Ринат Рифович Валиуллин

Время гладить кошек

© Р. Валиуллин, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Потерялся кот

В городе вечерело и становилось прохладно. Еще холоднее стало, когда я услышала сзади чьи-то медленные шаги, но я не решилась обернуться. Сердце забеспокоилось и начало торопиться, потом бросило мне короткое – пока! и ушло в пятки. А шаги все ближе и ближе, эти ноги явно шли ко мне.

– Девушка, что это вы тут клеите? – Вдруг прозвучал старинный женский голос, с нотками ревматизма и больного жизненного опыта. Суровость его была театральна.

Девушка не отвечала и продолжала приглаживать листок бумаги к столбу. «Пропал рыжий кот» – читалось в потемках на бумаге рядом с фотографией кота.

– Вы меня слышите? – возмущалась дотошная старушка.

– А вы не видите. Я же вам говорю, у меня пропал кот.

– И что?

– Я пытаюсь его найти. Вы не видели случайно? – Наконец оглянулась девушка и обнаружила не старушку, но даму. Серое пальто и шляпа с пером.

– Терпеть ненавижу котов.

– Аллергия?

– Представьте себе.

– Представляю.

– Ни черта вы не представляете. После вас все столбы грязные. Только ходи и сдирай.

– Так не сдирайте.

– Подумаешь, кот пропал. – Черные перчатки дамы мяли свежесодранное объявление.

– Вы теряли когда-нибудь друга?

– Так друга или кота?

– Значит, вы еще никого не теряли. Вы даже представить себе не можете, что это такое. Тем более кот был волшебный, погладишь его – сбылось желание.

– Вы правы, не могу. У меня никогда не было котов. Стоит ли так убиваться из-за кота? Купите другого… волшебного.

– Как вы можете такое говорить?! Купить другого кота? Человека можно купить, а кота нет, друзья не продаются. Да что вы вообще понимаете в котах! – попыталась я уйти от назойливой старушки.

– Я понимаю только, что вы продолжаете клеить свои бумажки. – Проследовала старуха за девушкой к следующему столбу.

– У вас даже на мои объявления аллергия. Я знаю, у меня есть друг, стоит ему только услышать слово «кошка» – все, потек. Ему потом, чтобы остановиться чихать, надо выпить целую гору таблеток. – Чувствуя, что эта не отстанет, я всячески хотела расположить бабулю к себе. Необходимо было найти кодовое слово. Для всех существует это кодовое слово, после которого люди становятся мягче и сговорчивее. К тому же ругаться никак не входило в мои планы. Особенно со стариками. Во мне все еще жило это неловкое уважение к старости.

– Не может быть. Бедолага, – вдруг включилось сочувствие в бабуле. Видимо, слово «таблетки» стало решающим.

– Нет, у него все в порядке. Если кто бедолага, так это Твигс. Представляете, ему, домашнему, культурному нарциссу, попасть на улицу в компанию бездомных котов и кошек. Вы думаете, кот не человек? Да он человечнее любого человека.

– Вижу, вы сильно любили его.

– Да, привязалась, а теперь вот не знаю, как развязаться.

– Не знаете? А ведете себя довольно развязно, – позволила себе едко пошутить старуха, опустив свой взгляд с моих распущенных волос на мои ботинки, на одном из которых развязался шнурок…

– Да, совершенно верно, развязная молодежь, которая никого не любит, кроме себя. Я из этих. – Нагнулась я и заправила шнурок в ботинок.

– Я тоже. Я тоже была такой когда-то. Прекрасное было время. Сейчас так уже не получится, при всем желании.

– Почему?

– Видимо, желание стареет вместе с телом, уже не такое свежее. Что-то я разболталась.

– Да ничего. Говорите. Главное, листочки не сдирайте. Любовь и привязанность – вот чем мы обменивались так долго. Вместе с котом весь дом потерял сон, аппетит и желание жить. Когда кот пропал, дома наступила зима.

– Не только дома, но и на улице, – неожиданно снова пошутила бабушка и поежилась в подтверждение своих слов. – Замерзли?

– Нет, – прижала я пальцы к губам, чтобы поделиться с ними теплом своего дыхания.

– Не надо на меня обижаться. Я все знаю и про любовь, и про привязанность. В психологии это называется «внутренний кот». Вы воспитали в лице своего питомца внутреннего ребенка.

– Это исключено, я, конечно, развязана, но не настолько, чтобы не заметить беременность, – ерничала я в ответ.

– Я о другом.

– Да не было никакого другого, – не сдавалась я, почувствовав редкое понимание в лице старушки. На самом деле старушкой там и не пахло. Дама все еще держала спинку, будто хореограф из детства все еще строго следил за ее па-де-де.

– Я понимаю, и вы сейчас поймете, о чем я, просто дайте мне закончить мысль. Внутренний ребенок – это те самые кусочки вашей личности, которые нуждались в любви все детство, да так и не получили. Я сама такая. И, окружая своего кота заботой и игрой, на самом деле вы ухаживали за внутренним ребенком. В нем веселье, энергия, вдохновение – все это делало вашу жизнь. Я знаю.

– Вот, у вас тоже доброе сердце. Вы наверняка знаете, что такое терять близких.

– Еще бы. Я двух сестер потеряла, так и не нашла. Надеюсь, они живы и здоровы. Честно сказать, это они меня потеряли. Было это давно. Так давно, что мне кажется, что я это себе придумала.

– Я тоже много чего придумываю. Вообще-то это не мой кот, а моей тетки.

– Вы говорили.

– Нет, не все. Но там длинная история. Длиннее, чем ваша жизнь, наверное. Сколько вам, если не секрет?

– Девяносто.

– Не может быть! Правда? Как такое возможно? На вид лет семьдесят.

– Возможно, потому что у меня все время болит спина. Поэтому я не могу лежать и умирать. Мне кажется, если я умру, то я не смогу лежать так долго. Эта мысль заставляет все время куда-то идти.

– И куда же ходите?

– На работу.

– Вы еще и работаете?

– Да, мой покойный муж оставил мне много работы. У него антикварный магазин. Мне нравится эта работа. Я чувствую себя своей среди всех этих экспонатов. Правда, я все время боюсь, что меня кто-нибудь купит как мумию, – беззаботно пошутила бабуля. Ее красиво состарившееся лицо улыбнулось, а в белых вставных зубах блеснул бриллиант.

– Вам кто-нибудь помогает?

– У меня есть друзья.

– А почему больше не вышли замуж? Вы не пытались кого-нибудь найти?

– Все это пустое. С годами я поняла, что не надо искать ни свою половинку, ни своего человека. Я столько времени на это убила. Не надо на это тратить время, человек сам появится в нужный момент, а если вы рискнете настаивать, то эти отношения в любом случае будут искусственными. Поэтому вместо таких сомнительных союзов я стала искать то, что могло бы разжечь мое любопытство, безумно заинтересовать, чтобы уйти как можно дальше по жизни вместе с этим интересом. Благо магазин находился рядом с домом. Я начала изучать историю вещей и их ценность в зависимости от времени, эти исследования меня так засосали, что я быстро научилась понимать что к чему, стала экспертом по всякому старью.

– К вам в лавку кот случайно не заходил?

– Все может быть, никогда не знаешь, кто кот, а кто человек. У некоторых так много общего. У меня там на полках куча всяких котов: из фарфора, из бронзы, даже из янтаря. Возможно, один из них ваш.

– Откуда в вас столько оптимизма? – услышала я отголоски своей истории, и мне дико захотелось ею поделиться с этой умной дамой.

– Я же говорю, что мне девяносто. Я знаю, что я ничего не знаю, но много. Давайте я вам помогу, я буду мазать, а вы клеить. Так будет быстрее. – Подошли мы к очередному столбу. – Много у вас еще этих бумажек? Ого. Да тут можно распугать всех котов с округи.

– Почему распугать? – не поняла я.

– Все коты любят свободу, к тому же со стороны мы с вами, как псы, которые метят каждый столб, – снова пошутила дама.

– Да, похоже на правду. Думаете, шансов никаких?

– Никаких, – серьезно ответила старушка. – Потому что у вас целый мешок этих бумажек, а уверенности ноль.

– Да, я думаю, что я не смогу его найти.

– С таким настроем – конечно. Дайте больше уверенности!

– Я уверена, что не смогу его найти.

– Детский сад какой-то. Это точно ваш кот?

– Я же говорю, не совсем, кот моей тети.

– Я так и подумала. Найдем, такого рыжего обязательно найдем. Наверное, увязался за какой-нибудь хорошенькой кошечкой. Я вот точно так же за одним котом увязалась и пропала. Как они мне завидовали.

– Кто? Сестры?

– Нет, они тогда еще были маленькие и завидовали другим игрушкам. Я сбежала с парнем, а родители меня прокляли и даже не искали.

– Ох уж эти проклятые родители!

– Что, у тебя тоже?

– Нет, у меня вот такая сестра! – проткнула я большим пальцем воздух. – А вы их хоть искали?

– Ну конечно. Я, правда, не развешивала объявления на столбах.

– А зря.

– Может быть.

– А, кажется, я поняла, вы следовали своей заповеди – искать своих только убивать время. А время бессмертно.

– Да, сами найдутся, если будет надо.

– Меня посетили смутные сомнения.

– А как зовут?

– Кого? Кота?

– Нет, тебя. Про кота я уже прочла. Твигс, странное имя.

– Вообще-то его Васькой хотели назвать, но потом решили, что слишком просто для той цены, что за него заплатили. А Твигс от твигги, покойный муж моей тетки был фанатом этого стиля.

– Любитель мини?

– Ну да.

– Так как тебя зовут?

– Фортуна. Не менее странное имя.

– И вправду необычное.

– Спасибо, раньше мне оно казалось дурацким. Я даже мечтала, когда мне исполнится четырнадцать, чтобы его поменять. Видимо, это лучшее, что мне могли дать мои родители. И потом я привыкла. С прекрасным ужасом я обнаружила, что больше с таким именем нет никого. По крайней мере, здесь я больше таких не встречала. Мне нравится быть уникальной.

– Кому не понравится. Все хотят быть уникальными, но не всем так улыбнулась фортуна, как тебе. – Посмотрела старушка пристально на меня. Я улыбнулась ей в ответ.

– Вот и мне теперь улыбнулась Фортуна, – рассмеялась беззвучно она.

– А вас как зовут?

– Люба.

– Тоже редкое на сегодня имя, но легко запомнить.

– Я бы так не сказала. По крайней мере, муж так не считал, он все время говорил: с тобой не бывает просто, если бы с тобой было просто, ты не была бы настолько моей. Ты безумно сложная, вот почему мне с тобой так хорошо, – закатила глаза старушка. – А как зовут твоих тетушек?

Путешествие кота Твигса

Ну что я могу сказать о себе? Я яркий и привлекаю внимание. В серой толпе будней я выделяюсь харизмой и своенравным характером. Но если у меня гладкая и рыжая шерсть, то это не значит, что меня за это обязательно нужно погладить.

Я вообще не очень люблю, когда меня трогают чужие руки. Спорить я об этом не буду, но могу царапнуть.

Я не просто рыжий кусок шерсти, который привлекает внимание, прежде всего я личность.

Главный мой секрет независимости в очаровании. Люди этого до сих пор этого не поняли, они постоянно идут на компромисс. Они прогибаются, но от этого не становятся гибкими. Гибкость не компромисс, гибкость – это свобода.

Лучшее средство ухода за собой – это уход от тех, кто тебя не любит.

За что меня любит старушка – я беру на себя всю психологическую нагрузку, которая ей выпадает. Когда она меня гладит, я заряжаю ее батарейки. Это и есть привязанность. Мы с ней друзья, мы с ней коллеги. Мы с ней обсуждаем самые насущные проблемы. Она умна и интеллигентна, как я. Мы понимаем друг друга с полумяу.

Ну, не хочешь больше меня гладить, зачем хамить, принимать меня не таким, какой я есть, а то начинается: совать мне пальцы в рот, трогать мои зубы. Стоматологи, что ли. Брысь. Прием окончен.

Мужчины частенько ведут себя нагло. Женщины, напротив, если любят, то проявляют ласку и преданность.

Я для своей успокоительное. Теплота и уют – вот что она испытывает, когда смотрит на меня. Я постоянно пытаюсь поднять ей настроение всякими фокусами и закидонами, вместо мышей я ловлю для нее положительные эмоции. Женщины более эмоциональны, они мне нравились больше, с ними было легче найти тесную связь, с ними всегда есть о чем поговорить. В ответ я забочусь о них, снимаю негатив, обратная связь с лихвой окупается. Нет смысла тратить время и силы на общение с равнодушными. Никакие кошки не способны растопить их сердца. Они черствы и душны, потом еще обвинят во всех смертных грехах, в возникшей аллергии, всем видом показывая, что им начихать на меня. Именно поэтому я так привязался к своей милой бабулечке.

Но как бы ни было сладко, мне надоело развлекать людей, хоть они и милы. Дом, каким бы он ни был уютным, стал для меня мал и мое я рвалось постоянно наружу. Телевизор надоел. Мне давно уже хотелось посмотреть на настоящую свободу. Попробовать ее на вкус, хотелось узнать, какая она, потрогать ее, понюхать. Запах свободы кружил мне голову. Однажды я даже сбежал, но был пойман и затискан от радости вусмерть. С тех пор бабуля начала брать меня с собой в путешествия, но странствовать в переноске то еще развлечение, переносится так себе, не позавидуешь.

В этот раз мы ехали за границу. Мне никто не объяснил, что я там буду делать. Зачем за границу? Для меня и так не было границ, я безграничный. Коты везде одинаковы. Язык у нас один, независимо от страны. Может, кошечки разные. Но кто же мне даст… там прогуляться? С этими мыслями я покачивался в купе вместе с сестричками. Поезд постукивал в такт моему хвосту. Кто-то считает, что это нервы, нет, это слух, музыкальный слух. Иногда моя бабулечка брала меня на руки. «Опять давление опустилось», – знал я про себя, я был в курсе всех болячек своей хозяйки. Она гладила меня до тех пор, пока ее настроение не поднималось.

Обидно ли ощущать себя куском шкурки, пусть даже такой волшебной? Нет. Меня это забавляло и расслабляло. Я был снисходителен. Главное, что никто не лез в мою душу, никто не пытался ее понять, невозможно это. Я даже слышал, что многие писатели были кошатниками, они гладили нас, чтобы получить новую порцию вдохновения, неудачники – чтобы поднять самооценку, больные на всю голову – от головной боли.

Я, как обычно, дремал, пока поезд не остановился. Это была большая остановка.

Сестры решили выйти из купе, чтобы пройтись по перрону на долгой остановке. Я не спал, просто дремал, наблюдая за тем, как дамы собираются в свет.

– А что будем делать с Твигсом? Посадить его в переноску, чтобы не убежал?

– Не хочется будить рыжика, пусть спит, куда он денется из купе.

Они осторожно закрыли за собой дверь, так, чтобы не разбудить меня, думаю, именно поэтому дверь купе не захлопнулась. Едва поезд качнуло от перецепки вагонов, как она тут же отъехала.

Я обрадовался этому окошку свободы и выскочил в длинный коридор, ведущий к свободе. Мне хотелось пройтись по поезду, себя показать, на людей посмотреть. Благо двери между вагонами были открыты, я шел на дичь, из плацкарты несло курицей, воблой и пивом. Люди были отзывчивы, даже чересчур, каждый пытался погладить или угостить косточкой. Но я же не собака. Этим только дай волю, загладят своими рыбными руками, потом не отмыться. Я двигался осторожно, держа ситуацию под контролем.

«Ей парень, неужели ты должен погибнуть в конце, как в том фильме?» – «Нет», – ответил я себе. Ни за что. И, увернувшись от рыбных рук, выскочил в спасительный коридор.

В другом купе кто-то пел под гитару. Я послушал немного. Парень играл «Восьмиклассницу», еще несколько человек подпевали ему громко, бестолково, романтично махая головой. Здесь меня никто не пытался поймать, все вспоминали, как целовались в восьмом.

На столе лежали хлеб, открытая банка сардин, масло и яйца.

Мне вдруг захотелось простой пятнадцатипроцентной сметанки. Не стань я котом, быть мне начальником сметанного цеха на молочном комбинате. Потешил бы свое самолюбие.

Остальные купешки были закрыты, я проскочил вагон-ресторан, где народ стучал вилками и стаканами, и оказался в СВ.

Я вошел в первое купе. Там тихо, девушка в телефоне и мужчина с клюшкой в руке дремлет на полке, краем глаза заметил меня и крайне заинтересовался, смотрит на меня уже с любопытством. Слава богу, клюшка для гольфа. Такой я еще не получал.

– А ты все время с этой клюшкой спишь? – спросил его я.

– Смотри какой наглый кот. Сидит, слушает, будто все понимает.

– Да. Никогда не видела таких умных котов, – отвлеклась от телефона девушка.

– Хитрый, прямо как человек.

«Да, был я человеком много раз, но как бы человечно ни было, котом как-то удобнее», – махнул хвостом кот, разметая прошлое.

– А глазища-то. Зеленые-зеленые, как у дьявола.

– А ты уверена, что у дьявола зеленые глаза?

– А какие еще?

– Не знаю, пусть будут зеленые, но вроде бы черные.

– Я и говорю – темно-зеленые, почти черные.

– Мне нравятся зеленые глаза.

– А я думаю, чего ты так на Тому запал.

– Да при чем здесь Тома? Она же твоя сестра, причем старшая.

– То есть была бы младшая – другое дело.

– С тобой невозможно говорить. Все время заставляешь испытывать чувство вины.

– Вот ты на ней и испытай свои чувства. Только ко мне потом не подходи.

– Черт, началось все с обычного кота. Если у тебя нет настроения, зачем его портить другим?

– Ты мне его давно испортил.

– Это такая месть, значит, хроническая. А еще говорят, что зеленый цвет успокаивает. Черта с два. Видимо, на тебя это не распространяется, – вздохнул парень.

– Не знаю, я зеленый цвет всегда считала самый наглым, если это не светофор.

«Я вообще-то про клюшку для гольфа, а вы на меня уже столько ярлыков навешали», – почесал за ухом кот, будто хотел их стряхнуть.

– Он с ошейником.

– Сразу видно, что домашний… домашний дьявол. Сам уйдет или надо будет вставать?

– Да погоди ты. Дай ему лучше колбаски.

– Чтобы потом он ходил сюда, как домой? Шиш.

– Что тебе жалко, что ли?

Девушка поднялась с полки, взяла со стола кусочек колбасы и кинула мне.

«А чего она у тебя такая злая?» – посмотрел я настороженно на женщину. Понюхал кусок колбасы, но есть не стал. Девушки не понимают одного, что когда они злятся, то сразу становятся тетками. Молодость куда-то пропадает.

«Так ты спортсмен?» – обратился он к гольфисту. «В детстве я тоже был помешан на спорте. Все говорили, что главное – участие. Полная брехня. Мне больше нравилось выражение – «Победителей не судят». Только ради этого я готов был побеждать. Можно было быть последним мартовским котом, но если победил – ты Лев, ты царь зверей. В гольф я играл с раннего детства. Нравилось мне в него залезать. Ладно, шучу я. Знаю я эту игру – гольф. Чем-то смахивает на хоккей. Только в гольфе простора больше, есть куда смахивать, а в хоккее тесно, махач такой, что зубы трещат». – Облизывал свою лапу кот.

– Куда смахивает?

– В смысле похож на хоккей.

– Ну, не знаю.

– Я знаю, я ходил раньше в настольный хоккей. Разница только в том, что за это в хоккее можно было схлопотать люлей, и стал ходить в ботинки. А в гольфе твоем одни белоручки. Никаких контактов, благородные лица и высокие носы, не достать. Ставки тоже высоки, главное попасть в лунку. Со стороны похоже на соревнование с холмом. Я так и не понял – вы там с соперниками сражаетесь или с рельефом?

– Рыжий, ты издеваешься?

– Нет. Вообще я люблю травку, в смысле поваляться. На таком поле сразу хочется домик поставить, затопить печку, чтобы из трубы дымок. По идеальной траве ездят маленькие смешные машинки и ходят с деловым видом идеальные люди. Все так современно. За белыми людьми ходят носильщики клюшек. В их тяжелых челах лес клюшек.

– Кедди.

– Кеды они тоже за вас носят? Какая низость.

– Носильщиков зовут кедди.

– Все равно рабство. Я никогда не понимал этот вид спорта. Ты со скольких ударов можешь загнать мяч в лунку?

– Что ты на него смотришь? Гони ты его уже. А то будем после него блох ловить. – Вновь возникла в нашем немом разговоре подруга гольфиста.

– Он же вроде домашний.

– Дома бывают разные.

– Клюшки тоже. Вот, заведут себе клюшку, приоденут и давай махать ею перед носом. А она рада стараться. Откуда в людях столько снобизма?

Эти двое начали мне надоедать. Это было заметно по моему недовольному хвосту.

– Твой дом вряд ли больше моего. Я все время боюсь там заблудиться. Мышей там нет, но я все равно счастлив.

Сейчас меня беспокоят только три вещи: моя старуха, окружающая ее среда и проблемы уссурийских тигров.

Я довольно ленив, но все еще могу дать фору собаке, с которой живу, мы с ней гоняем иногда по паркету, мне нравятся эти гонки. Дел у меня не так уж и много, но когда мне долгое время никуда не надо, я начинаю нервничать.

– Ну так со скольких свиданий ты взял эту лунку, чувак? Неужели посимпатичнее клюшки не нашлось?

– Хамишь, братишка, – уныло улыбнулся гольфист, встал и начал клюшкой выпроваживать меня из купе.

– Только не надо меня трогать. Я сам, – выскользнул я в коридор и пошел по нему дальше.

С детства я был воспитан с пониманием, что я солнце и весь мир крутится вокруг меня. Я никого не хочу знать, меня знают все. Говорят, что я не люблю воду – я люблю воду, но мне не нравится, когда ее много, а ее все льют и льют, поэтому дождь я предпочитаю наблюдать за окном. Гром, молния, дождь, потом солнце и радуга. Эволюция любого скандала.

Я всегда хотел знать, на чем стоит радуга. Я не верю, что это всего лишь иллюзия, меня не устраивает ответ, что это белый цвет, расщепленный на семь других. Рыжий – еще куда ни шло.

Нет, я не против общения, я же общаюсь с рукой. Просто надо делать перерывы, чтобы в них наслаждаться жизнью.

Кошек от людей отличает то, что мы не боимся темноты. Люди же сразу подскакивают на месте, едва вырубят свет, отсюда бессонница и неврозы. А ведь темнота – это время большой любви. Да, люди теперь боятся любить, они боятся, что, пока ты любишь, кто-то может оттяпать твою квартиру. Моя бабка очень этого боится. Поэтому и живет со мной. Мне это барахло даром не нужно. Одной, конечно, проще, не надо ждать, пока кто-нибудь начнет к тебе приставать и задаваться вопросом, почему ты ко мне не пристаешь.

Если хочешь понять, насколько серьезны отношения, отключи все гаджеты, сможете ли вы провести хотя бы день вместе без посторонней помощи.

Обычно я болтаюсь на цокольном этаже эволюции, между ног, смотрю на обувь и замечаю, насколько люди не дорожат словами, как быстро научились переобуваться. Я всегда тщательно принюхиваюсь к словам. И, судя по запахам, люди меняют взгляды чаще, чем носки. Я не злопамятный, но таким пройдохам особенно хочется сделать в туфли. Это мой протест.

Девочка с собачкой

В другом купе ехала дама с девочкой и маленькой собачкой, которая сразу соскочила с места и начала меня обнюхивать. Видимо, запах той колбасы прицепился.

– Я Мина.

– Твигс.

– Куда едешь?

– За границу. Бывала там?

– Лучше не вспоминать. Была раз. Мне не понравилось. Потому что делать нечего. Живешь там, а смотришь сюда, как в телевизор.

– Вообще-то я люблю ничего не делать.

– Проблема была в том, что я получила вид на жительство, а мои хозяева – нет. В итоге они уехали, а меня оставили на передержку. Всю жизнь мечтала жить в отеле еще с двадцатью собаками. И так полгода. Понимаешь? Полгода. Вся молодость. Кто же такое потерпит. Больше туда ни ногой.

– А в одежде?

– А ты шутник?

– Есть немного.

– Мама, смотри, к нам котик пришел, – вдруг оторвалась от своих рисунков девочка и потянулась ко мне.

– Не вздумай его трогать, вдруг он больной.

– Сама ты больная, – прошипел я.

– Беги, Твигс, беги от этой девочки, иначе тебе конец, залапает, потом захочет постричь, затем покрасить и помыть, – залаяла Мина.

– Ладно, давай. – Увернулся я от девочки и выскочил в купе.

Там я снова наткнулся на гольфиста. Он стоял напротив своего купе и смотрел в окно. Поезд стоял на своем.

– Что, тоже выгнали? – спросил я гольфиста.

– Не обращай внимание. У нее критические дни.

– Я заметил. Ты за ее сестрой ухлестывал?

– Нет, что я, самоубийца.

– А зачем тебе такая буйная?

– Знаешь, у меня была до этого мудрая, не спорит и не ревнует, она все понимает, но от этого становится только скучно, а с Машей хоть поскандалить можно. Я ее не всегда понимаю, но зато она живая.

– Знакомо. Женщины, словно кошки, можно пытаться понять, но лучше просто гладить, угощать и любоваться.

– А что толку, когда ты вот так незаметно становишься богатым, окружаешь себя полезными людьми, но счастья это не приносит.

– А кто приносит?

– Маша приносит… иногда. Деньги – нет, победы – уже нет, ведь в моем счастливом детстве денег было немного, но я был счастливее. В выходные мама давала мне на кино, а по вторникам я ходил в библиотеку в надежде выловить хорошую книгу, чтобы хоть на несколько дней она стала моей.

– А сейчас?

– А сейчас я купил себе самолет.

«Еще один пижон решил исповедоваться», – подумал я про себя.

– А чего на поезде?

– Как-то отказал двигатель, десять минут летели без мотора, потом все же смогли его запустить. Эти десять минут падения были самые странные в жизни. Сначала я жутко боялся встречи со смертью, я отчаянно надеялся на чудо, а потом, когда уже надежды все закончились, бояться стало нечем, вдруг она на свидание не пришла.

– Люди боятся надеждами. Смешно, но так и есть. Я давно заметил, что в людях в критические моменты все решает не мозг, а юмор. Потом уже сексуальность и прочие смазки.

– Откуда ты такой умный взялся?

– Из другого вагона.

– А мне кажется, из другой жизни.

– Вам все время все кажется. В этом у людей слабое место. Отсюда все стрессы. Люди живут вертикально, ходят, мыслят вертикально, это противоестественно, они даже любовью пытаются заниматься вертикально, только когда спят, люди обретают естественный покой. Все остальное время сплошной стресс. Поэтому им постоянно надо про себя повторять – «я здесь и сейчас». Без этой мантры они начинают путать прошлое с настоящим, настоящее с будущим. Животным в этом плане легче, они всегда естественны, они не умеют притворяться, тем более врать. Я четко стою на четырех опорах. И не путаю времена: прошлое я бросил под хвост, будущее перед глазами, а настоящее внутри, в сердце и в животе.

Вы гонитесь за успехом, за ежедневным комфортом, а между тем счастье в маленькой непозволительной роскоши. Для нее ведь много не надо. Успех, успех, я бы на твоем месте летел подальше от этого знака.

– Да, на машине надо было ехать, – задумчиво произнес гольфист.

– Ты знаешь, чего ты хочешь от жизни? Попасть в очередную лунку, получить кубок, подписать контракт на рекламу?

– Хочу, но уже по инерции. А ты?

– Я хотел бы слетать в космос, жаль, котов туда не берут.

– Да, собакам доверяют больше. Ну это и понятно. Вы же непредсказуемы. А космос любит порядок.

– Люди не меняются, коты тем более. Никто не знает, что может произойти, когда я зайду за угол.

– А я о чем. В космосе нет углов.

– Все равно надо быть в форме, пойду пробегусь по коридору, здесь отличный линолеум, по нему можно кататься.

– Ну, бывай.

Кот разбежался и полетел по пустому коридору. На мгновение он почувствовал невесомость, пока за углом едва не столкнулся с проводницей.

– Твою мать. – Успела она закрыть в тамбуре дверь, и кот оказался в мышеловке.

– Кота мне только в вагоне не хватало. Если начальник увидит, опять премии лишат. Так что давай без глупостей. Иди сюда. – Присела она на корточки перед котом, чтобы войти в его измерение.

Кот не думал сопротивляться, женщина в форме ему понравилась, от нее веяло теплом. Он не встал в позу, напротив, включил все свое обаяние и мягко прыгнул проводнице прямо в руки.

– Ух ты, какой домашний. Голодный небось? – Стала приглаживать она рыжую шубку.

– Не так чтобы очень.

– Пойдем накормлю, пока поезд стоит.

Едва она сделала шаг к своему купе, как вдруг жуткий голос начальника поезда, прямо из-за спины, застал ее врасплох. Проводница вздрогнула, ее чуть кондрашка не хватила.

– Щеночкина, у тебя опять коты?! Да сколько можно?!

Этот котов на дух не переносил. У нее уже был скандал по этому поводу.

– Нет, Борис Петрович, с чего вы взяли?

– В поезде видели кота, я подумал, что искать надо у тебя. Ты же к ним неравнодушна.

– Погуляй пока, сейчас начальник пройдет, я тебя накормлю, – мягко спустила она меня с небес на землю, выбросила в дверь. Я вдруг оказался на свободе.

– Чаем угостишь? – все еще рыскал взглядом в поиске кота начальник.

– Хорошо.

Стояла и улыбалась как дура проводница, а у самой кошки на душе. И ничем теперь их не прогнать. Ничем.

Вот женщины, гладят, гладят, а как что не так, сразу в дверь. Стоило только в ее жизни появиться другому мужику.

Вообще мы неплохо с ней провели время. Она гладила меня, я мурлыкал, все было хорошо, пока не пришел ее подвыпивший друг. Я сразу понял, что у них какие-то отношения, судя по всему – нездоровые. Можно сказать – схватила меня за шиворот его руками и вон из поезда.

Тетя Надя в лапах Льва

Как и положено Льву, он создавал себе прайд. Несмотря на то, что у него была любимая львица. Красива была нечеловечески. Космическая девушка. По крайней мере, так показалось, когда он ее встретил, потом он все время вспоминал ей, говорил, пока не заговорил окончательно: «Глаза мерцали, как две далекие звезды. Я где-то далеко, не знаю, сколько надо было букетов, сообщений, звонков, чтобы свет этих звезд дошел наконец-то до меня. Встретил тебя – как будто деньги нашел. И понял, что теперь будет на что потратить оставшуюся жизнь. Ты моя любимая кошечка».

Правда, кошачьего в ней с каждым годом их отношений становилось все меньше. Она из кошки, которая гуляет сама по себе, все больше превращалась в красивую домашнюю собачку, которая послушно приносит тапочки, смотрит в рот хозяину и всегда «рядом».

Ее звали Надежда, но Лев все чаще называл жену моя Нежка, таким образом пытаясь внушить ей, что именно она является самым чувствительным кусочком Вселенной, его путеводной звездой, его музой на пути научно-технического прогресса. Возможно, была и еще одна причина. Лев хотел, чтобы она больше не питала никаких надежд, а кормила только его одного. Наде импонировало, что Лев доверил всю свою удачу ее рукам. Казалось бы, вот оно, чувство, накрыло с головой и сразу на всю жизнь, но нет, проснувшись однажды, ощутила холод и разочарование, кто-то стащил одеяло. Кто же на этот раз, неужели та блондинка с сочной грудью, с которой муж мило общался весь вечер на приеме в Ученом совете, устроенном по случаю вручения ему премии за доказательства теории квантовой запутанности, со стороны было очень хорошо заметно, что Лев общается именно с грудью. Жена стояла с бокалом вина в другом конце зала, в облаке сплетен еле знакомой. Это был уже второй бокал просекко, и запутанность мыслей требовала выхода. Муж сказал, что ему надо отойти, решить кое-какие дела со своими коллегами. Так было всегда, они приходили вместе, потом муж отделялся, лишь изредка подбегал чокнуться бокалами и снова улетал по делам. Дела привели его именно к этой груди. Надя понимала, что именно в этот момент уже не была любимой женой. Она терпела по одной простой причине: он был гений, она его любила, а гений называл ее самой красивой. Что еще нужно женщине?

Их отношения можно было охарактеризовать словами Энштейна, что все относительно. Все относительно меня, дорогая.

– Смотри, твой опять крутится вокруг декольте. Как ты это терпишь?! Лучше сдохнуть, чем жить так, – шептала ей на ухо еле знакомая дама.

– Я наслаждаюсь, – защищала до последнего своего мужа Надежда. Все русские женщины так поступают. Они не выносят сор из избы, так и стоят с полными пакетами в дверях.

– Ты просто мазохистка.

– Но я его люблю.

– А он нет.

– Я знаю, – сказал ее все еще красивый, но обветренный профиль. Морщина выдала усталость и перечеркнула красоту Нади. – Невозможно скучный вечер, – сказали ее невозможно огромные глаза.

Лев не относился к ней как к львице, скорее как к скотине, на которую охотился. В принципе, он так относился ко всем женщинам, которые не устояли перед его опытом.

– Да, на редкость скучный, хотя уже второй бокал, – согласилась подруга. – Тебе идет это платье. Ты чудо как хороша, – повторяла она, пытаясь зарядить хоть капелькой самолюбия Надю. Про чудо было сущей правдой. Большие глаза, которые смотрели из-под челки, таили в себе очарование и улыбку.

По белому платью были разбросаны лепестки, которые Лев не мог не заметить в тот день, много лет назад, когда впервые увидел Надю. Она гуляла с подругой в Летнем саду. А он долго шел сзади, пока не собрался с духом и не подошел.

– Добрый день. Меня зовут Лев.

– Серьезно? А меня пантера, – прыснули девушки смехом на его смелость.

– Позвольте вам предложить руку и сердце?! – пришлось ему сразу менять план и доказывать свою состоятельность. Он смотрел на Надю.

– Вы хотели сказать – лапу? – продолжала надсмехаться над царем зверей подруга Нади.

– Лапу? – не сразу понял подвох молодой человек.

– Ну вы же лев? …или не лев? Вы уж определитесь.

– Ну, да, – вяло улыбнулся сбитый летчик, будто в него попала браконьерская пуля, и теперь если он даже выживет, то его все равно выкинут из стаи, и до конца своих дней льву придется хромать одиночеством по саванне в поисках хоть какой-нибудь падали, волоча за собой раненую гордость.

– Надя, ты сердце берешь или руку? – снова рассмеялась та из подружек, которую Лев никогда бы не взял в свой прайд.

– Это все анатомия, а поступки-то будут? – попыталась вторая подруга дать шанс молодому Льву. Она слышала, как огрызается его сердце, ему нужны были подвиги, которые он смог бы бросить к ее ногам.

– Конечно. Что желаете?

– Чтобы все было в шоколаде, – снова включилась не Надя.

– Непременно, – стал оглядываться юноша, пока не нашел ларек с мороженым, от которого их разделял пруд с лодками.

– Вы вплавь? – не унималась не Надя.

Мысленно Лев уже нырнул в пруд, эффектно проплыл под водой на другой берег, в то время как на этом берегу уже начали вздыхать и беспокоиться дамы, но скоро он их успокоил, показавшись из-под воды и помахав рукой. Он живо представил, как долго ему, словно мокрой кошке, придется потом отряхиваться от воды, к тому же плыть обратно с мороженым не представлялось никакой возможности, кому интересен мужчина с подмоченной репутацией, пусть даже Лев, в общем, воду он сразу отмел.

– Легко. – Рванул юноша, словно спринтер со старта, он полетел по дорожке и скрылся за поворотом. Пыль, поднятая им средь бела дня, недоумевала.

Он обогнул пруд и через шесть минут уже был у ларька. Купил там мороженое и поспешил обратно.

– Здорово ты его отшила, Женька.

– Думаешь, не вернется?

– Не уверена. – Очень хотела Надя, чтобы он вернулся. Это не была любовь с первого взгляда, это была любовь к мороженому.

– Понравился?

– Ты же знаешь, как я люблю мороженое, – снова рассмеялись подруги и на время забыли про своего донжуана. Они даже не стали искать его взглядами на том берегу, а пошли дальше по парку. Они смотрели вперед, как и статуи по обеим сторонам аллеи.

– А вроде симпатичный.

– Не успела разглядеть. Какой-то слишком юный.

– Ага. Студент. На четвертом курсе. Жена и двое маленьких детей, – снова засмеялась подруга.

– Ну ты скажешь. Мне даже расхотелось есть его мороженое.

– Ты все еще надеешься?

– Ну. У меня это врожденное.

– Ну да, ты же Надежда.

– Вот. – Возник Лев перед девушками. Немного запыхался, но с победой. Он вернулся, вручил дамам мороженое в обмен на их сердца. Из двух он выбрал Надино, оно стучало громче. Лев чувствовал это. Она тоже, и чем меньше становилось шоколадное мороженое, тем сильнее.

– А как же вы, Лев? Вы не любите мороженое?

– Нет, не очень, то есть я люблю, но у меня ангина. Нельзя расслабляться. Она все время поджидает за углом, покашливая. Стоит только расслабиться – и бац, сразу на неделю слег.

– Бедняга.

– Не настолько. – Лев смотрел на девушек, которые страстно облизывали мороженое, ему нравилось наблюдать за жадными шоколадными губами Нади. Надо было только избавиться от подруги. «Взять лодку и бросить ее на середине пруда? Нет, слишком банально, слишком по-американски трагедийно», – вспомнил Драйзера Лев. Это будет повтор. Лев повторяться не любил. Пришлось поступить менее галантно. Поставить на пьедестал одну, чтобы затмить остальных, заставить их покинуть зал. Лев всегда был за естественный отбор. Может, Льву просто хотелось как-то отомстить подруге за ее длинный язык. Он еще даже не знал, как зовут вторую, но это было даже кстати.

– А чем вы занимаетесь, Лев?

– Я учусь в СПбГУ на химическом.

– Я же тебе говорила, – улыбнулась подружка. – Жена и двое детей.

– У кого? – тряхнул недовольно гривой Лев.

– Не у вас, так, знакомый, – улыбнулась Надя.

– Будь у меня двое детей, я бы знал, – отшутился Лев.

– Ну да, вы бы рванули за мороженым вчетвером, – рассмеялась Женька.

Лев хмуро улыбнулся. Его молодое красивое лицо отливало бронзой, словно памятник молодому ученому, поедающему мороженое. Как и положено памятнику, он молчал и смотрел на все свысока.

– Что вы еще знаете, Лев? – доела мороженое подруга. Ее широкий профиль еще немного растекся от удовольствия.

– Надя, как же вы все-таки красивы. Я пока бежал вокруг пруда, все время думал о вас.

– А как же я? – не сдавалась подруга.

– Вы же замужем.

– С чего вы взяли, что я замужем?

– Ну у вас же есть парень?

– Допустим, но при чем здесь муж?

– Злитесь без повода.

– Я злюсь? Разве я злая? – посмотрела Женя на свою последнюю Надежду.

Надежда недоумевала, с одной стороны, ей хотелось защитить подругу, но с другой стоял Лев. Такой красивый и мужественный. Она не оправдалась, как часто бывает с надеждами.

– Точно не добрая. Даже после мороженого, – мрачно улыбнулся Лев.

– За мороженое отдельное спасибо. Сколько я вам должна?

– Нисколько. Мне просто показалось, что вы против наших отношений с Надей.

– А у вас уже отношения?

– Вот, вы как будто ревнуете.

– А вы знаете, что такое ревность?

– Знакомое чувство, но как можно ревновать к незнакомцу.

– С чего вы взяли, что я ревную? – Вдруг споткнулась подруга. И легкий ветерок досады «черт возьми» поднял пыль с дорожки. Черт взял свое, рассорил троицу и, празднуя победу над добром, включил на радостях «Кумпарситу».

– Музыку слышите? Танго.

– Да, этот мужик здесь постоянно играет на аккордеоне.

– И представьте, будто я пригласил Надю, а вы остались стоять. Тут любая заревнует.

– А вы умеете танцевать танго?

– Вот опять вы атакуете. В том-то и дело, что нет. Но это уже не важно. Главное – пригласить. Я и не думал заставлять вас ревновать.

– Что же вы думали? – вмешалась Надя.

– Почему я раньше вас здесь не встречал.

– Наверное, потому что я была замужем.

– Серьезно? Вы же такая молодая. Чтобы…

– Чтобы что?

– Чтобы прятать свою красоту за кем-то. Она ведь не вечна. Проклятые мужья готовы заточить своих жен в замок, лишь бы только никто не видел, никто не дышал неровно, не покушался на собственность.

– Если бы в замок, мы жили в коммуналке.

– Слава богу, все это уже позади.

– Откуда вы знаете, что позади?

– Понятия не имею, но что-то мне подсказывает. В химии все лишнее всегда выпадает в осадок.

– Так как же вас все-таки зовут?

– Надя.

– Женя.

– Очень приятно.

– Вот и познакомились. Однако мне уже пора бежать, – почувствовала себя третьей лишней Женя. – Договаривалась еще с одним львом, настоящим, – добавила она ехидно. – Уже опаздываю, боюсь, будет рычать, – улыбнулась она.

– Какое счастье, что у вас есть свой лев, – заметил Лев. – Надеюсь, вы на меня не в обиде?

– Нет, что вы. Вы самый безобидный лев, которого я встречала, – снова уколола она его. – И еще раз спасибо за мороженое.

– Вечером созвонимся. – Поцеловала подруга Надю и исчезла.

– Подруга выпала в осадок, – заключил с улыбкой Лев.

– Женя просто бомба, с ней всегда как на вулкане.

– Химия жизни. Если кислоту смешать с щелочью, то кто-то выпадает в осадок.

– Вы всегда такой?

– Какой?

– Едкий, как химикат. А можно я буду звать вас так иногда? Химикат, – рассмеялась Надя.

– Лучше уж тогда Рыжий.

– Почему рыжий?

– Меня в детстве всегда так звали.

– Вы обижались?

– Трудно обижаться на правду, – махнул рыжей гривой Лев.

Они шли по дороге и говорили, говорили, говорили, пока не обнаружили себя целующимися на скамейке, скамейка оказалась первым уровнем дивана, который теперь раскладывался то и дело в ее небольшой квартирке в самом центре города. Они разлагались на нем, как только позволяло чувство стыда. Скоро оно прошло, им было не стыдно. Совсем не стыдно. Расклад был прост – уложить бабу на диван.

Рассказы были все те же, о бывшем итальянском любовнике, который хотел взять ее замуж, да не взял.

– Какой же он дурак!

– Я тоже так подумала.

Немного еврейские черные яркие глаза – от бабушки, тонкий нос, пухлые губы – от мамы и беспечный нрав – от папы, настолько беспечного, что Надя не видела его никогда, не знала и знать не хотела.

Им было хорошо, и они не задумывались о завтрашнем дне, видимо, от этого и было так хорошо. Не думаешь про завтра – и гора с плеч.

Весна бурлила в каждой их клетке, хотя снаружи уже кружила листьями осень. Она раскидывала карты: клен, дама, валет. И этот балет был прекрасен своей изящной хореографией и яркими костюмами.

Они могли часами наблюдать, как бросаются с деревьев листья в свой последний полет. Их смерть была прекрасна. Люди так или иначе подхватывали этот суицидальный порыв, ходили понуро и словно насморком шмыгали депрессией. Спрятав голову в плечи, подняв воротник, они тщетно искали повсюду упавшее настроение. Влюбленность, будто теплый плед, позволяла Льву и Наде пережить похолодание без потерь. Пока у Льва была Надежда, а у Надежды Лев, ничто не могло их заставить переживать так близко к сердцу времена года.

– С кленов листья падают красивее всего.

– Да, а вот осины сбрасываются прямо стаями, будто перелетные птицы, которые собрались на юг.

– У каждого дерева своя авиация.

– Свои авиаконструкторы.

– У меня в голове Чайковский «Времена года».

– Да, надо выпить чаю, чтобы выключить.

– Ты надолго уезжаешь?

– Завтра. Я хотел сказать – до весны.

– Неужели это так необходимо?

– Да, надо провести серию опытов для моей кандидатской. Здесь нет такой лаборатории. Будешь скучать?

– Нет, буду развлекаться.

– Правильно. Скучать не будем.

Мы завтракали в постели, мы никуда не хотели идти. Только плыть, плыть на нашем плоту, побросав работу, личные вещи за борт. Мы валялись голыми в постели уже неделю, как в свое время Джон Леннон и Йоко Оно, только там это было сделано на публику, мы же не хотели ни с кем делиться счастьем, только время от времени в дверь звонили курьеры и с недоумением заглядывали в наши счастливые, заспанные от любви лица, оставляя в награду то продукты, то пиццу. Всякой хорошей реке приходит конец, как только она впадает в море. Нашему круизу тоже.

И сейчас мы шли по знакомому саду, чувствуя, что даже в Летнем саду бывает осень. В пруду плавала лебедь, грациозно, изящно, преисполненная любви, я снова мысленно нырнул в холодную осеннюю воду, поймал ее руками, мне хотелось забрать эту красоту с собой. Это было бессилие, мне хотелось забрать Надю с собой, но ей надо было учиться, а мне работать. Надя, с большим букетом цветов в руках, посмотрела на меня, как лебедушка, прижалась к моей щеке своим холодным клювом, я в ответ поцеловал его своим.

– Пошли ко мне. К тебе так долго ехать.

– Пошли.

Двадцать лет спустя в той же квартире. Фортуна и Антон

– Какая квартира! В самом центре. От родителей?

– Нет, от моей любимой тетушки. А ей досталась от ее сестры, которая получила в свою очередь ее после смерти мужа. Там история очень длинная. В общем, тетя пустила меня пожить, пока я учусь.

– Хорошая у тебя тетя.

– Не то слово – золотая.

– Мне бы такую. Почему мне никто не оставил в наследство квартиры напротив Летнего сада?! Да какого Летнего сада, хотя бы в Мурино. Нет, всего приходится добиваться самому. А я не хочу влезать в ипотеку, чтобы выплачивать до пенсии. Я хочу жить свободно, дышать, наслаждаться жизнью, любить, любить тебя, а не только свою работу, будто мне с ней заводить детей.

– Прямо монолог рыцаря, лишенного наследства.

– Слезливо получилось?

– Пойдет для районного драмтеатра.

– А это кто? – Указал он на портрет кота на стене.

– Любимый тетушкин кот, который постоянно теряется, но потом чудесным образом находится. Даже я его однажды нашла. Вообще, рыжий кот – это символ, это проклятие нашего рода. Так тетя говорит. Все коты были рыжими и Васьками, кроме одного. Легко поверить, что это был один и тот же кот.

– А кот просто шкурку менял, – рассмеялся Антон. – А, я понял, ты за кота получила такое приданое?

– Ну не совсем так. Я же говорю, что история длинная, если у тебя есть время, расскажу.

– У меня целая жизнь.

– Ты всю жизнь собираешься меня слушать?

– Да, слушаюсь и повинуюсь, – улыбнулся юноша, скрипнув паркетом в доме девятнадцатого века, в старой квартире, намоленной историей. Там все как в фильме. Быт ненавязчив, заставлено и тепло. На стенах – фотографии, люди смотрят на нас, что-то говорят. На полке подсвечник, «Гарри Поттер» и ваза для цветов, она пуста, в ней женственность давно засохла. Все знают женственность – она цветная, она безумно обожает свежие цветы, сколько бы ни говорили против, сколько бы разумных доводов ни приготовил прыткий ум мужской. Цветов там не было давно. А если женственность засохла, после пятидесяти уже никакие букеты не страшны. Неинтересны, обыденные, что есть, что нету.

– Есть ваза?

– Да, вот, – взяла Фортуна пустую вазу. – Я сейчас наберу воды. – Скользнула Фортуна с вазой в ванную. Скоро вернулась.

– Прямо девушка с кувшином.

– Как?

– Маловата, конечно, но как-нибудь. – Розы не хотели в глину. – Вот участь: стоять в толпе и ждать, пока не сдохнешь.

– Кончай уже поэта корчить из себя. Поэты рано умирают, а у меня на тебя есть планы.

– У них, наверное, тоже были планы? – Перевел я взгляд с цветов на фотографии. Им вроде как цветы понравились. – Родня?

– Да, тетушкина, ну и моя тоже.

– Она здесь жила?

– Ее мать. Ее уже нет. Я здесь после ее смерти ничего не трогала.

– Почему?

– Не знаю, страшно как-то. Не хотела ворошить.

– Не всю бабушку еще вынесли.

– Ну ты полегче. Не беспокойся, бабушки здесь уже нет.

– Я же образно.

– Получилось без-об-раз-но, – сказала она с грустной улыбкой по слогам. – Думай, когда говоришь. Бабушка была супер.

– Это она читала? – Поднял я томик «Гарри Поттера».

– Ну да. Попросила что-нибудь под глинтвейн у камина.

– Ну и как ей?

– Говорила, что под нее очень хорошо засыпается.

– Вечным сном.

– Лёва, веди себя прилично.

– Я понимаю, тебе нелегко об этом шутить. Я держусь как могу, а рядом с тобой это сложно.

– Бабушку не трогай.

– Вот-вот, я тоже ощущаю ее присутствие.

– Нет ее здесь от слова совсем.

– Хорошо, а то я чувствую запах старины.

– Я обожаю старину.

– От тебя? Я бы заметил.

– Я обожаю старину Льва. Он видит во мне только прекрасное. А между тем люди не стареют только на фотографиях.

Мне кажется, мы провалялись на диване неделю, целую неделю я изучал фотографии, Фортуна рассказывала мне о своих предках. Мне в этом плане повезло меньше, я ничего не знал о своих. После того как прадеда репрессировали, все стали осторожны и предпочитали забыть прошлое, дабы не портить им настоящее, перестали друг другу передавать свою историю. Будто включился режим исчезающих сообщений.

– Мы так с тобой можем вечность пролежать.

– Легко.

– Надо что-то делать.

– Сделай.

– Давай ты первый.

– Кофе будешь?

– Давай.

– Сахар нужен?

– А ты что, уходишь?

– Нет, я еще не все фотки посмотрел.

– А кто тебя заинтересовал?

– Этот кот, он тоже из ваших?

– Кот?

– Ну да. Очень похож на кота. Очень самодовольный и независимый.

Хитрое черно-белое фото посмотрело со стены с одобрением, замурлыкав в ответ.

– Так кто этот кучерявый блондин?

– Рыжий.

– Рыжий кот Васька.

– Нет, не Васька, это проклятие нашего рода. Мне кажется, я в него.

– В смысле?

– Я буду тебе изменять.

– Я знаю.

– Откуда?

– Ты слишком красивая, чтобы висеть в одном музее. Тебя надо возить по выставкам, чтобы не только я восхищался, а еще полмира.

– Это брат моего прадеда, я даже не знаю, кто он мне!

– Внучатый прадедушка.

– А такое бывает?

– Говорят, но я не встречал.

Призрак деда

– А это что за дверь? – попробовал я ее открыть, но дверь была заперта.

– Это кабинет ее мужа, до этого кабинет деда. Тетушка закрыла его с тех пор, как умер Феликс, – объяснила Фортуна.

– Деда закрыла? Уже страшно.

– Перестань. Но лучше не заходить.

– А что там такого страшного?

– Там хранится тайна. Это она так говорила.

– Прямо заинтриговала.

– Ключ есть, если хочешь, я тебе покажу, я заходила, ничего такого особенного: окно, шкаф, книги, стол, лампа, все как по учебнику.

– А ты его видела?

– Нет, откуда. Его звали Феликс, он слыл большим ученым, кстати, тоже химиком. Жутко способный. Говорят, его дед знал Теслу. Знаешь такого?

– Ну, конечно, и машина отличная, говорят.

– Да, но не все знают, кому она обязана своим именем.

– Люди вообще дальше своего носа не хотят видеть.

– Говорят, одно его имя способно подзаряжать автомобиль.

– Хорошая шутка. Прямо рекламный слоган.

– У каждого есть свой человек для подзарядки.

– А если нет своего?

– Тогда кот самое то – так говорит сестра моей тетушки.

– А для разрядки?

– А для разрядки существуют близкие люди.

– Родственники те еще вампиры. Мои, по крайней мере. Про твоих я не знаю.

– Ты еще не передумал о них слушать?

– Нет. А чем он так провинился, этот ваш Феликс?

– Он все и сразу, точнее сказать – всех и сразу. В общем, по преданию, дедушка Феликса был знаком с Теслой, видимо, тоже неплохо зарядился. Опять же, это бабушкины догадки, но только после этой встречи с магом он выучил французский за месяц. Тогда за кружкой пива Тесла ему рассказал принцип электромагнитной запутанности или привязанности. Я точно не помню, но бабушка мне так объяснила. Передача импульсов на расстоянии.

– Так запутанности или привязанности?

– Не важно. Какая разница? Хоть заразности. В общем, Тесла дедушку не понял или батарейки у него уже садились. Не оценил принцип.

– А если серьезно, в чем был принцип?

– Объясню тебе, как сама это поняла. Вот ты уедешь далеко и как только меня захочешь, я сразу же это почувствую.

– А если не почувствуешь?

– Значит, ты захотел другую.

– Другой такой нет на всем белом свете.

– Бе-бе-бе, – ехидной улыбнулась Фортуна.

– Ты сама про Теслу придумала?

– Нет, бабушка. Она никогда не врала. А что?

– Вообще-то Тесла всегда был за переменный ток, насколько я знаю, он являлся ярым противником постоянного тока в сетях. Слишком много жертв.

– Что ты имеешь в виду?

– То, что безумная любовь убивает.

– Ха-ха. Ну, посмотрим. На самом деле у меня с физикой всегда были проблемы.

– Да ладно тебе прибедняться, – нарисовал в воздухе стройную фигуру, проглотил невидимый эскиз и облизнулся, словно настоящий лев. – С такой-то внешностью, не смеши.

– Со внешностью проблемы только и начинаются.

– Как интересно.

– Еще бы, с такими корнями.

– Какими?

– Он незаконнорожденный.

– Кот, лишенный наследства? – Взял я с полки статуэтку лягушки с монетками на спине, которая должна, по преданию, приносить богатство.

– Вроде того.

– А с виду такой серьезный и чертовски красивый.

– Одно другому не мешает.

– Я не думал, что незаконнорожденные могут быть так прекрасны, – смотрел я на лягушку.

– Тебя раздражает чужая красота?

– Это зависть, обычная мужская зависть, – улыбнулся Антон. – А это родственница? – Показал он лягушку Фортуне, та посмотрела на нее вопросительно.

– Неужели непонятно? Тот Василий Прекрасный, а это Василиса Прекрасная. Поставь земноводное на место, – улыбнулась она.

– Слушаю и повинуюсь. А что было незаконнорожденного в Василии?

– Ты серьезно хочешь это знать?

– Да, я люблю котов. В них загадка и сила.

Внебрачный сын

– Такому рождению не позавидуешь. Где-то между пятой и шестой линией, в съемной комнате, тайно, прямо на дому незамужняя девушка родила мальчика. Этим мальчиком и был дядя моей бабушки, на которого ты так пристально смотришь.

Где-то на другом берегу Невы посыльный вручил записку одному неизвестному режиссеру:

«Поздравляю. У тебя сын. Рост 56, вес 3900».

Мальчик был так красив, что похож на девочку. Назвала Васей.

Все началось с легкого флирта во время съемок очередного фильма под руководством Леонида, не помню фамилию, точнее, не знаю. Все звали его Леня. Можно я буду рассказывать ее словами, чтобы было не так скучно?

– С матом?

– Откуда ты знаешь?

– Я просто так спросил. Почему-то представил твою тетку престарелой элегантной дамой с сигаретой в руке, которая с хрипотцой рассказывает свои мемуары.

– Ты не представляешь, как точно ты ее описал. Так вот. Стояло лето, стояло у всех, даже у собак, что харчились у киношного лагеря, было состояние вечного флирта. «Хорошее кино без съема не снять. Снять хорошее кино, подумать только, сколько глубины заложено в этом глаголе, снять хорошее кино – это как снять платье, сколько любопытных волнующих тайн, сколько эмоций скрыто под ним, и сделать это надо как можно легче, чтобы легкое летнее платье упало на пол, создав море любви», – не уставал повторять Леонид. Он давно уже присмотрел себе прелестную жертву, еще во время кастинга, нет, это не была молодая взбалмошная актриса, готовая ради искусства на многое, а ради большого – на все. С такими всегда было слишком много проблем в итоге, потому что рано или поздно кино заканчивается, но не все это могли понять и принять.

Это был очередной малобюджетный фильм, по мотивам одноименного произведения черт знает кого. По сюжету главные персонажи, участники одной горной экспедиции в Грузии, должны были влюбиться друг в друга безумно.

Кругом творилась полная дичь. Днем жарко, ночью холодно, и всем приходилось спать друг с другом. Было много выпивки, что укорачивало поиски теплых объятий для новой ночи.

– Чувствую, ток там был постоянным.

– Нет, никого не убило, к счастью. Даже более того. Полку прибыло. Только вот кино закончилось. А потом были страстные письма, ночные звонки и короткие гудки. Короче, она над ним издевалась как могла.

– А с чего вдруг, он ей что, роль не дал?

– Я сама не понимаю, то ли интуиция, то ли характер. Разговор был примерно такой:

– Ну что ты замолчала? Ты для этого позвонила?

– Мужика бы сейчас!

– Я же сказал, буду завтра.

– А мне нужен сейчас.

– Я приеду рано утром.

– Два-то мне зачем.

– А ты откуда знаешь, о чем они говорили?

– Бабуля рассказала.

Из ревности он готов был прибежать к ней на край света, если бы только знал, где этот самый край. Свет всегда был краеугольным камнем любого режиссера, то солнца мало, то его слишком много, то тень падает под другим углом, и не было никаких сил ее поймать.

– А как звали девушку?

– Ты еще не догадался?

– Нет.

– Света.

– А я думаю, к чему эта долгая прелюдия.

– К чему, к чему – к короткому сексу.

– Без света.

– В том-то и дело, без Светы его мучила бессонница, а Света только хохотала над его чувствами. Ей было смешно, что такой славный, взрослый, такой маститый режиссер бегает за ней как мальчик. Надо признать, что эта Света была очень взбалмошной, можно сказать, истеричкой. Она, конечно, не знала, какой сюрприз ее ждет.

– А ты откуда знаешь?

– Бабушка всегда говорит, что я на нее похожа.

– Да?

– Да.

– Что-то я не заметил.

– Значит, влюбился.

– Ты уверена?

– Да, к бабке не ходи.

– Я бы сходил, вдруг еще что расскажет. – Посмотрел я на ее фотографию, с которой не замечало меня суровое красивое лицо. «С такой не забалуешь. Любого кота на чистую воду выведет».

– Не ходи к бабке.

– Ладно, уговорила. Рано мне, пожить еще хочется.

– В целом, Свете тогда было все равно, потому что у нее назревал роман с другим актером.

– Откуда же тогда взялся ребенок?

– Я же говорю, от режиссера, от Леонида.

– Практически Леон.

– Что, тоже из твоего прайда?

– Не уверен. Неужели и я похож на кота?

– Нет, не похож, этот в отличие от тебя был очень уверен, он даже однажды ночью готов был на ней жениться.

– А что пили?

– «Киндзмараули».

– Точно «Киндзмараули»? После него обычно танцевать тянет. Лезгинку.

– Ну ты и зануда. Откуда я знаю? Я просто так сказала.

– Вот и он просто так. Чего не пообещаешь девушке по пьяни.

– Ты по себе судишь?

– Неужели я тоже к тебе вчера с этим приставал?

– К счастью, у нас обошлось. А они в ту ночь ехали в соседних купе, их мотало и сталкивало раз за разом в ночном вагоне, в котором они возвращались со съемок, именно тогда ее «нет» прозвучало неубедительно, в эту лазейку какой-то ловкий сперматозоид и проник.

– «Я только спросить!» – Протиснулся он в толпе других к яйцеклетке.

– Откуда ты все знаешь? – рассмеялась Надя.

– Опытным путем, – весьма опрометчиво съязвил бравый Лев.

– Кто-то уже от тебя залетал?

Морда юноши стала кислой. Было видно, как он не любил врать, просто ненавидел. И сейчас он никак не мог себе этого позволить.

– Пытаюсь вспомнить, ну ты пока рассказывай дальше.

– Они вышли из кино и поехали домой.

– Это уже было.

– В общем, он ввалился к ней пьяный с бутылкой вина обсудить рабочие моменты. Она не смогла его выпроводить, потому что это было ее любимое вино. Вот так он и родился. – Не стала Фортуна дожидаться ответа, она понимала, что, скорее всего, это будет вранье. И тогда уже Антон для нее быть перестанет, с одной стороны, но с другой уже звонил и молчал в трубку голос какого-то брошенного чувства.

– Отличный повод. – Все еще взвешивал свой ответ Антон.

– Ты о чем?

– О вине.

– Ну тогда признавайся. Хватит уже торговаться с совестью.

– Залетела одна. – Всколыхнул копну волос Антон. Он был горд, взъерошен и убит.

– То есть у тебя есть еще дети?

– Да нет, я по залету получился. Вот ты докопалась.

– А откуда ты знаешь?

– Мои добрые родственники рассказали. Мать даже аборт хотела сделать. У них тогда кризис был и бытовой, и экономический. В общем, не в тему я был на тот момент, но срок уже был большой, и меня оставили.

– Да ладно тебе переживать.

– Пережил уже.

– Я думала, от тебя кто-то залетел. Прямо детей уже представила, с которыми ты меня знакомишь.

В этот момент в домофон позвонили.

– Ага, вон в дверь уже ломятся. Беги открывать.

– Это же хинкали. Быстро они слепили. – Пошла открывать дверь Фортуна.

– Точно, мы же заказывали. А я все думаю, откуда взялось киндзмараули.

Хинкали мне всегда напоминали про Нику, мою сводную сестру, потому что ее первый был грузин. Не знаю, под каким грузинским соусом так вышло, потому что с Никой мы переписывались какое-то время, потом перешли на короткие эсэмэски, два раза в год, по случаю дня рождения. Все, что я знала о ней, то что она уехала поступать в Герцена, кое-что мне рассказывала тетя Надя. Она знала все и про всех.

Моя Ника

Конечно, у всех училок есть свои фавориты, ради которых они приходят на работу, иначе кто бы захотел ходить на уроки за такие гроши. Необходима муза. Вот и сейчас, сидя на зачете, она смотрела на пухлую щечку своего студента, который сдавал зачет, и говорила сама с собой:

– Тряхнуть, что ли, стариной? Но у него же еще пушок на щеках, как у персика. Ты права, дорогая, вдруг у меня аллергия на персики. Ну его. – Расписалась она у него в зачетке и махнула рукой его улыбке.

Работа уже не доставляла больших удовольствий, как вначале, она пятой точкой чувствовала, что надо что-то менять. Засиделась. Больше всего ее угнетал коллектив, сборная заслуженных старушек, которые прошли нудный путь от магистров в старшие преподаватели, растеряв по дороге все свои амбиции и мечты и не требуя для своих жизней большего, спокойно доживали свой век на кафедре, листая перед студентами желтые конспекты давно минувших лекций. Там остро не хватало свежего воздуха. Большинство из них имели опыт супружеской жизни, но на счастье это похоже не было. Ее жизнь тоже не отличалась блеском. Надо было срочно заняться собой. Срочно полюбить себя, срочно записаться к лору.

Жизнь ее была пуста, а утро начиналось с самоудовлетворения. Неплохое начало дня. Ощущалась ли в этом какая-то вина? Разве что пара бокалов, не больше. Ей нравилось быть хозяйкой своих удовольствий. Не ждешь, не надеешься, что кто-нибудь удовлетворит, открываешь себя и угощаешь сама. Я не была нимфоманкой, но это было единственным позитивным удовольствием дня. В общем, каждой одинокой женщине это знакомо, и не мешало бы практиковать. Она практиковала. Но одним сексом с собой сыт не будешь, хотя штука хорошая для переживания мелких ран. Были вопросы и поважнее, которые были жизненно необходимы. Встретились они тебе на пути, и не обойти их никак. Ей не хватало воздуха, нечем было дышать. То ли аллергия на цветы, которые периодически цвели, то ли на людей, которые ей их не дарили. И так она записалась к лору, к которому давно уже хотела сходить. Если вам нечем дышать – идите к лору.

Ника глазами тети

– А как же муж?

– Муж, не знаю, был ли он в тот момент, возможно, он жил где-то в дальней секции ее сумочки, рядом с губкой для обуви и совсем далеко от губной помады, она доставала его, когда нужны были деньги, новая сумочка или пальто. Она умела его достать. Наверное, хорошо знала, где у него что лежит.

– Да, она была хорошим психологом.

– То есть в любви он был совсем непригодным?

– Не знаю, приелся, наверное. Притерся, не осталось острых углов, из-за которых рождаются чувства.

Она совсем не была похожа на классическую училку, скорее на студентку старших курсов, красивую, элегантную, стройную. Она знала себе цену, не то что зачет – незачет, она могла была выше всей этой мелкой возни, самоанализа, правильно ли я делаю, морально ли это. Запросто могла покурить со студентами, даже выпить. Она не видела в этом ничего такого. Короче, делала то, что хотела.

– Она хотела лора?

– Нет, она просто хотела дышать. Дышать полной грудью, а не в полноса.

– Задышала?

– Да, прямо стала другим человеком.

– Что же он такого сказал?

– Вам нужен не лор, а психолог.

– Неужели вы не можете ничем мне помочь?

– Избавьтесь от кота.

– У меня нет кота.

– Есть, я же вижу, что есть. Зачем вы продолжаете его гладить, если у вас на него давно аллергия?

– Гладить?

– Да. Зачем вы пытаетесь все это сглаживать?

– Что именно?

– Свое недовольство. Чтобы быть еще более недовольной. Недовольство не дает вам дышать полной грудью.

Здесь она наконец-то поняла, о ком речь. На лице ее возникла трагическая радость, будто умер ее любимый дядя, но оставил ей большое наследство. Скоро она вышла из-под опеки холодных объятий.

– И что она сделала?

– Развелась.

– Так просто?

– А что делать? Раз доктор прописал, тут уже не поспоришь. Она из тех, кому нужен диагноз, из тех пациентов, которые должны услышать от доктора страшное слово из трех букв, чтобы бросить курить или пить, открывать на ночь холодильник. А пока нет вердикта врача, они могут терпеть это чудовищное недомогание.

– То есть кот – это метафора?

– Да, она, к счастью, восприняла это слишком буквально, – улыбнулась тетушка, и на ее лице показалось послевкусие победы над очередным абьюзером.

Ника – какая есть

Прекрасный вид голой, уверенной в себе, а значит, уже красивой женщины, которая прогуливается по квартире. Она была уверена в себе, даже несмотря на то, что в носу у нее были палочки с мазью, которую прописал лор. Вот уже год она не могла дышать нормально. Благо лор попалась толковая, она не стала настаивать на операции, как другие лоры. Выписала эту мазь, и вуаля, нос задышал, пошел кислород, и мир стал из черно-белого становиться цветным. Значит, виной тому был недостаток кислорода. Я жила в вакууме. Однако старых привычек я не бросила. Жизнь была уже не такой пустой, как раньше. Она заполнилась кислородом. День мой начинался очень позитивно, в ду́ше я включала любимых Muse, подпевала. Как я могла от этого отказаться? Под теплыми струями воды я любила себя, теперь уже без чувства вины. Пока некому было передать эту миссию, кто, если не я сама. Неизвестно, как бы прошел мой день, если бы вместо этого я пролистала всю ленту в Инстаграме. Зато известно, как пройдет потом жизнь – незаметно, в чужом огороде. Думаю, что прошел бы паршиво, потому что все новости смело можно было выкинуть в корзину, так как они не были жизнеутверждающими, они были так же виртуальны, как и корзина. По крайней мере, раньше я так и делала, я с утра питалась чужими жизнями, вместо бутербродов, даже кофе не помог мне их смыть, они так и бродили в моей голове, словно мелкие хулиганы, которые набросились на мое настроение и пытались его уронить. Едва я стала отъезжать от дома, как в меня тут же въехал мужик на джипе. Выскочил, начал причитать и размахивать руками. Подумаешь, я не посмотрела в зеркало, чего я там не видела, я всегда знаю, что выгляжу прекрасно, а наблюдать за жизнью других после таких новостей у меня не было никакого желания.

– Извини, мужик, ну зацепила я твое зеленое корыто. Ну, хорошо, не зеленое и не корыто. – Пришлось мне выйти из машины.

Мужчина был небольшого роста, кучерявый и в спортивном костюме. Глядя на меня, он огрызнулся, сделав еще пару контрольных выстрелов своими губами, до меня дошел аромат свежей зубной пасты.

– «Коллинз»? – осекла я его.

– Нет, Алекс. А что?

– Зубная паста «Коллинз».

– При чем здесь это? – выдавил он из себя, словно пасту, и стал еще мягче. Он не знал, как называется паста, потому что ее покупала жена. Эта незамысловатая цепочка мыслей сразу же смутила его и обезоружила.

– Ника. – Подала я ему руку. Мужчина, который чистил зубы перед выходом из дома, уже заслуживает внимания.

Он долго не знал, что с ней делать, наконец пожал и отпустил. Возможно, он даже хотел ее поцеловать, но это вряд ли. Как в любом фильме с рейтингом чуть выше пяти на Кинопоиске, здесь должен был завязаться роман, потому что всякий уважающий себя мужчина, завидев такую красоту с удавкой на шее из легкого чувства вины, сразу же становился лицом заинтересованным, чувствуя себя в поиске чего-то прекрасного. Да, вот, нашел, выключайте свет, будем смотреть кино.

Но не тут-то было, все его пули попали в бронежилет под названием «непоколебимость и независимость». Нику так просто не выключить.

«Нет, не кобель». – Обошла я свою машину, будто пытаясь внимательнее рассмотреть, где он тут помочился, чтобы пожурить и отпустить восвояси.

– Легкая царапина. – Пожала я плечами.

– Какая же это царапина – это рана. – Бегали его глаза туда-сюда, от вмятины на машине к моим ногам в мини.

– Не ищите там сходства.

– Где?

– Там, куда вы смотрите, уверяю вас, это не вмятина.

– Глубокая. – Бережно дотронулся он рукой до помятого крыла своей машины. – Тут ремонта на пару тысяч.

«К жене бы так прикасался», – усмехнулась я.

– Ну вы же застрахованы.

– Что вы сказали?

– Страховка все покроет.

«Что с ним делать? Отпустить его к жене, чтобы больше так не делал?»

– А моральный ущерб? – усмехнулся водила. Одной фразой он из благородного джентльмена превратился в хитрожопого мужика. Мятный запах его свежего дыхания куда-то пропал. Оказывается, не было никакой зубной пасты, только сладко-кислый налет вчерашнего пива с чипсами.

Он достал пачку сигарет и из нее сигарету, потом посмотрел на меня, предложив мне.

«Мужик, ты же другой, не будь таким, как все. – Покачала я головой. – Если ты хочешь, мы выпьем с тобой кофе, не больше. Зачем тебе все это? Дома жена, дети, ты на главной дороге, не сворачивай».

Он улыбнулся.

– Кофе?

– Спасибо, в другой раз.

– Не волнуйтесь, я угощаю.

– Не волнуюсь, я привыкла платить за себя сама.

– Ни в коем случае, страховка покроет. – Улыбнулся он мужественно.

«Вот, в смокинге тебе гораздо лучше, не снимай. Не снимай девушку, которая не хочет, ты не режиссер, жизнь – не кино. И меня не надо снимать тоже, я не снимаюсь, хотя иногда мне нравится покривляться актрисой».

Ника в глазах мужчин

О чем можно говорить с незнакомым мужиком, который тебе не нравится? Он не знал, я тоже. Я молча пила кофе. Кофе был хорош, крепок, как наши чувства. Наши чувства стояли на своем и молчали. Хорошо, что это молчание никого не мучало, но первым не выдержал незнакомец.

– Вы извините меня, что я накричал там на вас на парковке.

– Я сама виновата.

– Все дело в габаритах, женщины их не чувствуют, даже когда перестраиваются или паркуются.

– Ну да, думаешь, что у тебя сорок шестой, а там уже сорок восьмой разносилась.

– У вас с этим все в порядке. Просто в зеркало надо смотреть. Женщины не любят зеркала заднего вида, вы не понимаете, что есть зеркала для других, им кажется, что все зеркала – они для них.

– Еще эти дурацкие новости.

– Какие новости?

– С утра насмотрелась новостей, и все. Там война, там бездомные дети, там страшные дела творятся. Я же давай сразу за всех переживать. Вы понимаете? Голова сразу давай переваривать. С таким вот супом и села за руль.

Я не стала, конечно, ему рассказывать, что с утра я обычно новостей не смотрю, я сразу в душ, это слишком личное, потом он захочет развестись со своей женой, зачем ему, мужику, подробности, которые могут испортить его жизнь.

– Я сразу понял, что вы впечатлительная.

– Да, впечаталась в вас знатно.

– Прямо в крыло.

– Теперь не сможете летать.

– Летать?

– Я фигурально.

– Фигурально?

– В смысле образно. – Поняла она, что мыслить образами в этом общении не получится. От этого рождалась скука. Образ как единица измерения здесь не работал. Такие люди жили только фактами. А факты в отличие от образов – вещь упрямая. Осел был управляем, но седлать его не было никакой охоты.

– Ну да. Летать вредно. Штрафами задолбали уже.

– Любите скорость?

– Ну как вам сказать? Не то чтобы Шумахер, но иногда незаметно превышаешь. Дорога хорошая, машина катится.

– За удовольствия надо платить.

– Это точно. А вы учитесь или работаете?

– Мне двадцать семь, если вы об этом.

– Я думал, что вы из тех студенток, которым машину на день рождения подарили, а ездить не научили.

– Спасибо за комплимент, хотя мне без разницы.

– Да ладно, все женщины думают о возрасте.

«Ну давай, расскажи мне о своей жене. Пожалуйся на нее. Мужики на кафедре (у нас их всего-то два) так любят жаловаться на своих женщин, мужчины – нет, те не жалуются, они понимают, что женщинам это не нравится, особенно если речь идет о бывших. Короче, если пожалуешься на жену, то кофе будешь допивать один».

– С этого все проблемы и начинаются. Надо меньше думать о годах, больше о минутах. И постоянно думать, с кем ты сейчас, в эту минуту, нужно ли тебе это? Потому в жизни очень важна компания. Надо понимать, кто рядом с тобой: друг, случайный попутчик или контролер.

– Жить каждое мгновение?

– Ну да, – потеряла всякий интерес к беседе Ника и раздумывала, как закончить это знакомство. Скука затуманила ее глаза, она уже почти не слушала молодого человека, который монотонно работал, как телевизор, где-то в глубине ее души, а Ника искала пульт, чтобы убрать этот гул.

– Вам это удается?

– Как видите. Это мой образ жизни. Я всегда отдаюсь случаю.

Мужик посмотрел на меня с чувством близкой победы.

– Меня Вася зовут, – решил он открыться. – А вас?

– Я Ника.

– Куда же вы так торопились, Ника?

– Я ехала на укол. До этого постоянно температура, не могла понять почему? Доктора тоже. Я только и успевала сдавать анализы, а они анализировали и качали головами. Среди прочих анализов неожиданно обнаружился гонококк. Знакомы с таким?

Мужчина нехотя улыбнулся, поежился и захотел домой.

– Ну вот видите, зато теперь вы точно знаете, что это наша последняя встреча.

«Жестковато получилось. Но что делать?»

Красивых женщин всегда окружают мужики, чтобы не попасть в окружение, можно сдаться, получить удовольствия и свалить, но только в одном случае, если тебе действительно кто-то понравился. В противном случае будет противна сама мысль. Окружают – пусть окружают дальше, пока не появится тот, кому захочется сдаться.

Я по-прежнему любила себя, да, в этом не было ничего такого запретного, по крайней мере честно и не надо впутываться в ненужные отношения, а потом сожалеть о бездумно потраченном времени. Такое время надо тратить безумно, и музыкой должна быть безумная любовь. У меня в данный момент такой не было, и я слушала Muse и никого не представляла. Вру, обещала же себе не врать, представляла одного парня. У каждого препода есть любимчики, это он. Ничего серьезного, просто фантазия, представление. Я кое-что знала о нем. Он был юн, спортивен, красив и уверен в себе. Именно последнее качество является решающим, потому что все остальные чувства, такие как верность, уважение, понимание, идут уже бонусом. Всякая женская неуверенность – это недостаток уверенности ее мужчины в себе. Когда я видела его в аудитории, туман неуверенности мгновенно исчезал.

Как Надина сестра летела на Марс, да не долетела. Про Любу

По выходным я любила поваляться в постели. Так что жалюзи мои открывались довольно поздно. Знаю, звучит двояко, но так оно и есть. А так как однажды я сорвала открывающий механизм, то открывать жалюзи приходилось вручную, для этого я вылезала из постели в одних только трусиках и вставала на подоконник. Там меня поджидал мужчина из соседнего дома. Наверное, на высоте девятого этажа я была особенно недосягаема, а значит, еще более красива. Я делала вид, что не замечала, доставляя ему это удовольствие. Почувствуй себя в пип-шоу, с одной лишь разницей, что у него не было жирного жадного взгляда и деньги он мне в трусики не совал. Так мне, по крайней мере, казалось, но жалюзи я решила все же починить, теперь они сами закрывались, без меня. Через несколько дней он встретил меня у подъезда с букетом и тортом.

– Это вам!

– За что?

– Просто так.

– Да ладно.

– Настроение хорошее.

– Где же вы раньше были?!

– А что?

– Я только на диету села.

– Вы замужем?

– Ну раз на диете.

– А, ну да. Значит, нет. Прекрасно.

– Что прекрасно?

– Все прекрасно. Можно вас пригласить на кофе?

– Прямо сейчас?

– Как вам удобно.

– К вам? Вижу, что неудобно. Тогда в кафе.

– Как вас зовут?

– Люба.

– Какое красивое имя. А меня Марс.

– Просто космос.

Люба не питала иллюзий, ее иллюзии были на диете, она пошла на свидание только ради имени. Когда еще встретишь такое космическое. В какой галактике.

Мужчина в окне за стеклом казался ей более безобидным, как меченосец в аквариуме, за реакцией которого можно было просто наблюдать, кинув немного корма. Вблизи он показался ей вяленым, хотелось постучать им об стол, размять, перед тем как начать есть, но, думаю, и это не помогло бы. Кофе был скучным и холодным, вопросы дежурные, взгляды отсыревшие, без малейшей надежды на икру.

В душе ее шла вечная реформация, революция, перестройка, построение душевного коммунизма. Марс же был далек, как всякая планета, он смотрел на мир холодно и свысока.

«Марс, очнись. Ты встретил любовь!», – кричала она ему про себя, а он не слышал и даже не шелохнулся, чтобы заказать шампанского, черт возьми. Может, его выстрел смог бы разбудить эту спящую мужскую душу. Тогда она разочарованно произнесла: «Спасибо за кофе, ты уволен».

Марс не поверил и не готов был собирать коробку с личными вещами на выход. Сидел напротив и улыбался. Он был красив, но абсолютно не понимал ее. Его губы находилась в считаных километрах от Любви. Бабочки в ее животе умирали пачками.

Со мной, конечно, сложно. Кому из мужиков нужна красивая, но умная? Никому. По себе знаю. Такая дрессировке не поддается. Она вообще не поддается. Чтобы такую любить, нужно мужество.

Я смотрела на Марса и невольно сравнивала его с Марком. Надо же, всего одна буква, а как много значит.

Провинциалка

Люба была из тех немногих, кому удалось сбежать из провинции в столицу. Квартирка маленькая, но своя. Почему же у нее получилось то, что так и не смогли сделать «Три сестры» Чехова? Она все время задавала себе этот вопрос, хотя знала ответ наизусть: хочешь быть независимым – цени свободу, не влюбляйся и не верь мужчинам. Кто ее этому научил? Конечно, родной отец. Именно его волшебные пинки вытолкнули ее из родного дома, когда ее младшая сестра была еще совсем крошкой. Кто на Любу так повлиял? Скорее всего, бабушка, которая на собственном опыте показала, что мужчин на свете до хрена и ни один из них не достоин ее свободы. Верность этим идеалам жила в ней до тех пор, пока она неожиданно не встретила девушку, та бросилась под колеса ее машины. Почему для самоубийства она выбрала именно ее капот, остается загадкой. Хорошие тормоза спасли ей жизнь, правда, плащ был запачкан, но, несмотря на грязь, Люба подняла девушку с асфальта и усадила в свою машину. Они познакомились, можно даже сказать подружились. Люба очень хотела понять, как из-за кого-то можно довести себя до ручки.

Несчастная любовь, сколько жертв еще ей понадобится, чтобы люди наконец-то поняли, что она не стоит их жизни. И нужно поднимать цену на собственную жизнь. Пусть даже муж оказался неверным. Не стоит того мужик. Потому что верность – это единица сознательности, не всем дано перебороть ветер в голове. Это она объясняла девушке целый вечер, все ее слова были правильными и точными до того времени, пока она сама не познакомилась с этим типом. Его звали Марк. Вот кто мне сорвал башку. Мне даже не помешала его больная дочь. Я снесла все руины давно разрушенного брака, чтобы построить дом по собственному проекту.

Была ли я счастлива или только хотела поверить в него, пытаясь ущипнуть себя, проверяя, что это не сон. Больше всего меня забавляло, что впервые я не боялась любить, такое бывало только во сне. Марк раздел для меня это слово, взял за руку и повел в будущее. Необычно. Свежо. Сногсшибательно. Эта любовь оказалась большой, в нее захотелось нырнуть с головой, к ней захотелось привязаться и улететь, как на воздушном шаре, подальше от мелких интрижек и ночевок, чтобы свить одно на двоих гнездо и родить там детей. Я хотела родить от него, но он сказал, что у него уже есть дочь, Моня. Дочка его болела, и ей нужна была забота. Выход был один: родить еще одну или выходить эту. Я вышла, а он остался со своей Моней.

Как Марк спасал свою дочь. Твигс в купе Марка и Мони

Мы даже сменили дом, все как доктор прописал, лишь бы нашей Моне было лучше. Не знаю, насколько это помогло дочери, но больше всего удивило, что вместе с нами переехал и сантехник. Так я понял, что наши отношения давно дали течь и жена мне изменяет. Как ни странно, я почувствовал облегчение. Жена, видимо, тоже, что ей больше не придется инсценировать потоп. Кто мог осудить молодую женщину только за то, что она задолбалась со мной и с больной дочерью, сели батарейки и перегорели лампочки. Главная проблема была в том, как это переживет дочь.

Со стороны наша семья выглядела так: у них есть дочь, ей пятнадцать и они с отцом очень ладят, он может легко дать ей покурить, или сделать коктейль из апероля, или посмотреть какой-нибудь фильм для взрослых. В общем, нет ничего такого, что бы он не мог ей позволить. Несмотря на это, девочка эта не какая-нибудь принцесса, которая ничего не умеет. Нет, она очень талантливая, играет за школу на олимпиадах по шахматам, поет и знает три иностранных языка. Ее любимый день был суббота. Обычно по субботам папаша сам забирал девочку из школы, потом они на машине заезжали в какой-нибудь супермаркет и затаривались на всю неделю продуктами.

– Папа, а это точно, что мне через год кирдык?

– Ну что за слово, Моня?!

– Ты сам его постоянно используешь.

– Я же в другом значении. Так что мне можно.

– Раз тебе можно, то и мне можно. Ты же сам говорил, – улыбнулась и звонко хихикнула ангельским голосом девочка. – Теперь мне можно все.

– Все можно и все нельзя.

– Ну, я же скоро все?

– Смерти нет, если ты об этом.

– Ты уверен? Значит, скоро ты мне запретишь пробовать вместе с тобой всякую взрослую гадость.

– Ты про вино и сигареты?

– Да.

– Тебе же не понравилось.

– Я пытаюсь понять, почему тебе это нравится?

– Ну, я уже привык.

– К гадостям.

– Конечно, я тебе скину статью одну, почитай.

– А что там? Расскажи мне в двух словах.

– Ну, я попробую, конечно, сейчас, только коньячка себе налью.

– А мне?

– Давай не наглей уже.

– Ладно, ладно.

– Так вот, согласно теории квантового биоцентризма, как это ты выразилась, у жизни кирдыка нет, кирдык – это всего лишь наша иллюзия, которую нам с детства внушают. Чем меньше ты зависишь от окружения, от его мнения, чем меньше ты рефликсируешь по поводу того, что вокруг, тем меньше ты боишься смерти, которой на самом деле нет. То есть смерти для себя нет. Мы можем умереть только для тех, кто нас окружает.

– Черт с ним, с окружением. Я не хочу умирать для тебя.

Как эта маленькая мужественная девочка могла так спокойно говорить о собственной смерти.

– Для меня ты не умрешь, ты всегда будешь со мной. Но это уже следующий этап, для начала тебе надо поверить, что смерти нет для тебя.

– Я поняла, ты просто не хочешь больше давать мне пробовать разные коктейли и сигареты.

Как эта маленькая мужественная девочка могла так спокойно шутить в то время, когда жить оставалось всего ничего.

Марк нежно посадил ее к себе на колени. Будто это была ужасно редкая роза. Так нежно не сажала свою рассаду даже тетя Маша с соседней дачи.

– Он говорит, что сознание сотворило Вселенную, а не наоборот.

– Пап, ну это же хрень какая-то, похоже на загробный мир.

– Я знал, что ты меня лесом пошлешь, но я подготовился, я связался с этим ученым, его зовут Соломон Золотцев.

– Ух ты, как грозно, пожалуй, хватило бы просто Соломона и его копий. Уже верю.

– В общем, я связался с этим ученым через своего друга, он готов тебе сам объяснить феномен его открытий.

– Правда? Старый?

– Ну почему сразу старый.

– А он симпатичный?

– Не знаю. Знаю только, что он бессмертный.

– Вижу Кощея. Он богат? Ясно, богат.

– Как минимум – душевно. Где ты видела богатых ученых? Поэтому, Моня, будь благоразумна, от этого зависит твоя жизнь и моя тоже.

– Ты про большую любовь?

– Только не своди его с ума, – улыбнулся отец.

– Обязательно постараюсь свести.

– Я еще слишком юн, чтобы быть дедом.

– Ладно, не ссы, замуж я пока не собираюсь. Да, не хочу я замуж. Насмотрелась на ваши с мамой отношения.

– Да, космос, а не женщина, она любила материться тарелками. Я на нее не в обиде, но без нее стало довольно скучно, – задумчиво посмотрел на Моню отец.

– Я тоже, хотя обидно, что мать так просто от нас ушла. Конечно, я знаю, что она ушла из-за меня. Зачем ей такая обуза. Молодой, красивой, доброй. Вот только начала называть ее мамой, а она взяла и ушла.

– Не просто, конечно, Нике сейчас очень непросто.

– Откуда ты знаешь?

– Женщинам одним не бывает просто.

– Откуда ты знаешь, что она одна?

– Она всегда была одна, сама по себе, даже с нами она была одна.

– Прикольно, я такая маленькая, а у меня уже две матери было. Как насчет третьей?

– Я пока пас. Для начала мне надо перестать защищать их. Мне прямо противно, что я весь такой добренький идеальный в твоих глазах.

– Мне нет, я знаю все твои недостатки.

– Какие?

– Ну, что ты храпишь, много работаешь, желаешь мне счастья и прочее. Но в любом случае я замуж не хочу: дети будут плакать, я буду мыть посуду, муж смотреть телевизор. Устаревшая бабская программа. Хорошо, конечно, если о тебе будут заботиться, но мне не нужна забота, я сама себя могу вкусно прокормить и не быть за это кому-то должной. Супружеский долг, он ведь не зря долгом назван. Тебя кормят, а ты успевай только ноги раздвигать, и не важно, хочешь ты или не хочешь. Это как ипотека на много лет, только снаружи все это бантиком заправлено под названием любовь, семья, ценности. На самом деле счастливых среди одиноких людей гораздо больше, чем среди семейных. Брак – это лотерея. А я не люблю азартных игр.

Я хочу просто много путешествовать, вкусно есть и спать с тем, кого люблю. А когда замуж выходишь, ты не знаешь, что с чувствами будет через год, через три, через десять, а уже столько можно за это время наворотить.

Она стала внимательно рассматривать отца. Напротив ее глаз седые виски, словно нервы, которые пустили корни наружу. Все лампочки в душе перегорели, там темнота и спокойствие. Дороги не видно, но Моня поедет куда угодно, она доверяет ему больше, чем кому бы то ни было. В его движениях сам Фишер. Он медленно переставляет королеву, куда захочет, не говоря уже о пешках. Он следит за всеми. Партия в его руках. Седые начинают и выигрывают.

– Зря я тебе так рано дал попробовать апероль. Теперь ты все знаешь о жизни, – улыбнулся гроссмейстер.

Поезд мягко постукивал колесами, будто засыпающий на маракасах музыкант. Музыка его была неприхотлива и тепла, как колыбельная, которую он бубнил себе под нос. В этот момент в дверь купе кто-то постучал и сразу же по-хозяйски дернул дверь, та послушно сдалась.

– Чай будете? – спросил проводник.

– Да, можно, – ответил папаша. – А с чем?

– С кружками, – пошутил человек в форме.

– Больше ничего? – улыбнулся отец.

– Есть печенье.

– Какое?

«Папа, не будь занудой», – мелькнула бегущая строка в глазах девочки.

– Юбилейное и овсяное.

– Давайте обе две, печеньки, – улыбнулся отец.

– Печенье только пачками.

– Обе две пачки, – добавила дочь.

Проводник толкнул дверь и ушел, как скорый, обгоняя время. Та даже здесь косила под поезд. Она мягко поехала по своим мини-рельсам, пока не остановилась, оставив небольшую щель любопытства. Проводник исчез, оставив открытой дверь.

– Папа, нас будто заперли в шкафу-купе. Несколько дней мы будем жить в шкафу.

– Да, в детстве, когда к нам приходили гости, вся детвора играла дома в прятки, так вот любимым местом был большой платяной шкаф. Все знали, что там всегда кто-нибудь прячется, но если зарыться далеко, то вода мог и не достать, потому что страшно. Однажды я так долго ждал его, что даже уснул. Потом меня искали все гости.

– Тебе страшно было? Там, в шкафу.

– Почему страшно?

– Там же скелеты.

– Какие скелеты?

– Ты что, не знаешь про скелетов в шкафу? Ты даже сейчас их пытаешься прятать.

«Это мама их там разводила», – так и хотелось ответить отцу, но он сдержался и не нашел ничего лучше для замены.

– Бог ты мой, ты у меня просто красавица.

– Это здесь при чем?

– В твоей маленькой красивой голове такие взрослые мысли. Слышу, как в гараже заводится настоящая секс-машина.

– Ага. Машинка для снятия катышков.

– Я не должен тебе такое говорить.

– Папа, успокойся, я знаю, что такое секс.

– Да? Но ты действительно красива.

– Откуда у тебя эти слова? А ты сексист, родной дочери такое говорить. Или ты считаешь, что я не успею найти того парня, который должен мне их?

– Успеешь, времени вагон.

– Я тебя так люблю, папа. – Прильнула дочь к отцу и заглянула в его голубые прокуренные бессонными ночами глаза. Там теплилась надежда.

– Смотри, к нам котик пришел. Рыжик, иди сюда. – Протянула она руки к Твигсу.

– Я не Рыжик, я Твигс, но, в принципе, не важно. Девочка, ты точно не будешь меня дергать за усы или, того хуже, за хвост?

– Иди, не бойся.

– Ладно, рискну. Ох уж эти дети, не люблю их выходки, никогда не знаешь, что у вас в голове и чего ждать.

– Я только поглажу.

– Ладно, это можно, это бесплатно, – заурчал от удовольствия кот. – Боже мой, никогда не видел таких добрых и красивых девочек, редкое сочетание. А отец твой – что такой серьезный? Он нормальный?

– Папа, смотри, какой мягкий. Хочешь погладить?

– Нет, спасибо.

«К ней тянутся все, кошки, собаки, даже растения. Едва заметив, они подбегают и лезут к ней в руки, в поисках защиты, ласки и корма. Вас тоже тянет на красоту, вас, беспризорников, к которым так привязано человечество», – глядел на кота отец.

– Я не беспризорник, – вздрогнул кот.

«Черт-те что тебя любит!» – сказала бы мать. Папаша променял взгляд на окно. Там мелькали деревья. Лес суетно провожал бегущий поезд.

– Тише, тише. Давай ты будешь Тиша, Тишок.

– Какой из меня Тишок? Впрочем, мне все равно.

– А вот и чай. – Вошел в эту паузу проводник и принес две кружки чая и две пачки печенья.

– А мне? Что за дискриминация? – возмутился кот.

– А этот рыжий из третьего купе. Он там с двумя пожилыми дамами едет. Не беспокойтесь, привит и не кусается.

– Вот, сдал с потрохами. Как после этого верить людям? Нет, это я не тебе, девочка. Я знаю твою историю, можешь даже не рассказывать. Твоя рука мне все рассказала. Ты меня погладила, и теперь у тебя все будет хорошо, просто отлично все будет, вот поверь мне. Это людям доверять нельзя, а котам можно, они не обманут, мы всегда говорим как есть. Только вот кипяток я не люблю, без обид, это на генетическом уровне, вы тут пейте чай, а я пойду еще пройдусь, пока. – Спрыгнул кот с теплых коленок девочки и исчез.

Фортуна продолжает морочить голову Антону

– А вот здесь было очень киношно, прямо театрально.

– Не, основная драма впереди. Рассказать?

– Валяй.

Начались все эти комплексы из-за проблем с отцом. Красивый кобель, породистый, но какой-то неродной. В итоге все детство насмарку. Одинокое, грустное, плаксивое. Я принимала это за норму, пока не увидела во дворе других детей. Веселых, звонких, озорных. Подумала, что-то со мной не так.

У матери тоже нежность нужно было выпрашивать. Сука, одним словом. Бывает, уткнешься ей носом в грудь, а она, вместо того чтобы погладить, отстранится, да еще осадит прохладно: хватит уже, не до нежностей мне сейчас. Я только потом поняла, что она не хотела проявлять свои чувства при отце. Чтобы не засветиться, делала это тайно, в ночи, когда укладывала меня спать.

– Мама, почему ты всегда не можешь быть такой же доброй?

Мать молча смахивала слезу рукой. Я это ощущала нутром.

– Подкидыш, – окрикивал меня отец. – Слышь?

А мне не хотелось слышать.

– На, примерь вот это, думаю, тебе будет как раз. Будешь долго думать – выкину на помойку.

Так я донашивала вещички своей сестры. Не было никаких пряников, даже на Рождество. Правда на день рождения мать обычно пекла пирог с вишней, на которую у меня была аллергия. Я молча задувала свечи, а потом они всей семейкой ели этот торт. Отчим ел и лыбился мне во весь свой красный рот, тогда я в первый раз запустила в него вилкой. Вилка воткнулась ему прямо в лоб, он от неожиданности так и откинулся на пол вместе с креслом. Мать выскочила из-за стола и пыталась ее вытащить, но вилка сидела крепко, тогда она уперлась ногой в его жирную испуганную морду и потянула изо всех сил, сзади ее за пояс тащила сестра. Прямо как в сказке про Репку. Я сидела и улыбалась, глядя на этих аниматоров.

– Чего ты улыбаешься, дорогая? – скривился отчим и разбил мою фантазию.

– Да так, представила кое-что. – Положила я вилку на стол. Я же была такая малютка, а мужества во мне было гораздо больше моего веса.

– Мам, можно я пойду. – Встала я из-за стола. – Спасибо, конечно, за торт и все такое.

– Сидеть! Куда пошла? – закричал отчим. А голос у него такой противный был, писклявый, будто по стеклу пенопластом.

– Да пошел ты в жопу, папочка. Куда хочу, туда и иду, – не выдержала я.

– Ах ты, зараза, – попытался он меня догнать куском пирога, но промахнулся и попал в сестру. Она сразу превратилась в вишневый компот и заныла от обиды.

– Что ты творишь, Валера? – Так зовут моего папашу.

– А что? Твои соплячки будут меня еще жизни учить?

– Попасть не можешь с трех метров? – Схватила мать полотенце, чтобы стереть вишню с лица моей сестрицы. – Или тебе пирог не понравился?

– День рождения. Пропади он пропадом, ваш пирог! Подожди, замри. Не надо ничего вытирать. Это же гениально. Одну минуту.

– Не надо так нервничать, Валера. Мазила ты.

– Сама такая.

– Я говорю, что ведро с другой стороны. – Снова прогнулась мать. Мне казалось, что я смотрю какую-то черную идиотскую комедию. Было смешно и грустно одновременно. Хотя вряд ли под мусорным ведром подразумевала меня.

– Стой – я тебе говорю, Ника.

– Хватит чудить, Валера, дай мне ребенка умыть. – Подлетела она к дочери с полотенцем.

– Я сам, это же шедевр, ты ничего не понимаешь. Отойди. Лишние предметы в композиции. – Имела в виду мать.

Мать всегда прогибалась под этого ублюдка, словно койка тридцати четырех лет. Я знала, что в душе мать была доброй, оттого и не могла ничего поделать. Они частенько ругались и без моего участия. Вообще Валера не любил с ней ссориться. Обычно мать ругалась посудой.

– Фортуна, чертовка, принеси мне альбом. Ладно, сам возьму. – Поднялся он в три прыжка по лестнице на второй этаж, где у него была мастерская, и принес бумагу и краски. Потом он быстро начал набрасывать эскиз на бумагу, а сестра моя так и сидела в вишне. Эскизы отец всегда делал на бумаге, потом переносил на холст, поэтому весь дом был завален рисунками. Я смотрела на сестру с сожалением, а она вдруг улыбнулась, неслышно повторяя: «У меня все в порядке. Лишь бы он не орал, ненавижу, когда он орет».

Вообще-то сестра моя хоть и сводная, была мне как родная. Однажды она даже подарила мне свой первый молочный зуб, который хранила будто частицу своего тела. Я поняла, что это теперь не только ее сводная сестра, но и кровная. Только когда пирог уже начал подсыхать, он сказал: «Все, спасибо, снято».

Надо признать, что рисовал этот говнюк потрясающе, красочные громадные холсты наводили трепет не только на меня. Они пользовались спросом и неплохо продавались. Я как зачарованная могла бродить среди его работ, если бы еще не знать так близко художника, цены бы им не было. А так – хождение по мукам.

У Антона волосы на голове встали дыбом от моих рассказов. Он молча слушал, даже вытащил изо рта жвачку и нервно мял ее рукой. Потом он вдруг помрачнел. Видимо, это было нервное. Долго искал, куда ему приклеить эту резинку, под стул или за ухо. Вот так наслушаешься ужасов и не знаешь, как от них потом избавиться.

– Однажды я заболела скарлатиной. Мне было так плохо. Мама все порывалась вызвать скорую, а этот все не давал. Говорил, она крепкая, сама выкарабкается. Короче, вызвала моя сестра незаметно от всех. Врач сделал мне укол и прописал постельный покой. Я не знаю, что он там ей наговорил, но мать весь день плакала и всю ночь сидела у моей койки, а потом призналась мне, что это не мой отчим, а мой родной отец. Мне тогда было все равно, при температуре сорок – это все равно. Тем более что я ей не поверила.

Как только я пришла в себя, мать отправила меня к своей тетке, от греха подальше. В целом, я не сопротивлялась. Прощаний не было, мы постояли немного возле машины, глядя в землю, будто хотели заземлить все наши прошлые грозы и молнии, потом я села на заднее сиденье, тетя Софи нажала на газ, и мы умчались.

Там пролетали лето, осень, зима. Мы созванивались, а весной мать приехала. Она была беременна. Я была рада и, обнимая мать, натыкалась на круглый живот, в котором жил малыш. Это было странное чувство, особенно когда мать прикладывала мою руку к своему животу и я чувствовала удары с той стороны, будто кто-то ломился в дверь.

– Что-то малыш сегодня разволновался, – говорила мама. – Подожди, еще рано.

– А как ты его назовешь? – спросила тетя.

– Не знаю, Валера хочет, чтобы мы назвали его Валерием.

– Валерий Валерьевич? Что за бред.

– Он хочет увековечить свое имя.

– Какая глупость. Поступками надо память зарабатывать, а не глупыми именами. А ты уверена, что будет мальчик?

– Нет, я даже УЗИ боюсь делать.

– Фортуна, ты уже спишь?

Я любила подслушивать взрослые разговоры и прикинулась спящей.

– Так это не от него?

– Нет.

– Боже. – Прикрыла рукой рот тетя, боясь спросить, от кого мальчик.

– Это моя маленькая месть.

– За что?

– Ты видела, как он обращается с Фортуной?

– Ну и что? На то он и хозяин, чтобы так обращаться.

– Что ты такое говоришь?

– А что? Это же он подарил ей жизнь.

– А теперь отнимает.

– Что же ты его не остановишь, ты же сама на его стороне.

– А что я могу сделать? Только мстить.

В этот момент у меня затекла нога и я решила сменить позу.

Женщины примолкли.

– Фортуна, милая. Что тебе снилось, дорогая?

Я молча смотрела на них, пытаясь вспомнить, что же мне снилось.

Тетя сожалела только об одном – что так и не успела узнать, от кого же беременна моя мать. Мне было все равно, меня больше беспокоило, как я смогу выкарабкаться из этого захолустья. По счастливому стечению обстоятельств мне это удалось раньше Ники.

Тетя Надя – моя вторая мама

Фортуна про себя решила, что будет жить с маминой теткой до тех пор, пока не станет совершенной или хотя бы совершеннолетней. В идеале эти слова должны были стать для нее синонимами. Так же как мамина тетка стала ее тетей, которая просила ее звать просто Надя или тетя Надя.

– Ты красивая.

– Я уродина.

– Что за бред?

– Потому что я дочь урода. А кто может родиться от урода, только уродина. Жаль, я не успела ему так ответить, когда отчим меня называл маленькой страшилкой. Отец всегда так говорил, то есть отчим.

– Вообще-то он тебе родной отец.

– Не верю. Мать мне говорила то же самое. Почему же он себя так вел?

– Потому что он всегда хотел мальчика, но Бог не дал, зато Бог ему дал талант. И вообще, он неплохой человек, он дал тебе все. Думаешь, на чьи деньги ты здесь живешь?

– А я родилась не для того, чтобы мне деньги давали.

– А для чего же еще?

– Чтобы мне давали любовь. Он не дал мне любви. Разве ты не видишь, тетя Надя, как мало ее во мне. Если бы он дал мне ее хоть капельку.

– Не было, наверное, вот и не дал. Где ее взять любовь, если нету.

– Деньгами брать будете? – рассмеялась злым смехом Фортуна.

– Нельзя так с родителями. Надо их простить и забыть.

– Мать я простила, отца забыла.

– А мать-то чем провинилась?

– Тем, что я здесь, с тобой. И тебе приходится меня любить вместо нее.

Тетя обняла меня и крепко прижала к себе. Запах яблок и топленого молока окутал меня на мгновение. Тетя готовила шарлотку. Почему-то мне вдруг захотелось назвать ее Шарлоттой, но я сдержалась. Я звала ее тетя Надя. Спокойствие, мудрость, уют, будущее. Она была надежной. Хотя была у нас еще соседка по подъезду другая, но тоже Надя, та всегда отдавала какой-то безнадегой. Халат в цветочек, бигуди и затхлый запах быта.

– Да, рисует он прекрасно, все так говорят, хотя мне не нравится.

– Прекрасный человек, прекрасный человек. Потом когда-нибудь ты это поймешь.

– Вот и жила бы с ним.

– Боже упаси. Это же надо будет все время позировать. А я так не люблю неудобные позы, – рассмеялась Надя.

– Упас.

В общем, тетя занялась исправлением моей осанки и моих недостатков, она еще не знала, что моего драматического таланта хватит на десять таких теть, меня не переубедить.

– Выпрями спину, что ты так стесняешься своего роста. Этим надо гордиться. Вытащи голову из плеч.

– Легко сказать – вытащи, как же я ее вытащу, если твой страшный брат мне ее туда столько лет вколачивал.

– Отпусти, хватит уже, забудь.

– Я отпустила, забыть не могу, ты же все время напоминаешь.

– Еще немного, и твои недостатки превратятся в твои достоинства.

– Немного – это сколько?

– Год или два.

– Ого. Целая уйма времени.

– А куда нам торопиться.

– А можно быстрее. Очень хочется отмыться от старой жизни и стать лучше.

Мало-помалу Фортуна начала видеть себя в другом свете, она нашла свое тело красивым и даже привлекательным. Конечно, в школе это было легче всего проверить, там были мальчики, которые так или иначе оказывали внимание. Самые романтичные норовили поцеловать в руку, у кого фантазии было поменьше – дергали за косу. Учеба давалась Фортуне легко. Учителя ее хвалили за хорошую успеваемость. Здесь она успевала делать все по собственному желанию, не то что дома, из-под палки. Здесь не было палок, сплошные пряники. Она читала запоем все книги, которые ей приносила тетя. Одна стопка менялась на другую, пока однажды тетя не сказала ей:

– Ну вот, теперь можем сходить и в театр. – Достала тетя из шкафа небольшой термос.

– А зачем нам термос в театре?

– Это не тебе, это для меня. – Достала она из другого шкафчика бутылку с коньяком и залила в термос все, что там было.

– Ты с собой это хочешь взять?

– Ну конечно, милочка. Я не собираюсь платить за их разбавленный коньяк бешеные деньги. Но еще больше я ненавижу очереди в буфет. Стоишь и думаешь: успеешь – не успеешь. Звонок звенит, ты еще у кассы, быстро все глотаешь, запиваешь. На хрена мне нужна эта суета, будто я не в театр пришла, а в школьную столовую. А так я автономна и независима.

– А на что пойдем?

– На «Идеального мужа» по Оскару Уайльду.

– А это не скучно?

– Для этого термос и беру. Или ты про идеального мужа? Скука смертная, никогда не выходи за идеальных. Превратишься в мебель в их евроремонте. – Достала из буфета хлеб тетушка.

– Чего задумалась?

– Представила себя буфетом.

– А он будет канючить и доставать днем и ночью. – Достала она из холодильника кусок лосося слабой соли. – Выпотрошит, как рыбу. – Отрезала она пару толстых ломтиков. – Казалось бы, чего проще: достал – положи обратно! Нет, надо попользоваться и бросить. Все же такие эксклюзивные и творческие.

– А идеальная жена бывает?

– Женщина не может быть идеальной, потому что всегда все испортит какой-нибудь мужик.

– Тебя тоже испортил.

– Пытались, но я быстро поняла что к чему и сняла с себя порчу. Теперь я идеальна.

– Ты же сказала, что не может.

– Может, но помнишь, как у Маяковского – «любовь, деньги, страсть». Это и оставляет на нас шрамы. Главное быть идеальной для самой себя. Для самой себя я идеальна. Плюс-минус два килограмма. В общем, посмотришь спектакль и все поймешь. А это нам с тобой на закуску. – Сделала она пару больших бутеров с красной рыбой.

Тайна нашей семьи. Моя старшая сестра

– Как тебе Гертруда?

– Единственная, которая играет.

– Да, все остальные просто служат.

– В каком смысле?

– В театре, как в армии, все служат. Ты не знала?

– Забавно.

– Хотела бы себе такую сестру, как Гертруда?

– Ну, не знаю. Мне больше нравится Гертруда из Шекспира. Такая решительная.

– Ты просто хочешь Гамлета в племянники.

– Мечтаю.

– Племянник есть, вот с Гамлетами неувязочка. Гоша подойдет?

– Ты не шутишь?

– Нет. Гертруда – твоя старшая сестра. В главной роли играет твоя старшая сестра. У нее есть сын Георгий. Хочешь познакомлю?

– С сыном?

– С сестрой.

– Подожди, страшновато как-то. Давай не все сразу.

– Хорошо. Ты вообще знала, что у тебя есть еще сестра?

– Это тайна нашего дома. Сколько я ни пыталась мать развести на этот разговор, она не разводилась.

– Да, лучше бы развелась. Надо уметь вовремя разводиться.

– Ты же говорила, что отец мой прекрасный человек.

– Да? Я так говорила? Значит, врала. Может, был когда-то. Прекрасный, но творческий. Творческие – они все не в себе, вот и лезут в души к другим. Займут там все пространство, а ты там занимайся йогой на коврике в прихожей. Не жизнь, а сплошная медитация.

– Ты так говоришь, как будто сама через все это прошла.

– Ну конечно, все девочки, которые читают в детстве «Маленького принца», через это проходят. Потом они ищут своего принца в творцах, а его там просто нет. Там сидит большой козел вместо принца.

– Как нет? Ты серьезно? Черт, теперь я даже не знаю, как жить дальше, – рассмеялась Фортуна.

– Надо менять принцев на принципы. Никогда не жди принцев, помни: чтобы быть принцессой, принц не нужен. Твоя сестра живой тому пример.

– Мне говорили, что она умерла.

– Никуда она не умерла. Вон на сцене стоит. Ну, точнее сказать, для кого-то умерла, а для нас жива. Она сбежала, так же, как и ты, как только ты родилась.

– Из-за меня?

– Да, освободить кроватку.

– Смешно. – Ухмылка слетела с лица Фортуны.

– Нет, скорее ради себя. Под шумок.

– Как это здорово – сбежать от всего этого. Хорошо, что мне не пришлось ждать восемнадцати. – Прижалась Фортуна к тетиной груди.

– Извини, сегодня молоко не привезли, – рассмеялась та, чтобы разбавить грусть племяшки.

– Даже млекопитающим?

– Даже племянницам.

– И куда она убежала?

– В никуда. Бедная девочка. Через сколько же надо было пройти, чтобы здесь играть в главной роли, одному Богу известно. Впрочем, она всегда была глубоко верующим человеком. Она всегда верила в себя.

– А в Бога?

– В Бога тоже, но сначала в себя. И это важно, потому что Бог – он внутри нас. Правда, у каждого в своем месте: в сердце, в пятках или в животе.

– У меня в животе точно пусто.

– В театре всегда есть хочется. Скоро антракт. Перекусим.

В антракте мы устроились за столиком прямо в буфете. Тетя достала свой творческий ланч. Разложила бутерброды.

– Ну и как тебе спектакль? – Открыла термос и налила себе чашечку тетя. Потом пригубила, и лицо ее стало довольным. Коньячный запах заставил обернуться мужчину, который проходил рядом с нашим столиком. Его лицо тоже стало довольным. Он погладил свою лысую голову и улыбнулся, но тетя не ответила.

– Да, годы тебя не пожалели, – ответила она еле слышно.

Мне стало смешно. Рот мой был занят, и я никак не могла ответить тете на вопрос. Там вкусно нерестилась красная рыба.

– Честно тебе сказать? Бутерброд был вкуснее, – наконец прожевала я и сложила аккуратно фольгу.

– Трудно с идеальными, не за что зацепиться. – Снова посмотрела она на блестящую лысину того дядьки. Лысина встала в очередь в буфет. – Можно даже поскользнуться и упасть. Эх, надо было брать четыре, – посмотрела она на меня. – Я про бутеры.

– На вторую часть пойдем?

– Ну, конечно. И на третью. Она называется «Три сестры». Обязательно сходим на этот спектакль. Там про то, что стало бы с нами, если бы мы никуда не уехали. Обожаю на это смотреть, все равно что зимним утром из окна на людей, спешащих к метро, когда тебе не надо туда, наружу, и ты можешь спокойно лечь и спать дальше. У меня тоже две сестры.

– Ты не говорила, что у тебя есть еще сестра.

– Считай, что это десерт.

– Меня не покидает ощущение, что я переживаю твою жизнь.

– Не переживай, твоя будет лучше.

– Я о совпадениях. Родители, которые не понимают своих дочерей, сестры, которые уехали подальше, и вечный рыжий кот.

– Только не пытайся копировать эту драму, живи своей.

– А где она сейчас?

– Кто?

– Ваша третья сестра.

– Третья ушла из дома черт знает когда. – Прозвенел третий звонок в театре, и все зрители буфета засуетились и прибавили шаг. Вместо двух они стали делать четыре. Тетя Надя была спокойна, она не пустилась за толпой в этот галоп. – Я о ней знаю все, но мы почти не общаемся.

– Почему?

– Девочек портят две вещи: квартирный вопрос и неудачный брак. Я считаю, что родители просто обязаны обеспечивать девочек жильем, чтобы им не приходилось потом жить с кем попало, – вздохнула о своем тетя.

– А как тебе фраза, что никто никому ничего не должен?

– Согласна. Никто никому ничего не должен, но некоторые просто обязаны.

– Мы же не должны опоздать?

– Не боись, успеем, – придерживала мою спешку тетя. – Они просто обязаны нас дождаться.

– Она тоже идеальная, как и ты?

– Кто?

– Твоя третья сестра.

– Была идеальная. Мы все рождаемся идеальными.

– А сейчас?

– А сейчас пожилая. Старики не могут быть идеальными, нет таких запчастей, – рассмеялась тетя. Коньяк явно поднял ей настроение. – Ты юная, тебе это не обязательно понимать. Просто не торопись снимать с себя молодость. – Спокойно дошли до зала и сели на свои места. В этот момент погас свет, будто все ждали только нас.

Влияние психологии на размер груди. Импланты от тети Нади

С тетей я начала чувствовать себя идеальной. Я училась этому. Единственным моим недовольством была маленькая грудь. Здесь тетя вряд ли чем-то могла помочь, но однажды сказала:

– Маленькая грудь, большая, какая разница. Главное, чтобы в этой груди сердце было честное и свободное.

Эти простые слова на меня, как ни странно, подействовали. Действительно, какая разница.

– У меня тоже грудь выросла не сразу. Точнее сказать, ее и сейчас нет, но этот вопрос меня не мучал никогда. С некоторых пор я поняла: внешность не так важна, гораздо важнее подача. А мужики, падкие на грудь, готовы упасть на любую, лишь бы их инстинкты накормили досыта молоком. Если мужчина ставит форму во главу угла, значит, он глуп и тебя недостоин. Нет, я не против форм, но мне важнее содержание. Что формы, завтра ему понравится другая, послезавтра третья. Он рассыпется на маленькие похотливые желания.

– Маленькие, как грудь?

– Да, грудь – это психология. Она в голове, понимаешь. Да и все остальное тоже.

– Психология?

– В крайнем случае – психолог. Завтра к Вере поедем, кого там у нее только нет.

Фортуна, Вера и Тихон

А начинала я свою большую профессиональную жизнь с роли помощницы с подачи своей тетушки у одной престарелой богатой дамы, ее звали Вера. Вполне себе предсказуемо, рядом с Надеждой всегда просматривалась Вера. Я развлекала старушку в ее большом красном доме. Дом был серым снаружи, зато внутри стены комнат передавали все оттенки красного, от бледно-розового до пурпурно-красного. В этом была какая-то шиза, и это определенно поднимало настроение, особенно когда за окном была зима или осень. Я много времени проводила с Верой, так она просила себя называть, несмотря на разницу лет в целую пропасть, выводила на прогулки, читала ей книги, в основном классику и детективы. Сколько книг было прочитано за это время! Эта милая старушка привила мне любовь к чтению, она возомнила себя Агатой Кристи и все пыталась сложить пасьянс истории своей семьи, чтобы окончательно успокоиться, однако лучше всего ее успокаивали сигареты. Она любила курить на террасе.

В том, как она курила, чувствовался ментоловый снобизм и легкая мигрень. В ее гостеприимном доме, как в ретроспективе, пахло ностальгией и несбывшимися мечтами, а большое количество статуэток и картин намекало на то, что мечты стали экспонатами домашнего музея. Отдельных слов занимала библиотека, там, в мире замерших слов, случайно забредшие гости сами превращались в слова. Цвет стен бордо урожая 1963 года согревал. Потом, уже тепленькие, все собирались за большим круглым столом в гостиной. Много шоколада, фруктов и варенья, словно декорация для съемок Елисеевского гастронома.

За прилавком она сама стояла с грустной улыбкой. В старости все улыбки либо грустные, либо сумасшедшие. Вера в розовом платье и белом переднике, когда ее что-то не устраивало, она то и дело одергивала платье и начинала с ним разговаривать на повышенных тонах, но такое случалось редко. В основном слова ее были вкусными, как пломбир. Холодный и тающий во рту. Им была свойственна убедительная прохладная хрипотца. И чтобы окончательно не простыть и не заразить речью всех остальных, потом выносили самовар. Большой, блестящий, в котором каждый мог увидеть себя словно в комнате кривых зеркал. В том, как Вера угощала всех чаем, звучал Чайковский. Торжественный, как весь русский балет, поданный в красивом сервизе с золоченой каймой. Несмотря на то что чай был крепкий и горячий, все слова сливались в одну благопристойную беседу ни о чем. Вера любила собирать людей и слушать. Со стороны казалось, что после смерти мужа ей было гораздо интереснее говорить со своим рыжим котом Твигсом, чем с людьми. Между сестрами тоже было все мирно, если даже пробегала кошка, то ненадолго, может, потому что это была не кошка, а кот. У Твигса была способность всех помирить и успокоить, несмотря на разногласия. Вера любила политику, Надя – себя, интересы у них были разные, а разговоры поверхностные:

– Надя, как ты? Настроение выходное?

– Не совсем. Думаю его приподнять, сходить в салон красоты.

– А что с настроением?

– Не знаю, кошки на душе скребут.

– Правильно, сделай им маникюр.

– А ты что делаешь?

– Да ничего особенного. Новости слушаю.

– Не надоело?

– Должна же я быть в курсе того, что творится в мире.

– Кому?

– Тебе хотя бы, ты же ни черта не знаешь.

– И не хочу знать. У меня и так полно седых волос.

– Вот и подкрасишь в салоне. А потом дуй сразу ко мне. Тома обещала испечь пирог с семгой.

Иногда Вера разговаривала сама с собой, кто бы еще мог понять ее лучше, чем она сама. В ее большом светлом доме часто появлялись гости, то на каких-то вечеринках, по случаю праздников или дня рождения, то просто так, в любом случае бабушка меня знакомила со всеми. В основном ее коллеги по сцене. Когда-то она играла в театре. Театр закончился, но артисты остались. Это был бал падших ангелов и монстров, а мне приходилось улыбаться всем: парикам, декольте, филлерам, ботоксу, все это так бросалось в глаза, что становилось смешно. Как люди могли так не любить себя? В этом доме я научилась видеть людей, распознавать их желания и знать, чего ожидать от того или иного персонажа. Лакмусом своих людей была большая красная картина. Красная картина на красных обоях у многих вызывала удивление. Бомба медленного действия, заложенная еще одним гением Ротко. Не все ее сразу замечали, но кто замечал, считались уже своими. Потом они как заговоренные то и дело возвращали взгляд к этому холсту. Дорогая загадка от самого дорогого художника. Общение под красное было довольно фривольное. Вера не любила церемоний, и этот молодой человек не церемонился:

– Потрясающе выглядишь. Как тебе это удается?

– Я каждое утро меняю плохое настроение на чашку кофе.

– А я все время думаю, кто эти счастливые люди, которым с утра кто-то варит кофе. Откуда такая роскошь?

– Я не рассчитала силы, пару раз развелась по любви и решила, что хватит, дудки, и вышла по расчету. Тем более, что он был настойчив, он бурил скважины в Сибири, ну, и пробурил одну в моем сердце. Так и общались, он качал нефть, я качала права, потом мне надоело, я сдалась и начала качать это кресло. – Качнулась в кресле Вера, повторяя свою любимую историю жизни.

– Чтобы получить такое кресло, – мужчина обвел взглядом весь дом, – надо сильно постараться, – и уткнулся в картину.

– Да, три выкидыша, два развода, одно предательство за три тысячи километров любви, а потом я завела кота, точнее, муж мне его подарил.

– Дорогая любовь.

– Дорогая я.

Самым забавным молодым и адекватным из всех гостей был психолог ее собаки. Его звали Тихон. Приятный молодой человек. Рыжий, как Верин кот. Однажды Вера, то ли случайно, то ли намеренно, познакомила меня с ним.

Она уснула в кресле во время их разговора, и разговор пришлось поддерживать мне. Настроения не было, и пришлось пойти ва-банк, чтобы его как-то поднять. Я решила поиграть с котом.

– А что вы читаете?

– В основном детективы. – Закрыла я книжку и кинула ему.

– Как вас зовут?

Он не ожидал. Весь извернулся, но все-таки поймал детектив. Глупо улыбнулся вопросом «больная, что ли?». Потом взял себя в руки, посмотрел на обложку, снова глупо улыбнулся и кинул мне книгу обратно.

– Тихон. – Сверкнул он своими бирюзовыми глазами. Глаза – вот что делало его неповторимым.

– Очень приятно. Фортуна. – Сделала я следующий ход. На этот раз Тихон был готов к игре и ловко поймал книгу. Снова посмотрел на обложку и отправил мне книгу обратно.

– Не скучно?

– Тетушке нравится. – Поймала я книгу и положила на столик рядом с собой.

– Да, Вера без ума от интриг. Я нигде не мог вас раньше видеть? – Загорелся от такой неожиданной разминки Тихон.

– Могли, в кино. Я часто снимаюсь в кино.

Молодой человек улыбнулся. Утонченный нарцисс, когда молчал, и сухой самолюбивый плющ, когда начинал говорить, который шаг за шагом пытался всех обнять, собрав всех под сенью любви к себе. Рыжий-рыжий. Прямо золотая осень. Он тянулся к солнцу, раскидывая свои хищные лапы, цеплялся за каждую деталь, чтобы подняться как можно выше. Фортуну это забавляло, как никогда хотелось куражиться и хамить.

– Первый раз вижу актрису, которая работает нянькой.

– Так это Вера затащила меня в кино, познакомила с одним режиссером, тот предложил сразу роль, а утром я проснулась знаменитой.

– С режиссером?

– Нет, я не такая.

– Так и я не такой.

– Откуда вы знаете, я же с вами еще не просыпалась.

– Это исключено.

– Я тоже так думала.

– Да, придумщица вы знатная. Зачем было городить всю эту трехэтажную чепуху?

– Знали бы вы, как тут все мне надоели, тетушка засыпает, а мне потом говорить с ее гостями. Вот и сочиняю. Вы же тоже любите сочинять.

– В смысле?

– Про меня уже что-то сочинили?

– Да. Говорят, что вы никакой не психолог, просто вошли в доверие к бабуле в надежде получить кусок от ее наследства.

В этом момент психолог почувствовал себя неудобно и поменял позу в своем кресле. Он закинул одну ногу на другую, будто повесил на входе вывеску «Закрыто на переучет».

– Не бойтесь, я вас не выдам, потому что в нас много общего, вы тоже любите сочинять.

– Ну я не совсем психолог. Я собачий психолог.

– Да? А ведете себя как школьный. А я та дикарка из детства, которую родители переводят из одной школы в другую. И для каждого из этих целителей душ есть своя остросюжетная история. Теперь-то я понимаю, что это была элементарная самооборона. Вам знакомо это чувство беззащитности?

– Да, оно называется чувство собственного достоинства.

– По-вашему, я не достойна играть в кино? Можете не отвечать. А я часто вижу себя блондинкой. А по сценарию мне надо побриться налысо.

– То есть вы настаиваете на том, что вы актриса?

– Да, кино никто не отменял и режиссер настоящий, он тоже приходит к тетушке, скажу по секрету, иногда я ее называю бабуля, но ей это жутко не нравится, они сплетничают о новых направлениях в кино, кто куда с кем пошел и с кем лег, и, конечно, о том, что раньше актеры играли лучше.

Здесь Фортуна не сочиняла. Киношник действительно приходил. И встречи эти напоминали старую кинопленку, которую зажевало в кинопроекторе, а люди в темноте зала начинали свистеть и топать ногами: «Когда ты уже сдохнешь, старуха!». Все окружение дома замерло в ожидании.

– Интересно, – неинтересно выдавил из себя психолог. Было заметно, что он включился, начал анализировать, но его ЭВМ никак не могла понять эту странную программу.

– Очень. Просто я еще не дала согласие.

– А он любит лысых?

– Ну какой вы глупый. Он вообще любит жену.

– Она безнадежно больна?

– А вы красивый, даже когда агрессивны. Я все чаще встречаю таких людей, им кажется, что они все про других знают.

– Конечно, знаю, раньше я работал пластическим хирургом.

– Как интересно. А я думала, что это все бабушкин бред. Значит, кожный психолог, – рассмеялась Фортуна.

– Скажите уже сразу – портной.

– Не обижайтесь. Никогда не видела пластических хирургов так близко к своему лицу.

– У вас все впереди.

– Вы такой самоуверенный.

– Ну я же хирург.

– Да, ваши ошибки слишком дорого обходятся красоте.

– Вы всегда такая агрессивная?

– Нет, просто хочу вам понравиться.

– Зачем?

– Чтобы вы сделали меня красивее, – рассмеялась собственной шутке девушка.

– Здесь медицина бессильна.

– А вы злой. Шутка неудачная. Вообще, шутить о внешности девушки в ее присутствии неприлично, да и в отсутствии тоже. Вот почему у вас и девушки нет, – тут же отыгралась Фортуна.

– Почему?

– Потому что у вас скальпель тупой. Вы делаете больно.

– Вы меня вынудили.

– Даже не уговаривайте. Нет, я ни за что под нож не лягу. К вам тем более, вдруг вы не только злой, но и злопамятный.

– Все так говорят, но проходит время. А у актрис оно проходит еще быстрее, по крайней мере им так все время кажется. Чувствуете, как оно проходит прямо по телу, потом стоит и топчется на лице.

– Ха-ха-ха, – театрально рассмеялась Фортуна. – Прямо на больное, но у меня там не болит пока.

– Годы изменят мнение.

– Вы считаете, что морщины – это изменение мнения?

– Нет, борьба с ними – это изменение мнения. Эта идея-фикс, что есть кто-то лучше, красивее, успешнее. Помните сказку, где постоянный вопрос к зеркалу: «Я ль на свете всех милее, всех прекрасней и белей».

– Ну раз вы такой умный, тогда ответьте почему?

– Женщины одержимы. Нет ничего более страшной одержимости в женщине, чем желание повторить другую женщину.

– Страшная – ключевое слово. Все хотят быть красивыми.

– И долго жить. Никто не хочет стареть. Хотя самый долгий путь к долголетию – это старость. Здесь заложен самый большой конфликт женщины. Никто не хочет умирать молодым, но и стареть никто не хочет.

– А самый быстрый?

– Что – самый быстрый?

– Самый быстрый путь к долголетию?

– Это творчество. Творцы в своих произведениях живут вечно. И чем раньше умрешь, тем дольше будут помнить, – усмехнулся, глянув на старушку в кресле, которая вдруг открыла глаза, услышав про эликсир бессмертия. Хирург встал, подошел к бабуле, качнул кресло, и старушка продолжила свой путь в вечность.

– Вас-то пациенты запомнят надолго. Роспись по лицу, – улыбнулась девушка.

Хирург ухмыльнулся и вернулся на свое место.

– Вы так мне напоминаете одного человека. Надо же такое сходство.

– Кого?

– Кота Твигса.

– Ха-ха-ха. Этого разбойника. Открою вам страшную тайну – мы родственники. Я его брат.

– Я так и знала. А кто из вас старший?

– Я.

– Я пока еще не знаю, хотела бы я дожить до этих лет. Хотя старушки, которых я знаю, довольно милы, болтливы, раздражает только их постоянное желание делиться опытом. Все время думаю – почему не деньгами.

– Для них опыт – это и есть деньги. Пригодился опыт?

– На чужой опыт ни черта не купишь.

– Мне кажется, вы правы, чужой опыт ни хрена не стоит, вот деньги – другое дело. Вы думаете, зачем все эти люди сюда приходят так часто – они надеются на свою долю наследства.

– Вы тоже?

– Надеюсь, – неуверенно ответил Тихон.

– А с виду такой тихоня, никогда бы не поверила. Каким образом?

– Я психолог ее собаки.

«Да какой он психолог, психолог здесь один, и это я. Я здесь всех успокаиваю и привожу в чувства!» – Вдруг зашевелился кот, он дернул ухом, будто прогнал невидимую муху, но мухи не было, его чуткий слух тронула эта сладкая ложь.

– Вы же вроде как хирург.

– Это одно и то же, – рассмеялся мужчина.

– Где больше заплатят?

– Вроде того. Создается впечатление, что у старухи никого, кроме сестры, кота и этой собаки, нет. Настолько она к ним привязана, особенно к коту.

– Вы надеетесь, что собака с вами поделится?

– Веду с ней переговоры об этом.

– Ну и как?

– Есть проблемы с котом, кот ревнует, но это решаемо. Я же говорю, мы с ним братья. Я втерся к нему в доверие. – Будто в подтверждение этих слов, неожиданно появился рыжий кот и прыгнул прямо на колени хирургу. Психолог не торопился его гладить, и кот, не дождавшись ласки, сам начал тереться об руку.

– Вот сейчас я не поняла, вы серьезно говорите или нет?

– Вы же сами видите. – Погладил он наконец подбородок кота. Рыжий закрыл от удовольствия глаза. – Я никогда не бываю серьезным, особенно когда говорю.

– Пустомеля?

– Нет, психолог. Разве вы не замечали это за психологами?

– У меня не было рядом психолога, чтобы наблюдать.

– Так вот, все они любят деньги. Они готовы продать вам каждое свое слово. Они придают ему огранку, делая вид, будто именно это слово несет некий сакральный смысл. И впаривают вам его без зазрения совести.

– Моя тетя Надя говорит, что лучше кота погладить, чем к психологу ходить, больше пользы, а главное – дешевле.

– Сущая правда.

– Какой вы корыстный.

– Это точно.

– А представляете, если тетя Вера не спит и все слышит.

– Тогда снова за операционный стол встану.

– Не вставайте, сидите, сидите.

– В смысле?

– Сочиняйте дальше, мне так нравится.

– На самом деле психология – это моя вторая профессия. А узнал я об этом много позже, чем начал лечить словами ее собаку, ну, после смерти ее мужа у Рокки была ужасная депрессия.

– Пластика, значит, надоела?

– Не то слово. Мне надоело красивых женщин делать еще красивее. Тем более что это невозможно.

– А в чем проблема?

– Уколовшись раз, они возвращаются, будто наркоманы. Ну это как тюнинг с машинами, знаете? Они не в силах притормозить свой улучшайзинг.

– Смешное слово, не знала.

– Дарю.

– Вряд ли оно мне пригодится. А что не так с собакой?

– Она никак не может забыть своего хозяина, мужа Веры. Синдром Хатико, слышали?

– Ричард Гир в главной роли?

– Ну да. Кстати, как он похож на колли, вы заметили?

– Нет.

– Сейчас покажу. – Достал свой айфон хирург, подошел и сунул экран мне в лицо.

Фортуна мельком увидела на его руке тату, но потом переключилась на экран.

– Черт возьми, поразительное сходство. – Закатились они оба заразительным смехом. – Мне кажется, он в прошлой жизни был колли.

– Колей, – задыхалась от смеха Фортуна. – Вообще-то мне колли совсем не нравится. То ли дело корги.

– Всем детям нравятся корги.

– Не надо меня попрекать моей молодостью. Завидуйте молча.

– Таким молчанием мы точно бабулю разбудим.

– Нет, она спит, как мужик после трудового дня. Хорошо хоть не храпит.

– Храпит, еще как.

– Ты что, с ней спал?

– Боже упаси. – Все еще стоял возле меня психолог. Смех сближает людей. И было заметно, как хотел быть со мной ближе этот бедный одинокий человек.

– А откуда тогда знаешь?

– Собака рассказала.

– Смешно. Где собака, кстати?

– Она отдыхает после приема.

– Класс. Всем бы так жить.

– Хочешь быть собакой в следующей жизни?

– Не, два раза подряд я не потяну.

– Не похоже, что у тебя такая уж собачья жизнь.

– Как к тете переехала, более-менее, а так врагу не позавидуешь.

– Не пожелаешь.

– Ну да, не пожелаешь, хотя без разницы. А тату зачем? – Не знала, чем заткнуть молчание после долгого смеха Фортуна.

– Не знаю, сделал по молодости.

– Этот дракон что-то означает?

– Нет, считай, что это записка, просто бумаги не было под рукой.

– Под рукой не было ничего, кроме другой руки. Забавно. А кому?

– Была у меня одна подруга, Татьяна. Я к вам пишу, пускай на коже, на чем еще могу сказать…

– Умоляю, только давайте без стихов, ненавижу стихи. Они сразу загоняют в серебряный век, ходи там потом расшаркивайся после каждого слова.

– А чем вам не нравится серебряный век?

– Серебро тускнеет.

– Это правда. Стихи калечат мысль.

– А куда она делась?

– Кто, мысль? – пытался пошутить Тихон.

– Татьяна.

– Не знаю, куда все деваются? Ушла к Ленскому.

– Интересно, у Пушкина были татухи? – вздохнула Фортуна.

– Не уверен, хотя по молодости можно сделать все что угодно, толком не зная, как сделать хоть что-то.

– А в старости что, нельзя?

– Можно. Только кожа уже не та.

– Опять ты про старость не радость.

– Как говорила моя бабушка, старость – это такая профессия, на которую не надо проходить собеседование.

– У тебя есть бабушка?

– Ну да, даже было две.

– Класс. А у меня только эта. – Кивнула Фортуна на спящую старушку в кресле. – Она классная. Меня вдохновляют некоторые бабушки, а старики нет, они как вещи, которые с годами уже ни на что не годятся, только поучительно скрипеть.

– Мне кажется, старость не может вдохновлять, потому что она немощна и никто не любит стирать пыль с экспонатов.

– Грубо.

– Да? Тогда почему ты так смотришь на меня?

– Как?

– Как моя собака, прямо в рот, будто я святой.

– Говорите, говорите, не останавливайтесь. Нет, не святой. Я долго смотрела вам в рот, пока не заметила, что там тоже есть кариес. Вы гниете точно так же, как и все остальные. Слова у вас тоже с кариесом.

– Это метафора?

– Да, хотя я ненавижу метафоры, мне больше по душе открытый разговор. Но в обществе, черт подери, так нельзя. Нельзя подавать правду без упаковки. Можно обидеть. А правда в метафоре, как в банке, она закупоривает смысл, слово тебе, прежде чем съесть сгущенку, надо пройти квест.

– Тогда зачем ты их используешь?

– А куда мне их девать. Книги, всему виной книги, которые написаны этим языком. Там вся правда закатана в эти банки, сравнения, метафоры, аллюзии и прочие консервы.

– Зачем же ты столько читаешь?

– Чтобы оторвать себя от телефона и телевизора, там лжи еще больше. Но если ты хочешь иметь хорошие отношения с близкими и друзьями, ты будешь постоянно с телефоном. Ты будешь постоянно отвечать на их долбаные звонки и сообщения, потому что иначе нельзя, ты нарушишь этикет, кто-то тебя потеряет, кто-то обидится, кто-то подумает, что я на что-то обиделась…

– Все правильно, хочется быть честным, но иногда приходится врать. Это бизнес, правду дешево не купить, поэтому появляются подделки под правду, то есть ложь, которую можно впарить.

– А мне кажется, что правда на самом деле никому не нужна и она ничего не стоит. А ложь можно хорошо продать, в этом ты прав, – решила поумничать Фортуна, наматывая длинную прядь на свой палец. – Вам же моя правда про вас не понравилось? И никому не понравится. Испорченные отношения воняют так же, как ложь. Вот и приходится выбирать, где вони меньше.

– А где ее меньше? – все еще пытался поставить в тупик девушку Тихон.

– Ну представьте, хотя вы, наверное, не сможете. Нельзя – это полная задница, но чаще всего очаровательная. И вот вы видите некую сладкую девушку, которая спокойно идет впереди и аппетитно виляет задом. А вы торопитесь по важному делу, и скорость ваша ужасна, и скоро обгоните ее и потеряете навсегда. А что вам мешает замедлиться, плюнуть на все дела и наслаждаться прекрасным? Нельзя. Хорошее слово. Если бы у меня была дочь, я бы ее так и назвала Нельзя.

– Интересный ход мыслей.

– Это самая тупая фраза, которую я слышала. Когда надо как-то среагировать. Иногда все общение состоит из таких расшаркиваний. Не понимаю, зачем вообще засорять эфир. Я лично за чистоту мнения. – Бросила свою прядь Фортуна, и та повисла игривой пружинкой.

– Абсолютная правда.

– Иногда мне хочется вас постирать, чтобы можно было поговорить начистоту.

– Мне тоже. В нас безусловно много общего.

– Знаете, что в нас общего? Мы оба до сих пор набираем воду в носок.

– В смысле?

– Как дома, в раковине. Ну, признайтесь хоть раз.

– Да, точно, было такое, – рассмеялся психолог. – А еще в детстве мы с пацанами любили наполнять презервативы водой и кидать с девятого этажа вниз.

– Вот, а это уже пошла разница. Замечаете ее?

– Нет, в чем?

– В душе вы все еще мальчик.

– Это плохо?

– Я ненавижу, когда рвутся презервативы.

– Что, так часто рвутся? – Посмотрел он на ее девственные губы, которым даже это слово казалось чужим.

– Да, мне все чаще кажется, что я была зачата в результате порванного презерватива. Я не хочу, чтобы презервативы рвались. – Явно издевалась над мужчиной девчонка. – Это же какая опасность для родителей. Бедные они, вы лишали их безопасного секса.

– Ничего не понял.

– Бросайте уже эту привычку.

– Какую? – недоумевал психолог.

– У вас до сих пор осталась эта детская привычка наполнять все водой, в ваших словах слишком много воды, думаю, и в делах тоже сыро. Но вы не обижайтесь, вы такой не один, таких большинство. Сначала много воды, а потом рвется презерватив. В результате появляется ребенок, который никому не нужен. – Девочка посмотрела на хирурга очень мило и продолжила: – Знаете, какие мои самые приятные воспоминания из детства? Мне нравилось утром долго сидеть у раковины, опустив руки под струю теплой воды, и так досматривать сны, пока мать не зайдет и не разбудит. «Хватит уже здесь сидеть, ты знаешь сколько стоит вода? Ты думаешь она здесь бесплатная?» Мне до сих пор нравится, сидя у раковины, опустить руки под теплую струю и так сидеть, пока тетя не зайдет и не разбудит.

– А почему тетя? Куда делась мать?

– Она задолбалась меня будить. Я их бесила. Поэтому я сейчас живу с тетей.

– Прямо Том Сойер.

– Но не сразу, начиналось все довольно криво. По проселочной дороге я выехала на шоссе. Это тетя так говорит. Я вас не задерживаю случайно, вдруг у вас операция какая? Или презервативы пора кидать с балкона.

– Нет, сегодня прием окончен, – рассмеялся хирург.

– Кстати, у меня под домом, я живу с теткой в городе, под одним и тем же балконом частенько натыкаюсь на использованные презервативы. Вы не на Московском случайно живете?

– Не, я на Петроградке.

– Жаль.

– Чего именно?

– Так бы я хоть избавилась от чувства брезгливости. Думала бы, что это вы шалите с водой.

– Ты такая красивая, откуда в тебе столько вредности?

– Ну вот, вы уже сдались. Вы уже не хотите мне больше нравиться. И это хорошо. Теперь можно уже общаться по-человечески.

– По-человечески? – все еще недоумевал от проницательности девочки хирург.

– Ну да, вы разве не замечали, что человеческий разговор начинается только тогда, когда люди перестают рисоваться.

– Ты хочешь сказать, что все это время я рисовался?

– Ну да. Я вам понравилась, красивая девочка, ничего не скажешь. Вы решили мне тоже понравиться. Это же классика любых херовых отношений.

– Херовых?

– Ну конечно, а что там может быть хорошего? Все будут только врать друг другу, потом обманывать еще больше, а говорить правду только во время скандалов. Мои родители так жили. Так живут почти все. Сколько мне пришлось сказать вам правды, прежде чем вы сдались. Мне даже пришлось стать вредной.

Тут хирург рассмеялся. Он был обескуражен. Он был обезоружен и пленен. А в плен его взяла красивая вредная девочка.

– А вредность у меня от рождения, я же вам рассказываю, а вы все не можете понять. Как же вы своих клиентов понимаете?

– Вы про собачек или про людей?

– А собакам что, тоже пластику делают?

– Ну конечно.

– Ну собаки хоть не по своей воле, а что же с людьми не так, что они возвращаются на операционный стол, будто им там накрыто.

– В основном трудности в общении с окружающим миром, двойки за самооценку, ну, и как следствие – неуверенность в себе.

– Да, производство порока достигло небывалых масштабов.

– Как ты это ощущаешь?

«По твоему похотливому взгляду», – хотела ответить ему Фортуна, но сдержалась Хотя тетя, наверное, так и сказала бы. Просто для поддержания интриги.

– Нет ничего хуже, чем быть пятнадцатилетней. Период, когда словно молодая республика отстаиваешь свою независимость. Делаешь ошибки, куда без них. Ты кроме своей татухи наверняка совершали другие ошибки? – постоянно скакала Фортуна, как маленькая девочка на своей скакалке, с «ты» на «вы» и обратно, будто до конца не могла определиться, прыгать вперед или назад.

– Я помню это время, когда весь такой крутой, но по факту без мамочки никуда. Я всегда был поклонником ее мудрости. Правда, тогда я не понимал, что это мудрость. Когда я уезжал учиться, она сказала мне:

«Не привязывайся ни к чему, это ни к чему».

– Ну и как – следуешь?

– Не женат.

– Так она же сказала ни к чему?! Вы сексист. Вот, для всех для вас женщина – это предмет для создания комфорта. Но все равно, тебе повезло больше, моя была более практична: «Никогда не закусывай алкоголь сладким. Лучше поцелуй. Нет закуски лучше, чем поцелуй». Я терпеть не могла ни алкоголь, ни поцелуи. До сих пор помню этот запах перегара от родителей – это ужасно. Они с папашей сами толкали меня в порок. Но душу не перекроишь.

– Почему нет? Пластическая хирургия может все.

– Бред. Я не думаю, что это можно решить хирургическим путем. Исправить все двойки.

– Ну, часто первая операция – это как раз исправление реальных дефектов, носа или перегородки носа, когда трудно дышать. И тут вдруг одним моим касанием все встает на свои места, а дальше пошло-поехало. Ящик Пандоры открыт, и кажется, он бездонный. Можно искать дефекты и исправлять себя до бесконечности. Люди такие перфекционисты.

– Еще один путь к совершенству.

– Да, борьба с недостатками на пути к настоящей жизни. И все свои успехи она начинает связывать с этими опытами. А окружение только разгоняет впечатления – близкие врут и восхищаются, враги – говорят правду, значит, завидуют.

– Это лечится?

– Думаешь, почему я пошел в психологи?

– Потеряли квалификацию?

– В смысле?

– Надоело резать. Как говорит моя тетя, все хирурги обожают резать. Однажды она пришла из поликлиники и говорит: «Я так достала своего терапевта, что он отправил меня к хирургу. Типа я не мокрушник, иди-ка ты к хирургу».

– И что она?

– Она как ни в чем не бывало говорит, что, если тебя врач послал к хирургу, ищи другого врача.

– Тетя твоя просто огонь, – громко рассмеялся Тихон. – В пластике надо уметь не столько резать, сколько сшивать. Шов все решает.

– Значит, вам надоело шить.

– Да, я же понимал, что идеальных операций не бывает, все равно останутся швы, а раз на коже, то и на душе, психолог лечит словами, в ходе которых нужно сильно постараться изменить взгляд пациентки. Чтобы та перестала смотреть в зеркало и искать недостатки, чтобы поняла, наконец, что мир большой, он гораздо шире, чем отражение собственной мины. Что все ее недостатки, с которыми она так оперативно борется, это не что иное, как ее достоинства, убирать которые все равно что делать евроремонт во дворце, все равно что эксклюзив превращать в массмаркет.

– А чего сразу мины?

– Сразу после операции так и есть. Лица просто нет. Потом его надо искать недели две.

– Скажите, бабы дуры?

– Ну конечно. Конечно, они должны хотя бы прочесть Дориана Грея. Правда, там про мужчину, но он тоже не хотел стареть.

– Ну и что? Как говорит моя тетя: «Мужики гораздо тупее баб, они способны запросто уйти от жены за чьими-то стройными ногами».

– Ты согласна?

– Не было большого опыта. Но я тете доверяю. Женщины умнее, мужчины дураки, они все время бегают за нами.

– А бежать не надо, надо подкатывать на хорошей машине. Кому нужны бегуны, бегуны хороши на соревнованиях, а в отношениях бегуны не нужны, они потеют, – проснулась неожиданно бабушка.

– А за вами бегали?

– Еще как. Особенно мой муж.

– И что?

– Все еще бежит. Чемпион того света уже, наверное. Но я на него не в обиде. Он исполнил почти все мои мечты.

– Какие?

– Я всю жизнь ему говорила хочу кресло-качалку.

– Зачем?

– Ну как зачем? Вы же понимаете, что у кресла-качалки должно быть много аксессуаров. Во-первых, куча свободного времени, большой дом, красивый вид… Вот сижу на террасе в кресле-качалке, пью чай и смотрю на прекрасный сад.

– А если надоест?

– Начну качаться.

Здесь хирург рассмеялся до слез:

– Я понял, это фитнес для стариков.

– Скажи еще для старух, скверный мальчишка. Ничего, время лечит, – усмехнулась она.

– Согласен, все мы постареем и даже умрем. Другого выхода нет. – Психолог понял намек.

– Не ссы. Время лечит и выписывает всем ностальгию. От смерти, конечно, не спасет, но страдания несбывшейся мечты облегчит. Ба, а какой мечты еще недостает? – добавила щепотку своих слов девушка. – Вот бы еще раз влюбиться.

– В чем проблема?

– В тебя, что ли? Ты слишком молод и корыстен. Хотя, когда я работала учителем в школе, я всегда влюблялась в кого-нибудь помоложе. Что еще могло заставить меня вставать в такую рань? Только чувства, пусть и надуманные.

– Хоть в пятнадцать, хоть в шестьдесят девочки не меняются.

– Меняются, еще как. И я уже не хочу гнаться за молодостью, даже зад прокачиваю в кресле-качалке.

Здесь Тихон залился смехом:

– На кресле-качалке, – не мог он остановиться. – Просто супер!

– А что тут смешного, – поправила прическу Вера. – Да, я люблю качаться в кресле-качалке.

– Что-то удалось накачать?

– Нет такой задачи, просто, как все советуют, прокачиваю мысли, – улыбнулась тетушка. – Я слышала, о чем вы тут болтали, просто не хотела мешать. Знаете, в чем проблема женщин, да и не только? Вместо того чтобы тратить время на себя, они тратят большую часть времени на то, чтобы быть лучше других.

– Вечный поиск своего человека.

– В поисках любви женщины безумны. Когда им не хватает поцелуев, начинаются уколы в губы. Вместо поцелуев – уколы в губы. Ну что это за любовь такая, – повторила бабушка и качнулась в своем кресле, довольная мыслью. Это был укол в адрес бывшего хирурга. – Вот нас было три сестры.

– Три?

– Да. Вера, Надежда и Любовь. Все уехали в поиске своей любви. Я нашла, Надя тоже, а третью сестру не можем найти мы. А может, ее и не было, не было никакой любви, возможно, я все придумала, мы все это придумываем, потому эти поиски не дают нам умереть.

– Тетя Надя ваша сестра?

– Да, я раньше об этом никому не говорила. Это твоя тетка. Она и есть сестра, хотя и сводная. Мы ищем третью, мы должны ее найти. Пока я ее не найду, не смогу спокойно покинуть этот свет. Ведь если я ее не найду, то вряд ли попаду в рай, – задумчиво произнесла Вера.

– Сначала рай придумали для того, чтобы люди не были такими злыми от мысли, что они смертны, завистливы от того, что ненасытны, безмозглы, оттого, что не научились мыслить самостоятельно, и жестоки от того, что не умеют любить, потом кто-то очень предприимчивый решил продавать туда пропуска. А ценой было полное послушание, – начал философствовать Тихон.

– Слишком сложно. Я бы укоротила все это: люди смертны, потому что не умеют любить.

– Зато влюбляемся на раз-два.

– Влюбленность, она всем понятна, любовь – нет. Потому что любви нет. То есть она есть, но она бессмертна, поэтому мне непонятны заявления. Мы любили друг друга, но в один момент вдруг поняли, что идем разными дорогами к разным целям. Что это за хрень такая, значит, не любовь была, в лучшем случае влюбленность. Вот я со своим рассталась черт знает когда, даже поверила, что мы разные, но любви это нисколько не мешает. Я по-прежнему могу сказать, что люблю его, любовь бессмертна. Вот я умру, а она останется.

Разговоры о загробном мире меня вгоняли в сон, даже зачесалось в носу, еле сдержалась, чтобы не поковыряться. В этой скуке вдруг налетел ветерок неги, захотелось моря, солнца, качелей и чтобы голова кружилась от любви. Я посмотрела на Тихона – как всякому психологу, ему хотелось болтать. Потом перевела взгляд на Веру. Она была поглощена своим рыжим собеседником и глядела на него очень ласково. «Хороший кот лучше всякого психолога, а здесь два в одном. Как важно иметь своего кота, чтобы заглаживать печали».

Мне тоже хотелось бы иметь такого кота. «Может, Тихон? Почему бы и нет, он рыжий и забавный. Интересно, кто его гладит?» С тех пор я все чаще стала встречать Тихона в доме тетушки, любая из этих встреч – как зайти на спектакль во втором акте, начинаешь переживать какую-то непонятную новую жизнь, полную капризов, сюрпризов и сервизов.

– Вот это фитнес. Вот это прокачка. Тоже, что ли, кресло-качалку завести? – пошутил Тихон.

– Только бери сразу полуавтомат, вдруг захочется погонять, – со знанием дела пошутила тетушка.

– Жаль, у меня нет такой прекрасной террасы.

– Никогда ни о чем не жалей, – снова рассмеялась бабуля.

– У вас прекрасное чувство юмора, – улыбнулся психолог.

– Я всегда всем говорю: инвестируйте в чувство юмора, будете жить долго, а главное весело, как я.

– А сколько вам?

– А хрен его знает. Сколько мне, Фортуна? Я все время забываю. Надо зарубки на косяке делать, помните, как в детстве рост измеряли родители и ставили черточки – восемьдесят, девяносто, метр. Иногда мне кажется, я метр с чем-то, а иногда хочется надеть мини. Но вообще-то дам неприлично спрашивать о возрасте. – Вдруг стала она серьезной. Потом улыбнулась. – В общем, мне много.

– Я думал, меньше.

– Не паясничай. Я знаю. Я знаю, что ты думаешь. Когда я смотрю на себя в зеркало, мне всегда кажется, моя спина гораздо старше.

– Почему?

– Потому что постоянно болит. Если утром я смогу ее разогнуть, это уже победа. Каждое утро – это моя победа над старостью.

– Стареть грустно?

– Я даже грустить по-человечески не могу. Я не могу грустить, потому что утром мне надо разгибать спину. Эта боль гонит любую грусть.

– Как ты докатилась до такой жизни?

– На кресле-каталке, – улыбнулась тетя. – Я люблю кататься. Я люблю свою жизнь и поэтому всегда делала что хотела.

– Что же это за дело?

– Я пишу детектив.

– Как интересно.

– Я же говорю, главное – интерес. О пропавшей сестре. Жили-были три сестры, но одна пропала. Вот о ней и детектив.

В этот момент в дверях появился Тома.

– Ба, вы что-то хотели?

– Да, кофейку, если можно. Мне и нашим гостям.

– Капучино?

– Мне – да, а вам что, друзья? – Посмотрела она на нас.

– Я пас, – сказал психолог.

– Как так? Нельзя отказываться от кофе. – Сделала удивленное лицо старушка.

– Сожалею, времени в обрез, и мне уже пора идти.

– Никогда ни о чем не жалей. Именно поэтому у тебя и времени нет, слишком много уходит на сожаления.

Тетя Вера наедине с Фортуной

– Наконец-то мужика поменяли на кофе. Честно говоря, он достал своей эмпатией, как впечатление, которое не проходит, как гость, который никак ни может уйти, сколько бы его ни пинало время, – скрипнула внутренним креслом Вера.

– Да ладно. Я думала, ты от него без ума.

– Знала бы ты, как неудобно без ума.

– Знаю. Ох уж этот бирюзовый взгляд сквозь рыжую копну волос.

– К людям привязываешься, конечно, не так, как к кошкам, но тоже хочется усыновить.

Мы остались с ней вдвоем, нам подали кофе, а с ним можно было просто помолчать. Он окружил нас ароматом и вытеснил из атмосферы все сказанное.

Чашкой кофе можно было смыть все слова разом.

– На самом деле без ума от него моя собачка. Он же ей помогает преодолеть кризис.

– Никогда не думала, что собакам нужен психолог.

– Еще как. Она же стала просто невыносима.

– Ну какой из него психолог?

– Ты права, собачий, – улыбнулась Вера собственной шутке. – Но красивый.

– Слишком зажатый для психолога. Законсервированный. Как будто долго хранился в сухом и прохладном месте.

– Он показался тебе холодным?

– Да, очень. На нем сидел свитер, но внутри было холодно. Таких людей даже одежда не греет.

– Много он тебе уже рассказал про себя? Не верь. Он действительно был пластическим хирургом, но потом кого-то не так перекроил. Все, что заработал, отдал, еле выкарабкался. От хорошей жизни люди в психологи не уходят.

– Как говорит тетя Надя, от хорошей жизни либо замуж, либо к психологу.

– Либо к собакам. Собаке можно поплакаться. Он так долго жаловался своей собаке… – задумалась на минуту Вера.

– Что, даже собаке понадобился психолог? – рассмеялась я.

– Ну почти. В общем, нашел с ними общий язык. Вообще он болтливый, с кем хочешь общий язык найдет. Все его бывшие клиентки из клиники – они же с собачками под мышками. Короче, втерся им под мышки, – рассмеялась тихо старушка. – А басню эту про добродетель он уже потом сочинил, для красоты. Мужикам веры нет, они тебе ради куска пи… еще не такое придумают.

– Пирога, – рассмеялась Фортуна.

– Я бы сказала пирожного.

– Ба, как ты похожа на мою тетю.

– Не думаю, – недовольно пригубила кофе тетушка. – Тетя Вера или просто Вера, перестань звать меня бабушкой. Какая я тебе бабушка?

– Золотая, душевная, сладкая.

– Перестань. Полусухая – еще куда ни шло. Ну если я сладкая, то моя сестрица просто брют. Я ее как-то спросила: «У тебя отношения с мужчинам хоть были?» – «Были». – «Много?» – «Долго». – «Сколько?» – «Двое». Бедная, два мужика за всю жизнь, это же как голоданию всю жизнь посвятить.

– Я не про мужиков, я про фигуру речи.

– Так мы же сестры. Хотя всегда завидовала ее фигуре. С такой фигурой всего два мужика, – снова вздохнула старушка. – Просто погубить себя на корню, как жить всю жизнь в одном огороде с одним садовником. Все равно что всю жизнь писать в стол. Связалась с этим химиком, а он только опыты на ней ставил. Химера.

– Что, она себе тоже такие словечки позволяет?

– Хлебом не корми.

– Она всегда предпочитала хлеб пирогам. Поэтому любила только двоих. Что я тебе хочу сказать: когда есть выбор – пироги с капустой или с яйцами, то бери с тем и с другим. Ну, ты меня понимаешь. Правильно сделала, что отшила этого. Зачем тебе психолог, тем более собачий, психологов сейчас как собак. Но вообще-то он парень хороший. Собака моя после него как шелковая.

– Не хочу быть шелковой.

– Правильно. Не торопись, красавица. Жизнь коротка, но юбки короче.

– Тетка сказала бы: «Я не так богата, чтобы давать мужикам бесплатно».

– Она злая на недомужиков. А так в душе она добрая, злость – это от недолюбленности.

Любовь, она же третья сестра Веры и Надежды

Если возникает проблема, поставь перед ней вопрос – ну и что?

Представьте, что я та самая суперзвезда, мечта всех мужчин и некоторых женщин.

Почему я стала звездой? У меня просто не было другого выхода. Я вышла из дома, где меня особо никто не замечал, папаша пил, а мать только и делала, что все время отнимала у него бутылку. Вот в такой борьбе я и росла, где судьей этой схватки было мое большое одиночество. И это чувство одиночества никогда меня не покидало. Будто его назначили за мной присматривать.

Единственное, что выручало, это кино. Вот где было весело, вот куда хотелось сбежать. Для этого необходимо было как можно быстрее становиться взрослой.

Я даже научилась курить, красиво, как актрисы в кино. Дура была. Потом ко мне стал ходить один старшеклассник, чтобы помогать делать уроки.

– А это что за хрен? – Однажды все-таки его разглядел отец.

– Это Джон, он помогает мне с уроками.

– Ну да, как же, знаю я эти уроки, – ухмыльнулся отец. – Вы хоть предохраняетесь?

– Да я же тебе говорю – уроки.

– Держись от него подальше. Он вон какой симпатичный. Где только таких уродов выпускают. И что за имя такое пижонское – Джон? Почему нельзя просто Иван?

– Его назвали родители в честь Джона Леннона.

– Можно я буду звать его Пижон?

– Макс, перестань, – вмешивалась мать.

– Тебе тоже нравится? Может, ты тоже хочешь уроками заняться?

– Идиот.

– За идиота ответишь ночью, наедине, – рассмеялся отец. – Так где ты его нашла, доча?

– В нашей школе, – равнодушно ответила я. В этом ответе уже не было той ненависти, что раньше, после его глупых выходок.

Когда-то я мечтала, чтобы он просто шел со мной рядом, держа за руку вместе с мамой, целовал ее и меня, а иногда сажал меня на шею. Для ребенка ведь нужна ерунда: чтобы любили. Но что-то пошло не так с самого начала.

– Я бы на твоем месте с ним не спала. Пустота после таких встреч и никаких снов. В общем, вы как хотите, но мне тут лишние рты не нужны. Я и так счастлив.

– Ты?

– Жена, дочь, что еще нужно для счастья.

– На самом деле я переспала с Джоном, но позже, когда математика мне уже была не нужна. Надо же было чем-то отплатить за доброту.

– Дура. Все женщины дуры, кому неудобно отказать мужику только из-за того, что в ресторан сводили, подарок дорогой подарили или оказали услугу. Чувство долга самое худшее из чувств, хуже ипотеки, вроде как нужно закрыть. Вот и закрываешь, пока не поумнеешь.

– Я тебе скажу, что я почувствовала. Отец был прав – пустоту. Никакая даже самая скромная надежда не могла родить в таких отношениях.

Ну, в общем, актрисой я была недолго. Быстро надоело.

Быть звездой – нелегкий труд. Причем ты расплачиваешься не только душой, но и своей личной жизнью. Из дома уже так свободно, как раньше, не выйти, кругом поклонники. И ты думаешь, что делают здесь эти люди, неужели собственная жизнь их совсем не интересует, что у них есть время на чужую. Мне становится жалко их жизни, которые проходят вот так впустую.

Для рекламы все средства хороши, чтобы продать получше свой фильм, я скажу, что у меня три груди. Я буду стоять с золотой наградой, под вспышки фотографов, и все знакомые будут просить: «Можно потрогать?» «Конечно», – скажу я. Я испытаю самое странное чувство, потому что они будут проверять на твердость не мою третью грудь, а Оскар. То есть они будут прощупывать твою самодостаточность и состоятельность, то есть свою зависть.

– Тебя это разочарует?

– Нет, мама, даже не надейся, я слишком хорошо знаю людей.

Я из эпохи тех, которые не слишком-то любят чиновников. Я готова верить кому угодно, но только не политикам.

В общении с ними они выглядят вполне приличными людьми, но внутри каждого сидит диктатор. Один даже предлагал мне встречаться. Для кого-то это могло послужить хорошим стартапом, но мы только поболтали немного. Первое: я сразу почувствовала, что я что-то должна, а второе, что у меня нет мозгов и надо полагаться на его черепную коробку. Весь их спич нацелен на это. И не важно, на трибуне эти политики или в ресторане, они всегда готовы закружить твою голову обещаниями так, чтобы та уже ничего не соображала, а только кивала в знак одобрения. В тот момент я даже посмотрела на всякий случай в зеркало, но голова оказалась на месте. В случае чего я всегда полагалась на себя, для этого достаточно было просто посмотреть на себя в зеркало и улыбнуться. На хрена мне такое, все помнят, чем закончились Мэрилин Монро и Грейс Келли.

Если бы не кино, у меня было бы море времени и я бы создавала проблемы из ничего. Потом я попыталась бы этот опыт продать, чем многие сейчас занимаются, достаточно открыть Инстаграм. Я бы занялась бизнесом. Чем занимается крупный бизнес – он создает проблемы из ничего и торгует этим.

Меня окружают завистники и циники. И это неплохо.

Ведь именно зависть является двигателем прогресса. Только она может сдвинуть людей на действие. Черная и белая, как пешеходный переход. Мне больше по душе белая. Черная – когда строят козни, белая – когда ты пытаешься сделать лучше, серая – когда ты завидуешь молча.

Да, иногда я снимаюсь за деньги, завистники твердят – шлюха! Да, в некотором роде, а кто не шлюха, когда рано утром идет на нелюбимую работу только ради зарплаты. Никто тебя не будет так преданно ждать, как работа. Мне тоже не нравится сниматься ради денег. С другой стороны, я знаю, что ничто не длится вечно под луной. Вот она, обратная сторона луны. Вряд ли мне в старости будут платить столько же. Бери, пока дают. Скорее всего это от бедного детства: пьющего отца-неудачника, не сумевшего сделать из моей жизни праздник. Пусть это и будет моим оправданием. Я не знаю ни одного артиста, который хоть раз в жизни не сидел бы на мели, без ролей, без денег. В такие моменты я вспоминаю, что где-то на обратной стороне Луны живут две мои сестры Вера и Надежда, и жить становится легче, проще, потому что есть на кого положиться хотя бы мысленно.

Моя тетя Надя и ее Феликс

Тетя моя была непростая. Она занималась физикой, довольно серьезно. Я до сих пор не понимаю, зачем ей нужна была я, при всей ее занятости. Возможно, потому что у нее не было детей и хотелось хоть как-то закрыть этот гештальт, попробовать, потому что тетя мне была двоюродной, все равно что из другой жизни.

– Ты думаешь, я все время была одинока? Нет, у меня были романы, один особенно бурный, – вдруг начинала она рассказывать мне о своих приключениях.

– Расскажи-расскажи-расскажи, – запричитала я, как маленькая девочка, которая умоляла купить ей куклу, замершую в искушении за витриной магазина.

– Сразу после университета я металась в поисках поддержки своих новых идей. Встречалась с другими учеными, было ли тем великим до меня дело? Конечно, нет. Я это поняла не сразу. Они встречали одинаково: «Как замечательно, что вы здесь. Надеюсь на благотворное сотрудничество». Как потом оказалось, так он встречал всех, кто ему нравился. И все физические опыты наши проходили в постели. Глупая девочка, я понятия не имела, как наука близка с наукой сна. И что путь к знаниям лежит через познания своей физики тела.

Одно меня радовало – путешествия. Я обогнула всю Европу, по тем закрытым временам это было похоже на чудо.

Мне казалось, я вернусь домой с новыми открытиями и наконец создам нечто очень нужное стране. Глупышка. Государство меня использовало. По сути, я была им завербована, через меня налаживались какие-то связи и уточнялись факты. «Крошка» как меня часто называли государство в лице директора нашего НИИ.

– Мы питаемся крошками с их столов посредством тебя, – говорил он мне, отпуская в очередной вояж. Лекции, выступления, симпозиумы – все это было интересно, но абсолютно бесполезно. Я была слишком хороша, чтобы ставить опыты. Мир ценил красоту. Были заманчивые предложения о работе в европейских вузах. Этот мужской клуб великих открытий был напрочь закрыт для женщин: Кюри – не Кюри, чтобы ты ни открыла, в курилке все мужчины будут говорить только о том, кому из них ты откроешь свою душу, а лучше вообще без души, просто физика. Теоретическая физика – это очень трудно, некоторые созданы только для практики.

Я была дурой, но не настолько, чтобы ставить на себе эти физические опыты. Я кусалась. Постепенно я начала понимать свою дешевую роль в этом физическом мире. Что такое красивая баба на ученом совете. Ученые мужья слетались на нее, как на мед, забывая о своих женах, во время фуршетов, банкетов и прений они шутили, флиртовали, выпендривались как могли. Для того чтобы понять намерения очередного шизика, мне достаточно было посмотреть в его глаза. Если в них не было огня, то и прикуривать было нечего, как бы они ни уверяли.

«Осторожно, злая, как собака» – отвечало мое выражение лица. Никто не хотел быть покусанным.

Только одному гению моя ненависть была нипочем. Возможно, потому что он меня не замечал, игнорировал. Правда, я сидела в зале, среди большого числа ученых, но все равно мне казалось, что меня игнорируют. Голос с трибуны царапал мое самолюбие, пытаясь заставить обратить на себя внимание. Я не ожидала, что сдамся так быстро. В очередной раз, на конференции по теоретической химии, его речь возбудила во мне такую химию, что я готова была отдаться ему прямо там же, в зале.

По-серьезному он занимался квантовой физикой как профессионал, а как любитель он искал вопрос на ответ, есть ли жизнь после смерти, пытаясь научным языком доказать, что энергия сознания и материя мысли есть нечто материальное, позволяющее человеку существовать в другом измерении.

– Тетя, а что такое отдаться?

– Отдаться – это значит согласиться на любые физические опыты.

– Ты стала подопытной.

– Именно, точнее не скажешь.

– Зачем ты мне все это рассказываешь?

– Не знаю. Наверное, потому что я слишком одинока. И больше некому.

– Ты одинока? У тебя же куча подружек.

– Знала бы ты, как они мне все надоели, они же скучны до смерти. А умирать еще не хочется, хочется жить и радоваться жизни. Но когда ты понимаешь, что ты одна, а самая близкая из подруг – это твоя собака, которая дружит с тобой и лижет твои пятки по утрам только ради того, чтобы я вывела ее отложить на этот сраный мир, пардон за мой французский, но здесь точнее не скажешь. Здесь невольно хочется поделиться.

Мне было смешно и стыдно одновременно, нет, не за слова, дома я слышала от родителей и не такое, особенно когда они собачились между собой, стыдно было за Леску, которая валялась сейчас в ногах, на коврике, помахивая во сне хвостом.

Леска понятия не имела, что сейчас о ней говорит хозяйка.

– А подружка у меня была одна, она на двадцать лет старше, знаешь, что она мне сказала? Жить надо не так, как от нас этого ждут, а как велит сердце. «Я слишком поздно это поняла, а ты еще можешь воспользоваться моим советом».

Вот я подумала, на кой хрен мне эта порядочная со стороны жизнь, если внутри нее нет никакого порядка. Будто я все время расставляю вещи максимально неудобно для себя, лишь бы со стороны все выглядело прилично. Я всегда хотела жить неприлично, чтобы у моих поступков не было никакого обличья.

– Тетя Надя, ты смотрела фильм «Во все тяжкие»?

– Это про наркотики?

– В некотором роде.

– Любовь – вот настоящий наркотик, все остальное подделка и пустая трата здоровья и времени.

– А где сейчас твоя подруга?

– Отправилась во все тяжкие. На прошлой неделе была на ее похоронах. Лежит она себе в гробу, вся приличная, и похороны торжественные, и все произносят речи, но никто, кроме меня, не знает по-настоящему эту женщину, а все потому, что похороны важнее покойника, так же как пьянка на день рождения важнее именинника. Короче, внукам она завещала деньги, а мне открытия, которые она сделала буквально перед тем, как нажать на включатель того света. Поэтому я не буду больше притворяться, моя дорогая племянница. Я буду жить не так, как от меня ждут, а так, как я хочу. Сильный мужик, но внутри него ребенок, который хочет на ручки к папе. Просто ему не хватило папы.

– Это ты про своего ученого?

– Ну да. Найдется же стерва, которая ему за меня отомстит.

Надя и Феликс. Химия чувств

– Вот думаю, в колбе тебя хранить или в пробирке? – смотрел Феликс на Надю влюбленным взглядом, когда они снова встретились на очередном банкете в честь вручения премии по элементарной физике.

– В сердце.

– Я бы с радостью, но у меня нет сердца.

– Где же оно?

– Давно уже в Кунсткамере в банке со спиртом.

– Я бы тоже хотела жить в Питере.

– Угу, – пробубнил ученый, неожиданно улыбнувшись кому-то в толпе гостей. Разговор то и дело обрывался на рукопожатия знакомых и немые встречи взглядов знакомых, коих было полно в этом зале. Феликса знали все.

– Где же я в таком случае буду жить?

– Ты же только что хотела в Питере, я еду туда на днях в командировку.

– Я серьезно.

– В голове тебя устроит?

– В этой толпе? Я же там запутаюсь, в лабиринте извилин среди гипотез и теорий.

– Я выделю тебе комнату в зале открытий. Ты будешь моим самым великим открытием.

– Какая честь.

– Думаю, тебе там будет удобно.

– А тебе?

– И мне, мне легко будет тебя найти.

– Среди других ассистенток?

– Нет, что ты, я же сказал, что у тебя будет отдельная комната со всеми удобствами.

– Апчхи, – чихнула я.

– Тебе начихать на меня.

– Нет, у меня аллергия на кошек.

– На каких кошек?

– Эти стервы, которые постоянно крутятся вокруг тебя. Думаешь, я не вижу?

– А, киски? Не обращай внимания. Ты самая любимая моя кошка. Я готов гладить тебя бесконечно.

Потом он уехал. Таким ненавязчивым слогом мы переписывались каждый божий день. И действительно казалось, что все эти дни были посланы Богом. Куда бы он ни послал его, я готова была следовать за Феликсом. Он постоянно звонил мне, но чаще писал из своих командировок, что скучает, что хочет быть рядом, что ждет.

Я взяла отпуск за свой счет и приехала на неделю в Питер. Неделя счастья пролетела как «Красная стрела».

– Ты еще не уехала, а я уже скучаю, – говорил он, вонзая свою ладонь в мои волосы и пытаясь в темноте ночи найти мои глаза. – Ты же хочешь узнать меня поближе?

– Куда уже ближе, Феля.

– Переезжай ко мне насовсем.

– Если я приеду, то сразу с вещами.

– Правильно, хочешь узнать человека поближе – приезжай к нему с вещами.

– Ты всегда был таким остроумным или только со мной?

– Просто ты меня вдохновляешь.

– Только бы ты не начал писать стихи.

– А что плохого? Чтоб чувства добрые я лирой пробуждал.

– У меня уже был один поэт.

– У тебя был поэт? Ты мне не говорила! – Вспыхнула ревность в глазах Феликса.

– Ну, стихи у него были неплохие, самое плохое заключалось в том, что все они были посвящены мне.

– А что же здесь плохого?

– Это утомляет. Душно стало от стихов, от постоянного воспевания меня. Почувствовала себя покойницей, которую уже отпевают.

Если бы я могла, я бы ушла раньше, но я не смогла, осталась на ночь. Он долго настаивал, чтобы Надя перебралась к нему, но она была неприступна до тех пор, пока он не предложил ей руку и сердце, хотя ранее клялся, что браков никогда не будет, потому что он уже женат на науке. Внешне оставаясь спокойной, Надя была вне себя от радости, душа ее прыгала на месте, как ребенок, которому подарили не только Барби, но и Кена. И она уже точно была уверена, что выйдет за него замуж, ее даже не смутил один из моментов, точнее сказать, что она восприняла его как шутку. Надя еще не знала, как долга и терниста будет дорога к ЗАГСу.

– Мы поженимся, непременно поженимся, дорогая. Мы будет счастливы, ты будешь моей любимой кошкой, дай мне слово, что ты не будешь ревновать меня к другим кошкам.

– Но ты же не будешь давать мне повода?

– Конечно буду, а ты его просто не бери, просто дай мне свободы, мне она необходима для новых открытий.

Надя была настолько опьяненной от предложения, она не подозревала, что стоит за словом «открытие».

Феликс открывал новых женщин совсем не как Колумб Америку: уникально, неожиданно, смело. А скорее как винные бутылки во время разгульной вечеринки: бесшабашно, молодо, пьяно.

Потом уже в ЗАГСе он долго надевал мне кольцо на палец, глядя в мои глаза и повторяя как мантру: «Я сделаю тебя счастливой, вот увидишь, ты будешь самой счастливой женщиной на свете, только обещай мне не ревновать». Все это время он накручивал мне кольцо, будто там была резьба. Снять его действительно оказалось не так просто.

– Ты имеешь в виду развестись?

– Ну да. Ты все понимаешь.

– Тетя, я с тобой уже столько лет.

– Сколько?

– Мне кажется, что всю жизнь. Ты такая классная.

– Да, я все время рассказываю тебе одну и ту же историю.

– Всегда по-разному.

– Сплошные ремейки.

Тетя действительно рассказывала свою историю много раз. Лично я знала несколько ее версий. Вот это была самая смешная, для сестры:

– Сегодня ко мне придет лаборантка, нам надо провести один эксперимент, – заявил мне в тот день Феликс.

– Какой эксперимент?

– Ну какая тебе разница, Надя? Извини. Нам надо поработать. Ты можешь погулять по магазинам или сходить в кино.

– Да, конечно, – ответила я без задней мысли и ушла из дома, жаль, что не насовсем.

– Наше общение и так не клеилось, и я пыталась быть лучше. Но это не помогало, Отношения становились все хуже и хуже. Я не понимала Феликса, хотя пыталась и так, и эдак. Я даже научилась делать минет. Но это его только смешило. Может, я делала это как-то смешно, на самом деле я очень старалась.

Мне казалось, что все это из-за его работы, эти вечные опыты, лаборантки, они не давали ему ни минуты покоя. Я обычно прогуливалась где-нибудь под домом, пока они усердно работали. Однажды я уже подходила к дому, когда раздался выстрел. После выстрела в моей голове наступил хаос. Как в осеннем лесу порыв ветра сорвал разноцветные листья и закружил, которые еще минуту назад трепетно зависли в восхищении.

Я пулей поднялась на свой этаж, ворвалась в квартиру, а там лежит мой Феля, голый и весь в крови, рядом обнаженная девушка, прикрываясь простыней, что-то лепетала пухлыми серыми губами, кругом осколки зеленого стекла, и грузинский кинжал, тоже весь в крови, валялся рядом с чувством исполненного долга. В моей голове сразу нарисовалась картина с неудачным опытом и Феля, который долго шел к этому эксперименту, в отчаянии делает себе харакири кинжалом, подаренным ему на встрече с учеными Грузии. Буквально несколько дней назад он рассказывал мне о том, как умирают настоящие самураи. Зачем за завтраком мне это было рассказывать? Единственное, что меня смущало, – это то, что в комнате сильно пахло кислым вином. Самураи же пьют саке? При чем здесь вино?

В моей голове все мысли смешались в одну пьяную неудержимую толпу, где каждая извилина гнула свое.

– Боже, что здесь случилось?

Феликс опередил Бога:

– Дорогая, не волнуйся, взорвалась колба с опытным реагентом.

– Ты же весь в крови!

– Успокойся, это томатный сок.

– Хватит уже шутить. А почему вы голые?

– Для чистоты эксперимента.

– Вызовите скорую и накиньте что-нибудь на себя! – крикнула я лаборантке, она была бледна и молчалива, только большие глаза пытались что-то рассказать. Но я не умела читать по глазам. Она все сделала как по инструкции, потом оделась и исчезла еще до приезда врачей. К счастью, все обошлось, всего несколько швов на ноге. Я была опустошена, как тот бокал, что валялся все это время в моих ногах. За что он так искренне извинялся?

Кажется, только врач понял, что здесь произошло.

– В следующий раз открывайте шампанское классическим способом.

– В смысле?

– Иногда мужчины любят гусарить.

– Вы хотите сказать…

– Нет, я этого не говорил, но ничто так не открывает душу, как штопор.

После этого я уже не могла оставлять моего Феликса одного и сидела дома, даже когда приходили лаборантки.

И каждый раз звучало все убедительнее, что лучшее средство ухода за собой – это уход от тех, кто тебя не любит.

Фортуна и Надя

Вспомнился ноябрьский простуженный вечер, когда двое стояли на набережной Невы, мужчина на коленях, он умолял ее жениться.

– Выходи за меня, иначе я застрелюсь. – Достал он из кармана пальто пистолет.

– Ну ты смешной, видимо, ты хочешь, чтобы застрелилась я, если выйду за тебя.

– Обещаю, ты ни в чем не будешь нуждаться.

– Только в патронах. Ладно, проводи меня до метро, если хочешь, мне завтра на работу рано вставать, – сказал красивый голос красивого лица красивой девушки.

– Лучше бы я вышла за него, – тихо сказала тетя, – по крайней мере, могла бы закончить красиво, одной пулей, если бы хватило смелости, или жениться, пусть даже без любви, и подарить эту любовь своим детям. Если ты любишь фильмы ужасов, то я тебе расскажу. – Тетя села за рояль и пустила ладонью волну по басам.

– А что случилось с тем парнем? Он застрелился?

– Он сделал еще три предложения на такой манер, а на четвертый все-таки застрелился. Слабак. Четыре раза отказали, он и сдался. Надо было тренировать выносливость.

– А почему слабак?

– Потому что выжил. Ну как бы я с ним жила, он даже застрелиться как следует не умел. А потом появился Феликс.

– Девушка, вы были когда-нибудь замужем? – подкатил к ней смешной кавалер со шляпой на голове.

– Я так сильно еще не любила.

И полюбила.

Его вопрос-предложение – это была первая уловка. Жениться на любимом человеке, о чем еще может мечтать девушка в двадцать два.

Этот стреляться не обещал, но заверил, что жене будет предоставлена полная свобода действий. Обманул, подлец. Жениться он не собирался.

Он был умным, а потому всегда считал меня дурой. Может быть, в тот момент мне и хотелось быть просто красивой дурой, окруженной вниманием и талантом, белой королевой с точеной фигурой на шахматной плоскости отношений. Белые начинают и проигрывают, партия была обречена, несмотря на то, что я очень старалась. Вся эта игра в отношения была похожа на поддавки, где я делала вид, что ничего не замечаю, а он этим пользовался и нарушал все возможные правила игры. Хотя дебют партии был качественный, со всеми вытекающими обстоятельствами. Трусики мои всегда были пропитаны желанием. Я была влюблена.

Разве могла я знать, что эта влага превратится в слезы.

– Мне нравится, когда ты плачешь, ты становишься еще красивее. Твои зеленые глаза становятся изумрудными.

– Ты извращенец, как ты можешь наслаждаться слезами любимой женщины.

– Обожаю этот цвет.

Вот здесь надо было заканчивать партию, признать поражение и уйти. Но слепая надежда того, что все еще можно исправить, человека можно изменить, для этого достаточно его принять таким, какой он есть, чтобы позже понять, она не дала возможности расторгнуть контракт. Тупая надежда отобрала все силы, чтобы сделать решительный шаг к свободе, к свежему воздуху.

Зачем нам брак, давай делать качественные вещи. Мы же можем просто любить друг друга без всякий печатей и обязательств.

– Складывается впечатление, что ты меня совсем не любишь.

– Может быть, ты не туда складываешь, дорогая.

– Ты же сам сказал, что жениться не хочешь.

– Не хочу, потому что вся эта церемония превратит нашу страсть в рутину с раскладным диваном, разве ты этого хочешь? Страсть станет привычкой.

– Я поняла, тебе нужна просто любовница.

– А что в этом плохого?

– Стыд.

– Я не хочу, чтобы кто-то кому-то врал. Доверие – вот что главное в семье. Есть же понятие «гражданский брак».

– Ты хочешь гражданской войны. Хорошо, тогда мы будем любить друг друга на баррикадах наших скандалов.

– Душа моя, тебе трудно понять, насколько сильно я тебя люблю. Настолько сильно, что мне больше никто не нужен, и я часто закрываю глаза, чтобы там в темноте увидеть твое красивое лицо, твои изумрудные глаза, читать их одно удовольствие, словно смаковать вкусную еду, которая вот-вот закончится. Каждое твое суровое слово пугает меня тем, что ты рассердилась не на шутку и можешь бросить меня. Не уходи, давай закажем еще что-нибудь.

– Закажи лимузин и белое платье.

– Кстати, совсем забыл. У меня умерла бабушка и оставила мне в наследство квартиру на Тверской вместе с домработницей. Так что у тебя будет только одна обязанность в этом доме – быть счастливой. Хочешь, можем ее уволить.

– Обязанность?

– Хорошо, можно оставить домработницу, в любом случае, теперь ты хозяйка этой квартиры. Я поеду в Москву на следующей неделе, сделаю там кое-какие дела, а ты вслед за мной, я уже вижу, как разбросаны твои вещи по квартире. Я жду нашей встречи, когда ты кинешься на меня вся, душой нараспашку.

– Мы прямо как на подписании договора о независимости. Ну что же ты так торгуешься, если говоришь, что любишь.

– Я хочу, чтобы ты была счастлива.

– Ты знаешь, как сделать меня счастливей.

– Черт, ну давай поженимся, давай, только договоримся, что никто никому ничего не должен.

– В каком смысле?

– Я про супружеский долг.

– Чтобы ты мог гладить помимо меня и своих кошечек?

– А ты котов.

– У меня нет котов.

– Так заведи.

– У меня на них аллергия. Если я заведу себе любовника, зачем мне муж?

Феликс любил меня медленно и мучительно, особенно варварски это выглядело на вечеринках, где он летал с бокалом шампанского, много говорил с кем-то, улыбался кому-то, разглядывал и оценивал всех присутствующих дам, а только потом возвращался ко мне, подходил сзади и целовал в шею.

– Никого. – Подошел он сзади и поцеловал меня в шею.

– Ни одной?

– Никого, кроме тебя. Ты лучшая на этом празднике жизни. – Подавал он мне очередной бокал.

Было как-то мерзко от всего этого, но я любила, а поэтому прощала. Пузырьки шампанского щекотали нервы. В этот момент кто-то подошел поздороваться с нами.

– Здравствуйте, – вырвалась из меня мужская отрыжка из собранных пузырьков, будто сама «Мадам Клико» дошла до стадии «клюко» и ответила за меня.

Гость улыбнулся, Феликс рассмеялся, он всегда смеялся, даже когда было совсем не смешно, он заводил себя, словно машину в морозную погоду, скрипя стартером.

На другом вечере я вытащила из-под лямки платья одну грудь да так и ходила весь вечер.

– Дорогая, тебе не холодно? – трепетал мне на ухо Феликс.

– Нет, мне жарко.

– Веди себя прилично.

– Ах, ты волнуешься за мою грудь?

– Ревную.

– А как же наш договор? Это наживка, я ищу кота. Ты же сам просил.

– Надо ловить каждый вздох, каждый поцелуй, каждое прикосновения, жизнь так коротка, а ты так прекрасна, в тебя невозможно не влюбиться. Каждую минуту я думаю, сколько моментов мы можем упустить, если они не будут обласканы нашими прикосновениями, если они не будут зацелованы нашими устами. Ласки, поцелуи – это те самые лакмусы, по которым я пойму, любишь ты меня еще или нет. Поэтому нам надо доверять друг другу, только доверие и свободная любовь могут принести настоящее счастье.

В этот момент в домофон позвонили, и тетя прервала свой откровенный монолог.

– Сиди. Это курьер, я сама открою.

– Цветы, этот подонок опять прислал мне цветы, – вернулась она скоро обратно с красивым букетом.

– А что за подонок?

– Тот самый, который стрелялся, стрелялся, да так и не смог застрелиться.

– А что за повод?

– Сегодня же всемирный день секса.

– Да? Не знала, что это так важно.

– Шучу. В этот самый день мы познакомились.

– Ты не любишь цветы?

– Люблю. Но не понимаю: сначала ты медленно убиваешь любовь, потом носишь цветы на могилу. Слабак. Уйди уже как мужчина, вычеркни, забудь, зачем эти веники, хватит уже парить, мы не в бане. Пара уже нет и не будет. Ладно, что-то я разошлась, поставь их в вазу. Не, в эту не влезут, возьми самую большую.

– Так вы познакомились тридцать один год назад.

– Скорее всего. Как быстро летит время, надо использовать каждый вздох, каждый поцелуй, – рассмеялась тетя. – На чем я там остановилась? Так вот. Сейчас я перевела бы его слова так: ты так прекрасна, что я готов носить тебя на руках всю свою жизнь, но если бы ты знала, сколько красивых баб постоянно я вижу вокруг, а руки уже заняты, в то короткое время, когда я буду подбрасывать тебя в небеса, чтобы освободить их, я не успею потрогать всех этих цыпочек. Знай, когда-нибудь я не успею тебя поймать, и падение будет очень болезненно. Ты должна быть к этому готова.

– Да уж, договорчик так себе. А почему ты согласилась? Неужели не чувствовала, чем это пахнет?

– Нет, в тот момент меня опьянял только один запах, «Эгоист». Знаешь такие духи? У них очень тонкий аромат. Который легко заходит в голову, и потом его уже не выветрить, потому что он кажется таким легким, что хочется вдыхать его вечно. Он подходил Феликсу лучше других. Очень легко можно было попасть под влияние эгоиста.

– Судя по твоему рассказу, человек он был добрый.

– Да, милая, слишком воспитанная тварь. Я поздно это поняла.

– Поумнела?

– Да, а так бы ходила всю жизнь глупой, – рассмеялась тетка. – Но счастливой.

– Несчастной тебя точно не назовешь.

– Оптимизм не пропьешь.

– Тоже его влияние?

– Не дай бог не улыбнуться ему при встрече. Сразу спрашивал: «Как твое здоровье?» А я ему: «Врачи были бессильны» Он улыбался загадочно в ответ, будто нашел нужное слово в кроссворде: «Я рад, что ты так быстро поправилась. Прошу тебя, не встречай меня с таким несчастным выражением. Не делай такое кислое лицо, как в мыльных операх, жизнь – это лаборатория, где при реакции кислоты и щелочи ревность выпадает в осадок».

«Не могу же я постоянно играть?»

«Можешь, вспомни хотя бы Чехова и играй». – Пытался он меня поцеловать, я уворачивалась, не хотелось мне ловить запах чужих женских духов на его груди.

«Как мне играть Чехова, когда я должна думать о немытой посуде?» – убегала я на кухню, где в раковине по тарелкам била вода. Она выносила весь сор из нашей избы.

Он, конечно, ругался мне вслед, любя и без мата. Он никогда не матерился. Лучше бы матерился. Я бы ушла раньше.

«Между прочим, я готовлю язык».

«Обожаю. Только не забудь положить на него хрен».

«Можно я просто положу? На все».

«Что ты сказала? Я не расслышал».

«Не волнуйся. Все уже положено».

Надя и Феликс между Москвой и Питером

– Надо что-то делать приятное, иначе жизнь прошмыгнет незаметно, как мышь, такая же серая и маленькая.

– Как же мы шиковали. Любой Винни-Пух позавидовал бы этому медовому месяцу на Красной поляне.

Мы спали, мы завтракали, мы катались на лошадях по бескрайним альпийским полям, мы кормили диких кабанов, мы лазали по горам, мы встречали закаты и рассветы, мы купались в горных холодных озерах. Чистая влюбленность.

В конце концов медовый месяц закончился, и мед тоже. Мы сожрали его быстрее, чем пчелы собрали новый. Феликс так и не смог перевезти меня в Питер, снять квартиру оказалось делом дорогим, видимо, дороже Дорогой меня. «Дорогая, будем жить в Москве». Ему казалось, что он купил себе безделушку и поставил в сервант.

– Я растворилась в тебе.

– Разве это плохо?

– Да, самое страшное, что твой разум ничуть не мутнел от этого. Ты относишься ко мне так же, как и раньше, даже менее внимательно, только меня уже нет, я растерялась в тебе, разлетелась на тысячи частей.

– Ты предпочла бы выпасть в осадок?

– Да, оставить хоть какой-то след. Ты затмил меня полностью, я твоя тень, которая выползает в солнечную погоду, но солнца все меньше, а туч все больше, в серые будни меня и вовсе нет.

– Хочешь, я назову твоим именем какой-нибудь элемент?

– Как у тебя все элементарно просто. Да, сделай милость, назови моим именем какой-нибудь раствор.

– Обиделась?

– Нет, мой растворитель. Я растворена до такой степени, что даже обижаться уже не могу.

– Ну я же серьезно. Знаешь, как астрономы называют именами своих возлюбленных звезды.

– Сравнил! Они считают их звездами, они их обожествляют.

– Просто они смотрят в телескопы, я в микроскоп, суть не меняется.

– Унизил окончательно, да, я понимаю, я всегда была для тебя молекулой.

Надо признать, что он мотался между Москвой и Питером через выходные. И бесконечные телеграммы. Тонны красивых теплых слов, и все про меня.

Если бы это были бумажные письма, они бы горели еще жарче. Представляю, как я сидела бы у камина и кидала бы их одно за другим в пламя, потому что согреть они уже не могли. Скорее, вызывали озноб.

– Принести тебе жилет?

– Нет столько слез, – улыбнулась тетя.

– Да не жилетку, а жилет, чтобы согреться.

– Мне тепло. Знаешь, как мне тепло одной. Что хочу, то и делаю. Знаешь, что самое приятное? Меня больше никто не пытается сделать идеальной.

– А почему вы развелись?

– Семья должна быть похожа на легкий флирт, и никаких долгов. Когда заводится игра «ты должна, а ты должен», брак заканчивается, начинается развод. Теперь ты понимаешь, почему у нас нет детей?

– Почему?

– Потому что последнее время вместо любви мы занимались дружбой. Но даже дружбы у нас не получилось, потому что верить в дружбу между мужчиной и женщиной – это все равно что верить в дружбу между народами.

Либо женщина закисает, либо заводит себе любовника. Чтобы у нее не завелся любовник, муж должен влюблять ее в себя каждый день. А чем он мог влюблять меня в себя?

Он разводил на стороне кисок, я тоже завела любовника.

Надя, Феликс и любовник

Ему кровь из носа нужно было показать всему миру, что она ближе всех к нему и никто никогда не займет это место. Только я не хотела занимать этого места. Мне хотелось движения. Позже я поняла, что мне не нравятся ленивые мужики, которые принимают себя такими, какие есть, проблема в том, что потом они начинают принимать такой и тебя, а я хочу развиваться, чтобы всем таким мудакам говорить: прием окончен. Следующий.

И следующий не заставил себя долго ждать, точнее сказать – парень на замене. Запасное колесо. Вот кто крутился как белка в колесе. Поначалу я даже не знала, на каком свидании сказать ему, что я замужем. Сказала на втором. Он не удивился и, кажется, даже обрадовался.

Его улыбка только подтвердила это. Я не знала, на сколько страниц будет этот роман, возможно, его хватит только на предисловие, чтобы хотя бы почувствовать, разбудить мою привлекательность. Не было безумной цели написать большой интересный роман в массивной твердой обложке, потому что хранить его было негде и незачем. Неутомимые пальцы печатали, печатали листок за листком о страсти, о нежности, о похоти. Мне не нужен был собеседник, я нуждалась в любовнике, который вытряс бы из меня этого демона Феликса и собрал бы меня снова по крупицам. Мне не хотелось быть раствором.

Мы познакомились в парке, когда я выгуливала собаку. Собака была приманкой. Я выбирала и наконец выбрала, большого, красивого, сильного.

Через двадцать минут знакомства оказалось, что внутри этой мощной фигуры живет ребенок, который тоже хочет на ручки. Он был так трогателен, все рассказывал про свое детство, что стерва, сидевшая внутри меня, сразу же сдохла. Мне захотелось усыновить этого богатыря. Но зачем мне такой поворот? Развивать в себе эдипов комплекс?

Боже мой, в тот момент я поняла, что, растворившись в одном мужчине, абсолютно перестала разбираться в других. Мужчину найти было не так-то просто.

Другой оказался настолько примитивным, что даже мое либидо рассмеялось от предложения: он сразу спросил, нравится ли мне минет. Как будто я тут же должна была кинуться под столик принявшего нас кафе и начать доказывать ему свою любовь. Ну что это, я замужняя женщина, жена великого ученого, неужели я была на такое способна?! Нет, не было во мне этих способностей. Мне стало настолько смешно, что я от неожиданности не смогла даже ничего сморозить. Будто мне принесли коктейль «Мерзко. Смешно. Противно» и заставляют выпить.

Когда я уже оставила все поиски, у меня сломалась машина. А мой Феликс был близок к науке, но далек от техники. Он вообще был далек от мирской бытовой жизни и понятия не имел, почему машина может не заводиться. Впрочем, точно такие же вопросы возникали у него, когда он пытался склеить очередную цыпочку. Как он, лауреат многих премий по химии, светило науки, не смог зажечь какую-то стройную спичку, не смог ее завести, чтобы угнать ее подальше, где она упала бы к его ногам, прямо как я, на все согласная.

Впрочем, и я уже заводилась не так охотно, я была раритетом. Я чувствовала себя красивой, блестяще ухоженной машиной, стоящей одиноко в гараже, к которой хозяин подходил крайне редко, открывал дверь, садился, смотрел на себя в зеркало заднего вида, ставил любимую песню «Проваливай, Джек» любимого Рэя Чарльза, тем самым давая понять всем другим моим поклонникам, что у этой тачки один хозяин, и, погладив панель, выходил из машины и катился дальше задумчивый, с чувством выполненного супружеского долга. Ну, ты не знаешь, что это такое, чувствуешь себя как на панели, когда тебя просто погладили немного и отпустили по своим делам, даже не поцеловав, бросив дежурное: «До вечера, моя дорогая, я позвоню».

Так я оказалась в автомастерской.

Он вышел к машине в штанах и футболке, чистый, симпатичный и мускулистый. Не так я рисовала себе автомехаников, которые обычно только торчат из-под машины, в масле, пропахшие бензином. Мне казалось, что от другого они торчать просто не умеют. Не было ничего такого, будто я в магазин пришла поменять свой вид на жизнь.

– Что у вас, девушка? – Сразу же расположил он меня к себе.

Он был моложе меня, это мне льстило, вообще что-то есть в молодых, да ранних.

А что в них такого есть?

В них нет старческого занудства.

Пить так пить.

Целоваться так целоваться.

Спать, так высыпаться.

А не то что полезно – не полезно, вредно – не вредно, завтра рано вставать – не вставать. Есть повод – не вставать. И тут появляется неуверенность, раз у него не стоит на меня, может, со мной что-то не так. Всем известно, что за каждой уверенной в себе женщине стоит…

«Давай я тебе все объясню» – любимые слова всех мужчин, а мне не надо объяснять, толку от этих объяснений, только неправой себя почувствуешь, мне, может, просто поругаться хочется, чтобы потом был секс без страха и упрека.

– Как твой ученый, не ревновал?

– Еще как. Он ревновал, даже ничего не зная. А если бы узнал, умер бы раньше. От ревности. Он не мог себе такого представить, фантазии не хватало.

– А почему ты больше не вышла замуж?

– Я поняла, что женщине не нужен муж, ей нужен мужчина.

– Нашла?

– Да. Больше я не грузила Феликса жалобами и упреками. Душа моя стала ровной, как гладь большой реки. Я нашла себе другую отдушину. Он был писателем. Как-то толкаясь по книжному магазину, я наткнулась на писателя, точнее сказать – на толпу, которая его окружала. Это была презентация его книги, новой книги. Вопросы были стандартные, зато ответы оригинальные. Было непонятно, автор прикалывается или он действительно такой искренний. В любом случае врал он волшебно. Что-то щелкнуло внутри меня, включатель, он зажег свет, а может карусель, чтобы желание завертелось.

Писатель и Надя

– Ты очень похож на кота. Как тебе это удалось?

– Я и есть кот. Кот Баюн. Я люблю слова, а люди любят порядок. Видимо, я научился расставлять слова таким образом, чтобы они приводили в порядок мысли, то есть приводили людей в чувства.

– Считаете ли вы себя разносторонней личностью?

– Нет, надо еще научиться играть на пианино.

– Ваше любимое хобби?

– Разные были хобби. Вело, потом метро, дальше было авто.

– С чем связана такая эволюция?

– А как бы я еще мог подкатить к своей музе? Не умеешь подкатывать – сиди и строчи в стол. Ни одно издательство не возьмется печатать автора без музы. Главное условие любого издательства – это наличие музы.

Я привела его домой познакомить с Феликсом, посмотреть, что он скажет о свободе, если я попрошу его пройтись прогуляться.

Что тут началось, просто ад, я не знала, смеяться мне или плакать.

– Что за козла ты в дом притащила?!

– Это не козел, это писатель.

– Писатели все козлы. Этот мне особенно не нравится.

– Не волнуйся ты так, я с ним буду спать, а не ты.

– Кем вы мечтали быть в детстве?

– Не поверите, я хотел быть электриком. Однажды у нас во всем доме вырубило свет на целые сутки, все ходили в потемках грустные, неприкаянные, оторванные от экранов, брошенные на произвол тьмы люди. Пока, наконец, не появился электрик и не дал нам свет. Тогда я понял, кто здесь главный, и мне жутко захотелось вот точно так же обеспечивать людей светом.

– А почему не стали?

– А потом я сходил в театр, там после спектакля артистам аплодировали и кричали браво! Короче, электрикам никто не хлопает. Меня купили аплодисменты.

Он рассказывал мне о своих литературных героях. Играя со мной то в девственника, то в злодея, то в подкаблучника, то в насильника. Это было забавно, я полностью выпала из своей обычной жизни, ушла в другое измерение. Дошла до того, что я начала его вдохновлять.

– Ты самая стройная моя настольная лампа. Я всю жизнь хочу писать при этом свете. Я так думаю, нам надо поговорить о семье.

– Хорошо, у меня есть муж.

– Отлично, значит, тебе семья не нужна?

– Мне нет. А тебе?

– Мне достаточно тебя.

Феликс не почувствовал никаких изменений, он звонил теперь не так часто, но все еще проверял мои чувства, получалось фальшиво:

– На что ты готова ради меня?

– Ты опять задерживаешься?

– Да, нужно еще провести серию опытов.

– Любые лишения, Феликс, ради тебя и науки. Я уже опытная.

Тихон, Фортуна и кот

– Вы аккуратно, как скальпелем, вырезаете каждое слово, и каждый ваш вопрос – как анестезия. Небольшой укол, после которого я не буду чувствовать ничего. Но ведь наркоз потом начнет отходить, и я обнаружу большую душевную рану, в которой вы поковырялись изрядно.

– Я тебя чем-то обидел?

– Нет, но каждым вашим словом вы прокладываете себе мосточек на другой берег меня, и все слова подобраны так, лишь бы не подмочить репутацию. Вы подобрались к моему сердцу слишком близко. Теперь я понимаю, как вы нашли путь к сердцу животных.

– Как?

– Как хищник. У вас проснулся животный интерес. Я чувствую, что в вас появилось намерение, до этого я для вас была пустым местом, а сейчас на этом месте уже пробился росток, который поднимается все выше и выше, и уже мелькают какие-то призрачные планы. Я угадала эту разницу?

– Да, это разница в возрасте, – произнес психолог. Мужчине захотелось признаться, что ему по душе ее молодость, и он даже захотел к ней прикоснуться и даже представил, как это могло бы быть. С одной стороны, первый раз за всю его практику у него вдруг родилось такое желание, но с другой – она ведь не была ни его подругой, ни его пациенткой.

– Ну что, договор с совестью уже подписан, – не переставала потешаться девушка.

– Да, я вас люблю.

– Это какой-то детский сад.

– И готов жениться.

– А что будем делать с разницей?

– Она будет для меня десертом каждый новый день.

– Уже чувствуете сладкий привкус неравенства? Вам сколько ложек?

– Можно в поцелуях?

– Можно. А что же будет моим десертом?

– Мой опыт.

– Опыт, он же обычно горький. Кроме опыта что-нибудь еще есть?

– Рука и сердце.

– Из них даже варенье не сваришь, – рассмеялась девушка.

– А что я еще могу предложить?

– Не говорите это слово, вы все испортите. Молодость презирает деньги. Точнее сказать, когда она продается, то уже перестает быть молодостью.

– Десертом.

– Выходит, кроме молодости, ничего слаще нет.

– Что вы хотите?

– Все или ничего.

– В смысле?

– Либо вы готовы ради меня на все, либо между нами ничего не будет.

– Хорошо, значит, все.

– Вы хорошо подумали? А то вдруг я соглашусь.

– Да, подумал.

– Нет, вы не можете думать, потому что вы сошли с ума. Я понимаю ваше желание трогать меня, такую юную и нетронутую, простите за тавтологию, но я не понимаю, неужели вы готовы на это променять свою свободу, то, чем мужчина дорожит больше всего.

– Это стоит не так дорого, как вам кажется. Все преувеличено классической литературой. Этой ставкой я решил убить сразу всех конкурентов на этом аукционе.

– Снова чувствую себя на операционном столе.

– Ну так что, вот рука, вот сердце.

– Ну вы и зануда. Нет, даже не мечтайте, этого не будет. У меня тетка строгая.

– Мне кажется, вы еще строже, вы просто эталон строгости, но при этом позволяете себе высказывать то, что другая либо не заметит, либо не сможет из-за недостатка наглости.

– Вам по душе моя молодость. Можете ко мне прикоснуться, не бойтесь, я скажу, когда хватит. Представьте, что я собачка, которую вы развлекаете, чтобы вызвать ее симпатию.

Она встала, сделала два шага и вдруг села к психологу на колени.

– Вау! – воскликнул Тихон.

– Вы так смешно лаете.

– Никто еще не сидел на мне так приятно.

Он от неожиданности прижал ее к себе, одна его рука невольно оказалась под ее грудью, а вторая долго думала, куда себя деть, потом отвела волосы девушки от лица, чтобы взглянуть еще раз в глаза.

Глаза у нее были огромные и немного печальные. Все время спокойные, они так вспыхнули при этих словах, что даже на улице сразу стало светлее. Она мне понравилась. Вот тогда что-то и сдвинулось во мне – крыша, она поехала. Это была влюбленность.

– Вам же нравится?

– С чего вы взяли? – Взял себя в руки психолог.

– Это вы меня взяли, а теперь не любите, – рассмеялась девушка.

– Только бабуле не говорите, а то она меня не простит.

– Оставит вас без наследства, – рассмеялась девушка.

– Нас.

– Она спит и будет спать еще полчаса, не меньше. Главное, чтобы я вас простила, а потом себя.

– За что?

– Что вы сейчас уже нащупали рукой мою грудь. Такого я себе еще ни с кем не позволяла.

Глаза ее закатились в подтверждение слов и закрылись. Перед ним открылась красивая белая шея, которая стонала: поцелуй меня, это вкусно. Хирург нежно прикоснулся губами к нежной коже и выпустил очередь легких поцелуев. Мурашки кинулись со всех ног во все концы ее стройного тела.

Грудь в руке была упруга и молода, в ней томилось огромное желание. Пальцы жадно сжали этот источник тепла, потом отпустили и снова, и снова, словно пытались выпить из закрытого родника его бесконечно томленое молоко. Молоко божественно, только жажду им было не утолить.

– Только обещайте не вырезать на моем лице улыбку, если оно будет грустить.

– Грусть – это нормально.

Она была так молода, что в ней все было прелестно, искренне и чисто. Это потом уже к сорока люди, как шхуны, обрастают всяким неверием, потому что обманывали, ложью, потому что приходилось идти на компромиссы, обидами, потому что некому было защитить, морщинами, потому что некогда было любить себя, корыстью, потому что некому было обеспечить, завистью, потому что в детстве не долюбили, обрастают словно ракушками. И каждое ее слово было по-своему умным и не взвешенным, то есть легким. Она не придавала словам такого большого значения, потому что ими все равно нельзя было выразить эмоции, чувства. Что бы там ни говорили писатели, как бы там ни изводили себя поэты, невозможно это сказать.

И ямочки на ее щеках еще больше подтверждали это. В них можно было закопать все предрассудки. Похороните свои печали, тревоги и обиды, не надо ничего этого, мне не надо, я не хочу слушать, не хочу утешать, не хочу входить в ваше положение, все, что я хочу, это радоваться, узнавать мир, целоваться и получать от этого удовольствие.

И маленькая насмешливая родинка над ее губой поставила печать под этими словами.

Рука моя поменяла ее грудь на ладонь, я посмотрел на нее, поднес ее к губам и поцеловал. Длинные сильные пальцы, аккуратные ногти, все в этой девушке было совершенно. Совершенно неожиданно.

– Вам нужна моя подноготная? – Снова появились ямочки на ее щеках. – Помилуйте, закопайте все сомнения здесь. Если вам нужно будет мое прошлое, я проведу раскопки и вам расскажу во всех деталях и артефактах.

Мне не нужна была ее подноготная.

– Можно ли узнать подноготную по линиям жизни? – опять сверкнули ее глазки.

– Давай посмотрим.

– У меня на ладони схема метро.

– Какая ваша любимая станция?

– «Восстания».

– Да, хорошенького Восстания всегда не хватает. Вы на какой живете?

– На «Елизаровской».

– Можем встретиться на «Гостином Дворе».

– Осторожно, двери закрываются, следующая станция «Бабушкинская». – Вскочила девушка с его колен и вернулась в свое кресло. И действительно, бабушка открыла глаза, посмотрела на этот мир и решила опять вернуться в свой, она снова закрыла глаза.

– Вы простите меня.

– За что?

– Порой я несу всякую чушь. Куда я несу эту свинку, одному богу известно, а другому нет. Так вот тот, который живет во мне, он ни черта не знает, но очень хочет во всем разобраться, поэтому все время ошибается.

– Ошибаться – это не беда, важно каждый раз ошибаться в чем-то новом.

– Вот именно, в новом, а вы старый, – рассмеялась девушка. – Так что я не смогу выйти за вас замуж.

Психолог беззвучно рассмеялся. Как же ловко эта молодая девица развела его на чувства.

– Неужели я так плохо выгляжу?

– Нет, хорошо. Вас старит не лицо, а слова. Нравоучительный тон, это сразу прибавляет лет двадцать. Мне не нравится, когда меня поучают, говорят как с маленькой глупенькой, в этом плане моя тетя кажется гораздо моложе, потому что общается на равных, без бремени испытанного опыта.

Психолог встал и подошел к столу, на котором стояла ваза с апельсинами. Взял один, понюхал и начал чистить. Запах цитруса разбил зависшую тишину.

– Вы всегда нюхаете апельсины, прежде чем есть? Прямо как наш кот. Он тоже все время все нюхает, прежде чем пробовать.

– Инстинкты, – отшутился Тихон. – Знаешь, однажды я был в Ронде, есть такой известный городок на скалах в Испании, там еще Хемингуэй написал свой великий роман о корриде «Смерть после полудня».

Прямо на этом слове в комнату медленно вошел кот, будто тоже хотел послушать испанскую байку. Он прошел к роялю, изогнулся, словно копировал одну из его ножек, потянулся, зевнул и наконец лег на паркете, прикрыв глаза.

«Рассказывай, чего остановился?»

– Читали?

– Не помню.

– Значит, не читали. – Начал понемногу отыгрываться за поражение психолог.

«Сейчас будет выпендриваться, пускать пыль в глаза бедной девчонке. Господи, какая скука. Я сейчас усну».

– Вот опять, общаетесь с высоты, спускайтесь уже, – осадила Тихона Фортуна.

– А там действительно высоко. Дома посажены прямо на скалу. Под стенами города бездна. Там я был свидетелем одного падения, когда мужчина нес целую гору апельсинов в коробке, а девушка, не видя его, отходила от фруктовой лавки, и они столкнулись. Огромная коробка рухнула из рук мужчины и развалилась, упала прямо как в кино, в замедленном действии из нее покатились апельсины, большие, красивые, оранжевые. Улица шла под горку, и оранжевые шары начали медленно разбегаться под уклон, мужчина некоторое время пребывал в шоке, с досадой на лице глядя то на красивую девушку – виновницу его разбитого сердца, то на оранжевый беспредел, который устроили фрукты. Он волей случая столкнулся с красотой, он не мог выбрать: с одной стороны, ему хотелось наслаждаться красотой девушки, с другой – надо было ловить беглецов. Потом он пришел в себя и бросился за ними, но куда там, многие из них были уже далеко и продолжали набирать ход. Какие-то из апельсинов поймали случайные прохожие, а девушка лишь улыбалась и наблюдала за стремительной оранжевой волной, революция охватила улицу. Оранжевый пожар вспыхнул в городе, я тоже бросился тушить его, в общем, успел поймать один апельсин.

«Заливай, заливай. Ты думаешь, эти твои апельсины кому-то интересны? Я лично цитрусы не люблю, я вообще не понимаю, почему вокруг фруктов такой ажиотаж. И не надо так жестикулировать, включать итальянца, трясти ладонью от самого чистого сердца, сложив ее в щепотку, будто ты хочешь все эту свою речь посолить. Мы не на рынке. Когда будешь торговать апельсинами, это может пригодиться. А здесь нет, здесь все нормальные люди, нас так просто не разведешь. Неужели больше не о чем говорить? Скука». – Поднялся кот с пола, запрыгнул на диван, поточил свои коготки о его черную кожу и растянулся на ней.

«Когда мне скучно или меня все достает, как сейчас этот симпатичный мужик, я прикидываюсь мертвым, я лежу на диване и привыкаю к этой форме небытия. Какое блаженство, ничего тебя уже не трогает: ни эта суета вокруг, ни чужие слова, ни чужие взгляды, ни осуждения. Да, никто не может тебя осудить, потому что у мертвяков нет чувства вины, и вообще никаких чувств уже нет. Я только слышу, как люди продолжают обманывать – плевать, обманывайте, они продолжают предавать – плевать, предавайте. Я постараюсь перевернуться, чтобы вы воткнули мне еще несколько ножей в спину. Никакой боли. Не чувствую никого и ничего, пока кто-то не достанет краковскую. Не колбаса, а нашатырь. Умереть не так просто, как кажется».

– Я понимаю, с каким бы удовольствием вы сейчас запустили в меня этим апельсином. Вон, целая ваза, валяйте, – рассмеялась девушка. – Я хочу, чтобы вам стало легче. Вижу, я вас обидела.

– Не то слово. Ранила, – улыбнулся мужчина, вытирая салфеткой руки.

– Надеюсь, не смертельно. Оранжевая кровь у вас на руках, – усмехнулась девушка.

– Вы понимаете, о чем я? – Начал он жадно есть апельсин, долька за долькой. Сочный сок фрукта жадно гасил злость, неожиданно возникшую внутри.

– В той коробке мужчина нес свое сердце, а девушка взяла и так запросто разбила его на мелкие осколки, одним взглядом, одним поворотом головы.

– С кем не бывает, по крайней мере она была красива и есть что вспомнить. Кстати, спасибо за комплимент, я по поводу красоты. Я не забуду.

– Не за что, – доел апельсин донжуан, так и не предложив девушке.

– Вкусный?

– Апельсин?

– Да, вы так мстительно его ели. Жадно, зло, страстно.

– Мстительно? Мне показалось, это вы мстите. Неужели мужчинам?

– Я не собиралась этому посвящать свою жизнь. А вы уже решили, что пригрели на коленях змею, когда я к вам села.

– Я был уверен, что вы влюбились в меня, вы же сами бросились мне на шею, значит, желали любить.

– Какой вы одинокий человек, я считала, что это я одинока, нет, вы еще более одиноки.

– Встретились два одиночества. Мне просто нравится жить одному.

– А мне нет. Надоело, надо что-то менять. Пробовать жить с кем-то. Вот с вами попробовала.

– Жили они долго и счастливо, тридцать минут.

– Пусть так, но зато это запомнится и не будет той самой роковой ошибки, после которой так и тянет на новую.

– Вы забавная.

– Это все от тетки, ей спасибо.

– У меня были такие клиентки, которые мстили мужчинам.

– Среди собак?

– Вы неизлечимы. Они делали себе пластику, чтобы отомстить бывшим.

– Типа вот я теперь красивая. Ну это же глупо.

– Глупо, но им становилось легче.

– Это как после шопинга? Вроде быстрого удовольствия.

– Только удовольствие надо же создавать, – вдруг подключилась к ним бабушка. – Иначе это все потреблядство.

– Как же вам удалось уйти, это же золотое дно.

– Да, золотое, но дно. И надо было как-то всплывать, чтобы не пришел полный донец.

– Вы бывали в Испании?

– Нет.

– Я спустился по улице к центральной площади, подошел к парапету, и, о чудо – застрявший в его решетке апельсин. Наранха. Представляете?

– Вы взяли этот кусок любви?

– И съел.

– А что вы сделали с апельсином?

– Он больше никому не был интересным, кроме меня. Я его съел.

– Думаете, я больше никому не интересна?

– Мы должны встретиться еще разок.

– Чтобы вы меня съели? Значит, вы тоже считаете, что красота требует жертв?

– Нет, только денег.

– Она была с пластикой, ваша первая красота?

– Нет, красота была первозданной, как твоя.

Тихон задумался: «От всех ее движений пахнет грейпфрутом, свежий взгляд на вещи. При этом никакой меркантильности. Несмотря на ее юный возраст, вещи служат ей, она повелевает. Вот взять хотя бы мою руку, она невольно хочет прикоснуться к ее плечу, а лицо – к ее волосам, услышать запах волос и кожи. И только тупая сила воли не дает мне решиться на это. Я затыкаю эту течь желаний апельсином, который бросается мне в руки, чтобы только спасти меня от опрометчивых поступков. А может, это она спасает меня?»

Повертев в руках, он благодарно передает ей апельсин.

– Вы шмель. Я долго думала, кого вы мне напоминаете с вашей густой шевелюрой. Настоящий мохнатый шмель. – Взяла она апельсин от своего слуги, посмотрела на него, будто потрепала по загривку. Тот от удовольствия спрятал свое лицо за руку, сделав вид, что поправляет прическу.

– Почему сразу шмель?

– Ну это же лучше, чем пудель, тем более что пудель укусить так искусно не сможет. Я знаю этот психологический метод кнута и пряника: сначала ужалить, потом пожалеть.

– У шмеля нет жала.

– Значит, вы безжалостный шмель, – рассмеялась девушка. – Не принимайте вы так близко к сердцу. Я все время шучу.

– Я бы принимал вас каждый день.

– Вместо душа?

– Вместо завтрака.

– Те, кто взрослее, всегда обманывают тех, кто моложе, вроде как ложь во благо. Я даже не знаю, откуда берется это право. От разницы. Вы же тоже правды никогда не расскажете, где нужно – подкрасите, где возможно – подлатаете и придадите блеска, своеобразный фотошоп биографии, как там было на самом деле у вас, и почему вы сейчас здесь, и почему вы до сих пор одиноки. Я даже не знаю, что для этого должно произойти, чтобы вы это все кому-нибудь рассказали. Оттого все разговоры между людьми поверхностные, такой своеобразный хоккей, все толкают друг другу палками шайбу, передавая ход, а шайба эта – просто кусок резины, скользит себе туда-сюда. Жуем изо дня в день одно и то же. Погода прекрасна или паршива – вот прогноз любого разговора, а люди просто одноклеточные, жизнь которых зациклена на построении личных комфортных условий, по зернышку, по кирпичику облагораживают они идеальное место для размножения в собственной клетке, а чаще даже взятой в ипотеку.

– Довольно цинично про людей.

– Это все от тети. Это она развила во мне критическое мышление. Но какой бы циничной и резкой ни была, она ведь тоже всей правды не расскажет. Для сестры, которая про нее знает больше, одна правда, для меня – другая. Иногда я подслушивала, я знаю.

– Подслушано у тётушек! – рассмеялся Тихон.

– Да, голубчик, расскажите, я ведь про вас совсем ничего не знаю, – вновь очнулась бабуля, не совсем понимая, о чем речь. Проснулась теперь уже надолго, до вечера.

– Ну, что я могу сказать, про апельсины я уже рассказал.

– Да, а я все пропустила. Оказывается, апельсинам тоже нужны психологи?

– Хорошая шутка, – улыбнулся Тихон.

– Что вы еще любите делать?

– Я люблю кофе.

– Я поняла ваш тонкий намек, – усмехнулась бабушка. Она взяла со столика колокольчик и позвонила, резкая трель пробежалась по дому.

Твигс и Молли

Я не склонен к суициду, но мне тоже нужен адреналин. Иногда я выходил в окно, только жил на первом. Вот мое игрушечное самоубийство.

Если ты все время хочешь выйти в окно, то лучше жить на первом. Вдруг ты ошибаешься насчет такого выхода из своей жизни. Этот парень жил на первом. Он был айтишником. Он был умен. Он все время сидел в компьютере или в телефоне и что-то там кому-то настраивал. Судя по его рассказу, в какой-то момент он круто изменил жизнь: «По молодости я сильно рисковал, много пил и садился пьяным за руль, к тому же секс без правил, наркотики и безумный кутеж. И знаешь, кто меня спас? Кошка, я подобрал ее на улице, она была больна, и за ней надо было ухаживать. Вот так, чувство ответственности за чью-то жизнь заставило по-другому взглянуть на свою. С тех пор обожаю кошек».

Я тоже влюбился в одну. У него жила кошка, но не та, про которую он рассказывал, другая. В свободные от работы минуты он гладил нас по очереди, он кормил нас, он разговаривал с нами о глобальном. Его звали Эрик. Я не скучал по дому, я не рвался обратно, да и куда? К этой размеренной ленивой скуке, где из друзей одна глупая собака. Здесь я почувствовал жизнь, здесь я впервые влюбился и не прочь был еще немного пожить. Ее звали Молли.

Хорошее отношение сглаживало мое чувство обиды за тот нелепый поезд. То самое чувство обиды, которое было много сильнее чувства собственного достоинства, только этим можно объяснить, почему я так долго помнил плохое и почему оно так быстро затмевает все хорошее. Потому что плохое у меня было теперь в виде поезда, который встал передо мной и стоит, а за ним я ничего не вижу.

– Как ты живешь в таких условиях?

– Ты о чем?

– Нелегкие времена, все обо всех знают сегодня всё. Даже изменить как следует не получится.

– Поэтому выход один – быть верным.

– Шутишь?

– Нет.

– Это все из-за него.

– Из-за кого?

– Теперь между людьми торжествует интернет, нет той чистой атмосферы общения друг с другом вживую, люди сидят по домам и чаще выходят из себя, чем на улицу, даже еду им теперь приносят курьеры. Я же вижу, что происходит. В любой точке мира ты доступен, а значит, уязвим, тем более что теперь чаще вместо друзей тебе звонят мошенники, теперь они твои лучшие друзья. Если ты всегда доступен, не остается места для тайны.

– О какой тайне ты говоришь?

– О тайне личной жизни. Ее просто нет. За каждым твоим шагом следят, даже если ты еще не наследил. Хорошо, если этим человеком будет подруга, как случилось у меня. Молли считает, что это я к ней подошел первым, чтобы больше уже не отходить никогда, я так не думаю. В любом случае это удобно тем, что рядом с тобой, всегда есть любовь, с которой можешь не только ходить в кино, но и ходить налево в самом неудобном месте. Никакого чувства вины после этого.

– Ладно, Твигс, позже об этом поболтаем, мне надо работать. – Ссадил он меня со своих колен, как с того злополучного поезда. – Иди пообщайся с Молли, а то завтра ее уже заберут.

– Как заберут, куда?

– Она же была у меня на передержке. Завтра за ней придут хозяева.

– Вот так, только жить начнешь, только распустишь желания, как все, конец фильма.

Впрочем, я не сильно переживал. Молли была хоть и красива, но тупа как пробка. Она могла часами смотреться в зеркало и говорить о своем хвосте.

– Твигс, смотри, какой у меня сегодня хвост. Видишь? Ни у кого нет такого хвоста.

– Да, крутишь ты им знатно. Никто не сможет устоять против такого.

– Даже ты. – Игриво мяукнула она и махнула им, но я не среагировал.

– Ну, пуся.

Я ненавидел, когда меня так звали. И все эти фальшивые шашни.

– Не будь таким букой. Восхищайся.

– Ты прекрасна, я же уже сказал тебе.

– Это надо повторять постоянно, подходить, обнимать, целовать, приставать, ну почему я тебя должна всему учить?! С бабками своими пожил, разленился, потерял форму.

– Какой у вас прекрасный хвостик, – выдавил я из себя.

– Это все моя новая диета и новый комплекс упражнений.

– Молли, у тебя в голове кроме твоего хвоста есть еще извилины?

– А что тебе не нравится?

– Что бы ты еще хотела от жизни?

– Хочется побыть дурой, красивой, богатой, влюбленной.

– Может, сходим куда-нибудь?

– А куда?

– В кино.

– Ну пошли. А что там?

Мы сели напротив телевизора и стали смотреть «Котенок по имени Гав».

– А есть что-нибудь повеселее?

– Попкорн будешь? – Подвинул я ей блюдце с «Вискасом».

– Эх, прощай фигура, – захрустела она. – Будешь по мне скучать? – Приложила она ко мне голову.

– Нет. А ты?

– Мне некогда, у меня же хвост. Ты же знаешь, с ним столько мороки.

В общем, ее забрали, а я остался.

О чем говорят слуги. Тима и Тома

Парочка вздрогнула, словно им позвонили сразу в дверь.

– Блин, этой старухе снова что-то нужно. Видимо, опять собаку свою потеряла.

– Или челюсть. Хотя нет, челюсть – это три звонка, – рассмеялся Тимур.

– Как мне все это надоело, надоела эта дурацкая работа. Я не понимаю, как мать могла всю жизнь кому-то прислуживать. Наградили же наследством – быть слугой, бегать по первому звонку. А никуда я не побегу. Что-то я притомилась, – выпустила со вздохом свою любимую реплику девушка.

– Утомленная солнцем. Может, на фиг эту работу?

– Может. Но где взять другую? – грустно добавила Тома.

– Эй, ладно тебе, хочешь, я поищу собаку, – пришел на помощь паренек. Это был смуглый, симпатичный юноша, все звали его Тима или Тимурик, хотя по паспорту он был Тимерхан.

Тима с Томой лежали в гамаке на просторной террасе, которая выходила из дома прямо в сад.

– Ненавижу твое эй. У меня вообще-то имя есть. Лучше поищи меня. Я никак не могу себя найти.

– Вот что, значит, тебя привело к психологу. Вот же ты, рядом со мной. С вас пять тысяч рублей за консультацию.

– Ах ты, собака. Вот именно, что рядом с тобой я себя не вижу. Так что извините.

– Эй. Так ты же собаку хозяйкину пошла искать, вот и не видишь. Нашла?

– Не твое собачье дело. – Хлопнула она его легонько по лбу ладошкой.

– Я тоже ей завидую, она живет гораздо лучше меня. Бегает куда хочет, делает что хочет, лает когда хочет.

– Это ты про хозяйку?

– Ага, – улыбнулся шутке Тима. – В общем, у этой собаки полная свобода.

– У собаки свобода, у кота – деньги. Хозяйка все время грозится все наследство на Твигса переписать.

– Свобода или деньги? Вот в чем вопрос. Ты смотри, он как чувствует. – Тихо, на плюшевых лапах вышел к ним кот. Он подошел к гамаку, оттолкнулся и оказался на груди Тима. Тим нежно потрепал за мордочку кота. Тот закрыл глаза и начал тереться о его руку. – Смотри, как он втирается в доверие. Люблю я этого котяру.

«Нужно мне твое доверие, босяк, у меня просто голова чешется».

Тим стал с любовью чесать кота за ухом. «Правильно мыслишь, за ухом почеши как следует».

– У этого тоже свободы хватает. Почему этим все, а нам ничего? Они свободны, а мы у работы в рабстве. Где справедливость?

– Не говори мне этого слова. Думаю, лето поработаю и накоплю на учебу, отучусь, открою свое дело, заживу.

– Ты мне в прошлом году то же самое говорила.

– Дурак, я же из-за тебя здесь осталась.

– Я того не стою.

– Откуда ты знаешь?

– Я сбегу отсюда, как только мне стукнет девятнадцать. Меня никакая любовь не остановит.

– А куда побежишь?

– Куда глаза глядят.

– Я знаю, куда твои глаза глядят. Они постоянно пялятся на мои сиськи.

– Ну ты и дура.

– Сам такой. А что, не так, что ли?

– Так, но зачем так громко?

– В принципе я не против, я тебя пригрею.

– Нечего их выпячивать, я бы тогда и не пялился. – Уткнулся лицом в грудь Томы юноша.

– Дурак ты, ничего не понимаешь в женской красоте. Нет чтобы что-то приятное девушке сказать.

– Эй, скажи еще молокосос.

– Хватит мечтать. – Оторвала она его лицо от своей груди.

– Мечты – это сны наших талантов.

– Чего?

– Красиво?

– Непонятно. Слишком много слов.

– Ладно, я люблю тебя. – Еще сильнее закопался он в груду страсти четвертого размера.

– О боже.

– Что ты меня все время обламываешь, дай хотя бы помечтать.

– О чем ты мечтаешь?

– Как я убегаю отсюда, но не могу, повсюду раскиданы твои сиськи.

– Ну ты и придурок.

– Да, я хотел бы быть писателем. Буду писать романы. У тебя были романы?

– Нет, не люблю читать. – Попыталась отвернуться Тома от Тима, но не вышло, в гамаке было довольно тесно для такого маневра.

– А что так? Ты же красивая такая.

– Неужели?

– Малышка, я на полном серьезе.

– Не знаю, тебя жду, пока ты подрастешь. А то кругом одни придурки. Поэтому ничего серьезного и быть там не может. Можно потрепаться онлайн, это безопасно, а то у меня одна подруга встретилась вот так вот, огребла счастья, потом месяц лечилась, на кой мне это нужно, так что если разговор все-таки доходит до свидания, я обычно съезжаю с темы так:

Я ему: Ну, хорошо, встретимся в центре в 18.00.

ОН: Как я тебя узнаю?

Я: Легко. Я не приду.

На этом обычно все общение и заканчивается.

– Смешно. Где ты их находишь? И не лень тебе писать еще кому-то, ходить на свидания? Это же все равно что продавать себя по самой низкой цене.

– Хватит ревновать. Я понимаю, что это шутка, но как я после такого захочу с ним встречаться. Пошел он на хрен с таким юмором.

– Никто не любит динамо.

– Вот именно, все торопятся урвать, получить по полной свое и срулить. Неудачники.

– Почему неудачники?

– Потому что встретиться со мной – это большая удача, просто не все это понимают. Так ты идешь пса искать?

– Я же сказал – нет. У меня сегодня выходной. Я, может, хочу на свидание с тобой, посмотреть, как ты ведешь себя с незнакомым мужчиной, как ты его обхаживаешь и главное зачем. А старуха пусть сама ищет свою любимку, своего пусика, свою нямку. Иногда мне кажется, что она специально его теряет, чтобы потом найти, хоть какая-то радость от жизни.

– Думаешь, секс ее больше не интересует? – рассмеялась Тома.

– Нет, она предана своему креслу… качалке.

– Мне кажется, она еще ничего.

– Эй, ты издеваешься?

– Значит, не знаешь.

– Не знаю и не хочу знать.

– А что, стал бы наследником поместья.

– Фу, как ты себе это представляешь? От одной этой мысли мне дурно становится.

– Говорят, она девственница, поэтому у нее нет наследников.

– Не знаю, к ней же ходит какой-то психолог.

– Это к ее собаке.

– Бедная псина, довела ее старуха до ручки.

– До лапки.

– В смысле?

– У собак лапы.

– Здесь это не так работает.

– Что именно?

– Лапка не прокатит. В старину на Руси пекли калачи с ручками, чтобы можно было съесть калач даже грязными руками, а ручку выкинуть, вот за эту ручку и бились босяки и бедняки. То есть дойти до ручки значило упасть на самое дно.

– Ты реально такой умный? Или только передо мной выпендриваешься? Хватит умничать, иди собаку ищи.

– Я же сказал, у меня выходной. Не хочу никуда идти, мне так тепло в этом гамаке с тобой. – Приобнял он девушку за грудь и закрыл глаза.

– Руки мыли? Это тебе не калач, чтобы вот так вот бесцеремонно.

– Без бракосочетания?

– Чего?

– Я тебе предложение делаю, дуреха, – рассмеялся юноша.

– Одна болтовня. Если бы не я, так и не знал бы, как это делается.

– Ты мой интим. – Тима нежно приобнял Тому. – По гроб обязан буду.

– Долго еще лежать собираешься в этом гробу?

– Вечность, до тех пор, пока Вера не выгонит нас отсюда. Уже скучаю прямо по ее голосу: «Чего разлеглись, бесстыдники, работы, что ли, нету?»

– Она раньше двух не придет.

– А сейчас сколько?

– Без двадцати.

– Не успеем.

– Два звонка, – произнесла девушка, услышав звон.

– По ком звонит колокол, по тебе. Значит, собаку уже нашли, теперь хотят кофе. Беги, малышка, вари.

– Хватит уже издеваться.

– Может, тебе тоже подождать, само как-нибудь рассосется, глядишь, снова собаку потеряют.

– Я не могу так рисковать.

– Даже ради меня?

– Болтун, к тебе сейчас Вера придет, держись. Мне кажется, она имеет на тебя виды.

– Нет, я слишком беден, она бегает за сценаристом, который к ней приходит.

– Просто она книгу пишет, а он ей помогает. Больше всего не люблю, когда к ней приходит этот писака, дымит как паровоз. А я только успевай ему пепельницы менять.

– Ты не понимаешь, малышка. Этот великий прозаик живет в потоке и не может возвращаться в одну и ту же реку дважды.

– Так вот о чем ты мечтаешь. Курить по три пачки в день и чтобы тебе в рот смотрели, как ты красиво пускаешь дым в глаза.

– Ну, допустим. А ты о чем мечтаешь?

– Точно не в реку, на море хочу.

– Нет, я серьезно. В детстве же у тебя были мечты?

– Хотела актрисой стать.

– Стала?

– Как видишь. Рабыня Изаура.

– Не изменяй мечтам, они не простят.

– Красиво-красиво, только сегодня я работаю. Напомни мне об этом завтра, завтра у меня выходной.

– Завтра ты будешь спать до обеда.

– А ты прямо с утра побежишь исполнять свои гнусные мечты.

– Почему бы и нет?

– Потому что я не дура, я не верю, во-вторых, мне просто лень. Неужели ты и вправду веришь, что обычный человек способен что-то изменить в своей гребаной жизни?

– Ты имеешь в виду мои гнусные мечты? – Задело Тима это слово. – Откуда ты это слово взяла, что даже мечта моя мечтою быть перестала. Но мой ответ – да. Хочу курить дорогие сигареты, пить дорогое вино и пялится на красивых женщин.

– Я к тебе пепельницы менять не пойду, – громко рассмеялась Тома.

– Ну что здесь смешного? Я же раб, а следовательно, сам хочу кого-нибудь поработить.

– Это называется месть.

– Скорее всего. Но я не хочу всю жизнь кому-то служить. Темные мы, как и многие, кто пашет день и ночь, света белого не видит, а хочется выйти в свет. «Мартина Идена» читала?

– Нет. Я же говорила, что не люблю читать.

– Тогда тебе не понять.

– Думаешь, я глупая?

– Нет, это я глупец.

– Ты можешь взять уроки у этого писаки.

– Как не быть глупцом? Я подумаю. Кстати, он что-то зачастил. Через день приходит. К чему бы это?

– Он мемуары пишет за бабку.

– За бабки.

– Не без этого. Пошла я работать. – Вылезла из гамака Тома, поправила платье и пошла на кухню варить кофе.

Вслед за ней поднялся и Тим.

– Ты-то куда, лежи. – Толкнула его Тома. Тим снова плюхнулся в гамак.

– Я за мечтой. Под лежачий камень мечта не бежит. – Снова поднялся Тим. Гамак скрипнул им вслед с облегчением и еще минуту раскачивался в свое удовольствие.

Потерянные мечты

– Вообще, она как своего кота потеряла, так и двинулась. Все время говорит, что душа его кота вселилась в этого психолога. Тронулась бабуся. А тот и рад стараться, она же коту завещание оставила. – Натирала на кухне ножи Тома.

– Эта бабушка просто мечта поэта, – прижался к ней сзади Тим, целуя девушку в шею.

– А я тебе говорила.

– Что всякому пустому слову нужна финансовая поддержка, тогда оно может прозвучать?

– Хорош уже умничать! Ты хотел бы такую же в спонсоры?

– Ну уж нет. Я не люблю стариков, а как я смогу полюбить старуху?

– Безумно, – рассмеялась Тома.

– То есть ты за бабло готова жить с любым стариком?

– Еще нет, но чувствую, все к этому идет. – Выкладывала она чистые ножи на стол, на полотенце, чтобы высохли быстрее.

– Что идет?

– Молодость. Она проходит или уже прошла. Вот сестра моя вовремя подсуетилась, теперь катается по миру со своим гольфистом.

– У тебя был шанс оказаться на ее месте, так что не завидуй.

– Как тут не завидовать. Он недавно себе самолет купил.

– Любимая клюшка?

– Не говори так про мою сестру. Она красивая.

– А я думаю, куда эта дура пропала, давно было не видно.

– Ну почему, если девушка влюбилась, то сразу дура?

– А разве не так? Или она по расчету? Будто я Машку не знаю.

– Сам ты придурок.

– Ты все жалеешь, что я не подкатил к нашей бабуле?

– Поздно, нужен ты ей больно, у нее уже есть кумир.

– Ты про сценариста или про психолога? – Продолжал обнимать Тому юноша.

– На самом деле, мне кажется, она на Тихона просто залипла.

– Малышка, так кажется или на самом деле?

– Цыц. Прошлый раз, когда он пришел, она же так и не вышла, застеснялась, челюсть не могли найти. Ну то есть ее нашли, но позже, в саду, хозяйская собачка зарыла косточку, а собака нашего садовника откопала. Он, правда, не сразу понял, кого это по частям разобрали в доме. Был в шоке. Там потом весь дом был в шоке, садовник заговорил. Он же молчал тридцать лет, после пропажи жены. История очень темная, поговаривали, что это он ее порешил из ревности и где-то в саду похоронил. Полиция рыскала, но ничего не нашла.

– Тридцать? Я не знал.

– Я тоже не знала, мне мать рассказала. Садовник испугался, что собака кость его жены откопала, но дело было старое, так что дальше никто копать не стал.

– А чего же он молчал? Как он это объяснил?

– Раньше, говорит, все нормально было.

– Ничего себе нормально. Мама дорогая, киллер в доме.

– Не только. – Ударила со всего маху по столу ножом Тома.

– Фу, зачем ты это сделала. – Перестал ее лапать Тим.

– Был один таракан, а стало два. Я его казнила.

– В этом доме кругом киллеры.

– Я и не знала, что ты такой неженка.

– Ненавижу насекомых. Так ты идешь кофе старухе варить? Два звонка было.

– Да, пошли, и тебя угощу. – Смыла Тома в раковину насекомое.

– Правильно, надо смывать все следы и улики. И не забудь стереть отпечатки пальцев с ножа.

– Ну ты и придурок. Детективов начитался?

– Разве тебя никогда не тянуло на преступления?

– Нет, и так работы много.

– А у меня была шальная мысль украсть Твигса, чтобы потом получить выкуп.

– С ума сошел?

– А что? Это же так легко.

– Идиот.

– Только не говорим мне, что ты первая меня сдашь.

– Не я, но ты же не умеешь держать язык за зубами.

– Женщинам нельзя ничего рассказывать.

– Да ты же сам первый все разболтаешь.

– Не разболтаю.

– Ты уже разболтал.

– Я же только тебе.

– А я что, не женщина? Как я могла полюбить такого идиота?

Иногда не так важно, с кем ты проснулась, главное – проснулась

Ты был ловушкой для такой лани, как я. Ты поймал меня, как браконьер, хотя охота на таких редких существ, как я, была запрещена. Ты пленил меня, как паук бабочку. Твоя сладкая речь окутала меня, как паутина, и когда я уже не могла и шагу ступить без них, ты присосался ко мне и впрыснул любовный яд. А все потому, что наскучили достоинства – и я влюбилась в твои недостатки.

Сколько бы я ни пыталась тебя достать, мне тебя все равно недоставало. Мы пили друг друга, словно у нас вселенская жажда, вина было так много, что утром я тоже чувствовала себя виновной, глядя в его коварные глаза. Не было смысла открывать шторы, достаточно посмотреть в эти глаза. Утром они были просто бездной.

– Сколько мы вчера выпили?

– Я не знаю, по какой шкале считать. От любви до ненависти?

– Я так не считаю.

– А как ты считаешь?

– Раз, два. – Проводила она взглядом пустые бутылки шампанского, которые стояли под столом. – Утром твои глаза чудовищно синие.

– Это все шампанское, – сказал он. – Пузырьки меня возвышают. – Смачно отрыгнул он, и ему стало неудобно за свое откровение. – Извини, я недостоин тебя.

– Я знаю, но хватит себя винить. Хочется чего-нибудь невинного. Есть что-то более нейтральное?

– Томатный сок, если ты об этом.

– Томатный было бы неплохо.

Глядя на недопитое вино в бокале, я почувствовала себя еще более виновной. Я не могла на него смотреть, внутри меня закипал вулкан, который я постаралась затушить томатным соком. Белое – красным. Потом глаза меня закрыли, и я снова уснула.

Я, как обнаженная кость, валялась на кровати, обглоданная любовью. Рядом пусто. Внутри у меня тоже прекрасная пустота. Нет, не пустота, это голод. Один голод был утолен, а другой разгорался.

– Ты где? В ду́ше?

– Нет, в душе́, в твоей душе́.

– Там колонка, не обожгись.

– Уже.

– Как там тебе?

– Как в раю, разница с моей колоссальная.

– Ты сказал – сальная?

– Колоссальная.

– Я услышала только сальная.

– Да, да, моя слишком засалена отношениями, компромиссами, бытом. Слишком многим я позволил там справить нужду. Твоя же, напротив, чиста и свободна. В ней я чувствую себя человеком. Будто из своей коммуналки я вдруг оказался в прекрасном дворце. Хочется остаться здесь жить, я даже согласен слугой. Только здесь я понимаю, насколько глубоко ты меня пустила, что кроме твоего красивого лица, твоего взгляда, от которого я скатываюсь по нежной коже твоей длинной шеи к твоим плечам и к груди, кроме легкой походки в бесконечности твоих ног я обнаружил доброе сердце, именно оно гонит по артериям кислород, которым ты делишься со мной, которым я дышу. Ты мое дыхание.

Иногда хочется всех убить (Фортуна и тетя Надя)

Сегодня Фортуна договорилась зайти к тете Наде в гости. После занятий она так и сделала. Тетя встретила ее по обыкновению тепло, с чаем и пирожными. Она сразу отвела ее на кухню и засуетилась, расставляя чашки и вопросы:

– Голодная небось?

– Есть немного.

– У меня, кроме пирожных, ничего нет.

– А что еще нужно?

– Горячее. Суп там или котлеты. Ничего такого. Ты уж извини.

– Да ладно тебе, я не такая уж голодная. К чаю только чашки. – Начала она нарезать колбасу и сыр.

– Расскажи, как вы погуляли вчера с Антоном?

– В театр ходили.

– А потом?

– Потом ко мне.

– Ты уже мужиков домой водишь? Я тебе не для этого ключи давала.

– А для чего?

– Но точно не для того, чтобы ты открывала новых мужиков. Ну что же ты замолчала, наливай уже, раз открыла.

– У меня колбаса во рту.

– Очень эротично. Ешь, ешь, она полезная.

– Ты уверена?

– Конечно, полторы тысячи рублей за килограмм. Ну и как все прошло?

– Ему не понравилось.

– Вот говнюк.

– В смысле спектакль не понравился.

– А что смотрели?

– Он на меня, я на него. – Увидела Фортуна удивленные глаза Нади. – Шучу. Купила дорогущие билеты на «Утиную охоту», а ему не понравилось.

– А тебе?

– Я обожаю этот спектакль. Надо было идти одной.

– Если ты повела его в театр, а ему не нравится, опускай занавес. Нечего прелести показывать тем, кто не понимает в искусстве.

– Поздно, уже показала.

– Дон Антон вел себя как ган… Понимаю.

– Бесит меня все. Вчера опять вышла из себя.

– Чего вернулась?

– Пистолет забыла.

– Смешно.

– А мне нет. Мне все время кажется, что внутри меня сидит еще одна баба, которая хочет всех убить.

– Думаю, не одна.

– Так вот она-то за мой характер и отвечает. Как это объяснить мужикам, они же клюют на тело.

– Просто не надо показывать тело раньше, чем свой характер. Характер – это как блок рекламы перед фильмом. Кто выдержал, тот и наслаждается.

– Спасибо, ты сравниваешь мой характер с некачественным товаром? Но в любом случае спасибо за рекламу моего тела.

– Хорош обижаться. Дать тебе другое сравнение?

– Давай.

– Ну это все равно что обед начать с десерта. Не торопись оголять грудь.

– Моей грудью ничего не докажешь.

– Она же настоящая, это лучшее доказательство, что ты нормальная, просто иногда включается характер. И если мужик настоящий, он сам тебя узнает, и ты выйдешь за него.

– Выйти замуж может любая, не всем дано вернуться обратно.

– А зачем тебе обратно?

– Мне кажется, я буду скучать.

– По детству?

– Именно.

– Для этого совсем не обязательно возвращаться, а то можно зависнуть, ты станешь мамой и зайдешь в детство с другой стороны.

– Вообще рожать не собиралась, говорят, больно. А я не люблю боли. Меньше всего сейчас хотелось бы стать родителем. Понятия не имею, что это такое. Ты в курсе?

– Родители – это люди, которые, прежде чем навести порядок в детской, должны навести справки, не являются ли куски бумаги на полу письмами зубной фее или Деду Морозу.

– Ни хрена ты не знаешь. Деду Морозу в морозилке оставляют.

– Вижу, тебе еще и вправду рано.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ты еще не определилась в выборе между мужиком и одеялом?

– Нет. Просвети.

– В холода, выбирая между мужиком и одеялом, бери одеяло, мужик каждую ночь будет его таскать.

– Прямо семейная идиллия. Я свою жизнь по-другому представляла. Любовь, страсть, скорость, свобода. Не это мамкино счастье.

– Жизнь состоит из деталей. Если их правильно собрать, то может получиться та самая мечта, которая унесет тебя к цели.

– Не, моя жизнь состоит из осколков.

– Детали, а не осколки. В общем, мой тебе совет – хватит собирать черепки и заниматься самокопанием. Ну если уж получилась какая-нибудь ямка, ты просто сажай туда сразу что-нибудь.

– Ага, красивое, доброе, вечное. Рассады дашь?

– Ага, заезжай в наш рассадник грусти и печали.

– А что за печаль?

– Твигс пропал.

– Как пропал?

– Бесследно. Мы же поехали в небольшое путешествие, ну, и кота взяли с собой. Думаем, на поезде с ним будет веселее. Получилось невесело.

– Убежал?

– У поезда была большая остановка, мы пошли прогуляться, а он выскочил из купе и с концом. Вера в трауре. Ни с кем не разговаривает, все качается в кресле и смотрит в одну точку.

Лица на ней нет, голова ушла в плечи, на которых висит сарафан исключительно черного цвета. Вся погрузилась в какую-то беспросветную грусть.

– Что же ты мне сразу не сказала? Я сейчас же к ней поеду.

В этой кровати мог оказаться кто угодно

Терпко-сладкий кисло-молочный запах женских подмышек, немного спертый обстоятельствами и трудом, к такому надо было привыкнуть. Тим не только привык, но даже полюбил. С этими ароматами слышны были детство, мать, объятия, женщина в самом теплом смысле этого слова. Он повернул голову, теперь его нос уткнулся в грудь Томы и вдыхал сочную женскую плоть, как розу, которую невозможно сорвать, ею можно только дышать.

– Перестань, от меня пахнет, и мне надо помыться.

– Не надо, мне нравится так!

– Шутишь? – Ей не нравились его шутки, она понимала, что он постоянно иронизирует, но ответить как следует не могла, не хватало чувств, но особенно ей не нравился его смех. Он был какой-то козлиный.

– А тебе старуху не жалко?

– Нет, она же богата, я беден. Бедные всегда смеются над богатыми, а богатые – над бедными. Только смех этот разный.

– Теперь я понимаю, почему ты так смеешься.

– Как?

– Как козел.

– Правда? Я и не знал, что козлы умеют смеяться.

– Еще как.

– Выходит, у них чувства юмора больше, чем у тебя.

– Ты думаешь, что если я не смеюсь над твоими глупыми шутками, значит, у меня нет чувства юмора?

– Есть, есть, чего ты так раздухарилась?

– Все, хватит с меня. Ухожу я от тебя.

– А под рукой ни одной тарелки. – Снова засмеялся он козлом.

– Выключи уже своего внутреннего козла.

– Она ругалась бокалами и тарелками.

– Даже не мечтай, – зло посмотрела она на него. Когда между глаз на ее переносице появлялась складка, словно сверкнула молния, он знал, что это не сулило ничего хорошего. а на улице в подтверждение громыхнул гром. Гроза была не за горами.

– Так ты совсем? – Не хотел он ссориться.

– Пошла варить кофе.

– Иди, иди к своему Марату.

– Вот и пойду.

– Вот и иди. Так или иначе, все возвращаются к бывшим.

Она промолчала, встала с гамака. Накинула на себя халат равнодушия. Меньше всего ей хотелось встречаться с бывшим.

Больше всего она не любила копаться в прошлом. Все эти раскопки отдавали средневековьем, поисками черепков, чтобы склеить чашку и пить из нее дальше невкусное пойло нелюбви. Окружение тоже не устраивало, казалось, все люди портятся, кроме нее. Они портятся еще быстрее, чем погода.

На улице тем временем начинало накрапывать. Погода действительно портилась. У нее была аллергия, и ей было на все начихать, на все чувства и глупости человеческие.

– Слышишь?

– Что?

– Кто-то все время говорит.

– Нет.

– Это мои поступки.

– Кто?

– За настоящего мужчину всегда говорят поступки.

– Твои только шепчутся.

– Если бы ты сказал это слово, я бы осталась.

– Какое слово?

– Уходи.

– Нет, я на такое не пойду! – возмутился Тим.

– Я бы тоже не пошла, на улице черт знает что, – грустно улыбнулась Тома.

– В тебе столько плюсов, что однажды я все равно уйду. Твоя проблема в том, что у тебе нет недостатков.

– У меня нет отца, и этим ты пользуешься. Иначе он пришел бы и тебе надавал.

– Как страшно стало. А где же он, такой смелый, куда делся?

– Я его не помню совсем. Помню только отчима, который стал спать в нашем с мамой доме, когда я была совсем малюткой. Я его не любила, я не могла понять, зачем маме еще кто-то, если у нее есть я. А еще он притащил с собой рыжего кота. Мне не нравились его большие очки, они увеличивали глаза, которые, как мне казалось, видели меня насквозь.

– Чьи глаза? Кота?

– Нет, отчима, дурачок. Так вот, когда он очки снимал, его взгляд становился еще холоднее, далекий и неживой. Чувствуя свою безнаказанность, я хамила ему при любой возможности и никогда не называла по имени. Когда он случайно натыкался на меня в коридоре, я тут же отвечала, как сейчас помню:

– Ты слепой, что ли?

– Извини. – Посмотрел он на меня. За его большими очками была бездна.

– Ты тоже меня извини. Знаешь, меня все время мучил вопрос: могут ли слепые от рождения люди видеть сны?

– Во-первых, я не слепой, во-вторых, нет. Слепые не видят снов, если они незрячие с детства. Даже время их не лечит, оно просто прописывает всем ностальгию.

– Я не поняла про ностальгию.

– Вырастешь – поймешь.

– Мне до сих пор стыдно за мою нелепую грубость, – покраснела Тома.

– Так он плохо видел?

– Да, сколько его помню, он постоянно читал и что-то записывал в свою общую тетрадь. Толстая такая была тетрадка с багровой обложкой. Мне всегда так сильно хотелось в нее заглянуть, но я боялась, что он меня застукает и посмотрит своими жуткими, как темная пропасть, глазами и я пропаду в этой пропасти. Я не понимала, за что мать его так любит и так печется о нем. Кормила его, как любимого сына. Только потом до меня дошло, когда мать заболела, точнее сказать, она болела уже давно, просто я ничего не знала, она начала чахнуть на глазах, пока ее не увезли в больницу. Он остался и стал заботиться и обо мне, и о матери. По ночам грузчиком в молочном магазине подрабатывал.

– Мужик.

– Да, мужик, мать его до сих пор вспоминает, а я так и не смогла простить ему любовь к моей матери, хотя она и мне и матери жизнь спасла. Странно, правда?

– Как говорила моя бабушка: все пройдет. Главное, чтобы не по мне. А что с тетрадкой?

– Он ее продал, мать мне так сказала.

– А что там было?

– Оказывается, он писал роман, а потом продал его, чтобы меня в детский лагерь отправить.

– Видимо, ты его прилично достала.

– В том-то и дело, что вела себя по-свински.

– Наверное, хороший получился роман, – рассмеялся Тим.

– Про жизнь, так мать сказала. Сам и не жил как будто, а писал про жизнь. Странно, правда?

– Он явно хотел обмануть смерть.

– Но не вышло, зато кот его рыжий выжил.

– Значит, он в кота перевоплотился. Я про такое слышал.

– Возможно. Все время за мамой хвостом ходил потом.

– Не хотел бы я в то время жить.

– А где бы ты хотел жить?

– В Марокко.

– Почему?

– Там мандарины, я бы собирал и отправлял их всем обездоленным на Рождество, чтобы у людей было ощущение праздника.

– Ты такой благородный?

– Теперь ты понимаешь, зачем мне нужны деньги.

В этот момент они услышали голос Фортуны:

– Есть кто-нибудь дома?

Гамак замер. Скоро Фортуна нарвалась на милующуюся там парочку.

– Здрасьте, – выпалила она, глядя на зацелованные лица.

– Добрый день, – ответила Тома в ответ. Юноша промолчал и спрятал лицо в густых волосах женщины.

– Да ничего, ничего, целуйтесь. Вы такие милые, где можно лайк поставить?

– Здесь. – Высунул голову Тим и указал пальцем на свою щеку. – Если вам понравится, ставьте лайк и подписывайтесь.

– Тим, давай без этих нежностей. Тома из меня потом харчо сделает.

– Тома, сделаешь из нее харчо? – усмехнулся Тим.

– Харчо делается из барашка. – Посмотрела она с укором на Тима. – Откуда вы знаете, что сегодня на обед харчо?

– Да? Я просто так ляпнула.

– Не дом, а черт знает что, – не поверила Тома.

– Вообще-то я к Вере. Где она?

– Она у себя, и она не в себе.

Здесь юноша высунул голову и вставил свое веское слово:

– Мне кажется ее надо спасать, старуха кукухой совсем поехала. Она уже который день сама с собой разговаривает.

– Поняла. – Оставила влюбленных Фортуна и побежала наверх.

Скоро Фортуна оказалась перед дверью Вериной спальни. За дверью кто-то говорил. Вера объяснялась со своей собакой. И сама же за нее отвечала:

– Пусик, ты не понимаешь. У меня пропал кот. Как зовут? Твигс, будто ты не знаешь. Ты его не переваривал и всегда был к нему слишком придирчив, а теперь делаешь вид, что понятия не имеешь, кто это. Как пропал, как пропал? Сбежал. А может, его похитили? В поезде с ним ехала. Черт меня дернул выйти на этой станции погулять. Может, он умер, но мне кажется, что живой. Хочется верить, что так. Я читала, что души котов не умирают. Вот и я думаю, что перевоплотился, как пить дать перевоплотился. Никто мне не верит, а я знаю, что говорю. У тебя тоже такое было? Вот видишь. Твоя подружка тоже перевоплотилась? Просто убежала. Увязалась за одним кобелем и с концами. С концом, говоришь? Не смешно. Не надо меня развлекать, хоть и нет на мне лица. Почему нет? Не успела накраситься. В тот день поезд должен был стоять в этом городе около пятидесяти минут. Я намылилась прогуляться, не сидеть же почти час в купе. Пошла в туалет припудрить нос. Кот в это время, видимо, и вылез. Я его пропажу только по возвращении обнаружила. Решила, пока не найду, краситься больше не буду. Да. Так и буду ходить без лица! Я знаю, главное ходить, а лицо появится. Более того, я даже знаю, в кого он перевоплотился. И ты знаешь? Моя лапочка. Только ты меня понимаешь. Вот я и говорю Наде, что он перевоплотился в Тихона, а она мне не верит. И Тихон не верит. Я бы на его месте тоже не поверила, какой нормальный человек поверит в то, что он стал котом. Нет, конечно.

Фортуне надоело слушать эту болтовню, и она позвонила Наде:

– «Знаю, вы все в психушку меня хотите сдать, чтобы забрать мои деньги».

– О, это она мне тоже говорила, – улыбалась в трубку на другом конце Надя.

– Думаешь, я не пыталась ей объяснить, что Тихон – это не кот, Тихон – это человек. Она и слышать ничего не желает. Иди, говорит, я лучше с собакой поговорю, она меня лучше понимает.

– В больницу ехать она категорически отказалась. Да. Был доктор, он поставил острый приступ шизофрении на фоне пережитых потерь и выписал кое-что, надеется на благоприятный исход. И никакого интернета.

– Лишить интернета – это же как отлучить от церкви.

– Ну ты сказанула. Вера, она же все время на новостях сидела. А сейчас Веру лучше не нервировать, необходимо подыграть ей немного. Что ты смеешься?

– Да так, ничего, веру лучше не нервировать. Чего доброго превратится в недоверие.

– Я ему рассказала и про ее навязчивую идею с Тихоном.

– И что?

– Желательно уговорить Тихона, чтобы он побыл немного котом, пока не пройдет шок. Чтобы она окончательно не тронулась.

– Ты думаешь, это реально?

– Не знаю. Кажется, он говорил, что хочет открыть свою клинику.

– А он и вправду похож на кота. Все время мурлычет себе что-то под нос. И рыжий. А глаза?

– В том-то и дело, кот, натуральный кот. А особенно меня пленили рыжие волосики на его пальцах. Эти пальцы тянутся к деньгам.

– Ты думаешь?

– Мне в принципе и половины хватит, но сам факт. Ты что думаешь?

– Думаю, надо было его просто Васькой назвать, как хотели, может, и не тянуло бы его на приключения.

– Я о Тихоне.

– Я тоже. Мне кажется, легче будет Твигса найти, чем Тихона уговорить.

– Да, где ты его будешь искать?

– Там же, где он потерялся. Расклею объявления. У меня подруга так свою собаку искала.

– И что, нашла?

– Нет, купила другую.

– Я уже думала об этом, но боюсь, второго такого Твигса не найти.

– Да, он такой один. Жаль красавчика.

– Да, жаль. – Вспомнила вдруг своего Феликса Надя.

Феликс и писатель

Вокруг Надиной красоты тоже крутились поклонники. Несмотря на наличие мужа, они были назойливы, как мухи, беспардонно клеились, это раздражало Феликса, но он держался как мог, даже пытался с ними общаться. Но ревность в кармане не спрячешь.

Сегодня дома опять была вечеринка, куча знакомых людей, которые притащили с собой своих знакомых. Этот пижон уже успел познакомиться с Надей. Феликс видел, как они танцевали несколько медляков подряд под неповторимую Нину Симоне.

– Ребята, где тут у вас туалет? – Пьяным голосом улыбался Феликсу симпатичный мужчина.

– Где и у всех, рядом с кухней. А что?

– Да ничего, блевать меня тянет от вашего молчания.

– Ты откуда такой искренний взялся?

– Надежда меня пригласила. Говорила, тут будет весело, только я никакого веселья не вижу.

– Плохо смотришь.

– Смотря куда.

– А вы шутник, как я погляжу.

– Нет, вам Надя не рассказывала разве, я ее одноклассник. А вы, видимо, Феликс, ее муж? – пьяным голосом спросил он.

– Муж, муж.

– Очень приятно. – Протянул пьяную руку мужчина. – Я Роберт, известный писатель.

– Писатель? – неуверенно со всей силы сжал ему руку Феликс. Но ладонь писателя была так широка, что тот даже не почувствовал.

– Да.

– Так иди и писай, – ухмыльнулся Феликс.

– Злитесь? – улыбнулся писатель и вернул себе руку. – Вы между собой разберитесь, кто кому что должен и сколько. А то кричите больше всех о свободной любви, сидя в заточении друг друга. Я не собираюсь садиться с вами рядом, меж двух огней. Тебе, Феликс, я хочу сказать одно – лопух ты. Такую женщину теряешь.

– Кто тебе сказал, что я ее теряю? У нас действительно свободные отношения.

– Разве свобода – это не потеря? Ты же химик, ты должен понимать. Я влюбился в твою жену. Ты извини, но она говорила, что у вас свободные отношения, то есть так себе, и она хотела нас познакомить. Вы счастливцы, если это так. Вот с моей бывшей женой такое не прокатило. Стоило ей только почувствовать запах другой женщины, ой как она меня достала, вы ведь знаете, что только любимая женщина может так достать, потому что она знает, где что лежит. Пришлось сознаться даже в том, чего не было. В общем, мы развелись. Извините, у вас можно курить? Спасибо, я же уже курил. – Не дождался он ответа и закурил.

Опять повисла пауза в виде табачного облака.

– Да что же это такое, опять все замолчали.

– Ну, ты говори, говори.

– О чем?

– Давай уж о книгах, раз ты известный писатель.

– Я не люблю читать, но зато могу слушать музыку. Недавно разрыдался в театре под «Умирающего лебедя». Я сидел в первом ряду, вышло это так громко, что даже балерина услышала. Помните, когда она так тянется к небу, а тут в зале чувак всхлипывает. А она рукой нежно так ведет, будто хочет меня утешить. Чуть всю постановку не развалил. Кто-то ставил, ставил одно на другое, а я мог одним всхлипом все развались, забавно, да. Поэтому вы уж извините.

– Вы тоже меня извините, если я думаю о гении, то это будет Чайковский, а не Гёте, – уколол писателя Феликс. Он сам от себя не ожидал, что может быть такой язвой. Вдруг в его душе проснулась сильнейшая изжога, которую он не знал, как затушить.

– «Умирающего лебедя» Сен-Санс сочинил.

– Спасибо, я в курсе, просто я говорю о гении, «Лебединое озеро» огромно, мало ли там умирающих лебедей.

– Что ты хочешь этим сказать?

– В женщинах столько слабости, что потом она становится их силой.

Он вспомнил фразу Нади, которая засела у него в голове: «Сначала ты игнорируешь мои желания, потом меня. Ты научил меня жить без тебя. Я поверить не могла, что так можно».

«Нет, Надя, так нельзя, даже вредно, – ответил он ей про себя. – Сразу заведутся какие-то козлы, козлы всегда тянутся к сильным женщинам». Феликс посмотрел на бородку писателя, которая действительно была козлиной.

– В каком стиле вы пишете?

– Не знаю, однажды я закурил прямо на встрече с читателями, и все решили, что я романист.

– Романисты умеют напустить дыму, чтобы затуманить голову.

– Это только для того, чтобы люди перестали рассчитывать на других и занялись собой.

– В мире и так все просчитано, и люди продолжают просчитывать. Скоро случайность будет в Красной книге. Мы даже встретиться случайно уже не можем, потому что все встречи тоже просчитаны и все расставания. Недавно мне одна знакомая рассказала, что живет с нелюбимым мужем. Я спросил, почему она не разведется. Она сказала, что разведется через год, потому что ей надо собраться с мыслями и рассчитать бюджет. Я сразу представил, как она целый год будет собирать свои мысли на свой чердак, у которого крыша давно уже съехала.

– Красиво можно уйти, только когда знаешь, куда уходить, – усмехнулся писатель.

– Я же говорю, во всем холодный расчет. Даже в романах.

– Ничего, некоторые живут так годами или даже жизнями.

– Двойка у них была по математике. Они так и не научились считать.

– А где вы встретились с Надей?

– Случайно.

– Значит, еще не все так просчитано?

– Я постоянно работаю над этим.

– Вы мне нравитесь.

– А вы мне нет, потому что вы нравитесь моей жене, – заметил Феликс.

– Я знаю, у вас же много женщин, одной больше, одной меньше. Поделитесь мечтой.

– Женщин много, жена одна, и она прекрасна. Вы даже не представляете, как мне с ней удобно.

– Жена с удобствами? – пьяно усмехнулся писатель.

– Я вижу, вы завидуете.

– А вы ревнуете.

– Этим жизнь и прекрасна, я верю в это, но иногда немного увлекаюсь. В итоге получается, что после очередной вечеринки таксист отказывается везти, потому что я могу испортить ему салон, поэтому мы шли пешком и возвращались домой к утру, которое было тяжелым, за ним потерянный день. Вот так же можно увлечься девушкой, жениться на ней и потерять жизнь. А когда есть жена, ты поедешь домой один, вот и все, никаких потерянных жизней.

– Вам не кажется, что это слишком эгоистично?

– Я эгоист, поэтому не кажется, так и есть.

– И что вы мне посоветуете?

– Идите лесом.

– Лесом? – усмехнулся писатель.

– Вы не тот, кто ей нужен. Вы слишком долго анализируете. Нельзя долго думать, когда речь идет о мечте, надо смело падать в неизвестное. В этом кроется мой успех у женщин. Ни мой гений, ни мои деньги, нет, я просто подхожу и беру то, что мне нравится, только беру не как добычу, а как мечту. Я знаю многих, у кого мечты не сбылись, потому что они сбывали ее слишком осторожно и побоялись преступить черту.

– Вы считаете себя гением?

– Скорее преступником. А гений – это всегда преступление. Это всегда выход за границы общих понятий. Туда, где мечта. А если ее нет, то и выходить никуда не надо – устраивайся поудобнее, топи мечту в вине.

– Это вы про меня?

– Я про всех, кто мечтал, мечтал да и сдался, – закончил Феликс свою мысль.

Феликс снова вспомнил Надю, у которой тоже была мечта. Она давно хотела ребенка: «Ты все время говоришь о любви, но любишь себя больше, чем меня. Я всегда на ступеньку ниже, и ты меня не слышишь. Ты не слышишь, что я давно хочу ребенка. Я так больше не могу. И молодеть с годами я тоже не могу. Если все время ждать нужного времени и нужного места для рождения ребенка, то можно остаться без детей».

– Так что катись-ка ты лесом. До Нади ты еще не дорос. Для любовника ты слишком бесстрастный, а для влюбленного ты слишком осмысленный. Настоящая любовь – она слепа, у нее нет причин видеть смысл.

– А вино еще есть? – спросил Роберт, допив последние капли из бокала.

– Мне кажется, тебе уже хватит, дружище, – смягчился Феликс.

– Что, жалко?

– Не хочу, чтобы ты напился и остался здесь на ночь.

– А-а-а-а, ты все-таки хочешь, чтобы я в лесу ночевал. Свободные отношения, свободные отношения. Нет у вас никаких отношений, сплошной плен. Идите вы все вместе с вашей любовью.

– Сам иди. – Не хотел ввязываться в разборки Феликс, вспоминая железную хватку писателя, наверняка бы проиграл эту дуэль.

– Да, без обид, пойду отолью.

В постели с гением (Надя, Феликс и Ксения)

Она сидела в темноте и боялась дышать, она вспоминала слова Феликса о том, что жена должна быть самым счастливым человеком в семье. Будучи женой гения, она даже не предполагала, что лакмус гармонии в паре – женский смех, а потом уже мужской. Мужчины могут смеяться или не смеяться, но если в семье не звучит женский смех – беда. В этом месте ей захотелось улыбнуться, чтобы доказать себе, что у них все нормально, что она счастлива с Феликсом, но тут она услышала голоса и замерла. Все ее внутренности напряглись, позвоночник почувствовал холодок.

– Я же люблю тебя, – твердил до боли знакомый ей голос.

– С чего ты взял?

– Я провел много опытов, – произнес баритоном Феликс.

– И что ты выяснил?

– Мы идеально подходим друг другу.

– Нет. У тебя есть один недостаток.

– Какой?

– Ты слишком женат, – противно хихикнула женщина. – Как быстро мужчины забывают, что женаты.

– Они не забывают, они отвлекаются. Разве такое забудешь? – усмехнулся Феликс. Он сел на кресло и посадил на свои колени подругу, взял в руки ее ладонь и начал нежно целовать. Девушка робко повиновалась. Точнее сказать, она не знала, как себя вести, она чувствовала себя актрисой в руках известного режиссера, взятой на вторую роль в спектакле, но не могла понять, готова она к постельным сценам или нет, потому что за такую цену она рассчитывала на главную роль.

– Значит, я для тебя отвлечение от семейных хлопот.

– Нет, ты развлечение.

– Я думала, что ты меня любишь.

– Жену я тоже люблю, но по-другому. Одно другому не мешает.

– Это ты о чем?

– Не волнуйся, дорогая, я про чувства. У меня к вам разные чувства, к жене одно, к тебе – другое.

– Мое сердце не отель, в нем нет номеров на ночь.

– Поэтому мы с тобой и встретились днем.

– Чувствую себя на панели.

– Нет, там товарно-денежные отношения, а у нас настоящая любовь. Сейчас я тебе докажу опытным путем. – Не отпуская руки, стал целовать в шею свою любовницу Феликс.

– Не надо, Феля. Мне некомфортно, я все время чувствую присутствие твоей жены.

– За нее не переживай. У нас с ней подписан договор свободной семейной жизни, и никакого вранья.

– То есть она знает, что мы сейчас с тобой здесь?

– Ну, конечно.

– Ну ты и подлец.

В этом месте она должна была вскочить на ноги и броситься из комнаты, но этого не случилось, что крайне удивило жену, сидящую в шкафу. На мгновение ей стало жалко мужа, который мог потерять девушку, а это значило только одно, что дня три, а может быть, даже целую неделю он будет молчалив и недоволен, а этого жене никак не хотелось. Больше всего она не любила игры в молчанку, никогда не знаешь, что стоит за этим молчанием. Но с другой стороны, ей импонировало, что муж ее не держался за юбку этой барышни, позволяя себе такие фривольности. Он был честен и открыт, не было в его словах лжи. Так вот она какая – настоящая свобода мысли. Когда ей не надо проходить через фильтр.

– Ты как хочешь это назови.

– Скука. Одна скука, другая – сука. Я понимаю, тебе с ней скучно.

– Нет, но не так весело.

– Мерзавец.

– Именно, с ней мне не хватает тех самых приятных мерзостей, которые для тебя так естественны.

– Так ты ее любишь?

– Да, но сегодня я люблю тебя.

После этого в комнате наступила тишина. Надя долго прислушивалась и не могла понять, что происходит. Только невнятный шепот в кавычках скрипящей кровати.

Наде вспомнился тот самый первый раз, когда Феликс привел ее к себе в гости. Он прямо как сегодня поставил Робертино Лоретти, как под его сладкий голос они танцевали, молча глядя в глаза друг друга, пытаясь разглядеть там любовь. А когда они потом лежали на диване, прямо в одежде, она все смотрела на этот огромный старинный шкаф.

– Что ты там увидела?

– Какой он огромный, я бы сказала – великий. В нем можно жить.

– Нет, там уже квартируют скелеты.

– Много их у тебя?

– Достаточно.

– Ладно, тогда я буду жить на этом диване.

Она закрыла глаза, как в тот самый раз, и в этот момент раздался выстрел. Надежда вздрогнула и выскочила из шкафа.

– Убили! – завопила случайная гостья.

– Уймись, дура! Это шампанское. Ты не против? – Сделал вид, что ничего не произошло, муж. Он сидел на кровати с бутылкой шампанского, голый, жалкий, любимый. Он сидел и в упор смотрел на свою жену и не знал, куда ее деть, эту чертову бутылку шампанского, которое выпустило из горлышка пену, совсем не праздничную, а будто в припадке эпилепсии.

– Конечно, против. Втроем? Ты за кого меня принимаешь? – прикрываясь одеялом, с виноватой улыбкой глядела то на Фортуну, то на свой лифчик девушка. Он лежал на полу, и ей, чтобы его достать, надо было слезть с кровати.

– Ты живой! – Бросилась к ногам Феликса Надежда.

– Дорогая. Ты неправильно все поняла. – Наконец поставил на пол бутылку шампанского бедный Феликс.

– Я? – спросила Надя.

– И ты тоже. – Наконец начал приходить в себя Феликс. – Надя, я же тебя просил сидеть тихо. Лучше бы ты пошла прогуляться.

– Да, я пожалуй пойду.

– Нет, лучше я, – робко предложила незнакомка.

– Вы только не беспокойтесь, я вам больше не помешаю, – подала жена лифчик девушке, прежде чем исчезнуть за дверью.

– Вот и славно. Только обязательно возьми зонт, там дождь идет, – кинул ей вдогонку Феликс, радостно вздохнул такой развязке. – Обожаю шампанское. – Разлил по хрупким бокалам игристое.

«Только вот шампанского в тот день не было, – сокрушалась Фортуна спускаясь бегом по лестнице. – Как же я не догадалась, что это шампанское, вот дура. Так и сидела бы себе в шкафу, а сейчас на улицу, под дождь, бродить одной неизвестно сколько».

– На самом деле я так испугалась, что убили моего Фелю. Я так рада, что он жив. Я бы себе этого никогда не простила.

– А зачем ты полезла в шкаф?

– Так мне Феликс сказал, что я могу и в шкафу посидеть.

– Извращенец. Почти как в фильме «Эммануэль».

– Я боялась, неизвестно кто к нему придет. Я боялась за его жизнь.

– Оба извращенцы. Вы извратили само понятие любви.

Надя

Потом была лекция на тему личных границ и свобод, потом он мне выписал выговор, он всегда мне выписывал гадости, если я нарушала правила нашей игры, и всегда грозил уволить.

А правила были до банального просты:

Жена обязательно должна быть счастливой.

Муж – творец этого счастья, но для творчества ему нужно вдохновение. Музы.

У всех должно быть пространство для маневров и свобода. Свобода эта заключается в том, что муж должен обеспечить, а жена не должна себе ни в чем отказывать, как только девушки начинает экономить на собственных желаниях, здесь женскому счастью и приходит конец.

Жена – солнце, она не должна бросать тень.

Никакой ревности и никаких капризов.

– Ты же помнишь, ведь мы об этом говорили неоднократно. Хватит анализировать, Надежда. Это делает тебя несчастной. Подумай. Что происходит с девушкой, которая попадает в рабство такого несчастья? Она уже не задается вопросом, почему же я так живу? Потому что рядом нет никого, кто мог бы взять все анализы на себя, никого, кроме одного унылого гения, который стал рабом собственного эго, раб всегда стремится поработить близкого, это закон рабства. Я за свободу личности во всех ее проявлениях.

– Зачем тебе любовница, Феликс? – внимательно выслушала его жена.

– Чтобы любила.

– Разве моей любви тебе недостаточно?

– Выходит, что нет. Она вгоняет меня в рабство. При всей своей любви к тебе я не хочу быть рабом, понимаешь?

– Ты думаешь, что твоя любовница сделает меня счастливой?

– Не моя любовница, а свобода от предрассудков.

– Это опасный эксперимент. Послушал бы ты себя со стороны Мне нужны права на любовницу.

– Я не хочу со стороны, я хочу изнутри.

– Ты даже не представляешь, какие муки меня будут грызть, как стаи голодных волчиц, они набросятся на меня.

– Ну как же ты меня не понимаешь, Надя?

– Я понимаю, ты не хочешь мне лгать, но хочешь любить меня, а спать со всеми. Хорошо, давай попробуем. Вряд ли это сделает меня счастливой, я просто закрою глаза, как при поцелуе, чтобы не видеть, кого целуешь ты.

– Ты редкая женщина.

– Редкая дура. Это правда. Если только на таких условиях я могу находиться рядом с гением, то пусть так. Только помнишь, что случилось с Буниным, который притащил домой любовницу?

– Что?

– Его жена влюбилась в маляра, который красил им дом. И потом им пришлось жить вчетвером.

– Как смешно, в маляра? Значит, она мечтала о художнике, а не о писателе. По большому счету, какая разница – художники, писатели, и те и другие пишут.

– Уже никакой. Когда тебе так описали жизнь.

– Не то слово, прямо в душу сходили, по маленькому. Ну, согласись, неужели гению не позволительны мелкие интрижки? Не надо их принимать близко к сердцу.

– Принять можно, но возможны осложнения.

– Ты хочешь сказать, что ты тоже какое-нибудь притащишь?

– Откуда мне знать. Я же свободна, а ты не будешь ревновать.

– Не буду.

– Вот это и обидно. Женщина хочет, чтобы ее ревновали, в отличие от мужчины.

– Ну, хорошо, я сделаю усилие над собой. Пусть только это будет не маляр, ради всего святого.

– Пусть, главное, чтобы тебе было хорошо. В чем я начинаю сомневаться. Хватит ли у тебя на всех любви?

– Нежна, я люблю только тебя. Все остальное лишь моя теория, которая должна вывести нас на прямую, где мы всегда будет молодыми, красивыми и свободными.

– Кривая, я бы сказала серпантин, по обеим сторонам которого пропасть. Я даже представляю, как изменится моя походка, я не смогу шагать широко, чтобы не сорваться, начну мельтешить и все время вилять хвостом.

– Не будь пессимисткой, будь авантюристкой.

– Пока ты открываешь мне космос, я готова к полетам. Но знай, что как только твои глаза, глядя на меня, перестанут сверкать так же, как сейчас, мой мальчик, мой звездный мальчик, я уйду в другую галактику. Пока я подпитываюсь сиянием твоих глаз, их голубой свет делает меня действительно счастливой, не гаси его.

Свет его был таким ярким, что затмевал всяких лаборанток. Когда я застилала постель, я просто думала, что вместо простыни застилаю очередную девушку, очередную красивую простыню, на которой спать удобнее. Мне не было жалко.

Но позже начались перебои со светом, он пропадал то и дело, пока не пропал вовсе. Глаза его гениальные перестали гореть при виде меня. Более того, мы стали спать отдельно. Он лишил меня своего космоса, теперь я жила только в своем. Меня это стало душить убивать, будто там кислорода было в разы меньше.

– Надюша, сегодня вечером ко мне придет лаборантка. Нужно будет поменять белье.

– Новая соска?

– Как ты сказала?

– Соска, я могла бы сказать и жестче.

– Что-то случилось?

– А ты ослеп?

– Нет. Но мы же договорились.

– Да, но твои глаза, они уже больше не любят меня.

– Любят, как не любят. Просто мне нравятся красивые женщины. И другие красивые женщины. – Исправил он свою ошибку. – Я хочу изучать и их красоту, а не только твою.

– Что там может быть особенного – две сиськи и одна дырка, вот и весь набор.

– Да что с тобой сегодня, Надя?! Я тебя не узнаю.

– Я изменилась. – Взяла я в руки чайник и стала набирать в него воду.

– Ты зачем чайник взяла? – Отодвинулся подальше от меня Феликс.

– Хочу чаю выпить.

– Я думал, хочешь бросить в меня.

– Больно надо.

– Больно не надо, – улыбнулся Феликс. Он явно хотел погасить пожар моей души.

– Хватит со мной так общаться. – Поставила я на огонь чайник. – Я тебе не лаборантка.

– Мне кажется, можно было на огонь не ставить, еще немного – и он закипел бы у тебя в руках.

– Все смеешься, а мне вдруг стало не смешно. Мне вдруг надоело стелить для твоих шашней постель, готовить тебе ужин, говорить тебе приятности. Все это стало отравлять меня, я даже не знаю почему? Я почувствовала вдруг, в каком лживом болоте оказалась. А квакать дальше я не хочу.

– Давай после поговорим, сейчас уже Ксения должна прийти.

– Ах, Ксюша, это твоя любимая.

– Ты моя любимая, ты.

– Что она делает такого, чего я не умею?

– Мне противно это слушать, дорогая. Это бесчеловечно.

– А мне не противно, думаешь? Чем она так хороша?

– Что ты к ней привязалась?

– По крайней мере она здесь появляется чаще других.

– Я не заметил.

– Ты же свободный человек, давай, расскажи.

– Она бомба, просто бомба.

– А я? Я бревно?

– Я такого не говорил.

– Она бомба, а я бревно. Так вот. Я никуда не уйду. А вы вместе с Ксюшей снимите себе комнату в отеле. Я больше не намерена содержать бордель в своем доме. Все, закрыто.

– Где логика, Надя? Мы же с тобой муж и жена, ты же желаешь мне добра, неужели тебе жалко для меня каких-то чужих нам женщин? Я же люблю тебя, и только тебя, по гроб жизни.

– Это все твои гнилые слова. За ними ничего не стоит, кроме моих слез.

– Перестань. Ты же первая прибежишь извиняться и просить прощения потом. Как это было уже не раз. Будешь умолять меня на коленях и просить наказать тебя. Я не стану сегодня штрафовать тебя, но и ты перестань ревновать по пустякам.

– Ты прибежишь, ты. Я никуда не уйду отсюда.

– Хорошо, уеду я, но знай, что тебе это так просто с рук не сойдет, ты будешь наказана, – улыбался Феликс в ответ. Снова очарование блеснуло в его злой улыбке. – И знай, что я все равно люблю тебя, моя Фортуна.

– Не забудь зонт, там дождь.

– Спасибо, дорогая, я на машине.

– На машине, – удивилась я, так как знала, что Феликс садился за руль крайне редко, можно сказать – никогда, хотя свою машину, которая всегда ждала под домом, любил, заботился о ней, зимой счищал с нее снег, а летом стирал пыль. Водил он так себе, да и зачем, когда по любому поводу мог вызвать казенный автомобиль.

– Скользко там, может, не надо? – Уже сердце мое пожалело об этой ссоре, оно многое умело предугдать. Оно простукивало жизнь, посылая сигналы в будущее, как эхолот, ловило обратную связь и возникающие преграды.

– Как я тебя люблю.

В итоге наказан оказался Феликс, на скользкой дороге машину его занесло, он не справился с управлением и влетел в столб. В машине было двое, он и Ксения, оба чудом остались живы, но оба в коме. Его собирали потом по кусочкам в течение полугода. Я все время находилась рядом. Он лежал бездвижно, весь в бинтах, словно вернулся с Хэллоуина и сразу лег спать, а я сидела рядом и ждала, пока он откроет глаза. Я скучала по этому взгляду, мне нужен был этот свет, я не могла жить без него. Я молилась. Я говорила с ним днем и ночью. Я приходила к нему, даже когда у меня был сильнейший грипп, хотя это делать было категорически запрещено. В тот день я чихала не переставая и чихнула в палате так громко, что Феликс открыл глаза.

– Боже, Феликс, ты проснулся, – заревела я и бросилась ему на шею.

Он только недоуменно смотрел на меня, шевеля губами молча. Говорить он начал не сразу.

– А как вы его, собственно, разбудили? – удивился врач, который курировал Феликса.

– Мне вдруг стало начихать на него.

– В смысле?

– Я просто чихнула. Очень громко так чихнула.

– Забавно. Значит, он испугался, что вам стало на него начихать, – попытался пошутить врач, Герман Рамович.

Воскресение

– Я так боялась, что ты не проснешься никогда.

– Я тебя не узнаю, Надя. Значит, все, чему я тебя учил, коту под хвост.

– Чему?

– Я всегда хотел научить тебя смеяться над твоими страхами. Мне казалось, ты умела это делать, ты всегда смеялась над тем, чего страшно боялась.

– Мне кажется, я больше плакала, чем смеялась.

– Надюша, какой же я был дурак. – Вдруг сверкнули слезы на глазах Феликса.

– Какой?

– Полный, круглый, набитый.

– Неважно, главное, мой, теперь ты только мой. Я никому тебя не отдам.

– Ты снова о моей свободе. Давай не будем о грустном, давай будем шутить и веселиться, как раньше это у нас получалось.

– Мне трудно.

– Где эти чувства, где это чувство юмора?

– Кажется, пока я здесь с тобой сидела и ждала, когда ты выйдешь из комы, я все растеряла. Может, под кроватью?

– Уже лучше.

– Нет, под кроватью одни шлюхи.

– Замечательно. А где Ксюша, что с ней?

– Она в коме, в другой клинике. Тебя как ценного ученого отправили сюда. Здесь лечат только больших шишек.

– Ты можешь присмотреть за ней. У нее совсем никого нет.

Это предложение поразило меня как ток. Я прямо подпрыгнула от напряжения. Что я могла ответить на это? Я молча кивнула и с того самого дня стала навещать еще и Ксюшу. Мыть ее и делать массаж.

– Ты с ней разговаривай, она любит поговорить. Мне мой доктор сказал, что в этом случае больше вероятности вернуть ее к жизни. И знаешь что, у нее прекрасное чувство юмора.

– Я пока не заметила. Но знаешь, вчера она открыла глаза, я как раз рассказывала про тебя.

– Ты серьезно? Значит, она очнулась?

– Не совсем, то есть совсем нет. Я тоже сначала было так подумала, аж вскрикнула от неожиданности. Позвала врача. Он сказал, что такое бывает, что иногда какие-то импульсы мозг посылает, но это только внешне, внутри она по-прежнему спит.

– Спящая красавица. Эх, мне бы ее поцеловать.

– Ты начал верить в сказки?

– После того как я узнал, из чего меня собрали, я верю всему. Слушай, может, ты ее поцелуешь?

– Ты с ума сошел, Феля?

– Да, как только встретил тебя, так и сошел. Ты же знаешь. Твои глаза смотрят на меня все так же любя, только это меня и спасло, ты главный мой врач, уж я-то знаю. Ты знаешь, я лежу весь закованный в гипс, но чувствую и вижу каждую твою эмоцию, все твои клетки, все твои внутренности. Сердце, которое бьется чаще, когда я смотрю на тебя, печень, которая вот уже который месяц отдыхает от шампанского, легкие, словно крылья, набирают воздух и хотят поднять тебя ввысь, но пока что я сижу на твоей шее, и им двоих не поднять, реки вен, по ним течет моя любимая горячая кровь, в ней недостаток сна. Тебе надо больше спать, Фортуна.

– Ни за что, мой соловей. Даже не уговаривай.

– Только ради меня.

– Я для тебя и так сделала больше, чем могла. Я никогда не целовалась с женщинами, тем более в коме.

– Вот и будет опыт.

– Опыты, опыты, сколько можно? Остановись уже, отдохни.

В итоге я все же поцеловала ее, это было нелегко, непонятно, неестественно, один раз, второй:

– Проснись дура! Ну, пожалуйста, очень нужно!

Боже мой, на что я пошла ради своей любви, разве мужчины этого заслуживают? Целовать другую женщину, которая одной ногой на том свете, – это просто безумие.

Я без ума от Феликса. Однажды он забрал мой ум и не вернул.

Мне казалось, что от моей заботы о Ксении зависит состояние Феликса, но она все равно не проснулась. Видимо, красавице нужен был принц, а не гений. Она действительно было красива, неумолима и совершенна в своем оцепенении, даже небольшая рана на лбу не портила этот образ, а являлась третьим глазом. А разговаривать я с ней научилась. Мне даже начало это нравиться. И я моталась на другой конец города от одной больницы к другой, как к психологу, которому мне необходимо было выговориться. Я рассказала ей о том, о чем никогда уже не скажу Феликсу.

Она действительно лежала тихо, как Спящая красавица, только вместо хрустального гроба – белая кровать. Внимательно ловила каждое мое слово.

Мы говорили несерьезно о серьезных вещах. Постепенно мы сдружились и стали даже доверять друг другу. Тайны. Скорее это было похоже на интервью, где я задавала вопросы и сама же на них отвечала.

– А родители тебя навещают?

– Нет, с матерью у меня сразу не задалось, еще с рождения. Ей пришлось сделать кесарево, она потом все детство на каждом пляже припоминала мне вину за этот шрам. С тех пор я ненавижу море. А мать просто завидовала мне, когда я начала расцветать, и всячески вставляла палки в колеса. Особенно в отношениях, унижала похлеще, чем некоторые мужчины.

– Тебя обижали когда-нибудь мужики?

– Практически нет, если не считать Феликса. Как бы сильно меня мужик ни обидел, я верю в вендетту! Всегда найдется женщина, которая отомстит за меня…

– Я думаю, все будет хорошо.

– В смысле – найдется еще какая-нибудь баба и отомстит?

– Ну что ты такое говоришь?

– Я больше такого не переживу.

– Да, по тебе прошлись будьте нате.

– По тебе тоже.

Любовник

– А где он сейчас, твой любовник?

– Погиб, по-глупому, можно сказать, я сама его сгубила.

– Как так?

– Памятник ставили на могилу моего мужа, так он вызвался помочь. Помог. Когда выгружали из кузова монумент, большой, во весь рост, трос порвался и мраморный Феликс обнял моего любовника вусмерть.

– Отомстил так отомстил. Видимо, ревновал.

– Я даже не знаю, чью смерть сильнее переживала. А потом успокоилась, сестра мне еще дочь подкинула, появились другие проблемы.

– Роковая женщина.

– Кто после такого не поверит в переселение душ? Феликс переселился в мрамор, лишь бы я принадлежала только ему.

– Заклятие маленьких трагедий. Прямо «Каменный гость» какой-то.

– Точно, Дон Гуан собственной персоной. Такой эгоист. Страшно подумать.

– Не думай, все проблема женщины – что она начинает думать за мужика. Подумай о себе.

– Я любила этот кусок таланта до последнего винтика, но не давалась, мне хотелось, чтобы и он меня прежде полюбил. Я увиливала от его объятий. Я четко понимала: выйди я за него, заведи детей, он бы сразу же заскучал, перестал расти и стал только моим… И вышла. А ведь это в мужчине главное. Раньше я даже подумать об этом не могла, хотя воображения мне хватало. Потом я стала искать того, с кем можно было бы зайти глубоко не только в отношениях, но и размышлениях. Интерес – он как масло в огонь любой, даже самой крошечной любви.

Белое, как стены, лицо Ксении понимало меня, как никто прежде. Даже шутки.

Я рассказывала ей смешные анекдоты. Потом мы вместе смеялись.

– Ты знаешь, кто изобрел микроволновку? Ты сейчас будешь хохотать, ее придумал ученый с фамилией Грейнахер.

После этой шутки мне показалось, что Ксения улыбнулась. Какие-то микроволны дошли до нее.

Чем дальше заходил этот монолог, тем сильнее я понимала, что у меня никогда не было настоящих подруг. Что я только ей не говорила, никакие слова не могли изменить ее открытого и добродушного выражения лица. Я даже пыталась ее провоцировать, но она была непреклонна. Ксения так и не проснулась, и я потеряла подругу.

Пластический хирург

– Я никогда не любил котов. Тем более чужих. Был у меня друг в детстве, у него был кот, так вот он все время покушался на мои ботинки.

– Он чувствовал в вас чужака. Может, ревновал.

– А вы думаете, что как только я узнал о наследстве, сразу стал липнуть к хозяйке? Ну это смешно. Просто хотел помочь вашей собаке пережить утрату, я больше номинала не беру. Как с обычных пациентов.

– А нам показалось, что вы охотник за ее наследством.

– Это у вас фобия. У всех родственников такая фобия, если есть что делить. Некоторые даже лечатся от этого. Знаете?

– Вы на меня намекаете?

– Нет, но вы все же не увлекайтесь этим. А то потом в каждом будете находить эту мечту.

– Мечту? Интересное сравнение. А вы о чем мечтаете?

– Клинику хочу свою частную открыть. Помощь домашним животным. Совместить увлекательное с выгодным.

– Так вам для этого деньги нужны?

– Да какие деньги? Вам точно нужен психолог.

– Ну, сестра хочет включить вас в наследство. Она думает, что вы ее кот, то есть душа ее кота вселилась в вас.

– Шутите?

– Нет.

– Какой из меня кот?

– Рыжий.

– Ну и что? Если бы все рыжие были котами.

– Вы ей это объясните, она говорит, что вы же вылитый Твигс. Вы заметили, она вас теперь Тишей зовет.

– Да, меня мама в детстве так же звала, так что привычно.

– Тем более. Ну так что? – Одарила рублем во взгляде Тихона тетка.

– Боже упаси. А я-то думаю, что она все меня погладить пытается. Думал, совсем старая спятила. Не нужно мне никакого наследства. Если уж она меня котом своим считает, то коту вообще ничего не нужно. – Почесал Тихон за ухом и поправил свой рыжий локон.

– Ну точно как Твигс.

– Что?

– Лапой так сделали.

– Лапой?

– В смысле рукой.

– Она же говорит, что никто ее больше так не понимает, как понимал кот. А что, если я вправду стал котом? – решил действовать от противного Тихон.

– Вы что-то ощутили?

По-видимому, с мыслью о загадочном превращении тетке свыкнуться было легче, чем с бескорыстием.

– Я стал сентиментальным, люблю сидеть, ничего не делать и смотреть в окно, а если там дождь, то это для меня лучший фильм.

И на рыбу потянуло. Раньше я за собой этого не замечал. К лотку меня, конечно, не тянет, но за ухом я стал чесать чаще. И хвостом покрутить хочется. Да шучу я, шучу.

– А я уже начала верить, – поправила седую прядь тетя, которая всем своим серебром отсвечивала, что доверие вещь ненадежная. – Я не знаю как, но мы должны с тобой договориться. Ты же видишь, что старушка не вытянет без кота.

– И что вы предлагаете?

– Она определенно уверена, что ее кот теперь это вы. Я прошу одного: поддержите в ней эту уверенность.

– Вы в своем уме?

– Нет-нет, в вашем, вы же только что этого так хотели.

– Как мне вам еще доказать, что я не собирался к вам в наследники?

– Это будет лучшим доказательством. Мы в долгу не останемся.

– Да о каком долге, черт возьми, идет речь? Где я так задолжал, чтобы быть котом?

– Ну вы же психолог, давайте в качестве психологического опыта, неужели не интересно?!

– Все интересно, но это больше похоже на ролевые игры. Я не артист, понимаете?

– Да, представьте, что теперь вы кот. Это же не так уж и сложно. Просто не сопротивляйтесь этой мысли. Ну проявите хоть немного человеческого сочувствия. Она же без вас не вытянет.

– А вдруг мне понравится? – как-то нервно рассмеялся Тихон.

– Я вас разбужу.

Тетка умела уговаривать. Однажды мы с ней попали в аварию, ну, авария – это громко сказано, просто чуть задели другую машину. Так она так обработала ее хозяина, что он еще и спасибо нам сказал.

Тихон еще не готов был говорить спасибо, но почти согласился.

– Между прочим, в Египте считают, что коты являются проводниками в потусторонний мир.

– На поездах? – пошутил Тихон. – Если что, я не люблю поезда. И вообще я туда не тороплюсь. У меня другие планы.

– Вы только представьте, шляется сейчас кот по рельсам и поездам, голодный и злой.

– Он слишком рыжий, чтобы вот так бесславно бродить. Думаю, он как раз в проводника и перевоплотился. Я даже знаю одного. У меня есть одноклассник по фамилии Котов, так он сейчас проводником работает.

– Зря вы смеетесь, раньше в Египте люди поклонялись кошке как богу. Так что почувствуйте себя богом, потому что старушка готова вам поклоняться.

– Ведьма.

– Тише, Тиша. Нас могут услышать.

– И что?

– В Испании и Италии кошек считали пособниками ведьм и публично жгли на площадях прямо с хозяйками.

– На что вы намекаете? Гореть мне в аду?

– Нет, это не повторится. Я вам обещаю.

– Хорошо, я хочу открыть частную клинику для домашних животных.

– Вы деловой человек, с вами приятно иметь дело.

– Уже кот. Зовите меня просто Твигс. Только учтите, спать я в ногах не буду и стены царапать тоже. Вскакивать в шесть утра и бегать по квартире.

– Вы же не животное, считайте, что просто сдали коту свой внутренний мир.

– Он действительно стал другим, – вдруг произнесла Фортуна, помешивая в чашке с кофе невидимый сахар.

– Кто? – заинтересовалась Надя.

– Тихон. Представляешь, он мне приснился. Голова его лежала у меня на коленях, и я ее гладила.

– Думаешь, все-таки кот?

– Не знаю. Я его гладила, это меня успокаивало и даже вдохновляло.

– Ты здорова? Возьми пирожное. Тебя явно не хватает сладкого. С каких это пор взрослые мужчины начали тебя вдохновлять? – улыбнулась тетушка.

– Я не знаю.

– Да ладно, не тушуйся. Лев у нас уже был, теперь вот кот, неплохой обмен. По крайней мере, этот не будет цепляться к твоей гладкой коже.

– Перестань, я тебе по секрету рассказала, теперь ты будешь мне об этом напоминать.

– Ты не должна повторить мои ошибки. Бери пирожное, фисташковое, я сама делала.

– Думаешь, я снова ошиблась?

– Да ты никак влюбилась. Боже мой. Нашла в кого. Я не хочу глумиться над твоими чувствами, но как ты могла?

– Ты его плохо знаешь, он не такой, как Лев. – Взяла я пирожное и слизнула с него белый кремовый завиток, который сразу же растаял во мне удовольствием.

– Где ты этого царя зверей нашла, ума не приложу.

– В приложении.

– Где?

– Знаешь, есть такое приложение. Люди там встречаются для случайной связи. – Откусила я половину пирожного.

– Ты серьезно?

– Нет, конечно, но многие мои подруги этим пользуются.

– Бедные девочки, на что им приходится идти, чтобы почувствовать себя женщиной.

– Так у тебя есть телефон этого Тихона?

– Зачем он тебе?

– Просто. Просто я не хочу быть бедной.

– С котами так, стоит только погладить – и все, пропала. Либо любовь, либо аллергия. Зачем тебе этот мартовский кот? Мы тебе найдем другого тигра, настоящего.

– Так и представляю витязя в тигровой шкуре.

– Вот-вот, все они искусно маскируются. Этот твой Лев мне так Феликса напомнил, никому бы не пожелала такого счастья.

– Поэтому не надо мне ничего искать. – Доела я сладкое. – Очень вкусно, прямо экстаз.

– Ладно, ладно. Как лев он действительно так себе, а вот как кот вполне себе интересный. Только не говори сестре, что влюбилась в него.

– Ну почему сразу влюбилась.

– Ну, может, не сразу, взгляда со второго-третьего. Вообще, нормальным девушкам свойственно влюбляться.

– А ненормальным?

– А ненормальные встречаются без любви, как ты говоришь, в приложении, будто любовь должна закрутиться когда-нибудь потом, в процессе. Нет, нечего тянуть кота за яйца, если он не лев.

– Тетя…

– Ну а что? Либо ты хочешь этого человека, либо нет, остальное все домыслы. Химическая реакция должна случиться. В общем, ты моей сестре ничего не говори про свою реакцию.

– А что будет?

– Ей это вряд ли понравится. – Откусила Надя нежное сочное пирожное и испачкала губы кремом.

– Думаешь, снова примется за старое?

– Ты про кресло-качалку? – рассмеялась тетя. – Я представляю ее лицо. – Вытерла она губы салфеткой.

– Какое?

– Будто ты притащила домой котенка.

– Ой, да, про котенка. Я, кажется, видела вашу старшую сестру. Ее же Люба зовут?

– Да. А где ты ее нашла?

– Пока бумажки про Твигса расклеивала.

– Ты уверена?

– Нет, конечно, но там ко мне одна дама привязалась, говорила, что ей девяносто и зовут ее Люба.

– Ой, давай при встрече, а то у меня уже давление поднимается.

Как я нашла Твигса

Фортуна шла по незнакомым дворам, дома были похожи один на другой. Дома, как люди, не менялись, но тоже старели. Среди старых облезлых пятиэтажек торчала пара молоденьких высоток. Новое поколение выросло, в отличие от старшего, которое уже тянуло к земле, это стремилось к небу. У одного из домов к Фортуне привязался какой-то шустрый щенок. Он хотел поиграть.

«Вечно ко мне молокососы какие-то клеятся». Пыталась она ускорить шаг, но щенок радостно догнал девушку, волоча за собой короткий поводок.

– Какой же ты зануда. Тебя, наверное, ищут уже. – Нагнулась она к щенку, посмотрела в его серые, как сегодняшнее небо, глаза, потрепала ему челку и почесала за ухом. Нехитрые привычные движения из детства, когда Фортуна играла со своим Ричардом. Что-то из прошлой жизни вместе с порывом ветра влетело в ее сознание. Едва она оставила щенка, к ним подскочил парень:

– Он ко всем пристает. Это мой.

– Да? А как зовут?

– Меня?

– Щенка.

– А, его?! Щенок, как тебя зовут? Барри его зовут.

Барри подтвердил, он весело затявкал, услышав свое имя.

– Только я отвернулся, ты уже баб клеишь. – Посмотрел на меня радостно Влад.

– Ненавижу это слово.

– Я тоже.

– Замените.

– В смысле, отредактировать?

– Ну да. – Фортуна рассмеялась шутке.

– Только я отвернулся, а ты уже по девочкам. Так пойдет?

– Принято.

Пес снова залаял, будто тоже понял шутку.

– Что он сказал?

– Жениться не готов, но могу уже начать исполнять супружеский долг.

– Какой шустрый.

– Не видишь, не хочет она с тобой дружить. – Снова посмотрел строго на пса Влад. – Ты не в ее вкусе.

– Ну почему же, дружить сколько угодно.

– Дай девушке лапу, ты прощен.

Пес отвернул голову и протянул лапу, стесняясь предложить даме сразу всё: и руку, и сердце.

– Ой ты божечки. – Снова нагнулась Фортуна и пожала лапку. – Откуда у вас такое чудо?

Пес был действительно чудным, и чудо это скрывалось под его густыми бровями. Яркие озорные глаза звали играть.

– Друзья подкинули. Оставили на передержку.

– А, значит, вы и есть Влад?

– Да. А вы Фортуна, которая потеряла кота?

– Точно.

– Так Фортуна ушла от кота или кот от Фортуны?

– Кот, кот, это Твигс променял фортуну на свободу.

– Редкое имя.

– Да, с удачей всегда был определенный дефицит.

– В нашем случае ставка сыграла. Никогда не думал, что по объявлению можно кого-то найти.

– Я, признаться, тоже.

– Кстати, кота вашего тоже его хозяева нашли, – потрепал Влад холку подбежавшему к нему щенку. – Это они позвонили мне.

– Да? Интересно.

– Да, утром меня разбудили.

– Старик, выручай.

– А что такое?

– Нам с Нюсей надо срочно уехать.

– Куда уехать? – не понимаю, я что к чему.

– Отдохнуть.

– Срочно уехать отдохнуть?

– Ну, да. Можно тебе собаку на пару недель оставить? Заодно и увидимся, сто лет не виделись.

– Так ты еще кота не забрал.

– Какого кота?

– Рыжего… Помнишь?

– Так это не мой.

– В смысле – не твой? Ты же сам говорил, что тебе срочно надо уехать, а оставить не с кем.

– Да, так и было. Мы его на вокзале нашли, сидел там такой гордый и с перебитой лапой. Взяли. Выходили. Вообще-то у нас собака. Ну и как кот?

– Такой же, рыжий. Так вы не собирались его забирать?

– Нет. Точнее сказать, хотели, но потом к Нюсе тетка приехала, у нее аллергия на кошек. Потом то да се, дела, учеба, не до кота стало. Ну не отправлять же его снова на вокзал. Видно было, что кот домашний. Я не хотел, а Нюся уговорила взять. А потом вот тебе оставили.

– Молодцы, нечего сказать. У меня что, по-твоему, вокзал?

– Извини, старик. Я понимаю, что поступил некрасиво, но кота жалко было. Он у тебя? Хочешь, я его заберу.

– Нет.

– А где?

– Я его вышвырнул на улицу.

– Ты серьезно?

– Ну, конечно. Мне нечем было его кормить.

– Как же так, дали коту надежду, а потом забрали обратно.

– Шутка. Нашлась хозяйка, скоро должна приехать.

– Да? А я уже поверил. Ну так что, возьмешь Марсика? Собаку так зовут. Она чуть больше кота.

– Ну ты и зануда.

– Ладно, я так и думал. Извини, старик, что так получилось…что все так удачно получилось.

– Вот такие друзья у меня сердобольные.

– Забавно.

– Хорошо, что не ребенка подкинули.

– Тогда бы мы точно не встретились, – улыбнулся Влад.

– Почему?

– Как ты себе это представляешь? Подхожу я тебе с коляской:

– Девушка, может быть, кофе? Что скажешь?

– Нет, у вас еще молоко на губах не обсохло, – прекрасно рассмеялась Фортуна.

– Если мужчина с коляской, значит, уже не человек?

– Как минимум уже два человека. Так где Твигс?

– А где коту еще быть, дома. Он в полном порядке. Прошел реабилитацию.

– Спасибо тебе за все.

– Да не за что.

– У тебя очень доброе сердце.

– Ага, собачье.

– Почему собачье?

– По Булгакову.

– А, я сразу не поняла.

– Понимаю, ты кота быстрее хочешь увидеть. Барри, домой! – крикнул Влад. – Пошли, я тут недалеко живу.

– А чем я тебя могу отблагодарить? – Двинулись они в сторону дома.

– Кофе.

– Кофе?

– Кофе выпьем?

– Да нет, спасибо. Кофе для меня – это слишком серьезно.

– Понятно, – усмехнулся Влад.

– Шучу, это у меня чувство юмора снова включилось. Выпьем, конечно.

Кто у тебя был до меня? Фортуна и Тихон

Тетя Вера мирно спала. Успокоительное подействовало. Мы с Тихоном сидели в тишине бордовых стен и пили чай. Тихон смотрел на меня своими изумрудными глазами. Рабочий день кота закончился. Видно было, что ему это давалось с трудом, но на кону была частная клиника. Вместо камина мы смотрели на картину Ротко, муж Веры в свое время купил ее на каком-то аукционе. Красный, переходящий из одной тональности в другую, как говорили искусствоведы, а на деле пятно пятном, безумно дорогое розово-рыжее пятно.

– Его называют волшебником цвета.

– Самым дорогим. Мне страшно предположить, сколько это пятно может стоить.

– Его картины надо не понимать, а чувствовать. Если долго смотреть на полотно, оно унесет в самые лабиринты подсознания. Ну что ты чувствуешь?

– Чай был с бергамотом, – пригубил фарфор Тихон.

– Гениально.

– С такого тянет на откровения.

– Еще бы. Никогда не видела столько красного на одной картине.

– Ну и? – Вопросительно поставил чашку на стол Тихон.

– Ну, у меня был один, мы даже собирались пожениться.

– А что случилось?

– Ты действительно хочешь это услышать?

– Он же уезжал в командировку на несколько месяцев. И когда вернулся, его будто подменили, стал придираться из-за всякой ерунды, которая раньше его не трогала.

– Например?

– Сначала он докопался к моей прическе, почему не каре? Он привык видеть меня с каре, он ожидал его увидеть, а тут на тебе, волосы отросли. Ок, я сделаю обратно каре. Я сделала, хотя и не хотела особо. Потом его начали беспокоить мои джинсы, слишком в обтяжку, и все пялятся на мой зад. Какое ему дело, кто куда пялится? Потом эти несуществующие волосы. Почему я не брею волосы выше колен. А там реально ничего такого нет. Это, видите ли, его давно беспокоило, он не решался об этом сказать, но вот наконец-то решился. Я была в такой ярости, ты даже не представляешь. Какого хрена?

– Может, он посмотрел фильм про Барби и решил создать свой идеальный мир.

– Может. Потом я, правда, успокоилась немного. В голове моей включился Шекспир. Брить или не брить? Вот в чем вопрос.

– И что ты ему ответила?

– Как видишь. Сначала он разглядел какое-то пятнышко на моем пальто, потом ему не понравилась моя подруга, и он настоял, чтобы я ограничила с ней общение. Потом он заявил, что мне не надо будет работать, что работать будет он, а я рождена, чтобы сидеть дома и поддерживать в очаге огонь. А где его взять, этот огонь, сидя дома и расстраиваясь по мелочам. Сначала я подумала, что это шутка. Ну а потом случился вот этот Шекспир. У меня там и брить-то было нечего. Извини, что завела в такие дебри интимных тайн.

– Да ничего. Типичный абьюз.

– Я была вне себя. Неужели о такую мелочь может разбиться наш корабль любви? А что же он захочет дальше? Стереть все мои пятнышки, все мои недостатки, в кавычках, чтобы я стала идеальной и гладкой, как статуя. Тогда я подумала, надо завязывать с этим, если не хочешь угодить в рабство. К тому же после всех этих историй моей тети Нади. Я не хочу, чтобы моя жизнь пошла по ее колее. Надо было выбираться из нее как можно скорее на свою дорогу, чтобы не зависеть от всяких идиотов.

Фортуна замолчала, а руки все еще жестикулировали, пытаясь даже молчанию придать наибольшую правдивость, как будто в их жилах текла итальянская кровь.

– А ты что думаешь?

– Думаю тебя поцеловать. – Неловко прижал он свои губы к ее губам.

– Нет, ты слишком колючий. – Отпрянула с улыбкой она.

– Колючий?

– Да, ты сегодня усат, слишком усатый. – Провела она рукой в знак доказательства по его щеке. – Может, ты все-таки кот?

– Думаешь, мне тоже надо побриться?

– Может, не надо, не за что будет цепляться.

– Может, но я побреюсь.

– Кот бы на такое из вредности не пошел.

– Значит, я уже не кот.

– Слава богу. Хочется, чтобы меня гладили, а не я.

Иногда девушка может позвонить первой. Фортуна звонит Тихону

– Привет. Узнаешь?

– Фортуна?

– Да. Я нашла кота.

– Ты серьезно?

– Вполне.

– Ему нужна психологическая помощь.

– Мне нужна психологическая помощь.

– Да?

– Ну да.

– Я думала, ты уже привык.

– Нет, я сбежал почти что сразу.

– А как же частная клиника?

– Свобода дороже. Я понял, что такой ценой мне никакая клиника не нужна, точнее сказать, нужна будет, но уже по другому поводу.

– Ты стал суров.

– Да, прямо витязь в тигровой шкуре.

– И самокритичен.

– Еще бы.

– И бескорыстен.

– Безусловно.

– Я думала, ты будешь более ласковым.

– Нет, котом я не стал. Я стал тигром.

– Можно погладить?

– Не стоит.

– Да, тетя мне рассказала, как ты был зол, а потом резко сбежал от старушки.

– Ну, я ушел по-английски, пока она качалась в кресле. Этот скрип теперь долго будет сниться. Мне быстро надоело быть придворным котом.

– Старуха тебя долго оплакивала.

– Не представляю.

– Она перестала качаться в кресле, занялась йогой.

– Вовремя я ушел, – рассмеялся Тихон. – Но не суть. Где ты кота нашла?

– Объявления клеила. Позвонил человек, говорит, мне вашего кота оставили на передержку.

– А меня?

– Тетя попросила позвонить.

– Зачем?

– Твигс домой вернулся сам не свой, он теперь все время норовит убежать, пару раз ему это даже удавалось.

– Как я его понимаю.

– Вам было бы о чем поговорить, – тихо хихикнула в трубку Фортуна.

– Вот он, запах свободы, стоило ему только его вдохнуть. Чем я могу помочь?

– Ты можешь с ним поговорить?

– Нечеловеческим голосом? – рассмеялся Тихон.

– Тише, Тиша.

– А что такого? У нас теперь и смеяться нельзя?

– Тише, а то я сейчас тоже заржу.

– Вот, ты бы с ним и поговорила от имени коня, – еще громче рассмеялся Тихон. – Что я ему скажу? Чтобы он завязывал с этой свободой и как можно туже? Еда, тепло, развлечения, даже думать не надо – живи и радуйся до самой пенсии, что еще нужно, чтобы встретить старость.

– Ты не понимаешь.

– Что?

– Да ничего, – загадочно вздохнула в трубку Фортуна.

– Не может быть.

– Может.

– Ты же говорила, что я старый.

– Какой же ты дурак.

– Старый дурак.

– Не молодой, с тобой интересно. Я долго думала, кота завести или тебе сначала позвонить.

– Дуракам везет.

– Ты считаешь себя везучим?

– Ну, конечно. Мне позвонила самая красивая девушка на свете.

«Думаешь, она меня гладит, нет, она загадывает новые желания, приглаживая личные тревоги, чтобы придать своей жизни немного спокойствия и смысла. Старая уже, а все туда же. Все хотят влюбиться. Будет исполнено.

Я не понимаю, чего они все так всполошились? Люди же почти бессмертны, по крайней нам такие долгие жизни даже не снились. Коты уходят, а люди все время как новенькие. Я не ожидал, что Вера может так сильно переживать. Она меня еще сто раз переживет. Вера – она же сама уверенность. А наследство ее… зачем оно мне? Мне кроме свободы ничего не нужно. Я всегда рвался на свободу. Если некому оставлять деньги, лучше с собой возьми, мало ли что. Никогда не знаешь, какая там экономическая ситуация в этом загробном мире, переводы могут и не проходить. Главное слово мир. Вот за него всегда и держись».

Кот сидел на коленях Веры как успокоительное. Она методично раскачивалась в кресле. «Кресла раскачивают мир, делать им больше нечего, что ли?» – подумал кот, он мурлыкал себе под нос какой-то незатейливый мотивчик, и эта песня придавала человечеству сил переживать тревоги и страхи. Время было нелегкое. Время гладить кошку.

Content

Ринат Рифович Валиуллин
Время гладить кошек

Потерялся кот

Путешествие кота Твигса

Девочка с собачкой

Тетя Надя в лапах Льва

Двадцать лет спустя в той же квартире. Фортуна и Антон

Призрак деда

Внебрачный сын

Моя Ника

Ника глазами тети

Ника – какая есть

Ника в глазах мужчин

Как Надина сестра летела на Марс, да не долетела. Про Любу

Провинциалка

Как Марк спасал свою дочь. Твигс в купе Марка и Мони

Фортуна продолжает морочить голову Антону

Тетя Надя – моя вторая мама

Тайна нашей семьи. Моя старшая сестра

Влияние психологии на размер груди. Импланты от тети Нади

Фортуна, Вера и Тихон

Тетя Вера наедине с Фортуной

Любовь, она же третья сестра Веры и Надежды

Моя тетя Надя и ее Феликс

Надя и Феликс. Химия чувств

Фортуна и Надя

Надя и Феликс между Москвой и Питером

Надя, Феликс и любовник

Писатель и Надя

Тихон, Фортуна и кот

Твигс и Молли

О чем говорят слуги. Тима и Тома

Потерянные мечты

Иногда не так важно, с кем ты проснулась, главное – проснулась

Иногда хочется всех убить (Фортуна и тетя Надя)

В этой кровати мог оказаться кто угодно

Феликс и писатель

В постели с гением (Надя, Феликс и Ксения)

Надя

Воскресение

Любовник

Пластический хирург

Как я нашла Твигса

Кто у тебя был до меня? Фортуна и Тихон

Иногда девушка может позвонить первой. Фортуна звонит Тихону