Александр Тамоников

Тайный фронт

© Тамоников А.А., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Глава 1

Таинственная тишина окутывала королевский дворец в Бухаресте в этот жаркий августовский день. Король Михай I, облаченный в строгий военный костюм, сдерживал свое волнение. Его сердце билось учащенно: решающий момент наступал. В дворцовых коридорах уже незаметно прибывали верные офицеры личной гвардии и службы охраны, готовые исполнить приказ. Молодой король посмотрел на часы: 16.12. За окном послышался звук автомобильных моторов. Это приехал с фронта маршал Антонеску. Еще есть время подумать, изменить решение. Но нет! Решение принято, и надо идти до конца. Такое решение Михаю приходилось самостоятельно принимать впервые.

Три дня назад русские неожиданно начали наступление. Красной Армии снова удалось своевременно скрыть свои планы, и масштабное наступление в районе Яссы – Кишинев развивалось стремительно. Настолько стремительно, что 900-тысячная немецко-румынская группировка «Южная Украина» оказалась в котле. Сегодня утром, в 9 часов 45 минут, начальник штаба 4-й румынской армии полковник Драгомир связался с королевским дворцом и сообщил, что фронт прорван и русские танки устремились вглубь Румынии. И что румынская армия находится в критическом положении.

Михай повернулся к мужчине, стоявшему у окна и смотревшему на три «Мерседеса», въезжавших во двор королевского дворца. Невысокий, одетый непримечательно, как и многие служащие дворца, этот пожилой мужчина имел право входить к королю без доклада в любое время дня и ночи. Серый костюм с жилеткой, светлая рубашка и спокойных тонов галстук. Свою серую шляпу мужчина держал в руках за спиной. И эти руки, очень спокойные, неподвижные, почему-то внушали спокойствие и молодому королю.

– Николае, я все правильно делаю? – тихо спросил Михай. – Ответь мне. Я верю тебе, как никому другому в стране. Для меня никого нет ближе сейчас, чем ты, потому что я понимаю, чем рискую и в какую игру начал играть. Речь идет не только о моей жизни, жизни близких мне людей и тех, кто шел со мной плечом к плечу. Речь идет о судьбе всей страны и даже Восточной Европы. Потому что мое решение повлияет и на судьбу всего региона.

– Вы повзрослели, ваше величество. – Мужчина повернулся к королю и мягко улыбнулся одними губами. Взгляд его оставался спокойным и немного строгим. – Пришло время великих решений.

– Ты был с моим отцом, ты всегда был добрым советчиком ему и стал таким же для меня. Ты всегда прямо говорил мне, в чем я прав и в чем ошибаюсь, ты всегда стремился к тому, чтобы я принимал взвешенные решения, но принимать их приходится мне. И нести за них ответственность.

– Все правильно, ваше величество, – кивнул Николае и, бросив шляпу на стол, подошел к королю. – Сейчас самое подходящее время, чтобы изменить все в лучшую сторону. Я всегда старался избегать громких фраз и пафосных определений, но сейчас исторический момент. Русские двинули свою армию на Румынию, немцы уже слабы, а ваше решение поддерживают все демократические силы в Румынии, коммунистические силы вас поддержат, а это, поверьте мне, серьезные политические силы. Все получится, просто будьте решительны и непреклонны.

Николае провел рукой по плечу королевского мундира, будто смахивал невидимую пылинку, и ободряюще улыбнулся. Михай кивнул, и сжав губы, круто повернулся на каблуках и вышел в соседнюю комнату. Здесь его ожидали несколько человек в гражданской одежде и военной форме. Те люди, на которых он надеялся, которые не подведут его в этот момент, когда нужно все сделать быстро, жестко и решительно.

Люди вытянулись, встав по стойке смирно и глядя прямо в глаза своему королю. Михай кивнул и прошел к двери, ведущей в зал для приемов. Диктатор был уже здесь. Все чуть не сорвалось сегодня утром, когда Антонеску едва не отказался от визита к королю. Положение спас генерал Санатеску, уговоривший диктатора соблюсти внешние приличия и нанести визит в королевский дворец, где сообщить Михаю о создавшемся положении и своих планах. Если бы не Санатеску, план выхода Румынии из войны мог бы сорваться. И ключевым пунктом этого плана был арест диктатора. И сделать это проще всего можно было только во дворце, а не среди сподвижников и ближайших помощников Антонеску, среди преданных ему войск и сотрудников политической полиции.

– Ваше величество, – после обычной процедуры приветствия начал Йон Антонеску, склонившись в поклоне. – Вы позвали нас в столь трудное время, когда дела заставляют меня отдаваться им полностью. Что столь важного вы хотите обсудить?

– Маршал Антонеску, наша нация находится на грани катастрофы, – строго произнес молодой король, радуясь, что ему удалось скрыть дрожь волнения в голосе. – Я получил известие о невыгодном положении наших войск на всех фронтах и о политических играх, в которые Румынию втягивают против воли народа.

Йон Антонеску сжал губы, пытаясь скрыть недовольство. Он понял, что прибыл во дворец напрасно. Это просто потеря времени, когда нужно столько успеть сделать в трудный на фронте момент.

– Ваше величество, вы прекрасно знаете, что я делаю все возможное для нашего выживания и независимо…

Михай сделал жест рукой, призывая к молчанию. Внутренняя уверенность нарастала. Он сила, он монарх, хотя и сильно ограниченный в правах. И пора показать всем, что монархия в стране сильна и она ведет народ Румынии к благополучию и миру, а не к неминуемому краху.

– Довольно, маршал, – голос короля зазвучал твердо. – Я приказываю вам прекратить всякие боевые действия и подписать перемирие с союзниками. Отныне ваш режим больше не является законной властью в Румынии.

Йон Антонеску побледнел, но его глаза вспыхнули гневом.

– Это государственная измена! – вскрикнул он, сделал шаг вперед, но был остановлен. Внезапно из-за дверей появились офицеры, мгновенно окружившие диктатора.

– Гвардия! – окликнул молодой король, и несколько солдат приблизились к маршалу. – Вы арестованы, маршал Антонеску. Верные люди отведут вас в безопасное место.

Антонеску попытался оказать сопротивление, его рука дернулась к кобуре с пистолетом, но офицеры охраны были решительны. Они схватили его за руки и буквально потащили прочь. Йон Антонеску, выведенный из душевного равновесия, едва удерживался на ногах, понимая, что любая попытка бежать окончится ничем.

– Это предательство! – закричал он. – Вы все поплатитесь за это!

Михай посмотрел на бывшего диктатора и спокойно произнес:

– Время и история рассудят нас обоих.

Когда все завершилось, король Михаил остался один в зале, ощущая, как на его плечи легла тяжесть будущего. Он знал, что его народу еще предстоит пройти через множество испытаний, но этот шаг был сделан ради свободы и демократии. Жаркий августовский ветер осторожно задувал в открытые окна, наполняя тишину еле слышным шорохом.

Генерал Санатеску в приемной короля кивком подозвал к себе молодую женщину в строгом костюме и красивыми пышными каштановыми волосами, аккуратно собранными на затылке в узел.

– Госпожа Зимина, срочно возвращайтесь, пока есть возможность выехать из дворца. Сообщите обо всем, что здесь произошло.

– Не беспокойтесь, генерал, – кивнула женщина. – Я все сделаю.

– И ради всего святого, – генерал поморщился, как от зубной боли, – будьте осторожны, Екатерина. Когда в любой стране происходят такие вещи, вооруженные люди склонны стрелять без предупреждения.

Берия вызвал Платова на ближнюю дачу Сталина, когда на часах было уже два часа ночи. Петр Анатольевич, убирая документы в сейф, подумал, что случилось что-то важное, видимо, это важное обсуждается сейчас со Сталиным и Лаврентий Павлович хочет немедленной консультации, получить свежую информацию или дать срочное задание. Вряд ли это «что-то» произошло в стране. Многие процессы, как политические, так и производственно-экономические, стабилизировались. Это вам не 41-й или 42-й год. Война катится дальше на Запад, Красная Армия переходит государственную границу и начинает громить гитлеровские войска уже в Европе, освобождать народы от гнета коричневой чумы.

Дежурный адъютант провел Платова в комнату первого этажа, больше похожую на веранду. Высокие, до самого потолка стеклянные двери выходили в сад, но изнутри все они были задрапированы белой тканью, собранной складками. В комнате горела только настольная лампа, стоявшая на небольшом столике у стены. Платов уселся в глубокое кресло и положил папку. Можно на некоторое время закрыть глаза и подумать о том, что могло понадобиться Берии или что важного могло случиться за это время в стране и мире.

Умение закрыть глаза и дать отдохнуть мозгу, одновременно продолжая думать о делах, выработалось с годами. Непростая работа у Платова была всегда. И постепенно, поднимаясь по карьерной лестнице НКВД, разрабатывая и проводя все более сложные и значимые операции за границей, он учился не терять ни минуты полезного времени, использовать его рационально для работы и отдыха.

Прошло около двух часов, прежде чем в коридоре раздались тихие шаги человека в мягких кавказских сапогах. Платов мгновенно открыл глаза и повернул голову. Дверь в комнату была открыта и в коридоре возле двери раздавались чуть слышные голоса. Платов узнал в одном голосе знакомый акцент Берии, второй голос он не узнал, да и почти не слышал его. Наконец Берия вошел в комнату и плотно прикрыл за собой дверь.

– Спишь, Петр Анатольевич? – спросил он с какой-то странной иронией.

Наверное, устал до крайности, догадался Платов. С шуткой легче перебороть усталость, любая шутка, произнесенная вслух, создает видимость преодоления усталости.

– Нет, жду, – спокойно ответил Платов, хорошо знавший, что шутить с Берией не стоит, как не стоит и поддерживать его шуток.

– Хорошо, что ждешь. – Берия прошел к дивану и уселся, с кряхтением откинувшись на спинку дивана. – У нас с тобой появилось важное дело. Хозяин долго сомневался, кому поручать, склонялся к тому, что лучше это сделает Ильичев[1], но потом вспомнил, как твоя группа сработала в Тегеране в прошлом году, и решил, что лучше ее не сделает никто.

– Снова подготовка встречи глав государств антигитлеровской коалиции? Эта работа требует времени.

– Не совсем то, Петр Анатольевич, – усмехнулся Берия. – Но ты, как всегда, недалек от истины. Да, такая встреча планируется, потому что многие лидеры уже поняли, что вариантов быть главными у них практически нет. Мы победим в этой войне, а все остальные лишь на подхвате. И это обидно, каждый хочет поучаствовать в дележке европейского пирога. Сейчас предлагается проведение встречи руководителей секретных служб трех стран: СССР, Великобритании и США. Цель – достижение договоренности о полном взаимодействии и максимальном доверии друг к другу. По результатам этой встречи будет принято решение о месте и времени проведения конференции глав государств.

– Почему сейчас? – удивился Платов. – Время неопределенное, наши войска только перешли границу, входят в Европу.

– Правильно-правильно, – махнул Берия рукой. – Все правильно говоришь. Но вот как раз эта неопределенность и внушает опасения нашим друзьям на Западе. Друзьям, конечно, в кавычках. Немецкий нацизм – это зверь, сорвавшийся с их цепи. Зверь, которого они вскармливали, взращивали. А теперь он стал силен, злобен и неуправляем. И его нужно кому-то загнать назад в клетку. И Запад, прежде всего США и Великобритания, понимают, что без Советского Союза это сделать никто не сможет. Двойная выгода. СССР измотается в этой войне и станет беззащитным, с разрушенной экономикой, народным хозяйством. Только Запад не понимает, что война – это сильный стимул для развития экономики, технологий. Поэтому им опять нужна встреча, нужны договоренности. Точнее, возможность обмануть, наобещать и не выполнить, понять, а чего же хотим мы кроме победы над Германией. Они знают, что мы хотим усилить свои политический позиции, усилить свою безопасность против внешней агрессии. А для этого нам нужна возможность создания своего социалистического лагеря. И мы его будем создавать. Любой ценой, ценой любых затрат! В одиночку против всего Запада мы выстоим, но какой ценой! А нам нужны гарантии безопасности, и мы этих гарантий будем добиваться.

– И где руководство страны намерено предложить Западу место встречи? – спросил Платов.

То, что сейчас рассказал ему Берия, Петр Анатольевич знал и хорошо понимал, потому что был в курсе международной обстановки и получал самую свежую информацию от своей резидентуры, от агентов влияния. Ему не хватал о иногда информации из самых верхних эшелонов советской власти, чтобы не строить догадок о планах и намерения правительства. Эту информацию он получал от своего непосредственного руководителя – Берии. Но осторожный нарком делился ей дозированно, никогда до конца не открывал карт.

И вот сейчас станет известно, а какая же страна попала в поле зрения, кто мог бы принять у себя и обеспечить безопасность. В прошлый раз это был Иран. Но прогитлеровский режим в Иране пришлось сменить более лояльной шахской властью потому, что этого требовали принципы выживания Советского Союза. Нужны были порты и сухопутный путь доставки грузов по договору ленд-лиза. Иметь на юге под боком еще одну страну, поддерживающую враждебную Германию, было недопустимой роскошью. Теперь, видимо, это будет европейская страна, которой самой судьбой, а главное, результатами этой войны предстоит стать страной, дружественной Советскому Союзу.

– Румыния, – коротко сказал Берия и замолчал, внимательно глядя на Платова, как будто оценивая степень его осведомленности.

– Румыния, – медленно повторил Платов. – Наши войска прорвали линию фронта и вошли на территорию страны. Король Михай арестовал диктатора Антонеску и руководителей силовых ведомств, которые были преданы Антонеску. Он объявил о выходе из войны. И без поддержки самой сильной и влиятельной на сегодняшний момент патриотической силы в стране он бы не решился на такой шаг. Шаг смертельно опасный. И эта сила – коммунистическое движение. Значит, в скором будущем, после падения рейха, Румыния должна стать социалистической?

– Молодой король Михай сделал единственно правильный шаг, – уклончиво ответил Берия. – Мы ценим это и окажем ему всяческую поддержку. Он уже запросил от нас переговоры, и правительство подготовило пять важнейших пунктов, по которым Румыния должна дать свое согласие, на которые она должна ответить однозначно и беспрекословно «да».

– Моя задача обеспечить безопасность переговоров? – на всякий случай уточнил Платов, который понимал, что для подготовки такого рода международного мероприятия требуются месяцы.

– Нет, Петр Анатольевич, задача будет на порядок сложнее. – Берия нахмурился и потер пальцами виски. Кажется, у него сильно болела голова. – Вы должны не только обеспечить безопасность, вы будете координировать действия структур. Я отправляю вас в Бухарест для встречи с представителями разведок США и Великобритании. Перечень вопросов, которые вы должны будете обсудить, и договоренностей, которых вы должны будете достигнуть, я вам передам позже. Главное, договориться о совместных действиях, общей политике безопасности и внутренней открытости наших каналов. Полное, понимаете, полное, стопроцентное сотрудничество! По результатам этих договоренностей будет планироваться и встреча глав государств. Общая подготовительная работа трех разведок по общему плану, каждой на своем, заранее оговоренном участке.

– А еще Запад должен понять, что Румыния теперь наша и претендовать на нее они не могут, – без улыбки вставил Платов. – Так сказать, должны заранее смириться и молча согласиться.

– Им придется смириться и молча согласиться, что в наш лагерь попадают все страны Восточной Европы, которые освободит от нацистов Красная Армия. Они слишком поздно спохватились, что мы уже в Европе. Нечего было тянуть с открытием Второго фронта. Западные страны могли бы сами освободить Европу, но они испугались страшных потерь. А у нас иного выхода не было. Мы кровью своего народа заплатили за право диктовать свои условия, условия будущей безопасности своей страны.

Платов уже не сомневался в том, что для этого задания он возьмет с собой группу Шелестова. В голове уже созревал план действий. Группа будет обеспечивать его безопасность и собирать сведения о действиях других разведок. Неизбежно немецкая разведка и румынская сигуранца[2] попытаются нанести удар. Да и хитрые ходы «союзников» неплохо бы фиксировать и изучать сразу же. Значит, нужно ставить задачу каждому члену группы, у каждого своя роль и своя цель. Но с другой стороны, нужно оставить возможность каждому проявить свой потенциал, свои сильные стороны. В группе ребята опытные, выходили не раз из серьезных переделок, и у группы Шелестова не было случаев невыполнения задания, поставленной задачи. Максим Андреевич проявил себя замечательным руководителем и оперативником. И нужно подумать, какую связь ему дать в Бухаресте. Придется задействовать даже «спящую» агентуру.

Сосновский открыл глаза и посмотрел в темный, давно не беленный потолок с пыльной паутиной по углам. Голова болела, но не очень сильно. Тело ныло и чесалось. Все-таки спать, не раздеваясь, это ужасно. И столько пить тоже. Кряхтя и ворча на свою судьбинушку, он поднялся с продавленного дивана, на котором спал, и поплелся на кухню к крану. Над краном висело небольшой зеркало с сеточкой трещин от нижнего правого угла. И через эту сеточку и верхний угол на Михаила глянуло одутловатое, серое и какое-то мятое лицо с мешками под глазами. Не брился он уже три дня, и щетина добавляла к потасканному лицу лет десять жизни.

– Типичный опустившийся тип из числа бывшей интеллигенции, – проворчал Сосновский, потом повел носом и принюхался.

От рубашки в области подмышек пахло застарелым потом. Наверняка так же сильно пахло и от его ног, на которых красовались выцветшие и когда-то нарядные носки. Теперь большие пальцы вылезли через дырки. От вида грязных ногтей Сосновского передернуло, и он поспешно поплескал водой из крана на лицо.

Есть не хотелось. Хотелось только пить и лежать. «Надо идти», – подумал Михаил вяло и поплелся к двери, где на гвозде висел ношеный и мятый пиджачишко, который был ему мал. «Может, снять рубашку и надеть пиджак прямо на майку? – вяло подумал Сосновский. – А что, так нередко ходят опустившиеся личности, такие, как я. Майка уже серая. М-да, как там говорят блатные? «Бывший интеллигентный человек», «бич»? Вот и я бич. Время уже двенадцатый час, пивнушка за продуктовой базой уже открылась. И там уже наверняка все дружки. Конечно, дружки-приятели. Платит тот, у кого лишняя деньга появилась на опохмелку. Кто бутылки сдал, кто из дома тайком от жены что-то утащил и продал. Да у многих и жен-то уже нет. Мотаются по таким вот берлогам, как и я. И у меня нет жены, – хмыкнул Сосновский. – Бутылка моя жена, бичи-собутыльники – моя семья. Как-то так».

Густой папиросный дым и дым махорки наполняли пивную, смешиваясь с резкими запахами дешевого алкоголя и пота. Рынок возле продуктовой базы и пивная на рынке жили своей привычной суетой, но суета шатающихся мужчин с кружками пива в руках, пьяное бормотание, резкие возгласы, смех и матерщина создавали в этом темном заведении с низким сводчатым потолком совсем иное пространство, иную атмосферу. Здесь каждый грешник или праведник, в зависимости от того, кем ты был в прошлой приличной жизни, мог хоть ненадолго забыться, погрузиться в небытие пьянства и бессмысленность существования.

Сосновский, чуть щуря глаза, дербанил сухую воблу, обсасывая полоски соленой рыбы и свои пальцы. Он уже знал здесь всех, почти со всеми выпивал, обнимался и в пьяном угаре клялся в верной дружбе до самой смерти. Тут были простые работяги, бывшие колхозники, приехавшие в столицу на заработки, ничего не заработавшие, опустившиеся на самое дно. Они промышляли мелкими дешевыми работами, ежедневно пропивая все, что удавалось сколотить за день. Был тут и театральный актер, конечно же, актер в прошлом. А вон тот, кажется, в прошлом был писателем и поэтом. Был бывший милиционер, которого турнули из органов за пьянство, и теперь он славился тем, что ходил и побирался, прося у каждого прощения. Ему или наливали снисходительно, или толкали ногой в грудь, чтобы проваливал. И он уходил, воспринимая все как должное, стыдясь своего прошлого.

Сегодня здесь был и Данила. Не то чтобы он нравился Сосновскому. Просто он еще оставался живым человеком. Он умел красиво говорить, рассуждать и делать правильные выводы. Жил Данила в трех кварталах отсюда, и там, почти у его дома, имелась своя пивная. Но он упорно ходил сюда изо дня в день. И сегодня пришел. Пришел, потому что здесь была Татьяна. Раскрашенная, нелепо одетая женщина была, в принципе, красивой, если ее умыть и нормально одеть. Правда, волосы, теперь уже с сединой, растрепаны, под глазами и возле рта морщины и потухшие глаза, в которых интерес к окружающему возникал при звуках льющегося в стакан алкоголя. С кем она приходила? С несколькими мужчинами. Возможно, что один из них был ее мужем или сожителем, а может быть, и нет. Или все они.

Данила с трудом держался на ногах. В последний час его бокал обновлялся столь часто, что он наверняка сбился со счета, откуда у него брались деньги на каждый следующий. Ему было давно не важно, занимал ли он у работяг, оставлял ли в залог последние мелочи из карманов. Все это было ничто по сравнению с иглой ревности, впивавшейся ему глубокими уколами в сердце. Любовь, как нож, терзала его разум и трезвое сознание. Да трезвым он и не был почти никогда.

Татьяна! Эта женщина была самой яркой звездой в его мраке жизни. Он мечтал о ее поцелуях, которые казались ему божественными, ее улыбка рассеивала туман печали. Но его вновь настигло предательство – он снова видел, что она танцует и выслушивает комплименты других. Кто-то из тех, которые считались его приятелями, обнимали Татьяну, что-то со смехом говоря ей на ухо, и она грубо отбрасывала руку очередного ухажера и тянулась к стакану. Сегодня в пивной она опять появилась, привлекая взгляды мерзавцев и подлецов.

Здесь часто ссорились, бросались оскорблениями и угрозами. Но редко возникало что-то серьезное. На серьезную драку у этих опустившихся людей не было ни сил, ни желания. Когда все началось, Сосновский даже не осознал, что зарождался скандал. Звук разбивающегося бокала вырвал его из мутной задумчивости. Крепкая рука зацепила Данилу за плечо. В голосах мужчин слышались издевки, грубые насмешки и намеки на то, чем Татьяна занимается, пока он уходит с головой в дурман алкоголя. Михаил не заметил, как пьяный гнев Данилы, накапливавшийся изо дня в день, вспыхнул как пламя.

– Что же ты стал гавкать? – спросил его один из собутыльников, бросив взгляд на Татьяну. – Чья же она кукла?

Данила не то чтобы осознал слова, но глумливый тон вызвал в нем лютую ненависть. Он шагнул вперед, замахнувшись пустой стеклянной кружкой. Удар прозвучал гулко в неожиданно наступившей тишине. Собутыльник покачнулся, сжав рукой окровавленный лоб. Тишина продлилась лишь краткий миг, а затем заведение погрузилось в хаос. Кто-то прокричал за спиной, другой ударил Данилу, но он, невзирая на боль, рвался выразить каждому присутствующему свое возмущение. Руки нелепо метались в воздухе, люди каким-то чудом увертывалась от летящих в них предметов. Казалось, мир сжался до этого небольшого круга, в центре которого была всего лишь одна женщина – Татьяна.

«Добром это не кончится», – хмуро подумал Сосновский, отодвигая от себя кружку с недопитым пивом. Все это походило на пьесу абсурда, в которой Данила играл роль задетого уязвимого героя. Однако пьеса эта имела зловещую развязку. В самый разгар потасовки на улице стали раздаваться затяжные звуки милицейских сирен. Милиция появилась довольно быстро, деловито разняла участников ссоры, нескольких наиболее агрессивных пьяниц вывели, завернув им руки за спину. А потом обнаружилось, что под столом лежит Данила и держится рукой за живот. Между его пальцами сочилась кровь.

Вот она – жестокая развязка, плата за бессмысленность существования. Здесь, на полу пивной, кровь смешивалась с пролитыми остатками пива, и никого это особо не волновало. Ведь это была самая обыденная картина для места, где никто более не знал ни настоящих имен, ни истинных страданий. И только Татьяна стояла в углу, в ее глазах застыли ужас и растерянность. Как-то само собой в глаза Сосновскому бросилось, что трое мужчин, выпивавших за одним столиком с Татьяной, ищут ее глазами. И в глазах ничего доброго не было. А ведь это один из них ударил Данилу ножом, понял Сосновский. А теперь, распаленные алкоголем и запахом крови, собственной безнаказанностью, они могут расправиться и с ней. Белая горячка, затуманенный ревностью мозг дебила – слишком предсказуемая реакция.

– Пошли со мной, пока тебя здесь не прибили! – резко бросил Михаил, схватил женщину за руку и потащил к двери за стойкой с пивными кружками.

Дверь вела в мойку, а оттуда на улицу, на хозяйственный двор. Женщина не вырывалась, она шла туда, куда ее влекла уверенная рука мужчины. Вряд ли она понимала, что произошло и почему. Но уйти далеко не удалось. Прямо во дворе их догнали двое из той компании. Мерзкие рожи, слюнявые рты и засаленные пиджаки на животе.

– Ну-ка, ты, хилый, – смачно сплюнув, прохрипел один. – Куда Танюху нашу повел? Она нам должна и еще не расплатилась. Ты че, хочешь свои кишки увидеть, хлыст?

– Исчезни с глаз, – поморщился Сосновский, крепко держа Татьяну за руку и стараясь пройти вдоль забора к воротам. – Я тебя не видел, и ты меня забудь.

– Ах ты, падла! – изрыгнул второй, и в воздухе мелькнуло лезвие финки.

Не выпуская из ладони женской руки, Михаил точным ударом носка ботинка в запястье выбил нож, а потом коротким крюком справа в голову уложил соперника на землю. Второй охнул от увиденного, но был слишком пьян, чтобы испугаться. И тем более чтобы вести себя осторожно и разумно. Он схватил увесистую палку, похожую на обломок оглобли. Сосновский нагнулся, и дубина просвистела над его головой. Следом Михаил вогнал кулак противнику в солнечное сплетение с такой силой и скоростью, что пьяница сразу согнулся пополам и, кашляя, рухнул на землю.

Сосновский несколько минут тащил Татьяну по улице, оглядываясь назад и пытаясь убедиться, что за ними не гонятся другие дружки Татьяны или милиционеры. Наконец он остановился в подворотне и вытер тыльной стороной ладони вспотевший лоб. Женщина смотрела на него во все глаза и, кажется, немного протрезвела.

– Ты блатной? – спросила она. – Хорошо дерешься! Ты мне нравишься. Ну что, пойдем ко мне или к тебе? Я тебя так обласкаю, что ты не захочешь, чтобы я уходила… А у тебя есть дома выпить?

Глава 2

Шелестов придирчиво осмотрел свою форму, поправил погон на гимнастерке, расправил складки под ремнем. «Интересно, – подумал он, – кому-то бросится в глаза появление нового подполковника в советской военной комендатуре Бухареста? Скорее всего, не бросится, потому что военная комендатура в городе сейчас, после его освобождения, занимается всем, чем угодно. И не только охраной и патрулированием улиц, и не только выслеживанием прятавшихся врагов, не только помощью в обеспечении граждан питанием, не только разминированием улиц, объектов, развалин домов. Комендатура занимается еще и фильтрацией граждан, выдачей временных документов, всевозможными проверками и даже формированием муниципальной власти.

Через комендатуру проходит множество командированных в город по разным делам офицеров Красной Армии. Часто меняется личный состав. Нет, отследить появление нового человека сложно, если только кто-то специально не занимается такого рода слежкой, круглосуточным наблюдением и идентификацией всех сотрудников. Ну, ничего, – Шелестов надел фуражку, – я же тут почти официально, почти легально и даже командировочное удостоверение имею, которое в этой комендатуре и отмечено».

Сбежав вниз по лестнице на первый этаж, Шелестов стал открывать двери в одну комнату задругой и спрашивать, кто видел майора Гаспаряна. Оказывается, его видели все и «только что». Оставалось удивляться, как Арсен умудрялся оказываться в одно и то же время в разных местах. Но это было так, и никакой мистики в этом не существовало. Деятельная натура, удивительная энергия и работоспособность делали Гаспаряна незаменимым помощником коменданта по очень многим вопросам. Он всюду успевал, все знал и все помнил. И это притом, что в комендатуру Арсен Гаспарян попал после госпиталя, где его собрались комиссовать из армии. Но он каким-то образом умудрился уговорить, убедить комиссию, и его оставили, но годным к нестроевой службе. После выздоровления у майора одна нога была чуть короче другой, и ходил он прихрамывая. Только Шелестов, да еще, может быть, несколько близких друзей знали, каково это с такой ногой ходить и даже почти бегать весь день. Уставал Гаспарян страшно, но об этом знали даже не все самые близкие друзья.

Нашел майора Шелестов на заднем дворе в гараже комендатуры, где тот распекал одного шофера. Максим подошел и встал рядом с помощником коменданта. Перед ним, понурив голову и старательно делая честное лицо, стоял Буторин в солдатском обмундировании и с погонами ефрейтора.

– Как так можно, Буторин? – негодовал майор. – Ты водитель комендатуры, органа советской власти в этом городе, ты боец Красной Армии! Ты должен понимать, что мы лицо армии, лицо нашей советской страны здесь. По нам судят и о народе, и о стране в целом.

– Виноват, товарищ майор, – мямлил Буторин. – Сморило меня. После дальнего рейса да еще ж и с устатку махнул рюмочку наркомовской, а меня сморило. Потому и опоздал малость.

– Что, Арсен, расслабились ребятки в тыловом городе? – усмехнулся Шелестов. – За что ты так бойца тут полощешь?

– Да заявился в три часа ночи! – буркнул Гаспарян. – Не армия, а сплошной дом отдыха. Вы посмотрите на него, товарищ подполковник! Вроде и не мальчик уже, волосы вон седые, а все туда же – по бабам.

– Никаких баб, товарищ майор. – Буторин сорвал с головы пилотку и прижал ее к груди, глядя преданно в глаза майора. – Я с этим делом никогда, товарищ майор! Оно мне зачем, приключения искать? Своих дома будет навалом, там и оторвусь. А тут, да на чужбине…

– Ой, иди, Буторин! – махнул рукой Гаспарян. – Сил у меня нет с тобой! Помяни мое слово, что, если ты еще раз нарушишь дисциплину, я тебя не на фронт отправлю, я тебя на родину отправлю, в самую тундру!

Буторин напялил на голову пилотку, неумело отдал честь и трусцой побежал в сторону ангаров с машинами. Шелестов проводил его взглядом. Так, значит, что-то нащупал Виктор. Так просто он на скандал с начальством не стал бы нарываться. У него положение сложное. Ему и дело надо делать, и не прослыть заядлым нарушителем дисциплины. Значит, нам надо поговорить вечером.

– Арсен, мне помощь твоя нужна. – Шелестов взял под руку майора и отвел в сторону, под навес, где не так палило солнце.

– Всем нужен Арсен, всем нужна помощь, – блеснув белыми ровными зубами, улыбнулся Гаспарян. – Работа моя такая, что я всем нужен и нужен постоянно. Что вы хотели, товарищ подполковник?

– Требуется дополнительная охрана на аэродром. Прибывает самолет, а в нем человек. Понимаешь?

– Начальство, – сразу сделал вывод Гаспарян. – Взвода из комендантской роты хватит? Могу позвонить дежурному в воинскую часть на Слипице, подбросят роту или две на машинах. Можем оцепить аэродром.

– Нет, Арсен, взвода хватит. Ребята там боевые. Ты мне взвод лейтенанта Русанова дай. Толковый командир. Мне, наоборот, нужно устроить охрану так, чтобы со стороны не было видно, что какие-то особые условия или что точно прилетает большое начальство. Секретность!

– Секретность, это хорошо. Только вы, товарищ подполковник, там, в Бэнясэ, секретности не добьетесь. Я же был там, это не военный аэродром, а проходной двор. Начнете закрывать доступ, и всем станет понятно. Да и девушки-диспетчеры будут знать обо всех самолетах.

– Нет, не в Бэнясэ, – усмехнулся Шелестов.

Максим хорошо понимал, о чем его пытался предупредить Гаспарян. Румынский гражданский аэропорт на окраине столицы временно стал военным аэродромом. Гражданских рейсов сейчас, естественно, не было, и использовала этот аэропорт советская военная администрация. Там базировался полк военной транспортной авиации и истребительный полк. Разумеется, на транспортниках перебрасывался и личный состав, и командование в Москву и назад. Через него осуществлялась воздушная связь между фронтами. Видимо, знал об этих условиях и Платов. И в своем сообщении он указал, что прилетит на транспортнике, но садиться машина будет на старом аэродроме Пошта, который еще не так давно использовался и немцами, и румынами.

Лейтенант Олег Русанов был родом с Дона. Невысокий, чернявый, с чуть кривыми кавалерийским ногами, он всем рассказывал, что его дед воевал в прошлую германскую в пластунах в особом эскадроне и отличился во время Брусиловского прорыва, который был хорошо подготовлен в том числе благодаря разведке и действиям пластунских отрядов. Этому донские казаки научились у кавказских горцев и часто действовали вместе с ними. И в своем взводе он среди бойцов, казалось бы, не особенно боевого подразделения наладил обучение приемам рукопашного боя, владения всеми видами оружия, прежде всего холодного, скрытному перемещению на местности и в населенных пунктах, ориентированию и способам разведки вражеских позиций. Народ во взводе был не сильно молодой – старшие возрасты призыва, используемые во втором эшелоне войск и в войсках обеспечения. Поначалу многие считали, что молодой командир выслуживается, «не наигрался в детстве», но потом втянулись в учебный процесс. Ну а после пары успешно проведенных операций, в которых принимала участие и их комендантская рота, инициативу лейтенанта во взводе оценили все. В первом случае взвод отражал нападение высадившихся в нашем тылу немецких десантников на планерах, а во втором – во время прочесывания местности, когда искали группы вооруженных до зубов эсэсовцев, пытавшихся пробиться к фронту. Оба боя были успешными и без потерь для взвода. Шелестов знал обо всем этом, поэтому и попросил Гаспаряна выделить ему в помощь именно взвод Русанова.

Через два часа Шелестов сидел с Русановым над картой местности. Можно было бы, конечно, оцепить аэродром плотным кольцом войск; силы для этого, в принципе, собрать было можно, но только о секретности операции не могло уже быть и речи. Любому, даже не военному человеку стало бы понятно, что на аэродроме ждут прибытия высокопоставленного пассажира. Вражеская разведка знает, что должны прибыть представители спецслужб трех стран, причем очень высокого ранга. Но каким способом они прибудут, и если самолетом, то на каком аэродроме произойдет посадка самолета.

– Смотри, лейтенант, с запада открытое пространство – заброшенные поля. Есть большая канава, которая тянется вдоль полей. Это остатки поливной системы вроде наших арыков в Средней Азии. Тут же у края дороги пара заброшенных полуразвалившихся строений. Какие-то сараи или времянки для сельскохозяйственных рабочих. С юга примыкает поселок. Дома одноэтажные, древесная растительность низкорослая. Зона отчуждения перед аэродромом метров четыреста. Не скажу, что очень открытая. Есть и кустарник, и другие формы рельефа в виде каких-то ям, промоин, бугорков. Но, в общем, не очень изрезанная местность.

– Лес только с севера и востока, – согласился Русанов и постучал по карте ногтем. – С востока небольшой и редкий. Как раз со стороны захода самолетов на посадку, а с севера довольно густой массив.

– Да, самый опасный участок, – кивнул Шелестов. – Но опасаться нам нужно не только леса, откуда диверсанты могут подобраться относительно незаметно. Уловки могут быть разными, их учили этому. Атака может произойти с любой стороны и в любой момент. Диверсанты могут придумать что-то нестандартное для нападения. И нам нужно быть готовыми к любой неожиданности.

– Вплоть до охраны пассажиров самолета по пути с аэродрома в другое охраняемое место?

– Видимо, да!

– У меня боеспособных бойцов сейчас двадцать четыре человека, – задумчиво произнес лейтенант, разглядывая карту. Ребята в основном опытные и дисциплинированные. Знают, как вести себя в засаде, не подведут: курить не будут, не будут разговаривать. А нам нужно прикрыть довольно протяженный периметр. Надо обеспечить полностью безопасные участки.

– Думаю, что считать какие-то участки полностью безопасными не стоит, – вставил Шелестов. – Мы можем прикрыть их со стороны аэродрома дополнительными постами и пулеметными расчетами внутри периметра. Но, увы, если только мы ждем атаки вражеской пехоты. Диверсанты могут действовать более хитро и изощренно. Так что давай кумекать, лейтенант, что мы можем сделать, чтобы обезопасить аэродром, самолет и его пассажиров.

Обсуждение затянулось надолго. И когда солнце склонилось к закату, Шелестов отпустил лейтенанта готовиться, а сам отправился в комендатуру, чтобы связаться с комендантом аэродрома. Договорившись о встрече, он тут же выехал на аэродром, выбирая дорогу таким образом, чтобы невозможно было даже предположить о цели его поездки. Всю дорогу Максим посматривал в зеркало, пытаясь понять, не следит ли за ним кто-то.

Комендант ждал Шелестова у проходной и сразу приказал часовому открыть ворота. Коренастый майор с прямыми плечами и выпуклой грудью, делавшей его похожим на солдата царских времен, застывшим перед начальством, как их изображали иногда в детских книжках.

– Майор Изюмов, – протянул комендант крестьянскую широкую ладонь и пожал руку Шелестова, как будто тисками стиснул. – Чем могу помочь нашим советским органам?

– Тихо-тихо, – понизил голос Шелестов и, взяв майора за рукав, повел его по дорожке от КПП к зданию штаба. – Не надо, чтобы кто-то слышал, что я из НКВД. Эта операция особо секретная и последствия могут быть самыми страшными. Так что, товарищ майор, давайте поработаем с вами вместе. Военный комендант Бухареста вам звонил, и он выделит нам с вами дополнительные силы, которые прибудут сюда поздно вечером.

Пока не стемнело, Шелестов прошел с комендантом аэродрома по всему периметру, осмотрел хранилища топлива, мастерские, подсобные здания и помещения. На аэродроме не базировались авиационные части или подразделения. Он работал в основном в режиме запасного аэродрома и аэродрома связи для легкомоторного транспорта. Но состояние полосы и ее длина позволяли принимать истребители и даже транспортные американские «дугласы» и советские Ли-2. Времени до прилета Платова оставалось очень мало. Шелестов отдавал себе отчет в том, что он со своими мерами безопасности может опоздать. Надо быть готовым к противодействию хотя бы за сутки до прилета. А если диверсанты знают о времени прибытия этого самолета? И месте его приземления? Но откуда?

Шелестов покачал головой, пытаясь говорить с самим собой, выдвигая на каждый аргумент свой противоаргумент. Утечка информации? Может быть, но откуда, на каком этапе цепочки? Он и так свел к минимуму все промежуточные пункты информации, оставив только самые необходимые в «точках принятия решений». Заместитель военного коменданта Бухареста, командир взвода из комендантской роты, комендант аэродрома. На аэродроме он предупредил, что ни с кем ничего не обсуждать. Только приказ и ссылка на поверку боеготовности, учебную тревогу и не более. Казалось бы, все меры предосторожности приняты, но остается переброска взвода бойцов на аэродром, а это сделать скрытно не получится. И тут Шелестов вспомнил автобус кинопередвижки!

В сумерках Шелестов на своей машине вывез четверых бойцов взвода на легковой машине комендатуры, которую он выпросил у Гаспаряна. Выехали еще пятеро, но через полчаса. И еще через полчаса оставшиеся пятнадцать бойцов вместе с лейтенантом в автобусе кинопередвижки выехали со двора комендатуры и окраиной города добрались до аэродрома. Там, уже в помещении столовой, расставлялись стулья, сдвигались столы и собирался немногочисленный персонал обслуживания аэродрома для просмотра кинофильма «по доброте» коменданта города, присланного в эту воинскую часть. Бойцы же взвода занимали определенные для каждого позиции, устанавливались ручные пулеметы, дополнительные скрытые посты и «секреты» по периметру. Надо отдать должное коменданту аэродрома, получившего это хозяйство далеко не в лучшем состоянии. Но несколько дзотов по периметру и окопчиков для охраны на случай воздушной тревоги он успел привести в порядок давно. И сейчас бойцы просто скрытно занимали их, готовясь к возможному бою.

Утренний туман растянулся над аэродромом, словно призрак, скрывая все детали и придавая местности зловещий вид. Слабый свет восходящего солнца пробивал серость утра, освещая длинные ряды военных машин и ангары, расположенные чуть поодаль взлетно-посадочной полосы. В полной тишине можно было различить лишь уханье сов и шаги патрульных, обходящих территорию.

Небо слабо осветилось восходящим солнцем, и тогда стало видно, что далеко на горизонте показался темный силуэт транспортного самолета Ли-2. Гул двигателей приближался, нарастал в тишине. Уже было видно, как солнечные лучи, пробивающиеся сквозь облака, отражаются на его серебристом корпусе. Посреди ночи Шелестов получил сообщение из Москвы, что на борту этого самолета находится комиссар государственной безопасности 3-го ранга Платов.

Поддерживать связь с бойцами Русанова и караулом аэродрома возможности уже не было. Самый опасный и сложный момент в такого рода операциях. Сработает только то, что ты сумел предусмотреть и предвидеть. Как ты расставил силы, какую задачу поставил, так и сработает твоя засада, твои бойцы и командиры. В предутренней тишине любой голос, даже тихий, раздается далеко по лесу и степи. Рацией пользоваться нельзя, световые сигналы на рассвете неэффективны. Все эти способы будут работать, когда начнется бой, когда появятся и втянутся в боестолкновение диверсанты. Тогда можно будет командовать своими силами, но часто бывает уже поздно предпринимать еще какие-то меры.

Шелестов понимал, чувствовал, что сейчас в лесу и еще где-то совсем рядом затаился враг. Еще с вечера он получил сообщения, что некая группа в советской форме попыталась объехать контрольно-пропускной пост на дороге. Ией это удалось. Группа скрылась в лесу. И произошло это в пяти километрах севернее аэродрома. Южнее в паре километров местные жители видели нескольких чужаков в гражданской одежде. На виду оружие те не держали, но у одного жители рассмотрели под одеждой шмайсер. Атака будет комбинированной. Диверсанты атакуют охрану аэродрома и снаружи, но это, скорее всего, будет обманный ход – его цель отвлечь на себя силы охраны. А вот главный и точный удар они нанесут в момент посадки самолета или его полной остановки. Цель – уничтожение высокопоставленного представителя советской разведки.

В момент, когда самолет коснулся земли и начал замедлять ход, первые выстрелы прозвучали со стороны окраин аэродрома. Оглушительный вой тревожной сирены пронзил воздух, и план Шелестова вступил в силу. Капитан Жуков, возглавлявший охрану аэродрома, быстро раздавал команды и лично возглавил отряд, направленный на ликвидацию проникших диверсантов. Несколько небольших групп, прорвав ограждение, атаковали взлетную полосу у ангаров, но были сразу же отбиты пулеметчиками и ружейным огнем. Здесь врага ждали!

Рассветное небо разорвали раскаты автоматных очередей и грохот гранат. Как и предполагал Шелестов, отвлекающий удар диверсанты нанесут из леса. Там сейчас с основной частью своего взвода держал оборону Русанов. Диверсантов было много, но они, понеся существенные потери, сразу откатились назад, продолжая обстреливать позиции взвода. Как и предполагал Шелестов, враг будет пытаться здесь, укрытый лесом, сковывать основные силы обороняющихся, а если позволит ситуация, то и нанести главный удар именно с этой стороны. Они с Русановым даже опасались, что диверсанты могут притащить с собой легкие минометы.

И вот Шелестов дождался главного удара диверсантов, который они считали, видимо, надежным и верным в данной ситуации. За грохотом боя не было слышно приближения автомобиля. И вот из просеки выскочил бронетранспортер, с которого на ходу прыгали вооруженные люди.

Высадив десант перед ограждением из колючей проволоки, машина снова набрала скорость и всем своим весом врезалась в ограждение, ломая деревянные опорные столбы, разрывая и волоча за собой проволоку.

– Давайте, ребятки, вперед, смелее, – глядя на дальнюю часть аэродрома, приговаривал Шелестов, не отрывая бинокля от глаз. – Ждем вас!

Переведя бинокль на самолет, Шелестов с удовольствием отметил, что люди, покинувшие самолет, успели спрыгнуть в защищенный блиндаж у края полосы. «Значит, Платов и пилоты в безопасности», – подумал он и снова перевел взгляд на диверсантов. И здесь случилось неожиданное для нападавших. Полыхнуло пламя, и через черноту взрыва было видно, что бронетранспортер буквально подбросило вверх, земля разлетелась комками и мелкими камнями по кустам и деревьям за ограждением аэродрома. Машина горела, свалившись одним колесом в воронку от фугасной мины. Несколько из них установили еще вчера, три штуки были управляемыми и могли быть приведены в действие с наблюдательного пункта Шелестова. Но вражеский бронетранспортер удачно сам наехал на наскоро оборудованное минное поле.

Диверсанты, следовавшие за бронетранспортером, залегли, но тут же попали под перекрестный пулеметный огонь охраны. Шелестов видел, как по одному, по двое диверсанты стали подниматься и отбегать к лесу. Несколько тел осталось лежать на открытом пространстве, где их настигли пули советских солдат. Еще несколько минут, и остатки диверсионной группы начали сдаваться, бросая оружие. Видимо, был убит их командир или он скрылся с поля боя, оставив своих бойцов. Русанов появился на взлетной полосе, размахивая руками и выкрикивая команды. По полю провели нескольких безоружных диверсантов с заложенными за голову руками. Капитан Жуков на машине проскочил к южной части ограждения, там тоже стали подниматься люди с поднятыми руками.

– Все в машину! – приказал Шелестов, откладывая бинокль.

Он знал, что опасности больше нет. Периметр надежно прикрыт, а бойцы Русанова уже прочесывают окрестности. Там ведь мог оказаться и снайпер. И когда машина остановилась возле блиндажа, оттуда, отряхиваясь и посмеиваясь, вышли два летчика.

– А где пассажир? – спросил Шелестов, открывая дверь и выпрыгивая из машины на бетон взлетной полосы.

– Какой пассажир? – удивился командир экипажа, молодой старший лейтенант с белесыми юношескими усами под вздернутым носам. – У нас не было пассажира, мы доставили груз медикаментов для госпиталя.

– Будет еще один самолет?

– Нет, у нас запланирован был только один рейс в Бухарест.

«Теперь все понятно, – идя по бетонной полосе к зданию штаба, думал Шелестов. – Я свяжусь с Москвой, и мне скажут, что вылет Платова отменился. А вообще-то этого и следовало ожидать. Угроза покушения очень высока, и сразу так подставляться смысла нет. Но вопрос в другом, а откуда диверсанты знали время и место посадки самолета, на котором должен был прилететь полномочный представитель советской разведки?»

Роль простого военного шофера при комендатуре была продумана Буториным до мелочей. Хитрый предприимчивый человек, который готов поживиться чем угодно и не особенно афиширующий какие-то принципы. Или, наоборот, отсутствие принципов. Не стоило разыгрывать деревенского простачка, человека из народа. Не хватит опыта, не хватит лексикона и поведенческих моделей. Сам Буторин человек исконно городской, поэтому и играть роль он решил именно городского в прошлом шофера.

Кабачок в освобожденном Бухаресте гудел от разговоров и смеха. Окурки сигарет в пепельницах на столах, дым и аромат дешевого вина, разгоряченные раскрасневшиеся лица и потные шеи. Эта атмосфера просто переполняла помещение. Буторин, сменив в подворотне гимнастерку на обычную мужскую рубаху и жилет, сидел за столиком в углу. Вещевой мешок, в котором была его гимнастерка и ремень, лежал на полу возле правой ноги. Конечно, солдатские штаны и сапоги могли выдать в нем военного человека, но так здесь одевались нередко, ведь город только недавно освобожден и еще не зажил нормальной жизнью. Буторина больше беспокоили военные патрули, которые быстро распознали бы в нем «нарушителя дисциплины». И тогда прощай удобная и привлекательная легенда. А вот то, что в нем узнают военного шофера нужные люди, этого он и добивался. Тихо сидя в углу, приглядываясь к посетителям, Виктор пытался понять, кто эти люди, чем заняты, чем зарабатывают на хлеб. Просто повеселиться, выпить сюда пришли или по делу?

Кивнув на свободный стул и вопросительно посмотрев, к нему за столик подсел худощавый мужчина с крючкообразным носом. Он держал в руке кружку с пивом и старательно изображал человека «навеселе», хотя Буторин хорошо видел, что человек трезв и полностью отдает себе отчет в словах и действиях. Не зря он подошел, не зря. Наконец начала клевать рыбка?

– Ты как машину водишь? – спросил незнакомец по-русски с сильным акцентом.

Мужчина ничем не выделялся среди посетителей этого дешевого кафе. Поношенная гражданская одежда, щетина, да и голова нуждалась в стрижке уже пару недель назад. А его взгляд был острым, будто он собирался просверлить им Буторина насквозь.

– Когда как, – спокойно ответил Виктор, делая глоток пива из своей кружки. – Зависит от дороги.

– Дороги тут плохие, – заметил незнакомец с легкой улыбкой. – Освобожденные территории, разрушенные мосты…

– Да. Тяжелая работа, но кто-то должен ее делать, – отозвался Буторин, прищуриваясь. – А ты, друг, кем будешь?

– Мы все тут в одной лодке, товарищ, – уклончиво ответил мужчина. – Но, раз уж заговорили, может, у тебя есть желание получить доплату за свои труды?

Буторин напрягся, но внешне остался невозмутим. Он посмотрел в глаза незнакомцу, пытаясь соединить во взгляде одновременно и холод, и любопытство.

– В наше время любой лей[3] лишним не будет, – осторожно сказал он. – Что надо сделать? Груз куда-то подбросить? Так я легковую машину вожу. Не по адресу обращаешься, браток. Но если не обидишь, то могу свести и с водителями грузовиков. Вкусно поесть каждый хочет. Это вам на солдатская каша.

Мужчина наклонился ближе, понижая голос до шепота:

– Потребуются кое-какие сведения. Ничего сложного, просто информация о передвижении советских частей. Взамен я обеспечу тебя не только деньгами, но и безопасным местом на случай отступления красных.

Буторин промолчал, не торопясь демонстрировать какую-то реакцию на эти слова. Сейчас надо сделать вид, что ты задумался, взвешиваешь. Главное, показать, что тебя такое признание незнакомца не пугает. И если немецкий агент ведет себя так откровенно, то не стоит поддаваться на его провокацию и с радостью соглашаться. Пусть сомневается, пусть наблюдает, а мы будем распутывать эту сеть осторожно и аккуратно. «Нет, сильно осторожничать тоже нельзя, – подумал Буторин. – Я же просто шофер, а не профессиональный разведчик. Проще, реагируй проще».

– Интересное предложение, – протянул он, приподняв брови. – А что, если мне нужно больше деталей? Кто мне гарантирует, что потом не окажусь за решеткой и под трибуналом? Расстрел мне гарантирован.

– Формальности, формальности, – бодро ответил незнакомец. – Здесь мы оба рискуем, и оба ходим под смертью. На то она и война! Но войны кончаются, а жить хочется всегда, хочется вкусно есть и сладко спать. И иметь все самое лучшее. Война самое время, когда можно многое получить. Деньги решают все, деньги решают, как мы будем жить. Ты не переживай, приятель, мы своих не бросаем. Если что, мы перевезем тебя в безопасное место, уедешь с деньгами за границу и будешь жить припеваючи, как у вас говорят. Ты же будешь героем! А героям хорошо платят.

Буторин промолчал, изображая на лице плохо скрываемую бурю страстей. Надо промолчать, я же простой шофер, я никогда не жил богато и в достатке. Значит, меня обуревает жадность, мне хочется верить этому человеку, я не подозреваю, что он может предать меня и в опасный для себя момент просто уберет. Я в такие тонкости не могу проникнуть, я шофер, у меня нет опыта шпионских игр. Но сразу не соглашайся!

– Завтра в этом же кабаке, в это же время, – еще понизив голос, сказал мужчина, вглядываясь в лицо русского шофера. – К тебе подойдет человек и передаст записку. Там будет написано, куда тебе идти и где мы встретимся. Детали обсудим позже и в другом месте. Ты согласен?

– Ладно, как вас там, не знаю, зовут. Я послушаю, что вы мне скажете и что предложите, – сделал хитрое лицо Буторин.

Машин в городе было мало, но недостаток транспорта вполне восполняли конные повозки. Самого разного вида рессорные конные коляски стояли у Северного вокзала, поджидая пассажиров. Коган, одетый в строгий деловой костюм-тройку, в мягкой шляпе на голове вышел на привокзальную площадь и, лениво окинув взором вереницу колясок, сделал небрежный жест длинным складным зонтом-тростью, подзывая возницу. От одной из колясок отделился мужчина средних лет в клетчатой рубахе с засученными по локоть рукавами и суконном жилете.

– Коляску к вашим услугам, господин! – торопливо заговорил он по-румынски. – Прикажете погрузить ваш багаж?

Не поняв ни одного слова, Коган прекрасно знал, что мог сказать румын, и только кивнул в ответ и неспешно двинулся к его коляске. Носильщик следом покатил свою тележку, и они вдвоем с извозчиком ловко загрузили два чемодана солидного господина.

– Картурешти, – старательно выговаривая заученные румынские слова, сказал Коган. – «Рембрандт-отел ь».

Зная заранее маршрут от вокзала до отеля, на полпути Коган тронул ручкой зонта спину кучера и велел остановиться возле национального коммерческого банка. Банк был открыт, но еще не работал. Это Коган знал совершенно точно. Да и заработает он еще не скоро, но сделать видимость своей деловой активности все же нужно. Зайдя в банк, Коган встретил служащего который что-то начал ему объяснять, разводя руками. Выслушав его, Коган вежливо приподнял шляпу и вышел на улицу. Ну что же, эта остановка себя оправдала. Вон та пролетка с зелеными крыльями над колесами ехала за ними от самого вокзала. Коган это видел в зеркальце, которым пользовался, чтобы не поворачивать демонстративно назад голову. Теперь пролетка стояла у стены метрах в пятидесяти. И когда Коган снова уселся в свой экипаж и лошадь тронулась, он убедился, что пролетка с зелеными крыльями последовала за ним. Отлично, меня заметили в этом городе!

Комфортабельный отель, построенный в Бухаресте в 1925 году, сумел сохранить за время войны большую часть своего лоска. Правда, высокая дверь парадного входа потеряла часть остекления и недостающие элементы были пока забиты просто фанерой. Но сохранившееся стекло было чистым и сверкало на солнце, как хрусталь. Персонал был вымуштрован, вежлив и предупредителен. Все комнаты и холлы застелены изысканным паркетом. Неповторимый интерьер украшен строгой мебелью в стиле начала века. Украшают комнаты изящные винтажные лампы и светильники, ткани естественных оттенков и прекрасные картины, обрамленные в резные рамы. На первом этаже здания находится уютное кафе, тоже оформленное в элегантном стиле начала XX века.

Заполнив на немецком языке карточку посетителя, указав в ней свою фамилию как Грубер и род занятий – коммивояжер из Турции, Коган с наслаждением принял ванну в номере, надел свежую рубашку и спустился в кафе. Следовало осмотреться, убедиться, что он в самом деле является объектом чьего-то внимания. Прямой слежки он больше не заметил, а внимания к его особе было хоть отбавляй. Еще бы, в послевоенном Бухаресте, где еще не особенно наладилась нормальная жизнь населения и деловых кругов, вдруг появляется такой франт с замашками лорда.

Обедал Коган не спеша, со вкусом. Подозвав метрдотеля, он задал несколько вопросов о городе, работающих банках, бирже. Поинтересовался, часто ли в ресторане отеля бывают люди из деловых кругов, кто вообще, как правило, останавливается в их отеле. Когда к столику подошла молодая женщина с корзиной и предложила купить цветы, он щедро заплатил за небольшой букет и задал несколько вопросов цветочнице о тех местах, где вечером было бы приятно погулять в Бухаресте с дамой. Сегодня Коган был исключительно любопытен и доброжелателен. На время его видимая спесивость ушла в тень. Радовало и сбывшееся ожидание, что многие люди, особенно из среды обслуживания, сносно говорили по-немецки.

Вечером Коган проехался на вокзал, побродил среди пассажиров, заглянул в первый класс. Посетил несколько парков и бульваров в исторической части города, прошелся возле здания муниципалитета. На бульваре он «нечаянно» наступил на ногу владельцу большого магазина одежды, тот лично руководил приведением в порядок витрин своего заведения. Один из немногих магазинов, которые начали открываться в Бухаресте после выхода Румынии из войны. Извинившись весьма изысканно на немецком, Коган высказал несколько дельных и обоснованных советов по восстановлению витрины магазина. Хозяин счел их разумными и пригласил гостя столицы к нему в магазин выпить рюмочку мерло. Коган вежливо согласился. Отказаться было бы странным для гостя Бухареста из деловых кругов. Ведь Румыния является одним из крупнейших в мире производителей вин и пятой по величине среди европейских винодельческих стран после Италии, Франции, Испании и Германии.

И только на третий вечер произошел наконец контакт, который Когана насторожил с самого начала. Вечером ресторан был полон. Усевшись за свой любимый столик у колоннады, Коган заказал ужин и бутылку «Соло Квинта». Он ужинал солидно, не торопясь, потягивая белое сухое вино и слушая музыку. Августовский вечер был теплым и наполненным ароматом цветов, разливающимся по вечерним улочкам освобожденного от фашистов Бухареста. Гости приезжали и уезжали, мужчины часто были с дамами, одетыми весьма прилично и даже изысканно. Деловой мир Бухареста явно был в силе. Вот на площади у отеля остановился блестящий черный автомобиль. Из него вышел высокий мужчина в добротном костюме с кожаным портфелем. У входа в ресторан метрдотель поклонился и провел мужчину к столику у дальней стены, где уже сидели двое мужчин и курили сигары. Деловая встреча.

Внутри гостиницы и в ресторане царили уют и спокойствие, что резко контрастировало с наружной суетой. Из-за столика, за которым сидел Коган, открывался вид на прекрасно освещенную улицу. На какой-то миг Коган отвлекся и сразу понял, что к столику кто-то подошел. Это была женщина. Высокая, с пышными волосами и глазами, которые, казалось, видели много больше, чем они показывали. Несмотря на всю таинственность ее глаз, дорогой костяной мундштук с сигаретой, который она держала в руке, Коган сразу понял, из каких слоев общества эта дама. Дорогая проститутка, промышлявшая в изысканных ресторанах.

– Вы позволите прикурить? – вежливо спросила женщина по-немецки с заметным акцентом.

– Мадам, – вежливо наклонил голову Коган, показывая тем самым, что признает женщину не немкой.

Он поднялся из своего кресла и, взяв со стола канделябр со свечами, поднес женщине, та прикурила и с интересом посмотрела на мужчину. Правила хорошего тона требовали продолжения общения, если дама не уходит. Поставив канделябр, Коган сделал приглашающий жест рукой.

– Не изволите присесть за мой столик? Вино, фрукты?

– Сегодня душный вечер, – улыбнулась женщина и села напротив. – Жажда. Немного вина, я не против. Меня зовут Амелия.

Голос у женщины был мягкий, артистичный, полный эмоций. Коган представился и налил вина в свободный бокал. Затем он демонстративно долил немного вина и в свой бокал. У русских во время застолий это называется «освежить». Так делают только русские. Знает ли об этом новая знакомая, или она изначально знает к кому подошла? Странное чувство возникло у него в груди: смесь любопытства и легкой опаски, которая лишь подогревала его интерес. Нет, это не просто проститутка или даже совсем не проститутка, а умело играющая эту роль женщина. Значит, на меня обратили внимание и будут проверять. Ладно, посмотрим.

Их разговор продолжался, постепенно перемещаясь на более интимные темы. Бокалы вина пустели, и оживленные лица собеседников освещались мягким, чуть трепещущим светом свечей в канделябре. Решив, что время пришло, что обе роли сыграны в первом акте этого «спектакля», Коган предложил продолжить вечер у него в номере. Амелия согласилась, не задумываясь, легко послав ему обворожительную улыбку. Ждала этого приглашения? Так проститутка она или подосланный агент для проверки моей личности?

Вечер становился все более туманным и загадочным. Запах вина смешался с ароматом духов. Они говорили, смеялись и постепенно начали сближаться. Близость их касаний разгоралась страстью, словно скрывавшейся под тонким покровом напускной сдержанности их душ. Нежные поцелуи и едва уловимые прикосновения повлекли их к кровати. Коган играл свою роль самозабвенно и искренне, все более и более показывая свое опьянение, которое накатывает на него. Мгновения страсти сменялись чувственными прикосновениями и тихими стонами. Вздохи наполняли воздух, а тени от лампы придавали всему происходящему таинственность. Время словно растворилось для них в этом моменте. Их тела соединялись и расходились в ритме древней симфонии, даруя им обоим ту разрядку, к которой они так стремились. Жар страсти то нарастал, то затихал, и они лежали, обнимаясь и чуть касаясь друг друга губами.

А потом Коган сделал вид, что задремал. Будет ли женщина его будить, тормошить, она ведь должна отработать свои деньги, которые намерена получить? Или не будет? Амелия еще какое-то время нежно целовала его, чуть касаясь лица и груди своими тонкими изящными пальчиками. Потом он затихла, будто прислушиваясь. Только вот к чему она прислушивалась? К звукам из коридора или к его дыханию? Пыталась понять, уснул он или нет? За тенью полуопущенных ресниц он наблюдал за тем, как Амелия, двигаясь с кошачьей грацией, встала с кровати и скользнула к его деловому портфелю.

Ее тонкие пальцы умело разложили папки, и она начала перебирать бумаги. Ее движения были быстрыми, почти нервными, как у человека, знавшего, что нужно искать. Под лампой мелькали его деловые документы и проспекты. Вот женщина извлекла из внутреннего кармана его пиджака паспорт. Внимательно следя за каждым ее действием, Коган думал, а какие тайны хочет разгадать эта загадочная женщина и что дальше следует ждать от ее сокрытых намерений? Его личность, его дела, с которыми он сюда приехал? Амелия суетилась, она явно торопилась и забыла, что следует посматривать на уснувшего мужчину.

Коган медленно сунул руку под подушку и беззвучно извлек оттуда вещицу, купленную сегодня в одном магазинчике, где продавались самые разные безделушки, порой даже не работающие. И сломанные зажигалки, и примусы, и настольные лампы, и старые брючные ремни, и несколько фотоаппаратов. Там Коган и увидел этот миниатюрный фотоаппарат, размером чуть больше двух спичечных коробков. Аппарат не работал, да и пленки в нем не было, но сейчас это было не столь важно.

Амелия повернулась после третьего щелчка фотоаппарата, когда пыталась сунуть паспорт в карман пиджака. Глаза женщины испуганно расширились. Коган еще раз щелкнул затвором фотоаппарата и опустил его. Амелия сделала движение, как будто хотела броситься к двери, но в нижнем белье, кружевных панталончиках по гостинце бегать она не сможет, тогда она опустила голову и медленно села на стул.

– Я думаю, что моего заявления властям и администрации отеля и приложенных фотографических доказательств будет достаточно, чтобы сформулировать обвинение в попытке кражи? Не так ли, Амелия? Или у вас другое имя?

– Умоляю вас, господин. – Женщина стиснула руки, а потом в отчаянии закрыла лицо руками и разрыдалась. – Умоляю вас, не губите меня!

– Не понимаю, почему я должен относиться к вам снисходительно, – пожал Коган плечами. Он встал с кровати и накинул на плечи халат. – Не понимаю, почему я должен как-то иначе обходиться с проституткой, которая попыталась меня обокрасть.

– Простите, простите, – в голос зарыдала женщина, и Когану пришлось подойти, сжать ее плечо и зло прошептать, чтобы она не шумела, иначе ему придется вызвать администрацию отеля. Он понял, что плачет женщина искренне, ее отчаяние тоже искреннее. И, видимо, она занимается тем, чем занимается, не просто из-за заработка или собственного удовольствия.

– Что вам от меня было нужно? Ну? – Он чуть повысил голос и тряхнул женщину за плечо. – Рассказывайте честно, и, возможно, я буду снисходителен и даже помогу вам.

– Нет, я не могу! – рыдала Амелия. – Ни за что! Я погибну, погибнет моя дочь, а она – это все, что у меня осталось. О господин! Пощадите меня!

Коган налил в стакан из графина воды и протянул женщине. Та схватила его и выпила залпом, проливая воду себе на грудь. Коган закурил и сел напротив, наблюдая за женщиной. Та постепенно начала брать себя в руки, понимая, что слезами ей ничего не добиться. А этот мужчина, может быть, он и правда не такой злой, может, и он и правда будет к ней снисходителен и поможет ей? Все эти эмоции были написаны на лице женщины, и Коган просто ждал, когда она сможет нормально мыслить и говорить. Наконец, намочив платок, женщина собралась и перестала плакать. Она несколько раз поднимала умоляющие раскрасневшиеся от слез глаза на Когана.

– Ну, теперь к делу, – сказал он, затягиваясь дымом сигары. – Кто вас послал?

– О господин, это страшные люди, – покачала головой женщина. – Они способны на все, они могут убить меня, они грозились убить мою дочь, если я не стану им помогать. Я боюсь их!

– Кто вы? Румынка, молдаванка? Вы же не немка?

– Нет, – помотала женщина головой. – Я из Валахии. Война разорила мой дом, и я перебралась в Бухарест. Я умею шить, я думала, что смогу здесь зарабатывать, но война спутала все планы. Нам с дочкой столько пришлось претерпеть. Поверьте, не от хорошей жизни я стала такой, нужда толкнула меня на это ремесло, у меня не было другого выхода. Это ради дочери.

– Как тебя зовут?

– Анка Василе.

– Анка, – тихо повторил Коган. – Ну, это лучше, чем Амелия. Хорошо, Анка, давай рассказывай все по порядку, кто и зачем тебя ко мне подослал, а я подумаю, как вытащить тебя из болота и спасти жизнь твою и твоей дочери. Поверь, я многое могу. Больше даже, чем ты ожидаешь. И сломать хребет твоим врагам я тоже могу. Дай только время.

– Я не знаю, кто они, господин, – заговорила женщина. – Может быть, румынская тайная полиция – сигуранца, а может, даже немцы. Советские войска освободили половину Румынии и столицу, король Михай сверг и арестовал Антонеску, но эти страшные люди еще здесь, они затаились, они вынашивают какие-то свои планы. А люди хотят просто жить, люди рады, что не надо больше воевать с Советским Союзом.

– Чего они хотели от меня, что ты должна была найти в моих документах?

– Я должна была посмотреть ваши бумаги, запомнить и рассказать им. Они хотят знать, кто вы, откуда и зачем приехали. Я не знаю, почему они вами так заинтересовались. Я должна была подсыпать вам снотворное, но не стала, потому что мне показалось, что вы пьяны и так уснули без снотворного. Скажите, господин, вы им враг? Кому вы враг, а кому друг? Вы скрываетесь под чужими документами от советской комендатуры, значит, советским вы тоже враг, как и они?

– Много вопросов, Анка, – строго напомнил Коган. – Вопросы здесь задавать буду только я, а ты отвечать на них. Если, конечно, хочешь, чтобы я спас тебя и твою дочь. И если ты хочешь жить здесь долго и счастливо, зарабатывая на жизнь своим трудом, а не в постелях постояльцев отелей.

– Вы поможете мне? Я могу вам довериться?

– Сейчас я единственное твое спасение, единственный человек, который может, а главное, хочет тебе помочь. Если ты будешь выполнять мои приказы, все мои желания сразу и без лишних вопросов, я спасу тебя и обеспечу твое будущее.

– Да, господин, я готова на все ради этого, – слабо улыбнулась женщина и стала спускать с плеч бретельки своей сорочки. – Я вам нравлюсь?

– Ну-ка прекрати это, – не меня позы и не меняясь в лице, приказал Коган и снова затянулся дымом сигары. – Это мне от тебя не нужно. Забудь! Слушай меня и запоминай!

Глава 3

– Мне сегодня после обеда нужна будет машина для поездки в отдаленный район, – деловито произнес Шелестов, нетерпеливо постукивая носком сапога по каменному полу. – Нужен опытный водитель. Я могу вернуться только завтра, а ночная дорога, вы сами понимаете, товарищ лейтенант, требует и опыта, и внимания. Где, кстати, майор Гаспарян?

– Товарищ майор уехал на совещание тыловых служб, – листая журнал выездов, сообщил дежурный.

Шелестов прекрасно знал, что заместителя коменданта на месте нет и не будет еще какое-то время. И его отсутствие дает право подполковнику Шелестову попросить себе водителя по своему усмотрению. Арсен бы удивился, если бы Шелестов выбрал Буторина. Он бы предложил ему более дисциплинированного водителя.

– Так, кто у нас сейчас не на выезде, – бубнил себе под нос дежурный, ведя пальцем по строкам журнала. – Зейналов, Вихорцев, Ледянский, Буторин, Шепелев…

– Ну пусть будет Буторин, – подсказал Шелестов. – Он водитель опытный, зрелый и солдат опытный. Я знаю, как он воевать может, если придется. Беру Буторина!

Через полчаса путевка была выписана, машина заправлена и проверена на выезде: все ли работает, все ли исправно. Шелестов с начальственным видом развалился на переднем сиденье, небрежно козырнул в ответ часовому у ворот, и машина выкатилась за них. Все, теперь можно свободно поговорить.

– Что с аэродромом? – спросил Буторин. – Сильный был бой? Ребята немного проболтались из взвода Русанова. Правда, не сказали, где была перестрелка, но я понял так, что на аэродроме.

– Мы угадали. Диверсанты почему-то знали о времени прибытия самолета и о том, что на нем должен прилететь большой начальник. Особый отдел работает с пленными, но там все «пешки». Не удалось взять командира – погиб.

– Кто знал об операции? Даже Русанов, насколько я понял, заранее не знал, что его взвод куда-то отправят и зачем отправят.

Буторин резко крутанул руль, посигналил и рявкнул на ротозея-прохожего, который, не глядя, переходил улицу. Шелестов вздохнул. Ему и самому не удавалось найти ответа на этот вопрос – откуда диверсанты знали.

– В комендатуре знал только Гаспарян, – проворчал он. – Но мне что-то не верится, что Арсен мог быть предателем, что его могли завербовать немцы.

– Майор вообще-то с сорок первого на передке, от самой границы воевал. Про него такие вещи рассказывают, что диву даешься. Да и наград у него полна грудь. Так что это не байки. Не верится, что он мог стать предателем. Так воевать, как Гаспарян на фронте воевал до ранения, немецкий агент не станет. И таких не завербуешь ни деньгами, ни на страх не возьмешь.

– Может, случайно не там и не то брякнул, – предположил Шелестов. – Такое бывает и с героями. Просто случайно проговорился, а человек услышал и сделал выводы, ему последнюю каплю информации добавили, вот он и все сложил воедино и правильные выводы сделал.

– Нет, Гаспарян служака каких поискать! В этом я не раз убеждался, – покачал Буторин головой. – У него на первом месте инструкция и дисциплина. Он не балаболка!

– Ладно, тогда остается, что утечка информации была на аэродроме, хотя я не представляю, каким образом она утекла. Там никто не знал, зачем мы едем. Ладно, будем думать. Давай теперь о тебе. Так сказать, о насущном. Еще раз проговори, Виктор, какой у вас был разговор и о чем договорились дальше?

Буторин медленно и четко пересказал суть разговора в пивной с незнакомцем. О том, какие вопросы тот задавал, с какими интонациями, как смотрел. В принципе, его не смущало в том разговоре ничего. Все было реалистично и похоже на правду. Советский военный шофер частенько сбегает со службы, немного меняет свою верхнюю одежду, чтобы не так уж бросалось в глаза, что он военный человек. И пьет пиво, ни с кем не общаясь. Заметить такого человека легко, если его искать именно в таких заведениях. И в таких заведениях как раз и бывают люди в поисках заработка, приключений или дешевой любви. И перечень вопросов к шоферу соответствовал действительности.

– Хорошо, сверни на следующем перекрестке направо, – велел Шелестов. – А теперь вон туда в арку. Проезжай дальше, за деревья. Все, останавливайся!

– Что это за место? – оглядываясь по сторонам, спросил Буторин.

– Я тут квартирку небольшую снял, – усмехнулся Шелестов. – Хватит тебе в машине переодеваться. Да и мне в военной форме за тобой идти несподручно. Кто их знает, этих вербовщиков. Вдруг начальству ты не понравился и посчитают, что с тобой дело иметь опасно. И велят убрать.

– Типун тебе на язык, – рассмеялся Буторин. – Обычно я такие вещи с собой делать без моего разрешения не позволяю. А я его сегодня не давал. Так что никому не советую сегодня покушаться на меня. Очень обижусь!

Квартира, которую снял Шелестов, находилась в старом красивом доме постройки конца прошлого века. Правда, без должного ухода здание сильно обветшало. Поблекли краски, обломалась и осыпалась лепнина. На полах безнадежно испорченный паркет. Но у этого дома было несколько важных преимуществ. Во-первых, каждый подъезд имел второй выход во двор. Более того, в другой подъезд можно было перебраться через чердак. Дверь вообще-то была заперта на массивный навесной замок, но подобрать к нему ключ не составило труда. Со стороны улицы дом был открыт любому взгляду, а вот с внутренней стороны, со двора, к дому примыкали высокие деревья, декоративный кустарник и разрушенное здание склада с лабиринтом коридоров и проходов.

Буторин переоделся в тонкий свитер и тонкую рабочую куртку со множеством карманов. В таком виде он совершенно не бросался в глаза. Только на голову ему Шелестов надел, низко, по самые глаза, кепку, которая хоть как-то скрывала его приметную седину. Сам Шелестов надел поношенный костюм с вытянутыми коленями на брюках и протертыми почти до дыр локтями пиджака. Два пистолета за спиной под ремнем этот пиджак вполне скрывал.

Вечером, убедившись, что Буторин прошел через двор и свернул к соседнему дому, чтобы через арку выйти на соседнюю улицу, Шелестов выбрался на улицу через чердак и следующий подъезд. Он шел за своим товарищем около двадцати минут, внимательно глядя по сторонам, чтобы быть уверенным, что они не являются объектом чьего-то внимания. Уличные фонари в большинстве своем не горели. Почти не было света и из окон квартир.

Записку на столик, за которым за кружкой пива сидел в кафе Буторин, уронил какой-то тип, чьего лица Виктор не успел разглядеть. Настолько быстро этот человек покинул заведение. В записке был указан адрес. Насколько Буторин помнил карту Бухареста, которую вся группа изучила и запомнила, нужный ему дом находился в трех кварталах отсюда на берегу канала. Не очень хорошее место. Удрать оттуда в случае опасности проблематично. Через канал не перемахнешь – только вплавь. Выше по течению все открыто, там площадь и лавочки на набережной, ниже доки и насосная станция, огороженная территория и забор, через который не просто перелезть. Но эти обстоятельства могут настораживать опытного разведчика. А военнго шофера, который ввязался в шпионские игры, пусть он и от рождения человек очень подозрительный, данные обстоятельства не должны смущать.

Войдя в подъезд, Буторин замедлил шаг, пытаясь прислушиваться. Но в доме было тихо. Возможно, что в нем сейчас никто и не жил. Поднявшись на второй этаж по темной лестнице, он осмотрелся. Две квартиры. Нужная ему слева, и над дверью горит тусклая лампочка. Протянув руку, Буторин дважды повернул ручку дверного звонка. Внутри за дверью мелодично отозвался звонок. Все: ни звука, ни голоса, ни шороха. Подождав с полминуты, он еще дважды повернул ручку. И только тогда за его спиной открылась дверь соседней квартиры.

– Вам сюда, – сказал по-русски, практически без акцента мужской голос. – Я жду вас здесь. Простите, но мне хотелось на вас вначале посмотреть, прежде чем вступать в переговоры.

Невысокий человек лет сорока, довольно стройный. Выправка почти военная. Взгляд спокойный и внимательный. Этот человек явно привык держать себя в руках, контролировать свои эмоции.

– Посмотрели? – неприветливо ответил Буторин. – Понравился, значит.

– Проходите, – не ответил на его колкость мужчина и посторонился, пропуская гостя в квартиру.

В квартире был полумрак. Горели лишь несколько светильников на стенах. Хозяин предложил пройти на кухню, где окна, как оказалось, были плотно завешены тканью. Наверняка снаружи свет не виден. Буторин сел боком к окну и ближе к выходу. Мужчина, как показалось, не заметил этого маневра. Он сразу подошел к плите и оттуда начал говорить, расставляя на подносе чайные чашки и блюдца с печеньем.

– Выпить я вам не предлагаю, – сказал он, – сам не пью, да и в подобной ситуации от алкоголя будет лишь вред. Все хорошо делать в свое время. Есть время пить алкоголь, а есть время пахать землю. Кстати, меня зовут Жаров Алексей Алексеевич. Да-да, не удивляйтесь, я русский по крови и по рождению. Родом из Ростова. А всю оставшуюся жизнь после вашей революции прожил в Париже. Я сын, как это у вас называется, белоэмигранта. Мой отец штаб-капитан царской армии. А вы?

– А я шофер, – коротко ответил Буторин. – Был шофером до войны и сейчас тоже.

– Ну, не надо так прибедняться, – улыбнулся Жаров. – Уважаемая профессия, техническая жилка. Я всегда считал технических людей, пусть и из простых, элитой рабочего класса. Как вас зовут? Назовитесь, пожалуйста.

– Буторин, Виктор. Родом из Москвы. Больше и рассказать нечего.

– Ну как же нечего, – добродушно улыбнулся Жаров, ставя на стол поднос с чашками. – Вы жили, трудились, любили и ненавидели. Много чего бывает в жизни у человека. Каждый из нас – это целый мир, не так ли? Впрочем, я, наверное, все усложняю. Не обессудьте, натура такая, романтического склада натура и никак не могу с ней бороться. А вы где в Москве жили?

И тут начался самый настоящий, плохо завуалированный под душевную беседу допрос. Где жил, где любил бывать, почему не женат, в кого влюблялся, где бывал, с кем дружил. И все это почти нескончаемым потоком, причем Буторин не успевал ответить на новый вопрос, как Жаров возвращался к старому, на который он уже отвечал или не смог ответить. Отдельно Жарова интересовало, о чем Буторин мечтал, к чему стремился, чего не добился, на кого обижен и за что.

Буторин отвечал неохотно, скупо, почти ворчливым голосом. Он старался не поддаваться на провокации и не ошибаться, повторяя ответы на вопросы, на которые уже отвечал до этого. И как-то неожиданно Жаров перешел к вопросам о службе Буторина в комендатуре. Где воевал, как попал в Бухарест, да еще в теплое местечко в комендатуре. А потом началось. Куда ездил, зачем ездил, какие грузы перевозятся, какое начальство бывает.

Буторин попытался прикинуться простачком, мол, о каких перевозках военных грузов может быть речь, когда в комендатуре грузовиков практически нет. А те, что есть, перевозят только личный состав. А он так вообще крутит баранку на легковушке. Чего с него спрашивать? И никак не мог Буторин избавиться от впечатления, что сегодняшний разговор лишь простое прощупывание, что главный разговор еще впереди.

– Вы, Виктор, не думайте, что мы можем вас обмануть. Я говорю мы, потому что за мной много людей, организация! А какая, вам лучше не знать. Ведь от вас что требуется. Помочь нам и получить деньги. А мы можем платить хорошо. И деньгами, и драгоценностями, которые у вас купят в любой точке мира. Да вообще любым способом, какой вам понравится. Если вы будете стараться помогать нам, я обещаю вам, могу поклясться на распятии, если для вас это убедительно, что мы перебросим вас за границу и обеспечим вам безбедное существование. Мы не забываем тех, кто нам помогает. Мы заботимся о них.

– Ладно, чего мы лясы точим, – нахмурился Буторин, изображая, что он с головой в невеселых раздумьях, что ему «и хочется, и колется». – Вы скажите, а чего вам надо, чем я могу вам помочь-то? Может, не справлюсь, силенок может не хватит выполнить ваше задание.

– Не переживайте, Виктор, мы люди опытные, мы прекрасно понимаем, что вам да при ваших навыках по силам, а что нет. Где-то поможем, где-то подскажем. Уверяю вас, что самое сложное будет складывать и совать в портмоне купюры, если вы захотите получать зарплату наличными. А то ведь может как и каждый солидный человек открыть через нас счет в банке. Заработаете, переедете в тихий городок в Европе или Америке. Купите себе дом, костюм и шляпу, трость обязательно. Это признак достатка и солидности. Вот увидите, с каким уважением с вами буду раскланиваться ваши новые соседи.

– Трость? – Буторин непонимающе посмотрел на Жарова. – Это что же за удовольствие гулять с палкой в руке. Вроде как слепой! Нет уж, трости вы себе оставьте, а мне бы машину, да чтобы помощнее двигатель. Уж я бы полетал по европейским хорошим дорогам. Говорят, в Европе дороги ух, закачаешься. Автобаны!

– Хорошие дороги, – с улыбкой заверил Жаров. – Очень хорошие. Вот видите, вы уже и мечтать начали, планировать свое будущее!

– Ничего я еще не планировал, – нахмурился Буторин.

– Конечно-конечно, – кивнул собеседник, и в его глазах появился стальной блеск. – Но у нас с вами еще все впереди, товарищ Буторин.

Коган устало опустился на стул захолустного кафе на окраине Бухареста, где не подавалось хорошее пиво, жареные сосиски или жареные каштаны. Здесь все было просто, как яичница. Кстати, она была как раз вкусная. Сейчас должна была подойти Анка Василе, и Коган ничего не стал пока заказывать. Какой бы она ни была, пусть даже проститутка, но она женщина, и если ты уважаешь сам себя, то должен уважать других. Простой закон. А другой человек, может быть, за твое к нему уважение горы свернет. И Коган заказал бутылку вишневого сока.

Он потягивал ледяной сок и смотрел на горы вдали. Эти дни оказались тяжелыми для бывшего следователя особого отдела НКВД. Столько деловых встреч в его жизни еще не было за три дня. Он буквально рвался на части, чтобы успеть познакомиться с коммерсантами и другими дельцами, официальными, полуофициальными и совсем уже подпольными. Главным было не количество заключенных сделок или подписанных контрактов. Главным было засветиться в определенных кругах, показать свою энергию. Его заметили, о нем уже начали говорить.

Вообще-то Когана инструктировали специалисты еще до начала этой операции, еще в Москве. Что действительно нужно, что важно для города, который только-только начал выходить из войны, из-под оккупации. Пусть немцы и не были режиму Антонеску врагами, но они контролировали все, даже коммерцию в Румынии. И сейчас, с приходом Красной Армии, жизнь снова стала налаживаться, снова начали открываться магазины, заработали каналы, стал поставляться товар. Торговля и коммерция начали постепенно оживляться.

А что нужно послевоенной столице? Самое необходимое – еда и одежда. Предметы роскоши пока не самый ходовой товар. В цене крупы, соль, спички, мыло, белье. А еще бензин и керосин, керосиновые светильники, лампочки накаливания, пуговицы, нитки. Самое неприятное во всей этой ситуации было то, что Когану приходилось общаться и вселять надежду в сердца людей, которые и правда без его поставок могли не выжить. А он делал вид, что все может, он вел себя самонадеянно, и ему часто верили, готовы были подписывать контракты. Жали руку и благодарили за то, что он обратился в тот магазин, а не в какой-нибудь другой.

Так произошло и вчера поздно вечером. Как его звали, этого пожилого человека с копной седых волос, – Димитрие Раду? И погода была как под стать, воровская, подленькая. Моросил дождь, завывал ветер, и Коган в черном плаще с капюшоном постучал в дверь закрытого магазина. Магазин был большой, половина окон забита фанерой, потому что сейчас не достать оконных стекол. Дверь ему открыл человек, одетый в потертый, но все еще производящий солидное впечатление костюм.

– Здравствуйте, – по-немецки сказал Коган. – Вы позволите войти?

– Простите, но я уже закрылся на сегодня, – начал неуверенно говорить хозяин заведения, но Коган улыбнулся, откинул капюшон и протянул для приветствия руку.

– Разрешите представиться. Меня зовут Аллоиз Грубер. Я представляю интересы торгового дома «Бернард и Компания». Я прибыл из Турции, но наши представительства есть во многих странах. Мы занимаемся поставками продуктов и товаров первой необходимости и ищем солидных партнеров.

– Вы не шутите? – Раду вскинул густые седые брови, вглядываясь в глаза гостя.

– Мы люди серьезные, и нам не до шуток, когда в Европе идет такая война, – ответил Коган и прошелся вдоль прилавков магазина.

В основном полупустых прилавков. Да, когда-то, судя по этикеткам и ценникам, здесь стеллажи ломились от товара. Сыры, колбасы, консервы, вина и хлеб. Несколько пекарен поставляли в этот магазин хлеб. Если прикинуть, что одна семья на день покупает буханку хлеба, то покупателей у этого магазина было очень много. Раду шел за гостем и молчал, ожидая, что скажет гость. Коган остановился и круто на каблуках повернулся к хозяину.

– Ну что же, площади у вас хорошие и население в этом районе довольно приличное. Я думаю, мы можем попробовать иметь с вами дело. У вас есть холодильники, складские помещения, помещения для обработки полуфабрикатов. Вы нанимали когда-то рабочих?

– Я благодарен вам, господин Грубер, что вы зашли именно ко мне. Вы, наверное, заметили, что мои полки практически пусты. Война сделала нас всех нищими, а население голодным. Нам сейчас нечего предложить людям, но если вы возьметесь поставлять нам все самое необходимое, не все, господин Грубер, но хотя бы самое необходимое, то случится чудо.

– Да, я вижу. Именно поэтому наша фирма и хочет предложить свои услуги. Мы понимаем, что сейчас наиболее востребованы простые и необходимые товары: хлеб, мука, консервы, мыло, соль.

– Звучит так, словно вы знаете, чего нам не хватает. – Хозяин вздохнул и потер платок, который держал в руке.

– Именно, – кивнул Коган. – Мы готовы заключить долгосрочный контракт на поставку этих товаров и обеспечить ваш магазин всем необходимым, чтобы восстановить прежние объемы торговли.

Старик взял маленькую тетрадь и, пролистав несколько страниц, остановился:

– Слушайте… Вы говорите, что представляете серьезную компанию. Но, простите старого скептика, каким образом вы собираетесь доставлять товары в город, разрушенный войной?

Коган улыбнулся и наклонился к прилавку:

– Доставлять будут по железной дороге и на грузовиках. Мы уже наладили логистику и обеспечили безопасность. Товары прибудут через неделю после подписания контракта.

Хозяин магазина задумался, пальцами касаясь губ. Тишину нарушал тихий стук капель. Дождь по-прежнему барабанил по крыше.

– Хорошо, – наконец ответил он. – Если вы уверены в своих возможностях, то я готов заключить контракт. Нам действительно необходимы эти товары, чтобы выжить. Но знайте, если вы подведете, это будет конец для моего магазина.

Коган пожал руку хозяину.

– Мы не подведем вас. Со временем все наладится. Вместе мы сможем возродить этот магазин так, чтобы он снова стал местом, куда будут приходить люди.

Старик устало кивнул, заполняя страницы тетради свежими записями о новом партнерстве. Война разрушила многое, но ни одна бомба не смогла уничтожить в людских сердцах надежду на хорошую жизнь. Когану было очень стыдно, но это было частью его работы. Он успокаивал себя тем, что, даря ложные надежды, он спасет людей от большего, чем голод.

Сейчас Коган сидел и вспоминал этот разговор, другие визиты и общение с местными торговцами. Слух о нем уже пошел в деловых кругах Бухареста. Среди тех, кто не уехал, а пытался развивать коммерцию при Антонеску и немцах. Многие испугались, что с приходом Красной Армии на коммерцию наложат запрет. Дважды в отель, в котором остановился Коган, звонили неизвестные и просили связаться с ним. Но Бориса в этот момент в отеле не было, и портье лишь вечером передавал сведения о звонках. Правда, никто из звонивших не оставлял своего телефона, адреса или имени.

Анка появилась на дорожке, ведущей ко входу на террасу кафе, и Коган не сразу узнал женщину. Молодец, она умела менять внешность. Может быть, ее этому научила ее «профессия», привычка угождать клиентам, а может, и врожденный талант актрисы играл здесь свою роль. Проститутка поднялась на террасу, сняла солнечные очки и, увидев Когана, подошла к нему.

– Простите, я немного опоздала, – произнесла она тихим приятным голосом. – Мне просто показалось, что за мной следят, и я погуляла по городку, зашла в несколько магазинчиков. Думаю, что мне показалось, Аллоиз.

– Вы правильно поступили, что не сразу пошли на встречу, – кивнул Коган. – Осторожность прежде всего. Расскажите, как ваши заказчики отнеслись к той информации, которую я вам о себе для них предоставил.

Подозвав официанта, Коган заказал кофе, фрукты и сдобное печенье. Женщина чуть улыбнулась и в знак благодарности кивнула. Ей было приятно такое человеческое отношение к себе без снисходительности и пренебрежительности, которые она постоянно ощущает от мужчин. Когда официант поставил на стол заказ и удалился, Анка начала рассказывать:

– Мне никто не говорил, насколько ценны сведения о вас. Просто приказали и дальше поддерживать отношения. Велели заинтересовать вас и стать вашей постоянной любовницей. Не за деньги, а разыгрывать любовь к вам, привязанность. И регулярно докладывать о том, куда вы ездите, с кем встречаетесь, о чем разговариваете. Мне кажется, они не верят, что вы торговец.

Это было плохо. Значит, Борис где-то плохо сыграл свою роль, в чем-то прокололся, раз западные спецслужбы заподозрили в нем своего иностранного коллегу, только не могут понять, на кого он работает. Задача была, прикинувшись торговцем и человеком, ничего не понимающем в разведке, дать возможность завербовать себя и выяснить, какая это разведка и что она замышляет, что ее интересует.

– Ничего, Анка, мы с тобой придумаем, как убедить твоих заказчиков в том, что я на самом деле торговец и никто иной. И информацию о моих торговых делах ты им будешь регулярно поставлять. В этом нет ничего секретного. Пусть успокоятся и отстанут от меня, а ты мне в этом поможешь. Я буду тебе очень благодарен. Понимаешь меня?

– Да, господин Аллоиз! – с готовностью пообещала женщина.

Коган смотрел, как Анка изящно пьет кофе из чашечки грубого фарфора. Такое ощущение, что в ее руке изящный фарфор из королевского сервиза. Да, есть в ней изящество, привлекательность. На таких женщин мужчины быстро клюют. Но такие женщины беззащитны, они не умеют постоять за себя и сразу опускают руки при малейшем давлении, опасности. И в этом их беда. Красота слишком уязвима.

– Аллоиз, есть еще кое-что, – опустив глаза, еле слышно сказала Анка.

Коган насторожился. Сейчас он находился в таком подвешенном положении, что опасность могла прийти откуда угодно. Он выдержал три скрытых проверки, когда некто наводил о нем справки в Турции, проверял его сделки, якобы проведенные в прошлом году. За это Коган не беспокоился, в прошлом году некто Аллоиз Грубер действительно проводил те сделки, вот только невозможно доказать, что это был другой человек. Теоретически, конечно, можно доказать, привезя в Румынию свидетеля той сделки или переслав кому-то из участников сделки фото нынешнего Грубера. Да только там Грубера почти никто не видел. Он лично не приезжал на сделки, поручая все дела своим помощникам и партнерам. И все же он насторожился. Сейчас внимание к нему максимальное, и что еще предпримут неизвестные, прежде чем поверить ему и начать вербовать. Или не поверят и просто уберут, чтобы не сомневаться.

– Что еще, Анка? – спросил он спокойно, чуть приподняв брови.

– От меня требуют фотографического подтверждения нашей связи.

– Даже так? – Брови Когана поднялись еще на несколько миллиметров, хотя голосом он своего удивления не выдал. – Им нужно фото, на котором я запечатлен с вами в постели? И насколько сильно они на этом настаивают?

– Сильно, господин Аллоиз, и я не знаю, что мне делать. Меня заставляют, но я слышала, что им это нужно для того, чтобы вас скомпрометировать. А потом они будут вас шантажировать, я знаю. Так уже было с другими мужчинами, от которых им что-то было нужно.

– Ну что же, Анка, спасибо, что предупредила. – Коган поставил чашку на стол и неторопливо вытер губы салфеткой. – Пожалуй, чтобы обезопасить тебя, а заодно и меня и не вызвать гнев твоих заказчиков из-за твоего непослушания, мы поступим вот как. Во-первых, мы прекратим все контакты. Ты будешь пытаться меня найти, будешь пытаться домогаться меня и пытаться соблазнять, но я буду недосягаем и даже напишу жалобу администрации отеля.

– И мы больше не увидимся? – Эти слова были произнесены так искренне, что Коган не удержался от улыбки.

– Ну нет, так просто ты от меня не отделаешься, Анка. Я хочу, чтобы от тебя отстали, поняв, что я порвал с тобой все связи. Но ты мне будешь помогать в этом городе. И для этого мы договоримся с тобой, как будем поддерживать связь. Таких способов будет несколько…

Хорошо нищим в Бухаресте подавали возле церкви Святого Ильи. Церковь находилась на набережной канала в живописном месте, которое не смогла испортить война. Сюда приходили в основном состоятельные прихожане. И если в будни Сосновскому перепадали сущие крохи, которых хватало на покупку овощей и хлеба, то в первые же выходные он собрал столько, что сразу задумался о покупке нового нательного белья и носок.

Он жил в Бухаресте вот уже вторую неделю. Ночевал в старой бане, которую не успели снести до войны. Банька была маленькая, всего она принимала человек десять и была когда-то, видимо, собственностью небольшой общины. Крыша текла нещадно, но Сосновский нашел приличный угол, где было сухо, имелись деревянные лавки и можно было закрыться от сквозняков. Лавки до сих пор пахли баней, и от этого запаха на душе становилось тепло и легко.

Костюм на Сосновском был целый, но сильно мятый и пыльный. Вообще-то костюм изначально был дорогим, и знающий человек сразу бы это определил по внешнему виду, покрою и качеству ткани. От головного убора Сосновский отказался сразу. Его светлые волосы немного отросли, и теперь от идеальной прически от лучшего парикмахера осталось мало что. Зато на лице появилась пятидневная щетина. И мешки под глазами. Что делать, но бродяга в чужом городе мог так опуститься лишь по причине пагубной привычки. Именно она его и опустила на дно европейского общества. Алкоголь. И каждый день Сосновский тащился от церкви на рынок Тэтэраску, где за гроши можно было купить чего-нибудь поесть. А в неприметном подвальчике еще и купить дешевого вина с запахом сивухи. В самом подвальчике распивать не разрешалось, и тогда Сосновский выпивал часть из бутылки прямо у входа под осуждающие взгляды прохожих, а потом плелся в свою баньку на ночлег.

Пять дней назад у него состоялось первое знакомство с представителем «социального дна». Сосновский не дал себя одурачить, потому что нового товарища интересовал лишь вопрос, как выпить за чужой счет, но никак не общение и попытка вместе выбраться из такого бедственного положения. Потом было еще два знакомства. Одно из них с опустившейся пожилой женщиной, которая искала сильное мужское плечо и выпивку, а вот второе было интереснее. Это был дьякон церкви Святого Ильи, отец Амвросий. Священник очень удивился, узнав, что нищий, видимо, когда-то вполне состоятельный и интеллигентный человек, не говорит по-румынски, но зато превосходно говорит по-немецки. Опустившийся немец? Это редкость, но кто может гарантировать, что и его не постигнет такая участь из-за пристрастий и невоздержанности. Может быть, даже в силу сложившихся обстоятельств, постигших трагических неудач.

– Грешен я, отец Амвросий, – произнес хриплым голосом Сосновский, когда дьякон остановился возле него, рассматривая снисходительно и печально.

– Каждый грешен на этой земле, – ответил священник. – Но благо тому, кто осознает свой грех и ищет путь к свету к раскаянию. Во грехе оставаться само по себе уже большой грех.

– Каюсь, – заверил Сосновский и сложил перед собой руки, как в молитве. – Ищу прощения, но не нахожу его.

– Не ко мне, сын мой, не ко мне, – покачал головой дьякон. – Я не рукоположен в сан, не могу таинства совершать. Лишь помогаю батюшке. Ты в храм иди, перед иконами постой или посиди, к тебе благодать и сойдет.

Но Сосновский в храм не пошел. Он ни разу туда не вошел с тех пор, как появился в Бухаресте. Незачем ему идти туда. Затрут, будет стоять у стенки, закрытый спинами прихожан. А здесь он на виду, здесь все, кто входит и выходит, его видят. Проводив взглядом дьякона, Сосновский снова сел на парапет перед оградой и откинулся спиной на решетку, прикрыл глаза. Жарко, хочется есть и пить, грязная рубашка пропахла потом, волосы спутались. Расчесать бы, да нельзя. Потеряется образ.

Прошло часа три, когда солнце уже склонилось к горизонту, прячась за крышами столицы. «Сейчас спадет жара, – думал Сосновский, – и я пойду к себе. Черт, как быстро человек привыкает к месту. Как кошка! Эта дыра уже мой дом, уже называю в голове у себя эту баньку «к себе». Плюнуть на все и искупаться в канале, постирать белье, носки. Боюсь, патруль меня заберет, а если румыны, то могут и навешать по шее так, что потом долго лежать на спине не сможешь. Тут меня лечить никто не будет. Мимо пройдут, хоть ты подыхай». Сосновский повернул голову и посмотрел на солнце. Наверное, часов шесть вечера. Он опустил голову, посмотрел на носки своих разбитых, а некогда дорогих кожаных ботинок и тут почувствовал, что на него упала тень.

– Господи! Хольцер? Это вы? Макс Хольцер?

Сосновский поднял голову и посмотрел на незнакомца. Немец, несомненно, немец, да еще с берлинским выговором. Он знает меня как Макса Хольцера. Под этим именем я появился в Берлине в 35-м году. Через год после казни Эрнста Рэма. И тут Сосновский вспомнил этого человека. Точно, он его видел в свите Гитлера. Нет, не рядом, далеко не рядом. Кажется, он был при ком-то? При Бормане? Нет, при Кальтенбруннере. Он все время находился справа и чуть сзади от Кальтенбруннера, держа портфельчик в руках. А потом он исчез, и Сосновский увидел его только через год во время факельного шествия. Этот человек не шел с факелом, он был в стороне, он быт одним из тех, кто командовал, организовывал. Мелкая сошка, он так ею и остался, судя по тому, что он здесь, хотя и прилично одет. И он меня узнал и подошел, значит, он здесь или легально, или после ареста Антонеску тоже оказался не у дел.

– Кто вы? – Сосновский поднял на мужчину мутный взгляд. – Мы знакомы?

– Я видел вас на юбилее доктора Карла Клауберга. Вы здоровались с ним за руку как старые друзья.

– Кто вы такой? Мне знакомо ваше лицо, – пробормотал Сосновский.

– Ульрих Зауэр, – оглянувшись по сторонам, тихо ответил немец. – Послушайте, Макс, надеюсь, тут никто не знает, что вы немец? Сейчас это в Бухаресте опасно.

– Мне плевать, Ульрих, – отмахнулся Сосновский и поднялся, изображая, что его плохо держат ноги, – кто и что обо мне подумает. Я опустился, я уже не человек. Может, завтра, а может, через неделю я сдохну от дизентерии, или меня переедет автомобиль, или меня утопят в канале мои конкуренты-бродяги из-за половины бутылки пива, которую найдут в мусорном баке.

Сосновский уловил, с каким вниманием на него смотрит немец, было очевидно, что в его голове сейчас целый вихрь мыслей, предположений и идей. «Надо его подтолкнуть к действиям и решениям», – подумал Сосновский и, повернувшись, двинулся к выходу с церковного двора. «Если я не ошибся, то этот тип меня сейчас остановит», – подумал Михаил, продолжая идти, чуть шаркая подошвами обуви по асфальту.

– Подождите, Хольцер! – догнал Сосновского немец. – Подождите! Куда вы направляетесь? Где вы живете, чем вы вообще занимаетесь? Или вы нищий и побираетесь возле церкви.

– Я никто, – развел Сосновский руками. – Я выброшенный из жизни человек. Брошенный друзьями, пренебрегаемый врагами. Я никому не нужен. Даже себе самому. Меня выбросили на помойку, так чего же вы удивляетесь, увидев меня на этой самой помойке?

Немец стоял перед Сосновским, прикусив губу и о чем-то лихорадочно думая. Потом он решительно спросил:

– Выпить хотите?

– Хочу! – сразу же ответил Сосновский, и глаза его загорелись нездоровым огнем.

– Идемте со мной. Я налью вам выпить, мы хорошо с вами выпьем и вкусно поедим. Я угощу вас.

Зауэр вел Сосновского проходными дворами, обходя центральные улицы. На них часто косились румыны во дворах, но картина эта мало кого шокировала. В каждом городе во время войны были бродяги, опустившиеся люди. Сосновский ни на кого не смотрел, он просто старался идти прямо и не шаркать ногами. Зауэр смотрел на него и думал, что в этом человеке, чистокровном арийце, просыпается чувство достоинства. Вот он встретил такого же немца и уже глядит на всех свысока, на этих румын, что сродни цыганам.

Была уже ночь. Под неспокойным звездным небом румынского города два немца, случайно встретившиеся, сидели за столом в маленькой квартире. Оба, уже изрядно подогретые местным вином, хмурые, озабоченные неустроенностью этого мира, они спорили, соглашались, сетовали и проклинали тех, кто допустил такое состояние мира. Сосновский с мокрыми после ванны волосами, благоухающий лечебными солями и дорогим шампунем, сидел в чистом белье и халате Ульриха Зауэра. Его волосы чуть вились после горячей воды, пятидневная щетина делала его похожим на праведного путника, забредшего в райские кущи.

– Вы знаете, Макс, – в который уже раз начинал разговор Зауэр, подливая в бокалы вино из кувшина, – я все больше убеждаюсь в том, что мы, немцы, – избранный народ.

Сосновский пригладил влажные волосы полотенцем, которое висело на его плече, снова вытер шею и задумчиво посмотрел на собеседника. Он поднял указательный палец и потряс им в воздухе, чтобы придать вес своим пьяным разглагольствованиям.

– Конечно, Ульрих, вы правы, как всегда, дружище. Мы великая нация. Никто не может сравниться с нашим духом и силой. Я столько бродяжничал среди этих людей, столько повидал всего изнутри, а не глядя на страницы журналов. Просто посмотри на эти народы вокруг нас. Они даже не способны управлять собой, не говоря уж о чем-то большем.

Зауэр с готовностью кивнул и сжал кулак, потрясая им в воздухе. Он несколько раз попытался подобрать слова и наконец выдал фразу:

– Да, они все такие слабые, эти итальянцы, французы, румыны и даже русские. Они не понимают величия наших целей, и даже боюсь представить, как они дошли до такого состояния.

Зауэр поднял свой бокал, и два сосуда тихо звякнули в тишине комнаты. Сосновский убедился, что его собеседник поднес вино к губам и сделал хороший глоток, и тогда пригубил из своего бокала. В полумраке комнаты его глаза блеснули от негодования.

– Вы ведь знаете, Ульрих, все эти неполноценные расы… Они просто мешают нашему развитию. Слишком долго мир терпел их несовершенства, настало время исправить это.

Ульрих с готовностью поставил на стол свой бокал, едва не опрокинув его, и подал руку собеседнику.

– Да, Макс. Их время прошло. Мы должны показать им, что значит истинное величие, порядок и дисциплина. Я убежден, что только немецкий народ способен привести мир к настоящему процветанию.

Разговор шел под легкий шелест занавесок на открытом окне. Они пили уже почти два часа. Началось с того, что Зауэр пытался угодить Максу Хольцеру, напоить его долгожданным напитком. Это потом он решит, как быть и как использовать старого знакомого. Сейчас для него важен был сам разговор. Бродяжничая, Хольцер многое узнал о Бухаресте, примелькался здесь. И в этом образе его можно использовать на агентурной работе. Он преданный рейху немец, незаслуженно обиженный и брошенный своей службой. Кое-что Хольцер успел сказать, но это все еще придется проверить. Не это сейчас важно. Пусть он не выполнил приказа, сорвал операцию. Его отозвали или, как он сам признался, понизили и перевели в службу наружного наблюдения, как какого-то простого унтера. А потом Макс сказал, что жил по поддельным документам и когда его бросили свои же, он потерял и документы. Значит, ему некуда деваться. Завтра он проспится, оценит новое положение, когда он будет сыт, всегда может выпить вина и никто его не арестует за жизнь без дома и без документов. Он снова окажется при деле и почувствует себя истинным немцем. А пока надо его поить, прощупывать его позицию, понять, что там в его голове. Изменилось ли что-то или все по-прежнему. Зауэр понял, что сам перебрал вина и с трудом составляет фразы, но разговор бросать на полуслове нельзя.

– Возможно, весь этот хаос в мире существует именно потому, – заявил он, – что нас, немцев, не хватало, чтобы навести порядок. Ведь только мы способны объединить всех под одним знаменем.

Сосновский устало вздохнул и, глядя в окно, согласился:

– Да, Ульрих, именно это мы и делаем. Мы несем свет истинного порядка и дисциплины в этот мир. Пожалуй, никто не поймет этого лучше, чем мы сами. Весь мир должен увидеть наше величие. Только тогда мы достигнем того, чего заслуживаем – полного господства.

Зауэр удовлетворенно улыбнулся и с трудом поднял свой бокал. Сосновский последовал его примеру, подняв свой бокал.

– За будущее германской империи! Пусть наш народ управляет миром, как и должно быть!

Столкнув свои бокалы, два немца замолчали, каждый погрузившись в свои мысленные образы величественной будущей германской империи. Сосновский украдкой посматривал на Зауэра, пытаясь понять, играет тот или он правда напился как свинья. В тишине, нарушаемой лишь криками подгулявших горожан, вывалившихся из соседней пивнушки, двое мужчин ощущали незыблемую уверенность в своей миссии и в величии своего народа. Правда, Сосновский думал о советском народе и его миссии. О немецком он тоже думал, только о том, кто шел за Эрнстом Тельманом, о тех пятистах тысячах патриотов, кто не склонил голову перед немецким нацизмом. О тех, кому предстоит строить послевоенную Германию, дружественную Германию. Он думал о том, сколько боли и разрушений принесла последняя попытка Германии объединить мир идеями нацизма. История не будет помнить нацистов за попытку навести свой порядок, она запомнит их за кровь миллионов ни в чем не повинных людей. Тишина нависла над столом. За окнами мелькали редкие огни вечернего Бухареста как напоминание о том, что мир продолжает жить, несмотря на их философские размышления. Сосновский посмотрел на затылок собеседника, уткнувшегося лицом в согнутый локоть руки на столе.

– Ты прав, – признал он после долгой паузы. – Но иногда я думаю, что, если бы нам дали шанс, мы смогли бы сделать все иначе.

Зауэр никак не отреагировал, начиная храпеть и что-то во сне бормоча себе под нос. Сосновский бросил взгляд на огромные часы на стене. Время бежало вперед, и вместе с ним неумолимо менялся и сам мир. «Я буду играть роль твоего друга и единомышленника, Ульрих Зауэр, – подумал Сосновский. – Мы должны учиться на ошибках, а не увековечивать их. И пока вы, немцы, пытаетесь увековечить свою идеологию, мы будем учиться на ошибках прошлого и двигаться вперед в будущее. Спи, Ульрих, завтра мы проснемся, и ты наверняка сделаешь мне предложение работать на тебя, на твою группу нацистов в освобожденной Румынии».

Глава 4

– Вот она, – указал Шелестов на девушку в бледно-голубом платье и голубенькой косынке. – Присмотритесь к походке, к жестам. Черт их знает, вдруг у нее есть возможность где-то быстро переодеться. Но лучше совсем не спускать с нее глаз. Не думаю, что она такая опытная шпионка. Она, скорее всего, вообще не поняла, что произошло.

Шелестов и двое оперативников из отдела Смерша авиаполка сидели в машине и наблюдали за девушкой, вышедшей через проходную из части. Она шла неторопливо, то и дело роясь в своей сумочке, как будто что-то там не могла найти. Это была подавальщица из офицерской столовой аэродрома. Она единственная, кто мог слышать разговор о том, что ночью прилетает самолет с важным гостем и нужно приготовить хороший ужин, чтобы уважить московское начальство.

Подозревать повара, поседевшего за эти годы, человека с таким количеством медалей за войну, было делом последним. Также в последнюю очередь можно было подозревать командира полка и заместителя по тылу. А потом осторожными расспросами, которые выглядели так, пустым трепом между делом, удалось установить, что у Оксаны Глушко есть ухажер из румын, с которым она встречается, когда ходит в увольнения в город.

Девушка могла скрывать свое знакомство по двум причинам. Во-первых, любовь с иностранцем вообще не поощрялась, тем более что девушка могла захотеть остаться за границей. А во-вторых, такие отношения не одобрялись как раз по причине возможной вербовки вражеской разведкой. Так что Оксана Глушко могла как неумышленно разболтать важную информацию, так и сделать это вполне умышленно.

– Лапин, ты иди следом за ней по улице, – посоветовал капитан Болотов. – Смотри не попадайся ей на глаза. И посматривай по сторонам. Могут быть другие наблюдатели. Не столько за ней, сколько за тобой. Вдруг ее пасут свои же.

– Знаю, не в первый раз, – кивнул лейтенант.

– Я по другой стороне пойду, – предложил Болотов, – постепенно обгоню вас и зайду в магазин. Потом на следующем перекрестке к цирюльнику. Буду на вас со стороны смотреть, но твоя задача основная, Лапин!

– Не храбрись, – хмуро сказал капитан. – Дело тонкое, нам никак нельзя упустить ее контакт.

– Это точно, – согласился Шелестов. – Не забывайте, что оно еще и очень опасное. Тот, кто ее вербовал в открытую или втемную, рисковать не будет. Уберут ее и того, кто за ней следит. Им придется в случае опасности обрубать концы. Учтите это, ребята! И особенно ты, Лапин. Давай уж без лихачества. Дальше поступаем так. Вы идете за Оксаной, я проезжаю вперед на два квартала и сворачиваю за угол. Ставлю машину за углом и жду вас, наблюдаю. Если контакт не состоится, продолжаем работать по той же схеме.

Шелестов дождался, когда офицеры выйдут из машины и двинутся каждый своим маршрутом. Он некоторое время смотрел на Глушко, как она идет, беззаботно помахивая сумочкой и глядя по сторонам, на витрины. Видимо, у девушки хорошее настроение. Так ждут встречи влюбленные, а не завербованные агенты. «Вот ведь угораздило тебя вляпаться в такую историю, Оксана Глушко», – подумал Шелестов и тронулся с места.

Проезжая мимо девушки, Шелестов успел глянуть на ее лицо. Нет, явно она не шпионка. Так играть вряд ли сможет деревенская девчонка. Она идет на свидание, и мир для нее прекрасен. Он проехал вперед, свернул за угол и остановил машину. Выйдя снова на перекресток, Шелестов посмотрел вдоль улицы. Прохожих не очень много, и каждого человека можно спокойно разглядеть. Но девушки не было. Не увидел он и Лапина. Только капитан Болотов торопливо перебегал улицу еще до первого перекрестка. Значит, она вошла в дом или там проходной двор, который Оксана хорошо знает. Проходной двор хуже. По нему она может скрыться, а из дома уйти незаметно не так просто, если не прыгать со второго или третьего этажа.

Ругнувшись, Шелестов бросился к машине, понимая, что на колесах он все равно будет передвигаться быстрее, даже лавируя в переплетении улиц. Главное, вырваться сейчас на ту улицу, на которую через возможный проходной двор может выйти Оксана. Рванув с места с визгом резины, Максим погнал машину, объезжая зазевавшихся пешеходов, отвыкших за годы войны от плотного уличного движения. Вот и предыдущая улица, до которой Оксана не дошла, а вот примерно на этом уровне и дом, через который она могла пройти. Шелестов резко затормозил у тротуара и выскочил из машины. Так и есть!

Сквер внутри квартала, лавочки и неработающий фонтан в окружении каштанов.

Шелестов сразу остановился, его глаза забегали по деревьям и дорожкам сквера, где стояли лавочки. Рука полезла в карман за папиросами. Надо чем-то оправдать, что ты остановился и торчишь здесь. Прикуривай, не спеши. Потом посмотри, куда бросить спичку, дойди до урны. Хоть и мусора вокруг много, но сделай вид, что ты так воспитан и не бросишь спичку мимо урны. Ага, вон и Оксана сидит! Голубенькая косынка на голове, крутит нетерпеливо головой. Только бы ребята не напортачили. Выскочит кто-то из них сейчас, а его видно со всех сторон…

Этот «кто-то» был лейтенант Лапин. И он именно выскочил из проходного подъезда прямо в сквер и, увидев девушку, остановился как столб. Мысленно Шелестов крикнул лейтенанту: «Иди! Не стой на месте!» Но было поздно. Только опыт позволил Шелестову заметить то, что заметить было трудно. А еще точнее, он чего-то подобного и ждал, искал такую реакцию. Метрах в пятидесяти у начала дорожки сквера парень в коричневой вельветовой куртке, серой кепке, который неторопливо двигался в сторону Оксаны, вдруг круто развернулся на ходу и пошел назад. Все! Времени на размышления уже нет, ничего предпринять невозможно! Группа с оперативниками местного отдела контрразведки бездарно упустила врага. Шелестов просто сорвался с места и бросился за парнем.

Он успел сократить расстояние метров до тридцати, когда парень обернулся, увидел его и тоже бросился бежать. Шелестов сразу понял, что этот человек знает город очень хорошо. И что он, назначая встречу русской девушке, изучил расположение окружающих улиц и домов. Не романтическая красота и тихий уют сквера побудили его назначить здесь свидание, а возможность скрыться быстро и несколькими путями.

Улицы Бухареста были залиты теплым светом летнего утра. Едва просыпающийся город не догадывался, какие события развиваются за его стенами. Серо-синие здания австрийской архитектуры смотрели на улицы пустыми окнами, а звуки шагов и резкий звук автомобильных моторов, изредка раздававшихся на полупустых улицах, служили единственным аккомпанементом этой тишины. Люди только начали привыкать к тому, что чужая армия, вошедшая в город вместо немцев, никому и ничем не грозит. Патрули проверяли документы, осматривали гужевые повозки и редкие автомашины. Но город оживал. Открывались магазины, кафе. Оставшимся без крова и средств к существованию армейские кухни два раза в день бесплатно раздавали еду. В госпитале принимали больных и получивших ранения горожан.

И сейчас в этой тишине Шелестов пробирался через заброшенные дворы, примыкавшие к разбомбленному заводу. «Вот тебе и мирная тишина, – думал он со злостью. – Люди вдохнули мирной жизни, а мы начнем стрелять». Он шел, прислушиваясь и оглядываясь по сторонам, держа в руке пистолет. Сначала Максиму показалось, что неизвестный скроется в лабиринте переулков и улиц, но тот почему-то побежал сюда, к развалинам и брошенным домам, оставшимся без крыш и окон. Шелестов снова замер и стал прислушиваться. Ему казалось, что он улавливает едва слышимые звуки – тяжелое дыхание, звук каблуков на битом кирпиче. Это было совсем рядом. Диверсант тоже остановился и, стараясь не дышать, прислушивался к шагам преследователя. Догадается Болотов или нет задержать Оксану? Не оба же они с лейтенантом бросились за мной. Обязательно задержать, а то бросится девушка со страху в бега и ее первыми найдем не мы, а они. И тогда ей конец. Враг поймет, что мы вышли на диверсионную группу через нее.

Серая кепка появилась в нижней части оконного проема и стала передвигаться влево. Шелестов поднял руку с пистолетом и прицелился. Надо его увидеть полностью, во весь рост, тогда можно стрелять по ногам. Куда он решил идти? К пролому в стене, а потом на заводской двор? Да там черт ногу сломит после взрывов и пожаров. И там до сих пор, как говорил Гаспарян, находят неразорвавшиеся снаряды со складов завода. Надо ему перекрыть путь на завод. А еще лучше взять раньше, чем он повернет в людные улицы города, где нельзя стрелять из опасения задеть кого-то из мирных жителей.

Хруст щебня, резко треснула под ногой человека доска или какая-то палка. Шелестов вскинул руку, но в поле зрения оказался не человек, а кепка, вылетевшая из-за стены. Человек оступился, упал. И, не задумываясь, Максим бросился вперед.

– Opreste-te! O sa trag![4] – крикнул он по-румынски.

Болотов с пистолетом появился в проеме и что-то крикнул, и тут же тишину развалин разорвал хлесткий пистолетный выстрел, потом второй, третий. Капитан сразу скрылся за краем стены, а фигура незнакомца метнулась вправо, поднимая за собой пыль, скопившуюся здесь за это время.

– В город его, в город гони! – гаркнул Шелестов. – Не пускай на завод!

Крикнув, Максим поднял пистолет и дважды выстрелил в воздух, чтобы беглец понял, что его зажимают с двух сторон. Пробежав под аркой, они оказались в тесном внутреннем дворике, где каменные стены возвышались, как неприступные крепости. Шелестов понял, что его противник заблудился или ошибся, свернув не туда. А может, Болотов появился вовремя и перекрыл ему единственный путь к бегству. И теперь этот уголок не оставляет диверсанту возможности для маневра. Звук шагов стих, и на мгновение установилась мертвая тишина. Вдруг раздался выстрел. Диверсант отбросил одну руку в сторону, стреляя куда-то вправо. Он тут же бросился к желтому солнечному пятну на другой стороне двора. Он появился в поле зрения всего на пару секунд, и Шелестов открыл огонь, но диверсант пригнулся, прыгнул в сторону и выстрелил несколько раз в ответ. Пули засвистели в воздухе, одна врезалась в кирпичную стену возле головы Максима, обдав его мелким красным крошевом. Но тут что-то случилось. Диверсант пошатнулся и повалился на камни, ткнувшись головой в битый кирпич. Шелестов подошел ближе, стараясь держать оружие наготове. Из-за колонны появился Болотов с пистолетом в вытянутой руке.

– Что он? Живой?

– Черт побери! – Шелестов остановился возле тела. – Живые так не падают.

Он перевернул упавшего человека лицом вверх. На него смотрели остекленевшие глаза парня не старше двадцати лет. Кровь стекала по губам убитого, оставляя причудливую алую полосу. Максим замер на мгновение, осознавая ошибку. Все кончено. Убит другой. Да, это враг, да он оказывал вооруженное сопротивление, отстреливался, но тот, за которым бежал Шелестов, тот, одетый в коричневую вельветовую куртку, скрылся. А этот или ждал его, или должен был прикрывать его побег, если появится опасность преследования. Вот и прикрыл. Он медленно огляделся, надеясь уловить хоть какой-то след. Утреннее солнце, не поднявшееся еще высоко, бросило длинные тени, похожие на переплетение рук. Вдалеке раздался звук колокола. Колокол сзывал прихожан на утреннюю службу, а тут, в развалинах завода, умершего завода, лежит тело человека, которому еще жить и жать. И совсем незачем ему было умирать за прошлое этой страны. Ему надо было жить за ее будущее, строить будущее Румынии.

Легкий звук шагов за спиной заставил Шелестова обернуться. Несколько прохожих с опаской заглянули в развалины, глядя на мужчин и тело перед ними. Наверное, здесь уже привыкли к такому. Ведь кроме диверсантов, с которыми дрались советские солдаты и разведка, в городе часто стреляли и по другому поводу. Мародеры, бандиты. Грабежи и кражи не утихали. Из-за спин выбежал Лапин в сопровождении трех человек военного патруля.

– Уберите отсюда всех зевак, – приказал Шелестов и наклонился над телом.

Сняв с убитого куртку, они расстелили ее на камнях, осмотрели само тело, но никаких отличительных признаков не нашли. Ни шрамов, ни татуировок, ни приметных родинок. Документов при себе у парня не было. Кроме самого пистолета еще две полные обоймы к нему в карманах. Пачка сигарет, спички, носовой платок, совсем новый и чистый. Перочинный нож чем-то пах. Шелестов поднес его к носу и принюхался. Кажется, им открывали мясные консервы. Почему не вытер, а сложил грязный нож и сунул в карман? Скорее всего потому, что он сильно торопился. Жир не засох на ноже, значит, это было недавно, значит, он тут торчал давно, может, всю ночь и собирался перекусить, но напарник попал в переделку, и он бросился его прикрывать.

– Что с Оксаной Глушко? – спросил Шелестов, поднимаясь и продолжая смотреть на труп.

– Я ее отправил в комендатуру, – торопливо стал рассказывать Лапин. – Здесь ближе, чем к нам. Мне дали патруль и машину. Тут я вас и догнал. По звукам стрельбы. Велел дежурному найти фотографа и прислать сюда. Тело же надо сфотографировать?

– Да, правильно, – кивнул недовольный Шелестов. – Ты все правильно сделал. Ты молодец. Это мы вот тут напортачили.

Шелестов отошел от тела парня к стене, откуда тот выбежал недавно, и поднял его кепку. Кепка была та самая. Он хорошо ее запомнил. А у убитого волосы не примяты. Он здесь был без головного убора. Хочешь или нет, но час поноси кепку – и след на волосах, примятость останется. Кепка была того самого диверсанта, за которым Шелестов гнался от сквера. Он осмотрел ее, вывернул, и тут на руку ему выпал клочок бумажки, свернутый в несколько раз. Максим развернул его. Это была записка, написанная по-немецки.

«Срочно нужно встретиться… вечером на старых складах у порта».

Информация. Но смысла в ней теперь не было. Человек, на голове которого находилась недавно эта кепка, все еще жив. И он знает, что потерял записку во время погони. Значит, никакой встречи там не будет. Снова неудача!

– Сфотографируйте его, установите личность, – приказал Шелестов Болотову. – Не исключено, что он был в штате сигуранцы. Это важно знать, на румын он работал, на немцев или еще на кого-то.

В комендатуре Шелестов сразу прошел в дальнюю камеру гауптвахты, куда заперли Оксану Глушко. К нему сразу же подбежал Гаспарян и пошел рядом.

– Что за стрельба, Максим Андреевич? Что произошло? Кто эта девушка?

– Тихо, Арсен, тихо, – остановил Шелестов майора. – Оперативная разработка. Сделай так, чтобы в эту часть никто не заходил, а дежурному прикажи закрыть рот на замок, а то он сам здесь окажется. У нас уже длинный язык чуть было не довел до беды. Или до международного конфликта.

– Я понял, – кивнул майор и исчез.

Шелестов жестом приказал часовому отойти от камеры, отодвинул задвижку на массивной двери, обитой железом, и вошел в маленькую камеру с двухъярусной кроватью и столом у окна. На нижней кровати сидела Оксана, которая на звук шагов подняла лицо с заплаканными глазами и с надеждой посмотрела на Шелестова. Максим ногой, почти пинком подвинул к себе табурет и, сев на него, откинулся спиной на шершавую стену.

– Так, Оксана Петровна Глушко! – заговорил он, хмурясь и злясь на самого себя. – Беспартийная, в комсомоле не состоящая, тысяча девятьсот двадцать пятого года рождения. Уроженка села Фалешты Черновицкой области Украинской ССР. Давай. Оксана Глушко. Только по порядку, ничего не опуская. Кто этот человек, к которому ты шла сегодня на свидание, который при виде нас начал стрелять и бросился бежать?

Шелестов специально не стал говорить, что знакомому Оксаны удалось скрыться. Не стал он говорить и то, что убит другой диверсант. Сейчас девушке, виновна она или нет, следует знать очень мало. Совсем ничего, чтобы она не вздумала укрывать информацию или врать. Пусть думает, что ее дружка схватили и он дает показания и нам нужно их сверить с показаниями самой Оксаны. Так проще будет работать.

Оксана сидела и смотрела на Шелестова широко раскрытыми от страха глазами. Она видела начало погони, она наверняка слышала стрельбу. А потом ее схватили и упрятали сюда. Виновна или нет, но она сейчас сильно напугана.

– Я не знаю, что произошло, – тихо проговорила она, чуть заикаясь и все время нервно сглатывая. – Я ничего не понимаю. Он хороший, это не он стрелял, он не мог стрелять, он патриот, он с фашистами сражался, он партизан.

– Как его зовут? Имя, фамилия, где живет?

– Эмил, – ответила девушка и замолчала.

– Фамилия, где живет, профессия! – прикрикнул Шелестов.

– Эмил Йонеску, – нервно кривя губы, ответила девушка и тут же выпалила, растирая слезы по лицу. – Почему вы на меня кричите, почему меня арестовали? Я же ничего плохого не делала, я ни в чем не виновата.

– Человек, который назвал себя как Эмил Йонеску, стрелял в нас, пытался скрыться со своим дружком. Это враг, гражданка Глушко! А вы нарушили приказ командования, вы ходили к нему на свидание. Вам запрещено заводить личные отношения с иностранцами, вас выпускали в город за покупками, за личными вещами, а вы воспользовались этим, чтобы крутить шашни! С иностранным гражданином крутили шашни, а он оказался врагом! Для этого вам и запрещалось все! Для того чтобы враг к вам ключи не подбирал, чтобы вы во вражеские сети не попадались, а не потому что мы такие звери, не выпускаем вас за пределы воинской части! Это понятно, Оксана Глушко?

– Враг? – упавшим голосом произнесла девушка. – Но он же такой милый… Он учителем работал, он так сказал. Он русский язык преподавал в школе детям. Он же не мог. Может, вы ошиблись?

– Лапин! – позвал лейтенанта Шелестов.

Тот забежал в камеру взъерошенный, еще не остывший после перестрелки и с ходу выпалил:

– Товарищ подполковник, там Болотов вас к телефону просит. Говорит, у него важная информация.

Важная? Неужели что-то удалось узнать? Но и девушку нельзя оставлять наедине с собой. Она может напридумывать себе всякого, если невиновна и, наоборот, если виновна, то придумать себе оправдание. И он, подходя к двери, кивнул на Оксану Лапину.

– Продолжай допрос!

Зайдя в комнату дежурного, Шелестов взял телефонную трубку. Голос капитана Болотова явно был довольным и значительным. На какой-то момент Шелестов даже поверил в быструю удачу, в то, что местным контрразведчикам удалось установить личности диверсантов, их принадлежность. Но новость оказалась совсем другого рода.

– Товарищ подполковник, – заговорил Болотов. – Мы получили сведения с места жительства Глушко. Она перед войной подавала заявление на вступление в комсомол, но ей отказала местная ячейка. Причиной отказа в протоколе заседания комитета комсомола указано распространение ложных слухов о личной жизни первого секретаря горкома комсомола.

– Ну и что? – устало спросил Шелестов. – Вы уверены, что слухи ложные, а отказ не инициирован именно этим первым секретарем? Какие-то подробности того дела вы получили? Мнение других комсомольцев, результаты проверки чистоты комсомольцев той ячейки?

– Нет, – голос капитана как-то сразу стал на тон ниже, и из него исчезли бравурные нотки. – Я, собственно, делал запрос на предмет… Ну да, вы правы, товарищ подполковник. Я сейчас сформулирую дополнительные запросы и отправлю, пока генерал здесь и может подписать запросы.

– Отставить, товарищ капитан! – резко сказал Шелестов. – Хватит запросов. Займитесь установлением личности убитого диверсанта, перетрясите архивы сигуранцы. Мы их захватили большое количество. Задержанная показала, что ее ухажер румын. Наверняка и тот второй, который прикрывал его бегство, тоже румын.

– Да-да, конечно, – промямли Болотов, но вовремя спохватился, что разговаривает с подполковником из Главного управления НКВД, и поправился: – Так точно, товарищ подполковник, я вас понял. Приступаю!

А в камере гауптвахты лейтенант Лапин принялся за допрос со всем своим рвением.

– Ваши имя, отчество, фамилия?

– Глушко я, – сквозь слезы, торопливо ответила девушка и кивнула на стол. – Там товарищ военный все уже записал про меня.

– Товарищ? – Лейтенант посмотрел на девушку с угрозой. – Не спешите, гражданка Глушко. Это еще нужно доказать, что вы можете кого-то из советских людей называть словом «товарищ». Мы еще должны убедиться в том, что вы нам товарищ.

– Глушко Оксана Петровна я, – убитым голосом ответила девушка.

– Гражданка Глушко, вы знаете, почему вас допрашивают?

– Нет, не знаю. Я ведь ни в чем не виновата. Я не понимаю, в чем меня обвиняют!

– Ваш парень, этот ваш румынский ухажер, которого вы называете Эмилом Йонеску, оказался вражеским диверсантом. Вы об этом знали?

– Нет! Я не знала. Эмил для меня был самым обыкновенным человеком.

– Вы что, глупая? Вы хотите сказать, что встречались с человеком и не подозревали, что он враг? Или вы умышленно лжете мне здесь? Пытаетесь ввести следствие в заблуждение, запутать следы? Чьи следы, диверсанта Йонеску или ваши – пособницы врага гражданки Глушко?

– Я не пособница, Эмил не враг. Все совсем не так. Он хороший. Я… я просто любила его.

– Давайте прекратим эту ненужную дискуссию про любовь! Мы вас по-другому спросим, гражданка Глушко. Как часто вы встречались с румынским гражданином по фамилии Йонеску?

– Один или два раза в неделю. Когда у меня была возможность выходить за пределы части. – Девушка ответила машинально, но тут же сорвалась и снова нервно стала убеждать лейтенанта: – Поверьте, прошу вас, у нас были обычные отношения, как у любых других людей.

– И вы никогда не замечали ничего подозрительного?

– Нет. Он никогда не говорил о моей работе, но часто рассказывал о своей. Он просто учитель.

– Часто Йонеску уезжал, как долго у вас были перерывы и вы не встречались?

– Уезжал? – Девушка удивленно посмотрела на Лапина. Она замолчала, опустила глаза, а потом ответила: – Да, уезжал. Иногда. За два месяца нашего знакомства он уезжал несколько раз. На несколько дней.

– Учитель? Школьный учитель? А как он объяснял свои частые командировки?

– Он говорил, что его посылают навещать детей, которые не могут посещать школу. За городом. Он часто ездил на неделю, иногда дольше. Но разве это – доказательство, что он диверсант?

– Послушайте, Оксана Петровна. Вы живете в СССР. В наше время нет места для наивности. Если вы не знали, то почему так спокойны были с человеком, который часто пропадал?

– Я доверяла Эмилу. Он казался добрым, порядочным человеком.

– Добрым? Порядочным? Вы хоть понимаете, в каком положении находитесь? Вы осознаете, что могли быть его соучастницей? Или, возможно, вы все знали и скрывали это?

– Нет, клянусь, я не знала! Я даже не подозревала.

– Нам интересны ваши контакты с этим румыном. Он приносил вам какие-то вещи? Документы? Может быть, дарил вам что-то?

– Документы? Нет, ничего подобного не было. Только личные вещи.

– Какие именно вещи?

– Весной он подарил мне пальто. В зимнем было уже жарко. Пальто, иногда книги. Он не часто делал подарки для меня.

– Подарки? Подробнее, пожалуйста!

– Да, он дарил мне книги, цветы. Но разве это преступление? Вы что, сами не дарили девушкам цветы? Никогда? Все было так обыденно.

– Прекратите это, гражданка Глушко! – прикрикнул на девушку лейтенант. – Прекратите запутывать следствие. А как вы можете объяснить тот факт, что он использовал вас для прикрытия?

– Я не знаю, о чем вы говорите, о каком прикрытии. Я не знаю, как это могло случиться, что он стрелял в наших людей, как вы утверждаете. Я понятия не имела, что Эмил мог быть не тем, за кого себя выдавал.

– Мы не верим в ваш наивный образ, Оксана Петровна. Вы понимаете, что за это нужно отвечать? Ваши показания неубедительны!

– Но ведь я говорю правду! Я просто не знала, что он мог быть диверсантом. Пожалуйста, поверьте мне, – попросила девушка и снова разрыдалась, закрыв лицо руками.

– Истина требует фактов, а не слез. А ну прекратите здесь этот спектакль!

Лапин грохнул кулаком по столу, отчего Оксана вздрогнула и отшатнулась к стене, чуть не упав с табурета. А потом повернулась и посмотрела на дверь, где в проеме стоял Шелестов. Тот с неудовольствием смотрел на лейтенанта.

– Вот что, Лапин, – строго сказал Максим. – Вызовите машину из части. Отвезете задержанную к вам на аэродром и посадите пока под замок. Сами придумайте куда, но только не на гауптвахту. И сделайте это так, чтобы никто из персонала офицерской столовой, да и никто в части не увидел, что Глушко под арестом. Это важно для наших оперативных целей.

Не доходя квартала до старого портового сооружения, Шелестов остановился, ожидая Буторина. Вечер был теплым и абсолютно безветренным. На небо медленно наползали тучи, закрывая его плотной пеленой, которая, впрочем, не обещала дождя. Сумерки стали сгущаться раньше времени, как будто отчаялись увидеть яркие звезды и крутобокий месяц. Шелестов стоял у стены, стараясь, чтобы его не было видно со стороны жилого массива. Если кто и увидит, то только со стороны старых складов. А на эту встречу, прочитав записку, они с Буториным и явились. Правда, не зная к кому. Пока связник или кто он там был, погибший от пули во время преследования Эмила Йонеску, еще, возможно, в среде вражеского подполья считается живым, можно попробовать перехватить человека, который писал записку. Хуже от этого не будет. Хуже уже и так некуда. Наследили, нашумели, всполошили все разведки мира этой стрельбой.

Шелестов был недоволен собой, хотя и отдавал себе отчет в том, что группа прибыла и начала работу в Бухаресте без серьезной предварительной подготовки, без анализа ситуации, без агентурных данных. Что-то подсказывало Шелестову, что такими данными Платов обладал, но почему не поделился со своими оперативниками, отправляя их сюда? Был в этом резон и довольно серьезный. До этого Шелестов тоже додумался. Разведчики, которые хорошо ориентируются в этой кухне, у Платова в Румынии есть. Обязательно есть. Возможно, что они предполагают имеющиеся у них данные полными и не видят угрозы. А Платов понимает, что ее не может не быть. И поэтому он прислал людей, которые умеют действовать в предлагаемых условиях мгновенно и безошибочно, ориентируются в меняющейся ситуации. И не зависят от сложившегося статус-кво. Группа прибыла и стала искать угрозы для предстоящего визита Платова. Не успокаиваясь тем, что разведка их не нашли раньше. А ведь наводнить страну свежими тайными силами можно быстро и по другим каналам. И когда советская разведка или любая другая почувствует это, будет поздно. Просто не должно быть связи между тем, что было месяц назад, и тем, что появилось вчера. Враг не стал использовать свои, уже легализованные и осевшие в стране силы. Он использовал новые и ввел их по новым каналам.

Буторин появился вовремя. Одетый в коричневую вельветовую куртку, похожую на ту, что была на Йонеску. Он нахлобучил на голову кепку, найденную в развалинах, ту самую, в которой была спрятана записка. Сам Шелестов надел куртку убитого парня. Пятно крови основательно застирали, а дырку от пули заштопали и загладили. Кого-то основательно обмануть не удастся, но для нескольких минут оперативных действий такой маскарад вполне сгодится.

Затягиваясь дымом дешевой немецкой сигареты, Буторин подошел к стене склада, пошевелил ногой какой-то камень и потом уселся на обрубок телефонного столба. Позиция у Виктора была хорошей. Почти не поворачивая головы, он держал в поле зрения подходы к себе с трех сторон. С четвертой была стена. Шелестов осторожно прошел вдоль другого склада, у которого была проломлена стена, потом нагнулся и протиснулся через разрушенный дверной проем. Сейчас он оказался в небольшой комнате, что-то типа конторки склада. Он видел двор, Буторина и почти всю территорию, по которой к Буторину можно подойти. Отсюда Шелестов мог прикрыть напарника огнем из двух пистолетов, если понадобится.

Голоса раздались со стороны проезжей части между молами и складами. Звука автомобильного мотора Шелестов не расслышал. Значит, люди пришли пешком? Но почему они так шумят? Значит, это не те, кого мы ждем. Пришлось выйти из своего убежища и пройти вдоль внутренней стены до угла, где треснула кирпичная стена и образовалась щель шириной в ладонь. Отсюда Шелестов видел часть дороги, идущей через порт. Там остановились две подводы, груженные какими-то ящиками. Несколько мужчин, оглядываясь по сторонам, поспешили в пустые склады.

Рука Шелестова невольно потянулась к пистолету. Но все оказалось до смешного простым. Трое мужчин зашли за угол, убедились, что их не видно с улицы, и принялись мочиться. «Черт бы вас побрал», – с неудовольствием подумал Максим. Теперь, чтобы не привлечь к себе внимания, он не мог и шевельнуться. И уж по крайней мере вернуться к окну, откуда ему виден Буторин. И все же ему удалось сделать несколько бесшумных шагов до очередного небольшого пролома. И теперь он увидел женщину. Высокая, стройная, в добротном костюме и кожаных ботинках, она не спеша шла по двору, будто осматриваясь из любопытства. Все ближе она подходила к проходу между двумя складами. Откуда будет виден Буторин. Женщина остановилась и явно стояла, прислушиваясь. Шелестов хорошо видел ее длинную красивую шею и густые волосы, собранные в пучок на затылке. Просто шикарные волосы. Потом женщина сделала еще шаг и стала смотреть куда-то. Скорее всего, она видела Буторина. Прошло чуть меньше минуты, Шелестов напряженно ждал, пойдет женщина на контакт с Буториным или ее что-то смущает. Но тут раздались призывные голоса. Мужчины позвали эту женщину по-румынски. Слов Шелестов не разобрал. Женщина быстро ушла, исчезла. Интересно, видел ее Буторин или нет? Шелестов ее лица не видел и узнать вряд ли сможет. Опять неудача. И скоро стемнеет.

Через пятнадцать минут подъехала легковая автомашина и увезла женщину. Ее лица Шелестов так и не увидел. Следом тронулись и подводы с ящиками и коробками. Шелестов подошел к Буторину:

– Ты видел ее?

– Нет. Кого? Тут женщина была?

– Была, кивнул Шелестов. Тебя она увидела, но подходить не стала.

– Может, это не та, кого мы ждали? – пожал Буторин плечами.

– Та, Витя, именно та, – заверил Шелестов, который только теперь, все обдумав, пришел к такому окончательному выводу. – Понимаешь, странная остановка. Она одета не так, чтобы с рабочими ехать на подводах, где перевозят какие-то не совсем чистые ящики. Да еще остановились, чтобы троица по нужде за угол сходила. Пардон, не при даме же. А она шаталась по проходам, заглядывала в пустые помещения, а потом тебя увидела и остановилась. Посмотрела и пошла на улицу. А потом за ней машина приехала. Она на машине уехала, а рабочие на подводах. Все. Согласись, странная остановка, странное место, где можно ждать машину. Но я ее лица так и не увидел.

Ну что же, еще день прожит не зря, усмехнулся Коган, выходя из ресторанчика. Выпито было не очень много, но все равно хотелось вдохнуть вот этого вечернего свежего воздуха. В городе почти нет автомобильного транспорта, не работают предприятия, и поэтому воздух все еще чист и свеж благодаря тому, что жители и мэрия умудрились сохранить пышное озеленение города. Глянув на наручные часы, Борис решил, что у него есть время прогуляться до «контрольной точки». Там он должен оставить знак для группы, который подтверждал бы, что с ним все в полном порядке и он выполняет задание по плану. Угрозы нет.

Коган и правда не чувствовал угрозы. Недоверие, враждебность конкурентов, но это издержки его роли коммерсанта. Ему даже угрожали, требовали, чтобы он убрался или не имел видов на то или иное заведение, те или иные деловые круги. Однажды на него даже напали хулиганы. Но Коган понял, что хулиганов на него кто-то натравил, чтобы запугать, в виде предупреждения, что разговоры «по-хорошему» могут и прекратиться. И тогда все будет по-плохому. Прикинувшись испуганным, он заставил нападавших расслабиться. И когда они начали упиваться собственной безнаказанностью, Коган одному сломал руку, второму разбил нос, да так, что тот катался по земле и орал от боли, захлебываясь кровавыми соплями. Третьего он прижал к стене и бил до тех пор, пока тот не послушался и не начал просить прощения и клясться, что никогда и ни за что даже близко не подойдет к господину коммерсанту.

Но то, что произошло сегодня, вышло за рамки обычных ситуаций. Заложив руки за спину, Коган неторопливо шел по улице, наслаждаясь вечерней прохладой после жаркого и душного дня. Он снял шляпу, и ветерок, чуть касаясь, сушил его влажный от пота лоб, приятно шевелил влажные волосы, забирался под пиджак. Мысли послушно текли в нужном направлении, анализируя случившееся за день, разбирая и складывая по полочкам причины и следствия.

Эта улица было освещена довольно прилично. Здесь оставалось много целых фонарей. Машина, стоявшая возле тротуара, не удивила Когана. Все-таки столица, и машины в городе были. Просто встретить их можно не часто, да и не на всех улицах. Был деловой и правительственный центр, и там машин было много. Промышленный район, где все восстанавливалось, и там чаще можно было встретить грузовой автотранспорт. Имелся у жителей города и личный транспорт, который выезжал все чаще по мере того, как стала появляться возможность доставать бензин.

Проходя мимо машины, Коган боковым зрением заметил, как от стены отделились две фигуры. Он тут же сделал два шага в сторону и развернулся навстречу возможной опасности, но тут же за его спиной открылась дверь машины. Сделать еще один шаг в сторону, чтобы никого из противников не оставалось за спиной, он уже не успевал. Рука сзади схватила за полу пиджака и рванула Когана к машине, двое, нападавших спереди, бросились как по команде, вытянув руки, и попытались схватить Когана. Но он успел нагнуться, поднырнуть под руки одного и ударом ноги в живот оттолкнуть второго.

Этого замешательства оказалось достаточно, чтобы сдернуть с плеч пиджак, вытянуть назад руки и рывком выскользнуть из него, оставив эту часть одежды в руках человека, сидевшего в машине. Бумажник и документы сейчас не играли большой роли. Главное, понять, кто они и что им нужно: убить, ограбить, арестовать? И освободившись от пиджака, а заодно и от удерживающего пиджак человека, Коган, наконец, свободно отпрыгнул в сторону. Он еще колебался, доставать сзади из-за ремня пистолет или обойтись без стрельбы. Но последняя попытка увеличить дистанцию между собой и нападавшими не удалась. Видимо, четвертый вышел из машины, присел за ее багажником и когда Коган двигался спиной вперед, уходя от захвата, он бросился ему сзади под ноги. Потеряв равновесие и ругая себя за сомнения и медлительность, Коган, взмахнув беспомощно руками, полетел на землю. Удар по голове настиг его еще до того, как тело коснулось земли. Со звенящей болью в голове Коган провалился в черноту.

Мир сосредоточился в одной точке. Не было ничего: ни Бухареста, ни войны. Была только нестерпимая пульсирующая боль где-то в области затылка. И единственное, что сейчас Коган мог сделать, даже не открывая глаз, даже не понимая и не задумываясь о том, где он находится, это постараться перевернуться на живот, чтобы не лежать этим средоточием боли на жестком полу. Или на камнях. Борис закусил губу, чтобы не застонать, и стал переваливаться на левый бок. Стоило ему только оторвать затылок от жесткого пола, как голове сразу стало легче. Но в ней зашумело, закружилось. Желудок непроизвольно рванулся вверх, потом снова упал куда-то вниз, и Когана вырвало.

Он лежал на боку и тяжело дышал. После рвоты стало немного легче, и в голове чуть прояснилось. В голове пульсировала огненная боль, но теперь ее можно было терпеть. От запаха рвотных масс мутило, и Борис попытался отползти по полу в сторону. Для этого пришлось открыть глаза. Он лежал в каком-то помещении, похожем на умывальню в казарме. Или в дешевой старой бане для малоимущих. Стены и пол отделаны плиткой, но во многих местах она отвалилась, обнажая рассыпающийся цемент и бледно-красный кирпич стены. В воздухе пахло ржавчиной, плесенью и влагой. Где-то постоянно капала вода, и этот звук начинал уже выводить Когана из себя вместе с пульсирующей болью в затылке. Звук падения капель в воду и пульсирующая боль каким-то образом вошли в своего рода резонанс и теперь вместе изматывали человека.

Раковины были чугунными, тяжелыми, медные краны над каждой и проржавевшие трубы вдоль стены. Коган поднялся, убедившись, что ноги его держат, и, опираясь рукой о стену, попытался дойти до ближайшей раковины. Кап, кап, кап – раздавалось и разносилось эхом по умывальне. И в такт этим звукам в голове стучало жарко и мучительно – тук, тук, тук. Добравшись до раковины, Борис стал крутить вентиль крана, но вода не потекла. Следующий тоже не работал. Тогда Коган стал озираться в поисках того места, где капала вода. И он нашел источник мучительных звуков, но и источник живительной влаги. Пусть и с запахом ржавчины. Высокий потолок, водопроводные трубы вдоль стен, канализационные вдоль пола, два узких горизонтальных окна под самым потолком, настолько узких, что в них не пролез бы взрослый человек.

Вода стекала по стальной ржавой трубе, она буквально струилась по ней, а потом стекала по стене в какую-то дыру в полу. Но на изгибе трубы капли срывались и падали в лужу, скопившуюся на каменном полу. Коган подставил ладони под капли, и когда собралось немного воды, плеснул себе на лицо. Это было блаженство. Это было бы больше, чем блаженство, если бы так не болела голова и он не чувствовал этой изнуряющей слабости. Борис набирал в ладони воду и мочил себе грудь прямо через рубашку, потом он смочил затылок, ощутив ломоту от ледяной воды и заодно здоровенную шишку.

Умывшись, он перестал ощущать на лице запах рвотных масс и, отойдя в угол, сел, прислонившись спиной к стене. Пиджак он снял и, свернув его валиком, подложил под шею, чтобы его затылок не касался стены. Теперь можно было подумать о своем положении. Сил драться, пилить решетки, проламывать двери и стены у него не было. Пока не было. И если его не станут хорошо кормить и не будут тревожить, то через пару-тройку дней он вернет себе былую форму и сможет попытаться выбраться отсюда. Но его явно схватили, огрев чем-то тяжелым по голове, и сунули в этот подвал не для того, чтобы кормить, ухаживать и создавать другие условия для восстановления сил.

Отсюда вопросы, кто похитители и, следовательно, что им нужно? Бить Когана они могли и там, прямо на улице. Могли увезти тело и бросить в безлюдном месте, где его не обнаружат в ближайшее время, а может, и вообще никогда. Значит – цель не убивать. А какая у них цель? Раз не убили, значит, хотят о чем-то поговорить, что-то узнать, о чем-то расспросить. А может, просто получить выкуп за мою жизнь? Борис поморщился, вспоминая недавнюю сцену нападения на него. Машина. В хорошем состоянии машина, а не какое-то ржавое корыто. Одеты вполне сносно. Те двое, что напали и кого он видел, одеты так, что не стыдно пройтись по улице и даже сходить в ресторан. Не дорогие костюмы, но вполне приличные. Хотя машину можно угнать для этой операции похищения, а костюмы могут быть с чужого плеча и тоже могут быть украденными. Совсем не факт, что нападавшие люди состоятельные или их хорошо финансируют.

Со скрежетом открылась железная дверь в коридорчике, и в помещение вошли двое мужчин. Коган рассматривал их, стараясь сохранить в памяти как можно больше деталей внешнего облика этих людей. Черт его знает, а может, удастся выбраться отсюда. Тогда можно попробовать идентифицировать обоих, понять, кто они или кого представляют. Невысокие, худощавые. Один в костюме с жилетом и зачесанными назад жиденькими русыми волосами. Второй такой же невзрачный, такой же худощавый. Лицо смуглое или загорелое. Одет в жилет, но без пиджака. Глубокие залысины над висками и круглые очки в металлической оправе.

Мужчины остановились перед пленником. Второй в очках сунул руки в карманы и стоял, покачиваясь с пятки на носок и разглядывая Когана. Первый что-то резко сказал по-румынски и кивнул так, что стало понятно – он приказывает подняться.

– Я вас не понимаю, – по-немецки ответил Коган. – Вы румыны?

– Кто ты такой? Коммерсант, разведчик? – потребовал человек в очках, выговаривая немецкие слова с заметным акцентом.

– Я – коммерсант Аллоиз Грубер, приехал сюда из Турции налаживать торговые связи, – проворчал Коган. – А вот кто вы такие и что означает это дикое нападение…

Договорить Борис не успел, потому что кулак очкастого врезался ему в солнечное сплетение и дыхание перехватило. Если бы не реакция, если бы не мастерство уходить от удара, смягчать его, то сейчас Коган валялся бы под ногами этих типов и жадно ловил ртом воздух. Но он успел немного смягчить удар и вполне мог устоять на ногах. Мысль упасть и имитировать бессознательное состояние мелькнула в голове, но Коган решил не пользоваться таким ходом. Учитывая, как с ним бесцеремонно обращаются, падение могло привести к тому, что его начали бы бить ногами.

– Кто ты такой? – рявкнул первый палач и схватил Бориса двумя руками за воротник рубашки и тряхнул так, что затылок снова пронзила огненная пульсирующая боль.

«Только не головой о стену», – мысленно взмолился Коган. И от боли его снова вырвало. Мужчина сразу отшатнулся назад и выругался по-румынски – рвотные массы едва не попали на его одежду. Когда румын выпустил воротник его рубашки, Борис едва снова не ударился затылком о стену, но смог избежать этого. Желудок снова свернулся в тугой жгут, и он согнулся пополам. Румыны проворчали что-то непонятное и ушли. Со скрежетом захлопнулась дверь. Прощай мой вчерашний ужин, усмехнулся про себя разведчик и, держась за стену, снова пошел к капающей воде, чтобы умыться.

«Ну, что-то проясняется, – размышлял он, набирая в ладони воду и с наслаждением охлаждая горящее лицо. – Их интересует, кто я такой. Причем проболтались, что в их глазах я могу быть и чьим-то шпионом. Ясно, это не торговая мафия, это чьи-то спецслужбы. Румыны? Значит, сигуранца. Они могут действовать по своей инициативе, преследовать свои цели, а могут действовать и по указке немцев. Теперь надо понять, где я попался им на глаза, в какой момент они меня засекли и заподозрили».

Ополоснув лицо, Коган посмотрел в остатки зеркала над одной из раковин и тут услышал голоса. Они были где-то рядом. Угрожающий голос, шлепок. Кого-то ударили по лицу и… Женский голос, женский плач! Глаза Когана заметались по стене. Звуки доносились из соседнего помещения, люди где-то совсем рядом, за этой стеной, но почему так хорошо все слышно? Значит, есть какая-то дыра. Он посмотрел вверх: точно, в стене выбиты кирпичи. Они еле держатся, а один, который находился прямо под трубой, по которой сочилась вода, совсем раскрошился. Раковина чугунная, держится хорошо. Да еще и стоит на стальных опорах. Если держаться за водопроводную трубу, то можно забраться наверх.

Был риск упасть. Но самым неприятным было то, что шумом падения он выдаст себя, покажет своим «тюремщикам», что подслушивал, был свидетелем этого разговора. Опасно? «Значит, ты не должен упасть и нашуметь», – приказал себе Коган. Все просто. Труба держалась за счет стальных штырей с хомутами, забитых глубоко в стену. Держась за холодную ржавую трубу, Коган умудрился забраться на раковину с ногами. Потом он встал в полный рост и нашел большую щель между кирпичами. То, что Борис увидел, разозлило его и расстроило. Эти двое, что недавно навещали его, теперь в соседнем помещении допрашивали Анку Василе. Видимо, это была когда-то раздевалка, из которой не полностью убрали лавки и стенки с крючками. Посреди комнаты стоял стол и два стула. За столом сидел очкарик, напротив – Анка. Второй румын стоял за ее спиной и держал женщину за плечи. На щеке Анки алел след от удара.

«Ах, сволочи, – подумал Коган. – Обрабатывают. Теперь понятно, кто ее ко мне подослал. Вряд ли я был с самого начала их целью. Скорее всего, ее нацеливают на всех новых людей, появляющихся в городе и останавливающихся в приличных отелях. А это кто? – Коган увидел стоявшего поодаль у стены мужчину, который мял в руках старую шляпу и со страхом смотрел, как допрашивают проститутку. – Это же Серджиу Чобану! У него свои бани в городе, кажется, три». С ним Коган встречался пару дней назад, и они обсуждали поставку белья, простыней, напитков и солей для принятия ванны. Он хвалился, что две бани у него работают, а третью он теперь хочет восстановить. Здесь и при немцах сигуранца держала подпольщиков, допрашивали здесь же и во дворе расстреливали.

Говорили по-румынски, и Борис не понял ни слова. Но через несколько минут трое мужчин поспешно вышли из комнаты, хлопнув дверью, и Анка осталась одна, сидящая на стуле и прижимавшая ладони к лицу. «А ведь я ей верю, она мне симпатична, – с горечью подумал Коган. – Она меня не предала, иначе бы рассказала о нашем разговоре и тогда эти двое со мной тоже разговаривали бы иначе. Бедная женщина. У нее не осталось иного способа выжить, как только заниматься проституцией, у нее ребенок. И еще она попала в сети румынских спецслужб, и просто так ее не выпустят. Мне, конечно, очень неприятно думать о том, что она часто ложится в постель с разными мужчинами, но чисто по-человечески она мне симпатична и ее жалко. Можно, конечно, рассуждать о том, что зарабатывать можно и другими способами. Например, выращивать овощи, шить что-то, но ведь на планете тысячи, сотни тысяч людей, которые просто не приспособлены к ручному труду, которые просто вообще не умеют ничего делать.

– Анка! – позвал Коган по-немецки. – Анка, это я, Аллоиз Грубер.

Женщина встрепенулась, подняла голову и стала озираться. В ее глазах появилась надежда. Не радость, не то, что сразу пропал страх, но просто они ожили от мелькнувшей надежды. И когда Коган позвал еще раз, она поняла, откуда доносится голос. Коган расшатал верхний кирпич и осторожно вытащил его. Стоя на раковине, балансируя и пытаясь не уронить кирпич, он приблизил лицо к отверстию. Женщина посмотрела в образовавшееся отверстие в стене.

– Что с тобой Анка? Тебя арестовали, тебя похитили?

– Нет, меня иногда вызывают сюда и допрашивают. Часто бьют, но так, чтобы следов не оставалось. Аллоиз, я боюсь, я больше так не могу!

– Тихо, девочка, тихо. Все будет хорошо, мы их накажем и очень скоро.

– Они всесильны в этом городе и творят что хотят. Боже мой, они ведь и вас схватили. И вы не смогли ничего сделать, господин!

– Мы все сделаем с тобой, Анка! – заверил ее Коган. – Доверься мне, и скоро мы избавим твой город от этих фашистов. Ты мне веришь?

– Да, господин, только вам я верю.

– Запомни адрес, который я тебе назову. Ты придешь туда, когда тебя отпустят, и все расскажешь про это место, про меня и людей, которые тебя допрашивают. Поверь мне, что эти люди не дадут тебя в обиду больше никогда. Ты будешь в безопасности. И они спасут меня. Приду и спасут. И как скоро ты это сделаешь, так скоро я буду на свободе, а твои враги будут уничтожены.

Глава 5

Сосновский решил, что Зауэр передумал. Или кто-то из его начальства запретил ему привлекать старого знакомого, опустившегося на самое дно социальной лестницы здесь, в послевоенном Бухаресте. Осторожный начальник так бы и сделал. Или провел бы самую тщательную, а главное, эффективную проверку человека, прежде чем доверять ему, вводить в какую-то, пусть самую простую, оперативную операцию. Проверка, будет проверка, решил Сосновский. Ульрих Зауэр не простая пешка в резидентуре Бухареста. Он всегда был заметным специалистом, толковым разведчиком, даже когда был молод и не занимал высоких постов. А сейчас… Я молодец, что готовился так долго в Москве на самом дне, примеряя шкуру спившегося опустившегося человека. Меня приняли за своего, меня не чурались пьяницы в пивных, мне подавали милостыню. Образ оказался удачным. Он вызывал симпатию у пьянчуг и жалость у сердобольных граждан.

На меня обращали внимание и верили в мое положение. Зауэр должен был поверить, меня мог заметить кто угодно и доложить ему. Не просто же так он появился у ворот церкви? Не просто.

Михаил лежал на кровати поверх покрывала, демонстрируя прежде всего себе укоренившиеся привычки. Не надо так быстро сбрасывать образ бродяги и пьяницы, опустившегося человека. «Входи в цивилизованный мир медленно. И демонстрируй желание напиться, срывайся иногда», – говорил он себе. Дверь открылась без стука, и в комнату вошел Зауэр. Он остановился, посмотрел на то, как ноги Сосновского в ботинках лежат поверх покрывала, поморщился, но промолчал. Почему промолчал? Сосновский задумался. Ведь все предыдущие дни после их неожиданной встречи всегда сопровождались советами и замечаниями Зауэра. Он стал его наставником в буквальном смысле и промолчать чисто теоретически не мог. Не должен был.

– Поднимайтесь, Хольцер, поднимайтесь. Для вас есть работа!

– Пожрать бы, – уныло заметил Сосновский и неохотно спустил ноги с кровати. – Вы меня отмыли и приодели. За чистое жилье я вам тоже признателен. Но вы хоть бы какой-нибудь аванс мне предложили, чтобы я мог сходить и пообедать.

– Я очень обеспокоен вашим состоянием, Макс, – доверительно сообщил Зауэр и, подвинув стул, уселся на него верхом и положил руки на спинку. Я просто уверен, что, оставив вам деньги, я снова спровоцирую вас на пьянство. А с ним должно быть покончено.

– С нормальным и регулярным питанием вы тоже хотите покончить? – съязвил Сосновский. Он встал с кровати и подсел к столу, взяв второй стул. – Я слушаю вас.

– Ваша задача на несколько следующих дней, Хольцер, – это наблюдение, – начал говорить немец. – Нас интересует та самая церковь, возле которой я вас встретил. Есть подозрение, что там у русских агентурная точка. Что там гнездится русская контрразведка, где происходят встречи с румынскими предателями, теми, кто продал родину русским.

– Кто конкретно является объектом вашего внимания? – тут же спросил Сосновский.

– Нас интересуют двое. – Немец многозначительно поднял перед собой указательный палец. – Первый, это помощник военного коменданта майор Гаспарян. Очень деятельная натура. Возможно, что он у русских тут главный по этим вопросам. На связи у него, как мы предполагаем, священник из этой церкви – отец Амвросий. Согласитесь, Макс, как разведчик вы можете оценить ситуацию. Приходят прихожане, может зайти любой в церковь и там контактировать с представителем контрразведки, обмениваться информацией, получать задания и отчеты о выполненных заданиях. Отца Амвросия вы знаете, видели. Он к вам подходил и разговаривал с вами. Запоминайте приметы русского майора Гаспаряна.

Сосновский слушал, но где-то в глубине души закрадывалось сомнение. Зачем приметы? «Вполне можно было этого Гаспаряна сфотографировать тайком и показать мне его фото. И даже не одно фото, а несколько. Интересно, – думал он, глядя на Зауэра, – а денег он мне так и не даст? Или хочет понять, как я проживу без еды? Или хочет убедиться, что без еды я не останусь, что я его обманываю и не голодаю? Это значит, что он мне не верит. Но если даст денег?»

– И вот что, Макс, – немец грустно посмотрел на Соснове ко го, помолчал и полез в карман за бумажником. – Я, конечно, дам вам денег. Вы же не можете работать только за идею и голодать. Так вы умрете от голода или просто ослабнете. Любая идея должна поддерживаться и финансово, тогда она жизнеспособна. Вот вам деньги, этого хватит на несколько дней, чтобы вы могли питаться, купить что-то из вещей первой необходимости. Ну и вообще. А на счет будущего вы тоже не беспокойтесь. В банке одной из нейтральных стран на ваше имя будет открыт счет, куда будут переводиться приличные суммы. Когда мы победим, вы станете обладателем хорошего состояния и сможете отдохнуть от дел в своем доме на берегу моря.

– Не люблю море, – вздохнул Сосновский. – Люблю лес и горы. Знаете, Ульрих, я бы со временем с удовольствием открыл небольшой отель в Альпах и принимал бы у себя лыжников и альпинистов. Ну и тех, кто ценит красоту гор и снегов. Понимаете, в этом году очень жаркое лето, и я устал от жары.

Возможность блеснуть своими оперативными способностями Сосновский не упустил. Наблюдение он начал в тот же день, умело меняя точки, образы, то исчезая, то оказываясь в толпе прихожан. Ему не выдали ни диктофона, ни фотоаппарата, но он умело вел дневник наблюдения в блокноте, заполняя его четкой конкретной и важной информацией о предлагаемых объектах. Информация была подробной, но, как понимал сам Сосновский, не имеющей никакой ценности. Никакого «гнезда советской контрразведки» там не было. Ни батюшка, ни его дьякон, ни помощник коменданта города ничего общего с контрразведкой не имели. Один регулярно правил службу, другой ему помогал. А что касается майора Гаспаряна, так тот в поте лица мотался по городу и что-то улаживал, в чем-то разбирался, что-то организовывал и кому-то помогал.

На второй день, когда стало темнеть, Сосновский понял, что в храме кто-то есть. Одно окно еле заметно было освещено изнутри. Там кто-то был, и там горела одна свеча или лампадка. Света она давала мало, но было заметно, что там кто-то ходит или что-то делает. Скорее всего, это церковный сторож чинит стул или кто-то из помощниц вручную что-то чинит из облачения. Да мало ли что нужно сделать в храме, пусть и в такое позднее время. Сосновский вздохнул. Простите, батюшка, что невольно втянули вас в наши дела. Вам и так несладко тут пришлось за время немецкой оккупации. Теперь только и радости, что храм открылся, что прихожане, не боясь, стали в него ходить. Так нет, черные силы вьются вокруг, косятся, замышляют. Ничего, недолго осталось. В сорок третьем мы Тегеран вычистили от вражеской агентуры и Бухарест вычистим.

Надо для очистки совести понаблюдать, чтобы угодить своим новым «работодателям», решил Сосновский. Я же должен делать вид, что я стараюсь. И он пошел, прячась за деревьями, обходить храм, чтобы дойти до соседнего здания, где по выпуклым архитектурным формам можно было подняться на второй этаж и посмотреть оттуда, что там в окне. Но тут дорогу ему преградили двое в черной одежде. Оружия при себе у Сосновского не было, поэтому он отступил на пару шагов назад, вглядываясь в незнакомцев. Кто это и что им нужно? Если у них что-то серьезное, то их больше, чем двое.

Опасения оправдались. Сзади под чьей-то ногой хрустнула сухая ветка, дыхание еще одного человека Михаил не столько услышал, сколько просто почувствовал этого человека и серьезную опасность. Сделав прыжок в сторону, чтобы оказаться на отрытом пространстве и иметь возможность спастись бегством в любом из трех возможных направлений, Сосновский вдруг услышал голос, который отчетливо крикнул по-русски:

– Стоять, ни с места, или мы будем стрелять!

Каким-то чудом Сосновский сумел не остановиться и не выдать себя, что понял русский язык. По легенде, он русского языка не знает. Он хотел броситься бежать, но тут со стороны двух переулков в него ударили лучи автомобильных фар. Поздно! Люди в темной одежде подходили к освещенной одинокой фигуре. Отчетливо лязгнул, как предупреждение, один затвор, потом второй и третий.

– Не делайте глупостей! – снова приказал тот же самый голос по-русски. – Не двигайтесь или вас просто застрелят.

Крепкие руки схватили Сосновского. Его кисти завели за спину и быстро связали какой-то бечевкой. Чьи-то ловкие пальцы пробежались по карманам. Вытащили все, включая сигареты, спички и блокнот с карандашом. На голову Сосновскому надели черный мешок из плотной ткани. Заурчал автомобильный двигатель, зашуршали шины, и Сосновского довольно бесцеремонно затолкали на заднее сиденье машины.

Пока его везли, Сосновский не слышал голосов, никто в машине не разговаривал. Он пытался высчитывать время и количество поворотов, но его похитители были не менее хитры. Или его специально возили по городу, петляя с улицы на улицу, или везли такой дорогой, по которой вообще нельзя проехать прямо. Такого места, куда можно так ехать, Сосновский не смог себе даже представить. В любом направлении из города можно выехать по одной, максимум двум или трем улицам. И незачем петлять. Значит, специально пытаются запутать пленника. Отсюда вывод: скорее всего, его сразу не убьют. Иначе ни к чему такие церемонии.

Наконец езда закончилась. Почему-то Сосновскому показалось, что машина заехала во двор. Подтверждением этому был скрип петель закрываемой створки ворот. Его вытащили из машины и молча повели в какое-то здание. Ступеней не было, поэтому Сосновский даже не споткнулся. Его просто завели в какое-то помещение, в котором не было эха. Чем там пахло, он почувствовать не мог, потому что мешок был плотным. Даже звуки проникали под него плохо. И вдруг ему нанесли сильный удар в солнечное сплетение. Сосновский охнул и согнулся, жадно хватая ртом воздух. Второй удар был нанесен между лопаток, и Михаил рухнул бы на пол и разбил себе лицо, но сильные руки его удержали почти на весу. Будут избивать, понял Сосновский и собрался весь в комок и, насколько получалось, стал ворочаться, пытаясь смягчать удары. Не хватало еще, чтобы ему сломали ребра или повредили внутренние органы. Били больно, сильно, дышать было нечем, но в какой-то момент Сосновский понял, что его бьют очень аккуратно. А потом с его головы сорвали мешок, и в глаза ударил яркий луч света от мощного фонаря.

– Отвечай, кто ты такой! – приказал все тот же голос, говоривший по-русски очень чисто.

– Кто вы такие и что вам от меня нужно? – сплюнув на пол, спросил Сосновский по-немецки.

– Отвечай по-русски, собака! – крикнул человек, которого из-за луча света Сосновский не мог разглядеть. – Мы советская разведка, и мы давно следим за тобой! Отвечай по-русски!

– Я вас не понимаю, – прохрипел Сосновский и тут же получил новый удар в солнечное сплетение.

Он снова задохнулся, и ему тут же под колено нанесли удар ногой, и Михаил оказался стоящим на коленях. Коленями он больно ударился о деревянный пол, порадовавшись, что пол не был каменным. Под ухо ему уперлось что-то стальное и холодное. Нет, не нож, это был ствол пистолета. Чья-то рука схватила Сосновского за волосы и рванула голову назад, чтобы он смотрел прямо на луч света. Он невольно прищурился, но его тут же ударили по лицу. Ударили странно: скорее это была пощечина, а не удар кулаком человеку, от которого требуют признаний.

– Не понимаю вас, – упрямо ответил Сосновский по-немецки. – Что вам от меня нужно?

– Ты враг, ты фашистский прихвостень! – продолжал выкрикивать человек за фонарем. – Мы, коммунисты, не знаем пощады к врагам. Или ты во всем признаешься и покупаешь себе жизнь, или мы сейчас тебя расстреляем. Ты сам выберешь свою судьбу.

Сосновский дернулся в руках людей, которые его крепко держали, и выругался по-немецки так, как ругаются в Берлине дешевые проститутки и сутенеры. Его тут же поволокли, не давая возможности переступать ногами. Едва не уронив в дверном проеме, его за связанные руки выволокли во двор, подтащили к каменной стене и прислонили к ней. В глаза снова ударил луч света. Перед лучом встали трое в темной одежде и подняли руки с пистолетами. Все три дула смотрели Сосновскому в лицо, он это чувствовал. Мужской голос выкрикивал команды по-русски визгливым голосом. Как будто сорвался на истерику из чувства ненависти к своей жертве. И когда прозвучала команда «по фашисту огонь», во дворе вдруг воцарилась гробовая тишина. Именно это определение вспыхнуло в голове Михаила. Понимая, что это все спектакль, игра, фарс, он вдруг животным нутром, которое запрятано глубоко в каждом человеке, представил: а если не фарс, а если сейчас и правда… Жутко, с ледяным лязгом щелкнул затвор одного пистолета, потом второго, самым жутким был третий щелчок, потому что вместо него мог, наконец, прозвучать и выстрел.

Едва удержав свое тело вертикально, Сосновский почувствовал, что рубашка на спине насквозь мокрая. А ведь они добились того, чего хотели, я ведь приготовился умереть. Вот скоты! А стрелять не стали. Ни холостыми, ни мимо меня в стену, чтобы усугубить чувство страха. Значит, боятся, и значит, мы еще в городе и выстрелы могли услышать советские патрули. Не выстрелили, потому что прячутся сами, потому что их мало и они сами боятся.

Свет перестал бить в лицо. Он теперь освещал утоптанную землю двора и ноги двух конвоиров, которые подошли к Сосновскому и стал развязывать его руки. Два человека приблизились к пленнику, и тут он услышал немецкую речь.

– Простите, господин Хольцер, возможно, вы посчитаете такого рода проверку слишком жестокой. Но, поверьте, нам приходится работать в таких сложных условиях, что мы просто не можем сразу всем верить, даже если и получили самые лучшие рекомендации от вашего старого знакомого Ульриха Зауэра.

Сосновский подумал, а насколько было бы уместным взять сейчас и врезать Зауэру по морде. Эх, как бы это было здорово! Или не ему, а вот этому типу, который приказывал расстреливать, а теперь извиняется. Это соотносилось бы с понятием чести немецкого офицера? Забыты такие вещи, и честь забыта.

– Мне кажется, что вы просто садист, – спокойно ответил Сосновский. – Можно же было побеседовать, навести справки.

– Можно, – кивнул немец и вышел на свет.

Теперь Сосновский увидел его лицо, словно высеченное из камня – с тяжелым подбородком и набухшими мешками под глазами. Видимо, почки подводили этого человека. Голос незнакомца стал твердым.

– Можно поговорить, и справки навести можно. Но вы разведчик, Макс Хольцер, и вы прекрасно знаете, что порой нет времени на все эти сопли. Если тебе нужен человек, чтобы убить, то дай ему пистолет и пусть он убьет на твоих глазах. И тогда ты знаешь, что ему можно доверить это дело. Если тебе нужен человек, который, не моргнув глазом, сожжет, то дай ему в руку факел и пусть он сжигает. И тогда ты будешь уверен, что он справится с заданием. Нет времени проверять долго и сложно. Вы не испугались, не дрогнули. Вы готовы были умереть молча, не предав своих, и я вам поверил. Вы с нами?

– Я с вами, – заверил Сосновский, и глаза его сузились от злости. – Я с вами, потому что я хочу вернуться домой и посмотреть в глаза тому человеку, который бросил меня, обрек на эти муки отчаяния. Посмотреть в глаза, а может быть, и убить. Не знаю пока, как с ним поступить. Я не решил.

– Но, чтобы вернуться домой, чтобы ваш дом остался вашим домом, вы должны сражаться за него. Вместе с нами сражаться.

– Я с вами! – заверил Сосновский и добавил: – Я хотел бы знать, с кем я разговариваю и кому я буду подчиняться?

– Называйте меня просто Рихард. Это мое оперативное имя. Другое, настоящее, вы узнаете в свое время. Когда мы победим. Вы будете подчиняться великим идеям рейха и национал-социализма. Этого вам мало?

– Я снова с теми, с кем хотел бы быть, – устало улыбнулся Сосновский. – Приказывайте, Рихард. Я выполню любой приказ, лишь бы он не задевал мою честь и честь рейха.

– А это господин Жаров, наш незаменимый помощник, – представил Зауэр мужчину, который по-офицерски боднул головой и щелкнул каблуками. – Он русский и великолепно исполняет свою роль, когда нам нужен русский человек или человек, просто знающий язык, русские обычаи.

Сосновский снисходительно смерил взглядов Жарова и даже не подумал протягивать ему руку. «Ни хрена ты не знаешь ни русских людей, ни русские обычаи, – подумал Михаил с неприязнью. – Дерьмо ты, а не русский человек».

– Товарищ подполковник, – Болотов догнал Шелестова у ворот и пошел рядом, продолжая говорить, понизив голос почти до шепота. – Максим Андреевич, в условленном месте для вас записка. Связной принес ее полчаса назад. Я уже хотел ехать в город искать вас, только не знаю, что из этого получилось бы.

– Ничего бы не получилось, – ответил Шелестов, останавливаясь. – Давайте записку.

Капитан протянул сложенный в несколько раз листочек розоватой бумаги. Максим сразу ощутил запах духов. Ясно, женский блокнотик из магазина приятных безделушек. Не от Сосновского ли записка? Это его стиль работы. Шелестов развернул записку, и Болотов деликатно отвернулся, глядя в сторону и не мешая московскому оперативнику знакомиться с сообщением.

«Положение 3 (три). Время + 1 к званию.

Густав»

А вот это уже плохо! Шелестов стиснул зубы. Положение 3 – самое опасное положение. Это не просто опасность, это означает, что кто-то из группы попал в руки врага. Неужели Михаил! Время «+1 к званию» на их коде в группе означало, что надо прибавить к званию, то есть к количеству звездочек на погоне Шелестова еще одну. Значит, в три часа местного времени. Густав – не подпись. Это место, кафе «Погребок Густава». Таких кафе в Бухаресте было пять, где в названии упоминалось имя. Обо всех в группе знали, и все они были выбраны заранее для места срочной встречи. Предусмотрен был и пароль на случай, если член группы не может явиться сам и пришлет связного. Спичечный коробок, который Шелестов должен крутить в пальцах до тех пор, пока связник не подойдет к нему сам.

В 14.00 лейтенант Лапин со связисткой из комендатуры прогуливался в сквере возле кафе. Они мило щебетали, девушка нюхала цветочки и заразительно хохотала над шутками своего спутника. Правда, шутил и вообще что-то говорил вслух Лапин тогда, когда рядом не было прохожих. Шелестов строго приказал не выдавать в себе русских. Сам Максим появился через пятнадцать минут, переодетый в гражданский костюм-тройку с галстуком и в мягкой шляпе. Белоснежные манжеты и воротник выдавали в нем солидного посетителя кафе, но в заведение он пошел не сразу.

Пройдясь вдоль набережной, Шелестов купил у цветочницы на углу алую розу, постоял, поднеся цветок к лицу, и быстро пробежал глазами по соседней улице. Дома стоят плотно, машину не спрячешь, улица длинная. Здесь засады быть не должно. Болотов с Буториным в форме и с автоматами дежурят в машине за квартал отсюда и примчатся, если только раздастся хоть один выстрел. Шелестов надеялся, что уж ему самому или Лапину выстрелить удастся. Пистолет под жилетом за ремнем и со снятым предохранителем. Патрон в патроннике, и стрелять можно самовзводом. Но опасность не в том, что кто-то захочет убить или захватить Шелестова. Это очень сомнительный вариант развития событий. Расшифровать, сфотографировать его могут, если каким-то образом узнали, что он здесь от советской разведки, прибыл из Москвы и с ним целая группа. Но и это узнать враги могли вряд ли. Кто бы ни попал из группы к ним в руки, такой информации не выдадут ни за что.

Войдя в кафе, Шелестов тут же попал в руки излишне подобострастного метрдотеля. Тот стал советовать, какой занять столик, принялся выяснять, будет ли господин обедать один или ждет друзей или даму. Шелестов уселся за столик, который стоял недалеко от окна и позволял видеть довольно обширный сектор на улице. Положив розу на стол, он велел поставить ее в воду и прислать официанта.

Выпив чашку крепкого сладкого кофе, Шелестов заказал фрукты, белого сухого вина и жареной телятины с овощным рагу. Время у него еще было. Если появится что-то подозрительное, то ему дадут знать, а в самом крайнем случае и Болотов с Буториным примчатся на машине. Он спокойно и со вкусом пообедал, вытер салфеткой губы, бросил взгляд в окно и увидел миловидную высокую женщину в строгом летнем костюме с сумочкой. Руки в высоких тонких перчатках нервно теребили сумочку. Лицо дамы прикрыто вуалью, прикрепленной на краю легкой шляпки. «Ну, вот и она», – догадался Максим. Для этого образа вполне подходит розовый блокнотик, пахнущий дорогими духами. Налив себе вина, он вытащил из кармана коробок спичек и стал небрежно поигрывать им в пальцах.

Женщина появилась через пять минут после условленного времени. Она бросила взгляд на полупустой для этого времени суток зал. На две пожилые пары, на девушек за дальним столиком и двух молодых людей, которые посматривали на девушек и прицеливались, как лучше с ними познакомиться. Дама с собачкой уже собралась уходить и взяла на руки свое сокровище с бантиком на шее. Шелестов пристально смотрел на женщину, продолжая поигрывать спичечным коробком. Поколебавшись несколько секунд, она двинулась к его столику.

Поднявшись, Шелестов отодвинул стул, предлагая незнакомке сесть. Он успел шепнуть ей по-немецки, чтобы она ничего не боялась, что она теперь в полной безопасности. Женщина села, опустив глаза, потом решилась и подняла на край шляпки вуаль. Теперь на Максима смотрели красивые глаза, правда, под ними появились уже морщинки от горечи и усталости, да и самой женщине было уже не двадцать и не тридцать лет. Но выглядела она хорошо. Была у нее возможность следить за собой.

– Говорите, я слушаю вас, – кивнул Шелестов и, приподняв бутылку с вином, вопросительно посмотрел на собеседницу.

Та нерешительно кивнула и стала стягивать тонкие матерчатые перчатки.

– Мне сказал о вас человек, который попал в беду. Ему нужна помощь, – тихо заговорила женщина на хорошем немецком, но с явным местным акцентом.

– Вы молодец, вы храбрая женщина, – поощрил собеседницу Шелестов. – Кто попал в беду? Рассказывайте, как вы об этом узнали и как смогли с ним поговорить. О том, как вас зовут, я спрашивать не стану. Не сочтите меня невоспитанным человеком, но, возможно, вы хотите сохранить тайну своей личности. Но в любом случае вы уже находитесь под моей защитой и вам будет оказана любая помощь.

– Его зовут Аллоиз Грубер, он коммерсант. Кажется, из Турции… – начала свой рассказ женщина, все же не назвав себя.

Коган! Не изменив выражения лица, Шелестов в душе очень удивился. Никогда он не замечал за Борисом тяги к знакомству с такими дамами. Он самый последний человек в группе, кого можно было назвать бабником. И вот тебе! Он присылает такую леди, которая, впрочем, может оказаться и просто очень дорогой проституткой… А женщина рассказала про подвалы старой бани, где держат Грубера, о том, что его избили, и о том, что от него что-то хотят узнать. Рассказала она и о том, как ей удалось поговорить с Коганом. Это было не совсем корректно, но у Шелестова не было иного выхода. И он спросил:

– Откуда вы знаете Грубера, как с ним познакомились?

Женщина замолчала и снова опустила голову. Максим понял, что его догадки были недалеки от истины. Он смотрел на собеседницу спокойно, стараясь, чтобы его взгляд, интонации внушали ей тоже спокойствие и уверенность. И женщина ответила честно:

– Я познакомилась с ним, когда… Меня отправили к нему, чтобы я познакомилась с ним и переспала. Так получилось, что меня использовали так люди из сигуранцы. И даже сейчас, когда в город вошли русские войска, они пытаются за кем-то следить, что-то вынюхивать. Они снова нашли меня и заставляют на них работать. А господин Грубер, он всегда был добр ко мне, даже когда узнал, кто меня к нему прислали. Он стал моим другом. Нет, не любовником, а именно другом. Он обещал, что не бросит меня в беде и обязательно поможет. Что у него здесь есть влиятельные друзья.

– Можете верить этому человеку, – сказал Шелестов. – Он вас не обманул: он правда может вам помочь и у него действительно много влиятельных друзей в этом городе. И я в том числе. Поверьте, что мы готовы жизнь друг за друга отдать. И друг Грубера – это и мой друг. И сейчас, мне кажется, вам нужно укрытие. У вас, наверное, есть дети? И чтобы враги не захватили их и не диктовали вам условия, я думаю, что детям в такое время лучше быть с вами. Что может быть надежнее материнских объятий, когда страшно?

Шелестов улыбнулся, и женщина не удержалась и улыбнулась в ответ. Ее глаза вдруг стали влажными, она схватилась за свою сумочку, потом снова поставила ее на столик рядом с собой, отвернулась, стесняясь своих слов, а потом подняла глаза на Шелестова:

– Вы русский?

– Вы думаете, что порядочными могут быть только русские? Что только русские готовы, не задумываясь, отдать жизнь за друга, за человека, который в беде? Поверьте, таких людей на земле очень много. И среди любой нации, а не только у русских. Так-то вот, милая!

– Анка, – ответила женщина и понимающе кивнула. – Меня зовут Анка Василе.

Через час, когда Анку устроили в отдельной комнате на территории военной комендатуры, куда ее привезли так, что никто ее не заметил, Шелестов собрал все свои наличные оперативные силы: Буторина, Болотова и Лапина. Расстелив карту города в кабинете на столе, Шелестов показал, где находится старая довоенная баня. Буторин внимательно посмотрел на Максима, на карту, потом опять на Максима.

– Значит, ты на сто процентов уверен, что она не подослана ни от сигуранцы, ни от немцев и уж точно ни от наших дорогих «союзников»? А если это засада? Если нас просто перебьют и это будет иметь самые неприятные последствия? Не станет группы подготовки, отложится прилет представителя, будет сорвана программа совещания. И все полетит в тартарары.

– Ты видел записку, Витя? – вопросом на вопрос ответил Шелестов. – Я неплохо разбираюсь в людях, да и Борис тоже. Просто так он никому бы не поверил. Я даже не столько ей верю, сколько верю Борису. Если он ее прислал, продиктовал ей наши условные знаки, значит, можно верить и надо верить. Или ты думаешь, что сигуранца могла выжать из Бориса эти сведения и устроить провокацию?

– Из Бориса выжать? – Буторин покачал головой. – Еще не родился тот человек, который что-то сможет выжать из Когана. Он сам кого хочешь до истерики и самоубийства на почве собственной неполноценности доведет.

– Ну, вот и договорились, – кивнул Шелестов. – Нам срочно нужен реальный план освобождения Бориса. Причем такой план, чтобы румыны не поняли, кто на них напал, почему напал. Освобождение Когана должно быть сопутствующим, второстепенным. Например, он сам сбежал, когда появилась такая возможность, потому что кто-то почему-то напал на эту их подпольную тюрьму.

– Пока мы тут кумекаем, – подсказал Болотов, – надо вот Лапина отправить туда, чтобы осмотрелся, понаблюдал, что там и как, подходы осмотрел.

– Хорошая мысль, – согласился Шелестов. – Давай, лейтенант, переодевайся, только поскромнее оденься, чтобы в глаза не бросаться. А мы пока подумаем. Анка сказала, что там еще кого-то держат под замком. Хозяин бани Серджиу Чобану сдал сигуранце какого-то предпринимателя, из которого они хотят выбить деньги на содержание своего подполья. Она подслушала разговор и часть допроса этого самого богатого румына. Освобождение его и будет нашей целью. Пусть думают, что румыны скооперировались и напали, чтобы освободить своего коллегу.

– Так в этом случае и освобождение Когана будет в тему, – заметил Буторин. Лишние сомнения для сигуранцы, убедятся, что ошиблись с ним, что он ничей ни шпион, а обычный коммерсант.

– Смотрите, вот примерный план бани, как рассказала Анка. – Шелестов взял карандаш и стал рисовать.

Через два часа, переодевшись в простых горожан, кто в старый опрятный пиджак, кто в куртку, кто в джемпер, оперативники сошлись у старой бани, добравшись туда разными путями. Две легковые машины взяли в комендатуре. Обе были трофейными и в исправном состоянии благодаря расторопности и предусмотрительности майора Гаспаряна, который хотел использовать их для комендатуры. Один грузовик «Форд Романия», второй немецкий «Мерседес» с мятым капотом, который не успели выправить или заменить на целый. Обе машины были еще без номерных знаков.

Формально старые бани были закрыты и не использовались. На двери главного входа красовался большой навесной замок, и окна со стороны улицы были забиты досками. Но существовали еще два входа. Один с заднего двора и один со стороны переулка по лестнице вниз со стороны котельной. Болотов контролировал главный вход и окна. Все эти замки и доски вполне могли оказаться маскировкой. И в случае необходимости через них предусмотрен путь эвакуации диверсантов. Лапин на грузовике подъехал к заднему хозяйственному двору, перегородив выезд из него. В здание входили двое: Шелестов и Буторин. У каждого был бельгийский «браунинг» с обоймой на 13 патронов и немецкий «вальтер». Исходить придется из того, что перезаряжать оружие возможности не будет. Скоротечный огневой контакт, во время которого придется решать очень быстро, буквально за секунды – кого убивать, а кого, возможно, рискуя жизнью, брать живыми. Гораздо проще было бы просто оцепить баню войсками и войти туда, прочесав все внутренние помещения. Тогда была бы возможность взять всех. Наверняка найдутся такие, кто захочет сдаться. Но операция по подготовке прибытия Платова не завершена, и никто не должен догадаться, что Аллоиз Грубер советский разведчик, что операцию провела советская разведка. Победа в перестрелке закончилась бы оперативным провалом операции. Придется отказаться от скорой информации, которую можно было бы получить от пленных. Она будет, но позже и получена иными путями. Сейчас важнее секретность.

Буторин, прижимаясь спиной к кирпичной стене, двигался приставными шагами. Его поднятая почти на уровень глаз рука с пистолетом при этом не меняла своего положения, как будто в нее был встроен автоматический баланс уровня. За долгие годы работы в разведуправлении Виктор Алексеевич Буторин научился многому. Он был хорошим разведчиком-интеллектуалом. Он хорошо разбирался в человеческой психологии, особенно в психологии страстей и пороков. Он умел вербовать, в свое время на него работали агенты не столько за деньги или по убеждению. Нет, чаще всего они видели в своем работодателе и потребителе поставляемой информации родственную душу. Человека, который понимал их, как никто другой, понимал, не осуждал и даже пытался помочь выбраться из пучины страстей. Он умел показать человеку то прекрасное и чистое, что еще сохранялось, или то, что там было раньше, он давал ориентиры, направлял, и люди это ценили. Он был своим агентам и другом, и наставником. Он, конечно, платил и деньги, но агенты боялись потерять не столько доходы от продажи секретов своей страны, сколько потерять дружбу с таким человеком, как Буторин.

Утомительная работа, изматывающая. И когда выдавалась операция чисто силового характера, Буторин бросался в нее с головой и даже с каким-то удовольствием. Это была разрядка, возможность остудить голову, не перегореть, не спалить свои эмоциональные предохранители. Во время боя, даже скоротечного огневого боя, работают другие рефлексы, другие области мозга. Буторин умел то, что умели немногие его коллеги. Он умел предугадывать состояние противника и знать, когда тот, стреляя в него, точно промахнется, он умел опережать, он умел стрелять, не целясь. Многие ученики Буторина помнили его присказку, что в бою нужно не целиться, а попадать.

Он умел делать это в совершенстве. Для него пистолет в бою был продолжением руки, продолжением указательного пальца. Как человек, стоя в пятидесяти сантиметрах от цели, мог на уровне живота ткнуть пальцем, не прицеливаясь, и попасть в «десятку». Просто когда много тренируешься, то нет разницы в пятидесяти сантиметрах от тебя цель, или в пяти метрах, или в пятидесяти. И сейчас, стоя перед лестницей, уходящей вниз почти на три метра, он весь превратился в машину, ощущающую окружающий мир, а не слышащую или видящую его. Там внизу, возле лестницы, был человек, и сейчас он не виден сверху. Но стоит начать спускаться, и он выйдет. Начнет стрелять сразу или предупредит, потребует пароль, а выстрелит потом. Это не важно, потому что этот человек ценности не представляет, это просто боевик, а не разведчик. Он не обладает элементарной полнотой информации. Он даже имен ничьих не знает.

Железные перила лестницы, сваренные из цельных труб, были отполированы чьими-то руками за долгие годы пользования этим входом. За них держались, осторожно спускаясь в подсобное техническое помещение. И, наверное, грохотом отдавалось эхо в нижнем помещении, когда ботинки рабочих топали по этим железным ступеням. Буторин не стал топать ногами или красться, ступая на цыпочках. Для него сейчас был важен один фактор – фактор времени. И Виктор обхватил локтями перила и просто съехал вниз на подмышках, как это делают моряки на военных кораблях, когда зуммер оповещает о команде «к бою».

Шелестела ткань, которая терлась о металл, и этот звук уловил охранник внизу. Он вышел и посмотрел вверх, и его глаза расширились, потому что сверху на большой скорости к нему спускался, буквально слетал незнакомец с ежиком седых волос. Охранник открыл рот, сбираясь крикнуть, но уже понял, что кричать и требовать ответа поздно. Это нападение! Он довольно ловко выхватил из-под пиджака пистолет. Но Буторин уже держал во время спуска в руке оружие и, не останавливая своего движения, просто выстрелил – охранник рухнул с дыркой в пиджаке на уровне сердца.

Буторин приземлился на ноги и по инерции пробежал несколько метров, успев осмотреться по сторонам. Дверь справа закрыта на навесной замок снаружи, еще дверь прямо и дверь слева, которая открыта настежь. Там видны ржавые трубы, сваленные у стены, какие-то разбитые ящики и груды старого кирпича. А за этой дверью Когана быть не может, его держат внизу в помывочной, а в том бедламе, который виден слева, даже охрана не станет прятаться. Все эти мысли пронеслись в голове мгновенно, и Буторин бросился к двери, которая, по его мнению, была достойна внимания. Сейчас важна была каждая секунда, потому что первый выстрел уже прозвучал и операция по освобождению перестает быть тайной. Сколько здесь охраны? Много быть не может, поэтому главное все делать быстро, очень быстро.

Рванув дверь на себя, Буторин успел почувствовать, что за ней опасность. А может, просто опыт и элементарная логика подсказали ему, что еще один охранник будет за этой дверью. Открыв рывком дверь, Виктор на миг высунул голову и тут же скрылся из дверного проема. Выстрел не заставил себя ждать. Пуля отколола кусок деревянного косяка, а Буторин уже перекатился по полу в дверь и из положения лежа влепил две пули мужчине, который стоял у дальней стены, прижимаясь боком к стене. Тот повалился на пол, роняя оружие и стул. Грохот был приличный, но останавливаться нельзя. Вспоминая схему внутренних помещений, окинув взглядом эту комнату, Буторин отметил, что там стоит одна легкая лежанка и на столе одна металлическая кружка и чайник. Охранник тут один. Пил чай тоже один. Он тут главный, и у него должно быть не больше двух помощников. Значит, третий там, внизу.

Лестница была каменная, перила редкие и очень ржавые. Влажность в этом помещении всегда была самой большой, и металл подвергался сильной коррозии. Тут на руках вниз не съедешь. И Буторин стал сбегать боком, стараясь держаться стены и не упускать ни одного движения внизу. Охранника не было, никто не стрелял. Такого не может быть, не расслабляйся, говорил он себе. Положение самое опасное потому, что ты не видишь врага, а он тебя может видеть. И нет времени на размышления.

Но враг нашелся! И у него сдали нервы. Где-то совсем рядом со скрежетом открылась какая-то дверь, и нервный голос заорал по-немецки:

– Не подходи, или я убью его!

Буторин подобрался, набрал в грудь воздуха и с шумом выдохнул. Бросившись вперед, он буквально слетел с лестницы и сразу отскочил влево к стене. Дверь в помывочную была открыта. В помещении, куда вела лестница, никого не было, да и спрятаться там невозможно. Буторин подбежал к железной открытой двери и заглянул туда. Картина была неприятная, и разведчик стиснул зубы от злости. Коган висел, привязанный руками к трубе под потолком. Его ноги не касались пола, но были привязаны к чугунной канализационной трубе. Он был просто растянут таким образом и не мог пошевелиться. Страшная пытка. Первые минуты ты терпишь, а потом по мере того, как у тебя затекают растянутые суставы и мышцы, появляются ощущения, схожие с ощущениями, когда у тебя рвутся мышцы и суставы выскакивают из суставных сумок. Немец, относительно молодой мужчина со светлым, зачесанным на сторону чубом стоял рядом с Коганом и озирался безумными глазами, прижав дуло пистолета к обнаженному животу жертвы.

– Успокойся, парень! – крикнул Буторин, стоя прямо за косяком и держа пистолет перед собой стволом вверх. – Мы тебя не тронем, если ты отдашь нам пленника.

– Уйдите, или я его застрелю, – снова взвизгнул немец.

– Я не знаю, кто этот человек. – крикнул Буторин, специально стараясь говорить громко, чтобы его услышал Шелестов и чтобы заглушить шаги товарища. – Нам нужен другой, румынский коммерсант, которого вы выкрали и держите здесь.

– Он наверху. Дайте мне уйти!

– Конечно, уходи, – согласился Буторин. – Ты нам не нужен, нам нужен румынский торговец. Ничего личного, только коммерция, только деньги.

И тут грохнул выстрел, и уши Буторину заложило. Он сморщился, еле сдержав стон, и сразу же сунул голову в помывочную. Охранник стоял, зажав окровавленную руку, из которой вываливался на пол пистолет. Бросив взгляд вверх и влево, Виктор увидел в стене дыру, через которую Шелестов стрелял. Пуля пробила кисть немца вместе с рукояткой пистолета. Ударом в голову, Буторин оглушил немца, а потом, сунув пистолет за ремень брюк, достал нож и стал аккуратно резать веревки, освобождая Когана.

– Нельзя тебя никак без надзора оставить, – весело ворчал Буторин. – Обязательно попадешь в какую-нибудь историю.

– А тебя, как всегда, приходится ждать, – усмехнулся Коган, сдерживая стоны. – Не умеешь ты, Витя, быстро работать. Медлительный ты.

– Лень – моя натура! – заявил Буторин, развязав ноги Когана и принявшись за его руки.

– Тише-тише, – прошипел Борис. – У меня от этих гимнастических упражнений не совсем все в порядке.

Когда он укладывал товарища на пол, подстелив под него свой пиджак, в помывочную вбежали Болотов и Лапин. Следом вошел Шелестов, подталкивая в спину седовласого румына в очках с толстыми стеклами и в рваной рубашке.

– Боже мой, что тут творится?! – с широко раскрытыми глазами спросил второй пленник. – Кто вы такие? Какой ужас!

– Ребята, заберите с собой этого папашу тоже, – приказал Шелестов. – Раненого перевязать и тоже в машину. У себя допросим его основательно. Убитых обыскать, и уезжаем. Быстрее, ребята, быстрее!

Глава 6

Буторин сидел на диване в пустой квартире. Рядом на столе стояла чашка с нетронутым кофе, но пить кофе ему совершенно не хотелось. Сегодня должно решиться, верят ему диверсанты или нет. В зависимости от этого решится и его судьба. Зачем немцам или румынам человек, который что-то о них уже знает, но они ему не доверяют? Может, они и отравить его уже хотят. Сейчас Буторин был безоружен. Не мог и не имел он права брать на эту встречу даже пистолет. Это было бы нарушением логики его роли простого советского водителя.

Белоэмигрант Жаров привел его сюда и велел подождать. И вот уже полчаса как его не было, и в квартире стояла полная тишина. Буторин не знал, что сейчас в соседней квартире о нем разговаривают два человека.

– Так вы уверены в нем, как в самом себе, Жаров? – спросил немец, вставая с кресла и подходя к двери. – Это важно. Вы сами можете такое с уверенностью сказать. Вы русский, он русский, кто как не вы можете понять его славянскую душу.

– Славянская душа, господин Зауэр, такая же, как и все другие. Это все сказки про загадочную русскую душу. Русские так же, как и французы и поляки, и индусы, хотят вкусно и регулярно есть, хотят денег и власти над другими людьми. Дай ему власть, помани его пачкой денег, и он забудет и о родине, и о друзьях, и о других. Любой человек скотинка, которая хочет вкусно жрать, сладко спать и размножаться.

– А вы циник, Жаров, – усмехнулся немец. – Но я это одобряю. В нашем деле сентиментальность вредна, как вредны жалось, любовь, привязанность. Только холодный расчет – вот истина, достойная настоящего разведчика. Хорошо, пойдемте разговаривать с вашим шофером.

Буторин сидел на диване, развалившись в самой непринужденной позе, когда Жаров привел гостя. Предполагалось, что русский шофер знает себе цену, раз его покупают, и ведет себя соответственно, но перегибать палку не стоило. Он хозяин, а ты от него зависишь. Нехотя и не спеша Буторин поднялся с дивана, заметив одобрительный взгляд незнакомца. Это был немец, точно немец. Что-то неуловимо выдавало в нем именно эту нацию.

– Садись, – предложил немец по-русски, но с сильным акцентом. – Итак, ты готов выполнить любое задание, чтобы заработать много денег? Это так?

– Так, – кивнул Буторин. – Сделаю, что смогу, если только вы от меня не потребуете водить самолет или паровоз. Этого я не умею. Да и с деньгами в Советском Союзе делать нечего. Сразу за химок возьмут. А откуда это у тебя, милок, столько денежек? С деньгами только за границу сматываться, вот как господин Жаров предлагал. На такое я согласен.

– Ну что же, я поддерживаю все, что тебе говорил господин Жаров, – одними губами изобразил улыбку немец. – Мы не станем предлагать тебе невыполнимых заданий. Все, что мы прикажем, ты сможешь сделать. И сможешь потом, когда все закончится, уехать за границу и жить там, как это у вас говорят, «припеваючи».

– Ну, тогда сладимся, – с солидным видом кивнул Буторин. – Говорите, что надо сделать. Я готов.

– Для начала надо слушать и запоминать. Всюду слушать: и в столовой, и на аэродроме, и в комендатуре. Слушать и запоминать, когда ты везешь кого-то из офицеров, когда при тебе звонят по телефону. Ты простой солдат, тебя стесняться не будут, при тебе могут нечаянно сказать то, что не скажут при постороннем, при офицере, например, потому что тому не положено знать эту тайну. А ты солдат, при тебе могут сказать.

– А что сказать-то?

– Ты должен услышать о прибытии в Бухарест генерала. Это держится в секрете, он большой начальник, и нам нужно знать время и место, куда прилетит самолет. Ты понял?

– Да, я понял. – Буторин почти равнодушно подтвердил приказ. – Узнать, когда прилетит самолет с начальством.

– Место и время! – напомнил немец.

Он повернулся и вышел. Жаров подошел к Буторину и горячо пожал ему руку и принялся похлопывать по плечу и с восторгом хвалить его за поступок и согласие сотрудничать.

– Вы понимаете, что теперь ваше будущее обеспечено. Вы попали в руки людей, которые могут отблагодарить по-царски. Эти люди не обманывают. Тот, кто оказывает им услугу, тем более неоценимую услугу, будет щедро вознагражден. Вы станете там, на Западе, героем, к вашим детям будут относиться как к детям героев и завидовать им!

Буторин стоял и смущенно кивал с видом человека, которого переполняет гордость заранее. Еще от несодеянного. Но мысли в его голове были другими: «Ну и сука же ты! Придушить бы тебя прямо здесь, да нужен ты еще, паскуда!» Значит, они знают о прибытии Платова, догадались, что за начальство может прибыть секретным рейсом. И готовят покушение. Ну-ну!

Шелестов вошел в кабинет отдела Смреша и, сняв фуражку, бросил ее на стол. Он вытащил из кармана носовой платок и принялся вытирать лоб и шею, расстегнул воротник гимнастерки. Болотов говорил, доставая из сейфа материалы, и раскладывал перед подполковником листы бумаги.

– Можно сказать, что личность убитого установлена. Вот посмотрите, товарищ подполковник, сравните. Это фото убитого вражеского агента в трех ракурсах. А это копия фото из учетной карточки сигуранцы. Форма носа, форма рта, подбородок, овал лица, чуть опущенные уголки глаз, даже прическа та же самая. Но самое интересное другое, не то, что это был агент румынской охранки. Зовут его Драгош Маноле. Это муж дочери Серджиу Чобану. Аллоиз Грубер приходил к нему с коммерческим предложением. От него Драгош и узнал об этом, доложил своим о новом человеке, появившемся в городе. Тут его и взяли, заподозрив в нем агента чьей-то разведки.

– А второй? – спросил Шелестов. – Эмил Йонеску?

– Многие дела не сохранились. Что-то румыны успели вывезти после ареста Антонеску, что-то уничтожили. Но, судя по описанию, внешним приметам, которые мы сумели собрать от четырех человек, которые знали Йонеску, это был он. И никакой он не школьный учитель. Никаких данных о нем в департаменте образования нет. Но есть упоминание в одном их документов. Это что-то вроде приказа по расстановке сил во время митинга еще при Антонеску. И там рядом упоминаются как раз двое: Д.Маноле и Э. Йонеску. Так что, я думаю, есть основания думать, что Йонеску не только служил в сигуранце, но и был хорошо знаком с Маноле.

– Ну что же, убедительно, – кивнул Шелестов, пряча в карман платок. – Значит, сигуранца. У немецкой оккупационной администрации сигуранца была цепным псом против патриотов. Они работали рука об руку с гестапо, абвером, а теперь и СД. Плохо, что Йонеску ушел от нас. Теперь им многое понятно. Они знают, что у нас есть информация и предположение, что готовится покушение на полномочного представителя нашей разведки. Но теперь цепочка оборвалась.

– Может, нам попробовать все же сыграть с ними? – предложил Болотов. – А вдруг Йонеску клюнет на Глушко, если увидит ее в городе.

– Нет, капитан, – покачал Шелестов головой. – Если он ее увидит, то скорее решит избавиться от нее как от свидетеля, который к тому же знает его в лицо. Фото Йонеску у нас нет и не предвидится. Не будем рисковать жизнью девушки.

– Не понимаю вас, товарищ подполковник, – поджал губы Болотов. – Вы жалеете ее, а она, между прочим, крутила любовь с иностранцем, замуж за него собралась, за границей хотела остаться. Может, она Родину продала, сведения Йонеску передавала!

– Мы с вами этого не доказали, а вину у нас определяет только суд. Мы с вами должны искать улики, подтверждения действий против нашей страны, а не пустыми подозрениями заниматься. А если она честная девушка? Если будет доказано, что она честная, то на чьей совести будет ошибка? Я знаю, что вы еще сейчас скажете, Болотов. Вы скажете, что на фронте никто себя не жалеет, в тылу у станков от усталости засыпают, в Ленинграде дети от голода умирали, а она, видите ли, немного пострадать не должна ради Родины. Так ведь мы ей не борьбу с врагом предлагаем, а подставляем ее под вражескую пулю, чтобы этого врага поймать. Это разные вещи. Она человек и требует к себе человеческого отношения.

Информация от Платова о времени прилета все не поступала и не поступала. Иногда Шелестов начинал подумывать, что Платов уже здесь и работает. Но вечером Шелестова позвали к телефону ВЧ связи. Он с удивлением услышал хорошо знакомый тембр голос Платова.

– Как дела, Максим Андреевич? Чем можете порадовать?

– Порадовать пока нечем, товарищ комиссар, – ответил Шелестов и нахмурился. Это была чистая правда, если опустить все погони и перестрелки. – На нас вышли пока неустановленные спецслужбы. Действуют очень жестко.

– Неустановленные? Потрудитесь объясниться, Максим Андреевич. – Голос Платова звучал с хорошо знакомыми рассудительными интонациями. Он уже взвешивал, сравнивал, делал предварительные выводы.

– Личности некоторых агентов, которых спецслужбы задействовали в тайных операциях в Бухаресте, мы установили. Двое точно были в штате сигуранцы. Но это также позволяет отнести участие агентов в операциях к действиям немецкой разведки. Мы пока не можем точно сказать, имеют ли американцы или англичане отношение к действиям против нашей группы. Но информация о вашем возможном прилете к ним просочилась. О рейсе, которым вы не прилетели, они знали. Произошло нападение на аэродром. Большая часть диверсантов была немцами, но не факт, что это их инициатива. Их тоже могли использовать втемную американцы или британцы.

– Значит, информация просочилась? – переспросил Платов, но вопрос, видимо, был чисто риторическим. – Это замечательно. Пусть они за мной охотятся, пусть засвечивают свои силы и свои связи. Вы это фиксируйте, анализируйте. Мне важно знать расстановку сил и позицию каждой разведки.

– Вы выступаете как приманка? – удивился Шелестов. – Значит, мне вас не ждать?

– Обязательно ждать, Максим Андреевич. Я прилечу в любом случае. В этом смысле наши планы нисколько не изменились. Я вам сейчас дам пароль и адрес явки моего особого агента в Бухаресте. Он некоторое время находился в резерве, но теперь пришло время вводить его в игру. Подключайте его связи и его возможности к разоблачению вражеских агентов и, главное, установлению их принадлежности. Главное, обезглавить агентурно-диверсионную ячейку. Если мы это сделаем и подготовим доказательства, если мы их только получим, противник об этом узнает и откажется от намерений. Ему проще все отменить, чем предоставить нам доказательства вражды. Имейте в виду, что я говорю о противнике – не только о румынах и немцах. Я говорю и о наших союзниках. Союзниках до поры до времени. Когда настанет время делить европейский пирог, они сразу перестанут быть союзниками. Как только окончится война.

Шелестов остановился возле здания Военно-инженерной академии и посмотрел вверх. Старое здание, построенное еще в начале века, с лепниной и другими архитектурными излишествами прошлых времен. Тогда это считалось красиво. Как розочки на платьях и перья на шляпах дам. Академия существовала, как узнал Шелестов, с 1898 года. Выпускала она офицеров и в прошлую войну, и в эту. Полюбовавшись архитектурными деталями вблизи, Шелестов перешел на другую сторону улицы и стал смотреть на весь ансамбль в целом. Красиво, старомодно, но история должна сохраняться во всем, даже в архитектуре старых кварталов. Им придут на смену другие дома, другие инженерные и художественные решения. Шелестов всегда был противником уничтожения исторических памятников. Даже если памятник когда-то поставлен тирану, то и его сносить не стоит. Это история. К нему нужно приводить школьников и рассказывать о тиране. Пусть видят и знают, что страна прошла и через эти ухабы и колдобины своей истории.

Сняв шляпу, он некоторое время стоял, обмахиваясь ею, чтобы хоть немного остыть. Потом надел и не спеша пошел по улице до старого городского кладбища. Здесь было малолюдно, тихо, как всегда бывает тихо на кладбищах всего мира. Даже птицы не пели и не перелетали с ветки на ветку, не тревожа покой усопших. Шелестов шел по давно не метеной дорожке между могилами, читая надписи, рассматривая памятники и кресты. Вот и памятник с надписью: «Адвокат Штефан Нягу». Шелестов остановился, огляделся. Увидев лавочку, сел на нее.

– Вы знали покойного? – раздался приятный мужской голос с бархатным тембром. Вопрос был задан по-русски.

– Нет, не знал, – ответил Шелестов, не оборачиваясь. – Просто присел отдохнуть в тени.

– Да, здесь приятно отдыхать, – сказал голос, и из-за соседней могилы вышел высокий статный мужчина в дорогом костюме. – Тут спокойно. И окружают те, кто уже не может ни навредить, ни принести пользы. Тут все равны, и все упокоились от своих амбиций.

– Мертвецам амбиции не нужны, они в прошлом каждого из них, – сказал Шелестов, произнеся условную фразу и вглядываясь в лицо человека.

– И все же прошлое формирует будущее, – ответил условной фразой незнакомец. – Кирпичик в фундамент здания истории. Сейчас мы в пятом ряду кирпичей, нет?

– Скорее в двенадцатом, – вставил Шелестов и протянул руку. – Здравствуй, Андрей.

– Я думал, что ты меня не узнал, Максим, – улыбнулся мужчина. – И все думал, как выкручиваться, если ты не договоришь до конца пароль и кинешься ко мне обниматься после стольких лет разлуки.

– Ты изменился, но я тебя узнал. Я рад, что это именно ты, что ты все еще с нами, все еще в разведке и живой.

Андрей Гуревич был другом Шелестова. Они, можно сказать, вместе начинали службу в ОГПУ. Оба пришли туда по комсомольским путевкам, окунулись с головой в работу, но приказы начальства и жизнь вскоре раскидала их. В разведке не принято спрашивать, где ты был и чем занимался, даже если вас когда-то связывала самая искренняя и горячая дружба. Гуревич тоже не расспрашивал Шелестова ни о чем. Все, что нужно, само выяснится не сегодня, так завтра. Раз Платов дал для связи этого сотрудника, значит, придется доводить операцию вместе с ним. Видимо, Андрей пустил хорошие корни в Румынии и теперь пришло время работать.

– Ты, значит, теперь доверенное лицо Платова, – усмехнулся Гуревич. – Рад за тебя. Говорят, Платов никчемных людей возле себя не держит, да и Берия тоже. Давай посвящай в суть задания. Мне приказано помогать тебе во всем и по мере сил. Связями я тут обзавелся, доверием пользуюсь. Внедрен был еще до войны, как сын белоэмигранта. Преподавал в инженерной академии. На нелегальное положение, как многие преподаватели, уходить не стал. Проверку прошел, признали лояльным и отпустили. Так что чист теперь перед новой властью и его величеством королем Михаем.

– Задача, Андрей, в общем-то простая, – закурив, начал говорить Шелестов. – Мы должны подготовиться к прилету в Бухарест лично Платова. Безопасность мы должны обеспечить не только ему, но и мероприятию, на которое он прибудет.

– Мероприятие? – переспросил Гуревич, сразу став серьезным. Он провел рукой по волосам, отбросив их назад со лба. – Интересно.

– Суть такова. Готовится новая встреча глав государств антигитлеровской коалиции. Как в прошлом году в Тегеране. Западные союзники предложили для встречи освобожденный Бухарест, потому что теперь тут лояльная власть и прокоммунистическое движение. Западные разведки решили, что нам это будет импонировать, ситуация будет выглядеть спокойной. Но встречу нужно готовить, и для этого здесь встретятся представители разведок трех стран, которые договорятся о совместных действиях, обменяются мнением и информацией. Страну и уж точно столицу придется очищать от вражеской агентуры.

– И ты опасаешься, что, как и в Тегеране, кто-то из союзников захочет руками немецкой агентуры потаскать каштаны из огня? – спросил Гуревич.

– В политике друзей нет, – помолчав, ответил Шелестов. – Есть только временные договоренности и временные союзы. И договоренности нарушаются, и союзы разваливаются. В итоге все равно каждый сам за себя. В политике дружат не с кем-то, а против кого-то.

– Тогда на что же мы надеемся, какой смысл вообще разговаривать, договариваться? – удивился Гуревич.

– Мы надеемся договориться об адекватных для всех сторон мерах безопасности и уничтожении немецкой и старой румынской агентуры.

– А ты, Максим, стал не таким жизнерадостным, как раньше. Раньше из тебя просто выплескивалась вера в светлое будущее.

– А сейчас моя вера в будущее базируется на моем настоящем.

Сосновский почувствовал, что доверие к нему усилилось, с ним общались почти на равных. Но все равно он не приблизился ни на шаг к своей цели. Оставаясь на второстепенных ролях, он по-прежнему не имел доступа к информации, он не знал имен, не знал долгосрочных целей, а только сиюминутные задачи. Ему доверили оружие, ему сделали временный паспорт с регистрацией в Бухаресте. Но задания были простыми, заданиями для начинающих оперативников. Он обеспечивал безопасность незнакомых людей, о которых не знал ничего. Просто к такому-то дому подъедет машина. Из нее выйдет человек и войдет в дом. Этого человека нужно защитить любой ценой, если на него будет совершено нападение или если его захотят схватить, арестовать. Но кто этот человек, Сосновский не знал, как не знал он и цели приезда его в конкретный дом. Он не видел лица, адреса никогда не повторялись. Менялись только люди. Но и отличие было чисто внешним. Например, в одежде, в походке. Единственное, о чем Сосновский догадывался, все эти люди принадлежали к одной разведке, в данном случае к немецкой или румынской сигуранце. Зафиксировать контакты немцев с разведками других стран.

Неожиданный приказ пришел утром. Зауэр взял с собой Сосновского и еще одного мужчину, молчаливого, будто немого. Единственное, что отметил Михаил, этот человек нормально реагировал на приказы, отданные по-немецки. Значит, был, скорее всего, немцем. Сунув пистолеты под пиджак за спиной, все трое разошлись разными маршрутами и собрались в доме напротив старой бани, которая не действовала лет пять. Зауэр указал на баню и коротко изложил задание:

– Вы, Фриц, обходите здание слева. Там есть дверь, она не заперта. Входить очень осторожно, не оставлять следов и ничего не трогать, ни к чему не прикасаться. Ты, Макс, зайди справа через подвал. Осторожнее, там крутая лестница. Мы должны осмотреть помещения внизу, найти следы перестрелки. Там погибли трое наших товарищей. Надо понять, как и почему они погибли. Я останусь здесь и прослежу, чтобы вы не стали объектом чьего-то внимания после того, как войдете. Если все спокойно, я присоединюсь к вам. Если будет опасно, я подам сигнал тогда каждый уходит удобным для него путем. Встречаемся в этом случае у нас на конспиративной квартире.

Сосновский спускался вниз. Первое, что он сразу отметил: помещения не использовались по назначению очень давно, но регулярно посещались людьми. Тут все было истоптано, следов от ботинок было множество. И от ботинок разных. Кровь на полу сразу перед первой же лестницей вниз. Потом запертые и заброшенные комнаты и снова дверь. Посуда, которой не так давно пользовались, и снова кровь на полу. И снова гильзы от пистолетных патронов. Гильзы свежие, еще не потемневшие. Нарушив приказ Зауэра, Сосновский щепкой поддел одну из гильз и поднес к носу. Стреляли не так давно. Запах сгоревшего пороха еще не выветрился.

После второй лестницы Михаил обнаружил небольшое заброшенное помещение, которое было тут умывальней, судя по количеству раковин. Обрезанные веревки на трубе под потолком и снизу на чугунной канализационной трубе наводили на неприятные мысли. Особенно относительно свежая кровь на полу. Кровь, судя по цвету и по тому, как она свернулась, пролита тут не позже чем вчера. А вот интересная деталь! Пистолет с окровавленной рукояткой, изуродованной попаданием пули. Кто-то неплохо обезоружил противника. Это, кстати, может означать, что человека с пистолетом в руке решили взять живьем. Так стреляют люди, специально обученные. Значит, брали этот объект не просто солдаты, а люди обученные. И, судя по веревкам, они кого-то освобождали, какого-то пленника. Тем, кто пытал, очень нужна быта информация, и они решились на такой отчаянный шаг в городе, в котором полно советских войск. Что здесь делают эти люди? Что делают эти люди в городе, в котором готовится встреча представителей разведок трех стран для обсуждения более масштабного мероприятия, в котором буду участвовать уже главы государств. Ответ очевиден. Пленник – сотрудник советской разведки, британской или американской. Охрана и палачи – немецкие агенты или их прихлебатели – румыны из сигуранцы.

– Ну, что здесь? – гулко отдался эхом под потолком голос Зауэра.

– Здесь ваши люди держали пленника, но его кто-то освободил, – кивнул на следы Сосновский. – Судя по тому, как лихо это было проделано, действовали умелые и опытные люди. Тоже из разведки. Только чьей? Что здесь происходило, Ульрих, что творится в Бухаресте и кому мы противостоим?

– Ну хорошо. – Зауэр хмуро осмотрел помещение, потом вздохнул. – Рихард меня убьет за это, но вам я скажу. Я вам верю, Макс. Мы не знаем, кто этот человек, он ничего нам не сказал, не успел, как его освободили. Мы следим за всеми новыми заметными людьми, которые появляются сейчас в Бухаресте. Возможно, этот человек и правда был просто коммерсантом, а может быть, сотрудником советской разведки. Или американской, или английской. Мы не знаем.

– Значит, тут все присутствуют? – усмехнулся Сосновский. – И судя по тому, что вашего пленника освободили, он не просто торговец.

– Трудно точно ответить на этот вопрос, – нервно дернул головой немец. – Вообще-то здесь был еще один пленник. Тот действительно коммерсант, и мы уговаривали его сотрудничать с нами. Есть предположение, что как раз освобождали румына, а этот, который содержался в этой комнате, был освобожден ими заодно. Как коммерсант из Турции.

Сосновскому чудом удалось не выдать своих эмоций. Именно Коган в их группе внедрялся в торговые круги Бухареста под видом коммерсанта из Турции. Значит, его пытали. И, значит, это наши ребята освободили Бориса. Надеюсь, что все прошло хорошо и Коган в порядке. Сосновский подошел и потрогал пальцем грязный след от ботинка на раковине, а потом посмотрел вверх, на дыру в кирпичной стене.

– Ульрих, я серьезный разведчик. Я не юный студент, которого надо учить и поручать ему мелкие задания. Вы мне все еще не доверяете? Какого черта меня нужно было вынимать из помойки, если мне не верят? Что готовится в городе, откуда эта война четырех разведок. Тут же русская зона оккупации, они взяли Бухарест, и они освобождают Румынию. Откуда здесь американская разведка, британская?

– Тише, Макс, – остановил его немец. – Я знаю вас, вы действительно правильно все поняли, обладая крохами информации. Я с уважением отношусь к вашему опыту и таланту разведчика. Да, вы правы. Все не так просто в Бухаресте. Здесь готовится совещание представителей трех разведок. Они хотят договориться о новом «Тегеране». Русские, американцы и англичане уже делят шкуру неубитого медведя, как говорится у русских. Резиденты уже договариваются, как буду делить Европу после войны. Они ее уже закончили в своих головах, мысленно они уже победили. У них эйфория!

– Ничего, Ульрих, мы еще поборемся, – похлопал немца по плечу Сосновский и прошелся по комнате. – Значит, вы хотите добраться до информации о месте и времени и фактически обезглавить разведки союзников? Хороший ход, но только приедут не первые лица, и мы всего лишь нанесем небольшой урон. Но вы правы. Совещание сорвется, и встреча отложится на неопределенное время. На кого нацелена ваша группа? На русских?

– Да, – кивнул Зауэр. – Ладно, уходим. Здесь нам больше делать нечего. Завтра я посвящу вас в подробности дела. Вы возглавите одну из групп, которая будет участвовать в проведении акции. Вы умеете планировать, вы внимательны к мелочам, а сейчас это важно. Второго шанса выполнить акцию нам никто не даст, и все должно получиться с первого раза.

Шелестов прошел по трем точкам, где могли появиться метки от Сосновского. Когана пришлось пока спрятать. Незачем ему появляться в городе после «случайного» освобождения вместе с румынским коммерсантом. А вот от Михаила давно не было вестей, и Шелестов начинал волноваться. «Почтовые ящики» были пусты, следы мела или губной помады в условных местах тоже не появились. Последнее сообщение было обнадеживающим. Сосновский написал, что проверку прошел, что ему доверяют, но пока не полностью. Скорее всего, его вербует СД с привлечением и румын, и русских из предателей и белоэмигрантов, которые сотрудничают с гитлеровцами.

Максим шел по аллее возле пруда, когда его обогнала одетая в длинное платье женщина со стройной фигурой и пышным узлом волос на затылке. Женщина повернула голову, бросив взгляд в сторону пруда, и в памяти сразу всплыл образ женщины, которая зачем-то заходила в развалины, но, увидев Буторина, сразу ушла. Такие встречи, как сейчас, случайными не бывают. Как ни старался Шелестов поменьше появляться в городе в форме, как ни пытался он изменять внешность, выходя за пределы комендатуры в гражданской одежде, его запросто могла зафиксировать любая разведка. Собственно, он и был официальным представителем разведки в Бухаресте. Тайные миссии выполняли другие члены группы.

И сейчас, снова увидев ту же женщину, а это была именно она, вне всяких сомнений, Шелестов почему-то опять ощутил какое-то внутреннее волнение. Ну что же, если мне ее усиленно подсовывают, значит, кто-то хочет контакта. Будем вести себя осторожно, но открыто. И Шелестов, не останавливаясь, продолжил идти по аллее. Сейчас она закончится, и он свернет к вокзалу. Там суета, много людей, и можно попробовать исчезнуть. Если за ним следят, а появление «старой знакомой» говорит именно об этом, то очень интересно будет понаблюдать за тем, кто же именно следит. Каково его мастерство, сколько их, какими методами пользуются.

К вокзалу вела широкая центральная улица от самого центра города. Но можно было сделать небольшой крюк и пройти тихой улочкой. Шелестов свернул туда. Ни впереди, ни сзади людей не было. Потом проехал на велосипеде какой-то пожилой господин с длинными усами, потом на улицу выкатился мяч, за которым выбежали двое мальчишек. Забрав мяч, они снова исчезли во дворе. Шелестов прошел мимо. Во дворе раздавались детские крики и шум игры. Потом сзади послышался звук автомобильного мотора. Шелестов сбавил шаг и посмотрел на отражение в стекле открытой настежь двери магазина. Черный «Хорьх» ехал неторопливо по его стороне улицы. Максим приготовился выхватить пистолет из-под пиджака, если это нападение, но машина проехала чуть дальше и остановилась. И когда Шелестов поравнялся с ней, то пассажирская дверь открылась и с водительского сиденья на него глянула женщина со жгучими карими глазами. Теперь он узнал ее. Это ее фигура, которая почти не изменилась, ее пышные волосы, которые она с молодости носила так, свернув большим узлом на затылке. И ее глаза. Катя.

Катя Зимина. Не многовато ли старых знакомых для одного времени, одного места и для одной операции? Да, опыт разведчика говорил об этом, но в душе Максим был рад встрече, потому что… То, что было тогда, в их молодости, осталось в памяти, как самая большая радость, ощущение счастья и как большая глупость. Глупость, что они расстались, глупость, что он тогда ее отпустил… Им было по девятнадцать лет. Шелестова взял к себе в иностранный отдел Яков Христофорович Давтян, оценив талант молодого человека держаться, его актерские способности, успехи с языками. Но самое главное, он оценил живой ум Максима, талант мыслить нестандартно, видеть и выделять главное в разговоре, в ситуации. Катя уже работала в отделе по борьбе с контрреволюцией и имела благодарность от самого Дзержинского.

Как это тогда произошло с ними… В сумерках московского вечера, когда улицы города укутывались в мягкий незримый туман, они встретились в квартире Максима. Это и квартирой назвать было сложно – так, чердачное помещение с мансардным окном. Они остались вдвоем, а весь мир был там, за стенами дома, за окном. Их взоры пересеклись мгновенно, и они знали, что эта встреча опалит их сердца на всю жизнь. Максим, высокий и мужественный, не мог отвести глаз от Кати, чьи волосы каскадом ниспадали на плечи. У Зиминой были восхитительные волосы. В каждой черте ее лица он видел решимость, столь важную в их нелегком деле, но в этот момент его пленила ее женственность.

– Катенька, – произнес он с дрожью в голосе, подойдя ближе и взяв девушку за руку, – я не могу больше держать это в себе. Я люблю тебя с первого момента нашей встречи. Ты знаешь это.

Зимина тогда смотрела на него, пытаясь спрятать свою собственную боль за железной маской, которую ее обязывала носить дисциплина.

– Максим, я тоже люблю тебя, – призналась она тогда, едва не плача. – Но сейчас время тяжелое. Первые годы советской власти требуют всей нашей самоотдачи.

Максим шагнул ближе, его руки обняли ее тонкую талию. И он прошептал:

– Я знаю, что времена трудные. Но разве не можем мы даже в этой борьбе найти немного счастья для себя?

Зимина закрыла глаза.

– Максим, я мечтаю о семье, о том, чтобы каждый день видеть твое лицо. Но строительство социализма требует от нас жертв. Я не могу позволить себе личную слабость, не сейчас.

Шелестов наклонил голову, прижался губами к ее виску, стараясь запомнить эту минуту навсегда. Они стояли молча, поглощенные своими мыслями, осознавая неизбежность разлуки. Ночь накрыла их нежным покрывалом, и они отдались чувствам, которые так долго скрывали. Это была их первая и последняя встреча, ночь страстной любви, во время которой они забыли обо всех трудностях и обязательствах. Они были просто двумя людьми, без мундиров, звезд и идеалов и в этот момент принадлежали только друг другу.

Все, что было до этой минуты, и все, что им предстояло, ушло на задний план. Ни прошлое, ни будущее не имели значения. Мир, казалось, исчез, оставив лишь их двоих на своем месте. Не было сдерживающих рамок, не было обязанностей, подавлявших их души. В этот момент они были свободны, они были самими собой, такими, какими всегда мечтали быть.

И даже когда рассвет еле заметно осветил горизонт, они все еще не хотели отпускать друг друга из объятий. Каждое прикосновение, каждый взгляд говорили больше, чем могли бы выразить их чувства любые слова. Свет утра медленно и неумолимо возвещал об окончании их ночи, однако в их сердцах жила тихая, но прочная надежда, что эта ночь останется с ними навсегда, грея их воспоминания долгие годы.

Огни нового дня озарили их лица, и они медленно осознавали, что это время пришло к концу. С тяжелыми сердцами они отпустили друг друга, зная, что судьба не позволит им быть вместе, но навсегда храня в своих душах ту удивительную ночь, когда они смогли быть такими, какими всегда хотели быть. Максиму так думалось тогда, что и Катя будет вечно хранить память об этой ночи, как о самом святом в их жизни. Утром, когда первые лучи солнца пробились сквозь стекла окна, девушка мягко высвободилась из его объятий.

– Максимушка, это была наша волшебная ночь. Но завтра нас снова ждет борьба, – сказала она, сдерживая слезы.

Шелестов кивнул, понимая и принимая ее решение.

– Я буду ждать тебя, родная, в наших сердцах всегда будет воспоминание об этой ночи и нашей любови.

Катя ушла. Она вышла, а он сидел и думал о том, что их дороги разошлись, но их сердца всегда будут связаны этой ночной встречей, этим волшебством, которое они создали, несмотря ни на что. В его душе горел огонь любви, столь необходимый для новой жизни, в которую они так верили. Они больше не встречались, судьба разбросала их тогда. И вот она здесь. Катя сидит в машине и смотрит на него таким взглядом, как будто и не было этих долгих лет разлуки и безвестности.

И он решительно сел на переднее сиденье рядом с женщиной, и Катя тронула машину. Она несколько минут крутилась по улицам, поглядывая в зеркало заднего вида. Потом на окраине города загнала машину задом в какой-то пустынный двор под навесом старого брезента и выключила двигатель.

– Ну, вот и все, – улыбнулась женщина и посмотрела на Шелестова. – Теперь можно и поговорить.

Катя протянула руку и провела подушечками пальцев по его щеке, подбородку. Она мягко улыбнулась усталой улыбкой и тихо шепнула:

– Ты все такой же. Нисколько не изменился. Только виски чуть тронула седина, да морщинки появились вокруг глаз. Ты все тот же пылкий восторженный мальчишка, который любил меня в двадцать первом году.

– Этот мальчишка любил тебя всегда, – ответил Максим. – Ты выбрала свою дорогу, но из моего сердца дороги не было. Ты там, Катя.

– Я знаю, Максимушка, – опустила веки женщина. – Та ночь тоже все эти годы была со мной, как самое большое счастье, женское счастье. Но мы принадлежали своей стране, своему народу и советской власти. Мы вызвались защищать ее до последнего вздоха, и мы отреклись от личной жизни, от всего, что мешает этой борьбе.

Максим хотел сказать, что он не отрекался. Более того, он не видел, чем семейное счастье может помешать борьбе. Но он не стал ничего говорить. Все-таки профессия брала свое, и самое большое беспокойство вызывал как раз факт встречи с Зиминой. Тем более что не так давно произошла еще одна неожиданная встреча с Гуревичем. И тоже другом его юности. Процент случайности на единицу времени просто зашкаливал. Катя стала серьезной, и тон ее голоса тоже изменился – стал холодным и резким, как отточенный клинок.

– Прости, я нарушила дисциплину и первая подошла к тебе. Мне не давали на это разрешение. Наверное, дадут, если я попрошу, но стоит ли впутывать личное в службу. Я здесь по линии 1-го управления НКГБ. Мы работаем параллельно с вашим ведомством. А как ты попал в Главное управление НКВД из иностранной разведки? Что за изгиб твоей судьбы?

– Изгибы всегда бывают. Рельеф местности таков, – усмехнулся Шелестов. – Я не буду спрашивать тебя о том, каково твое задание.

– Ничего особенно секретного для тебя или вашего Платова. Нам приказано вести наблюдение за окружением твоей группы и тобой лично в том числе. Выяснить вовремя, не являетесь ли вы объектом чьего-либо внимания.

– Спасибо, мне приятно, что ты приглядываешь за мной, – улыбнулся Шелестов.

Это признание Екатерины ему не только ничего не объяснило, а наоборот, вызвало массу вопросов и недоумение. Странное задание – прикрывать его группу. Тем более что группа ничего об этом прикрытии не знает. Так ведь в сложной ситуации можно и случайно перестрелять друг друга. Катя призналась в сути ее задания? Но она всегда была дисциплинированным работником, для нее служба была всегда на первом месте. Что за откровения для профессионала с многолетним опытом работы во внешней разведке? Но она знает Платова. А кто не знает Платова? Сколько служб поддерживают с ним служебный контакт, сколько совместных операций проведено, какими огромными объемами информации обменивались службы через Платова. Самым простым сейчас было бы запросить Платова о Зиминой, да только он может и не знать фамилий оперативников из смежного ведомства. Запроси, и всплывет, что он воспользовался откровенностью Кати, выдал ее, за что женщине влетит. А влететь может очень серьезно. Таких нарушений в разведке не прощают. А если Катя работает не на нашу разведку?

Нелепая мысль, но попробуй кому-нибудь в разведке, в Главном управлении НКВД сказать, что он верит женщине на основании того, что двадцать с лишним лет назад у них была любовь и он с нею переспал. Связи с Платовым у него сейчас нет, но это, может, и к лучшему. Попытаться проверить Катю самому? Но первые же предположения привели к сомнениям, нелепым выводам. Эх, Катя, Катя! Вот задала ты мне работенки!

– Я был рад тебя увидеть, – произнес Шелестов, глядя вперед через лобовое стекло автомобиля.

– Это намек на то, что тебе пора уходить? – Губы женщины тронула улыбка. – Я тоже очень рада, что вижу тебя, что ты живой. Я всегда думала о тебе, вспоминала. Думаю, мы еще будем видеться по работе. Разумеется, если ты меня увидишь в городе или в каком-то учреждении и даже среди нашего начальства, то делай вид, что мы не знакомы. Так проще, и никаких неприятностей ни у тебя, ни у меня не случится. Будем дисциплинированными работниками!

Глава 7

Бледный, с трехдневной щетиной немец сидел на стуле, придерживая правую руку в гипсе. Скорее всего, ему было лет двадцать пять, но впалые щеки, щетина, потерянный взгляд сразу делали старше.

– Как вас зовут? – потребовал Шелестов, сидя напротив и разглядывая пленного.

– Отто Шлоцер, – тихим, но внятным голосом ответил немец.

– Какую службу Германии вы здесь представляете? Ваше звание?

Немец опустил голову, поморщился от боли в раненой руке и судорожно сглотнул. Шелестов ждал, покачивая носком начищенного сапога. Было видно, что в голове раненого сейчас мечутся мысли и он никак не примет решение, то ли сдаться и все рассказать, всех выдать, то ли умереть героем. Нет, понял Шелестов, это не герой, даже если он и фанатик. Герои умирают стоя и глядя смерти в лицо. У них внутри нет сомнений и метаний. А этот будет торговаться, этот хочет жить и очень скоро примет решение, и наплевать ему и на рейх, который ему уже не поможет и не спасет, и на Гитлера, который далеко и знать не знает про этого Отто Шлоцера.

– Послушайте, Шлоцер, – усмехнулся Коган. – Вы ведь хотите жить? Вы просто поймите и примите одну простую мысль, что для вас эта война уже закончилась. Вы уже никто, вы просто человек, выброшенный из истории. Если ваша вина велика, то вас застрелят и закопают в яме, и никто и никогда не узнает о вашей судьбе, о вашей могиле. Вы уже никто для своего начальства и своего народа. Скоро закончится война, и немцы проснутся от этой страшной спячки и поймут, что они натворили руками таких, как вы, руками Гитлера, которого они почему-то боготворили. А на его руках и ваших руках миллионы жизней ни в чем не повинных людей. Их вина только в том, что вы так решили, что они недостойны жить. А ведь это геноцид, это преступление против человечества. Ваших хозяев будет судить международный трибунал, а вот вы и вам подобные просто сдохнете в безвестности и презрении. Но у вас есть выход. Помочь нам и сохранить жизнь. Вас отправят в лагерь трудом искупать вину против советского народа. Придет время, и вы вернетесь домой, но в другую Германию, где нацисты и изуверы перестанут быть героями, а ваши солдаты, погибшие на фронте, будут считаться жертвами Гитлера и его клики. Вы осознайте все это и взвесьте. Поворота не будет, Германия проигрывает эту войну катастрофически. Теперь уже и войска наших союзников высаживаются в Европе. И вермахт, который отступает на восточном фронте на всех направлениях, теперь получит еще один фронт. Знаете, как говорят у русских тем, кто взвалил на себя непосильную ношу и с ней не справляется? Пупок развяжется! Вы уже надорвались, и пощады вам не будет. Но вы еще можете спасти себе жизнь и остаться в живых. Даже сможете вернуться домой. Хорошо, что вы сдуру не нажали на спусковой крючок там в подвале, где я висел. А то сейчас ваш труп уже обгладывали бы крысы. А вы вот сидите, вам медицинскую помощь оказали, кормят. Мыло дали и чистое полотенце.

– Так что? – Шелестов вопросительно вскинул одну бровь, продолжая все так же методично покачивать носком сапога. Какую службу вы здесь представляете?

– СД, – ответил немец, и от отчаяния на его глазах навернулись слезы.

– Звание?

– Обершарфюрер.

– Даже не офицер, – покачал Коган головой. – Наверное, после этой операции обещали офицерские погоны и железный крест?

– Да, мне обещали, – признался немец.

– Кто ваш начальник, как его зовут? Кто руководитель всей операции от СД здесь в Бухаресте?

– Я не знаю руководителя. Его называют Рихард, но я его никогда не видел и не разговаривал с ним. Мой командир Ульрих Зауэр. Он офицер СД, но его звания я не знаю. От него я получал приказы.

– А теперь я задам еще один вопрос, Шлоцер, – сказал Шелестов. – Один из самых главных вопросов. Вы понимаете, что нам нет большой пользы от того, как вас зовут и как зовут вашего командира. Ваша жизнь ценна тем, что вы можете рассказать о деятельности вашей организации здесь в Бухаресте. Итак, отвечайте, хорошенько подумав и все вспомнив. С кем встречались ваши командиры, руководители, с кем вели переговоры, с кем проводились совместные акции, операции. Ну?

– С румынами, их еще много здесь осталось, не ушли вместе со своими войсками, – с трудом произнося слова, стал отвечать немец.

– С румынами? – удивился Шелестов. – Разве военных румын еще много осталось в стране? Что ты мелешь!

– Нет, простите, – забеспокоился Щлоцер, – я имел в виду тех, кто служил в политической полиции, в сигуранце. Они всегда выполняли наши приказы, даже когда ваши войска не вошли на территорию Румынии.

– Англичане? – спросил Коган.

– Да. – Шлоцер неуверенно пожал плечами. – Я два раза слышал английскую речь, но я не мог знать, о чем говорили. Это было неделю назад на конспиративной квартире. Я стоял на посту у двери и немного слышал, о чем говорили, а потом закрыли дверь. Два раза на эту конспиративную квартиру приезжал англичанин или американец. Я не знаю точно.

– Адрес квартиры? – спросил Шелестов и достал из планшета карту города. – На карте сможете показать?

Зауэр заехал за Сосновским на машине с красными медицинскими крестами. Подозвав его к машине, немец быстро заговорил, то и дело бросая взгляды вдоль улицы то в одну, то в другую сторону.

– Макс, я хочу вас пригласить для одной беседы с нашим человеком. Вы знаете русских, вы работали против них еще до войны. Мне важно ваше мнение. Вот адрес. – Зауэр протянул Сосновскому клочок бумажки. Запомните и уничтожьте записку. Я жду вас к семи часам вечера. Охрана вас знает в лицо, поэтому не надо паролей и условных стуков.

Сосновский удивился, но и насторожился. Упоминание о русских заставило задуматься. Особенно после истории с Коганом. Значит, тем более надо идти, спешить и вообще любой ценой втираться в доверие к немецкой резидентуре здесь. На вторых и третьих ролях можно еще несколько лет прозябать, а у нас важное дело, нам надо вычистить этот город до основания.

В семь вечера он добрался до нужного дома, петляя по городу, пытаясь обнаружить возможную слежку. Наличие слежки означало бы, что ему не верят немцы или что за немцами уже плотно следит разведка союзников, но информацией с советской разведкой не делится.

У входа в подъезд мужчина в старом пиджаке и кепке, надвинутой на глаза, глянул на Сосновского, еле заметно кивнул и отвернулся. Михаил поднялся на второй этаж. В квартире его ждал Зауэр, незнакомый немец в пенсне, чем-то напоминавший доктора, хотя он как раз доктором и мог быть, потому что третьим в комнате был высокий мужчина с перевязанной до плеча рукой, которому, возможно, и была оказана медицинская помощь.

– Вот, Макс, – Зауэр кивнул на раненого. – Этот человек командовал операцией по блокировке аэродрома, на котором мы ждали посадки самолета с высокопоставленным русским военным. В результате хорошо подготовленной операции его группа была полностью истреблена русскими, а самолет спокойно сел, и пассажиры с него скрылись в защитном сооружении. Наша засада попала в русскую засаду. Русских кто-то предупредил, иного ответа на эти вопросы я просто не могу придумать.

Раненый настороженно посмотрел на Сосновского. Сидя в глубоком кресле между двумя своими командирами, он казался беззащитным и чуть ли не обреченным. А вот это важно, решил Сосновский – то, как все произошедшее виделось этому человеку. Ведь для него наша атака была неожиданностью. Он просто не знал, что его нападения мы ждали.

– Расскажите, как все произошло? – спросил Сосновский таким тоном, как будто имел право здесь, среди немецкой агентуры, задавать такие вопросы.

– Я уже рассказывал, – начал было немец, но тут же спохватился и заговорил торопливо, явно повторяя во многом то, что уже говорил. – Я расставил три группы на нужных участках, с тем чтобы в нужной момент по условному сигналу начать атаку, уничтожить самолет и тех, кто был в нем. Я перестраховался и две другие группы должны были доделать то, что могло не получиться у первой группы. Мы, чтобы не привлекать внимания и не вспугнуть охраны, за сутки занимали позиции, маскировывались и ждали условного сигнала. Но когда мы начали атаковать, то поняли, русские нас ждали. Ждали как раз в тех местах, где мы должны были атаковать. А группа прорыва напоролась на минное поле, которого ранее не было. Нас просто расстреливали, как в тире. Меня вынес мой вестовой. Он тащил меня весь день по болоту, пока мы не оказались в безопасности.

– Перестаньте! – оборвал раненого Зауэр. – Никому не интересно, кто и как вас тащил и куда. Ваша группа провалила задние, и я хочу знать, почему это произошло. Кто мог выдать время и место нападения? Кто предал?

– Подождите, Ульрих, – спокойно попросил Сосновский, откинулся на спинку стула и не спеша закурил.

Совершенно очевидно, что для этого немца, который командовал захватом, полной неожиданностью было нападение русских, которые этой диверсии ждали. Сейчас нужно было снять напряжение, а не нагнетать его излишними взаимными подозрениями. Они только усугубят положение и сделают работу более сложной. Сосновскому это было совершенно не нужно. И он заговорил, кивая и добродушно поглядывая на раненого немца.

– Видите ли, я не вижу ничего странного в том происшествии. Русские ждали самолет со своим высокопоставленным начальником. Их заботила безопасность этого лица, и они предприняли все меры по его защите. Так что предупреждать их о возможном нападении смысла не было. Они о нем и так думали и его предполагали. Просто все совпало. Я вам больше скажу, этот человек настолько правильно организовал атаку, он настолько хорошо продумал все шаги, что угадал мысли русских, как строить оборону на случай нападения. Просто наш друг и русские все сделали правильно, но они успели раньше подготовиться. Они, как говорят в футболе, «играли на своем поле».

– Это ваше мнение? – спросил Зауэр, с сомнением глядя на Сосновского.

Второй немец смотрел на Сосновского через пенсне, не моргая, но что-то подсказывало Михаилу, что этот человек выжидает, нетерпеливо выжидает чего-то. Чего он ждет? Черт, да он же не понимает по-немецки! Он ни слова не понял из того, что я сказал. Англичанин, американец?

– Точно так, герр Зауэр, – четко ответил Сосновский и рывком поднялся со стула. Он хотел еще каблуками щелкнуть, но решил, что это перебор. – В том, что произошло, нет и следа предательства. Вы согласны со мной?

Повернув голову, Сосновский чуть наклонил ее, обратив свой последний вопрос человеку в пенсне. У того чуть дернулась бровь, но он совладал с собой, не выдав эмоций, не растерявшись. И он ничего не ответил, полез в карман за сигаретами и принялся прикуривать от большой настольной зажигалки.

– Да-да, мы подумаем, Макс, – поспешно ответил Зауэр. – Возможно, вы и правы. Прошу вас, пройдемте в другую комнату. Мне нужно поговорить с вами.

Немец взял Сосновского под руку, и они вышли в другую комнату, которая имела дверь, ведущую на черную лестницу. Зауэр подошел к столу, налил из сифона воды в стакан и жадно выпил. На лбу немца сразу проступили капли пота. В квартире было душно, все окна плотно закрыты, и Зауэр нещадно потел.

– Макс, завтра мы с вами будем участвовать в важном совещании. Эта встреча, которая будет хорошо охраняться, и поэтому важно соблюсти все формальности в точности. Враг постарается нам помешать, возможно, советская разведка уже что-то знает, поэтому нельзя допустить ни одной ошибки.

– У меня надежные документы, и я могу даже не брать с собой оружия, – предложил Сосновский.

– Нет-нет, Макс, оружие обязательно! Черт знает, чем все это может закончиться. Я почему-то в последнее время все меньше верю в успех. Тоска какая-то накатывает. Может, это потому, что я давно не был дома.

– Ничего, Ульрих, скоро нас будут приветствовать близкие и дорогие люди и поднимать бокалы с вином за нашу победу.

Сосновский говорил с вдохновением, и это не ускользнуло от немца. Правда, он отнес это вдохновение к вере в иную победу. Сосновского проводили как раз через эту дверь, ведущую на черную лестницу, а он, спускаясь по пыльной, давно не мытой лестнице, думал о том, что надо активизироваться, нужен толчок, чтобы доверие к нему возросло и чтобы его допустили к самым важным секретам немецкой резидентуры в Бухаресте. Нужно доказательство того, что союзники ведут двойную игру!

В полдень следующего дня немцы собирались в закрытом кафе, где имелся большой и надежный винный подвал. Правда, в нем давно уже не было вина, и даже старинные дубовые бочки продали. Полуденное солнце нещадно жарило улицы освобожденного Бухареста, и город, казалось, затаил дыхание в жарких объятиях летнего дня. Несколько немецких агентов, укрывшись в тенистых переулках, настороженно наблюдали за округой. Ульрих Зауэр не кривил душой, играя перед Сосновским, он и правда уже несколько дней чувствовал угрозу, но сегодня особенно остро. Как иголкой впивалась тревога в спину.

Немец почувствовал некоторое облегчение, когда в тени здания мелькнула фигура Макса Хольцера. Способ внедрения в немецкую резидентуру был придуман самим Сосновским. Он понимал, насколько сложно было вот так необычно попасться на глаза старому знакомому. Продвигаясь к своей цели, Михаил буквально шел по лезвию ножа, но сегодняшний его план был особенно рискованным. Шелестов не сразу одобрил его, и только вера в опыт и ум разведчика заставили его согласиться. Если все получится, тогда перед Сосновским откроются хорошие перспективы.

На перекрестке улиц внезапно раздался визг тормозов, и там, перекрывая улицу, остановились две машины. Зауэр услышал крик, и несколько советских солдат, уже поднявших оружие, заблокировали проезд. К дому бежали люди в форме, двое в гражданской одежде командовали. «Стоять! Ни с места! Предъявите документы!» – раздавались по-немецки команды. Нервы не выдержали, и кто-то из охраны открыл огонь по русским.

«Боже мой, как хорошо, что мы еще не успели собраться в кафе!» – думал Зауэр, осторожно пятясь. По улице хлестнули автоматные очереди. Солдаты приближались, немецкие агенты отстреливались и пытались найти укрытие, дать время уйти своим командирам. Сосновский, наблюдавший за развитием событий, за тем, как себя ведет Зауэр, решил, что нужный момент настал. Отчаяние и страх попасть в руки русских сейчас у старого друга максимальный. И вот спасение!

Михаил бросился вперед. Зауэр обернулся на его шаги и чуть было не выстрелил, так велика была паника. Михаил видел его безумные глаза, в которых уже появилось выражение безысходности.

– Ульрих, за мной! – крикнул Сосновский, вытягивая немца за рукав.

Перекресток, к которому они бросились, внезапно оглушил их звуками выстрелов. Две пули угодили в стену дома над головой беглецов. Михаил дважды выстрелил в сторону советских солдат, целясь значительно выше голов. Пробежав несколько метров, он выстрелил снова. Воспользовавшись тем, что Зауэр не смотрел в эту сторону, Сосновский подстрелил одного из немецких агентов.

Они бежали, тяжело дыша. Услышав стрельбу, мирные жители попрятались в своих квартирах. Михаил прекрасно изучил город, его узкие улочки и подвалы. Он хорошо подготовился к своей роли в сегодняшнем спектакле с чудесным спасением Зауэра. Они бежали переулками, перелезая через изгороди и заборы. Несколько раз Зауэр пригибался, услышав рикошет пули, отскакивающий от кирпичной стены над головой.

– Налево! – Немец на долю секунды замешкался, зацепившись штаниной за какую-то торчавшую из стены проволоку.

Сосновский рванул его к себе, выдрав клок штанины, и они снова побежали. Это была широкая улица, и здесь могло еще не быть советских солдат. Но Михаил продолжил свой путь, все ходы и выходы здесь им были основательно изучены. Они укрылись за газетным киоском. Зауэр дышал тяжело, как загнанная лошадь. «Ничего, – мысленно поощрял его Михаил. – Немного осталось». Подобрав какую-то железку, «случайно» оказавшуюся поблизости, Сосновский просунул ее в щель и сдвинул крючок запора на двери, ведущей в подвал. Схватив Зауэра за рукав, он потянул его внутрь.

Подвал был сумрачным. Свет еле пробивался сюда через щели в стене под самым потолком. Закрыв дверь, Сосновский кирпичом загнал крюк на двери поглубже, чтобы снаружи никто не смог бы повторить его фокус с железкой. Теперь дверь. Она завалена всяким хламом. Черт, Шелестов потрудился основательно, замаскировав ее. Или она не здесь. Какие-то створки старого шкафа, подушки разобранного дивана, доски, рамы. Немец схватил Сосновского за руку и прижал палец к губам. На улице возле подвала послышался топот ног и крики русских солдат. Они искали, где могли спрятаться беглецы. Ведь только что были где-то здесь. Громко крикнул их командир, что житель соседнего дома видел, как двое побежали к каналу. Голоса и топот ног вскоре стихли, и Сосновский снова принялся разбирать завал. Ага, вот она!

Во второй части подвала царил полумрак, и Зауэр вдруг обессиленно уселся на какой-то ящик и с шумом выдохнул. Кажется, он наконец почувствовал себя в безопасности. Наверное, надо и правда дать Ульриху время на короткий отдых.

– Ты спас нас, – прошептал немец, едва сдерживая тяжелое нервное дыхание. Михаил кивнул, стирая пот со лба. Духота, пыль. Не начать бы чихать. Пора выбираться отсюда и заканчивать этот спектакль. Хватит, побегали и будет.

– Нужно переходить к следующему этапу, – сказал он. – Здесь есть выход в заброшенную квартиру. Я там жил месяц назад, пока меня не выгнал сосед, побоявшийся, что я смогу его обокрасть.

Просидев весь день в пустой квартире без еды и воды, Зауэр и Сосновский к ночи добрались до конспиративной квартиры. Точнее, это был дом на окраине, защищенный от посторонних глаз высоким забором, с обширным участком и несколькими путями выхода с территории. Здесь их ждал Рихард. С первых минут Сосновский понял, что немец возбужден, напряжен и даже немного напуган. Если советская разведка возьмет Зауэра, это будет сильным ударом по агентурной сети в Бухаресте. Рихард пошел навстречу, раскинув руки, и обнял Зауэра, потом повернулся к Сосновскому, и протянув руку, горячо пожал ладонь спасителя.

– Господа, прошу вас, садитесь, – пригласил он, продолжая торопливо и нервно говорить. – Это просто чудо, что вам удалось спастись. Вы действовали правильно, я потрясен вашим мужеством и стойкостью. Вам особая благодарность, господин Хольцер. И давайте почтим память наших погибших друзей, которые прикрывали ваш отход и погибли на этом посту во имя Германии.

– Да, я весьма благодарен своему старому другу Максу Хольцеру, – подтвердил Зауэр, хотя именно друзьями они никогда не были. Да и знакомыми их можно было назвать по давнишним встречам в Берлине едва-едва. Но эти слова о многом говорили сейчас Сосновскому. Его признали, его приблизили, ему стали доверять еще больше. И слова эти были направлены не только для ушей Сосновского, но для ушей Рихарда. Вот, доверяйте ему!

– Безусловно! Безусловно! – сказал Рихард. – А сейчас, господа, отдыхайте. Вас ждет ванна, сытный ужин и бокал вина. Если предпочитаете покрепче, то и шнапса. Сегодня вам можно все – вы герои.

То, что предложение отдыхать и расслабляться – это не проявление благодарности, а попытка удалить из помещения «героев», Сосновский понял через час, когда ему удалось украдкой сквозь неплотно закрытые занавески увидеть в комнате с камином рядом Рихардом двух явившихся румын. Он общался с ними через переводчика. Одним из них, судя по карандашному портрету, сделанному по описанию, был, скорее всего, Эмил Йонеску. Потом появилась женщина. Симпатичная, в строгом костюме и красивым пучком густых волос на затылке. Дама из общества, а не прислуга. Интересно, кто она такая?

Ого! Сосновский прислушался, но разобрать слова почти не мог. Единственное, что он услышал, как женщина что-то сказала по-русски одному из людей в комнате и тот поспешно вышел. Женщина тоже вышла, а буквально через минуту в комнату вошел тот самый человек в пенсне, который недавно присутствовал при допросе командира группы, провалившего нападение на аэродром. Несколько слов по-английски Сосновский различил, а потом ему пришлось прекратить подглядывать, потому что в комнату вошел распаренный, с мокрыми волосами, неимоверно довольный Зауэр.

– Макс, я чувствую себя заново родившимся!

Запрос Платову Шелестов все же отправил. Он не стал, да и не имел права прямо спрашивать, а имеет ли отношение к нашей разведке то или иное лицо. Если ему не положено этого знать, то никто такой информации ему не даст. Да и Платов не станет наводить справки в соответствующем ведомстве. В такого рода работе есть правило, что ты знаешь столько, сколько надо знать для выполнения работы. Если тебе не сообщили, что тот или иной человек из разведки, значит, знать тебе этого не обязательно, а то и опасно. Для того человека, естественно. Поэтому запрос состоял из вопроса, на кого дополнительно можно опереться и кому можно доверять из окружения. Последовавший ответ, что вы знаете все, что вам следует знать, ответил на многие вопросы. Это означало, что разбираться надо самому и выводы делать тоже. На то ты и разведчик.

Встречаясь с Катей, Шелестов старательно и ненавязчиво пытался понять уровень ее осведомленности. Он выяснил, что Зимина, скорее всего, знала о времени и месте приземления самолета и о том, что румыны и немцы попытались совершить диверсию и напали на самолет после посадки.

– Мы со своей стороны контролируем ситуацию, Максим, – как-то намекнула Катя. – Просто у нас у всех своя задача, свой уровень ответственности. Все, что нужно, мы сообщаем по инстанции. Наше и ваше руководство имеет полную и своевременную информацию. Мне кажется, что ты нервничаешь. Не стоит. Вся работа идет так, как и надо.

– Да, дисциплина и четкое выполнение инструкций, – ответил Шелестов и с внутренним недовольством понял, что его слова прозвучали с ноткой сарказма.

– Но нам никто не запрещает, и руководством даже поощряется оперативная инициатива сотрудников, – улыбнулась она. – Я же тебе призналась, кто я и что здесь делаю. Это моя оперативная инициатива, которая направлена на достижение результата. Теперь мы доверяем друг другу и можем обмениваться информацией напрямую. Правда же?

«Конечно, – подумал Шелестов. – Но ты меня постоянно прощупываешь, постоянно вытягиваешь сведения, а сама уходишь от ответа». Но он этого не сказал, а с улыбкой коротко ответил:

– Разумеется, Катя.

Зимина наклонилась к уху Шелестова и тихо шепнула:

– Ты не беспокойся – мы знаем о времени и месте прибытия вашего Платова и готовы обеспечить со своей стороны его безопасность. Мы все делаем одно дело. Румыны сейчас нам помогают. Я не имею в виду сигуранцу. Я имею в виду официальные власти и службу безопасности короля Михая.

Платов прилетел в Бухарест во вторник. Шелестов узнал об этом в самый последний момент. В комендатуру на его имя пришла телефонограмма с требованием тотчас же отправить с очередным бортом секретную почту в Москву. И указание номера войсковой части. Под этим номером числился полк бомбардировочной авиации, который базировался сейчас южнее Бухареста в местечке Дубровницы. Обычный полевой аэродром, о котором до этого дня Шелестов не имел никакого представления. Кодом был текст телефонограммы. Этого кода не знал никто, кроме самого Платова и Шелестова. Разумеется, никакой почты от Шелестова не ждали. Платов наконец прилетел, и от этого известия Шелестова бросило в жар. Вот сейчас совсем не время. Еще неделя, и они бы разобрались со всем этим болотом. А сейчас? Какими силами охранять, какими силами обеспечить безопасный переезд. Из всей группы под рукой только Буторин.

– Витя. – Шелестов подошел к машине с поднятой боковой частью капота, возле которой Буторин старательно имитировал обслуживание вверенной ему техники. – У нас проблема.

Буторин выпрямился и стал вытирать ветошью руки. Шелестов закурил и лениво обвел взглядом двор, ангар гаража, здание комендатуры. Тишина, летний зной, все на выезде, патрули в городе. Мирный город, из которого ушла война. Правда, они с Буториным знали, что война не ушла, она просто спряталась, как змея под корягой, и готова при случае кусать любого, впиваться ядовитыми зубами, лишь бы кусать, отравлять, убивать.

– Витя, Платов в Бухаресте.

Бросив ветошь на крыло автомобиля, Буторин полез в карман за папиросами. Шелестов протянул ему зажигалку, глядя, как оперативник спокойно, без дрожи в руках, без признаков волнения прикуривает и выпускает вверх струю дыма. Благодать, да и только. Покурить после работы.

– Значит, без предупреждения, да? – тихо спросил Буторин, потолкав ногой скат колеса. – Они там в Москве с ума посходили? Мы же ничего не успеем подготовить. Он что, уже в городе? Кто его охраняет? Союзники знают о его прибытии?

– Все-таки ты нервничаешь, – усмехнулся Шелестов. – Так много вопросов, не дожидаясь ответов, задает лишь человек, который нервничает.

– Вообще-то я в панике, – пожал Буторин плечами. – Но на вопросы ты все равно отвечай. Может, я еще успокоюсь и смогу мыслить без нервов.

«Балагурит? – одними губами улыбнулся Шелестов. – Нет, Витя не из тех, кто подводит. И мысли у него уже есть на этот счет. Я не ошибусь, если скажу, что мысли о том, как обеспечить безопасность Платова, у него созрели задолго до этого момента. Многое он попытался предусмотреть и придумать.

– Южнее Бухареста есть местечко Дубровницы. Там наши устроили полевой аэродром бомбардировочной авиации, туда он и прилетел. И оттуда нам его нужно забирать сюда, как и оговаривали с самого начала. Самое безопасное место во всем городе, это здание комендатуры со всеми сопутствующими постройками, казармой роты охраны и гаражом.

– Да, это самое безопасное место. А вот дорога сюда через лес и пригороды – самая опасная. Мне рассказать тебе, что наши союзники и враги могли узнать о его прибытии? Или ты будешь возражать и убеждать меня возгласами: «Да ты что! Откуда им знать! Да как ты мог такое предположить?»

– Роту охраны, два бронетранспортера, звено истребителей в воздух и представителя авиации вместе с рацией в состав конвоя. Можно еще попробовать в приказном порядке выселить местное население из контрольной полосы шириной в тридцать километров.

– Тридцать? Это нормально, – кивнул Буторин, бросив окурок на землю и растоптав его солдатским сапогом. – Артиллерия не достанет. Ну, а теперь давай серьезно.

– Серьезно? – переспросил Шелестов. – А если серьезно, то заводи свой аппарат и поехали прямо сейчас вдвоем без всякого предупреждения.

– А путевой лист?

– Со мной тебя выпустят и без путевки, но лучше все же на КПП сказать, что ты чинил тормоза и теперь тебе надо проверить их работу на разных режимах движения. На территории автопарка ведь не проверишь.

– Ладно, ты начальник, – усмехнулся Буторин. – Подойдешь в тот самый момент, когда меня будут тормозить на КПП, и скажешь, что тебе надо ненадолго в город. А может, хватит с конспирацией? Может, откроемся?

– Эх, Витя, – улыбнулся Шелестов. – Ты мне очень нужен как опытный оперативник, как опытный разведчик, но сейчас ты ведь оставишь меня без надежного шофера. А у тебя завтра встреча с этим самым Жаровым из белоэмиграции.

Через несколько минут угрюмый плечистый старшина – дежурный по КПП покачал головой, отвергая предложение Буторина выехать для испытания тормозов. Виктор посмотрел на его грудь, где красовались планки, введенные еще в прошлом году для повседневного ношения вместо орденов и медалей. У старшины было два боевых ордена и четыре медали. Одна, кажется, еще за финскую кампанию. Да, с таким спорить трудно! Но тут появился Шелестов в гражданском костюме и предъявил для выхода свое служебное удостоверение, а потом «обратил внимание» на машину, выезжающую за пределы комендатуры без старшего.

– Так, а вы куда направляетесь, товарищ водитель? – строго спросил Максим.

– Так вот, товарищ подполковник, – старшина вытянулся, возвращая удостоверение. – Не положено за пределы без путевого листа и старшего. А товарищ Буторин уговаривает меня нарушить инструкцию.

И Буторин, как и договаривались, принялся убедительно доказывать, что тормоза такое дело, что их, на месте стоя, не проверишь, а они вещь в машине важная, если не самая главная, после мотора, конечно. Наконец старшина сдался.

– Товарищ подполковник, я прошу вас тогда расписаться в журнале о том, что вы распорядились выпустить для своей срочной поездки машину без путевого листа.

– Конечно, старшина, я напишу, – нехотя согласился Шелестов, пододвигая к себе журнал и беря ручку с пером. Он глянул на часы, изображая, что очень торопится, но порядок соблюдать все же не намерен.

Буторин попетлял по городу, посматривая в зеркало заднего вида. Минут через пятнадцать Шелестов сказал: «Хватит». Виктор загнал машину в глухой переулок, где не ездили машины, где подтекала вода из водопровода и всегда под ногами стояла грязь. Несколькими небрежными бросками Буторин заляпал грязью номерной знак на машине и, чтобы было правдоподобно, немного забрызгал и кузов. В таком виде они выехали за город и понеслись на юг к военному аэродрому.

Платова Шелестов нашел в штабе авиационного полка. К аэродрому примыкали несколько одноэтажных строений, в основном каменных, которые летчики и приспособили под свои службы, казармы и подсобные помещения. В небольшом домике расположился отдел Смерша полка. Комиссар госбезопасности в гражданском костюме сидел напротив капитана – начальника отдела и внимательно читал сводки за последний месяц.

– Быстро вы, – подняв на Шелестова глаза и на несколько секунд оторвавшись от чтения, сказал Платов. – Сколько вас?

Подчинившись движению руки начальника, остановившего обычный доклад начальнику подчиненным в соответствии с уставом, Шелестов ответил, не понимая, на что рассчитывал Платов. На какое количество сопровождающих.

– Двое. Только я и Буторин, – пояснил он. – У Когана сломаны два ребра, и толку от него в этой ситуации будет мало.

– Товарищ капитан, – не глядя, приказал Платов начальнику отдела Смерша, – позаботьтесь, чтобы моим людям выдали оружие и патроны. Я буду пока здесь.

Капитан вскочил, коротко ответил: «Есть», – и выскочил из комнаты. Платов отложил сводки и с улыбкой посмотрел на Шелестова.

– Ну, здравствуйте, Максим Андреевич. Вижу, удивлены моей выходкой? Но согласитесь, что эффект просто изумительный. Никто ничего не знает, даже Буторин и Коган. А я здесь. Небось, в прошлый раз потрепали вам нервы с тем самолетом, который садился в назначенное время и в назначенном месте? Ну, так я знал, что произойдет нападение. Некоторые люди очень хотят сорвать наше мероприятие. Но подготовка уже входит в свою финальную часть, так что мне отсюда много будет видней. Как ребята?

– Все хорошо, Петр Анатольевич. – Шелестов погрустнел. – Борис пострадал, но мы его вовремя вытащили. Правда, он теперь засветился, и его в открытую уже не запустишь. Но информацию он нам добыл просто отличную. Буторина вербуют, не стесняясь. Он хорошо играет свою роль. Шофер, чего с него взять. А Сосновский просто гений перевоплощения. Не верили мы с вами, но спасибо, что вы приняли такое решение. Купились немцы на него. А после недавнего спектакля для их резидента так он вообще скоро останется здесь главным представителем СД.

– Вы уверены, что сигуранца работает под руководством немцев, в частности СД?

– Уверены. Благодаря нашему стремительному наступлению сигуранца не успела вывести или уничтожить часть своих архивов. Мы опознали нескольких человек, кто из состава их сотрудников остался здесь на нелегальном положении. Контакты с немцами зафиксированы и задокументированы. Я подозреваю, что сигуранцу используют и англичане. Не американцы, а англичане. Доказательств пока нет, но они скоро будут.

– Когда будут, тогда мы это и обсудим. – Платов взялся за свою шляпу и глянул на часы. – Ну, нам пора двигаться.

– Как двигаться? – опешил Шелестов. – Без охраны? Вот так просто сядете к нам в машину и поедем?

Платов посмотрел на него с иронией. Кажется, ему было интересно наблюдать за смятением своего подчиненного, который столько раз демонстрировал железную выдержку и волю. Понятно, что отвечать за жизнь своего начальника – дело почетное, но оно должно быть хорошо подготовлено, много раз продумано и выверено чуть ли не с секундомером. А тут такие выходки, просто детские какие-то. Ведь на кон столько поставлено. Это же самоубийство.

– Знаете, Максим Андреевич, – спокойно проговорил Платов, продолжая с интересом разглядывать Шелестова, – а это весьма любопытно. Я имею в виду наблюдать, как твой подчиненный прямо намекает тебе, что ты профан, ничего не понимаешь в оперативной работе, охране и вообще готов загубить все дело своим приездом.

– Товарищ комиссар госбезопасности 3-го ранга! – Шелестов вытянулся и поджал губы, намереваясь оправдаться и выразить свое несогласие с тем, что заявил о нем начальник.

Но Платов вдруг рассмеялся, встал из-за стола и схватил Шелестова за плечи своими широкими ладонями. Он почти дружески потряс Максима, похлопал по плечу и прошелся по комнате, потирая руки.

– Не сердитесь на меня за мою шутку, Максим Андреевич. Шутка – она шутка и есть. Тем более что я пошутил так не только с вами. Согласитесь, что многие наши друзья и «не друзья», узнав о моем прибытии, тоже посчитают меня недалеким, склонным к эмоциям и скоропалительным решениям. Пусть думают! Я вот на вас посмотрел, убедился, как вы искренне огорчились, что я могу о вас иметь такое мнение, и поверил я, что прав, правильно поступил. Противник всегда должен отставать на шаг, тогда каждый твой шаг будет для него неожиданностью, он не сможет подготовиться к твоему последующему шагу. Ты для него загадка, непостижимая тайна. И судить о тебе он будет в силу своей осведомленности или неосведомленности. И в силу своих наклонностей, самомнения и своего профессионализма. Скажет он про меня, что я дурак, и отлично. Пусть так и думает, и угадывает мои шаги, как шаги дурака. Что может быть лучше, а? Вы вот поверили, а вы меня знаете уже хорошо. А они не знают, они пользуются слухами и пытаются понять мои поступки, мои операции, не зная толком, я их готовил или кто-то другой. Ладно, пошли, я кое-что тебе покажу и кое с кем познакомлю. И Буторина позови. Ему тоже полезно будет знать как шоферу, кого он повезет.

Пройдя через дом, Платов открыл небольшую дверь в конце него и, наклонившись, вошел в какое-то подсобное помещение, похожее на сарай, но сделанное довольно добротно. Полы выстелены плоскими камнями, стены деревянные, но доски подогнаны плотно. На полу солома, вдоль стен несколько лежанок, а посреди большой стол со следами порезов от ножа или топора. На соломе и на лежанках сидели шестеро молодых людей, до пояса раздетых, крепких, загорелых. Кто-то зашивал гимнастерку, кто-то брился, кто-то чистил автомат или пистолет. Платов жестом остановил бойцов, которые собрались вскочить. Он кивнул одному из бойцов с висками, чуть тронутыми сединой.

– Сиротин, иди сюда, знакомься – это подполковник Шелестов, командир специальной оперативной группы Главного управления НКВД. А это майор Сиротин – командир группы специального назначения. Специалист по диверсиям, силовому задержанию и иным операциям как на своей территории, так и в тылу врага. Вот эти волкодавы и будут моей охраной, Максим Андреевич, кроме вас с Буториным.

Шелестов пожал крепкую руку майора. Теперь на душе стало немного спокойнее. Платов опять его удивил. Он привез с собой охрану, которой здесь и не найти. И не для того, чтобы эти шестеро все время его сопровождали, охраняли его покой и все его встречи с коллегами из-за рубежа. Нет, Платов намерен раз и навсегда, одним ударом расправиться с врагами, «расчистить горизонт», как он иногда говорил. Тогда можно спокойно и переговоры устраивать, и совещания. Тогда будет уже понятно, кто чего из союзников стоит, кто чем дышит и кто в чем замазан. Понятно, насколько будет легче разговаривать с коллегами из-за рубежа, если обладаешь такой информацией.

Глава 8

Буторин вышел из здания штаба и, закурив, направился походкой человека, которому нечего делать, в сторону ангара. Там, на открытой со всех сторон площадке, механики полка колдовали над ленд-лизовским автомобилем. Виктор таких моделей еще не видел – крупный, какой-то весь округлый, как надутый, автомобиль черного цвета. Американский восьмиместный командирский автомобиль Dodge WC-53 с закрытым кузовом. Механики резали автогеном стальные листы и примеряли их к внутренним сторонам дверей.

Осмотревшись, Буторин убедился, что машину видно не только со стороны части, но и со стороны леса. Подойдя к машине, он увидел еще одну удивительную вещь. Двое оперативников с капитанскими погонами, которых привез с собой из Москвы Платов, крепили к стеклам автомобиля тонкую черную сетку.

– Думаете, будет красивее? – спросил он без улыбки.

– А вы отсюда гляньте, – позвал один из офицеров.

Буторин сел на заднее сиденье и прикрыл дверь. Изнутри через сетку все было прекрасно видно. Она почти не мешала обзору. А вот снаружи рассмотреть, кто едет в машине, сколько человек, да и есть ли там вообще люди, сложно. Особенно с расстояния в несколько десятков метров. Оперативники отматывали сетку от небольшого рулона, отрезали нужную длину и снова крепили на стекло.

– Где же вы такую хитрость раздобыли? – поинтересовался он, щупая тонкую ткань и вспоминая, где же он такую уже видел.

– На «Мосфильме», – ответил оперативник. – Они там в реквизитной мастерской из нее вуали на дамские шляпки делают.

Звук мощного автомобильного сигнала привлек внимание. Буторин повернулся на звук и увидел, что со стороны леса по проселку к аэродрому едет еще один «Додж» такого же типа, как и стоящий рядом. Только он был серого цвета. Ехала машина не скрываясь.

– А вот и вторая, – раздался голос оперативника.

Идея была довольно простая. Выслушав ее, Буторин поморщился, но промолчал. Ему казалось, что риск для Платова все равно довольно велик. Его оперативники с механиками у всех на виду маскировали и укрепляли черный автомобиль, не трогая серый. Командир полка в кителе с погонами подполковника дважды выходил и садился в черную машину, как будто примеряя, как все сделано и как выглядит. Наблюдатели, наличие которых предполагал Платов, должны убедиться, что для генерала готовят черную машину, а охрана поедет в серой. Только непонятно, почему Платов решил устраивать такой камуфляж, когда можно было пустить две или три колонны с небольшой, но заметной охраной разными путями в город. Можно было поступить еще хитрее, но Платов выбрал такой вариант.

Майор Сиротин вышел с картой на площадку перед штабом, покрутился с компасом и сказал, что выезжать нужно в девять утра. Буторин послушно уселся за руль своей заляпанной грязью «эмки», которую с вечера загнали в ангар, когда к машине подошел Шелестов и открыл заднюю дверь. Туда поспешно уселся Платов, а Максим сел на переднее сиденье.

Подъезжай к воротам и начинай протирать тряпкой стекла, – тихо сказал он. – Когда «Доджи» проедут КПП, выезжаем мы. Держись от них метрах в двухстах, не больше.

– Авантюра, товарищ комиссар, – не поворачивая головы, прокомментировал Буторин, но Платов проигнорировал его замечание.

Виктор завел мотор и не спеша покинул ангар. Он проехал по дорожке мимо столовой, потом миновал развешенные на солнце простыни возле прачечной хозяйственного блока. У ворот он остановился, прижавшись к краю проезжей части, и вышел из машины. Сделав несколько упражнений и приседаний, как будто у него затекло все тело, он достал из-под водительского сиденья тряпку и стал тереть лобовое стекло. Стояла тишина. Самолеты сегодня еще не взлетали, авиационные механики не начинали гонять моторы. Буторин лениво обошел машину, постучал сапогом по переднему скату и принялся тереть лобовое стекло с другой стороны. И только тут он заметил, что Шелестов и Платов пригнулись на сиденьях так, что их снаружи видно не было.

К КПП подъехали «Доджи», и ворота стали поспешно открываться. К машинам никто не подошел, чтобы проверить документы у выезжающих. Солдат, открывший ворота, вытянулся, отдавая честь большому начальству. Из двери домика КПП выбежал молодой лейтенант с красной повязкой дежурного на рукаве. Он сунул Буторину какой-то пакет, коротко сказав: «Передашь в штабе дежурному», – а затем сделал знак рукой солдату, чтобы тот не закрывал ворота, – и выпустил еще одну машину.

– Ну, все, – сказал Буторин, выезжая за ворота. – Поехали.

Шелестов протянул ему автомат «ППС», и водитель положил его себе на колени.

– Постоянно проговаривайте обстановку, какой ее видите, – лежа на заднем сиденье приказал Платов.

– Отстаю от колонны метров на восемьдесят, – сообщил Буторин, – увеличиваю дистанцию до сотни. Впереди лес, движения не фиксирую. Песок под колесами.

Тихое летнее утро, и кажется, что в лесу защебетали какие-то местные птахи. В глаза Буторину то и дело попадали солнечные зайчики. Лучи еще низкого солнца за спиной светили на заднее стекло «Доджа». Когда он доложил и об этом, описывая ситуацию, Платов сзади буркнул: «Хорошо». Дорога вилась по густому лесу и начинала чудиться бесконечной. Казалось, что мир вокруг дремлет, погруженный в утреннюю тишину. Но все понимали, что этот покой обманчив. И хотя Платов так и не рассказал Шелестову и Буторину о своих планах и намерениях, оба оперативника понимали, что комиссар госбезопасности ведет какую-то свою игру и не хочет расслаблять или заранее нагнетать обстановку. Все идет так, как должно идти. И возможно, впереди, в тени деревьев, уже мелькают фигуры, одетые в гражданскую одежду. Уже замерли люди с сосредоточенными лицами, лежа в засаде, там замаскированный пулемет, автоматчики, может быть, даже снайпер, чтобы в крайнем случае ударить наверняка. И если есть засада, то еще с вечера немецкие диверсанты засели в лесу в ожидании генеральской машины с охраной. И если там есть засада, то клюнут немцы и румыны на эти машины, атакуют их?

Шелестову до последнего нельзя подниматься на сиденье, нельзя выглядывать через стекло. Платову тем более. Никто не должен сомневаться в том, что задняя машина, следующая на отдалении от «Доджей», пустая. И вся надежда теперь только на Буторина, на его внимательность и реакцию. И Виктор продолжал вести машину, комментируя ситуацию, которая мало изменилась.

– «Доджи» свернули направо на широкую лесную дорогу, – сказал он.

– Не сворачивать, поезжайте по узкой! – вдруг приказал Платов. – Скорость не меняйте. «Доджи» сейчас замедлят движение, и мы обгоним их через километр и окажемся впереди колонны. Если засада будет, то на широкой дороге.

– Они объезжают упавшее дерево, – сообщил Буторин.

– Хорошо, – снова сказал Платов. – Нас увидят, но мы никому не интересны.

И Шелестов, и Буторин теперь поняли, что у Платова была информация о месте засады. Может быть, только предположения, но очень серьезные, что враг знал о его прибытии и сделает все, чтобы совершить это нападение. И через несколько минут тишину утреннего леса разорвала сильная стрельба – воздух наполнился громом оружейных выстрелов, треском автоматных очередей и криками. Каким чудом оперативники в «Доджах» поняли, что впереди засада, неясно. Толи по мельчайшим признакам, то ли не подвело оперативное чутье и многолетний опыт. Но буквально за пару секунд до начала стрельбы машины резко свернули в заросли, открылись двери, и офицеры НКВД буквально вывалились из машин на траву, откатываясь в стороны, занимая позиции за деревьями и старыми пнями. Бой начался! Пули били в машины, вдребезги разлетались стекла, летела во все стороны кора деревьев, сыпалась листва и целые ветки, сбитые пулями. Оперативники открыли огонь, пока еще не выбирая цели. Нужно осмотреться, понять, сколько врагов, где и как они занимают позиции, и только потом переходить к решительным действиям.

То, что оперативники, управлявшие обоими автомобилями, успели свернуть в кустарник, дало возможность скрыть истинное количество охраны Платова. Немецкие диверсанты, уверенные в своем численном превосходстве, хладнокровно атаковали с разных сторон. Ясно, что они не имели цели захватить Платова живым. Только уничтожить его и всех, кто ехал с ним. Быстро, эффективно, а потом скрыться. Но офицеры НКВД держали оборону не хуже, чем опытные бойцы на передовой. Сказывалась подготовка и большой опыт скоротечных огневых контактов. В подобных ситуациях все решают секунды и умение быстро ориентироваться, быстро принимать решение, правильно оценивать не только создавшуюся ситуацию, но понимать, как эта ситуация будет развиваться. Вовремя принять контрмеры. Из земли вокруг взлетали фонтанчики от пуль, в воздухе стоял густой запах сгоревшего пороха. Свист пуль над головой, в воздухе ошметки листьев и кусочки коры.

Теперь Шелестов понял, что расчет Платова был правильным. На их скромную грязненькую «эмку» диверсанты не обратили внимания. Они пропустили ее в стороне, сосредоточив все свое внимание на двух массивных «Доджах». Особенно на черном, который ехал вторым и в котором, как они предполагали, находился Платов. И сейчас, скрываясь за деревьями, перебегая от укрытия к укрытию, диверсанты пытались охватить эту машину с двух сторон. Но московские «волкодавы» были умелыми и хладнокровными бойцами. Все они выдержали десятки и сотни таких стычек и побеждали в них. Их задача была даже сложнее, чем у солдат на передовой. Нужно не просто отразить нападение, не просто уничтожить врага, а захватить живыми командиров, тех, кто руководил операцией, а значит, обладал ценной для разведки информацией.

Сам майор Сиротин почти не стрелял. Точнее, он не целился и не пытался кого-то убить. Он помогал создавать огневой шквал на нужном участке обороны, а сам в это время руководил боем, выискивал взглядом командиров диверсантов, тех, кого предстояло взять. Он то и дело приказывал переносить огонь, перемещаться в укрытии своих бойцов. Диверсанты падали один за другим. Выстрелы оперативников были точными и расчетливыми. Короткая очередь, поражение в грудь или в голову. Чтобы убить наверняка, чтобы, когда ты побежишь брать живьем их командира, тебе не выстрелили в спину. После такого боя почти не остается раненых. Врага нужно уничтожать, оставляя только тех, кто обладает ценной информацией. Иначе и нельзя, потому что идет война, страшная война. И цель врага – уничтожение твоей Родины, твоего народа. И противостоять такому врагу можно лишь умением и хладнокровием. Нужно быть беспощадным и умным, чтобы победить в этой войне.

– А вот теперь и наша работа, – сказал Платов, лежа с автоматом возле эмки и прислушиваясь к разгоревшемуся бою. – Ребята Сиротина справятся с кем угодно. А те, кто нам нужен живыми, они за спинами своих бойцов. То есть ближе к нам. Понятна ваша роль, Максим Андреевич?

– Так точно, – кивнул Шелестов, избавляясь от пиджака и закатывая по локоть рукава рубашки.

– Пошли, – отозвался Буторин, отползая в сторону. – Держим дистанцию и стараемся не перестрелять друг друга. А лучше вообще обойтись без стрельбы.

Шелестов двинулся вперед, стараясь почти не отрываться от земли. На полусогнутых ногах, очень низко пригибаясь, он перебегал от одного дерева к другому, задерживался за кустами, рискуя попасть под шальную пулю. Он увидел человека в сером костюме, тот не держал в руках оружия, а лишь наблюдал за боем. Рядом с ним, стоя на одном колене, находился другой. В военном френче без погон и с автоматом, он явно охранял этого в костюме. Несмотря на шум боя и умение Шелестова передвигаться почти бесшумно, охранник все же обернулся, когда Максиму оставалось преодолеть всего каких-то десять метров.

Френч был румынский, и человек этот был явно румыном. Он округлил от удивления глаза, увидев незнакомца с автоматом в рубашке с засученными рукавами. Он вскинул свое оружие, но дать очередь не успел. За спиной хлестнул пистолетный выстрел, и румын опрокинулся на спину с дыркой во лбу. «Ого», – с уважением подумал о Платове Шелестов и прыгнул на человека в сером костюме. Тот слишком поздно обернулся. Он сунул руку под пиджак, но Шелестов не дал противнику выхватить оттуда нож или пистолет. Перехватив его кисть, он резко рванул руку, закручивая ее по оси и в то же время заводя ее незнакомцу за спину. Он вскрикнул и повалился лицом в траву. Чтобы оглушить противника, Максим ударил так, что противник уткнулся лицом в землю, которая вперемешку с сухой травой забилась ему в рот и глаза.

Выдернув из брюк поверженного врага ремень, Шелестов принялся связывать ему за спиной руки. И в это время с двух сторон на шум схватки выскочили двое немцев. Один из них издал какой-то возглас по-немецки, которого Шелестов не разобрал. Держа своего противника прижатым к земле, он не успевал отреагировать на появление двух новых противников. Но тут откуда-то возник Платов. Шелестов успел заметить, как комиссар госбезопасности, стоя на одном колене и держа пистолет двумя руками, точным выстрелом свалил одного врага, резко развернулся на колене и двумя выстрелами убил второго. Снова разворот и контрольный выстрел в первого, который еще шевелился. Шелестов удивился такой скорости и точности стрельбы. Не зря в Главном управлении НКВД о Платове ходили легенды. Он умел не только планировать, организовывать и проводить головокружительные, хитрые и сложные операции. Он и сам умел стрелять, да и все остальное, что касается боевой подготовки, у него было, видимо, на высоком уровне.

Буторин обходил стороной основную группу диверсантов, которая рвалась к серому «Доджу», в котором, по легенде, мог находиться Платов. Их было пятеро. Один явно командовал, а четверо поливали кусты автоматными очередями. Вот один из диверсантов вытащил из кармана гранату. Трое ушли немного вперед, чтобы после взрыва гранаты броситься к машине, а командир находился рядом. Застрелить того, кто сейчас держит гранту в руке, и – пострадает их командир, а он нужен живым. Но и броска гранаты нельзя допустить. Пострадают оперативники там возле машин.

Интуиция подсказала, что он успеет. Пока диверсант примеривался, выискивая то место, куда, по его плану, должна угодить граната, Буторин за шумом боя проскочил между деревьями и вмиг оказался за спиной врага. Но чека уже выдернута, еще секунда и граната полетит вперед. Буторин схватил диверсанта за кисть, сжимавшую гранату, вырвал ее из его пальцев и, одним движением сунув диверсанту гранату за пазуху под френч, резко толкнул его ногой в сторону в овражек.

Человек, командовавший этой группой, обернулся, ошеломленно глядя на Буторина. И теперь Виктор понял, почему со спины этот диверсант показался ему знакомым. Жаров!

– Здрасьте! – широко и радостно улыбнулся Буторин, и тут в овраге раздался отчаянный крик, а потом грохнул взрыв гранаты.

До белоэмигранта дошло, что Буторина тут быть не должен, что он не мог оказаться за его спиной и тем более проделать то, что он проделал с этим диверсантом. Но было поздно. Буторин резко и с удивительным наслаждением нанес Жарову удар кулаком в челюсть, и тот, оглушенный, растянулся на траве. Но теперь против Буторина были сразу трое противников, вооруженных автоматами. Он свое оружие оставил на траве, пока происходила схватка, и теперь не успевал его поднять. На него сейчас было направлено два ствола, а третий человек только оглянулся и понял, что на их группу напали с тыла.

Надеясь, что Жаров оглушен хотя бы на несколько минут, Буторин отпрыгнул в сторону и в воздухе успел выдернуть из-за брючного ремня пистолет. Падая на бок, он выстрелил, попав одной пулей диверсанту в плечо правой руки. Тот схватился за рану и съежился на траве, а Буторин, откатившись в сторону, услышал, как автоматные пули бьют в землю в том месте, где он только что упал. Буторин сделал, не целясь, несколько выстрелов в сторону врага, чтобы не давать ему возможности стрелять прицельно, а потом, резко перевернувшись, вытянул руку и из страшно неудобного положения выстрелил еще дважды.

Немец упал. Кажется, пуля попала ему в лицо. Третий диверсант вскочил, ошарашенный тем, как быстро расправились с его товарищами. Он стоял и строчил из «шмайсера» не переставая. Буторин тут же откатился за дерево. «Ничего, дружок, – мысленно повторял он. – Сейчас твоя обойма опустеет, а у меня… А у меня остается еще один патрон. Ничего, хватит».

И тут автомат его противника замолчал. Буторин хорошо видел локоть немца, противник нервно дергал опустевший рожок автомата, пытаясь отсоединить его. Попасть в дергающийся локоть немыслимо даже при всем мастерстве Буторина. Это он понимал хорошо, а вот колено виднелось довольно хорошо. Не задумываясь, Виктор выстрелил и, отшвырнув пустой пистолет, бросился вперед. Немец так и не смог вставить полный магазин в автомат. Он схватился за простреленную ногу, между пальцами текла кровь. Буторин видел перекошенное от боли лицо врага. «Всем вам туда дорога!» – со злостью подумал Виктор и, выбив ногой из руки фашиста автомат, схватил его за голову, зажал сгибом руки и резко с поворотом рванул. Хрустнули шейные позвонки, и немец затих в его руках.

Жаров начинал шевелиться и трясти головой. Буторин тут же подскочил к нему, успев бросить взгляд по сторонам. Бой утихал. Еще несколько выстрелов разрозненно раздавались где-то в стороне. Наверняка часть уцелевших диверсантов пыталась скрыться. Приставив ствол автомата к горлу белоэмигранта, Буторин обыскал его, достав из кобуры под мышкой пистолет, а из штанины финку, закрепленную там в ножнах на ремешках.

– Так что вы там, Алексей Алексеевич, говорили насчет счета в банке и виллы на берегу моря? – спросил Буторин, поигрывая финкой.

– Предатель, – прохрипел Жаров, с ненавистью глядя на своего противника. – Пуля тебе будет наградой за твою подлость!

– Война! – глубокомысленно заметил Буторин. – От пули никто не застрахован. Даже от случайной. А вот насчет предательства я с вами не согласен. У каждого человека есть свои ценности, которые он бережет в душе и несет в своем сердце через всю жизнь. Для русских людей это Родина, родители и дети. Обратили внимание на то, что Родину я поставил на первое место? А у вас она на каком? На самом последнем, на заднем загаженном помоями от вражеских подачек дворе? У вас нет ничего святого за душой. И Родины нет. Это вы ее предали, продали за тридцать сребреников. Но мы еще поговорим об этом. У вас будет возможность излить душу и следователю, и судье. И соседям по камере. А пока…

Буторин оттянул брюки Жарова от пояса и ловко располосовал их финкой так, чтобы они не держались, а задержанный не смог бы сбежать, потому что штаны нужно держать руками. Когда он повел белоэмигранта к Платову, тот энергично махал рукой Сиротину.

– Сергей, ко мне быстрее! Возьмите одного оперативника и в эмку.

– Что случилось? – нахмурился офицер, подбежав с автоматом к комиссару госбезопасности.

– Ушел, самый нужный ушел! В машину. Он в форме советского офицера и, кажется, ранен. Он выйдет к дороге и постарается поймать попутную машину. Если успеем, то он остановит именно нас. Шелестов, разберитесь с телами и живыми диверсантами!

Шелестов, Буторин, четверо московских «волкодавов» и полтора десятка прибывших красноармейцев собирали оружие, осматривали и обыскивали тела убитых. Двоих тяжело раненных перевязали и отправили на «полуторке» в госпиталь под охраной. Еще двое, которые едва дышали, умерли, когда им пытались оказать помощь. Одежда на всех диверсантах была разная. У кого обычная гражданская: ботинки или сапоги, брюки, джемпера, куртки. На некоторых военные френчи: немецкие, польские, румынские. Оружие сплошь было немецкое, видимо, фашисты, когда отходили от столицы, оставили своей резидентуре хорошие запасы оружия и патронов.

Машины пострадали, да так, что на аэродром их придется тащить на буксире. У одной пробит радиатор и передний скат, у второй два колеса повреждены, и пуля угодила в картер. Моторное масло вытекло на траву. И это, не считая пробоин в кузовах и разбитых стекол. Никто из водителей и пассажиров не пострадал, не считая мелких царапин и порезов. Вот что значит реакция и отработанные действия. Шелестов с сожалением смотрел на поврежденные «Доджи» и думал, как там Платов с двумя оперативниками? А если немец ушел не один, а если его ждет группа прикрытия и эвакуации? Такая тактика тоже знакома и использовалась немцами ранее.

Но никакой группы прикрытия и эвакуации не было. Платов понял это потому, что дорога была заминирована у места нападения не со стороны аэродрома, а дальше. То есть мины были рассчитаны на преследователей. Диверсанты не опасались погони, рассчитывая закончить все быстро и наверняка. А потом спокойно разойтись и раствориться на местности в схронах, на конспиративных квартирах. Сиротин вел машину аккуратно, выезжая не по той дороге, которую минировал враг, а перпендикулярно к опушке. Поскорее выехать и направиться на север. Диверсант будет пытаться скрыться в городе. На местности его запросто найдут с собаками, даже если он будет использовать специальные средства вроде крепкого табака или кайенской смеси. Собаки, имеющие верхнее чутье, сразу отходят от опасных мест, их обонятельный аппарат не страдает, если умелый проводник понимает, в чем дело. Он просто по спирали обходит местность, и собака снова берет след.

Платов рассчитывал на то, что если немца ждет автомашина, то они сейчас увидят ее несущейся на бешеной скорости к городу, чтобы покинуть опасный район. А если уверенный в победе командир диверсантов не подготовил машину, а решил добираться до города после удачно проведенной операции иным способом, то он сейчас будет на дороге ловить машину. Главное, чтобы его не подобрала другая попутка.

«Эмка» вывернула из леса, когда одинокая фигура прихрамывающего человека уже мелькала среди кустарника недалеко от дороги. И по дороге в сторону города двигались две подводы. Они вряд ли заинтересуют диверсанта, а вот появился «Студебеккер», тащивший на прицепе солдатскую полевую кухню. Человек в офицерской форме и без фуражки выбрался на дорогу через пару минут, когда проехал грузовик. «Эмка» в этот момент скрылась за деревьями вдоль опушки, чтобы выехать на дорогу метрах в четырехстах южнее, а не пылить по полю на виду у диверсанта.

И тут Платов покачал головой, указывая Сиротину вправо, где ехала одинокая «полуторка». Диверсант уже отряхнул одежду, протер травой сапоги и вышел на дорогу, подняв руку. Машина остановилась, подняв клубы пыли. Офицер о чем-то поговорил с водителем и забрался к нему в кабину. «Полуторка» тронулась и, набирая скорость и подскакивая на неровностях, понеслась к городу.

– Выжимай все из машины, – спокойно велел Платов, и майор вдавил педаль акселератора в пол.

Сиротин, почти не сбавляя скорости, объезжал ямы, плохо засыпанные воронки и груды камней, вывороченных грузовиками и гусеницами танков. Расстояние сокращалось, и вскоре диверсант заметит одинокую машину за спиной. Через пять минут он поймет, что она догоняет грузовик, и тогда предпримет что-то, что усложнит погоню и захват.

– Дорога делает длинный изгиб и выходит к железной дороге, – подсказал с заднего сиденья второй оперативник. Он держал на коленях карту местности и бросал взгляды из окна машины, ища ориентиры. – Вон там у одинокого обгорелого дерева ответвление от дороги. По нему мы сократим путь и выскочим к переезду раньше «полуторки».

– Давай, – кивнул Платов.

Они успели, едва не застряв в большой луже, но все же проскочив ее благодаря мастерству Сиротина. Небольшой поворот скрывал приближающиеся машины, и тогда майор остановил «эмку» прямо перед шлагбаумом, выскочил и поднял боковую шторку капота. Второй оперативник подбежал к шлагбауму и стал поворачивать его, ставя поперек дороги, будто бы ожидался железнодорожный состав. Платов стоял возле Сиротина, прикрывая полой пиджака автомат, и смотрел, как тот ковыряется в моторе.

– Они! – коротко сказал майор, чуть повернув голову.

Других машин не было, и оставался риск, что диверсант почувствует неладное и заставит водителя протаранить шлагбаум и проехать переезд. Но предугадать, что именно здесь и именно сейчас окажутся сотрудники НКВД, разыскивая его за нападение в лесу, было нелепо. И немец не понял, решив, что все спокойно и его никто не преследует. А эта заминка хоть и неприятная, но временная…

Сиротин с закатанными рукавами гимнастерки пошел к водителю «полуторки», широко улыбаясь и держа руки так, будто они у него перепачканы в масле. Он открыл дверь кабины со стороны водителя и, не глядя на офицера на пассажирском сиденье, попросил:

– Браток, куска проволоки не найдется в хозяйстве? И пассатижи на пару минут, а?

И тут нервы у диверсанта не выдержали, он с неимоверной быстротой выхватил пистолет и выстрелил в майора, который стоял рядом с водителем возле машины. Сиротин отпрянул, прикрывшись краем кузова, и пуля прошла мимо. Следом диверсант одним сильным движением и угрожая пистолетом водителю вытолкнул его из кабины. «Полуторка», взревев мотором, рванулась вперед, объезжая «эмку» с явным намерением сбить шлагбаум и скрыться. Платов повернулся, когда машина поравнялась с ним, и из-под полы пиджака показалось дуло ППС. За несколько секунд Платов разрядил половину магазина автомата в переднее колесо «полуторки», скат с грохотом лопнул, полетели ошметки резины, и диск со скрежетом стал скоблить камни дороги. Машину занесло, и она, в последний раз издав страшный рев, опрокинулась на бок в кювет.

Сиротин уже бежал к машине. С другой стороны на кабину запрыгнул второй оперативник. И когда Платов подошел к «полуторке», оттуда уже вытаскивали человека в военной форме с погонами капитана. Щека у него была в крови, правый рукав тоже. Там виднелась дырка от пули, видимо, полученной еще в лесу. Диверсанта быстро обыскали, вытащив из кармана брюк второй пистолет. Платов стоял и наблюдал, как работают офицеры, а потом вдруг спросил по-немецки:

– Если не ошибаюсь, Ульрих Зауэр? Любопытная встреча. Кажется, вы имеете отношение к СД и уже в звании оберштурмбаннфюрера? Я вас ждал!

Морщась от боли и недоумевая, немец смотрел на этого спокойного человека с глубоко посаженными умными глазами и вспоминал, что он его когда-то где-то видел. Или это только так кажется?

Коган чуть морщился, когда ему приходилось садиться, вставать, наклоняться или просто чуть поворачиваться. Туго перетянутая медиками грудь под рубашкой мешала, и каждое привычное движение отдавалось тупой болью во всем теле. Приходилось мириться. Врач пообещал, что через пару недель повязку можно будет снять, но поберечься придется еще с месяц. Никаких боев, силовых захватов и тому подобного. Лучше вообще бы лечь в госпиталь под наблюдение медиков, но на это Коган категорически был не согласен.

Понурый Жаров сидел на табурете, сцепив на коленях пальцы рук. Он отводил взгляд, стараясь не смотреть на Буторина, который в солдатской гимнастерке, пыльных сапогах сидел в углу и пристально смотрел на белоэмигранта. У окна Платов внимательно рассматривал ногти на правой руке и, казалось, вообще не интересовался допросом. Жарова Коган допрашивал третьим по счету. Пленного не трогали какое-то время, дав ему возможность свыкнуться с мыслью, что он попался, что его вина и преступления против собственного народа доказаны, в том числе и сотрудничество с гитлеровцами. Наблюдавший за Жаровым Буторин рассказывал потом, что он чувствовал, что этот человек неосознанно рассчитывал на некоторое снисхождение к себе. Русский с русскими всегда договорятся. Он считал, что не является таким врагом для Советского Союза, как фашисты. Они хотят уничтожить страну и ее народ, а цель Жарова и тех, кто стоял за ним в белоэмигрантских кругах, – не воевать с русским народом, а сменить власть и вернуть прошлое. Они просто хотели сменить власть и вернуть прошлое, сохранить государство. И тут такое пренебрежение к их «великим» целям. Его ставят в один ряд с нацистскими оккупантами. Быть расстрелянным с ними он не желал. Это было не просто позором, это было сродни отчаянию, которое рвалось изнутри, но его упорно не хотели замечать люди из НКВД.

– На что вы рассчитываете, Жаров? – спросил Коган. – Вы грамотный человек, у вас хорошее военное образование. Вам преподавали основы государственного и международного права. Вы же понимаете, что преступление есть преступление. Оно квалифицируется по деянию или по преступному бездействию. Но ни в одной стране смягчающим фактором не являются политические убеждения. Вы убивали граждан нашей страны умышленно, с особой жестокостью, и стране все равно, по каким мотивам вы это делали.

– Но ведь есть священные причины? – начал было Жаров, но Коган его тут же перебил.

– Не пачкайте слово «священный» кровью невинных! Вы помогали оккупантам уничтожать свой же народ. А ради чего вообще воюют те, кто защищает свою Родину? Ради людей, ради этого самого народа, чьим именем вы прикрываетесь. Да ради себя самого и своего положения в старой царской России вы воевали против Советского Союза. Привилегии свои отстаивали, свое богатство. Вас будет судить закон этого государства, против которого вы выступали. И государству все равно, что вами двигало. Но у вас еще есть время подумать. У вас, возможно, будет возможность искупить свою вину, смягчить наказание. Не избежать, потому что наказание неизбежно, но смягчить, избежать высшей меры вам, возможно, и удастся, если вы очень постараетесь. Ради своей жизни и ради своего народа. Вы ведь говорите все время, что ему служите? Не хотите же вы, чтобы вам плевали вслед и тем более на вашу могилу.

– Чего вы от меня ждете? – нервно, с нотками истерии спросил Жаров.

– Мы ждем от вас, что хоть и поздно, но вы начнете сражаться за русский народ, за свою Родину против тех, кто ее пытался уничтожить. Против них сражаться и против самого себя. Не надо мира с советской властью, если уж она вам так ненавистна. Я не пытаюсь повлиять на ваши убеждения. Вам с ними жить и с ними умирать, а вот народ русский, Родина ваша, поля и березовые леса, реки, песни русские по вечерам над рекой, если они вам дороги, то за них сражайтесь против тех, кто хочет все это стереть с лица земли. Ваш враг не русский народ, а нацисты и их приспешники.

– Там в лесу был человек, который является моим начальником, командиром, – начал говорить бесцветным голосом Жаров. – Он занимал высокое положение в агентурной сети немцев.

– Вы имеете в виду оберштурмбаннфюрера СД Ульриха Зауэра? Да, был там такой. И он остался жив, и мы его взяли, и он начал давать показания. Опытный разведчик, и он давно в поле нашего зрения. Теперь его карьера закончилась. Нам хочется узнать, кто руководил немецкой ячейкой в Бухаресте.

– Их резидента называют Рихард, – вздохнув, ответил Жаров. – Его мало кто знает в лицо. В основном только его помощники. Он, как паук, сидит в центре паутины и дергает за ниточки. Я его знаю в лицо и смогу опознать.

– Румыны? Сигуранца?

– После своего бегства из Бухареста сигуранца оставила здесь часть своих кадровых сотрудников на нелегальном положении. Они сохранили свои конспиративные квартиры, агентуру среди населения.

– Какова главная цель немецкой резидентуры в Бухаресте? – подал голос Платов, рассматривавший теперь ногти на левой руке.

– Я так понимаю, что цель – убить вас, – посмотрев на него, ответил Жаров. – Вы же тот самый генерал, чьего прилета ждут и так боятся некоторые представители разведок других стран?

– Послушайте, Жаров. – Платов поднялся и прошелся по комнате, глядя на носки своих запыленных ботинок. – Вы только что начали борьбу за свою жизнь. Давайте уж все начистоту – немцам незачем рисковать такими ценными сотрудниками, чтобы в каком-то там городе, недавно освобожденном Красной Армией, убивать одного-единственного советского генерала. Одна ваша затея с засадами и двумя попытками покушения привела агентурную сеть здесь, в Бухаресте, к огромным потерям. Она фактически обескровлена. Немцам это зачем? Ни к чему. Румынам тоже. Так рассказывайте, кто «заказывает музыку». Или до вас не дошло, что руками немцев и румын кое-кто другой пытается достичь своих грязненьких целей. Они ведь и правда грязные, если говорить о международных договоренностях и союзнических обязательствах. Кто? Англичане, американцы?

– Он встречался с Рихардом несколько раз, – подумав, ответил белоэмигрант. – Говорил по-английски, но я думаю, что он не американец. Он из британской разведки. Если все так, тогда он и заказчик покушения.

– По каким признакам вы определили, что он англичанин, а не американец?

– Ну, как вам сказать… По некоторым мелочам. Например…

Позади еще одна бессонная ночь. В комнате под потолком горела сильная лампа накаливания. От яркого света уже слезились глаза, но времени на отдых не было. Допрашивать всех, кто арестован за эти дни, нужно быстро и тщательно. Кое-кого и по нескольку раз. И помнить показания каждого человека, все нюансы признаний или все особенности арестованных, будь то румын, немец или русский из Общевоинского союза, созданного для борьбы с советской властью в СССР. Коган медленно встал, обошел стол и, подойдя к румынскому диверсанту, посмотрел прямо в глаза арестованного. И только теперь заметил, что за окном уже брезжил ранний утренний свет, озаряя серые стены допросной комнаты тусклым светом.

Эмил Йонеску с трудом сидел на стуле. Рана на перевязанной руке давала о себе знать, изможденное лицо. Самым примечательным на лице румына были глаза, потому что они стали другими за эти два дня. Сейчас они в большей степени излучали мольбу и страх. Где тот гордый взгляд, который был у него еще два дня назад? Все до поры до времени.

– Итак, – продолжил Коган, сцепив пальцы рук за спиной, – мы уже долго играем в эту игру, Йонеску. Вы – румынский диверсант. Прекрасно. Вы пытались завербовать служащую советского военного аэродрома Оксану Глушко. Вы признаетесь в других своих деяниях. Но кто за ними стоит? Вы упорно настаиваете, что все это дело рук немецкой разведки?

Голос Бориса был тихим, но в нем чувствовалась угроза. Эмил Йонеску с трудом выговорил, то и дело сглатывая слюну, хотя во рту у него было сухо, как в пустыне:

– Да, господин следователь. Я… я всего лишь пешка. Меня послали сюда, чтобы устранить генерала. Пожалуйста, поверьте мне…

Коган вернулся к столу, налил в стакан воды и аккуратно поставил его перед арестованным.

– Пейте, Йонеску, пейте. Не знаю, зачем создавать образ зверей из советских граждан? Я подал бы вам стакан воды даже за минуту перед расстрелом. Не знаю, может, такое еще и случится, но лучше пока поговорим откровенно. – Заметив мольбу в глазах румына, как дрожат его руки, Коган продолжил: – Кто вас послал? Немцы? Румыны?

– Я уже сказал. Немецкая разведка. Сотрудники абвера убедили руководство сигуранцы, наше правительство, что ушло на Запад с немецкими войсками. Я был вынужден подчиниться. Пожалуйста, я скажу все, что знаю…

Коган посмотрел на него долгим пристальным взглядом, потом усмехнулся и покачал головой.

– Ты врешь, Йонеску! Никакого правительства, ушедшего с немцами, не существует. Ваш король Михай арестовал Антонеску и его министров. Королю подчинились все государственные органы, армия и полиция. Сигуранца не распущена, но она не действует, потому что идет расследование злодеяний политической полиции против народа. Нам известно, что не ваше придуманное правительство сотрудничает с немцами. Это не вся правда. Кто стоит за покушением? Или ты отвечаешь, или идешь в камеру, а утром трибунал и вечером ты встанешь на краю рва, который потом закопают и на нем не останется даже таблички с твоим именем. Ты нам не нужен, Эмил Йонеску, ты действительно мелочь. Нам нужны заказчики.

Румын вздохнул, его глаза блеснули от испытываемого им страха. Он гладил свою раненую руку, которая, видимо, ныла и не давала покоя. И он не спал всю ночь, мучимый болью и страхом. Еще недавно он был на коне, пользовался доверием руководства, и его ждало блестящее будущее в сигуранце. И вот все рухнуло. Сначала советское стремительное наступление, разгромленная немецко-румынская армия, потом захват Бухареста, потом дворцовый переворот, которого никто не ожидал. И вот все – прах, пыль, пустота… И смерть.

– Ладно… ладно, я скажу. Только, прошу, пощадите…

Коган подошел к румыну вплотную, взял пальцами его подбородок и поднял к себе лицо арестованного.

– Говори.

– Это… это англичане. Британская разведка. Они… они организовали все. – Йонеску закрыл лицо руками и застонал, как будто от бессилия и отчаяния. – Меня убедили, что я служу на благо, что мы победим, что с нами вся Европа и мы сломим силы Красной Армии. Но я сделал ошибку. Пожалуйста, не убивайте меня…

Коган выпрямился, но его лицо оставалось неподвижным, словно высеченным из камня.

– Это и есть вся правда?

– Да, – простонал Йонеску. – Все, что я знаю. Они оставили нас, чтобы сеять хаос, убивать советских командиров, совершать диверсии. Это должна была быть партизанская война румын против оккупантов, румынского народа за свою свободу. А получилось, что румыны оказались рады приходу Красной Армии, здесь воцарился мир, а нас заставили совершить покушение на советского генерала, и только потому, что этого захотели даже не немцы, а англичане! Пожалуйста, пожалуйста… я рассказал все…

Коган устало уселся за свой стол и, слушая мольбы диверсанта, закрыл глаза.

– Очень хорошо. Теперь вы сможете отдохнуть. Но помните, Йонеску: любые попытки обмана – и ваша судьба будет плачевной. Мы проверим каждое ваше слово. Надеюсь, вы осознаете это. Вам в камеру принесут листы бумаги и карандаш. Вы сегодня напишете все, что знаете об английском агенте, который курировал действия диверсантов, осуществлявших это покушение. Связи, приметы, его участие. Все!

Коган поднялся, взял стакан и убрал его со стола, взглянув еще раз на арестованного, перед тем как отдать приказ охране. Кажется, Йонеску дозрел.

– Отведите его в камеру. Завтра продолжим.

Борис посидел немного с закрытыми глазами, но сразу понял, что сейчас уснет. А нужно было еще многое осмыслить, уложить в голове, определить связи между фактами и явлениями. Он потер лицо руками и повернул голову к окну. Свет едва пробивался сквозь тонкие занавеси на окнах. Голова была тяжелой, но мысли текли ровно и спокойно. Правда, одолевало тягостное чувство тревоги и недоверия. За окном послышался стук копыт и скрип телеги. Кто-то уже развозит по магазинам молоко и хлеб, испеченный этой ночью. Для города это очень важно, чтобы был хлеб. Вот проехала машина, что-то крикнул дежурный по комендатуре бойцам на улице. Кажется, вернулся ночной патруль. Сегодня в Бухаресте было спокойно, спокойная ночь. Коган потер повязку поверх сломанных ребер и вздохнул. Да, тягостно.

Ночные допросы румынских и немецких диверсантов оказались гораздо сложнее, нежели Борис мог предположить. Даже отчаявшиеся, даже раненные, они еще цеплялись за что-то, за остатки веры, убеждений, думая, что скрыть что-то, значит, избежать расстрела. В голосах арестованных диверсантов и пособников звучала усталость, однако Борис чувствовал: должно быть сказано еще что-то важное. Сказано еще не все. И чтобы понять это, нужно время, нужно еще раз прокрутить в голове каждый допрос. Здесь, в Бухаресте, особые условия, здесь мало просто добиться признания вины.

Ночные часы сливались в одно тягучее мгновение, когда румынские и немецкие диверсанты наконец заговорили. «Это не немцы. Не румыны… Англичане. Это их игра». Сердце ускорило ритм. Английская разведка? Неужели в эту контрразведывательную игру против Советского Союза вмешалась третья сила? Эта информация меняла все. В последние годы упор делался на борьбу с германской угрозой и их сателлитами, такими как Румыния. А теперь среди кровавых интриг этого ночного кошмара вплела свою нить еще одна разведка, действующая против СССР. А только ли сегодня? Просто сегодня мы их поймали за руку, да еще в такой важный момент.

Подойдя к умывальнику, Коган открыл холодную воду и обрызгал лицо. Он взглянул в зеркало и увидел отражение человека, уставшего от бесконечной войны. Да, мы все устали, вся страна, но у нас нет другого выхода, как снова и снова напрягать все силы для борьбы. Серые сумерки медленно трансформировались в слабый утренний свет, и Коган ощущал, как его голова разламывается от боли. Надо выйти на улицу, на свежий воздух, решил он. Толкнув дверь, он вышел на плац перед зданием комендатуры. Раннее утро окутывало пространство вокруг холодным легким туманом, который лежал в низинках, цеплялся за кустарник, спускался к берегу речушки.

– Не спишь? – услышал Коган голос Шелестова. – Ты бы поберег себя, Боря. Тебе надо отдохнуть, хоть пару часов поспать. Свалишься же.

– За всем этим стоит не немецкая разведка, – вздохнул Коган, чувствуя, как бок снова резанула боль от глубокого вздоха. – И не румынская. Все это дело рук английской разведки. Так считают трое из пятерых допрошенных. А они не последние люди в агентурной сети здесь, в Бухаресте. Причем их оставляли просто для разведки, для пассивного наблюдения и сбора данных, а потом неожиданно пришел приказ убить советского генерала. Это англичане, Максим, точно.

Они продумали этот план, они стояли за кулисами. А румынские диверсанты и немцы были всего лишь их пешками, их марионетками. Ты чувствуешь, что чем ближе конец войне, тем больше немцы заигрывают с нашими союзниками?

– Или, наоборот, – возразил Шелестов. – Наши союзники начали заигрывать с немцами. Это все хорошо, Боря, но нам, кроме письменных показаний арестованных, нужны еще и факты другого характера.

– Тогда нужно начинать игру. Радиоигры не будет, потому что все происходит в одном городе, а вот секретная переписка, шифрованные сообщения, планы и приказы, я думаю, получить можно.

– Через час идем к Платову. Он всю ночь вытрясал душу из этого немца – Ульриха Зауэра. Обменяемся информацией, мнениями. И решим, как нам действовать дальше. Надеюсь, что Платов не решит улетать со словами, что тут ничего не поделаешь.

– Он так не скажет и не поступит, – покачал Коган головой. – А у нас еще есть один неиспользованный козырь – очные ставки, перекрестные допросы.

Глава 9

Платов внимательно выслушал Когана, потом Шелестова и Буторина. Каждый говорил о том, что чувствовал, знал и как понимал все нюансы, которые вскрылись за последнее время. То, что обстановка в Бухаресте непростая, понимали все, но никто не имел возможности сравнить ее с тем, какая она была раньше. Не с чем было сравнивать. Просто в один прекрасный день король Михай пригласил диктатора Антонеску во дворец и там арестовал. А потом быстро и без лишнего шума арестовал большую часть правительства, руководителей силовых ведомств. Даже верные Антонеску части, располагавшиеся в Бухаресте, не сразу узнали о захвате власти таким путем. А когда узнали, то в городе уже управляли всем службы безопасности короля и верные ему чиновники и генералы.

– Они ушли быстро, не успев уничтожить до конца архивы, личные дела. Даже не весь аппарат сигуранцы успел уйти вслед за немцами, – констатировал Шелестов. – Ну а то, что немцы имели свою агентуру в городе, когда курировали румынскую политическую полицию, так это понятно, что агентура никуда не делась, а просто замерла в ожидании приказа. Заморозилась на время.

– Ну, в общем-то вы все правильно говорите, – подвел итог разговора Платов. – К серьезным и активным действиям сигуранца не была готова. Молодой король сделал все решительно и быстро. Честь ему и хвала. И сориентировался на мировой арене быстро. Дружить ему надо с нами, а не еще с кем-то. Сейчас и здесь мы сильны, а остальные на второстепенных ролях. И если он хочет сохранить страну и влияние, ему дружить надо с нами. Так что активизация агентуры и работа против нас должна и может исходить лишь из одного источника – от разведок наших бывших союзников. Политика Рузвельта всегда была иной, социально направленной. А вот Британия – другое дело. Вы знаете, что Уинстон Черчилль не называет нынешнюю войну Второй мировой. Он считает ее продолжением предыдущей и называет ее 30-летней войной. И вся его разведка все эти годы была нацелена на работу в Восточной Европе. Я знал, что противостояние здесь будет именно с британской МИ-6[5].

И что сорвать нашу подготовку к встрече в верхах они захотят, чтобы напряженность на Балканах и здесь возросла. Они в лепешку готовы расшибиться, но не пустить Советский Союз в Европу. Так что я прекрасно понимал, что главная цель МИ-6 на этом этапе – это устранение полномочного представителя советской разведки.

– Вы знали, что на вас будут покушаться? – опешил Шелестов.

– Конечно. Это же как дважды два, – улыбнулся Платов. – Больше того, я знаю, что здесь, в Бухаресте, кто-то сдает англичанам всю информацию о моем прибытии, времени и месте. И даже с местом засады я угадал точно. И этот предатель в наших рядах. Вот для чего вы мне здесь были нужны – найти этого оборотня-предателя!

– Ну и, разумеется, он сдает информацию о готовящемся мероприятии, – хмыкнул Шелестов. – Хотя утечка такого рода информации произошла задолго до сегодняшнего дня и совсем из других кабинетов и в других странах.

– Конечно, – согласился Платов. – Но это все уже известная нам информация, а вот что нам нужно узнать – это кто предатель в наших рядах.

– Поздновато! – добавил Буторин. – Все, что можно, он уже передал врагу.

– Ничего подобного! – рассмеялся Платов. – Он передал врагу то, что я хотел через него передать, то, что враг и так знал. Это лишь простое подтверждение правильности его предположений. Если угодно, то вся эта операция проводилась до сегодняшнего дня именно для того, чтобы выявить предателя. Важна была реакция врага, важно было узнать, что враг знал дважды о времени и месте моего прибытия. Важно, что засада организована именно так, как я и предполагал. Все это я получил. Осталось взять его за руку и отправить на Лубянку. Вот этим вы теперь и займетесь. Учтите, что пустые предположения меня не интересуют. Только доказательная вина предательства.

Платов ушел, оставив членов группы в состоянии задумчивости. Шелестов посмотрел на Буторина, на Когана, потом на наручные часы.

– Надо вызывать Сосновского, – заявил он. – Ты, Борис, конечно, гений допросов, но в данном случае важную роль сыграет именно старое знакомство Сосновского с Зауэром. И тот факт, что немец будет в недоумении и некоторой прострации, когда узнает, что Макс Хольцер советский разведчик. Я попробую разыскать Зимину, о которой вам рассказывал. Слишком много эта женщина знает.

– Если она работает в разведке и подключена к этой операции параллельно с нами, то она просто должна знать много, – пожал плечами Буторин. – Может, не соваться тебе в город в одиночку. Давай я тебя подстрахую на машине.

– Не стоит, Виктор, – покачал Шелестов головой. В связи с провалом засады и арестом Зауэра и Жарова тебя могут подозревать как агента советский разведки и просто ликвидируют, полагая, что ты еще кого-то знаешь в лицо и сможешь выдать, если заметишь в городе.

– Они не знают, кто убит, а кто арестован там, в лесу, – возразил Буторин.

– А если знают?

Зауэра привел в комнату для допросов сержант из караульного взвода. Немец вошел, гордо держа голову. Рука выше локтя у него была перевязана, ободранная щека обработана, но чуть припухла вместе с глазом, как от укуса пчелы. В сочетании с гордой посадкой головы и дерзким взглядом эти припухлости добавляли образу разведчика комичности. Сосновский смотрел на доставленного, сложив руки на груди.

– Арестованный доставлен. Разрешите идти, товарищ майор?

– Да, спасибо, сержант, – кивнул Сосновский. – Можете идти. Я вызову вас, когда понадобитесь.

Сержант, четко отдав честь, вышел, и Михаил повернул голову к немцу. И только теперь увидел, какое впечатление все происходящее произвело на арестованного. Он таращился на Сосновского, на дверь, потом снова на Сосновского. Такую смесь выражения удивления, смятения и непонимания Сосновский редко видел на одном лице. Такое буйство эмоций, что хоть картину пиши с него и на выставку. Первая премия по художественному образу обеспечена.

– Здравствуйте, Ульрих! Я очень рад вас видеть, – спокойно произнес Сосновский и кивнул на стул. – Да вы садитесь, садитесь. Вы любитель применять русские поговорки. Так вот русские говорят, что «в ногах правды нет». Так что располагайтесь.

– Вы? – наконец выдавил из себя обескураженный немец. – Здесь? Майор? Кто вы такой, черт побери, Макс Хольцер? Как все это понимать?

– Пусть я для вас останусь Максом Хольцером. Так удобнее, – пожал плечами Сосновский. – А понимать все нужно буквально и как можно проще. Вы арестованы советской разведкой в тылах наступающей армии, да еще во время совершения диверсионного акта – попытки убийства высокопоставленного советского военного.

– Предатель, – прошептал Зауэр и опустил голову. – Он закрыл глаза, покачивая головой, и продолжал не говорить, а именно стонать. – Предатель, какой же предатель…

– Позвольте, Ульрих! – возмутился Сосновский. – Я никогда никого не предавал. И Родину не предавал, своих товарищей не предавал. Я честно исполнял свой долг и только. Не понимаю, в чем вы меня обвиняете!

– Вы не немец? – снова уставился на Сосновского Зауэр, испытывая крайнюю степень удивления.

– А это важно для вас? – спокойно осведомился Сосновский. – Думаю, что для вашей судьбы это не важно. Может, я японец, может, аргентинец. Важно другое, что вам придется отвечать на множество вопросов и за множество поступков. И ваша искренность и правдивость может спасти вам жизнь. Я уполномочен это вам объявить. И еще чисто по-дружески… Ведь нас с вами многое связывает, я вам даже жизнь, помнится, спас! Ульрих, заканчивайте этот спектакль! Другому человеку, который может прийти и начать вас допрашивать вместо меня, плевать на вас с самой большой колокольни. А мне нет. Помните это. Я хочу вам помочь спасти жизнь. Закончится война, отсидите в лагере за свои преступления против советского народа, глядишь, и вернетесь на родину. Будете строить новую Германию.

– Что за чушь, Макс? – упавшим голосом пробормотал Зауэр. – Что вы несете! Какая Германия, что строить? Вы придете и как варвары разрушите этот Рим, уничтожите всех немцев. Вы же нас ненавидеть должны, вы победители!

– А я считал вас умным человеком, Ульрих, – сочувственно сказал Сосновский, подвинул стул и сел рядом с арестованным. – Вы же разведчик, вы же мастер анализа. Вы что, разучились смотреть и видеть? У вас пропал дар анализировать факты, которые у вас перед глазами? Не пропагандистские штучки, которыми вас потчует доктор Геббельс, а факты, которые вы видите сами. Где вы видите зверства, какие-то массовые расстрелы нашими солдатами на освобожденных территориях? Не видите. Вы видите другое, как солдаты выкатывают на улицу разрушенных городов свои полевые кухни и кормят всех: стариков, женщин, детей. Советский народ жестоко карает тех, кто выступил против него с оружием, посягнул на священное, но если враг перестал быть врагом, сложил оружие, то русские милосердны. И никогда советские солдаты не будут мстить простым людям, немецкому и другим народам, даже несмотря на то, что ваши солдаты, румынские солдаты убивали и жгли, разрушали, надругались на священным для нас. Вы просто включите логику, Ульрих, голову включите! На кой черт Советскому Союзу нужно уничтожать Германию или захватывать ее? Вот радость большая нянчиться с вами. У Советского Союза своей территории до конца не освоенной, необжитой больше, чем вся Европа. И все это наш народ может обживать, осваивать без всякой войны, вражды и разрушений. Мирным путем. Поймите вы, что мы не хотим ни с кем враждовать. Мы хотим, чтобы все государства жили в мире и дружбе. Ездить друг к другу в гости, торговать, обмениваться культурным наследием, а не бомбами. Это же просто понять, черт вас возьми, Ульрих! Это же все элементарно!

Немец молчал, глядя в окно. Сосновский не торопил его, думая лишь о том, какие еще привести аргументы, как еще достучаться до этого в общем-то неглупого человека. И тут открылись ворота и на территорию комендатуры въехал офицерский автобус. Помощник дежурного подбежал к машине, открылась дверь, и оттуда стали спускаться детишки. Мальчики, девочки в возрасте от пяти до двенадцати или чуть постарше лет. Они озирались, смотрели с интересом и без всякого страха. Многие девочки держали в руках кукол. Одеты все были плохо, на многих были пиджаки или кофты с плеч взрослых людей. Помощник дежурного стал жестами звать детей куда-то, и тут солдаты пронесли в соседнее здание несколько пищевых термосов, за ним шел повар в белом переднике поверх солдатской формы и в белом колпаке.

– Что это? – машинально спросил Зауэр, глядя на детей, автобус, термосы.

– Это дети, Ульрих, – тихо ответил Сосновский. – Всего лишь румынские дети из концлагеря в Белжеце. Это уже вторая партия. Там не только цыгане и евреи. Там и дети неблагонадежных румын. Их находят, привозят, кормят и пытаются найти родителей, родственников. И знаете что важно? Тех детей, кто не нашел своих близких, забирают в свои семьи простые люди. Есть такая поговорка, что чужих детей не бывает. Слышали. Антонеску хотел уничтожить всех несогласных с его политикой, и Гитлер хотел. А для русских все дети – это прежде всего дети.

– Да… Дети, – тихо сказал немец. – Что будет с нашими детьми, с немецкими?

– Да ничего с ними не будет, – рассмеялся Сосновский. – Вырастут, пойдут в школы, в университеты, получат образование, профессии и будут отстраивать Германию и новое немецкое общество. Без вражды и ненависти. Ульрих, перестаньте во всех людях видеть себе подобных. Люди ведь в своей основе мирные существа, добрые, которые хотят дружить, а не враждовать. Вы это поймите, если в вашей голове есть еще что-то, кроме речей и гнусных сентенций Геббельса. Нет никакого расового превосходства, есть различия в цвете кожи, языке и культуре. И каждая нация имеет на это право, не посягая на права других наций.

– И вы такие добрые, что не расстреляете меня? – Зауэр повернулся к Сосновскому и посмотрел ему в глаза.

– Если вы останетесь врагом, захотите снова взяться за оружие, чтобы убивать, то вас точно убьют. Если вы перестанете желать убивать и поможете нам побыстрее закончить эту войну, чтобы жертв было меньше, тогда вам подарят жизнь. Но вам придется искупить вину.

– Предать своих, Германию? – с горечью спросил Зауэр.

– Каких своих? Бешеных псов, страдающих человеконенавистничеством? – взорвался Сосновский. – Кто вам свои? Садисты, убийцы, людоеды? Вы не видите, что творится в лагерях, вам обязательно показать абажуры из человеческой кожи, матрацы, набитые человеческими волосами, сады, удобренные пеплом, оставшимся от сожженных в печах людей? Это они вам свои? Никому не нужна больше такая Германия, которая убила миллионы людей, которая принесла ужас и смерть в Европу! Вы умные, образованные, вы постройте другую Германию, за которую вам не будет больше стыдно перед другими народами! И, что самое главное, не будет стыдно перед своими детьми, которые вырастут в новом счастливом мире без нацистов.

Зауэр играл свою роль просто замечательно. Все же действительно работа разведчика требует артистического таланта не меньшего, чем работа в театре или в кино. От него требовалось сейчас проявить недоверие, причем закономерное, которое не бросалось бы в глаза англичанину своей неожиданностью. Зауэр был немного насторожен и требовал гарантий и подстраховки. Причем лично для себя. Он, как неглупый человек, показывал, что понимает, что у этой войны будет только один конец и без вариантов. Германия падет, рухнет коалиция, и послевоенный мир будет поделен между победителями на сферы влияния.

– Вот он, тот самый Шенон Питтс, о котором говорил Сосновский. – Шелестов тихо толкнул Буторина локтем.

Виктор только недовольно что-то проворчал и снова навел фотоаппарат на двух человек в отдалении. Щелчок затвора, еще щелчок. А на тихой улице, к которой примыкал разбитый снарядами ангар, стояли две машины. Англичанин, покручивая в пальцах пенсне, делал удивленное лицо и пытался поймать немецкого коллегу на несоответствии в словах. Диктофон крутил пленку, запись шла. Зауэру удалось подвести англичанина к тому месту, где был спрятан диктофон, но насколько хватит пленки, сколько удастся записать ценной информации? Поэтому Шелестов и предложил фотографировать встречу английского агента и немецкого. Причем должны быть зафиксированы такие детали, которые не оставляли бы сомнений в том, что немецкая разведка и британская сотрудничают. Причем против советской разведки.

– Вы мне не доверяете, Ульрих? – спросил англичанин и удивленно вскинул брови, став похожим на университетского профессора, перед которым на экзамене студент начал вдруг нести полную чушь, хотя еще вчера отличался удивительным прилежанием.

– А у меня нет другого выхода, Шенон, – ответил немец с ледяным спокойствием. – Сегодня вы здесь, а завтра? Вы понимаете, куда катится эта война, а мне нужны гарантии, я хочу жить и после окончания войны. Причем жить хорошо, а не прозябать черт знает где и просить милостыню.

– Я готов дать вам любые гарантии, дорогой друг, – заверил Питтс.

– Мне нужны гарантии, что после убийства русского генерала Платова вы вывезете меня из Румынии на свои острова и обеспечите мою старость.

– Что вы, Ульрих, – улыбнулся англичанин, – конечно! Это даже не обсуждается. Если вы успешно проведете эту акцию, то немедленно попадаете под нашу охрану, вас вывезут отсюда самолетом британских королевских ВВС. У вас будет дом, счет в банке. Только вот о покое, я думаю, вам рано говорить. Мы предлагаем вам службу в нашем ведомстве. Инструктором, куратором, советником. У вас бесценный опыт, вы знаете русских, знаете их разведку. Да вам и карты в руки. Думаю, через пару лет работы у нас вы получите чин бригадного генерала. А это достойная, весьма достойная пенсия. А, как вам такое предложение?

– Я бы хотел получить сейчас обещанную сумму, – тихо сказал Зауэр. – Мы договаривались!

– Конечно, раз договаривались, то я не меняю своих решений. – Англичанин подошел к машине, открыл багажник, порылся в нем, а потом извлек небольшой пакет, обернутый в целлофан и перетянутый бечевкой. – Вот ваши деньги. Вы сказали, что хотите оставить их в виде страховки на случай, если с вами что-то случится. Вы может взять их и распорядиться ими, как вам вздумается. Но я хочу предложить вам, Ульрих, если у вас есть близкий человек, которому вы хотите облегчить жизнь, помочь, то мы возьмем и этого человека на попечение. Соглашайтесь, у МИ-6 большие возможности!

Зауэр развязал бечевку, развернул пакет и наскоро пересчитал купюры в пачках. «Ну, вот и все, – подумал Шелестов. – Таким подтверждениям деятельности англичанина Платов будет рад». Он смотрел, как Зауэр снова упаковывает деньги, как англичанин протянул ему руку и после крепкого рукопожатия пошел к своей машине. Но сесть в машину Шенон Питтс не успел. Трое оперативников Платова, привезенных им из Москвы, мгновенно скрутили разведчика и, затолкав в другую машину, увезли в комендатуру.

Сосновский и майор Сиротин вышли из-за колонны. Михаил достал из трещины в колонне диктофон и с сожалением посмотрел на него.

– Не хватило пленки. Но думаю, и того, что записано и снято, хватит для дискредитации союзников. А еще документы, шифровки. А вы были молодец, Ульрих. Вы просто мастерски обвели этого спесивого британца вокруг пальца.

– Вы думаете, что я играл свою роль, о которой мы договаривались? – спросил он уныло. – Нет, я был искренним. Мне действительно хочется жить после войны, мне действительно хочется, чтобы мои близкие ни в чем не нуждались и были в безопасности.

– Ладно, хватит разговоров, – подал голос Шелестов, выходя к месту встречи. – Давайте документировать. Раскладывайте и снимаем…

Советским военным комендантом Бухареста был назначен заместитель начальника штаба 2-го Украинского фронта генерал-майор Иван Николаевич Буренин. Чем только не приходилось заниматься военным комендантам в освобожденных городах. Помимо решения военноадминистративных и хозяйственных вопросов военным комендантам приходилось заниматься и дипломатией. Совсем недавно Ивану Николаевичу пришлось организовывать освобождение из Плоешти группы американских военнопленных летчиков. Обязательным было участие советского коменданта в официальных мероприятиях, устраиваемых королевским двором. И это не просто присутствие, участие в таких мероприятиях предполагало и общение, и просьбы, и многое другое. И конечно же. генералу Буренину необходимо было поддерживать постоянный контакт с русской диаспорой в Румынии.

Сегодня вопрос тоже имел политический подтекст. И хотя на сам процесс комендант формально повлиять не мог, его присутствие было необходимо для веса, для подчеркивания официального статуса. Тем более что Платов был личным представителем Берии. А Союзная контрольная комиссия готовила Соглашение о перемирии с Румынией, которое должно было быть подписано уже в сентябре 1944 года, устанавливало, в частности, следующее:

«Статья 1. По истечении 24 августа 1944 года в 4 утра Румыния полностью прекращает военные действия против Союза Советских Социалистических Республик на всех театрах военных действий, выходит из войны против Объединенных Наций, прерывает отношения с Германией и ее сателлитами, вступает в войну и ведет военные действия на стороне союзных держав против Германии и Венгрии с целью восстановления румынской независимости и суверенитета, для чего она обеспечивает не менее двенадцати пехотных дивизий с войсками корпуса.

Статья 4. Государственная граница между Союзом Советских Социалистических Республик и Румынией, установленная советско-румынским соглашением от 8 июня 1940 года, восстанавливается.

Статья 18. До заключения мирного договора с целью контроля над соблюдением настоящих условий будет создана Союзная контрольная комиссия под общим руководством Союзного (Советского) Главнокомандования, действующего от имени Союзных держав».

В приложении к статье 18 было указано, что «правительство Румынии и его органы должны выполнять все указания Союзной контрольной комиссии, вытекающие из Соглашения о перемирии». Платов прекрасно знал обо всех этих нюансах. И сейчас на фоне подготовки международной мирной договоренности по Румынии, под которой подпишутся первые лица трех стран, действия английской разведки выглядят как минимум враждебно по отношению к одному из стратегических союзников.

В Большом зале для приемов генерал Буренин тихо о чем-то разговаривал с Платовым. Шелестову, чтобы не светить свое лицо, пришлось стоять в соседней комнате, откуда он, чуть отодвинув занавеску, мог наблюдать за происходящим в зале. Кроме военного коменданта, Платова, двух старших офицеров в зале находился еще и представитель наркомата иностранных дел, но его присутствие было лишь формальным и предполагалось, что он выйдет из зала, когда начнется самая важная, доказательная часть разговора. Делая жест доброй воли, советская сторона не стала приглашать на эту встречу представителя секретных служб США. Показывая тем самым, что «недоразумение» стоит уладить, не раздувая скандала и не вынося сор из избы.

Представитель британской разведки Томас Бартон вошел в зал секунда в секунду с назначенным временем. Платов и Буренин вышли ему навстречу и встали в центре зала. Бартон остановился в трех шагах и вежливо кивнул. Шелестов наблюдал за разговором, глядя на непроницаемое лицо Платова и на лицо военного коменданта. Генерал Буренин был опытным и грамотными штабистом, он преподавал в свое время в академии. И этот налет академичности сейчас исчез у него без следа. Перед англичанами стоял боевой генерал с поджатыми тонкими губами и холодными глазами. Высокий чистый лоб только подчеркивал холодность военного коменданта и его намерения пресечь все поползновения в нарушении союзнического долга.

Бартону продемонстрировали фрагменты записи разговора между немецким агентом СД и Шеноном Питтсом. Выглядело это так, как будто советская сторона располагала полной записью, но показала лишь часть ее. Как доказательства действий против Советского Союза были предъявлены фотографии, сделанные во время самой встречи в ангаре, так и фотографии шифровок и расшифрованный текст переписки между английской разведкой и СД. Бартон выслушивал и рассматривал доказательства спокойно. Выдержка у английского разведчика была отменная.

Наконец наступило время выслушать хоть какие-то объяснения и комментарии со стороны дружественной разведки. И Бартон заговорил с вежливым достоинством, как того и требовал протокол.

– Господа, от имени британского командования и руководства нашей разведки я приношу вам благодарность за то, что все указанные материалы были предоставлены нам во время этой встречи. Правительство его величества не заинтересовано в раздувании конфликта между союзниками и приложит все усилия для его прекращения. Со своей стороны могу вам сообщить, господа, что действия данного конкретного сотрудника были его личной инициативой, в причинах которой руководство МИ-6 непременно разберется. Прошу принять мои заверения, что действия данного сотрудника никоим образом не были выполнением приказа руководства. Британские секретные службы, как и армия, и флот, верны союзническому долгу и сделают все зависящее от них для победы над Германией в этой войне.

– Мы можем надеяться, что все стороны, участвующие в подготовке трехсторонней миссии, будут неукоснительно выполнять свой союзнический долг? – многозначительно спросил Платов, намекая, что сор может быть и вынесен из избы.

Шенона Питтса передали англичанам. Стороны обменялись вежливыми полупоклонами. Офицерам разведки были вручены доказательства вины их сотрудника, на чем встреча не закончилась. Это было лишним подтверждением тому, что англичане заранее знали и о причинах сегодняшней встречи, и назревающем скандале. Они хорошо подготовились и предложили в ответ свой акт доброй воли и приверженности союзническому долгу. Томас Бартон передал Платову копии докладов своих сотрудников, чьи имена, конечно, были закодированы, о том, что советский разведчик сотрудничает с немцами в рамках подготовки соглашения союзнической комиссии. По мнению этих сотрудников, предателем была агент-женщина.

– Надеюсь, это поможет вам и уверит вас в моих самых лучших намерениях, – поклонился Бартон.

Встреча закончилась. Платов и Шелестов уединились в комнате на втором этаже. Максим просматривал сообщения, представленные англичанами. Он ткнул пальцами в одно из них.

– А вот это прямо-таки характерно для провокации! Агент, сообщивший самые ценные сведения и видевший в лицо нашего предателя, погиб во время исполнения своего долга. Единственный свидетель, который может опознать предателя, умер.

– Так вы склонны верить этим сообщениям союзников или нет? – спросил Платов напрямик.

– Видите ли, Петр Анатольевич, я как-то задавал вам этот вопрос, интересуясь кое-кем из смежных ведомств. Но вы тогда мне не ответили.

– Вы можете ответить более конкретно? – строго спросил Платов.

– Я думаю, что речь идет о Екатерине Зиминой. Под этим именем и фамилией я знал ее, когда она только начинала службу в НКВД. Встретив ее здесь, мне пришлось на веру принять ее заявление, что она работает в разведке и по параллельному с нами направлению. Прощупать ее до конца я не успел, но информированность Зиминой была велика. Верю ли я в ее предательство? За столько лет измениться мог каждый человек. Я считаю, что ее нужно задержать и предоставить ее руководству доказательства, предоставленные англичанами.

– Информация ляжет на стол Берии, а он потребует сведения об источниках. Думаю, что Лаврентий Павлович не одобрит наши мягкие действия. Он предпочел бы как следует взять англичан за жабры. Но я в данном случае с ним не согласен. Мой профессиональный опыт говорит, что в этой ситуации следует действовать тоньше. К тому же у меня есть и свои источники информации, которые я не хотел бы раскрывать даже перед своим руководством.

– Тогда как же мы поступим?

– И все же, Максим Андреевич, вы уверены, что это Зимина?

– Нет, – коротко и веско ответил Шелестов.

– Я тоже не верю. И нам надо сделать так, чтобы об этих подозрениях не узнало ни наше руководство, ни руководство Зиминой. Надо быстро разобраться самим и найти настоящего предателя.

– Если он есть, – вставил Шелестов.

– Поверьте, он есть, – спокойно отозвался Платов. – Я давно догадывался об этом.

Свой «почтовый ящик» с Екатериной у Шелестова был. В церкви Святого Ильи в кадило перед иконой Николая Чудотворца нужно было поставить свечку в самое дальнее отверстие. И обязательно так, чтобы свеча была наклонена. Свечу, конечно, быстро уберут, потому что с нее накапает воск. Но воск останется, по крайней мере, до позднего вечера. По этой свечке или следу от нее можно было понять, что нужна встреча. Для этого следовало прийти в храм к утренней службе.

Шелестов сделал все, как они договаривались, но на утренней службе Екатерины не было. Прихожан было сегодня много, но он не мог пропустить Зимину, даже учитывая, что женщина могла изменить внешность. Повторив снова «вызов», Шелестов пришел в храм на следующее утро. И опять напрасно. Максим стал разглядывать чуть ли не каждую женщину, но все безрезультатно. Служба подходила к концу, и Шелестов собрался уже уходить, когда к нему подошел молодой алтарник.

– С вами хочет поговорить отец диакон, – шепнул он.

– Где? – спросил Максим.

– Войдите вон в ту дверь за занавесом, – кивнул молодой послушник и ушел.

Шелестов еще немного постоял у стены, осторожно осмотрелся и, убедившись, что на него никто не обращает внимания, чуть сместился к указанной двери. Выждав еще несколько минут, он тихо вошел в маленькую комнату с окном под самым потолком. Немолодой священник внимательно посмотрел на гостя, в его глазах мелькнули хитрые искорки, и он спросил:

– Так, значит, любили вы друг друга в молодые годы? Да только развела вас судьба да служба государственная?

Сомнений не было, эти вопросы задавались не просто так, и речь шла о Екатерине. Значит, Зимина знакома с этим священником, и он позвал Шелестова по поручению женщины. Просто отец Амвросий, задавая эти вопросы, хотел убедиться, что перед ним тот самый человек, что он не ошибся.

– Все так и есть, отец Амвросий, – кивнул Шелестов. – Я не спрашиваю вас, где мне найти Екатерину. Я прошу вас только помочь. Не мне даже, а ей. Екатерине угрожает опасность. Я должен ее предупредить, помочь ей. Возможно, ей грозит смерть.

И тут в комнате отчетливо прозвучал зуммер телефонного аппарата. Какой-то странный, с металлическим колокольчиком, но это был телефон. Священник улыбнулся и подошел к занавеске у стены. Когда он ее откинул, Шелестов увидел столик и на нем старинный телефонный аппарат с высокими дужками держателя трубки. Он поднял трубку, выслушал, что ему сказали, а потом ответил:

– Да, он здесь. Рядом со мной.

Шелестов взял протянутую трубку, почувствовав волнение. «Неужели у меня к Кате еще что-то осталось?» – подумал он с грустью, но тут же отогнал в сторону ненужные эмоции. Сейчас только работа, ничего постороннего. На кон поставлено так много, что жизнь и чувства одного человек ничего не значат.

– Это ты? – спросил Шелестов в трубку, понимая, что никаких имен называть нельзя.

– Да, – ответила Зимина напряженным голосом. – Ты же узнаешь меня?

– Да, конечно, я узнаю твой голос, – подтвердил Шелестов. – Ты получила мое сообщение, поэтому звонишь, знала, что приду. Нам нужно увидеться. Тебе грозит смертельная опасность.

– Ты не сможешь мне помочь, только сделаешь хуже себе, – поспешно ответила Екатерина. – Я справлюсь сама. Обычное дело.

– Нет, ты даже не знаешь, что это очень серьезно…

Шелестов хотел еще добавить, что руководство Зиминой может не понимать всей серьезности ее положения, может быть, просто ей не успеют помочь. Но говорить такое по телефону не следовало. Женщина и так рисковала, ведя этот разговор. Узнать, откуда она звонит, можно довольно быстро, если кто-то заранее пришел на телефонную станцию. Не поверит, с горечью подумал Шелестов. Не успею помочь. «Но что ей еще сказать, как убедить?» И тогда он произнес простую фразу, которая мало что могла объяснить постороннему непосвященному человеку:

– Ты нужна нам, поверь. А мы тебе.

– Хорошо. Улица цвета моего платья в день той нашей встречи, номер дома и номер той квартиры. Просто жди меня там.

Короткие гудки заставили Шелестова обреченно опустить руку и посмотреть на священника. Он положил трубку на аппарат и услышал странные слова.

– Она вам поверила, – сказал отец Амвросий. – Поверила, я знаю. Идите, и да поможет вам Господь.

Шелестов смешался с группой выходящих из храма прихожан, а потом, чуть пригнувшись, спустился по лестнице в боковой парк. Здесь, за каменной стеной и молодой рябиной, его видно не было. Перебежав через проходной двор на другую улицу, Максим перешел на две улицы правее и только здесь уселся на лавку и задумался. Что сказала Катя? Что она имела в виду, когда намеками пыталась назвать ему улицу, местность и номер дома, возле которого будет его ждать.

Максим хорошо помнил их последнюю и такую запоминающуюся встречу, ту ночь. Катя была одета не в платье. На ней была черная кожанка и зеленая суконная юбка. Но она сказала платье, значит, важно именно это. То, что платья на ней не было, это важно. И был дождь, и она пришла с поднятым воротником кожанки. Черный, Черная… Пруд, а на нем черные лебеди. Здесь только одно такое место. И все говорят, что это признак близкого мира, потому что лебеди вернулись. А номер дома? В день их последней встречи они были у него в квартире. Но это не квартира в полном смысле этого слова, это просто чердак. Без номера. Значит, просто ждать ее у пруда, и она сама меня найдет, сама подойдет ко мне, если будет не опасно?

Через двадцать минут Шелестов был у пруда. Он был уверен, что за ним нет слежки. Проверяться было трудно, потому что надо спешить, а все проверки занимают много времени. И все же Максим был уверен, что он не приведет за собой «хвост» на встречу с Зиминой. Пруд состоял из двух каскадов. Верхний – декоративный с красивым кустарником по краям. Нижний – просторный овальный пруд, на котором, как говорят, до войны катались на лодках. Лебеди плавали, и дети с сердобольными мамашами кормили их хлебом. На лавках вдоль дорожки, опоясывающей пруд, сидят пожилые люди. Две дамы выгуливают собачек. Откуда может исходить опасность? Дорога за ограждением парка. Низкое, но это ограждение, и там не проедет машина. Чуть выше густой кустарник, прямо за прудом взъезд для машин. За парком раньше хорошо ухаживали. Вовремя подсаживали деревья и кустарник, посыпали дорожки песком, чистили пруд. Если придется бежать, то к забору. От машины на открытом пространстве не убежишь. Стрелять могут с близкого расстояния с двух сторон и с третьей, если у них есть снайпер.

Как ни старался Шелестов, но увидеть первым Екатерину он не сумел. Он увидел ее идущей по дорожке. Она была с палочкой, в длинном черном платье, в шляпке с вуалью, скрывавшей верхнюю часть ее лица. Максим отошел подальше от женщины с двумя детьми. Лавка тоже занята. Под старым платаном Шелестов остановился, расстегнул пиджак, ощутив локтем справа за ремнем пистолет. Он стоял и лениво посматривал по сторонам. Дважды посмотрел на часы, как будто ждал кого-то. Со стороны это было незаметно, но на самом деле глаза Шелестова метались по кустам, по деревьям, по окнам дома, стоявшего через улицу. Опасность, опасность. Но откуда. Если бы ему пришлось выбрать место встречи, он бы сделал по-другому, но сейчас Катя все решала сама. И сделала так, что Максим не смог сообщить своим о месте, не смог организовать прикрытие.

А потом он увидел стрелка. Мужчина в длинном плаще. Это сразу бросилось в глаза в такую жаркую погоду. И вот он мгновенно поднял руку. Стало видно, что у него маузер с деревянной кобурой, которая сейчас выполняла роль приклада. И маузер мог стрелять очередями. До Кати еще двадцать метров, она не видит опасности. Шелестов вышел из-под дерева, он поднял руку и стал энергично махать ею над головой, сорвал с головы шляпу. Сейчас главное отвлечь стрелка хоть на несколько секунд, хоть на одну секунду. Тогда Катя поймет, что существует опасность, а Шелестов успеет выстрелить. Не попасть, а просто выстрелить в того человека, и она сможет попытаться укрыться. Главное, чтобы она поняла, что опасно, и главное, закрыть ее собой.

Он увидел блестящие глаза женщины под вуалью, бросил шляпу в сторону и выхватил пистолет из-за ремня. Стрелял он в сторону вооруженного человека почти не целясь. Хоть пару пуль возле него, а потом и прицельно. Максим хорошо видел, как стрелок перестал целиться и посмотрел на него. А когда Шелестов выстрелил, то мужчина в плаще пригнулся и, не целясь, выпустил очередь из маузера и скрылся за ограждением. Крики и визг пронеслись волной вдоль всего парка. И когда Шелестов повернул голову, то увидел Екатерину, сидевшую на земле и зажимавшую рану на левой руке выше локтя.

– Катя! – Максим бросился к женщине и присел рядом. – Как же так!

– Ничего, Максимушка, ничего. Он не попал в меня… – шептала Зимина, пытаясь окровавленной рукой схватил за пальцы Шелестова и не дать ему подняться. – Ты подожди, я сказать должна тебе…

Вдоль берега пруда уже бежал армейский патруль. Шелестов встал и начал призывно махать рукой. Ну, хоть тут повезло. Он узнал старшего лейтенанта из комендатуры, который его самого знал в лицо. Значит, не придется долго объясняться! Катя жива, все обошлось, но стрелок ушел! Ах как обидно!

Шелестов не знал, что Платов все же решил вмешаться в дело Зиминой, хотя с самого начала был против этого. Когда Шелестов ушел из здания комендатуры с заданием найти Зимину, Петр Анатольевич подозвал Буторина.

– Виктор Алексеевич, я сейчас распоряжусь, чтобы вам выписали путевой лист. Срочно выезжайте и постарайтесь проследить за своим командиром. – Увидев удивленное лицо оперативника, он задумчиво улыбнулся и уточнил: – Я не хотел рисковать, но все же решил, что Шелестова надо прикрыть. Вмешивайтесь, когда опасность будет действительно реальной, хорошо? В форме красноармейца-водителя вы будете смотреться на улицах более неприметно, чем в гражданском костюме.

Буторину удалось нагнать Шелестова возле церкви, а потом он объезжал почти два квартала, но все же увидел Максима в конце улицы и медленно поехал за ним, дважды останавливаясь, как будто захотел прикурить. В комендатуре Коган догнал Платова и, оглянувшись, попросил:

– Петр Анатольевич, разрешите я тоже. За Шелестовым. Я уверен, что сейчас и немцы, и англичане станут убирать ненужных свидетелей.

– Обязательно начнут, – заверил Платов. – Но ребята справятся сами, а с вами давайте-ка навестим Ульриха Зауэра. Борис Михайлович, если вас не затруднит, возьмите у меня в комнате на столе в черной папке конверт с фотографиями. Мы с вами ему кое-что покажем.

И сейчас, нагнав Шелестова у пруда с лебедями, Буторин быстро осмотрелся по сторонам. Нет, с этой стороны ничего опасного, но все равно надо быть начеку. Он открыл капот машины, закурил и нагнулся над мотором, продолжая держать Шелестова в поле зрения. Интересно, у него тут встреча? С кем? Неужели он нашел эту дамочку, которую подозревают в предательстве. Если нашел, тогда он в опасности. А если она не виновна, то в опасности она. Не зря нам ее подставили англичане, ох, не зря.

Люди, пожилые женщины с собачками и с внуками, много детей. И такое открытое пространство. Это Буторину не нравилось, он поправил пистолет в кармане брюк, и тут его глаз буквально «зацепился» за человека в длинном плаще. В такую жару, которая стояла в Бухаресте в августе этого года, и в плаще? Виктор стал осматривать землю вокруг, как будто что-то искал. Он подобрал щепку, покрутил в руках и выбросил, снова присел, что-то поднимая. Он приблизился к незнакомцу еще на пару метров.

Рассмотреть бы его лицо. Как бы обойти этого человека, чтобы увидеть лицо. За кем он наблюдает? За Шелестовым? И когда Шелестов в парке вдруг замахал кому-то руками и поспешно вышел из тени дерева, человек в плаще выхватил из-под своей длинной одежды маузер с присоединенным в виде приклада деревянным кожухом-кобурой. Все стало понятно в один миг. И то, что стрелять нельзя, потому что на линии огня дети и потому что надо брать живьем! Но первым выстрелил все же Шелестов. Дважды пули пропели над головой, и Буторину пришлось упасть, чтобы в него не попали.

И тут же короткая очередь из мощного маузера. Виктор попытался вскочить, но сильный удар обрушился на его голову, и он рухнул головой в траву. Последнее, что он успел увидеть, обернувшегося человека в длинном плаще. Буторин увидел его лицо и потерял сознание.

…Когда солнце ударило в стекло и залило палату ярким обжигающим светом, Буторин открыл глаза и сразу застонал от горячей пульсирующей боли в голове. Кажется, он лежал на кровати, голова вся в бинтах, и ему очень хотелось пить. Разведчик хотел позвать кого-нибудь, но первые же звуки, которые он пытался выдавить из себя, отдались дикой болью в голове.

Дверь в палату распахнулась, и он увидел улыбающегося Шелестова, живого и здорового, Платова в накинутом на плечи белом халате и хитро улыбающегося Когана.

– Ну, как ты? – Шелестов присел на край кровати и взял руку Буторина в свои ладони. – Ну, пульс нормальный, температура тоже! Жить будешь.

– Какое, к черту, будешь жить, – сквозь туманящую сознание боль прошептал Буторин. – Мне что, голову напополам развалили?

– Ничего страшного, – засмеялся Коган, – просто треснули тебя по башке как следует. Медики пять швов наложили. Потошнит немного и пройдет. Будешь, как я, в бинтах щеголять.

Борис погладил свою перебинтованную грудь, а Платов уселся на стул, продолжая внимательно смотреть на раненого.

– Вы хоть помните что-нибудь из произошедшего? – спросил он.

– Все помню, – проворчал Буторин, еле ворочая языком. – Дадите попить, я еще и не то вспомню.

Шелестов поспешно встал, налил в стакан из графина, стоявшего на тумбочке, воды и подсел к другу. Приподняв его голову, от чего Буторин страшно сморщился, он постарался поднести стакан к его губам. Виктор сделал несколько глотков и с видом человека, уставшего так, будто он весь день разгружал вагоны, снова опустился на подушку. Но все же он начал говорить слабым голосом:

– Максим стоял под деревом, когда я подъехал… Слежки по пути не заметил за ним, я его часто терял из виду… Он напрямик, я по дороге… Человек в длинном плаще… Максим кого-то увидел и пошел, руками махал, а этот вытащил маузер и стал целиться… Я не успел подбежать, когда Максим начал палить в него и в меня. Пришлось упасть. А потом меня огрели по голове, и теперь я вижу вас как в тумане.

– Значит, лица стрелявшего вы не видели? – осведомился Платов.

– Потом увидел, когда он в мою сторону обернулся. Но это последнее, что я вообще видел. Еще кто-то с ним был, – ответил Буторин и, подумав, добавил: – Сука!

Платов не спеша расстегнул большую черную папку и вытащил из нее несколько фотографий. Он передал их Шелестову, и Максим стал по одной показывать их раненому. Буторин шевельнул пальцем и со злостью прошипел:

– Вот этот стрелял.

– Точно, вы не ошибаетесь? – спросил Платов, вставая со стула.

– Умирать буду – не забуду!

– Ну, все, тогда выздоравливайте, Виктор Алексеевич, – забирая фотографии, сказал Платов. – А умирать не надо, у нас с вами еще много дел впереди.

Коган остался возле раненого. Он поправил ему подушку, рассказал какая погода на улице, и пообещал ему принести крепкого, вкусного и лечебного домашнего бульончика. Платов и Шелестов вышли в коридор и подошли к соседней палате. Двое бойцов НКВД, охранявших палаты, вытянулись в струнку при виде начальства. Платов постучал в стекло двери, а потом толкнул ее и вошел.

Зимина сидела на кровати и с тревогой смотрела на гостей. Она держала свою забинтованную руку здоровой рукой, а ногой пыталась нащупать под кроватью тапочку.

– Ну, вот и все, товарищ Зимина, – улыбнулся Платов, садясь на свободный стул и церемонно кладя на колени папку. – Надо было просто поверить нам, поверить своему давнему… хм, знакомому. И все обошлось бы без стрельбы. Но ребята молодцы, они со всем справились. И мы получили доказательства… Так что вас никто и не подозревал, и не подозревает.

– Нисколько никто не подозревал? – уточнила Екатерина.

– Ну, если только самую малость, – улыбнулся Платов. – Но это уж, извините, издержки профессии.

– Я опасалась, что меня арестуют и не дадут даже слова сказать в свое оправдание. Поэтому и не шла на контакт, скрывалась. Знала, что скоро все разъяснится, просто мне нужно было самой найти доказательства.

– Они у нас уже есть, – ответил Шелестов. – Это, как ты и предполагала, Гуревич. Эх, Андрей, а ведь мы с ним когда-то были настоящими друзьями. Кстати, стрелял в тебя именно Гуревич. Его Буторин опознал по фотографии. Он его видел.

– Этот друг успел много чего натворить, – хмуро сказала Зимина. – Товарищ комиссар госбезопасности, вам нужно встретиться с королем Михаем.

– Я знаю, это входило в мои планы, – кивнул Платов. – Нужно просто через кого-то организовать эту встречу. Но мы и это решим.

– Не надо решать, я вам устрою эту встречу. Король Михай мне доверяет. Не так много людей в его окружении, которым он верит, но ему верить приходится. Он молод и решителен, но его часто предавали в этой жизни. Он хочет сохранить корону и готов на многое.

– Ты входила в окружение короля? – улыбнулся Шелестов.

– Нет, просто он мне доверял. Мне нужно выйти отсюда. Рана не очень болит, и я вполне в силах продолжать работать.

Платова король Михай принял не в зале для церемоний, а в комнате для курения. Здесь был камин, свечи в канделябрах. Сквозь стекло большого гарнитура из темного дерева виднелись очень изящные кофейные чашки. На столе коробка с сигарами, трубочный табак, большая настольная зажигалка в виде нимфы в струях воды. Плотно зашторенные окна почти не пропускали света. Помещение освещали лишь несколько настенных светильников и большой напольный светильник под плотным абажуром.

Король вошел вместе с мужчиной, который только кивнул Платову и отошел в сторону, присев в кресло у окна. Его лица Платов так и не успел разглядеть. Немолодой, ничем не примечательный, но явно пользуется доверием молодого короля. Это видно по поведению. Сам Михай, одетый в обычный костюм, внимательно посмотрел Платову в лицо, пожимая руку, и предложил садиться. Платов выждал несколько секунд, пока сядет король, и сел в кресло напротив.

– Я рад нашей встрече, – заговорил Михай на хорошем немецком. – Если бы не друзья, если бы не патриоты, которые сплотились вокруг меня, мы бы не спасли страну от гибели. Теперь, я надеюсь, Советский Союз не считает Румынию и румынский народ своим врагом.

– Советский Союз и советский народ никогда не видели в румынском народе врага, – ответил Платов. – У нас с румынами один враг – нацисты. И мы боремся с ним вместе и, надеюсь, бороться будем и в дальнейшем.

– Надеюсь, советский народ и советское правительство не шокирует то, что им приходится поддерживать отношения, хотя и дружеские, с монархией. Ведь в своей стране вы ее свергли.

– Решает народ, – дипломатично ответил Платов. – Власть лишь опирается в своих делах на его мнения и желания. А форма государственного правления в вашей стране – это внутреннее дело вашей страны и ничьей больше. Можете рассчитывать, ваше величество, на помощь моей страны в вопросах вашей безопасности и суверенности. Насколько я знаю, скоро в Румынии будет назначен генеральный консул Советского Союза.

Они говорили недолго, чему Платов был рад. Он прекрасно понимал, что пройдет какое-то время и власть в стране придется брать народу, выбирать дальнейший путь развития – социалистический. И в этой системе вряд ли найдется место молодому монарху, какими бы благими намерениями он ни руководствовался. Михай подозвал и представил Платову человека, сидевшего в кресле поодаль, и представил его как свое доверенное лицо Николае Попеску.

Пожилой румын сел в кресло справа от короля и протянул Платову папку.

– Здесь собраны материалы по деятельности некоторых лидеров наших нацистов, которые активно сотрудничали с немцами. Наши органы будут работать в этом направлении, но мы хотели бы помочь и вашей разведке в прояснении некоторых вопросов. В частности, здесь вы найдете и факты измены кое-кого из ваших людей. Мы не вправе решать его судьбу, считая, что это ваша прерогатива. Также мы отдадим вам немецкого резидента под кодовым именем Рихард. А вы позволите нам самим разобраться с последствиями работы в нашей стране политической разведки – сигуранцы.

Сосновский вошел через потайной ход, плотно прикрыв за собой дверь в полупустом помещении. «Последняя наша нора», – так вчера сказал Рихард. С ним оставались всего четверо офицеров СД, двое румын из сигуранцы и еще один человек, чье лицо Сосновскому было откуда-то знакомо. Где-то он его видел. Человек все время молчал и вздрагивал от каждого резкого звука за окном. Рихард обещал скорую эвакуацию и чего-то ждал. То ли сообщения, то ли знака, то ли он просто врал, сам не зная, что делать. Резидентура была разгромлена советской разведкой. И сейчас в этой комнате собрались все, кто остался в живых или на свободе. Впрочем, в комнате были не все, трое немцев и трое румын несли службу снаружи. Сообщение в «почтовом ящике» Сосновский оставил еще три дня назад и теперь ждал решения Платова. Что за игру вел комиссар госбезопасности, он не знал. Может, возьмут Рихарда, а может, отпустят, и кто-то поедет с ним в Германию внедряться. Может, прикажут и Сосновскому, и тогда прощай, группа, прощай, ребята! Сколько всего было за эти годы, сколько раз вместе рисковали жизнью. И война к концу уже движется, уже понятно, что конец близок.

– Макс, – позвал Рихард Сосновского. – Я дам вам адрес. Вы должны пробраться в тот дом и, назвав пароль, встретиться с человеком, который готовил для нас коридор. Дальше я надеюсь только на вас. Вы вместе с этим человеком и его помощниками выведете нас отсюда.

Рихард оглянулся на двух спящих часовых, сменившихся этим вечером, и молчаливого незнакомца у окна. Он понизил голос и добавил:

– Учтите порядок выхода, Макс, запомните! Выхожу я и немцы. Румыны и вон тот человек после нас. Если возникнет опасность, если нарвемся на засаду, этих бросаем, и уходят только немцы. Вот этого в крайнем случае пристрелить. Поняли меня?

– Так точно, Рихард! – кивнул Сосновский так энергично, что чуб слетел ему на глаза. – Я выполню ваш приказ!

– Идите, Макс, вы моя последняя надежда. Выберемся, и я гарантирую вам Железный крест и звание штандартенфюрера.

Сосновский прошел через коридор, потом по черной лестнице и вышел через старый дровяной сарай во дворе дома. Двор был захламлен, потому что там никто не жил уже года три. Прислушавшись к звукам вечерней улицы, Михаил кивнул румынскому часовому у забора и пошел к выходу. Возле груды старых подгнивших досок он остановился и выглянул на улицу.

– Миша, привет, – раздался тихий голос. – Как обстановочка?

– Максим, черт, я думал уже, что мне придется в Германию драпать с этими гадами.

– Вышел бы раньше, мы бы раньше все начали, а то сидишь там, чаи, поди, гоняешь. Мы сутки уже дежурим, не знаем, как тебе знак подать, чтобы ты под пулю не угодил. Давай быстро рисуй обстановку. Кто там внутри? Где посты охраны?

Через двадцать минут после разъяснений Сосновского Шелестов изменил позиции своих бойцов. Хотя сначала и планировалось оцепить весь квартал, Шелестов не стал рисковать. Этим он мог вспугнуть врага. И если Рихарда еще не было на этой конспиративной квартире, то он, увидев оцепление, исчезнет, и найти его во второй раз, может, и не удастся. С Шелестовым Платов отправил шестерых привезенных им из Москвы оперативников во главе с майором Сиротиным.

Во дворе у забора часового снял сам Сосновский. Подойдя к нему вплотную, он сказал, что поступил приказ удвоить посты. И когда немец расслабился, Михаил резко ударил его ребром ладони под ухо в основание черепа. Часовой молча повалился ему на руки. Подбежавший Сиротин с одним из оперативников связали оглушенного часового и оставили пока лежать за сложенными дровами. Оставив четверых под окнами и в местах, через которые кто-то попытается удрать, Сосновский повел двух оперативников к лестнице. Поднимались на второй этаж медленно, потому что лестница была расшатанная и скрипучая. Но Сосновский изучил буквально каждую ступеньку и мог пройти по ней практически без шума.

Когда они подошли к двери, Сосновского окликнул один из немцев, который зачем-то вышел сюда. То ли подышать свежим воздухом, то ли Рихард решил устроить новый пост. Расспрашивать времени не было. Немец окликнул Сосновского:

– Макс, это вы? Кто с вами?

– Я это, я, – спокойно ответил Сосновский, поднимаясь по ступеням и оставив оперативников внизу на предыдущей лестничной площадке. – Можешь доложить шефу, что я привел проводников. Уходим сейчас, как он и планировал. Путь свободен.

Сосновский специально говорил много и с успокаивающими интонациями. Немец недоверчиво смотрел то на Макса Хольцера, который все же пользовался необычным доверим Рихарда, то на людей, которые почему-то не стали подниматься. Ему даже показалось в темноте, что эти двое в форме офицеров Красной Армии. Но Сосновский оказался быстрее. Его рука с финкой нырнула под руку немца, и тот захрипел, сползая по стенке на пол. Удар был нанесен в легкое, чтобы враг не сумел позвать на помощь. Михаил не стал вынимать оружия из тела и взял пистолет. Сиротин со своим оперативником подошли к нему, глянули на убитого. Было восемь. Минус два, еще один часовой с другой стороны дома, но им можно заняться позднее. Теперь в квартире пятеро. Живыми обязательно брать двоих – самого Рихарда и неизвестного «молчуна». Уж очень он подозрительный. Остальные большой ценности не представляют, и их можно уничтожить, если станут сильно сопротивляться.

Оперативники взяли в каждую руку по пистолету и заняли позицию возле двери. Сосновский стукнул в дверь условным стуком. Через минуту она открылась, и румын, увидев Сосновского, открыл дверь, пропуская его в квартиру. Рихард обернулся на звук, на дверь смотрел и еще один немец, лежавший рядом со спящим товарищем на полу. Румына сразу рывком выдернули в коридор и оглушили рукояткой пистолета по голове.

– Вы вернулись? – удивленно спросил Рихард и глянул на дверь, за которой исчез румын. Что это…

Он не успел спросить, когда Сосновский одним рывком оказался возле него. Приставив дуло пистолета снизу Рихарду к кадыку, он приказал грозно:

– Не шевелиться, убью!

Ворвавшиеся оперативники сразу рассыпались по комнате. Лежавшего на полу немца просто пристрелили, когда он схватился за оружие, второй проснулся, но спросонья не понял, что происходит, и Сиротин ударом по голове свалил его на постель. Второй оперативник кинулся к неизвестному, стоявшему у окна. Тот бросился открывать оконную раму, но его схватили за ноги. Мужчина упал боком на подоконник, вскрикнул, и в его руке появился пистолет. Грохнул выстрел, но Сиротин успел отпрянуть в мертвую зону, и пуля угодила в стену, разбив штукатурку. Второй оперативник рывком заломил руку мужчине, и тот с криком выронил пистолет. Когда в комнату поднялся Шелестов с солдатами и посмотрел на убитого немца и четверых связанных мужчин на полу, то просто одобрительно хлопнул Сосновского по плечу:

– Отлично сработано. Кто Рихард?

– Вон тот в дорогом костюме, – кивнул Сосновский. – Это румын из сигуранцы, этот тоже немец. А вон на того светловолосого я рекомендую обратить внимание. Когда его вязали, мне показалось, он ругнулся по-нашему.

– Этот? – Шелестов подошел, опустился на одно колено на пол рядом со связанным пленником и повернул его голову к себе. – Еще бы не свой. Здорово, Андрей! Давненько мы с тобой не виделись! Ты не рад мне, Гуревич?

Моторы самолета мерно гудели. В его фюзеляже было прохладно, тем более что летел он на высоте около трех тысяч метров. Задержанных отправили еще вчера специальным бортом под охраной оперативников Сиротина в Москву. Буторина пришлось оставить на время в госпитале. Там же осталась и Екатерина Зимина. Рана на ее руке стала нагнаиваться, и врачи рекомендовали ей больничный режим. Сосновский смотрел в иллюминатор, думая о чем-то своем. Коган дремал, прижавшись спиной к спинке кресла. Он с трудом нашел удобное положение, в котором ему не мешали спать сломанные ребра. Шелестов сидел рядом с Платовым.

– Ну что, решение будет принято в пользу Бухареста? – спросил Максим. – Кажется, вам удалось договориться с представителями всех сторон. Даже король Михай на вашей стороне.

– Думаю, что Берия убедит Сталина не проводить встречу в Бухаресте, – ответил Платов. Скорее всего, он просто решил провести проверку на лояльность. У Берии со Сталиным есть в голове запасной вариант – Ялта. Думаю, что конференция пройдет этой зимой именно там. А то, что наши союзники нас подвели, будет хорошим козырем в торговле за послевоенную Европу. Спасибо вашей группе – вы отлично сработали, хотя часть плана я от вас скрывал до последнего. Есть и еще один козырь. Союзники были в Москве в июле, когда проходил марш пленных. Операция «Багратион» дала отличные результаты, разгромлены две группы войск немцев, несколько элитных частей. Этот показательный марш потряс всех. И москвичей в хорошем смысле, и союзников, которые после высадки в Нормандии увидели, на что способны мы и на что они. Отдыхайте, Максим Андреевич, пусть бойцы группы отдыхают, подлечиваются. Скоро вас ждет новое задание.

Самолет вынырнул из облаков, и в глаза ударило яркое солнце. Солнце нового дня! Еще на один день ближе к Победе. Еще на один шаг!

Примечания

1

Иван Иванович Ильичев, советский разведчик, дипломат. С августа 1942-го по июль 1945-го возглавлял Главное разведывательное управление Наркомата обороны СССР.

2

Сигуранца – тайная полиция в Королевстве Румыния, существовавшая с 1921 по 1944 год.

3

Лей – денежная единица Румынии в 40-е годы.

4

Стой! Я буду стрелять! (румын.)

5

МИ-6 – служба разведки Великобритании.

Content

Александр Тамоников
Тайный фронт

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Примечания