти уговоры замполит ссылался на сложившуюся практику наложения и снятия партийных взысканий. Что она составляет срок от полугода до года. Что наказанный коммунист сам пишет заявление в партийную организацию, а коммунисты уже решают – снять или нет взыскание. Но, самое главное, он характеризовал поведение самого Шлыка, которое мало изменилось к лучшему. И от коммуниста Шлыка никаких заявлений пока не поступало.

К середине срока исполнения партийного наказания в часть по делам службы прибыл из округа родственник старшего лейтенанта Шлыка. Обходя расположение полка и беседуя с замполитом, помимо служебных вопросов, генерал задал напрямую вопрос о Шлыке:

– Скажите честно, неужели Александр так плох, как офицер, что не достоин очередного воинского звания? Мне важно знать, в чём мною лично допущены ошибки в его воспитании.

– Спасибо вам за беспокойство о службе сына, товарищ генерал! Но я бы не драматизировал так ситуацию! – Ответил замполит. – Александр становится настоящим офицером и переживает сейчас сложный период. И он сделает, я уверен, правильные выводы. Наверное, он раньше не ощущал каких-то ограничений в своём поведении, поэтому мог позволить себе разные вольности. Сейчас эти ограничения ввели сами его коллеги, и они наблюдают за ним и оценивают его поведение. Они оценивают и нас с вами. И неправильное разрешение ситуации с партийным взысканием может дискредитировать и вас лично, и меня, а заодно – подорвать принципы партийной дисциплины в целом.

– Спасибо за деликатную откровенность! Не будем вмешиваться в ход процессов, определённых нашими партийными установками. Я вполне удовлетворён нашей беседой.

Искренне было это сказано или нет, но следующие полгода никаких звонков по поводу Шлыка в полк не поступало. Когда подошел срок снятия партийного взыскания, и оно было единодушно снято, все облегченно вздохнули. Особенно радовался замполит. Ведь за его позицией наблюдали члены партийной комиссии соединения: как поведёт он в такой ситуации, не поддастся ли давлению авторитетов, не проявит ли малодушия? Телефонограмма о присвоении звания капитана Шлыку пришла в тот же день, когда состоялось решение партсобрания. Представление на присвоение ему звания лежало в папке командующего округа с полгода. Так партия держала руку на пульсе и регулировала моральный и карьерный рост своих членов.

А сам замполит спустя год попадёт в схожую ситуацию. Он будет привлечен к партийной ответственности в связи с произошедшим в части дорожно-транспортным происшествием с гибелью людей. Ему будет объявлен строгий выговор с занесением в учетную карточку. И он убудет к новому месту службы с серьёзными опасениями: как там отнесутся к его запятнанной биографии. А отнеслись к нему коммунисты, люди опытные, прошедшие тоже суровую школу армейской жизни, вполне доброжелательно. Реплики, типа «это ведь не ты сидел за рулём автомобиля и не ты давил людей?», «выговор – это не колхозная земля, это не навечно», «выговор – не триппер, ходить можно», говорили ему, если не об оправдании, то хотя бы о понимании и моральной поддержке. Тогда до него стало доходить, что всем, по большому счету, глубоко плевать на переживания наказанного. Они были и остаются его субъективно внутренним делом. И главное в таких ситуациях, не допускать крайностей и стойко преодолевать удары судьбы.

Но год в звании он переходил. Новая партийная организация учла решение своих коллег по прежнему месту службы и выдержала срок исполнения партийного взыскания. Только после развала Советского Союза и роспуска КПСС бывший замполит, заглядывая иногда в сохранённую учетную карточку члена партии, сокрушался: партии не стало, а запись о взыскании осталась!

Обидно!

Необыкновенный концерт

В сентябре 1984 года во всех центральных газетах было опубликовано сообщение ТАСС о том, что в СССР проведены опытно-испытательные учения, в ходе которых впервые отрабатывались способы обнаружения и уничтожения крылатых ракет. Несмотря на большую удалённость войск от человеческой цивилизации, в части почта и пресса доставлялась регулярно, и участники учений могли по горячим следам прочитать такую высокую оценку своего вклада в повышение обороноспособности всей страны.

Все были горды, что месяц тренировок в далёкой пустыне Бетпак-Дала не прошел зря. Здесь, в 130 километрах от Сары-Шагана, была сосредоточена мощнейшая группировка частей и подразделений ПВО, и объектовой, и войсковой. По замыслу учений, лётчики поднимали самолёты где-то из Подмосковья, сбрасывали ракеты в районе Оренбурга, и те летели через весь Казахстан с огибанием рельефа местности. Полк, где командиром был полковник Королёв, а замполитом майор Морозов, успешно справился с задачей. Средства полка вовремя обнаружили, опознали цель и пуском ракеты первой батареи были готовы поразить головную ракету «противника». Почему готовы, но не поразили? Из всей группировки ПВО ракета капитана Виговского стартовала первой, но более мощная и скоростная по тем временам С-300 опередила её, и ракета Виговского сработала по разрывам цели. Всё равно, это был успех, это был зачет!

Но одно дело боевая работа, а другое дело – ожидание возвращения домой. В районе железнодорожной станции Сары-Шаган сосредоточились десятки полков и отдельных батальонов, каждому из которых требовался не один эшелон. И ожидание своей очереди могло затянуться на многие недели. Командир каждое утро уезжал на станцию и пытался ускорить погрузку – ведь мы свои, местные, нам недалеко, только до Сары-Озека.

Обстановка головокружения от успеха и ничегонеделания грозила любыми неприятностями. Хотя привычный распорядок дня, установленный в части, соблюдался – были построения в поле, обслуживание и ремонт техники, плановые политзанятия – в воздухе витало напряжение. Надо было чем-то занять головы людей.

Утром на разводе замполит полка командирам подразделений неожиданно поставил задачу:

– Вечером, после ужина, состоится смотр художественной самодеятельности. От каждого подразделения подготовить не менее трёх номеров. Стихи, танцы, песни – всё приветствуется. Не будет номеров – сами будете плясать! Жюри возглавляет начальник продовольственной службы капитан Кабин.

Морозов думал, что его распоряжение подчиненные воспримут как блажь или прихоть. Однако, и командиры, и подчиненные как будто ждали такой команды. Все с энтузиазмом стали готовиться к вечернему мероприятию. После ужина весь личный состав полка разместился амфитеатром по склонам пыльных холмов. Фары двух автомобилей, установленных по бокам на вершинах холмов, высвечивали внизу площадку для представления. Установленная позади импровизированной сцены клубная машина служила задником и гримерной и костюмерной.

Солдаты, сержанты, офицеры и прапорщики вдохновенно читали стихи, танцевали и показывали юмористические сценки. Рядовой Арапу, гагауз из Молдавии, так вошел в образ и проникновенно пел под Джанни Моранди, что возникало ощущение атмосферы какого-то песенного фестиваля в Италии.

Морозов отошел на соседний бархан в метрах пятидесяти от присутствия людей, и посмотрел на небо. Тёмный небосклон был усеян миллионами звёзд, и они были так близки к земле, что, казалось, своими объятьями обрамляют этот полевой театр. Морозов был до того и после на многих театральных представлениях. Он видел и слушал классиков союзной и мировой величины, но этот концерт ему запомнился своей пронзительностью и благородством. Небо и музыка, пустыня и вечность… В грязи, в пыли солдаты аплодировали своим товарищам и разделяли их радость. Атмосфера единения охватила всех присутствующих. Так, наверное, и на фронтах Великой Отечественной войны наши отцы и деды находили возможность радоваться жизни и тем утверждали саму жизнь!

У жюри не было больших сомнений при определении победителей смотра. Вновь, как и на боевой стрельбе, отличилась первая батарея. Ей был вручен приз – три банки консервов, включая одну большую банку компота из ананасов. Откуда, из какой заначки, достал начпрод дефицит, так и осталось тайной. Остальные лауреаты получили соответственно – две и одну банки. Но главное было не в призах, а в настроении, с которым личный состав расходился ко сну.

Прибывший поздней ночью, командир удивлённо спросил замполита:

– Что ты тут устроил без меня?

– Да, так. Повеселились малость. Главное, люди довольны, все живы и здоровы!

– Ну и я не с пустыми руками приехал. Завтра – погрузка.

Так благополучно, без потерь, с осознанием выполненного долга полк покидал эти забытые богом места, где его личный состав полтора месяца утопал в цементной пыли и жарился под раскалённым солнцем.

Как увольнялись со службы бунтари

Достигшие военного счастья увольняются генералами.

Мудрые – полковниками, умные – подполковниками,

Хитрые либо ленивые – майорами.

Люди-легенды уходят старшими лейтенантами!

Из лейтенантского юмора

В соответствие с советским законом о всеобщей воинской обязанности от 12 октября 1967 года военнослужащие подлежали увольнению с военной службы по возрасту; по состоянию здоровья в соответствии с заключением военно-врачебной комиссии; в связи с сокращением штатов; при совершении проступков, дискредитирующих высокое звание советского офицера; при осуждении судом за совершенное преступление. Уже в современной российской армии появились более гуманные формулировки о признании военно-врачебной комиссией ограниченно годным к военной службе военнослужащего, о непредвиденных семейных обстоятельствах и даже несоблюдении условий контракта. Тогда же всё было жестче и строже.

Ну, а если человек ошибся в выборе профессии или с начала военной службы всё пошло наперекосяк? Что делать в таких ситуациях? Не в петлю же лезть в расцвете сил! Два моих однокашника по училищу избрали свои неординарные пути выхода из сложной жизненной ситуации, когда служить становилось невмоготу.

Ленька Рябых после окончания училища попал в Забайкалье. Сначала служба складывалась у него вполне прилично: был он активным офицером, спортивным, не равнодушным ко всем происходящим в части событиям. И командование части, заметив его служебное рвение, через полтора года службы выдвинуло его на выборную должность секретаря партбюро отдельного батальона связи, на капитанскую должность. А выборная должность в войсках (да, и не только в войсках!) имеет свои особенности. Тут нужно быть большим дипломатом: и поддерживать во всех вопросах линию командования, и налаживать добропорядочные деловые отношения с сослуживцами. Ведь, в конечном итоге, они тебя будут избирать, и без их поддержки не видать тебе капитанских погон.

И вот этой дипломатии Ленька не проявил. Был прямой, как дорога. Правду-матку резал в глаза начальству. А добропорядочные отношения с сослуживцами мог превратить в рядовую пьянку. До выяснения отношений, кого больше любят и уважают. Короче, через год на отчетно-выборном собрании Леньку секретарём не избрали и пришлось ему возвращаться на роту (как сказали в кадрах – временно, «пока не подберём подходящую должность»). А возвращаться назад всегда больно, стыдно и не очень удобно. Пусть это другой гарнизон, где тебя никто не знает, но ты-то понимаешь, что это – твоё поражение, что ты не смог взять нужную высоту, освоить новую должность и откатываешься назад.

С таким настроением прибыл Ленька в роту, где командиром был уже уставший от службы капитан, матерщинник, грубиян и пьяница. Контакта между командиром и замом ни на деловой почве, ни на личных интересах установить не удалось. Потому, что никто не пытался устанавливать этот контакт. Каждый варился в собственном соку. Более того, Ленька стал бороться с матерщиной и грубостью командира. Он и сам был не против иногда употребить солёное словечко, но в данном случае его борьба с матом стала средством, тактическим приёмом не столько повлиять на командира, сколько облегчить себе жизнь.

Через несколько дней после прибытия в роту, оценив обстановку, Лёнька громко заявил в присутствии всех офицеров роты, что, если он услышит в стенах казармы мат, его на службе не будет. Матерщина не может быть средством общения в армейской среде, и она противоречит его жизненным, идейным и нравственным установкам. Он убывает к себе в общежитие. И так поступал всякий раз, когда слышал нелитературное слово. Дошло до того, что командир роты, приходя на службу, в первую очередь узнавал, на месте ли замполит, и только после этого давал волю всем своим чувствам. При нём же вел себя вполне корректно. От греха подальше.

А Ленька обвешал свою комнату иконами, кабалистическими знаками и всем своим видом стал демонстрировать набожность или погруженность в глубокие размышления о сути происходящего. Шутить или подтрунивать по этому поводу никто не решался. Единственно, в воздухе витал вопрос, как это духовные искания молодого политработника могут сочетаться с идеями марксизма-ленинизма и с его партийностью.

Всё разрешилось в ходе весенней проверки. Группу политзанятий сержантского состава, руководителем которой был старший лейтенант Рябых, проверял подполковник из политуправления округа. Живое участие сержантов в обсуждении тем политзанятий и ответы на вопросы проверяющему очень понравились. Чувствовалось, что группа подготовилась к итоговому занятию хорошо. Но когда подполковник решил выборочно посмотреть несколько конспектов слушателей, то обнаружил среди плановых тем политзанятий записи каких-то молитв, псалмов [52] и апокрифов [53]. Сначала он подумал, что имеет дело с единичным случаем. В армии служат и атеисты, и верующие, и какому-то не вполне сознательному бойцу вздумалось вести церковные тексты в тетради по политподготовке. Он допустил такое отклонение от общепринятого порядка. Но когда обнаружилось, что вся группа вела конспекты одинаковым образом, было проведено партийное расследование, в ходе которого было установлено следующее.

Руководитель группы политзанятий старший лейтенант Рябых первый час начитывал тему по плану занятия, а на втором часе вручал своему помощнику Псалтырь и тот добросовестно доводил до слушателей содержание церковного текста. Иногда руководитель давал пояснения по поводу трудно понимаемых вопросов. Все сержанты относились к этому процессу как игре, как к чему-то необычному и только им дозволенному. Инспекторский факт был налицо. Возник переполох, в огласке которого никто не был заинтересован. Лёньку отстранили от должности, сержантов разослали по разным подразделениям, а старый командир роты продолжил безбоязненно упражняться на «исконно командирском языке».

Таким образом карьера Леньки Рябых завершилась. Перед отъездом домой Ленька собрал несколько офицеров на прощальный ужин. И на вопрос одного из них, почему тот не снимает со стен иконы и не покует их, Лёнька ответил:

– А это я оставляю вам. Может быть, кому-то пригодится!

Коля Шарков тоже в начале службы был в передовиках. Всегда в активе, всегда в президиуме, всегда с почетной грамотой. Всё у него ладилось, всё получалось. Но то ли он вовремя уловил несоответствие темпов построения коммунизма намеченным планам. (А 1980-й год был объявлен Первым секретарём ЦК КПСС Н. С. Хрущёвым годом, когда это событие должно состояться – коммунизм должен быть построен.) То ли в Забайкальском военном округе с созданием материально-технической базы коммунизма обозначились очень большие проблемы. Но Коля Шарков стал большим философом.

Он никак не мог соотнести бравурные речи советских руководителей об огромных достижениях советской экономики с дефицитом продуктов и товаров первой необходимости в магазинах. Очереди за любым товаром, лавочные комиссии в части по распределению дефицитных вещей как-то не вязались с его представлениями о бесклассовом обществе, где «от каждого – по способностям и каждому – по потребностям», которые он должен пропагандировать среди личного состава. Ему претили некоторые рассуждения его непосредственных начальников о скромности и честности, когда он знал, кто и как отоваривается в магазине и на складе военторга. Лимит его терпению вышел.

На очередном собрании комсомольского актива дивизии обсуждались задачи комсомольцев в связи с прошедшим недавно пленумом ЦК КПСС. Коля Шарков, как передовой политработник, сидел в президиуме, слушал внимательно доклад начальника политотдела и с интересом смотрел в зал. На первых рядах сидели молодые офицеры-комсомольцы и мысли их были, в основном, о хлебе насущном – о тепле в офицерском общежитии, о плохой кормёжке в офицерской столовой, о ненормированном рабочем дне. В центре зала и до конца помещения комсомольцы разных периодов службы, пригревшись в тепле, мирно подрёмывали.

– Вдохновлённые постановлением Октябрьского Пленума ЦК КПСС, воины гарнизона горячо и всем сердцем восприняли решения партии и правительства о коренном улучшении… – голос начальника политотдела звучал монотонно и успокаивающе.

Перед Колей на металлическом подносе стоял графин с водой. Коля поглядывал в зал и смотрел, как сквозь стекло графина преломляются изображения сидящих в первом ряду участников собрания. Вдруг он достал пачку болгарских сигарет «Стюардесса», закурил и начал пускать дым в сторону зала. В этом зале сразу произошло заметное оживление. Активисты проснулись: одни заулыбались, другие стали озираться по сторонам, оценивая реакцию на происходящее всех присутствующих. Но все стали с интересом глядеть на президиум, а именно: на курящего старшего лейтенанта Колю Шаркова и докладчика, который не мог прервать свой доклад, чтоб не сбиться с текста, и косился, как испуганная лошадь, в сторону сигаретного дыма. Начальник политотдела повысил голос, чтобы призвать всех к порядку, но в зале откровенно все начали хохотать, не предполагая, чем всё-таки закончится собрание.

– Товарищ старший лейтенант! – Громко, с негодованием обратился непосредственно к Шаркову докладчик.

Коля Шарков спокойно загасил сигарету о дно металлического подноса и встал из-за стола. Также спокойно он бросил в зал:

– Какой хренотенью мы с вами занимаемся здесь!

И спокойно, с достоинством, как человек, не имеющий никакого отношения к происходящему здесь, Коля вышел из зала. В зале ещё звучал смех, некоторые попытались проводить Колю аплодисментами, но эти попытки большинством не были поддержаны. Все продолжали смотреть на начальника политотдела. Тот, как можно спокойно, сказал:

– Объявляется перерыв пятнадцать минут. Командиров частей и их заместителей прошу пройти в кабинет начальника клуба.

За Шарковым были посланы дежурные и посыльные, но три дня его не могли найти. После он добровольно явился в штаб дивизии и вскоре был уволен.

В представленных читателю случаях много общего: и мотивы, и оригинальность способов достижения результатов. Автор не знает подробностей, на основании каких статей были уволены с военной службы его однокашники. Думается, кадровики и политорганы определились в этих случаях так, чтобы все участники событий были не в накладе: и статистика, и реноме, и «честь и совесть нашей эпохи».

А Коля Шарков стал директором сельской школы. Стал почетным работником образования. Его фамилия и портрет часто мелькали в районной газете. Судьба Лёньки Рябых покрыта мраком. Ходили слухи, что он купил «Запорожец» и сразу же его разбил, не справившись с управлением в простой ситуации. Ещё говорили, что он спился. Но то, что он каким-то образом был потом связан с церковью – слышать не доводилось.

Ищи деду мясо (Творческая солянка)

Помнят псы – атаманы, помнят польские паны

На Дальнем Востоке в советские времена дислоцировался авиационный полк имени В. И. Ленина. Носил такое почетное звание. Периодически он был инициатором соревнования в ВВС и во всех Вооруженных Силах. Награждался орденами и медалями, почетными вымпелами и знаменами. Служить в нём было трудно, но почетно. И, главное, перспективно. Он дал путевку в жизнь не одному десятку воздушных асов, командиров и штурманов.

И была в этом полку практика замены летчиков во внутренние округа и за границу, в Группы войск (а их было четыре – в Германии, Польше, Чехословакии и Венгрии) не по одному, персонально, а в составе эскадрильи, звена или экипажа. Переезжать – так, коллективом, чтобы не тратить лишнее время на «боевое слаживание» – притирку, подгонку и адаптацию. В этом был свой резон, свой и чужой опыт, оплаченный кровью прошлых поколений.

В тот год большая замена должна была произойти в Северную группу войск, которая размещалась в Польше. И когда ротация двух эскадрилий была произведена, через месяц из Польши по замене прибыл офицер, молодой летчик с семьей. Встал вопрос о назначении на должность, выделении квартиры, места в детсаде и т. д. Но главный вопрос, который стал предметом обсуждения всех членов летного и женского коллектива полка, состоял в другом: «Почему замена одиночная, персональная? Что стоит за этим? Блатной, ссыльный?»

Командир полка, охрипший, прокуренный и проспиртованный подполковник Осипов, собрал управление полка на совещание и пригласил на него прибывшего летчика.

– Коллектив полка, куда вы прибыли, товарищ старший лейтенант, сплоченный, крепко спаян, имеет славные боевые традиции, всех заслуг перечислять не буду, – сиплым голосом тихо начал командир. – Принять в полк – мы вас примем, коль предписание у вас на руках. Но нам хотелось бы знать, почему вы прибыли не в составе своего экипажа и почему вам организована персональная замена?

Замполит добавил, что личное дело придет попозже, но сверху, в политотделе, предупредили: на новичка стоит обратить внимание.

– Что произошло в Группе войск и почему мы должны вас как-то по-особому опекать? – поинтересовался он.

На середину комнаты для совещаний вышел молодой подтянутый офицер. Его широкое улыбчивое лицо говорило о рабоче-крестьянском происхождении и добром характере.

– Товарищ подполковник, товарищи офицеры! Утаивать ничего не собираюсь, докладываю всё по совести, – начал старлей. – В Польше я прослужил полтора года, был на хорошем счету, все упражнения летной подготовки выполнял на «хорошо» и «отлично». Как показатель политической зрелости, неоднократно направлялся на интернациональные встречи к братьям по оружию – полякам. Однажды, на совместном советско-польском мероприятии с участием членов семей военнослужащих меня попросили спеть русскую или советскую песню. А со слухом и знанием текстов песен у меня всегда были проблемы.

Знал в основном строевые песни. Ну, и в тот раз ничего на ум не пришло кроме песни времен гражданской войны, которую в детстве слышал от деда. И спел:

Среди зноя и пыли мы с Будённым ходили

На рысях на большие дела.

По курганам горбатым, по речным перекатам

Наша громкая слава прошла.

На Дону и в Замостье

Тлеют белые кости.

Над костями шумят ветерки.

Помнят псы – атаманы,

Помнят польские паны

Конармейские наши клинки.

Вот из-за этих клинков и панов, польские товарищи – а среди них были какие-то партийные и государственные функционеры – возмутились, молча встали и дружно ушли. Потом были какие-то протесты, телефонограммы, комиссии и приказ Командующего группой войск срочно откомандировать меня в Советский Союз. Так я оказался здесь. Товарищ подполковник, старший лейтенант Чирков доклад закончил!

В помещении установилась гнетущая тишина. В другой раз над нелепой ситуацией посмеялись бы и забыли, но тут в воздухе витало такое понятие, как политика. И все молча сидели, ожидая реакции командира, который должен был разрядить обстановку и принять решение.

Командир потянулся к пачке сигарет, несколько раз подносил одну и ту же сигарету ко рту, вкладывал её обратно в пачку, доставал вновь, не решаясь закурить в комнате.

– Как твоя фамилия? Чирков, говоришь? – уточнил Осипов, пряча улыбку в ладонь. – Вот что, Чирков: у нас ты можешь петь любые песни. Дальше ссылать уже некуда! Здесь Дальний Восток. Совещание окончено. Товарищи офицеры, все свободны!

Суровое Забайкалье

«Забудь вернуться обратно» – так в советские времена расшифровывали аббревиатуру ЗабВО (Забайкальский военный округ). А ещё среди военных пелась песенка:

ЗабВО – кольцо, а у кольца

Начала нет и нет конца.

ЗабВО – кольцо!

У многих, служивших в этом далёком краю, остались не очень тёплые воспоминания, в которых чаще всего просматриваются их бытовая неустроенность и суровые климатические условия. Темы зимы и солдатских туалетов – особо болезненные темы.

Две истории, связанные с туалетами и одним из командиров полков, могут наглядно продемонстрировать все тяготы и лишения службы в отдалённых районах. Однажды командира полка «прихватил» желудок. В смысле, внезапно захотелось в туалет, и он зашел в солдатский сортир. Заодно посмотреть, как, в каких условиях отправляют естественные надобности его подчиненные. Всё по Петру Первому: тот ложился специально в «военную гошпиталь», чтобы на себе проверить достаточность норм продовольственного довольствия выздоравливающих воинов. Но наш командир не мог достаточно полно оценить обстановку, так как зашел уже под вечер и в сумерках толком ничего не разглядел. Только он присел на толчок, как выходящий из туалета боец, потрогав на голове командира шапку, снял её и сказал: «Молодой ещё, такие шапки носить!». Снял шапку и спокойно вышел.

От такой наглости командир застыл в неестественной позе. Вспомнил все слова про неуставные взаимоотношения между военнослужащими, но произнести их не решился. Быстро собравшись, он побежал к штабу полка. Перехватил у дежурного по полку шапку и объявил сбор всего личного состава. Долго ходил вдоль строя командир, пытаясь угадать свою шапку, и голос обидевшего его хулигана. Он негодовал, кипел внутренне, но не мог объявить громогласно, что какой-то наглец, наверняка, старослужащий воин позволил его лишить элемента формы одежды. Но все его усилия были напрасными. Шапка пропала с концами. Но командир распорядился, чтобы в туалетах всегда горели лампочки дежурного освещения. Польза от его посещения туалета всё-таки была бесспорной.

По весне этот же командир полка совершал обход территории части в сопровождении командиров подразделений и начальников служб. Так было заведено давно. Чтобы выявить, что оставила воинам зима или воины – себе зимой. А за зиму под снегом накапливалось много мусора, выброшенных нужных и ненужных вещей. Вот такие обходы и выявляли, что подремонтировать, подкрасить, где убрать и навести порядок. Естественный ход вещей, дело рутинное. Каждый из сопровождающих командира уже знал, за что он получит замечание и что предстоит сделать.

– Чья территория? – грозно спрашивает командир полка.

– 3-го мотострелкового батальона, товарищ подполковник! – бойко докладывает командир батальона.

– Что за ледовое побоище у вас тут произошло? Почему ломаная мебель, мусор здесь? В субботу во время парко-хозяйственного дня убрать и вечером мне доложить лично!

– Есть, товарищ подполковник! Разрешите остаться?

– Оставайтесь!

И так процессия совершала обход всей территории части, пока не дошли до злополучного солдатского туалета. А зимние солдатские туалеты – никак не отапливаемые – имеют свойство промерзать и оттаивать. И вот командир видит вокруг туалета лужи разлившихся нечистот. Он зашелся от негодования. Сначала он спрашивает командира подразделения, ответственного за свою закреплённую территорию. А потом командир полка вдруг вспоминает о докторе, начальнике медицинской службы полка. Который должен в первую очередь бороться с антисанитарией. Его обязанности в это время исполнял двухгодичник – щуплый лейтенант, интеллигентного вида, в очках, как и положено быть доктору.

– А где у нас доктор находится?

– Я здесь, товарищ подполковник! – делает шаг вперёд лейтенант.

– Вы куда смотрите, товарищ лейтенант? Это же ваш хлеб! – командир рукой указывает в сторону туалета и разлившихся нечистот.

Лейтенант, выпускник военной кафедры Куйбышевского медицинского института, волею судьбы оказавшийся заброшенным на два года в этот далёкий край, сам с трудом переживающий все неудобства холостяцкой жизни, многое не понимает и не принимает в военной службе. И поэтому иногда высказывает своё мнение, отличное от мнения многих. А, может, его мнение другие и разделяют, но не могут поддержать. Это как в анекдоте, когда начальник спрашивает о своём мнении подчинённых, а юмористы отвечают: «Мнение есть, вот только выслуги лет нет!» Но в этот раз исполняющий обязанности начальника медицинской службы полка превзошел самого себя. Он, подняв подбородок, с достоинством заявил командиру:

– Кушайте его сами, товарищ подполковник! Этот хлеб – не мой.

От такого ответа командир багровеет, ругается матом и широким шагом направляется к штабу, чтобы с начальником штаба оформить приказ о всех безобразиях, вскрытых после таяния снега и обхода территории. А удивлённые и восхищенные офицеры пожимают руку доктору – лейтенанту:

– Ты чего так осмелел, доктор?

– Растерялся от неожиданности…

Герои поневоле

С середины семидесятых и до конца восьмидесятых годов на юге Африки кипели нешуточные страсти. Здесь шла гражданская война в Анголе, а по соседству, южнее, повстанцы боролись за независимость бывшей Юго-Западной Африки – Намибии. Апофеозом обоих конфликтов стала оборона правительственными войсками Анголы, кубинскими воинами-интернационалистами и военными советниками из СССР посёлка Квито-Кванавале (советские ветераны этой войны используют другую транскрипцию – Куито-Куанавале). С октября 1987-го по июнь 1988 года здесь продолжалось крупнейшее сражение в новейшей истории юга Африки с массированным использованием бронетехники, артиллерии и авиации. В некоторых источниках это сражение называют Африканским Сталинградом. Хотя по масштабам боёв, составу сторон, потерям и боевым результатам ни о каком сравнении речи быть не может. Но всё же это событие коснулось и некоторых наших знакомых.

Подполковник Вилен Ашотович несколько раз останавливался у своего товарища в Москве по дороге в Анголу и обратно. Обычно сидели допоздна на кухне коммунальной квартиры, пили вино и вспоминали дни совместной учебы и разные приключения, которых хватало в прошлой жизни. В первый раз Вилен помог другу с переездом на новое место жительства, в центр города, в ту самую коммуналку. Тогда они пошли в ресторан «Минск», где хозяин накрыл стол в знак благодарности за помощь. Хотя благодарность за помощь была не главным поводом, поводом было ощущение свободы, когда они оказались одни в дыму ресторанного зала. Когда разливались душевные мелодии и женщины манили своей непредсказуемостью.

– Я познакомлю тебя вон с теми симпатичными девчушками, – запыхавшись после танцев, сказал Вилен. – Я представился, что мы артисты Москонцерта.

Его товарищ удивился, потому что знал о небольшом дефекте речи Вилена. Тот иногда сильно заикался. И ещё причиной его удивления было то, что, несмотря на прошедшие года, Вилен оставался по-прежнему большим фантазёром. «Горбатого могила исправит», – подумал товарищ, а вслух сказал:

– Ну, и кто мы конкретно? В каком жанре сегодня работаем?

– Ты – конферансье. Надеюсь, справишься. А я дрессировщик слонов. Пусть они найдут нам в этом вечернем городе хотя бы одного слона.

Они посмеялись. И весь вечер прошел весело, с шутками, танцами, но без концертного представления. Товарищ напомнил, что раньше Вилен представлялся девушкам порученцем или адъютантом министра обороны Д. Ф. Устинова. «Наверное, стареем», – пошутили они.

Во второй раз, когда на коммунальной кухне звенели стаканы с вином в честь очередного заезда Вилена, из радиодинамика прозвучало сообщение о тяжелых боях на юге Африке, в районе Куито-Куанавале. Вилен Ашотович вдруг заволновался, начал суетливо собираться, хотя до его отъезда было ещё далеко.

– Остынь, парниша! – было сказано ему. – У тебя рейс послезавтра. Давай отдыхать. Чего засуетился?

– Как не суетиться, если у меня на позиции остался целый ящик вещей: кружки, миски, ложки, бинты, хозпакеты и другое имущество. Успеют ли мои сослуживцы погрузить мой ящик в технику? – Вилен был очень серьёзен, – Дружище, пойми, война состоит из таких мелочей, с потерей которых ты чувствуешь себя не то, что не устроенным, – военнопленным!

Товарищу Вилена военнопленным не приходилось доводиться, но он понял, что шутить с другом сейчас не стоит. Действительно, война состоит из многих составляющих, в том числе и бытовых мелочей, а вслух было высказано сомнение: может быть, у него там алмазы припрятаны из южноафриканской кимберлитовой трубки. Тот даже не понял, о чем прозвучала шутка товарища. Так был увлечен осложнившейся военно-политической обстановкой на юге Африки.

В последний приезд Вилен, живой и здоровый, был сама щедрость и добродушие. Его командировка закончилась. Все советские советники были отозваны из Анголы, и он мог, не тая ничего и не стесняясь, рассказать о своём боевом опыте. Тем более, речь зашла о его ордене Красной звезды и нашивке на груди о ранении.

– Ты понимаешь, я был советником начальника политотдела бригады. Кроме меня, штат советских специалистов в ангольской бригаде включал советников командира бригады, начальника штаба бригады, начальника артиллерии бригады, одного или двоих советников командиров батальонов, переводчика и специалиста-техника бригады. Последний был ещё и водителем-механиком старого БТРа, выделенного для перемещения группе наших советников. Вот из-за этого прапорщика, техника, мы и стали героями поневоле, – начал свой рассказ Вилен.

До боестолкновений ангольская бригада стояла мирно в обороне. Наши, советские специалисты, дружили со своими «подсоветными», но больше – с «кубашами», т. е. кубинцами. Их было на бригаде около тридцати человек: от штаба бригады до батальона и роты. У них был ром, весёлый характер и открытое желание понравиться своим советским коллегам.

3 октября 1987 года под давлением войск УНИТА и ЮАР началось массовое отступление ангольских бригад с южного берега реки Ломба. В этот день БТР с советниками из СССР попал в непростую ситуацию – большинство солдат из группы прикрытия в панике бежали, и с советскими специалистами остались только одиннадцать самых преданных бойцов охраны. Водителю БТР, прапорщику никак не удавалось завести машину. Советник командира бригады, пожилой полковник, бегал вокруг БТРа и грозился расстрелять прапорщика.

«Сволочь! Почему машина не исправна? Почему ты днями грел пузо и не готовил машину к маршу? Застрелю, как собаку!», – так примерно полковник стимулировал прапорщика, желая поскорее завести БТР. Машина не заводилась.

Когда юаровцы отступили, посчитав свою задачу выполненной, их колонны прошли в нескольких десятков метров от капонира, где укрывалась техника группы советских советников. Вскоре была восстановлена связь с центром, и машина завелась, и посыпались звонки, вопросы и комиссии. Все хотели разобраться, почему был прорван фронт и какую роль в организации обороны сыграли советские специалисты. В центре, в штабе наших советников, не могли разобраться, что произошло там на позициях. У кубинцев без особых разбирательств посчитали поведение советских товарищей героическим.

Говорили, что лично Фидель Кастро проводил расследование причин отступления кубинских специалистов. Во всяком случае, все 26 кубинских советника из бригады были срочно отозваны, сурово наказаны и больше их никто не видел. Поговаривали даже о расстреле некоторых из них. Существенным основанием всех репрессивных мер был ответ на конкретный вопрос Команданте Фиделя:

– А где находились советские специалисты?

– Советские специалисты оставались на боевых позициях!

В период переформирования бригады, когда она пополнилась личным составом и техникой, прибыла новая команда кубинских товарищей. Но с советскими специалистами уже не было дружеских посиделок и весёлых застолий. Кубинцы настороженно косились в сторону советских товарищей, которым самим было неловко выстраивать отношения с новыми боевыми союзниками.

Вскоре всех советских специалистов из Анголы вывезли на родину. Кубинцы, усилив свою группировку войск, довели дело до победного конца. В Анголе установился относительный мир, на карте мира появилось новое государство – Намибия. Во время визита на Кубу Нельсон Мандела сказал кубинскому народу, что «успех» ФАПЛА и Кубы в Квито и в Лубанго является «поворотным моментом для освобождения нашего континента и моего народа», а также гражданской войны в Анголе и борьбы за независимость Намибии. В нескольких странах южной Африки торжественно отмечается Битва при Квито-Кванавале. Двадцатилетие годовщины сражения было особо отмечено и в Намибии в 2008 году.

Но об этом Вилен Ашотович узнал спустя годы. Он внимательно следил за новостями из Анголы и Кубы. Словно хотел услышать хоть что-то о тех беззаботных «кубашах», которые были настоящими героями-революционерами. А ещё ему вспоминался старый БТР, стоящий в капонире, растерянный советник командира бригады, бегающий с пистолетом вокруг машины, и взмокший техник-прапорщик, сделавший их героями своим безответственным отношением к обслуживанию вверенной боевой техники.

– А орден и ранение мною «приобретены» в результате подрыва техники во время марша, который случился несколько ранее. В этом тоже нет ничего героического, многие наши товарищи оказывались в подобных ситуациях. Ведь война и состоит из таких же мелочей, как подрывы и контузии, – сказал на прощание Вилен Ашотович и убыл «травиться нарзаном» в санаторий.

Поэма о мухе

В центральном отсеке подводного ракетного крейсера К-525 завелась муха. Это обнаружилось на двадцатый день автономного плавания. Не то, чтобы произошло ЧП, но сам факт её появления на боевом корабле во время боевой службы в Северном ледовитом океане взбудоражил жизнь всего экипажа.

Подлодка проекта К-525 была спущена на воду 3 мая 1980 года, а введена в эксплуатацию 30 декабря того же года. По натовской квалификации она относилась к классу «Оскар». У нас же после долгих лет эксплуатации стала называться «Архангельск». Имела мощный движитель, который позволял развивать скорость до 16 узлов (30 км/ч) на поверхности и 32 узла (59 км/ч) под водой. На вооружении корабля имелось 6 торпедных аппаратов, 28 противолодочных ракет с ядерными боеголовками мощностью 15 кт и 200 кт. А также на борту этого чуда современной техники находилось 24 крылатые ракеты «Гранит» с 750 килограммами тротила или 500 кт ядерных боеголовок. Словом, это была грозная подводная махина, способная снести с поверхности земли Лос-Анжелес со всей его Калифорнией, а может быть и все восточные или западные Штаты Америки.

И, естественно, возникал вопрос: как, при каких условиях муха проникла на борт ракетоносца? Причём, в центральный её отсек? Центральный отсек лодки включал в себя помещения на четырех ярусах – от трюма до рубки. Где-то внизу могли находиться аварийные запасы продовольствия. Рядом находился жилой отсек экипажа и там могли быть продовольственные продукты. Муха могла залететь во время загрузки корабля. Но при почти стерильной чистоте, ежедневных уборках помещений, продувании отсеков мухи на корабле не должно быть не при каких обстоятельствах.

Неофициальным расследованием, проведенным недисциплинированной частью экипажа, было установлено, что муха попала на корабль в сонном состоянии вместе с продуктами. В условиях, нормальных для жизненной среды, муха пришла в себя и по воздушным коммуникациям из продскладов попала в центральный отсек.

Переполоха никакого не было. Просто обитатели центрального отсека стали жить двойной жизнью: помимо выполнения функциональных обязанностей, они стали следить за мухой. Появилась тайная влюблённость в муху: к ней относились, как к живому существу (не совсем стерильному и не вполне надёжному, но отождествляющему связь с землей, с внешним миром).

Личный состав дежурных вахт разговаривал с мухой, пытался проследить её передвижения. Командир подлодки терпимо относился к чудачествам подчинённых, как временному и несерьёзному явлению, которое несколько разнообразило жизнь части экипажа. Заместитель командира по политической части капитан второго ранга Зверобой сочинил поэму, посвященную мухе. В ней он сумел отразить всю гамму чувств, возникших вдруг у подводников в связи с обнаружением этого бессловесного и неразумного существа. В строках поэмы просматривались и талант, и наблюдательность, и нежные чувства автора. А муха продолжала летать по помещениям центрального отсека корабля – то появляясь неожиданно, то пропадая на несколько часов, тем самым вызывая беспокойство и пересуды у матросов и мичманов.

Так продолжалось двое суток, пока в кают-компании на ужине в присутствии доктора не возникла тема мухи. Доктор капитан-лейтенант Зайцев редко поднимался в кают-компанию и ужинал с офицерами. Его лазарет находился где-то внизу третьего отсека. Там в сдвоенной каюте – в одной половине – он принимал пациентов и спал, а вторую половину держал в стерильном состоянии на случай проведения хирургических операций. Кстати, за время последней боевой службы он провел две операции по удалению аппендиксов у матросов и был награжден орденом Красной звезды. Эти удалённые части человеческой плоти доктор хранил у себя в каюте до возвращения на базу для отчёта о качественно проделанной работе. Согласно своим обязанностям доктор снимал пробы пищи на корабле первым, о чём всегда делал запись в журнале контроля за качеством приготовления пищи. Всем этим можно было объяснить его неведение относительно мухи.

– О какой мухе идёт речь, товарищи офицеры? – поинтересовался Зайцев.

– Да, появилась у нас тут на корабле зазноба, доктор. Все влюблены в нового члена экипажа, – смеясь, начал пояснять командир БЧ-5 капитан 3-го ранга Чиж.

– Вам шутить не пристало, Вадим Яковлевич! – строго заметил доктор. После второй автономки и получения ордена он был со всеми подчеркнуто сух и на многих офицеров поглядывал свысока.

Когда ему сообщили о появлении мухи на борту корабля, он спешно собрался и по переходам и люкам быстро добрался до старпома.

– Товарищ капитан 2-го ранга, а вы знаете о существовании на борту источника паразитарных и инфекционных заболеваний? – строго спросил Зайцев.

– Лёша, ты не выспался или спирта перепил? Какие источники заболеваний на боевом корабле, который почти месяц находится под водой и даже не знает, где находится? – удивился старпом, хотя о существовании мухи, конечно, знал.

– Какой спирт, товарищ капитан 2-го ранга? – не унимался доктор. – Кто в первую очередь отвечает на корабле за чистоту и порядок, если не старший помощник командира? Когда последний раз продувался центральный отсек?

– На корабле, товарищ капитан-лейтенант, всё делается согласно боевого расписания! Разберемся. Идите на своё рабочее место!

Доктор ушел, а старпом распорядился продуть все отсеки, в том числе и центральный. Муха, естественно, сгинула в вентиляционных трубах. Экипаж посуровел и стал более сосредоточенным и скучным. Всем было жалко муху.

А замполит как-то вечером в кают-компании продекламировал офицерам концовку своей поэмы:

Кавалергарда век не долог,

А мухи жизнь – всего два дня!

Но услышавшие эти строки задумались о мухе, об оставшихся на земле своих проблемах и привязанностях и о том, что возвращение на базу будет не очень скорым.

Интернациональная встреча

В оболганном и оплёванном прошлом, оказывается, не всё было так плохо и неэффективно, потому что мы всё ещё живём за счет старых наработок, на советских производственных мощностях и всё сокрушаемся по поводу фразы руководителя страны о том, что в СССР умели делать только калоши. Тот, кто утверждает такое, забыл о тысячах заводов, десятках гидроэлектростанций, о прорыве в космос и многих других достижениях. Я не говорю уже об оборонной отрасли, где мы постоянно были на уровне мировых стандартов.

Были мощь, авторитет и влияние великой державы. И пусть они не всегда базировались на уважении, но и на страхе, с нами считались и с нами хотели дружить. Тем более, мы освободили пол-Европы и остались в этой половине почти на пятьдесят лет. И между советскими гражданами и гражданами стран Восточной Европы (хочешь – не хочешь это признать) устанавливались не только деловые контакты, но и вполне крепкие межличностные отношения. Для военнослужащих союзных армий, помимо совместных учений, смотров и парадов, конференций и празднований памятных дат, всегда приятными были интернациональные встречи с их застольями, народными песнями, танцами, признаниями в безграничной любви и дружбе.

На такие встречи с советской стороны направляли не каждого: нужно было быть идеологически выдержанным, морально устойчивым, правильно себя вести и грамотно формулировать мысли. Старший лейтенант Анатолий Женевский сразу по прибытию в Южную группу войск, которая располагалась на территории Венгрии, вошел в число самых достойных. Был он назначен на должность начальника клуба и сразу включился в работу по организации культурного досуга военнослужащих и членов их семей. Показ кинофильмов, проведение смотров художественной самодеятельности в части, доставка почты, репетиции вокально-инструментального ансамбля «Сопряжение» – это далеко не всё, что взвалил на свои крепкие мужские плечи молодой лейтенант.

Так как поступал он в Львовское военно-политическое училище из армии, то на фоне других молодых лейтенантов выделялся своей основательностью, солидностью и целеустремлённостью. Всей своей деятельностью он показывал, чего он хочет добиться в службе и каким путём это может сделать. В его голове роилось тысяча идей и фантастических планов. То он готовился к сдаче кандидатского минимума по философии в Краснодаре (там тётка – должна помочь), то он выдвигал себя на вышестоящую должность (и сразу в политуправление). То вдруг захотел сразу обольстить машинистку штаба, красивую и гордую Людмилу. Но последнее к делу по организации интернациональных встреч никак не относилось.

Как-то Анатоль или Антол (так звали его венгры) был направлен в Буду, один из главных районов Будапешта, вместе с ансамблем «Сопряжение» на какой-то молодёжный праздник. До их приезда состоялось торжество и народ не расходился, зная, что приедут советские товарищи – «совиетборатоинк».

Советские товарищи быстро распаковали аппаратуру, настроили её и сразу задали ритм молодёжному вечеру. Анатоль, сидя в углу зала, наблюдал за работой ансамбля и веселящейся публикой. Обращала на себя внимание манера исполнения танцев, когда молодые люди, двигаясь ритмично, ударяли друг друга попками. Особенно это подчеркивало фигуры девушек, их грациозность. Рядом с Анатолием сидел венгерский комсомольский вожак предприятия Янош и подливал ему разные напитки. Выходило красиво и интересно: музыка, уют, весёлое настроение окружающих и целый вкусовой букет вин, палинки [54] и пива. Как «опытный воспитатель», никогда не работавший непосредственно с подчинёнными, Анатоль откликнулся на просьбы мадьяр и разрешил поставить музыкантам по бутылке светлого пива. «Не разреши – сами напьются втихаря, – подумал он. – А так я сыграю на их доверии и ответственности». И стал прислушиваться к состоянию собственного организма. Тот начинал давать сбои, видно сказывалось смешение градусов, вкусов и запахов. После часового промежутка времени он почувствовал сильные рвотные позывы. Организм, подвергнувшийся алкогольной атаке, начал решительно сопротивляться.

Разобравшись по-военному, где тут находятся туалетные комнаты, Анатоль стремительно прошел через зал. Уже в помещении туалета его настиг сильный приступ тошноты. Он открыл первую кабинку туалета и очень энергично, с большим напряжением начал опорожнять желудок. Но проделывая это, он заметил внизу находящегося на унитазе человека, который прикрывался руками от ниспадающего на него фонтана и кричал: «Нем лехет! Нем келл!» [55] Заметить то человека Анатоль заметил, но остановиться сразу не смог. Он видел черный костюм, белую рубашку и вытянутые вперёд руки. Такие руки он видел на плакатах, да и сам в клубе не раз рисовал с художником призывы «Нет войне!». После прекращения первого спонтанного рвотного приступа, перебежав в другую кабинку и завершив чистку организма, он был уже обуреваем думами не о собственном состоянии здоровья, а о характере международных отношений, так некстати буквально подмоченных им самим.

Анатоль выскочил в зал, дал команду музыкантам срочно сворачиваться и на вопросы комсомольского вожака Яноша горячо говорил о боевой готовности, о трудной дороге и контроле со стороны командования. Бригада музыкантов, не совсем понимая причины столь поспешных сборов, всё-таки быстро погрузила аппаратуру в кузов «Газ-66», и они убыли к месту постоянной дислокации.

Полмесяца лейтенант Женевский исполнял обязанности как на автопилоте. Казалось, он был поглощён собственными думами, будто бы прислушивался к самому себе. И только тогда, когда обстановка прояснилась, он смог раскрыться своему товарищу, с которым часто делился своими планами.

А вышло так, что он вновь оказался в районе Буды и встретил случайно того самого венгерского вожака Яноша. На вопрос, как завершилось недавнее мероприятие, секретарь комсомольской организации ответил:

– Всем товарищам, и руководителям, и молодёжи, тот вечер очень понравился. Все оценили то, что советские военные музыканты знают современную популярную музыку и сумели создать атмосферу праздника для всех присутствующих. Единственный негатив был в тот вечер связан с товарищем Красны, первым секретарём Будайского райкома партии. Он был гостем коллектива в тот вечер.

– А что с ним случилось, – участливо спросил Анатоль. Он обратил внимание на не типичную для венгров фамилию секретаря, больше похожую на славянскую.

– Да, у него вышли проблемы с одеждой. Он неожиданно испачкал костюм, и мы долго искали ему временную подмену.

– Как это он умудрился сделать?

– Я не знаю! Он об этом не говорил, а нам спрашивать было неудобно. Ребята вас ждут на день Освобождения Венгрии, 4 апреля. Вы приедете?

– Да-да! Мы постараемся приехать, – с большим облегчением, горячо заверил Анатолий Женевский своего нового друга.

Занятие по подрывному делу

В Южной группе войск, в районе небольшого современного венгерского городка Дунауйварош, дислоцировался советский понтонно-мостовой полк. Небольшой по составу, укомплектованный по штатам военного времени, он успешно решал задачи по своему прямому боевому предназначению, а именно: в ходе всех войсковых учений, в том числе учений войск Варшавского договора, он наводил переправы через Дунай и обеспечивал успешное передвижение войск через водную преграду.

Но, помимо занятий, связанных со строительством понтонных переправ, воины полка, как настоящие представители инженерных войск, учили и другие специальные дисциплины. В частности, программой штаба части были предусмотрены занятия по подрывному делу. Мало ли что придётся подрывать в условиях боевой обстановки!

И вот на занятия по подрывному делу вышел взвод лейтенанта Манько. Было запланировано практическое занятие по теме: «Изготовление зажигательной трубки. Взрывание одиночных зарядов (тротиловых шашек)». Занятие преследовало следующие цели: (1) научить личный состав изготовлению зажигательных трубок, изучить способы их воспламенения; (2) научить личный состав производству взрывов одиночных зарядов огневым способом; (3) закрепить знания требований безопасности при огневом способе взрывания.

На инженерном городке, находившемся в километре от расположения полка, были оборудованы позиции с вкопанными брёвнами, которые нужно было подрывать, и места укрытия для личного состава. Предусматривалось следующее материальное обеспечение занятия:

одиночных зарядов (ТШ – 200 грамм) – 20 шт.;

радиостанция – 1 шт.;

пеналы – 2 шт.;

флаги красные, белые – 40 шт.;

спички – 20 коробков;

липкая лента (скотч) – 2 бухты;

шпагат – 1 бухта;

макеты 200 г тротиловых шашек – 20 шт.

Отработав способы воспламенения шнура, руководитель занятия лейтенант Манько показал обучаемым все виды зажигательных трубок: с тлеющим фитилём, и без него, стандартные трубки промышленного изготовления ЗТП-50, ЗТП-150 и ЗТП-300. Он напомнил обучаемым требования безопасности при обращении с зажигательными трубками и указал, что они не отличаются от требований безопасности при обращении с капсюлями-детонаторами.

Элементарные правила безопасности сводились к следующему: Не знаешь, что за ВВ или ВУ – отойди на безопасное расстояние. Безопасным расстоянием следует считать: для гранаты РГД – 5–25 метров; для гранаты Ф-1 безопасным считают расстояние – 200 метров. Если ВВ или ВУ обнаружены в помещении – немедленно эвакуироваться самому и рекомендовать это сделать окружающим. Категорически запрещено пользоваться радиотелефоном вблизи предмета, напоминающего ВУ. Недопустимо также ВВ заливать жидкостями, засыпать порошками, накрывать каким-либо материалом.

В ходе занятия подчиненные Манько научились определять величину зарядов для подрывания стали, кирпича, камня, бетона, железобетона и приняли участие в выполнении задач отделением при производстве взрывных работ деревянных конструкций.

В течение последних 30 минут занятий за действиями сапёров-понтонёров наблюдал издалека венгр Дед Йожка, проживавший по соседству с воинской частью. После подведения итогов занятия лейтенантом Манько Йожка подошел к военным:

– Hello! Jonapod! Kedvesel vtarsak! Segit seghody me golia bika [56].

– Jonapod! Что нужно сделать с быком? – спросил кое-что понимавший по-венгерски лейтенант. – Бика капут?

– Да, да капут! – закивал головой Дед Йожка.

– Голова бика kell [57]? – Манько показал на собственную голову.

– Nem, nem kell fej. Csakver kella kolbas zhoz [58], – Дед Йожка радостно замахал руками.

– Ok! Nem problem [59]! Сделаем. – Лейтенант Манько вдруг осознал важность исторического момента: он, простой лейтенант Советской армии, оказывает помощь простому труженику села в решении житейской проблемы. Как обыденное тесно переплетается с государственным и высоко нравственным в повседневной жизни!

– Товарищи солдаты! Сейчас мы с вами окажем помощь нашему венгерскому другу Деду Йожке пустить на мясо выкормленного им быка. Так как такой субпродукт, как голова, ему не нужен, то я принимаю решение лишить жизни быка следующим образом: направленным взрывом мы отсекаем ему голову, а Дед Йожка собирает кровь и разделывает тушу самостоятельно. Напоминаю меры безопасности: при поджоге зажигательной трубки все находятся на удалении 50 метров. Я сам подвязываю прессованную тротиловую шашку весом 200 г, размером 2,5×5×10 см (малую), между рогов животного и отхожу к вам.

Раздались голоса опытных старослужащих солдат:

– Не получится, товарищ лейтенант! Убить – убьём, а голова может не отлететь, не оторваться. Рога только отшибёт. Вы же сами говорили о направленном взрыве!

– Согласен. Молодцы, что соображаете! Не зря я вас учил! Усиливаем взрыв так: помимо шашки между рогов, подвязываю прессованную тротиловую шашку весом 200 г, размером 2,5×5×10 см (малую), на шее быка. Тем самым создаём направленное воздействие сверху и снизу на голову быка, и добиваемся конечного результата. Тем более, после занятия у нас остались только две не использованные шашки. А теперь, товарищ сержант, командуйте: направо, шагом марш в сторону дальнего края сада Деда Йожки.

На краю сада к тоненькой вишне был привязан молодой, огромных размеров бык. Пока Манько плел крепления из шнуров и проволоки вокруг головы животного, хозяин старался отвлечь быка от присутствия посторонних людей, подкармливая его каким-то вкусным кормом и поглаживая по шерсти. Когда бык успокоился, и всё было подготовлено к подрыву, Дед Йожка перекрестил своего быка и пошел в дом за тазом под кровь.

Оставшись один на один со смертельной опасностью, бык с тревогой стал прислушиваться к шипению шнура на своей голове. Бык выглядел очень глупо с обкрученной проволокой и шашками головой, но погибать явно не собирался. Он стал энергично трясти головой, пытаясь сбросить непонятный груз. Внезапно бык энергично вырвал с корнем вишенку или обломал её ствол у земли и рванулся в свой хлев. Последнее, что увидел Дед Йожка, выйдя на крыльцо дома с большим тазом для крови, было видение, подобное Хиросиме. Там, где находились его хозяйственные постройки – сараи, хлев, птичник – поднялся огромный столб огня, дыма и пыли. Йожка сполз вдоль стены на пол и сидел с тазом, растерянно озираясь по сторонам и ища взглядом своих добровольных помощников. «Иштенем, Иштенем!» [60] – шептали побелевшие губы Йожки.

Помощники находились в укрытии: они залегли в ближайшей канаве и испуганно наблюдали за оседающим облаком пыли и за своим лейтенантом Манько, который в уме перепроверял формулы направленного взрыва. Он не мог предположить, что бык так отчаянно будет бороться за жизнь, а не стоять спокойно, в ожидании своей участи. Выходило, что энергия направленного взрыва была направлена не в ту сторону.

После было подсчитано, что под обломками хозяйственных построек во время взрыва были уничтожены две коровы, 12 баранов, по полсотни кур, гусей и кроликов. От быка, кстати, нашли лишь обгоревшую заднюю ногу туши.

Командование полка Деду Йожке выразило сожаление по поводу случившегося. С разрешения командования группы войск была выделена техника, за счет работы которой были получены денежные средства и закуплены домашние животные пострадавшему хозяину. Для восстановления разрушенного подворья Деда Йожки был выделен личный состав во главе с лейтенантом Манько. В результате этих занятий по подрывному делу Дед Йожка остался доволен тем, что с помощью советских товарищей он обновил своё дряхлое хозяйство (ему возвели новые сараи, хлев и птичник), а лейтенант Манько, помимо служебного взыскания, приобрёл большой опыт общения на языке страны пребывания.

Пьяная дивизия

Группа советских оккупационных войск в Германии была сформирована после окончания Второй мировой войны в Европе из соединений 1-го и 2-го Белорусских фронтов под командованием Георгия Константиновича Жукова. Это было самое мощное оперативно-стратегическое формирование Вооружённых Сил Советского Союза, дислоцировавшееся за рубежом своей страны.

В разные годы она носила разные названия, имела разный состав, ею командовали разные полководцы и служба в Группе была почетной и ответственной для многих офицеров Советской армии. Сюда направляли достойных или тех, кто очень хотел сюда попасть. Здесь была организована должным образом боевая подготовка, которая способствовала профессиональному и карьерному росту многих. Управление ГСВГ находилось в городе Вюнсдорф. На момент начала вывода войск Группы с территории Германии, включала шесть армий: 1-я гвардейская танковая армия (Дрезден); 2-я гвардейская танковая армия (Фюрстенберг); 3-я общевойсковая армия (Магдебург); 8-я гвардейская общевойсковая армия (Нора); 20-я гвардейская общевойсковая армия (Эберсвальде-Финов); 16-я воздушная армия (Вюнсдорф). Танковые и общевойсковые армии включали в себя по 4 дивизии, воздушная армия – 5 дивизий.

Все эти объединения и соединения оставались на немецкой земле с конца сороковых годов, имели славную историю, боевые традиции и представляли определённую угрозу нашим вероятным противникам. С нами не могли не считаться, видя в центре Европы мощное сосредоточение военных сил и средств, оставшихся здесь на правах победителей.

В Тюрингии, в небольшом немецком городке Нора, дислоцировалась 8-я гвардейская армия, которой в годы войны командовал прославленный генерал, впоследствии маршал, В. И. Чуйков. А 39-я гвардейская мотострелковая дивизия находилась в Ордруфе, городе, ненадолго приютившем в своё время Иоганна Себастьяна Баха. В середине 80-х годов двадцатого века среди своих военных дивизия называлась Пьяной. А ещё её называли «Пять раз прославленная и семь раз ославленная». Именно столько раз она была награждена орденами и столько раз попадала в приказ министра обороны о состоянии воинской дисциплины. И имя это ей дали от того, что в этих местах было развито виноделие (не такое, как в Венгрии или Италии – но всё же…) и в донесениях о воинской дисциплине и политико-моральном состоянии личного состава из месяца в месяц УСН (употребление спиртных напитков) по количеству стояло на первом месте. А те, кто по роду службы соприкасался с командованием этой дивизии, могли наблюдать, что в процессе употребления этих спиртных напитков нередко принимали участие и руководители этого соединения.

Дело в том, что в этой дивизии стало традицией, когда последние месяцы службы на немецкой земле командира и начальника политотдела были обязательно связаны с различными увеселительными мероприятиями, а попросту – пьянками. Вернее, эти пьянки не назывались пьянками: они преподносились как вечера интернациональной дружбы, памятные встречи, чествования ветеранов службы и т. д. Сути этих мероприятий названия не меняли. Готовясь к отъезду в Союз, командир и его замы наносили прощальные визиты своим немецким товарищам, совершали последние экскурсии и покупки.

И вот в эту дивизию, в период прощания с ней её командования, попал выпускник Военной академии тыла и транспорта имени генерала армии А. В. Хрулёва майор Хабибуллин. Накануне у командира дивизии была встреча с главой округа Эрфурт, товарищем Хенцем. Вечером намечалось чествование Крафта, местной знаменитости, работавшего в годы войны в Советском Союзе в Национальном комитете «Свободная Германия».

Майор Хабибуллин, наглаженный и надушенный, в парадной форме одежды (как положено по уставу) вошел в кабинет комдива и строевым шагом промаршировал по огромному помещению. Мельком он успел заметить старинную, наверное, ещё с прусских времён, мебель, огромные часы, стоящие в углу комнаты, и комдива, сидящего за массивным столом и молча разглядывающего вошедшего. Взгляд комдива был отсутствующий.

– Товарищ генерал-майор! Майор Хабибуллин представляется по случаю назначения на должность заместителя командира гвардейского орденов Суворова и Богдана Хмельницкого 234-го мотострелкового полка по тылу, – так громко, заученно и с выражением, Хабибуллин доложил комдиву.

Тот схватился за голову.

– Не ори! Что ты звенишь тут, как оркестр. И без тебя голова раскалывается, – генерал сморщился и кликнул ординарца:

– Иван, бирка! [61]

Рослый прапорщик, ординарец командира дивизии, внезапно появившийся ниоткуда, привычным жестом открыл бутылку пива и подал её начальнику. Комдив жадно начал пить из бутылки большими глотками освежающий напиток, искоса поглядывая то на майора, то на прапорщика.

– Садись, что стоишь, как вкопанный… Голова болит, а ты тут такой красивый и звонкий… Иван, давай ещё бирка. Что-то движок с утра не заводится. Так откуда ты такой громкий прибыл, майор?

– Товарищ генерал-майор! Майор Хабибуллин представляется по случаю назначения на должность заместителя командира гвардейского орденов Суворова и Богдана Хмельницкого 234-го мотострелкового полка по тылу, – вскочил и снова громогласно доложил Хабибуллин. – Выпускник Военной академии тыла и транспорта.

– Чего ж ты так орёшь? Где твоя совесть? Чему тебя в академии учили? На какой полк, говоришь, идёшь, на 234-й?

– Так точно! – вскочил в очередной раз Хабибуллин.

– Сиди, не вскакивай! Как я тебе не завидую, майор, – сочувственно сказал заботливый командир дивизии. Пиво начало производить положительное воздействие на организм и настроение начальника. Он расслабился и стал в упор разглядывать вновь прибывшего подчиненного. Потом опять как-то с грустью сказал:

– Как тебе не повезло. Там же всё разворовано, разбазарено. Не было и нет никакого учета. В вещевой службе – недостачи, в солдатской столовой вечно нет ложек, служба ГСМ [62] в «загоне». В общем, полный бардак! Тебя же посадят через полгода на этой должности. Что, неужели не было возможности отвертеться от такой судьбы?

Хабибуллин сидел поникший и лепетал что-то вроде: «я не знал», «я назначен», «буду стараться». Такого инструктажа при вхождении в должность он не ожидал и в академии этому не учили.

– Ладно, не тушуйся, – сказал подобревший комдив. – Вникнешь, разберёшься. Как тебя учили в академии? Уяснить задачу, оценить обстановку и принять решение? Вот и принимай! А мне надо на очередное мероприятие ехать. Надо быть в форме. Да, обязательно зайди в кабинет напротив, к начальнику политотдела дивизии. Он тебя тоже должен проинструктировать.

На выходе из кабинета комдива Хабибуллин чуть не столкнулся в проходе с рослым полковником.

– Это кто такой красивый по штабу дивизии ходит? – загремел басом начальник политотдела. А то, что это был он, сомневаться зам по тылу полка не пришлось.

– Товарищ полковник! Майор Хабибуллин представляется по случаю назначения на должность заместителя командира гвардейского орденов Суворова и Богдана Хмельницкого 234-го мотострелкового полка по тылу, – уже в третий раз озвучил заученную фразу Хабибуллин. И в третий раз услышал примерно одинаковое:

– Ты чего разорался в штабе? Без тебя забот хватает, а тут ты со своим криком… Ладно, расскажешь о себе позже. Во дворе штаба стоит «уазик» 43–20. Ты – старший машины. Сидеть и ждать меня. Я скоро выйду.

Это «скоро» растянулось на целых полчаса, когда пришел начальник политотдела. Он сел рядом с водителем и, не обращая никакого внимания на Хабибуллина, строго сказал:

– Маршрут одиннадцать, учебная точка номер три.

И машина поехала по живописной дороге среди небольших населённых пунктов. Почти в каждом из них начальник выходил из машины, посещая то административное здание, то гаштет [63]. И везде его тепло встречали и провожали к машине немецкие товарищи. Иногда начальник политотдела говорил краткую речь перед провожающими, где чаще всего звучало слово «фройндшафт» [64]. Хабибуллин молча сидел и ожидал возвращения полковника. Под конец поездки начальнику политотдела всё труднее становилось занимать место в машине. Так продолжалось до позднего вечера.

– На базу! – была дана последняя команда водителю, а Хабибуллин сопроводил до дверей квартиры своего нового начальника.

Никаких расспросов и бесед по ходу всей этой долгой поездки не велось. Поэтому неожиданно для Хабибуллина прозвучала фраза, высказанная начальником политотдела на прощанье:

– Запомните, товарищ майор, главную закономерность партийно-политической работы: чем сложнее обстановка, тем активнее проводится партийно-политическая работа. Вы поняли это? Тыла это тоже касается! Работайте!

Через месяц и командир дивизии, и начальник политотдела убыли во внутренние округа по замене. Но новый заместитель командира гвардейского орденов Суворова и Богдана Хмельницкого 234-го мотострелкового полка по тылу майор Хабибуллин ещё долго старался как можно реже посещать штаб дивизии. А когда это случалось, он с большой опаской поглядывал на двери кабинетов командира и начальника политотдела дивизии, припоминая своё первое представление начальникам.

Вставные зубы

Большой ракетный крейсер (БРК) «Гремящий» уже седьмой месяц болтался в Индийском океане. Однажды вместо обещанного сигнала о возвращении на базу неожиданно пришла радиограмма с указанием продлить пребывание в районе боевой службы ещё на два месяца. Также в радиограмме было указано осуществить заход в южно-йеменский порт Аден. Командование БРК расценило это разрешение в иностранный порт как жалкую компенсацию продлению их мытарств в открытом океане.

На кораблях Военно-морского флота СССР, совершавших дальние морские походы с возможным посещением иностранных портов, всегда присутствовали представители органов контрразведки или офицеры «молчи-молчи». На БРК «Гремящий» им был капитан-лейтенант Василий Клоков. О его истинном предназначении было известно лишь командиру корабля и его замполиту. Для остального личного состава он был представлен как сотрудник НИИ, который занимается разработкой методики психологической адаптации личности к условиям длительного пребывания в замкнутом пространстве. Заместитель командира по политчасти капитан 3 ранга Андрей Моключенко выделил Клокову каюту библиотеки, в которой «особист» жил и работал, а именно: рекомендуя и выдавая литературу читателям (а в свободное от вахты время читало большинство экипажа), он мог изучать личный состав на предмет предупреждения случаев измены родине, разглашения военной и государственной тайны.

Командиры и замполиты частей и кораблей всегда старались находить общий язык с представителями спецорганов – они решали схожие задачи, и могли в общих интересах обмениваться полезной информацией. Иногда командир, замполит и особист могли позволить себе проводить вечера в неформальной обстановке, да и в иностранном порту, как правило, они на прогулку отправлялись вместе.

Вот и в этот раз тройка офицеров сошла на берег в Адене, чтобы ознакомиться с местными достопримечательностями. В парадной форме одежды белого цвета, молодые и загорелые, они демонстрировали красоту и мощь советского военно-морского флота. Когда офицеры проходили по ближайшей к порту площади, из будки чистильщика обуви выглянул старый араб и помахал рукою:

– Привет, Чекист Вася!

Командир корабля и замполит замерли на месте, а потом дружно захохотали:

– Ну, ты, Вася, и замаскировался! Мы тебе такую легенду разработали! Всё сделали, чтобы обеспечить твою честность и святость, и деловую репутацию, а тебя уже в первом порту приветствует какой-то араб!

Смущенный Василий Клоков объяснил свой прокол тем, что араб Саид есть давний друг Советского Союза, сотрудничает с нашими специалистами, а сегодня нарушил все правила конспирации. В связи с тем, что наших моряков вблизи не было, а арабы, находившиеся на площади, не поняли значение выкриков Саида, предлагалось забыть этот эпизод и не подвергать его никакому разглашению. А чтобы обсудить особенности местных нравов и обычаев, Вася угостил своих старших товарищей отменным немецким пивом в ближайшем европейском ресторане.

После проведения всех политических, экономических и материально-технических мероприятий, связанных с заходом в иностранный порт, «Гремящий» вышел в открытый океан. Здесь, в ста милях от побережья, БРК должен был встретиться с гражданским сухогрузом, который пополнит военный корабль продовольствием, горюче-смазочными материалами, а также доставит почту. Практика таких встреч за эти долгие месяцы уже не раз была освоена, поэтому от предстоящего рандеву все ждали в основном лишь почту.

Капитаном сухогруза был старый седой капитан, давний знакомый командира «Гремящего», поэтому после выполнения обязательных в таких случаях процедур, связанных с оформлением приемо-передаточных документов, в каюте капитана сухогруза был накрыт стол и два капитана предались веселому общению. Андрей Моключенко находился в своей каюте и не находил себе места, так как с почтой письма из дома он не получил. Настроение его было мрачное. Вскоре поступила команда через вестового: прибыть по сходням на соседний корабль в каюту капитана.

На соседнем корабле в каюте капитана шло веселье. Два капитана обмывали встречу и перегрузку продовольствия и имущества. Требовалось ещё поставить подпись замполиту под одним финансовым документом. Моключенко было предложено выпить за встречу в океане. Капитан 3-го ранга выпил, чтобы снять напряжение последних дней, и сидел в тихой задумчивости. Его командир, зная бескомпромиссный характер своего зама и его недюжинную силу, делового разговора не заводил. Лишь капитан гражданского судна, вальяжно разместившийся в своей каюте, в удобном кресле, не мог критически оценивать сложившуюся обстановку. После очередной рюмки спиртного он небрежно бросил Моключенко:

– Ну, что, комиссар, ставь свою подпись под документом. Всё чин-чинарём! Ведь пьём на средства, полученные по бартеру.

– По какому бартеру? Что всё это значит? – Моключенко не мог понять суть проведенной капитанами махинации.

– Не трогай, Васильич, моего зама! – вмешался командир «Гремящего». – Он в печали: не привёз ты ему почту.

– Да, что там печалиться? – весело сказал седой, но легкомысленный капитан. – Гуляет твоя баба, как и все. И не забивай себе голову дурными мыслями. Как говорил Кант, предполагай худшее, и никогда не будешь разочарован. Так что не расстраивайся!

Это была последняя фраза, которую услышал Васильевич. Молниеносный удар Андрея Моключенко сразил его на пол. Замполит, не чаявший души в своей Галинке, был взбешен. Как раненый зверь он стал метаться по каюте, нагоняя двух капитанов. Военный капитан, опытный капитан, вовремя спрятался под столом. Васильевичу повезло меньше: его загнал в угол разъяренный замполит и жестоко наказал за грязные намеки на аморальное поведение его жены, а заодно – и за нарушение финансовой, бюджетной и государственной дисциплины. Последним усилием воли капитан успел дотянуться до звонка вызова дежурного. Вбежавший в каюту старпом был сражен мощным ударом кулака Андрея Моключенко. Только после вызова дежурной вахты моряков сухогруза удалось скрутить разбушевавшегося замполита и водворить в свою каюту на «Гремящем».

После того, как конфликт как-то удалось погасить, возникла тема устранения его причин и урегулирования последствий. Выяснилось, что капитан сухогруза Васильич лишился передних верхних и нижних зубов. Для восполнения потери сразу был запланирован визит к врачам в Сингапуре во время планового захода. Деньги на вставные зубы выделялись командиром БРК в счёт денежного содержания в иностранной валюте, которое было положено к выплате Андрею Моключенко. Его Галинка не получила никаких сувениров из Сингапура, она так и не узнала, в каких суровых условиях отстаивались мужем её честь и достоинство.

Но на этом приключения в злополучном походе не закончились. Вскоре по радиотелеграфу поступила команда о продлении боевой службы ещё на месяц, которая никому не прибавила оптимизма. На палубу БРК «Гремящий» приземлился вертолёт с заместителем начальника Политуправления ВМФ. Вице-адмирал вместо обхода корабля, знакомства с экипажем, выявления накопившихся проблем в этом долгом походе, прошел сразу в каюту замполита, сел на его место за столом и стал задавать вопросы, далёкие от жизни моряков:

– Это правда, что ваш командир злоупотребляет алкоголем в походе? До командования флота доходят сигналы о нездоровой обстановке, сложившейся на корабле. Доложите мне как коммунист коммунисту!

Моключенко мог предположить, что до командования дошли сведения о его разборках с капитанами. Он мог догадаться, что «особист» по своим каналам донёс какую-то информацию. Но то, что адмирал задавал такие мелочные вопросы, никак не увязывалось в голове Андрея с авторитетом вышестоящего органа управления и задачами, решаемыми их кораблём в течение девяти месяцев. Он с размаху ударил по столу кулаком, расколов лежащее на нём стекло, и привстал с банки [65], нависнув над адмиралом.

– Во-первых, вы почему сели на моё рабочее место, товарищ вице-адмирал? Во-вторых, почему вы не поинтересовались о самочувствии личного состава, его настроениях, проблемах и пожеланиях, накопившихся за столь долгое плаванье? И, в-третьих, неужели у политуправления флота нет более веских оснований жечь авиационное топливо на перелёт сюда, чтобы копаться в грязном белье: кто, сколько выпил и кто, о чём сказал?

Адмирал испугано вскочил из-за стола, пересел на другую банку. Он явно не ожидал такой реакции от молодого политработника на простые, как ему казалось, вопросы.

– Что вы – что вы! Андрей Михайлович, успокойтесь! У вас есть какие-либо просьбы, вопросы?

– Жалоб и заявлений не имею! – сухо ответил Моключенко. Он понял, что ничего хорошего он не услышит из уст начальника.

Вице-адмирал вскоре улетел на вертолёте туда, откуда прилетел. БРК «Гремящий» с большой задержкой, но вернулся в родной порт. Моключенко, как и многие члены экипажа, убыл в очередной отпуск. Отсутствие подарков из столь долгого пребывания по заграницам он объяснил сложным политическим и экономическим положением в стране и мире. Ещё с полгода он ожидал каких-то разборок и расследований инцидента с капитаном гражданского сухогруза, и неласкового приёма на БРК «Гремящий» высокого начальника. Но ничего подобного не произошло. Более того, он с удивлением узнал, что на последнем собрании партийного актива флота в докладе начальника политуправления всего Военно-морского флота СССР прозвучала его фамилия. Там говорилось, что есть на флоте такие смелые и волевые политработники, такие как капитан 3-го ранга Моключенко, которые в сложных условиях дальних морских походов доходят до каждого офицера и матроса, чтобы поддержать высокий уровень политико-морального состояния экипажа.

Со свидетелями и участниками тех событий – командиром «Гремящего» и чекистом Васей – судьба его развела, и их дороги больше не пересекались. А капитана сухогруза с его дорогими вставными зубами он вычеркнул напрочь из памяти, как случайный эпизод в своей яркой флотской биографии.

О профессиональной гордости пограничников

Мой старый товарищ, с которым мы учились в адъюнктуре, Игорь Котов, был воспитанным интеллигентным офицером. Блондин, голубые глаза, такт, выдержка, вежливое отношение к собеседнику, особенно, к женщине – это лишь часть его положительных свойств и особенностей, которые вызывали к нему глубокое уважение сослуживцев и всех товарищей. Мы с ним готовились вместе к экзаменам, и, помимо этого, я часто обращался к нему за разъяснениями каких-либо вопросов. И всегда он с серьёзным видом и с большой ответственностью принимался растолковывать темы, в которых был компетентен. Но была в его биографии и тёмная страница, опять же связанная с отношением к женщине. Об этом он признался своим товарищам-непограничникам (и это очень важно!), спустя несколько лет после случившегося.

А было это во время его учебы на педагогическом или пограничном факультете академии. И был там такой порядок: для однообразия при формировании парадных коробок, да и для повседневной жизни весь личный состав одевали в военную форму одежды по цвету рода войск. Поэтому пограничники, представители частей МВД, КГБ и других специальных формирований носили форму мотострелковых (красный кант и околыш) и танковых (цвет черный) войск.

Жил Игорёк с семьёй у сестры, незамужней девушки, в Текстильщиках. Каждое утро, следуя на учёбу в академию, они вместе с женой Татьяной добирались на метро до станции «Пушкинская». Здесь их дороги расходились: он дворами, через Палашевский рынок, шел на свой факультет, а Татьяна шла на Страстной бульвар в свою больницу, где работала ординатором пульмонологического отделения.

И вот однажды, солнечным летним утром они вошли в метро и отправились привычным маршрутом в тесноте московского подземного транспорта. Народу в вагоне, как всегда, было очень много. Современных кондиционеров тогда ещё не было и в салоне стояла затхлая духота. Мало того, что их разъединил людской поток, так ещё заставил выбираться поодиночке в разные двери вагона. Из салона вагона они вышли взмокшие от жары и духоты и стали поправлять на себе измятую и влажную от пота одежду. Все, кому доводилось пользоваться метро в утренние часы, могут представить себе трудности такого передвижения. Они были привычны всем, и все были готовы их терпеть и преодолевать.

Но в этот раз к «штатным» трудностям добавились новые. А именно: когда Игорёк с женой подходили к эскалатору на подъём, их догнала какая-то женщина средних лет, в цветастом платье, в летней шляпке с сумочкой в руке. Ничего не объясняя, женщина со всего размаха ударила ладонью по спине Татьяну и бросилась к подходящему поезду на посадку. Шлепок по влажному, прилипшему к телу, платью жены был таким неожиданным, звонким и таким болезненным, что Татьяна растерялась и расплакалась навзрыд. Игорь, видя плачущую жену и убегающую женщину, не знал, что ему делать. В конце концов, он пустился в погоню за женщиной, пытаясь выяснить причину её агрессивного поведения.

На ходу та успела что-то прокричать про хамство москвичей, порванный чулок и жён офицеров. Ещё только догадываясь, что могло произойти в толчее вагона, Игорь на бегу кричал:

– Женщина, остановитесь, пожалуйста! Объясните, за что вы ударили мою жену? Ну, постойте, в конце концов!

Убегающая скандалистка вбежала в вагон подошедшего поезда и из-за его переполненности не могла проникнуть вглубь салона. Она стояла с краю, испуганно, во все глаза, смотрела в рассерженное лицо майора, который пытался добиться правды и в очередной раз повторял:

– Объясните, пожалуйста, за что вы ударили мою жену? Выйдите, я хочу с вами поговорить!

Так они стояли напротив друг друга секунды-минуты (в эти мгновения время замерло для них обоих) и не решались что-то предпринять. Да, и трудно было что-то сделать в этой суете среди людей. И только после того, как по вагону было объявлено: «Осторожно, двери закрываются! Следующая станция метро “Баррикадная”», Игорь коротко размахнулся и ударил по лицу обидчицу его жены. С её головы слетела шляпка и упала ей под ноги. Двери закрылись и поезд продолжил путь по заданному маршруту. А Игорь пошел успокаивать свою жену, это безобидное сокровище, которое в вагонной суете умудрилось причинить вред случайной попутчице.

Когда Игорь рассказывал эту историю, у слушавших его товарищей-непограничников возникали смешанные чувства и ассоциации. Все говорили примерно следующее:

– Да, Игорёк, представляем, какую почву для разговоров на целый день ты дал пассажирам всего вагона. Сколько тем для обсуждений ты им подарил! Ну, как же так? На глазах у всех советский офицер бьёт по лицу беззащитную женщину. А в пересказе третьих лиц эта история обретёт такие подробности, что их нужно читать только в уголовной хронике.

Игорь моргал своими светлыми ресницами, краснел и соглашался:

– Да, картина, конечно, выглядела очень безобразной. Я поступил не очень красиво! Со стороны выглядел свиньёй. Что меня успокаивало, так это то, что я был в красной фуражке.

Товарищи-непограничники привстали от удивления:

– Не поняли! Причём тут цвет фуражки, товарищ майор?

– Понимаете, в зелёной фуражке пограничника я не мог бы ударить женщину ни при каких обстоятельствах. – Так Игорь твердо заявил о своём жизненном кредо.

После этого товарищи-непограничники, все как один, возмутились:

– А вот тут ты точно поступаешь, действительно как свинья, Игорёк! Выходит, летчикам, мотострелкам и танкистам ты разрешаешь бить женщину, а пограничникам – не сметь? Хорош гусь, нечего сказать!

– Мы, пограничники, очень болезненно переживаем всё, что связано с нашей формой и нашими традициями. Вы уж меня простите!

Возмущенные до глубины души, товарищи-непограничники решительно осудили действия своего товарища, но ещё больше – его слова о корпоративной этике (хотя в то время слов таких ещё не знали) и тайно позавидовали его такой профессиональной гордости.

Ну, надо же, какие капризные погранцы-гордецы!

Пусть не обижаются. Это мы из доброй зависти.

Ищи деду мясо

Мой рост – 178 сантиметров, вес – 68 килограммов, объём лёгких – 4500 миллилитров. Впереди у меня – строевой плац, старшина роты прапорщик Ковкрак на нём, и за всем этим – моё светлое будущее. Справа от меня стоит мой командир взвода лейтенант Башаев со своей непонятной историей. Слева – молчит Миша Плоскина. У него недержание мочи, ночной энурез. Мог бы не служить, но он добровольно пошел в армию, чтобы в деревне его не посчитали увечным и ущербным. В роте это понимают и никак не подтрунивают над ним, а, наоборот, будят среди ночи, чтобы он не мочился в постель. Позади прокурено дышит в затылок Пашка, рядовой, как и я, рядовой Васильев. За ним – моё прошлое: 10 лет школы, два курса исторического факультета, немного легкой атлетики и классической борьбы, немного нумизматики, стихов, книг про войну, один привод в милицию, штук пять несерьёзных «любовей» и чистая, улыбающаяся и подбадривающая Светка, которая для меня Просто так.

Жарко!

Среднеазиатский военный округ нас испытывает на выносливость. На нас несуразные панамы, которые никто не знает, как носить, и командиры каждый на свой лад делают нам замечания. На Дедах панамы смотрятся красиво. На них и вся форма смотрится какой-то особенной. Всегда чистой, наглаженной с белыми выглядывающими подворотничками. У нас, молодых, со всем этим ещё много проблем. На нас всё топорщится, всё засалено, грязно от гуталина. Мы всегда не успеваем, нас торопят и все почему-то учат жить.

Впереди у меня 700 дней службы, что означает 16800 часов или 100800 минут, а секунд и того больше. Впереди – 200 караулов,105 килограммов мяса, 7 метров рыбы и 14 килограммов сливочного масла. И многое чего маячит перед нами, но мы ещё не можем предположить – чего. Нам не хватает жизненного и армейского опыта. Приобрести его за короткое время – вот наша задача!

Арифметике службы – с её километрами и килограммами – нас учат Деды. Они увольняются в октябре-ноябре, поэтому они нетерпеливы и неторопливы одновременно. «Кто послужил, имеет право у тихой речки отдохнуть», – теперь это их девиз. Для них время идёт медленно, а мы всё делаем недостаточно быстро. Они навыдумывали различные счета и требуют от нас, чтобы мы были как компьютеры: в любое время суток могли доложить точную и нужную им информацию.

Один дед Николай Тимошенко, исполняющий в отсутствие старшины его обязанности, напоминает мне, да и всей роте, старый анекдот об извлечении корня спиленного дерева. Это для шибко грамотных. Ехидно улыбаясь, Тимошенко спрашивает:

– А тебя, Шляхтич, за два года института, надеюсь, научили извлекать корни?

– Старый анекдот, товарищ старший сержант! – Я стараюсь быть независимым, не сачковать, не грубить, но иногда подмывает поставить на место какого-нибудь неуча. Пока не получается.

– Старые или новые анекдоты – они из жизни. – Говорит Тимошенко и вдруг переходит на Вы. – А Вы, товарищ солдат, только начинаете жить и служить! Кстати, тот, в анекдоте, тоже оговаривался…

Потом были «корни» и были «пола» (ударение на втором слоге)[66] и был долгий месяц, когда, по выражению Тимошенко, из меня делали человека. Можно подумать, что до этого я был обезьяной и только труд под командой сержанта меня выводил в люди. Работу Фридриха Энгельса «Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека» я изучил ещё в первом семестре, когда Тимошенко только готовился к службе в армии. И там об армейских правилах жизни я что-то не читал.

Среди напряженных занятий и работ в начале второго месяца службы состоялась интересная встреча с замполитом части. Нас, молодых, собрали в ленинской комнате и вошедший замполит, симпатичный майор, неожиданно спросил:

– У кого дома остались невесты, которые обещали вас дождаться из армии?

Несколько рук несмело поднялись над головами бойцов. Вопрос тонкий, деликатный, не каждый вдруг сразу всё откроет. Я руки не поднял, так как Светка для меня не невеста, она – Просто так.

– Попрошу вас написать письма невестам, чтобы срочно выходили замуж! – Сурово произнёс майор. – Скажите, что приказал замполит полка! Если она, такая дурная, что не послушается вас и меня, и всё-таки вас дождётся, то вы ей просто испортите жизнь. Скажите, что ещё не нагулялись, что с годок-другой нужно «отойти» от армии. А ей, дурёхе, предлагали узы брака соседский Витька и заезжий студент из города, но она не пошла… И, не дай бог, наложит на себя руки. А если она сама по себе ветреная, то моя команда будет ей в оправдание. Пусть валит всё на меня! Просто я не хочу, чтобы, неожиданно получив письмо с сообщением о не вашей свадьбе, вы наделали бы глупостей. Заступите в караул, вспомните коварную обманщицу и посчитаете свою жизнь не состоявшейся. Возьмёте буханку хлеба, приложите к груди, чтоб не обжечься, и через буханку застрелитесь.

Мы сидели, как под артобстрелом, вдавленные в окопы огнём противника, не представляя, как это можно стреляться через буханку хлеба. Ведь хлеб – всему голова!

– А у нас тут Азия! Температура очень высокая. – Продолжал майор. – Тело начинает портиться быстро. Вас с трудом поместят в деревянный гроб, потом запаяют в цинковый, и с раздутым лицом отправят в подарок любимой маме. И при пересадке на станции Арысь команда, которая будет вас сопровождать, попадёт под маневровый локомотив и погибнут ещё два бойца. И ваш груз-200 [67]тоже будет повреждён. А теперь спрашивается: устраивает вас такая перспектива или нет?

Такая перспектива никого не устраивала. Все были в оцепенении. Уж очень красочно описал замполит наше не очень светлое будущее. И каждый ещё раз подумал с особой теплотой о своих близких. И о том, чего каждый из нас не доделал в этой жизни. Я пытался вспомнить, как в психологии называется такой метод шоковой психотерапии. А майор, улыбнувшись, продолжил:

– Ко всему, что я здесь вам живописал, прошу отнестись философски. Ваша любовь – дело личное, интимное. И никто не вправе вам здесь что-то навязывать. Но за вашу жизнь я и ваши командиры, все мы, отвечаем перед страной и перед вашими родителями. Так что отнеситесь к моим словам повзрослому. У нас в полку таких глупостей никогда не было и, надеюсь, не будет!

И уже на выходе из помещения майор обернулся и сказал:

– Да, забыл вам сказать, за что вас будут бить старослужащие. А они вас будут бить точно! Знаете, кого и за что?

– Догадываемся, – пробурчал Пашка.

– Это хорошо, что догадываетесь! Многолетняя практика показывает, что так называемые неуставные взаимоотношения допускаются в отношении… Одним словом бьют лентяев, сачков, слабаков-хлюпиков и хитрецов. Всех тех, кого в любом мужском коллективе не жалуют. Делайте выводы и не окажитесь в числе мною перечисленных категорий. Успехов вам в службе!

Несмотря на столь мрачное предупреждение из ленинской комнаты все выходили повеселевшими. Интересно, как отреагируют потенциальные невесты на такие письма? Светка, естественно, тут не причём. А насчет мордобоя – это мы ещё посмотрим. Главное, не подставлять борта, как говорят танкисты или на флоте!

Ещё два месяца старший сержант Тимошенко старался сделать из меня человека. И у него это стало получаться. Я стал бегать лучше всех кросс, первым становился в строй, одевал на скорость ОЗК [68] и не задавал глупых вопросов, типа «А это правда, что Анджела Дэвис [69] – сестра Бангладеш? [70]».

Дембель Тимошенко приближался как неизбежный крах империализма. Но для успешного завершения службы не хватало выполнения аккордных работ. Поэтому старослужащие напрашивались на любую работу, по окончании которой они могли рассчитывать на увольнение в первую очередь. Для старшего сержанта Тимошенко такой аккордной работой стали тренировки личного состава роты по строевой и физической подготовке и успешная сдача осенней проверки по этим дисциплинам. Мы бегали с ним по утрам и вечерам, а днём упорно отрабатывали строевые приёмы с оружием и без оружия. И я старался не отставать от него ни на метр, ни на шаг.

После того, как мы успешно сдали проверку, Тимошенко перед строем вручил мне свою ложку, на которой была выцарапана надпись: «Ищи деду мясо». Неожиданно для всех разволновавшись, Николай сказал:

– Хотя по штату и по срокам службы Шляхтичу рано ещё становиться дедом – он только переходит в группу «фазанов» или «черпаков» – я дарю ему свою ложку. Он старше многих из вас по возрасту и доказал, что он не какой-то там ботаник или историк, а нормальный пацан. А по многим показателям стал лучшим, даже среди старослужащих. Так что, служи нормально и ешь с удовольствием!

После, перед посадкой в автомобиль, который увозил увольняемых на вокзал, Николай Тимошенко, такой красивый, в расшитом не по-уставному мундире, тепло попрощался со мною и, слегка приобняв, тихо спросил:

– Слушай, а Анджела Дэвис и Бангладеш – точно не сестры?

Послесловие

У прочитавшего внимательно вышеизложенные были могут возникнуть противоречивые мысли. Получилось ли с юмором и без прикрас сказать об армии? Уж много чего намешано в этой небольшой по объёму книжке. Здесь представлены фрагменты из жизни непьющих генералов и пьющих лейтенантов, здесь исторические личности и вымышленные герои, собирательные образы. Наконец, здесь есть представители почти всех видов и родов войск: моряки и лётчики, сапёры и танкисты, ракетчики и мотострелки. Героев всех упомянутых сюжетов объединяет служба, в основном, в рядах Советской армии, чей 105-й юбилей мы отметили в этом году.

В представленных рассказах говорится о том, что действительно было в реальной жизни. Пусть не отпугнёт читателя грубый натурализм некоторых сюжетов. В действительности происходит многое грубее и изощрённей. Здесь автору потребовалось ещё часто обходить острые углы, избегать сквернословия, чего в повседневной армейской жизни всегда хватает.

Не ностальгия по политорганам и парторганизациям, а добрая память об ушедшей эпохе заставляет автора обращаться в прошлое. Потому что всю свою жизнь он был связан с воспитательной работой в войсках и вузах. И в этой работе были свои успехи и свои поражения. Без излишнего драматизма, с доступным для понимания юмором автор постарался высветить самые разнообразные стороны армейской жизни.

Автор будет благодарен, если найдёт в сердцах читателей отклики на описываемые события, а также одобрение и понимание проделанного труда. Ну, и вспомните сами, что запало вам в душу из прошлой армейской жизни и осталось ещё невысказанным. Может быть, у вас получится лучше!

Примечания

1

Воцерковленный человек – это тот, который взаимодействует с Богом через Церковь. Такие люди каждый день после работы заходят в храм, ставят свечу и молятся. Они могут не исповедоваться, не причащаться и даже не подозревать о такой возможности.

2

Глеб Павлович Якунин (1934–2014) – советский и российский религиозный, общественный и политический деятель, диссидент, член московской Хельсинкской группы, народный депутат России (1990–1993), Государственной думы I созыва (с 1993-го по 1995 г.). После лишения сана в Русской православной церкви, которое он не признал, содействовал созданию в России независимой церковной структуры.

3

Александр Владимирович Мень (1935–1990) – протоиерей Русской православной церкви, богослов, автор книг по богословию, истории христианства и других религий, основам христианского вероучения, православному богослужению.

4

РПЦ – Русская православная церковь.

5

Иван Владимирович Ковалёв (1901–1993) – советский военный и государственный деятель. Нарком (Министр) путей сообщения (1944–1948). Генерал-лейтенант технических войск (1943). Депутат Верховного Совета СССР 2-го созыва (1946–1950).

6

Органы военных сообщений (Органы ВОСО) являлись полномочными представителями Наркомата (Министерства) обороны СССР на железнодорожном, морском, речном и воздушном транспорте. Они предназначены для организации воинских перевозок, разработки предложений по подготовке путей сообщения в интересах Вооружённых Сил.

7

Народный комиссариат путей сообщения.

8

См.: Ерёменко, А. И. На западном направлении. – М.: Воениздат, 1959. – 300 с.

9

Государственный комитет по чрезвычайному положению в СССР (ГКЧП) – самопровозглашённый орган власти в СССР, существовавший с 18-го по 21 августа 1991 года. Членами ГКЧП являлись: Янаев Геннадий Иванович (1937–2010) – вице-президент СССР; Бакланов Олег Дмитриевич (1932–2021) – первый заместитель председателя Совета обороны СССР; Крючков Владимир Александрович (1924–2007) – председатель КГБ СССР; Павлов Валентин Сергеевич (1937–2003) – премьер-министр СССР; Пуго Борис Карлович (1937–1991) – министр внутренних дел СССР; Стародубцев Василий Александрович (1931–2011) – председатель Крестьянского союза СССР; Тизяков Александр Иванович (1926–2019) – президент Ассоциации государственных предприятий и объектов промышленности, строительства, транспорта и связи СССР; Язов Дмитрий Тимофеевич (1924–2020) – министр обороны СССР.

10

Бижан Иван Васильевич – командир 68-й дивизии, в последующем – генерал-лейтенант Советской армии и генерал-полковник армии Украины.

11

Павел Степанович Кутахов (1914–1984) – советский военачальник, Главный маршал авиации (1972), дважды Герой Советского Союза, главнокомандующий ВВС СССР (1969–1984).

12

Взлётно-посадочная полоса.

13

Владимир Васильевич Беспалов (1927–2017) – генерал-лейтенант, кандидат исторических наук, профессор. Начальник Донецкого ВВПУ (1976–1986), начальник политотдела ВИА им. В. В. Куйбышева (1986–1989).

14

Алексей Дмитриевич Лизичев (1928–2006) – политический работник Вооружённых Сил СССР. Начальник Главного политического управления Советской Армии и Военно-морского флота (1985–1990). Член ЦК КПСС (1986–1990), генерал армии (1986).

15

Степанов Филипп Степанович (1923–2007) – генерал-лейтенант, заместитель начальника Военно-политической академии имени В. И. Ленина.

16

Военнослужащие частей и подразделений противовоздушной обороны.

17

Василий Филиппович Маргелов (1908–1990) – советский военачальник, командующий Воздушно-десантными войсками в 1954–1959 и 1961–1979 годах, генерал армии (1967), Герой Советского Союза (1944), лауреат Государственной премии СССР (1975), кандидат военных наук.

18

УГиКС – устав гарнизонной и караульной службы; НУВ – неуставные взаимоотношения среди военнослужащих.

19

Прикарпатский военный округ.

20

Кука́н – приспособление для сохранения и переноса выловленной рыбы.

21

Старший помощник начальника штаба полка.

22

Николай Максимович Безбородов (род. 12 февраля 1944 г.) – российский военный и политический деятель, депутат Государственной думы Федерального собрания Российской Федерации 1–4 созывов. Кандидат исторических наук, генерал-майор авиации, военный лётчик 1-го класса. Начальник Курганского ВВПАУ (1989–1993).

23

Гештальтпсихология (от нем. Gestalt «личность; образ, форма») – общепсихологическое направление, связанное с попытками объяснения, прежде всего, восприятия, мышления и личности. В качестве основного объяснительного принципа гештальтпсихология выдвигает принцип целостности.

24

Ныне Бишкек – столица Республики Кыргызстан.

25

Ныне Ванадзор (Республика Армения).

26

Вячеслав Иванович Лемешев (1952–1996) – олимпийский чемпион 1972 года.

27

Собирательное название французских шампанских вин (le vin d’Ay) из винодельческого центра Аи в Шампани (Франция).

28

Группа Советских войск в Германии (т. е. в Германской демократической республике). – Прим. ред.

29

Аутсорсинг (от англ. “outsourcing”) – переводится как «внешний источник». Им обозначают получение заказчиком определенных услуг или работ от другой компании. Обычно они необходимы, чтобы решить задачу, связанную с непрофильными для заказчика функциями. Практиковался в современной российской армии.

30

Бакштов – трос, выпущенный за корму стоячего на якоре судна, для закрепления шлюпок, катеров и других мелких судов.

31

Плашкоут (от голл. plaatschuit), общее название небольших плавсредств, предназначенных для работы в прибрежной зоне в условиях необорудованного берега. Плашкоуты имеют плоскодонную форму корпуса и обычно малую осадку, часто увеличенную ширину корпуса и повышенную высоту надводного борта.

32

Стивидор – человек, который несет ответственность за погрузочно-разгрузочные работы в порту. Опытный специалист, знающий все основы и тонкости погрузочных и разгрузочных действий.

33

Форпи́к – отсек основного корпуса судна между форштевнем и первой («таранной») переборкой, крайний носовой отсек судна.

34

Румпельное отделение – служебное помещение на судне, предназначенное для установки рулевой машины.

35

Тра́верз (фр. traverse «перебегать поперёк», также траверс) – линия, перпендикулярная курсу судна, самолёта или его диаметральной плоскости. Соответствует курсовому углу 90°.

36

Изю́брь или изюбр – восточноазиатский настоящий олень. Подвид благородного оленя.

37

Хаш (хаши, паша, пача) – блюдо из вареных частей коровы или овцы, которое может включать голову, ноги и желудок (рубец). Хаш и его вариации являются традиционными блюдами в Афганистане, Албании, Армении, Азербайджане, Боснии и Герцеговине, Болгарии, Грузии, Греции, Иране, Ираке, Турции, Северной Македонии, Монголии и некоторых странах Персидского залива.

38

Элеутероко́кк колючий, или свободно-ягодник колючий, или дикий перец, или чёртов куст – кустарник с плодами, собранными в крупные чёрные шары; вид рода Элеутерококк семейства Аралиевые. По своим лекарственным свойствам элеутерококк близок к женьшеню.

39

«Вира» и «майна» – это морские термины древних финикийцев. Вира – буквально означает «в воздух» (ср. ивр. «овира») и используется при такелажных работах в качестве команды на подъем груза. Майна – буквально, «в воду» (ср. ивр. «маима») – команда опускать груз. Цивилизации финикийцев давно нет, но ряд слов из их языка встречается в немецком и итальянском.

40

Оклунок (южнорусский диалект) – неполный мешок, узел.

41

Вооруженные Силы Российской Федерации.

42

“Patria o muerte!” («Родина или смерть!») – лозунг кубинской революции, который в 1959 году мы услышали из уст легендарного Фиделя Кастро.

43

Компанейро (от companero – исп.) – компаньон, товарищ.

44

Сусамыр – река в Киргизии, правый приток р. Нарына.

45

Кодекс об административных правонарушениях Российской Федерации (КоАП РФ).

46

От слова «хапать», найти.

47

Венгерское восстание 1956 года (23 октября – 11 ноября 1956 г.) (в посткоммунистической Венгрии известно, как Венгерская револю́ция 1956 года, в советских источниках – как контрреволюционный мятеж 1956 года) – вооружённое восстание против правительства коммунистов в Венгрии в октябре – ноябре 1956 года, подавленное советскими войсками.

48

АКМ – автомат Калашникова модернизированный.

49

Член военного совета.

50

Песня на слова Я. Голякова (музыка А. Тимошенко, Э. Кузинера) была исполнена ВИА «Поющие гитары» в 1972 году. – Прим. ред.

51

С момента разработки и по настоящее время один «ядерный чемоданчик» находился или находится в распоряжении главы государства – генерального секретаря ЦК КПСС или президента России; также по одному аналогичному устройству есть у министра обороны и у главы Генерального штаба.

52

Псало́м, мн. ч. псалмы́ – жанр и форма иудейской и христианской лирической молитвословной поэзии. Сто пятьдесят псалмов составляют Псалтирь. Греческое слово ψαλμός (псалом) – буквально означает «перебирать пальцами; щипать струны».

53

Апо́криф – произведение религиозной литературы (иудейской и христианской), преимущественно посвящённое событиям и лицам Священной (ветхо– и новозаветной) и церковной истории, не включённое в канон Церковью.

54

Палинка (венг. pálinka) – венгерский фруктовый алкогольный напиток, крепостью 40–45 %, бренди.

55

«Нельзя! Не надо!» (венг.).

56

«Здравствуйте, добрый день! Дорогие товарищи, помогите зарезать быка!» (венг.).

57

«Голова быка нужна?» (венг.).

58

«Нет, голова не нужна! Нужна только кровь для колбасы» (венг.).

59

«Хорошо, не проблема!» (венг.).

60

«Господи, Господи!» (венг.).

61

Бир (Bier – нем.) – пиво.

62

Горюче-смазочные материалы. – Прим. ред.

63

Гаштет (gaststätte – нем.) – небольшой ресторан в Германии.

64

Перевод “Freundschaft” на русский: дружба, друзья, дружеские отношения, дружелюбие, общение, товарищеские отношения.

65

Банкой моряки называют скамейку или сиденье для гребцов на шлюпке, а также доску, придающую шлюпке поперечную прочность. А ещё – стул, табуретку, скамейку в каюте; койку, кровать в госпитале или лазарете.

66

В смысле – полы.

67

Масса перевозимого груза, обозначение перевозки на самолёте тела убитого военнослужащего.

68

Общевойсковой защитный комплект.

69

А́нджела Иво́нн Дэ́вис (26 января 1944 г.) – американская правозащитница, деятельница международного коммунистического движения, социолог, педагог и писательница. В 1970-х годах была символом движения за права заключённых.

70

Бангладе́ш (Народная Республика Бангладе́ш) – государство в Южной Азии. Столица – Дакка.

Content

Пётр Васюков
Дембель неизбежен! Армейские были. О службе с юмором и без прикрас

Предисловие

История в лицах

Приобщение к Богу (О Митрополите Питириме)

Как стать генерал-лейтенантом в армии? (О наркоме Ковалёве И. В.)

Кое-что о любви к танкам (Маршал Язов Д. Т.)

Бесстрашный оптимист (Маршал Язов Д. Т.)

Коротко о погоде (Главный маршал авиации Кутахов П. С.)

Памятный заплыв (Генерал армии Лизичев А. Д.)

Начальник – кладезь мудрости (Начальники академий)

Как становились политработниками (Генерал Степанов Ф. С.)

Об очковтирательстве в армии (Генерал Махов Е. Н.)

Мингечаур (Генерал Беспалов В. В.)

«Служба – два года, боеготовность – всегда!» (Генерал Безбородов Н. М.)

Клин клином или кое-что о гештальтпсихологии(Яковлев Э. А.)

Об отношении к собственной славе (Бегельдинов Т. Я.)

Герой своего времени (Из Валькиных рассказов)

Санкция на убийство

Сексопатолог

Свобода – осознанная необходимость

Рейдовая разгрузка

Весёлая поездка

Стоять, Орлик!

От обороны – к нападению (защита Каро-Канн)

Обмен мнениями

Урок мужества

Псовая охота

Поцелуй знаменосца

Краново́й

Юность политрука

Куба – любовь моя

«О фактах незаконного использования военной формы одежды»

Борьба за выживание или Ещё раз о комендатуре

«Об участившихся случаях рукоприкладства» или Бедный Дворник

АК и политзанятия

Первый командир

Басмач

Тревожный чемодан

Партийное взыскание

Необыкновенный концерт

Как увольнялись со службы бунтари

Ищи деду мясо (Творческая солянка)

Помнят псы – атаманы, помнят польские паны

Суровое Забайкалье

Герои поневоле

Поэма о мухе

Интернациональная встреча

Занятие по подрывному делу

Пьяная дивизия

Вставные зубы

О профессиональной гордости пограничников

Ищи деду мясо

Послесловие

Примечания