Хроники частного сыска

Андрей Владимирович Куц

© Андрей Владимирович Куц, 2017

ISBN 978-5-4485-9207-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Хроники частного сыска

Присказка

Он стоял у окна и смотрел на дождь в большом городе.

Мегаполис шумел, гудел, звенел, выл и скрежетал. Всё двигалось, шевелилось, меняло блеклый окрас и размытую форму.

Дождь лил вторые сутки.

Небо было серым.

Город стал серым.

По стеклу плыли разводы – и на него смотрело чьё-то хорошо знакомое, но безобразно искажённое лицо.

«Это я», – с безразличием подумал мужчина.

Он вздохнул, заложил руки за спину.

Дождь лил. И хотя шум улиц не проникал в офис здания, ему казалось, что он всё слышит, и чувствует трепещущий, вибрирующий нерв жизни города.

Когда-то он любил осень.

Когда-то он был юн.

Когда-то он был беспечен.

Теперь же от прихода осени в нём не пробуждалось ничего, кроме тоскливой удручённости. Не радовала свежесть и прозрачность воздуха, пестрота листвы, тёплое, но неяркое солнце, густеющая день ото дня синь неба. Звонкий шелест опавшей листвы под ногами и шелест луж, которые рвутся шинами, катящихся мимо машин, утренний бодрящий холод и эхо вечерних улиц, запах костров и сырости – не будили возвышенных чувств, не тревожили сердца, не колебали сознание тягой к лирике и чистотой помыслов, от предвкушения первой встречи, от невинной и мимолётной, но приятной нежданной любовной увлечённости.

Когда-то он без оглядки переходил проезжую дорогу, доверяясь лишь слуху, полагаясь на чуткость, подкрепляемый верой в собственную неприкосновенность, возможность справиться с любой неожиданностью, противостоять ей, повелевать, манипулировать людьми и своей судьбой.

Это было когда-то, где-то там…

Теперь он пять раз смотрел то в одном, то в другом направлении, прежде чем решался пересечь автомобильную дорогу. А идя, ещё и ещё, снова и снова вертел головой, и, не веря глазам, смотрел опять.

Он старался, как можно реже садиться за руль. Ездил медленней, аккуратней, чем год назад. Избегал оживлённых магистралей. Только крайняя необходимость могла понудить его затеять игры со смертью – всякий неразумный, необоснованный риск был исключён из его жизни. Пока! До тех пор, пока он не определится с тем, что же делать со своим страхом смерти. Ведь существовала и иная трактовка появления этого страха и той силы, что парализовала даже здравый смысл, – поиск смерти, бег вслед за ней, чтобы настичь её ранее отпущенного срока или, если довериться Фату, получить то, что отпущено, что предначертано…

Когда-то он был весел. Когда-то люди любили его компанию, тянулись к нему, интересовались им. Теперь он скис, и душок был затхлый, как у квашеной капусты при неправильном хранении, – он источал густой смрадный дух. Подобное никому не приходилось по душе – многие стали сторониться его. Порой это задевало, огорчало, усугубляя его состояние.

Но были и такие, кто не предал, кто остался рядом, кто помогал и поддерживал, как и чем мог. Но иной раз человек изъявлял излишнюю бдительность и заботу – он раздражал навязчивостью, всматриванием-вглядыванием, и это провоцировало гнев, вызывая конфликт.

Он был мужчиной, который всё ещё оставался молодым человеком – в скором времени ему должно было исполниться всего лишь двадцать восемь лет. Он поднялся и встал на порог возрастного кризиса, – когда молодость уходит, и впервые по-настоящему, со всей полнотой осознаешь, что былое безвозвратно утеряно, и с каждым минувшим днём морщин на лице становится больше, а мешки под глазами с упорством появляются после каждой ночи, а не только, как когда-то, лишь после бурной, неудержимой, забористой, залихватской ночи…

Он стоял и смотрел на осень.

Его имя было сложным, но красивым. Возможно, даже чересчур красивым. Выглядело это несколько напыщенно, претенциозно. И его это не только устраивало, но ему это до сих пор нравилось. Его звали: Руслан Леопольдович Покрута-Половцев. В зависимости от окружения, от обстоятельств или нужд он порой называл себя, сокращая фамилию: «Здравствуйте, я – Руслан Покрута». – Или: «Половцев, Руслан Леопольдович». Половцев Руслан – ему нравилось больше прочего. И при этом он не врал и не вымышлял себя, скрывая истинное лицо. Он всего лишь упрощал.

Москву укрывал дождливый осенний вечер, а в офисе горел яркий «дневной» свет, было тепло и сухо – уютно.

Он стоял у окна и старался удержать взгляд на своём отражении – оно плавало на стекле в разводах дождевых потоков. На него глядело такое знакомое, такое любимое, но так безжалостно изуродованное, искажённое лицо с грубоватыми, крупными чертами в кайме немного вьющихся, и оттого пышных, светло-русых волос, с задумчивыми зелёными глазами, смотрящими куда-то мимо, сквозь собеседника или наблюдаемый объект. Фигура его отражения покачивалась, колебалась, и была она высока, худощава и малость нескладная, облачена в расстёгнутый до последней пуговицы серый пиджак и в голубую рубашку, украшенную тёмно-серым галстуком с розовыми, приглушённого тона, ромбовидными вкраплениями.

Всего каких-то два года назад он был озорным «вислоухим» мальчишкой, шумно и гарцуя катящимся по жизни. А теперь он – рабочий человек, ответственное лицо, «Господин Покрута-Половцев. Руслан Леопольдович». Всё это приятно, только… если бы только не нужно было прощаться с разгульным, удалым мальчишеством, которого он не только вкусил сполна, но успел пристраститься к его медово-перцовому вкусу.

Он находился в кабинете управляющего крупным спортивным магазином. Это был его кабинет. А магазин принадлежал его отцу – один из пяти, разбросанных по столице. Помимо этого отец занимался поставками спортивного инвентаря в спортивные залы и клубы.

Отец тоже не становился моложе. Вот и дела он потихоньку начал передавать сыну.

На работу к отцу Руслан поступил в двадцать пять лет. Переступил через себя, сжал зубы – и пошёл на службу. Вначале были необременительные, второстепенные должности – отец приучал, втягивал его в деловой процесс. Пост управляющего Руслан получил незадолго до своей двадцать шестой годовщины. Таким образом, на второстепенных должностях он пробыл, успевая придаваться прежней разгульной жизни, что-то около семи-восьми месяцев. Отец повысил его в должности не столько за заслуги или по родству, сколько из-за надежды, что высокий пост образумит, остепенит его беспокойного и безответственного отпрыска. Так и произошло, но лишь спустя полгода.

Отец сделался довольным: сын погрустнел, а это значит, что он помудрел, – стал сдержанней, ответственней и, несмотря на полную самостоятельность, сын как никогда от него зависел – в коем-то веке Руслан нуждался в отце! А всё потому, что крупный бизнес не мог успешно развиваться, не терять темпа, не нести убытков без опыта и связей отца, – и Руслан не тушевался, не гордился, не стеснялся, ничего никому не доказывал, он без обиняков обращался к отцу за помощью.

Вот уже больше года дело, став привычным, спорилось, а функции и задачи Руслана росли и множились: он всё больше сближался с отцом, чаще выполнял его поручения и подменял его, перед ним открывались «потайные» комнаты – он допускался к секретам и тонкостям ведения устоявшихся, налаженных дел и контактов, примеряя на себя одёжку преемника семейного бизнеса.

Так бы всё и шло, если бы не подмявшая Руслана хандра и не злополучный телефонный звонок от отца, вдруг вспомнившим о существовании деда. Этим звонком отец поставил сына перед фактом, которым тот не мог не обремениться, – отец снова, в который уже раз за последние месяцы, взвалил свою проблему на плечи Руслана.

Дед, то есть родной отец отца Руслана, был скверным, вздорным стариком. Но у Руслана не было возможности узнать об этом: он видел деда не более двух раз за свою жизни, и потому не мог о нём судить, – он доверялся мнению отца.

А дед таким был всегда – скверный старик!

Но это был дед, родной дедушка. И он умирал.

Отец Руслана наотрез отказался к нему ехать. Руслана же он не принуждал к поездке, он якобы всего лишь известил его о наличии проблемы. Но, если Руслан захочет «проводить деда в последний путь», он не станет противиться – это дело Руслана, он уже взрослый, и должен самостоятельно принимать подобные решения.

Может быть, всё так и обстояло на самом деле, может, отец и не желал поездки Руслана к умирающему деду, и, звоня сыну, он действительно думал только о том, что тот имеет право знать о близости столь печального события.

Отношения между Леопольдом (отцом Руслана) и Семёном Игнатьевичем (отцом Леопольда) никогда не были гладкими. С малых лет Леопольд испытал, что такое унижение и нужда. Унижение – из-за своего имени. Нужду – по бедности семьи. И ещё были страх и призрение. Страх – перед ворчливым, смурым и взбалмошным, недолгим до расправы Семёном Игнатьевичем – отцом. А призрение – всё к тому же Семёну, к своему отцу, за его беспомощную муку, которую тот постоянно терпел и тешил в думах, и не только не старался хотя бы чем-то облегчить жизнь семьи, но и не находил в себе сил для достойного поведения, чем только усугублял, делая нестерпимым, положение домочадцев.

Леопольд учился всем чертям назло. Он окончил десятилетку без единой тройки и тут же покинул дом, уйдя в плавание по большой жизни. Тем, кем он стал, и тем, что он мог дать сыну, он был обязан только себе. Как говорится, он сделал себя сам.

Леопольд Семёнович был упёртым. Он был натырным.

Несмотря на то, что в детстве имя принесло ему много бед, он не менял его, тем самым доказывая и отцу, и себе, что способен бороться с напастями и трудностями в любом положении – ничто не отворотит его духа, а лишь придаст закалки, не дав забыть прошлого. И он помнил, и упрямо двигался вперёд.

Семён Игнатьевич наградил своего сына издевательским именем впору своих убеждений и для смеха, ради вызова тем сложностям, которые он был не способен побороть сам, с которыми он бился всю жизнь – и неизменно пасовал, падая ниц и стукая челом оземь от беспомощности… У него была зычная, боевая фамилия: Покрута-Половцев. Она звала его вперёд, на свершения, на покорение вершин, эверестов! Но его происхождение, быт, врождённые способности и имя (Семён) боролись с величием и тянули в грязь бренной земли – так ему чудилось всегда, с этим он всегда жил, и всегда этим тяготился, от этого стенал и выл, бросаясь на стены в пьяном угаре и мучая, изводя жену и единственного сына. Он искал успокоения, твёрдости, понимания, ухода от скверных мыслей, но ничего перед собой не видел, и не было ни одного просвета – лучи надежды не проникали в его пасмурное обиталище, – и Сёма выл, а, утомившись от мучения, снова принимался искать и ждать прозрения. Таков был дед. Если бы Руслан знал его, то он мог бы испугаться, увидев в себе некоторые черты его характера, начавшие проступать в нём с двадцать седьмого года жизни. Но Руслан не знал деда, а отец не различал грозных признаков или не желал вспоминать былое: Леопольд давно не виделся с отцом, и старался не поминать его вовсе, чтобы, вспомнив, не отяготиться, не завязнуть в его беспомощности, и не изойти злобой. А злоба была. И не столько из-за своего детства, сколько из-за загубленной жизни матери, которая прожила после ухода Леопольда из дома всего пять лет – умерла, угаснув, как свеча на ветру, не смогшая одолеть в долгой борьбе, в затянувшемся противоборстве сквозняк, хлещущий холодом из настежь отворённых дверей. Леопольд считал, что в её ранней кончине полностью повинен отец: он замучил её, издёргал, вынул всю душу и истолок сердце, превратив их в ошмётки, отлетающие от его грязных сапог.

О примирении Леопольда и Семёна не могло быть речи.

Но… старик умирал – ему недолго оставалось гадить на белом свете. И Руслан, если почтёт нужным, вправе отдать ему долг. Пускай, если не за прожитые годы и воспитание, то за кровь, струящуюся в его жилах. Леопольд Семёнович позвонил сыну…

С тех пор минуло, канув в небытие, полтора скоротечных месяца.

Если до того Леопольд Семёнович не выражал тревоги, а даже наоборот – испытывал радость, по-своему трактуя изменившийся характер сына, то теперь он был озабочен, и бдительно всматривался в него, и замечал явные признаки депрессии, которые, впрочем, он относил к последствиям визита к деду и к его похоронам. И Леопольд Семёнович ругал себя за недальновидность. «Этому хмырю, – говорил он себе, – достаточно одной минуты, чтобы навсегда изменить психику человека! Как же я был слеп, как глуп, как забывчив! Глупец, глупец-глупец, старый осёл! Собственными руками отправил сына на погибель. Бедный мой Руслан. Я не вынесу, если с ним стрясётся беда. Надо что-то делать, надо что-то делать…» – твердил он и хватался за голову.

И были найдены, подысканы хорошие специалисты – Руслан предстал пред очи докторов наук и академиков от психиатрии и психологии. Бились, толклись они возле него, и, вроде как, стало Руслану легче – помягчел, повеселел, прояснился взор, упростились и расковались походка и жестикуляции. Лишь стал он порой впадать то ли в задумчивость, то ли в отрешённость – глядеть в какой-то сокрытый для всех мир или, может быть, пока что всего лишь заглядывать за его краешек, с натугой приподнимая пыльную портьеру – хотя преграда была весома и грязна, то, что скрывалось за ней, не отступало, манило, дразня, соблазняло.

– О чём думаешь, сынок? – спрашивал в такие минуты Леопольд Семёнович.

И не получал ответа.

Тогда он, некоторое время, от нерешительности, потоптавшись на одном месте, приближался и пальцем толкал в плечо забывшегося сына. Если это не помогало, отец начинал паниковать и, теряя самообладание, тряс его неистово, крича дико, дозываясь до него.

– А?.. Что? Что ты делаешь, п-па-па? Остановись! – Сначала спрашивал, заикаясь от тряски, Руслан, а потом кричал, уже в свою очередь пытаясь дозваться исступлённого отца.

– Да-да… конечно. Извини! – говорил взбудораженный, раскрасневшийся, всклокоченный и растрёпанный отец, торопливо отходя от сына, от смущения пряча глаза и суетливо стараясь найти отвлечённую тему, чтобы затеять непринуждённый разговор. – Ты сегодня был в Алтуфьево? Как там обстоят дела? С нашим заказом всё в порядке?

– В Алтуфьево?.. – рассеянно откликался Руслан. – Дела? В порядке. Всё нормально. Не беспокойся. Я начал – я завершу. Всё тип-топ… – говорил Руслан. И тут к нему мог возвратиться пустой взгляд. Тогда он обращался лицом к окну, либо упирался взглядом в угол комнаты, либо в комод, в стол, в ручку, лежащую на нём, лист бумаги, папку документов, часы на стене, в дверь, в стул возле неё, в фикус у сейфа, а то и пялился прямо на отца или другого человека – для него это было без разницы.

– Руслан. Руслан! – повышал отец или кто-то другой голос – и Руслан возвращался в реальный мир. – Ты к врачу ходишь?

– Хожу.

– И что?

– Ничего. Нормально.

– Ну… ладно. А когда ты последний раз видел Лизу?

– Заходила…

– И?

– Нормально.

– Ты не думаешь вернуться к ней?

– Не знаю.

– Ну да… Поедем, поужинаем? – спрашивал отец, не осмеливаясь продолжать навязываться с расспросами. – В какой ресторан хочешь? Или куда ещё? Может, домой? Мама будет рада.

– Поедем в «Золотой ус».

– Ладно.

И они ехали по осенней Москве.

Отец сидел за рулём и пытался занимать Руслана разговорами о работе – ему казалось, что отдельные моменты служебной деятельности сыну очень даже по душе. И он был прав: Руслану многое нравилось в работе, и такие разговоры, увлекая, отвлекали от рассматривания пустоты.

Леопольд Семёнович не раз интересовался у сына, что же произошло там, у постели умирающего деда или на похоронах? Но не мог добиться от него ничего, что прояснило бы ситуацию. Впору было предполагать, что так подействовали на Руслана сами похороны, и приплюсовать возраст, и добавить до конца не прошедшую, возможно, адаптацию к ежедневной трудовой занятости. От таких рассуждений Леопольд Семёнович успокаивался и приободрялся. Да и не могло быть с Русланом ничего иного. Что может быть ещё? Что может быть такого, о чём нельзя допустить и мысли?! Что не приходит в голову! Врачи думали также – и разводили руками, обещая, что время излечит, – конечно же, при их посильной и скромной, но незаменимой и необходимой помощи, – и молодой человек полностью войдёт в новый для себя ритм жизни.

– Ну да, ну да… Вы уж постарайтесь, побеспокойтесь, Пётр Алексеевич или Марья Ивановна, – говорил Леопольд Семёнович и совал в руку или опускал на стол, под какую-либо книжечку, или в карман белого халата или делового костюма конвертик с денежкой. – Вы уж поропщите о моём чаде, не сочтите за труд.

– Не надо так беспокоиться, Леопольд Семёнович. Ни к чему хорошему это не приведёт – поберегите нервы. А сыночка мы Вам вернём в самом надлежащем виде – не извольте сомневаться.

– Ну да, ну да… – повторял отец и уходил в задумчивости, шаркая ногами. – Ну да, ну да… – доносилось с лестничной площадки.

– До свидания, – нерешительно прощался профессор, доктор наук, и в такой же рассеянной задумчивости возвращался в кабинет или отваливался в кресле, изучая стеллажи с умными научными книжками. – Ну да, ну да… – повторял он машинально, выпячивая нижнюю челюсть, жуя губами «коровью жвачку». – Ну да, ну да…

Была осень. Были первые числа ноября. И лил дождь. Вечер, сомкнув веки, накрыл оживлённые улицы города серым покровом. Уличное освещение и рекламы мерцали, сверкали, играя разноцветными лампами и табло. Люди двигались, как муравьи. Машины двигались, как светляки. Всё жило, всё функционировало. Лишь Руслан Леопольдович Покрута-Половцев в своём рабочем кабинете стоял бездушной восковой статуей, и не видел города, – засмотревшись на своё отражение, он погрузился в то, что неотвязно преследовало его полтора месяца, и с каждым днём привязывало к себе всё сильнее, увлекая в свои глубины, к припасённым в них хитроумно устроенным тенётам.

Что же это было?

Если мы возвратимся на несколько минут назад и чудесным образом вторгнемся, вломимся в сознание Руслана, то сможем кое-что узнать: до отрешения от действительности он не столько думал, сколько вспоминал последние часы жизни своего так до конца и не узнанного, неразгаданного деда, Семёна Игнатьевича Покруты-Половцева…

Тогда было самое начало осени. На дворе резвилось Настоящее Бабье Лето. Руслан ехал на бронированном «Глентвагене» в город, в котором ему не доводилось бывать, но откуда был родом его отец и где теперь умирал Семён Игнатьевич – его дед и отец его отца.

Дорога была не близкой: четыреста пятьдесят километров. Большую часть пути он с комфортом преодолел по новенькой автомагистрали. Он нигде не останавливался, слушал сборник детских песен из мультфильмов и кино советской эпохи и старался ни о чём не думать. Когда в конце третьего часа пути у него стала раздуваться голова от игривых, дурашливых, задорных голосов, постоянно доносившихся из динамиков, он выключил стереосистему и оставшиеся шестьдесят километров проехал в тишине по пустынной, местами разбитой узкой дороге, плутавшей среди редких небольших населённых пунктов и леса. Вокруг осень озорничала красками и ясным небом не меньше проказливой Старухи-Шапокляк или Красной Шапочки, которая совсем недавно пела о далёкой Африке. И Руслан не устоял – поддался искушению: он снизил скорость до сорока километров, и ехал, наслаждаясь лесом и открывающимися полями и заречной далью. В опущенное боковое окно, перебирая его светлые волосы, проникал напоенный осенью тёплый ветер.

Какой-то охламон, наехав сзади, принялся сигналить, возмущаясь медленной скоростью. Через открытое окно Руслан махнул рукой, предлагая не безобразить, а ехать своей дорогой – обгонять без склок и драк.

«Ауди» прошелестело мимо.

Руслан заметил, что за рулём сидела дамочка. Опередив, она повиляла по дороге, помигала габаритами и – умчалась, быстро превратившись в маленькую серую точку. В ответ Руслан пару раз мигнул фарами и разок просигналил, при этом выставив в окно кулак с большим пальцем, указующим вверх, мол, всё отлично, ты – классная тётка, а я – классный чувак: мы оба – супер, ADIEU! товарищ!

На окраине городка пустовала заправочная станция, а за ней виднелись столь же покинутые автомойка с автомастерской.

Руслан решил взять тайм-аут – помыть машину, чтобы при этом как бы очиститься самому, успокоившись, и, отринув прошлое, подготовиться к предстоявшему, а заодно узнать у служащих, где находится дом за номером 37 по Пролетарской улице.

Умученный малый в заношенном синем комбинезоне – служащий мойки, некоторое время тяжело двигал той частью мозга, которая ещё не атрофировалась от заунывного времяпрепровождения, и известил:

– Это, скорее всего, во-он там, – он показал рукой на правый угол городка. – Вон, видите двухэтажные кирпичные дома?.. Вот. Это должно быть концом Пролетарской улицы. Где-нибудь там нужный Вам дом.

Руслан порадовался, что сделал остановку, иначе бы он сразу с дороги очутился возле нужного ему адреса, а уж там – постель умирающего «чужого» деда…

Он сунул в грязную, побитую и мозолистую ладонь парня две сотни и затолкал себя в салон машины: ему не хотелось двигаться дальше и увидеть навалившуюся на человека, подступившую к его постели смерть.

«Зачем же я еду? Я ожидал чего-то иного? – спросил он себя. – Это с каких таких?.. Всё одно, всё одно и ничего больше… Отступать мне никак нельзя».

Он повернул ключ – дёрнулся стартёр, ожил двигатель. Машина выкатилась с маленькой площадки возле автомойки. Руслан стал медленно приближаться к указанному месту и ещё медленнее отыскивать нужный номер дома.

Друг против друга – по обе стороны улицы – стояло четыре двухэтажных кирпичных здания довоенной постройки: одно из них наполовину обвалилось, у другого обрушилось три крошечных балкончика и просела крыша; но два дома были целёхоньки, а на их стенах в некоторых местах даже сохранилась штукатурка, и в них всё ещё жили люди. Казалось, что дома обречены на снос, дни их сочтены. Но, учитывая то, что на это надо тратить деньги местного бюджета, можно было смело предположить, что простоят они ой как долго. К тому же надо будет переселять куда-то людей. А Руслан сомневался, что в этом захудалом городишке имеются или планируются новостройки.

Вдаль по улице кучковались бревенчатые избы. Через километр-полтора виднелось два десятка высоток с обступившими их, выросшими за последние годы особнячками в два, а то и в три этажа. Там, по правую руку от Руслана, пластался какой-то заводик, а по левую – грозила достать небо фабричная труба.

Четыре многоквартирных кирпичных дома, типа общежития, где остановился Руслан, стояли на пригорке, а потому он видел, что за городом, насколько хватало глаз, раскинулась голая степная равнина, – только слева, на краю горизонта, чернел лесок, и возле него, в лучах клонившегося к земле солнца, что-то тешилось множеством серебряных бликов.

«Кладбище, – понял Руслан. – Наверное, городское. Не опоздал ли я? Не там ли уже мой… мой?.. гм… дед?»

Подъездной дороги к дому №37 не было. Была тропка через грязь да рытвины.

Руслан припарковался на обочине и, внимательно обходя лужи, двинулся по тропинке к ближнему левому дому. Он нигде не заметил разбросанных еловых веток, поэтому рассудил, что приехал вовремя, что дед жив, и даже, может быть, идёт на поправку.

Низкое солнце заглядывало в жерло подъезда. Руслан подумал, что лучше бы оно этого не делало, потому что ему не хотелось рассматривать запущенный подъезд со скабрёзными надписями, затянутый клубами дыма от тухлой рыбы, если судить по вони, сгоревшей на чьей-то кухне, – эта гарь мешалась со множеством запахов: общей затхлости, сырости, едких махорочных сигарет и бьющим в нос ядрёным духом браги для самогона, к тому же нестерпимо пахло кошками, которые будто бы устроили в подъезде свою уборную.

Из-за ближней двери, обшитой подранным, местами с подпалинами войлоком, выглянула и тут же скрылась мордочка недурной девицы, но с перепутанными волосами и бляншем под опухшим глазом, бывшей в достаточно дорогой на вид куртке коричневой кожи, в тёмно-синих слаксах и в ярко красных сапожках, запачканных глиной.

«Притон, – констатировал Руслан. – Я нахожусь в низкопробном шарашкином притоне. Ну, что же? Доводилось. Бывал. Прорвёмся. Только бы не покалечили машину и, почуяв бабло, не домогались бы до моей персоны… Если что – как-нибудь чем-нибудь откуплюсь и сделаю ноги. Со всяким сбродом лучше не связываться, но и бояться не стоит. Они, что шавки: стоит прикрикнуть, дать понять, что ты не из робкого десятка, кто тут барин, так они и завянут, и примут излюбленную позу – согбенно, с протянутой рукой, искательно, заглядывая в твой рот. Да-да, непременно так». – Он продвигался осторожно, стараясь не наступить куда не следует, и очень скоро понял, что ему предстоит подняться на второй этаж, чтобы найти комнату №10.

За отворённой широкой деревянной дверью с выбитым замком и оборванным войлоком, в практически пустой комнате с потёками по стенам, углам и потолку, под байковым одеялом лежал иссохший, обросший почему-то покоцаной бородой старик. Пахло мочой, лекарствами и древними вещами. Гарь с первого этажа заползала и в это скаредное и убогое жилище страждущего, но она не могла заполнить комнату с наглухо закупоренными окнами настолько, чтобы хотя бы на время изгнать скорбный запах. Комната была на восточной стороне, и вечернее солнце в неё не проникало – было довольно сумрачно. Вошедшему с улицы, облитой солнечным светом, это должно было показаться чуждым и вызвать отторжение, а лежащий на смертном одре старик – возомниться метафизическим казусом.

Старик без единого движения смотрел на вставшего в дверях молодого человека.

– Какой гладкий и ладный господинчик! – услышал позади себя Руслан скрипучий голос. – Милости просим в наше скромное жилище! Всё наше – Ваше, а Ваше – наше, милый человек!

То было некое подобие женщины – расплывшееся телом, распухшее и почерневшее от тягот беспрестанного пития чарок с Зелёным змием. Женщина смолила вонючую папироску и смотрела с прищуром – пытливо и внимательно – на богатого гостя. Из-под распахнутого халата, некогда ярко-пёстрого, а ныне засаленного до черноты, вываливались обвислые груди невероятных размеров, – впрочем, ничем не уступавшие её общим габаритам, которыми она походила на ворох сена, оброненный с воза нерадивым хозяином и пролежавший под открытым небом всю зиму. Женщина едва доставала макушкой до солнечного сплетения Руслана, и он, с высоты своей, с призрением и брезгливостью, которые, при всём желании, не сумел скрыть, обмерив её взглядом, упёрся глазами в бурдюки, прицепленные к её грудной клетке.

– Нравится? – поинтересовался та, выпячивая своё богатство.

– Так себе. Скорее нет, чем да.

– Ох, извините-пожалуйста, я не нарочно, – кривляясь, сказала женщина и запахнула халат. – Но, может быть, всё же загляните на огонёк? – Она встала вполоборота и приглашающим жестом синюшной руки с папироской указала на дверь соседней комнаты.

– Может быть, позже… – отозвался Руслан и обратился глазами в комнату, из которой на него всё так же молчаливо смотрел старик.

– Ты что, извращенец? – панибратски спросила женщина.

– Почему это? – удивился Руслан.

– Пялишься не на прелести бабы, а на чахлого старика? Надо же! Ну и молодёжь пошла. Зажрались коты. – Оттеснив Руслана, она ввалилась в проём двери и противным склизким голосом прокричала: – Здорово, Семён! Никак не встретишься с Богом? Грехи не пускают? Кхе-кхе, – она закашлялась. – Как тебе такое нравится, – сказала она Руслану, – лежит тут себе целую неделю – и ни туда, ни сюда. Никак не разберёт, чего ему надо. А, старик? Чего ты хочешь?.. Мне-то что. Мне всё равно – живи, коли можешь. Но только, ради Пресвятой Богородицы, не мучь ты меня больше ни единой минутой – сколько же можно!

Старик закряхтел. Попытался поднять руку, чтобы сделать прогоняющий жест. Зашевелил губами.

– Ой ты, ой ты, не нравится ему. Подумаешь, цаца какая. – Женщина надвинулась на Руслана. – Ну, так что, милый? – спросила она, обдавая Руслана дурным запахом изо рта. – Кто тебе нужен? Я не сгожусь? – Она озорно подмигнула и сплющила лицо игривой улыбкой.

– Это Семён Игнатьевич Покрута-Половцев? – серьёзно спросил Руслан.

– Он самый… – Пылкость женщины угасла, от разочарования она скорчила рожу. – Так тебе, мил-голубок, нужен этот старик? Ты к нему, что ли? А ты ему кем приходишься? На сынка-оболтуса вроде не похож… Не уж-то внук? Он тут всё кого-то из родных поджидал, да только кто у него есть-то из родных? Никого нет. Уже да-авно всех умаял. А сынок? Так тот ни разу не бывал. Верно, ты внуком будешь.

– Внук.

– Ага. – Женщина прищурилась мутным глазом, склонила голову, пыхнула дымом. – Понятно… Если будет чего надо, заходи. Вот моя комнатка. А к нему тут одна сердобольная монашка всё ходит – в последние дни без отлучки подле сидела. Теперь, наверное, куда-нибудь отошла. Глядишь, скоро подойдёт.

– Понятно. – Руслан стал протискиваться в комнату.

– Ну-ну… «понятно»… ну-ну… – Женщина с самодовольством, величественно выдвинулась в коридор, и Руслан затворил дверь.

– Русланушка, внучек, сядь ко мне… – проговорил дед.

Руслан подвинул к середине кровати расшатанный табурет, стоявший у изножья, сел, вытянулся, как проглотивший жердь, сложил руки на правом бедре:

– Здравствуй… дед. Хвораешь?

– Хвораю, внучек. Совсем хвораю…

– Никак помирать вздумал?

– Всё так… последние силы уходят, покидают бренное тельце.

Помолчали. Старик рассматривал внука. Руслан изучал обстановку, прикидывал количество и качество лекарств – старался не смотреть на деда.

– А отец с тобой не при-ехал? – поинтересовался старик, и голос у него дрогнул, в глазах промелькнул испуг.

– Нет. Он не смог.

– Понятно… А я так хотел увидеть его. Боялся встречи, но хотел увидеть, чтобы попросить прощения. Простит или нет – это его дело. Но для себя я должен был попробовать сказать его – прощение-то…

Руслан молчал.

– Тут за мной монашка ходит, Евдокия – хорошая, добрая старушка. Спасибо ей. А то бы совсем один помирал. Никого у меня не осталось. И соседи не те люди. Один я.

– У тебя всё есть? Может, что надо купить? Я съезжу. Где у вас аптека? Или, может, что в магазине надо?

– Нет, внучек, ничего не надо. Мне теперь ничто не поможет. Да и не хочу я. Умираю я.

– Отчего же?

– Стар я уже. Да и много пил всякой дряни. Специально пил дрянь, чтобы уж скорее туда… Печень посадил, почки отказывают – в теле всякая дрянь бродит, травит его. Тебя вот с трудом вижу – слепну.

– Может, тебе в больницу лечь… раз отравился?

– Был я там. Говорят, что поздно, можно только муки продлить, искусственно тянуть меня, но для этого нужны деньги… и другие клиники, не как у нас.

– Ну… о деньгах не думай. Дадим, сколько понадобится.

– Не надо. Для чего я стану мучиться, подцепленным да подключенным ко всяким железкам? Достаточно я пожил… ничто мне не мило – рад я, что всё кончается. Время пришло – я и рад.

– Эк тебя достало, – не удержался и процедил сквозь зубы Руслан.

– Я слаб, я слаб духом… я такой слабый… Насколько же я слаб! – прошептал иссохший жёлто-зелёный старик с покоцаной бородой, и мутная слеза показалась у края правого глаза, изрезанного красными прожилками. – Я не выдюжил тоски, её тоски, и бежал как последний трус! – Он стукнул ладонью по одеялу. – Я снова не смог! В который уже раз я ничего не смог поделать, преодолеть себя, понимаешь? Понимаешь меня? – Руслан затряс головой, а дед потянулся к нему костлявой рукой, пытаясь достать до его щеки, чтобы погладить, приласкать или хотя бы прикоснуться к его юности, свежести, а то и почувствовать тепло родной кровушки. – Внучек мой, не повторяй ошибок и прости за всё своего дедушку.

– Может, всё-таки можно что-то сделать? Если никуда не хочешь ехать, тогда, может, и здесь чем помогут? С кем нужно – я договорюсь, – уверил Руслан.

– Не думай об этом. Это не важно. Я не за этим хотел видеть тебя с Леопольдом… То, что его нет, может, и к лучшему. Только вот… не смогу я попросить у него прощения. Но ты ему передай, что мне очень жаль, что я был плохим отцом и плохим мужем. Ты передай ему, хорошо?

– Передам.

– Что приехал только ты, это лучше… Я хочу кое-что сказать… я тебе кое-что расскажу. Только ты не думай, что я сошёл с ума, и не перебивай меня, ты слушай деда.

– Ладно.

– Мне надо кому-нибудь рассказать. Я говорил монашке, только она чужой человек, пусть и под богом и с богом ходит, но чужой, понимаешь? Она теперь старается повернуть меня от моих мыслей и обратить к богу. Она считает, и всё очень сердится, что всё, что происходит со мной, это от моего безверия, от моего инакомыслия, нечистоты душевной, помыслов скверных – они сгубили меня; что мне надлежало сразу же узреть божественную силу, и жить с нею, верить в Него – тогда не пришлось бы страдать и мучиться в поисках чего-то, что и не ведомо, чего, может быть, и нет… Но я-то знаю, что оно есть! Теперь знаю. Она считает, что во мне сидит дьявол. И я думаю, что теперь она ходит за мной не столько от сердоболия, сколько желая хотя бы на смертном одре привести меня к богу, – она видит в том свою миссию… Она всё читает молитвы, даже приводила священника. Совсем меня утомила. Но я терплю, потому что никому я, кроме неё, не нужен. Потерпим. Пускай себе тешится. Может, даже подыграю ей – прикинусь уверовавшим. Хотя я, конечно, какой-то частью принимаю бога. Да и как же иначе, если лежишь у ступеней лестницы, которая ведёт к его Трону? Как иначе? Если он есть, я скоро увижу его. А если нет… Даже не знаю, хочу ли этого? Если нет его, то, возможно, я попаду туда… – При последнем слове старик глянул в какую-то пустоту, и стала заметна щемящая тоска, сковавшая его сердце – нечто подобное сожалению о безвозвратно ушедшей первой любви.

Руслан сморщил лоб:

– Куда?.. Куда это ты, дед, собрался?

Дед посмотрел на внука сурово.

– В страну, о которой мало кто знает. Но я нашёл её… всё-таки я её нашёл. Пусть поздно, и не прошёл далеко по её равнине, но я её нашёл! – Он часто задышал, вздымая чахлую грудь.

– Да-да, успокойся. Я верю. Есть какая-то равнина в какой-то стране. Конечно, есть. Почему бы ей ни быть?

– Не смейся! – крикнул старик и закашлялся.

– Я не смеюсь.

– И не поддакивай, не кивай, болваном, своей тупой башкой!

«Вот он какой, дед мой! – подумал Руслан. – Наверное, это пробивается наружу его истинная личина – не выдерживая фальши, рисования, рвётся она, мечется?»

– Ты это… дед, давай успокойся, а то, не погляжу, что ты в почтенном возрасте и беспомощен, тресну тебя в лоб.

Дед присмирел, и чего-то соображал, прикидывал.

– Чужой я для тебя, – наконец сказал Степан Игнатьевич. – И зол ты на меня из-за отца своего – это он тебя натаскал, науськал против меня. Но ничего не поделать: кровь в тебе всё одно течёт родная, единая с моей. Я никого не найду ближе тебя и Леопольда… Извини меня, Руслан. Такой уж я. Вздорный я, вспыльчивый и вообще – дурной. Я во всю жизнь ничего не мог с этим поделать, а теперь не стану и стараться. Потому что не поможет, не исправит. За одночасье-то того, что было всегда, не исправит… Прости старика, – он просительно посмотрел на внука

– Ладно, ничего, забыли, проехали, всё нормально.

Дверь в комнату скрипнула, приотворяясь. В проём просунулась монашка, с ног до головы убранная во всё чёрное, – только чистое кругленькое лицо висело в воздухе белым шариком.

Руслан поднялся с табурета.

– Здравствуйте! – сказал он. – Я – внук Степана Игнатьевича, Руслан Леопольдович.

– Евдокия, ступай пока, – сказал дед, – дай мне поговорить с мальчиком.

– Говорите, говорите, это очень хорошо. Храни вас Господь! – Монашествующая бабушка засуетилась, затараторила, затворяя дверь: – Это надо же, внук приехал! С божьей помощью-то ещё не то вершится, с божьей помощью…

Руслан постоял в неловком замешательстве и, не смея противиться воле страдальца, вернулся на табурет.

– Это – Евдокия, монашка, которая приглядывает за мной, – сказал дед. – Хорошая старушка, только вся чёрная, а говорит о светлом боге. Смотришь на неё и, если не видеть лица, чудится рядом сам Сатана. Особенно, когда у меня мысли всё больше о нём, нечистом, прости меня, Господи, если ты есть! – прошептал Степан Игнатьевич и посмотрел в облупленный, не раз залитый дождями и оттепелями потолок. – Всю жизнь я мучился, страдал, места не находил. Не знаю, но, может быть, помог бы он мне, верь я в него. Да не приучен я, с детства не приучен – не то воспитание… Как ты, должно быть, знаешь, скверный у меня характер. Очень скверный. А всё отчего? Не потому, что характер таков, а всё мысли у меня такие, чувства, понимаешь? Черны они, это они рвут и мытарят душу – и я хандрю, злюсь и стенаю вместе с ними. Вот оно как. Понимаешь?

– Понимаю.

– И вправду… вижу по глазам, что понимаешь. Это хорошо, что понимаешь. Это меня радует. Это мне нравится. Но одновременно с тем и огорчает. Ты не должен повторять моей жизни. Никак не должен. Каким бы я ни был, а бессмысленно злым и мстящим никогда не слыл. Если кто-то так думал – ошибался он. Ничто во мне не было случайным. Всё имело причины. И я бы их поборол, да только никак не находился верный способ, чтобы уж раз и навсегда избавиться от всего, что мучит и терзает. Поэтому всякий раз всё возвращалось в обратку. Я принимался переживать и постигать всё заново. Скуден я умишком, да видно, что и памятью скуден. Никак я не мог сообразить ничего толкового. А уж чтобы хотя бы что-то удержать в себе надолго, чтобы снова не полонила никакая там хандра, – куда там! Никак не получалось.

– Что же это за хандра такая? – спросил Руслан, догадываясь об ответе.

– Хандра-то? Обычная хандра. Человеческая – вот какая!

– Ты думаешь, она у всех?

– А то как же! Обязательно. Только по разному проистекает. А так или иначе, у всякого – это обязательно. Никуда без неё. Это уж так. Никуда. Понимаешь? Понимаешь! Страдаешь? Вижу – донимает.

Руслан лениво повёл плечами, мотнул головой.

– Стыдно? Оно, конечно. В этом стыдно признаться. Иной раз самому себе всего не откроешь. Только начнёшь думать, как тут же обрываешь, на что-нибудь срываясь, лишь бы не думать дальше. Лишь бы не додумать! Вот оно как. Да. Так оно всё и бывает. И в старости и в младости – всё одинаково. Только по разному… а корень – всё один. Да-а, человеческое житиё-бытиё – сложная штука.

– Противоречивая.

– Да-да, верно! Противоречивая. Вот то-то и оно. С одной стороны, человек – звучит гордо, а с другой – животинка, как ни крути её, как ни верти. И цели, цели нету – пустота! Зачем всё? Всё – обман, фальшь, бессмыслица. Приходишь в мир из ниоткуда и становишься всем – личностью. Познаёшь, открываешь его – мир, то есть, – и что? А ничего – дорога к смерти. Направление только одно. И всё, что накопишь, узнаешь, сделаешь, тоже рано или поздно умрёт. А уж про человека и говорить нечего: коротка его дорожка, ой, как коротка!.. Уж очень это жестокая издёвка со стороны какого там ни на есть бога, очень жестокая: дать животному разум! Зачем он нам? Были бы счастливы, если бы ничего не понимали, не осознавали. А так… Эх, жизнь! Работай день-деньской, болей, размножайся, жри… – дед зажевал бородой, – гадь так или иначе… душись духами да одеколонами, рядись в костюмы, такие же как вона у тебя – обманывай себя, беги от природы… покупай, торгуй, восторгайся, люби, желай, стремись, терпи унижение, обман, насилие, гнёт… а зачем? Да и не срамно ли? А? Срамно же! Ой, как срамно! До жути стыдно и неловко быть тем, чем ты есть. Чем, не смотря ни на что, ты остаёшься. Мешок с костями, жилами, венами, внутренностями. Свинья – свиньёй: мясо, жир да кишки. И, несмотря на всё это, жить-то хочется! Ой, как хочется! До боли, до страсти хочется! И нравится… Но как же страшно жить ради тлена, земли сырой, гроба тёмного и холодного… Если бы не гордыня, не общество, если бы не приравнивание себя к бестелесному божеству на небе!.. были бы мы такими, как есть: животные – животными. Тогда бы всё было не только хорошо, но это было бы правильно. А так!

Руслан слушал старика, и его воротило от безысходности, потому что всё это в той или иной степени присутствовало и в его сознании, но то, что в старости люди талдычат всё о том же, чем славен период, когда оставляет юность и надвигается зрелость, вызывало в нём новые терзания. Ранее он надеялся на то, что его угнетённое состояние пройдёт и уже никогда не вернётся в своей нынешней форме. А тут показалось перед ним безрадостное грядущее: ничто не вечно под луной, только – мысли человеческие. Неужели и его отец думает так же? Только он умело их подавляет, обуздывает, и скрывает, не пророняя перед окружающими, так, что ли? И окружающие тоже – так же? Подобное открытие показалось Руслану ужасным.

«Надо было заделаться гуманитарием, например, филологом, – посетовал Руслан, – там, верно, подобное разжёвывают хорошо… – и тоскуют всю жизнь! – добавил молодой человек и подытожил, – но мудро, степенно тоскуют». – «А лучше, лучше – философом. Почитал бы Ницше, Канта… кажется, так».

– Но, если ты уже живёшь, – продолжал старик, – никуда не деться – жить будешь. Надо! Потому что тебе страшно искать искусственной смерти. Ты попал в клетку, из которой не выбраться раньше отведённого срока, который может наступить в любой момент. Мучаешься, а живёшь. Живёшь и выискиваешь в себе и в мире возможность примирения, чтобы прожить не тяготясь, при этом хлебнув всего сполна, до конца. Вот и я мучался и искал. Искал и не находил. И нет здесь никакой находки. Ничего не найдёшь. Можно лишь смириться, принять всё таким, как оно есть. И – точка. Не мучься, сынок, не ищи, принимай всё таким, каково оно есть на самом деле. Примирись – и всё наладится. – Дед помолчал. Руслан смотрел на него пристально. – Лишь пять лет назад, – продолжил старик, удовлетворённый впечатлением, которое он произвёл на слушателя, его пониманием и разделением чувств и мыслей, – кроме смиренности перед бренностью бытия, я открыл кое-что ещё. Совершенно случайно, уже не желая ничего похожего. – Дед не без умысла снова замолчал.

И Руслан не выдержал: он как загипнотизированный следил за губами иссохшего старика, проникнувшись нахлынувшими ощущениями и смелостью, которая требовалась, чтобы высказать сокровенное, то, что принято скрывать, нести уединённо, замкнув в себе, – Руслан доверился мудрости деда – всё же, несмотря ни на что, не напрасно же тот прожил долгие и одновременно с тем скоротечные лета, – Руслан не выдержал, он спросил:

– Что же это было, дед? Что?

– Это – не было, это – есть. Оно было всегда, и оно будет впредь. Оно вечно, в отличие от нас. Это – высшее примирение, которое даруется тебе в стране вечной осени. Но… это не совсем так… так просто. Вначале… вначале ты будешь должен пройти весь путь, а потом, постигнув суть, навсегда принять её, и только тогда, как я думаю, ты сможешь остаться там, любя всё, и потому наслаждаясь шелестом опавшей листвы.

– Ерунда какая… И как же, позволь спросить, туда попасть? Или, может, это метафора? Ты, дед, заговорил иносказательно?

– Вовсе не бывало. С чего ты взял? Ты меня обижаешь. В таком деле я врать не могу. Я не требую, чтобы ты поверил, и всю жизнь искал эту страну. Я только хочу, чтобы это открытие не умерло вместе со мной. Хочу сохранить знание среди людей. Но может так статься, что оно поможет тебе, может, чем и как пригодится.

– Ну-ну…

– Ты не нукай, а слушай дальше.

– Валяй! – Руслан хотел было откинуться на спинку стула, но, почувствовав за спиной пустоту, вспомнил, что сидит на табурете. Но он нашёлся: он завёл руки за спину и упёр их в доски табурета. Таким образом всё же немного завалившись назад, он хотя бы на какое-то время сумел изобразить расслабленность, снисходительное позирование – это была спонтанно возникшая реакция на слова деда.

Дед, с недовольством глядя на внука, пожевал губами, но продолжил:

– Был мне пятьдесят восьмой годок, близился пятьдесят девятый, я ещё работал…

– Так ты, дед, ещё совсем молодой?

– Да. Мне шестьдесят четыре года. Я мог бы выглядеть куда лучше. Да и скрывает меня и старит борода. Но мне нравится за ней прятаться. К тому же она выделяет меня среди остальных, показывает, что я не такой, я другой, потому что кое-что знаю. Так сказать, себе на уме. Люди не любят таких. Но, таких как я, скорее надо не не любить, а жалеть… Большинство из тех, которые мнят себя знающими, знают печаль, а не радость, лож, а не правду. Они тешатся заблуждением – и бредут не той дорогой, а потом не могут выбраться из найденного болота, и гибнут, долго и мучительно гибнут в вонючей трясине… только один мох произрастёт на том месте.

– Ты – поэт, дед.

– Не поэт, а печальный странник.

– Если тебе так больше нравится.

– Ты не путай меня, не сбивай. Чего зубы заговариваешь? Я того гляди догорю и угасну, не успев сказать, что хочу, а ты!

– Извини. Говори. Я слушаю. – Руслан выпрямился на табурете, сотворил бесстрастное лицо – изготовился внимательно, без издёвок и насмешек, слушать продолжение сказок старичка.

– Захандрил я шибче прежнего. Такого со мной никогда не бывало. Один-одинёшенек – никого рядом. Жизнь катится к бесславному концу – через год я буду пенсионером по всем положенным законным правам, тогда уже всякому будет можно без запинки и заминки назвать меня «дед, старик». Только и останется, что дожидаться конца. Ничего кроме смертушки… и никакого утешения или забвения. Ни-че-го… До того я захандрил, что расхворался, и мне выписали бюллетень. Я затворился в этой каморке и предался тоске и горю. Так мне было плохо, так плохо. Всё нутро разрывало, весь мозг выворачивало наизнанку, а сердце сжималось в комочек, и застывало – мертвело будто. Я лежал вот на этой кровати и стонал. А вернее сказать – стенал. Выл и скрежетал зубами. И рыдал, обливаясь горючими слезами. И вот однажды, утомившись от мучений, провалился я в безликое забытье – мозг, повинуясь природе, выключил во мне всё, что терзало и изводило его, бедненького. Хотя он вовсе не бедненький – это он, проклятый, всему голова, всему вина и причина. И причудилось мне, причудилось как наяву, местечко – тихая обитель. Ничего вокруг: ни человека, ни построек, ни телеграфных столбов. Поля и разбросанные тут и там клочки леса, щедро раскрашенного пышным осенним цветом. Всё облито солнцем. Небо чистое, лазурное. Дует лёгонький ветер – приятно холодит кожу, перебирает опавший жухлый лист. Сухо, чисто, прекрасно. Так мне легко задышалось, так легко! – это проник в меня покой, умиротворение и наслаждение от созерцания прекрасной, торжественной и величавой смерти природы. Она, конечно, не умирала, она засыпала, подготавливалась к тому, чтобы пробудиться по весне и заиграть нежным изумрудным блеском, возликовать – жить, покуда не покинут силы, и бестолково, беспомощно множиться, оставлять после себя потомство… – Руслан цокнул языком, скривился. – Да, куда это я? Сейчас не о том. Тогда мне ни о чём таком не думалось: я наслаждался свежестью и позолотой с багрянцем. Я шёл. Я смотрел. Я гулял. И шло время – долго я там оставался. А со временем вместе менялись и мои чувства. И незаметно для себя самого я предался тоскливым мечтаниям о любви, о юности, о том времени, когда я был без ума от осени и любил женщину, и был любим женщиной… Человек и без того не воспринимает себя старым: он старится телом, но его душа по-прежнему остаётся молодой. Тут я и вовсе забылся – и привиделись мне тогда вдруг на краю лесочка прекрасные девы. Они тихонечко прогуливались и призывно на меня поглядывали – вроде как заигрывали. Со мной, представляешь? Я поддался этой захватывающей, молодящей сердце игре. Я был польщён, я был горд, я был счастлив. Они вошли в лесок. Я направился к ним. Но… не нашёл я их – пропали они. И листья на деревьях начали быстро-быстро сохнуть и опадать – и вот деревья протянулись к небу голыми прутьями, суками, стволами, всё равно что иссохшими ручками в немой тоскливой мольбе куда-то ввысь, туда, где должен обитать Непреклонный Верховный Небожитель. Поднялся ветер. На небе собрались тучи – солнце пропало, начал накрапывать дождь. Всё вокруг побурело, почернело, напиталось мокротой, земля превратилась в слякоть, в грязь. Я промок и замёрз. По земле, гонимый ветром, стелился ржавый, коричневый лист – смоченный дождём, он едва уловимо шуршал. Горе и отчаяние заскребли когтистыми лапками по моему сердцу, и полезли тогда в мою голову думы – одна сквернее другой… Я не видел ни одного домика – вообще никакой приметы, по которой было бы можно найти человеческое жильё, чтобы попросить приюта, и хотя бы обогреться. Никого нигде не было. Даже никаких птиц и зверюшек не летало и не прыгало. Всё было мертво, тихо, скаредно. Я вспомнил всё! Все былые годы, печали, радости. А особенно отчётливо предстали под мои внутренние очи мои злостные проделки с людьми. И так мне стало стыдно, горько за себя, что хоть тут же, на том самом месте, где я стоял, сквозь землю провались! Но это было бы слишком простым решением. Я не провалился. Я не погиб под слоями земли. Я вспоминал. Я вспоминал снова и снова, и опять, и опять, и маялся. Я вспомнил молодость, те далёкие года. Всё виделось мне очень подробно и чётко. Сердце стучало отбойным молотком, билось и разрывалось. Я с такой силой сжимал зубы, что они крошились. Тогда я разбежался и со всей мочи ударился выставленной вперёд головой о ствол дерева. Померк передо мной свет – и я нашёл себя уже на всё той же прежней своей кровати, вот на этой, в этой вот своей комнатке. Я долго лежал с широко раскрытыми глазами, глядя в потолок – и ничего не видел, ничего, кроме картин увиденного, как я думал, во сне, и тех пылких, страстных, проникновенных, насыщенных чувств, что там во мне пробудились. Про себя и для себя я назвал то место страной Вечного Шелеста Осени. Для меня она так и осталась страной, в которой осень шелестит опавшей листвой… После случившегося во мне была какая-то непонятная пустота – я вроде как успокоился, и оттого выздоровел. Я вышел на работу. Я больше недели не брал в рот ни капли спиртного. Я был как в дурмане, в каком-то оцепенении. А может быть, в ошеломлении? И вот настал день, когда прямо на рабочем месте я забылся – и увидел её! И была там всё та же прекрасная, чудесная осень. И не было никаких девок возле леса. Были чувства, были мечты, воспоминания. И я гулял. И наслаждался. Долго, как мне показалось, я там шатался-болтался. Мне было ничего не нужно, ничего не требо, ни в чём-то я не нуждался. Я просто был! Я дождался поры, когда наступает глубокая осень, когда мир теряет цвет. И вот тогда меняя снова накрыла чёрная тоска. И я бежал! Бежал по равнинам, плутал среди деревьев в лесу и упал-таки, и покатился на дно оврага. От этого кувыркания у меня закружилась голова, и я потерял сознание… И я тут же нашёл себя среди привычных для меня людей, привычного и такого противоречивого мира. На этот раз – в больнице. Оказалось, что на работе я повалился без чувств и, закатив глаза, едва дышал. Думали, что – всё, что я отхожу в иной мир. Но откачали, хотя в сознание не привели. Запрятали меня в больницу, где я очухался спокойненьким и умиротворённым, и как ни в чём не бывало поднялся я с больничных полатей и стал собираться по своим делишкам, до своей хаты. И нет у меня никаких противопоказаний, чтобы противиться мне, удерживать меня – отпустили меня. Да и кто станет удерживать старика в больнице против его воли? Отпустили. После этого я не единожды посещал то место, ту страну.

«Сумасшедший старик», – подумал Руслан. – «С другой стороны, – добавил молодой человек, – он пересказывает всего лишь свой сон. Яркий, натуралистичный, но сон, рождённый страдающим от болезни мозгом».

Старик же продолжал выговариваться:

– Однажды я встретил там печального путника в потрёпанных одеждах. Впервые я повстречал в её пределах живую тварь. И никакую-нибудь, а человека. Мужчину! Тех краль, что веселились на опушке леса, а потом куда-то подевались, я не признаю за людей: то было видение, наваждение, предложенный мне соблазн. А этот путник был таким же мытарём, как я, из реального, земного мира. Он был человеком во плоти, и он успел много потаскаться, поскитаться по моей стране Вечного Шелеста Осени. Но это была и его страна. Она общая, она для всех и каждого. И для тебя тоже. И вот я, признавая его авторитет, слушал его. Ведь он давно, не в пример мне, гостил на её бескрайних просторах. Я слушал и набирался мудрости. От него я узнал, что, помимо моего знания осени, есть иное знание – это, такое привычное и естественное, но почему-то мною забытое, чередование времён года. Но, чтобы познать их, надо терпеть и ждать, ждать и терпеть – точно так же, как в земной жизни. Только иной раз время в той стране тянется невыносимо долго, а в другой раз бежит сломя голову… Это было испытание. Настоящее испытание воли. И я… не преодолел я его. Надо было ждать, проживая бесконечный день, не ведая ночи, следя за тем, как угасает осень и наступает зима, в которой до того холодно и одиноко, что тебя выворачивает наизнанку. Тянется она долго-долго… сурова-сурова та зима, и кажется, что ей не будет конца. Но потом приходит весна, чудесная зелёная весна – и всё в тебе начинает ликовать. Но, следя за нарождением жизни в природе, ты задумываешься о неминуемой смерти – от этого тебе опять становится тягостно. Потом приходит лето, в котором всё неизменно, ничто не меняется, от чего ты наполняешься покоем и мудростью. От чего ты уже не страшишься близкой осени, ты даже допускаешь мысль о том, что, может, её не будет? И лето действительно тянется очень долго. Но всё же… всё же приходит осень. Эта новая осень по-настоящему прекрасна и торжественна, она удивительна! Теперь она не пугает тебя угасанием жизни. И, если ты сумеешь пронести все эти накопленные, выстраданные знания через предстоящие зимние стужи, пережить весну и снова успокоиться летом, успокоиться во второй раз, ты уже навсегда останешься в ранней поре осени и будешь в ней счастливым, то есть спокойным. Ты станешь её покорителем и превратишься в Повелителя. Она примет тебя, чтобы больше уже никуда не отпускать. Даже если ты вспомнишь мир людей, то не сможешь в него вернуться – ты навсегда уйдёшь из прежней жизни. В большинстве случаев попавшие туда люди не желают возвращения, предпочитая стабильность и вечное умиротворение.

– Красиво, но нереалистично, – сказал Руслан, потягиваясь – разминая затёкшие члены.

– Да, красиво… – задумчиво сказал дед. – И, может быть, не реально. Так или иначе, а для меня это не стало реальностью. Я до сих пор туда попадаю, проваливаюсь, но я ни разу не задержался там дольше ноября – не выдюживаю. Обязательно сдрейфлю и сбегу. Вот так-то. Слаб я, слаб я духом, внук. Как был во всю свою непутёвую жизнь слабаком да недотёпой, так им и помираю.

– Печально.

– Да. Печально. Стал я вот спиваться. Пить немерено. Никогда я так не пил. Думал, что это помутит рассудок настолько, что избавит меня от её посещений, от повторяющихся возвращений туда. Но не помогало. Можно сказать, что я искал её всю жизнь, а найдя, не знал, как от неё избавиться… Увидав её однажды, побыв там, уже никогда не сможешь, как я понимаю, избавиться от познанных ощущений и мыслей. Она манит, не отпускает – вновь и вновь втягивает, всасывает, подчинив разум. И ты снова оказываешься в её бескрайних пределах и слышишь шелест осени. Вот так-то… Это – навсегда. Главное, это знать, что есть такое место, и тогда прийти в него будет делом времени. Если же ты не преодолеешь предложенный ею путь испытаний, жить на свете тебе станет совсем невыносимо… Я решил не просто спиваться, а пить самую гадкую, дешёвую водку, а то и какую иную отраву, суррогат всякий, чтобы, измучив себя уже не столько нервически, сколько физически, приблизить смерть тела, а с ним – разума. И вот, вытравив в своих нутрах всё, что можно, я лежу перед тобой немощным, ожидая своей кончины…

– Устал я, – сказал дед. – Горло пересохло – першит.

– Налить воды? – Руслан поднялся, огляделся.

– Не надо. Мне нельзя пить что ни попадя. В свою жизнь я намучился – не хочу новых страданий, хватит – дело сделано, недолго осталось… Прости внук и ступай пока… позови Евдокию, монашку. Она всё даст, она уже знает. Приходи позже. Позже приходи.

– Жизнь – прекрасна и удивительна, в абстрагированном варианте. Вот так вот, дед.

– Ну да, ну да… Дежурные слова твои – правильные слова. Жизнь прекрасна, если не замечать ужасного. А это удаётся не всем. Иди себе, иди, я всё, что хотел, сказал. Теперь мне спокойнее, теперь мне легче. Потом приходи. Позже.

«Чёртов старик! – негодовал Руслан. – Страдать он не хочет. Так, глядишь, он полежит, полежит и встанет! А я – сиди тут, жди якобы его смерти. Выманил меня! Будет теперь удерживать, родниться, сближаться. Вот напасть. Вот я влип. Как быть? Долгой задержки здесь я не выдержу, также как не выдержу его постоянного нытья, жалоб, отчаянья. Его пустоты, наконец!»

Выйдя от деда, Руслан направился в центр города, чтобы отыскать хотя бы какую-нибудь гостиницу. – «Но лучше, получше».

Через два дня, ночью, дед всё же умер.

И было Руслану невыносимо стыдно за свои мысли, которые после первого визита, в течение двух дней неопределённости, ещё не раз его посещали. Единственное, чем утешался Руслан, это тем, что он постарался сделать для старика хотя бы что-то: он встретился с врачом, который ранее наблюдал его в больнице, справился у него о серьёзности положения деда, узнал, можно ли хоть чем-то тому помочь или хотя бы как-то облегчить его страдания, купил лекарств, продуктов, дважды навестил, сделав последние часы для деда не такими страшными.

Руслан взял на себя все расходы и хлопоты, связанные с похоронами.

От близости смерти и от постоянных забот, на протяжении двух дней крутившихся вокруг неё же, у молодого человека сделалось совсем скверно на душе. Люди, пришедшие почтить память усопшего, только усугубили его состояние: все они были из простых и, можно сказать, что – примитивные. Руслана это угнетало – он привык к другому обществу, он привык к московской роскоши, широте, размаху, а тут… Он терпел и исполнял, что должен, – всё же это был его родной дед. Не важно, как он жил и с чем умер. Не важно. Достойным образом побеспокоиться об усопшем было некому, кроме Руслана. Может быть, дед был бы не прочь скромных, скупых похорон, устроенных на общие сборы или на средства города. Они не отважились, а может, не успели об этом поговорить. Но в любом случае Руслан навряд ли поступил бы иначе. Он пошёл бы наперекор воле деда, полагая, что тот отказался от его забот лишь из-за стыда, скромности или высокомерия.

Деда закопали на лишённом деревьев кладбище, на краю степной равнины. В ста метрах через дорогу шумел листвою жиденький осенний лес.

Через две недели после похорон деда, Руслан отпраздновал свой день рождения. Ему исполнилось двадцать восемь лет. Покоряясь сложившейся традиции, он отметил его шумно, и в кругу семьи, и с бывшими и новыми друзьями, и со знакомыми и коллегами по работе и бизнесу. Но ему было тягостно – его депрессия прогрессировала, грозя вылиться в нервный срыв.

Через месяц после дня рождения Руслан пропал.

Его искали близкие, его искали друзья, и все надеялись, что это какое-то недоразумение, что он объявится сам.

Так минуло целых четыре дня.

На пятые сутки мать и отец обратились в полицию.

Через неделю с момента пропажи Руслан Леопольдович Покрута-Половцев, 28 лет, уроженец Москвы, был объявлен в федеральный розыск.

Сказка

– Место прекрасное. Всё здесь и вокруг прекрасно! Раньше проезжал – замечательно! Не к чему придраться. А тут смотрю, люди ходят какие-то набыченные, будто выхлебали стакан прокисшего молока и оттого маются животами, отчего и смотрят хмуро – не ловко им, значит. И как-то, вроде, стало здесь холодновато и уныло. В чём дело? – не пойму. Но, так кажется. Может, это так действуют хмурые люди, а? Не знаешь? – удивлялся, возмущался и спрашивал Ардашев Михаил, водитель рефрижератора, дальнобойщик не по профессии, а по убеждению, это – его жизненное кредо. Он, в своём долгом, но привычном пути с Брянщины до Архангельска, сделал привал-передышку, заглянув в придорожную гостиницу «Кольчуга», стоящую рядышком с озером Неро, если ехать по Ярославскому шоссе.

Миша или, как он любил называть себя сам, представляясь, Михей-Михеич сидел в ресторанном зале за одним столиком с мужчиной, с которым он только что познакомился на парковке у «Кольчуги».

– Я тоже заметил, – сказал сосед и отложил в сторону внимательно изученное меню. – Творится что-то непонятное. Прямо-таки чувствуется неладное. – И добавил шёпотом, склонившись к Михею и оглядываясь: – Действительно, как будто все без продышки гадят и оттого смущаются – глаза прячут, злятся, сердятся, думая, что все обо всём знают, причём знают во всех подробностях. И тех, кто вроде нас, кто из новоприбывших, прямо-таки прожигают взглядом – буравят, высверливают, прокручивают дырки.

– Верно. Верно. – Михей блуждал глазами, надеясь таким образом допытаться истинной причины необычной недоброжелательности постоянных посетителей «Кольчуги». Он всё ожидал чего-то нехорошего, опасного, какого-то подвоха, готовился дать отпор.

– Вы что, новенькие? Ничего не знаете? – вдруг обратился к ним молодой парень, живенько разворачиваясь на стульчике от соседнего столика.

– А ты кто? – неприветливо спросил Михей.

– Я по этой дороге таскаюсь на продуктовом фургоне. Частенько сюда заглядываю. Вон, – он тыкнул пальцем в зарешёченное окно, – вон моя старушка.

– А! Ага. – Михей расслабился. На время. Он уже давно не дозволял себе потери бдительности – старался всегда быть начеку, особенно в новых местах или таких, как это, которое так неуловимо переменилось за время его отлучки: вроде, всё осталось по-прежнему, а всё же что-то не так. «Что-то не так… и прежде всего – люди!» – Михей. – Он протянул руку для пожатия. – Ардашев. Вон, рядышком с твоей малышкой, мой мастодонт.

– Понял, – весело откликнулся парень и развернул стул, подсаживаясь к их столику. – Пётр Сударенко. – Он принял мясистую кисть Михея, сжал её в своей, на века измаранной въевшейся в кожу грязью.

– Николай Сергеевич. Рукавников я. Николай, – отрекомендовался собеседник Михея.

– Вы тоже дальнобойщик? – поинтересовался Пётр.

– Нет. Я по делам еду.

– Знаешь, какая у него машина? – спросил Михей у Петра. – Пальчики оближешь! Такая лапочка, что я ахнул, когда увидел. На этой почве и познакомились. И я такую же хотел бы! – Михей Ардашев был в восторге от Николая Сергеевича, который собственными руками восстановил и привёл в блестящее, во всех смыслах, состояние детище отечественного автопрома – раритетный экземпляр: автомобиль ЗИС, модели 101А-Спорт, 1939 года выпуска, с открытым верхом, – это такая пучеглазая дурында с массивным передком. – Жалко, что отсюда не видно. Тебе, Пётр, не помешало бы на неё взглянуть – это такой восторг! У меня нет слов! Да ещё он покрасил её в насыщенный, глубокий красный цвет, который отливает малиновым бордо. – Михей одобрительно и с уважением похлопал Николая Сергеевича Рукавникова по левой лопатке. – Блеск, мужик! Это я тебе говорю, Михаил Ардашев. Уж я-то в этом толк знаю. Когда-нибудь и у меня будет нечто подобное. Обязательно будет!

– Ничего, потом увижу, – сказал Пётр. – Думаю, я уеду раньше вас, тогда и гляну. У меня – график. Надо придерживаться, рассиживаться нельзя. – И он возвратился к наиболее интересной для него теме. – Так, значит, вы тут никогда не бывали, и ничего не знаете?

– Я здесь не был всего лишь на чуток более года, – сказал Михей.

– А я проездом, впервые, – сказал Рукавников. – А ты знаешь, в чём дело? – спросил он парня, которому на вид было лет тридцать.

– А то как же! – воскликнул Пётр. Он быстро обернулся, похватал с прежнего столика тарелки с остатками кушаний и кружку горячего крепкого чая с мёдом, перенося всё это добро за столик людей, готовых слушать не кого-нибудь, а его, Петра Сударенко. «Вот это удача, так удача, – думал Пётр, – давненько я никого не пужал и не стращал – щас я развлекуся всласть. Вот удача! А то некому рассказать… не так-то легко подсесть к незнакомым. Подсесть и завести мудрёный разговор». – Об этом все знают. – Пётр радовался, и весь сиял. Он заработал вилкой, добирая остатки еды из перенесённой тарелки, прихлёбывая чаёк – этой затяжкой Пётр добавлял веса будущим словам и разжигал интерес. – Уже год, как всё происходит. – Он жадно ел, шумно глотая. Как бы ни хотелось ему продлить свою минуту славы, он всё же спешил поскорее покончить с едой и предаться лишь одному разговору, да и бросать, чтобы остывало и сохло то, за что были отданы четыре сотенные бумажки, он не собирался – он даже не допускал такой оскорбительной и дерзкой мысли. – Многие извелись думами, – говорил он, – а кое-кто пропал… И мне так чуется, то ли ещё будет. Он ещё натворит делов. Помяните моё слово. Помяните, да, боюсь, в неурочный час – будет поздненько вспоминать да ворочаться. Поздненько. – Мякишем булки Пётр соскрёб с тарелки последние вкусняшки. – От него не убежишь. – Он закинул в рот испачканный маслом и соусом хлебный кусочек. Пожевал. С удовлетворением проглотил. – Это я, Сударенко Пётр, говорю вам. – Сударенко многозначительно поднял палец вверх.

– Да кто? Что поздненько?

Пётр сделал пару глотков из глиняной кружки:

– Здесь лазит призрак. Призрак пропавшего человека, – сказал он и хитро прищурился, наблюдая за произведённым эффектом.

– Да ну!? – Оба слушателя одинаково сморщились, показывая недоверие, но подались вперёд от любопытства, превозмогшего гордыню.

– Точно. Спросите, у кого хотите, все знают. Это место многие стали обходить стороной. А другие наоборот, потому что это их приманивает, всё равно, что к тухлой сливе мух. Только некоторые говорят, что это вовсе не призрак, а живой ещё человек, – вкрадчиво сообщил Пётр.

– Как это «ещё»? – Михей от удивления вскинул свои пыльные брови.

– Вот так вот. Живой! – Пётр поставил на стол кружку и крепко облапил её – для дополнительного приятного сугреву: как-никак за окошком был конец ноября, и с вечернего неба лениво падали мелкие жёсткие снежинки. – И ходит-шастает туда-сюда, туда-сюда, и всякий, кто с ним столкнётся, погиб! А если целёхонек уйдёт, то уж головой повредится непре-менно. Так что, – он приподнял плечи, – неизвестно, что лучше.

– Ну уж, скажешь тоже. Жить – оно всегда лучше, – парировал Михей и с уверенностью выпрямился, опершись на стол.

– Жить. Ха! – Пётр возликовал. – А как жить? Если бы ещё с ума сойти – это пустяки. Ты, может, и помнить себя не будешь, не станешь воспринимать себя – тебе и ладно. А если всё понимаешь, а ничего против того, что с тобой происходит, поделать не можешь, а? Тогда как? Вот не хочешь посреди улицы срамоту показывать, а показываешь.

– Как это? – Михей осел телом и расслабил руки, которые он только что уверенно упёр в стол – и удерживали они его в непоколебимой величественной позе, как два толстых каната мраморную стелу перед её окончательным закреплением на городской площади.

– Это я так – для красного словца, чтобы было понятнее. Не о срамоте речь, а о муках душевных, которые приходят от мыслей мудрых, но тягостных. Правда… от мудрости происходит успокоение, внутреннее сосредоточение и смиренное созерцание всего сущего… И то хорошо, правда?

– Ну… да… – Михей глянул на официанта, принёсшего часть сделанного ими заказа.

– То-то и оно, – сказал Пётр.

Новенькие переглянулись, неуловимо дёрнули плечами, состроили рожи, мол, что-то мужичок-бодрячок, кажись, немного того. Чтобы уйти от неприятных подозрений, а заодно не провоцировать Петра откровенным, но вежливым уклонением от его философских отступлений, которые угрожали испортить им аппетит своей серьёзность, они склонились над кушаньем, предавшись пиршеству вкуса и вместе с тем примитивному утолению голода. Этим, как им показалось, они в полной мере дали понять рассказчику, что им более не до живого разговора, и ему лучше не усердствовать – они заняты, они едят.

Они сидели возле окна, забранного решёткой из чёрной толстой арматуры – с пасмурного неба, лениво кружась, опускались снежинки, проносились машины, белело припорошённое поле и чернел далёкий жиденький лес.

– Спасибо, Ларисушка-голубушка, – сказал Михей женщине, принёсшей последнюю часть сделанного ими заказа. – Давненько я у вас не был. Ой, давненько! Не забыла, поди, Михея, а, Лариса?

– Не забыла, – ответила та уставшим голосом и вздохнула. – Как можно… Я всегда тебя помню. Ты – одно сплошное загляденье, а не мужчина.

– Эх, если бы не твой муж… ох! – Михей нацелился обхватить женщину за бёдра – затрясся, будто бы от вожделения и предвкушая упоение от её форм. Но… только сделал вид – пошутил.

– Ой, Михей-Михей, как я погляжу, ты всё такой же, – отозвалась Лариса, искренне улыбнувшись и качая головой – якобы сокрушалась.

– А-ах! – выдохнул Михей вслед уходящей женщине. – Что за женщина! Аппетитная штучка-дрючка! Рррр-ам! – Та всё слышала, и в ответ вильнула задом, над которым белел цветочек из завязок ажурного фартучка.

В ресторанном зале «Кольчуги», в которой имелось с десяток комнат для ночлега проезжего люда, было тепло, пахло дымком, готовящимися шашлыками и курочками – прямо за стойкой бара помещался высоко поднятый над полом камелёк, где фырчало маринованное мясо, и там же, но в углу, был гриль, на его решётках меланхолично кружились куры, исходя обильным соком от набираемого румянца на своих боках. Камелёк был сквозной, и через него бармен часто переговаривался с человеком в белом, – судя по всему, с поваром, который был и хозяином заведения, и мужем Ларисы, и занимался приготовлением необременительных, скромных кушаний – преимущественно свежие салаты из овощей и зелени, а также простые закуски, бутерброды, бифштекс, несложные десерты с фруктами и мороженым. Пахло картошкой, фырчащей во фритюре.

Интерьер «Кольчуги» полностью соответствовал названию заведения: наружные стены были обшиты широкой доской, неравномерно марёной до смоляной черноты; внутри здания было точно такое же дерево, только светлее, с умышленно допущенными вкраплениями тёмно-коричневых пятен-разводов, что по задумке верно должно было отражать средневековый способ обработки древесины смолой, которая благополучно противостоит сырости, гниению и охочим до дерева жукам; в двух дальних углах от входа стояло по рыцарю, которые были сложены из самых настоящих доспехов, на стенах висела кольчужная амуниция, её дополняли булавы и несколько внушительных размеров мечей с кругляшами щитов – всё это отливало стальной серебристостью; кушанья подавались на обеденные столы в или на глиняной посуде, по краям или в центре которой было выдавлено название заведения в обрамлении веточек и разных зверушек; над головами посетителей висели две громоздкие электрические люстры, которые, маскируясь под выбранную эпоху, были выполнены из железа, якобы до черноты закопчённого сальными огарками, а на стенах горели также электрические светильники с маленькими абажурами, исполненными таким образом, что были они словно чадящие факелы; пол устилала керамическая плитка, хорошо имитирующая серый булыжник средних размеров.

– А ты не боишься, что и тебя… того?.. – неожиданно спросил Михей, от сытной жирной еды поплывший в маслянистое благодушие, но не забывший болтовню парня.

– Чего? – не разобрал Пётр.

– Того, – присоединился к беседе Рукавников, – что он обворожит тебя и утащит к себе.

– Боюсь? Боюсь! Но я любопытный, и я часто езжу мимо, потому нет-нет да заглядываю, чтобы узнать последние новости. Да и нехорошо будет, если я отвернуть от некогда любимого столь прекрасного места. – Пётр понизил голос, просунул голову промеж двух жующих ртов. – Я, между прочим, однажды его видел. Столкнулся нос к носу, вот как с вами сейчас.

Рукавников и Ардашев некоторое время смотрели на Сударенко молча, продолжая жевать, – и тот тоже молчал, и звонко глотал слюну, будто бы, насмотревшись на них, снова захотел есть. Только он сглатывал слюну не от разыгравшегося аппетита, а от того, что она вдруг погустела, став тягучей, липкой, и произошло это от страха, от одного мимолётного воспоминания о той молчаливой сцене, когда… когда он встретился с тем, с вроде как человеком… а может, и нет, не человеком – бог его знает!

– И что же? Ничего с тобой не сделалось? – Спросил Михей Ардашев, поедая Петра внимательными глазами, блестящими от удовольствия, которое причиняли ему картошка фри, половина курицы гриль и свежий овощной салат. – А говоришь!.. Только пугаешь. Значит, и не стоит бояться. Всё это выдумки и страшилки.

– Не… – Пётр сглотнул. – Не скажи. Всё есть правда. С-сущая правда. Я даже вспотел, как вспомнил, фу… – Он подальше отодвинул стул, отвалился на его высокую спинку, расправил ноги, расстегнул три верхних пуговицы толстой байковой рубахи.

– Ну и как же всё вышло? – спросил Николай Сергеевич и вилочкой отправил в рот аккуратно отрезанный кусочек ароматной спелой клубнички, которая украшала только что принесённый шоколадно-сливочный десерт.

Оставаясь в занятой позе и на порядочном удалении от двух слушателей, Пётр отвечал:

– А вот как. Случилось это почти год назад. Всё тогда только-только начиналось, и больше было слухов, пересудов, домыслов да неверия. Говорили о пропавшем заезжем человеке. Говорили охотно и много. Больше склонялись к тому, что его кто-то убил. В наши дни всё объясняется просто, да и делается. Всё просто. Всякого я наслушался, и всё же не верил, что этот человек, пускай и убитый, ходит теперь призраком да ещё утягивает в потусторонний мир других людей. А потом, в сумраке, выйдя на воздух, в холод зимы, я столкнулся с тихим мужчиной в светло-бежевой курточке и в широких штанах такого же цвета. Я тогда не знал, как выглядел пропавший, а потому, не сразу сообразив, не испугался. Он шёл, не замечая меня, прямо на меня с застывшим лицом, и казалось, как будто был он чуток размыт, смазан, как плохо сделанная фотография – неправильно выдержан фокус, понимаете?.. И от этого я насторожился. Правда, уже темно было, и я подумал, что потому и создаётся такой странный эффект. Да к тому же, сознаюсь, был я немного подшофе… но всё же я заметил вовремя, что прёт он прямо на меня – прёт и не помышляет делать в сторону ни одного малого шажочка, чтобы, значит, обойтись нам удачно. И я отошёл – пропустил его. А он… остановился! Всего на какую-то секунду, но этого было достаточно, чтобы меня прошиб озноб. В ту же самую одну-единственную секунду я допустил возможность всего, что слышал о пропавшем человеке, и теперь блуждающем… что, быть может, меня спасло, потому что я не стал с ним заигрывать – выдержал я наше противостояние, молча, не шевелясь, выдержал… Постоял он возле меня, поколебался – решая, по-видимому, что ему делать, – меня же озноб так и прошибает, так и обдаёт внутренним жаром. Не на шутку я испугался! Но он тронулся, и пошёл нужной ему дорогой, повернув за угол. Куда он направился, я не выяснял – не осмелился. Я предпочёл уйти оттуда не только как можно скорее, но и как можно дальше. Сел я пьяным за руль и кое-как добрался до своего села, где и проспался. А ранним утром поехал в Ярославль за товаром.

– Ну и что же? – удивился Михей. – С чего ты взял, что это был именно призрак, да ещё именно того, пропавшего человека?

– Да, – согласился Николай Сергеевич.

И оба выжидающе уставились на Петра.

– Почему? Да очень просто, господа мои дорогие и хорошие! Несколько дней я проезжал «Кольчугу» даже не глядя в её сторону. Где-то через пяток дней моё вечернее приключение стало подзабываться. На седьмой денёк, в субботу, я отважился, и снова подкатил сюда – всё, как обычно: вошёл, поздоровался, сделал скромный заказ. Сижу, слушая, кто что говорит. Чувствую себя не в своей тарелке, но креплюсь – сижу, жую. И тут сверху, из жилых комнат спускается постоялец, и ни какой-нибудь, а следователь из Москвы. Оказалось, что он занимается розыском одного пропавшего, и опрашивает всех, кто в то время мог здесь быть и видеть этого человека. Пропавшего то есть. Подошёл он и ко мне и протянул фото, мол, не видел ли я где-нибудь раньше этого мужчину? Волосы у меня на голове прям так сразу и зашевелились. Верно, я побледнел и, может, глаза выпучил, вспотел холодным потом, потому что следователь тут же присел напротив и говорит: «Говорите, я очень внимательно Вас слушаю! Ничего не бойтесь, если что, всё останется между нами». И что я должен был сказать? Вы представляете это? То, что я неделю назад столкнулся с этим человеком у стен «Кольчуги»?!! Но… мне вдруг подумалось, что может быть и такое, что тот человек совсем необязательно должен быть мёртвым – он просто-напросто пропал. Ведь так? Кто сказал, что он мёртв? Ищут его как пропавшего. Его машину нашли на стоянке «Кольчуги» – вот и шарят-лазят именно здесь. Так? Может, я его живого видел? Почему – призрак, почему – труп? Кто такое сказал? Решив так, я всё рассказал следователю. Вот так вот. Только я зря это сделал, потому что следователь занёс мои показания в свои бумаги, – а человека того до сих пор никто не нашёл… ни живым, ни мёртвым… Видеть его, после меня, видели многие, да только никто не поймал и не задержал его, а вот народу пропало с тех пор много… и ещё больше головой, умом тронулось. Правда, может быть и такое, что именно этот первый пропавший который, – его, между прочим, звали Русланом Леопольдовичем Покрутой-Половцевым – такая вот чудная двойная фамилия, – осел он, значится, задержался в наших краях и заделался матёрым серийным убийцей! Может такое быть?

– Угу. – Михей крепко поджал губы и деловито кивнул.

– Во-во, может, – обрадовался Пётр. – И от этого, – он придвинулся и прошептал, – ещё страшнее.

– Вот видишь, как всё просто! – вдруг воскликнул Николай Сергеевич. – Всё разъяснилось. А то – призрак, призрак. Какой там призрак! Какие пустяки, право слово. Обыкновенный маньяк. Делов-то!

– Ха. – Пётр улыбнулся. – А вот и не ваша правда. Не так всё плоско. Дело в том… – Пётр снова зашептал, и для чего-то огляделся, а для чего огляделся – не ясно, потому что подразумевалось, что все обо всём осведомлены не меньше, чем он. Может, он хотел таким театральным приёмом напустить пущей таинственности и вместе с ней нагнать ещё больше страха на слушателей? – Дело в том, что кое-кого из других, пропавших вслед за первым, за Русланом, тоже видели.

– Гм… – Николай Сергеевич был озадачен.

– Ну и что же? – Михей был невозмутим и категоричен. – Да у них здесь целая шайка! А? Что на это скажешь?

– Таких шаек не бывает, – сказал грустно и как-то смурно Пётр – на него вдруг навалилась тоска. Он поёжился, вроде как, начиная замерзать. – Совсем разные, из разных мест люди не станут прятаться незнамо где и вылезать оттуда только за тем, чтобы своими бессловесными фигурами пугать прохожих, а потом также незнамо куда уходить, пропадать. Нет. Таково не бывает. – Глаза у Петра забегали, он обхватил себя руками.

– Ты что, замёрз? – удивился Михей.

– Да, что-то хол… холодновато. А знаете, что это значит? Это значит, что он где-то рядом.

Они замолчали.

Михей и Николай Сергеевич осторожно осмотрелись… и им тоже стало казаться, что в помещении стало на несколько градусов меньше. Хотя огонь в камельке горел, исправно подготавливая новую партию углей для шашлыка, а куры в гриле совершали свой неторопливый вальс. Однако больше не пахло столь же резко и насыщенно жареным мясом, а пахло свежим ветром и прелым листом… – осенью.

Все, кто присутствовал в это время в помещении, тоже, как по команде, одновременно, замолчали и, в установившейся тишине, послышалось:

– Боже мой, бо-же-мой…

Это, в самом тёмном углу, на другой стороне залы, зашептала какая-то женщина одетая во всё чёрное.

Михей Ардашев с Николаем Сергеевичем Рукавниковым впервые заметили её присутствие. Но им не довелось её разглядеть – в «Кольчугу» ввалилась, громко смеясь и разговаривая, беспокойная молодёжь.

Люди в ресторане вздрогнули, и настолько сосредоточили внимание на вновь прибывших, что через минуту, опомнившись, уже не смогли распознать холода и осенней свежести, неведомо как проникших в залу, а чувствовали прежнее тепло и уют от весело горящего камелька и упивались ароматом, исходящим от настоящих поленьев, куриц гриль и шампуров с мясом, помещённых для приготовления с одного – затушенного, усмирённого – края очага. Всё было, как обычно.

И даже вот это минутное замешательство от холода и запаха осени для постоянных посетителей и служащих «Кольчуги» за последние месяцы успело стать привычным, а значит – обычным, неотъемлемым колоритом этого постоялого двора, дополнив его прекрасную имитацию средневековья и пустынные близлежащие окрестности.

За окнами совсем стемнело.

Машины проносились цветными точками. Над дорогой висела влажная кисея. Снег прекратился.

Новоприбывшая молодежь галдела без умолку.

– Какое средневековье! Рыцари, булавы, кольчуга… Померить можно?

– Я примерю на тебя ночкой тёмной – кольчуга будет, как раз к месту.

– Это тебя заведёт, извращенец?

– До дрожи, моя ласковая.

– Перестаньте, мы пёрлись сюда не за этим.

– Скорей, скорей, я хочу его увидеть.

– Ну, где здесь можно познакомиться с призраком?

– Где ваш призрак, бармен?

– Куда надо идти, чтобы увидеть вашу главную достопримечательность?

– Ха-ха-ха!

– Хи-хи…

– Ну, ты даёшь, Жорка!

– Ванька, перестань, мне щекотно.

– Светка, не шкодь, а то полицай накажет тебя дубинкой.

– Помнишь, помнишь того хмыря на дороге? Ох! Ё-моё, ну что за тип. Умора!

– Хавалка у него, что надо.

– Сегодня он поест за четверых и вдоволь умаслит подарками своих малых детишек – ты щедро его одарил.

– Пять тыщь отвалил. Ты, Петька, с ума сошёл!

– Ну тебя, Лёлька! Всё из-за тебя. «Давай быстрей, давай быстрей, в туалет хочу, не могу больше терпеть». Вот и ступай теперь, справляй нужду, думается, тут – не на улице, а с комфортом будет, а, бармен?

– Давай меню – посмотрим!

– И призрака под шубой!

– Ха-ха… хи-хи…

– Запеканку из призрака.

– Оладушки! Оладушки хочу.

– А лучше на шампур его. И пущай вертится.

– Оладушки со сметанкой! Требую-требую-требую. Ножкой стучу-стучу-стучу. Ну, мальчики, поглядите на меня.

– Только надо будет попросить, чтобы его полили винцом – для сочности и пикантности духа.

– Я обиделась.

– Молодец, дружище. Д'ухам – духа, а дух'и – дамам. Как в лучших домах Ландона и Парижу.

– На обиженных воду возят. Щас духами духа от духа спрыснем – враз помягчеешь и утруженая стучанием ножка заживёт как на кошке.

– На ма-артовской ко-ошке.

– Дурак.

– Ты чего, лапулёк, и вправду, что ли обиделась? Ну, перестань губки дуть, щас кушать будем и – баиньки, да?

– Ага.

– Вот и хорошо. Вот и ладненько.

– Банковские карты принимаете? Visa, MasterCard? А то, боюсь, у нас не хватит деньжат. Призрак – это, поди, дорого!

– Дорог`а дорога, дороже рожи.

– Хи-хи! Ха-ха! Ух-ха-хе-ху… ну ты отмочил, Санька!

– Ты сам-то понял, что сказал?

– Не-а.

– Ух-ха-ха! Хи-хи.

– Ну, ты даёшь!.. Давай, выбирай, куда будем моститься.

– Сюда, сюда хочу! – завизжала рыжая девчонка в короткой норковой шубейке. – Тут как раз рядышком три свободных столика. Сюда-сюда!

И вся разбитная компашка расселась, загремев стульями, за двумя столиками, которые для удобства и единства всей братии были тут же сдвинуты между собой.

Бармен Олег – худой, бледный парень двадцати семи лет, – облокотившись на стойку, меланхолично смотрел на баловней судьбы, которым было не больше двадцати-двадцати двух лет отроду – от них так и пыхало сиянием и роскошью дорогих бутиков и салонов красоты.

Пётр недовольно пробормотал:

– Во, ещё одни.

– Ещё одни? – спросил Николай Сергеевич.

Михей поднялся, объяснился:

– Пойду, забронирую номерок, а то, я так понимаю, эти тут с ночёвкой. Вам, Николай Сергеевич, не нужно?

– Нет, я скоро поеду.

– Тогда я возьму только для себя, – сказал Михей и ушёл к стойке.

Николай Сергеевич пожелал отвлечься от шумной молодости и, покуда Михей будет заниматься оформлением комнаты на ночь, растормошить Петра для разговора тет-а-тет. Он спросил:

– Ты сказал – ещё одни. Кто же ещё?

– А? – очнулся Пётр. – Кто ещё? Тут много всякого люда бывает. Иные только и едут за тем, чтобы взглянуть на призрака. И совсем не думают о последствиях. Стекаются как на представление. Но это хорошо для хозяина. Прибыль идёт – и ладно.

– Это да. Своего рода дополнительная диковинка для рекламы места – соблазн необычным… хотя здесь и без этого всё необычно.

– Тут хорошо. Дико и диковинно, как в настоящем средневековье. Вон на вертеле дичь шипит, там шашлычок румянится – всё как надо. Видите в дальнем углу печальную женщину в чёрном?

– Ну…

– Это будто бы его жена. Или возлюбленная – я никак не разберу точно. Всяк говорит по-своему.

– Кого?

– Призрака. Первого пропавшего. Главного призрака. Другие призраки редко объявляются… да их практически никто не видел. Редко. А он – так постоянно. Редкий день проходит без того, чтобы он не показал себя. Или как-то ещё напомнил о себе. Особенно ночами.

– Ночами? – переспросил вернувшийся Михей.

– Ночами.

– А как именно?

– То холодом дыхнёт, то лист осенний под ноги бросит, или прямо на кровать. А то и войдёт и над тобой спящим встанет, и… он может тоской уморить, а то и к себе зазвать – утащить, как говорят, в страну вечной осени.

– Надо же?! Жуть какая… После такого, здесь страшно оставаться.

– Да ну, бросьте! Вон вы какой здоровенный и по жизни упёртый, твёрдый, стабильный – он навряд ли вас одолеет. Вот, если человек слаб духом, изводит себя мыслями всякими смутными, тогда – пиши пропало. А так… – Пётр махнул рукой, – ничего не будет. Устоите, вытерпите, если ненароком столкнётесь с ним… или если он сам вас посетит.

Помолчали.

– Комнаты есть? Устроился? – прервал вопросом о насущном уже было затянувшееся молчание Николай Сергеевич.

– Да. – Михей взбодрился, тряхнул головой, отгоняя видения, расправил плечи. – Всё в порядке. Комнат для всех хватит. Только как бы вот эти молодцы дали нам спать. А то ведь станут шуметь и скрипеть пружинами кроватей. Мне, как-никак, спозаранку в рейс – хотелось бы отоспаться.

– Так ты говоришь, это его жена? – вдруг спросил Николай Сергеевич, уже давно смотря на сидящую за пустым столиком посетительницу в чёрном.

– Вроде так.

– Жена? – поразился Михей. – Надо же… вот какие дела.

Михей понаблюдал за ней.

Сказал просто:

– Жалко её…

Пётр пожал плечами, сморщился.

Николай Сергеевич стал всматриваться, разглядывая-разбирая подробности, в одиноко сидящую печальную даму.

– А это что за ребята? – Михей кивнул в противоположный от неё угол, где возле фасадных окон за столиком кружком сидело три скучных пацана и одна не менее скучная девушка.

– Эти-то? Они здесь уже несколько дней. Охотники за острыми ощущениями. Только они серьёзные ребята. Они не шутить приехали. Они хотят убедиться в наличии призрака – или маньяка?! – соприкоснуться с ним, испытать и понять что-то новенькое. А может, ещё чего? Бог их разберёт. Может быть, они хотят получить Нобелевскую премию за разгадку тайны загробной жизни? А может, пишут по этой теме диссертацию – хотят стать докторами наук, академиками? В общем, так или иначе, получается, что они всё из той же категории сограждан, что и вон эти озорники в дорогущих шмотках. Поди, и машины, на которых они приехали, что ваш тягач – не дешевле. Но эта четвёрка из простых и серьёзных. Хотя… тоже молодёжь, которую не разберёшь.

Лёша, Кирилл, Сёма и Рита – четверо молодых людей того же возраста, что и ввалившаяся шумная ватага из шести человек (Жорка, Ванька со Светкой, Петька с Лёлькой и Сашка), исподлобья бросали угрюмые взгляды на своих сверстников и недовольно, осуждающе качали головами, изредка тихонько о чём-то переговариваясь-шушукаясь.

Шестеро ребят между тем уже сделали заказы и сняли на ночь три комнаты. Жорка же мигом слетал к бару и забрал шесть высоких кружек с пивом – и компания снова начала духариться и повышать голоса, обсуждая перипетии поездки, цель своего визита и дальнейшую дорогу, которая шла через Ярославль в Кострому, а из Костромы в Иваново и – домой, к Москве-красавице.

– …призрак, негодный, выходи! – вот как я крикну.

– А не сдрейфишь?

– Чо? Кого? Ты чо? Я ему покажу, кто главный. Он сразу же умотает в свои чёртовы чертоги, да так, что путь на землю забудет раз и навсегда. Вот увидишь, увидишь! Я что, трус? Нет, ты скажи, я трус?

В дальнем тёмном углу залы одинокая печальная дама во всём чёрном заплакала.

Бармен Олег заметил это и, набравшись смелости, подошёл к шестерым ребят, склонился в почтительной позе над столиком и попросил их быть чуточку потише, чтобы не тревожить посетителей болтовнёй о неких призраках – здесь, в конце концов, есть дети и женщины.

Молодёжь растерялась, и на несколько минут их стало не только не слышно, а вроде как не заметно – будто и нет их. Только соблазнительный сладко-приторный запах дорогой парфюмерии вытеснял естественные ароматы ресторанного зала, отчего нет-нет да тот или другой человек обращал глаза в их сторону, чтобы убедиться в реальности причины причудливой смеси запахов, чтобы не думать, что у него разыгралось воображения, что это проделки его сознания.

– Прошу прощения, господа желают побольше знать о призраке? – раздался заискивающий голосок Бори Чавкина, местного жителя и завсегдатая «Кольчуги».

Борька всегда был готов услужить чем угодно любому нуждающемуся в помощи за поднесённую чарочку хмельного напитка, в знак благодарности, но желательно – под закусончик, чтобы дома не обременяться заботами пускай и о пустяковой, порой символической, непритязательной, но всё же еде, о пище насущной. Особенно доходным для его промысла стал последний год. И всё благодаря якобы пропадающим в этих местах людям. Многие заезжающие в «Кольчугу» не отказывали себе в удовольствии, послушать его небылицы-побасенки, справно, обильно сдобряемые красным словцом и особым эффектом, подкидываемым изворотливым мозгом Борьки, – на это он был особенно охоч и падок. Минуло девять месяцев с тех пор, как он впервые почуял благоприятный момент для регулярных халявных возлияний, и начал ходить хоть и в стареньком, но чистеньком, хорошо сохранившемся сереньком костюмчике, а иногда даже бывал при галстуке. Сегодня, видя необычный наплыв молодых гостей, он пожалел, что утром, собираясь на промысел, пренебрёг этим непременным элементом декора всякого уважающего себя мужчины – галстуком, потому как в определённой мере он помог бы избавиться от пренебрежения и унижений со стороны заносчивых, катающихся в масле юнцов.

Помнится, не многим больше года назад хозяин заведения гонял надоевшего попрошайку Борьку Чавкина. А вот потом… потом пришли иные времена. И Борьке даже стали немного платить за то, что он рассказывал постояльцам и просто обедающему проезжему люду о тайнах и загадках, которые окружили, ну, прямо-таки обложили со всех сторон «Кольчугу». Реакция у людей на узнанную историю была разной: кто-то пугался, кто-то снисходительно улыбался, кто-то злобно шикал и сторонился мужика, а кто-то искренне интересовался подробностями и верил в описанные события, – кто-то возвращался, а иной, к сожалению, более не показывался. Таким вот образом сгодился и никудышный Борька – перевоплотился он в рекламщика-зазывалу. Лишь в последние недели поведение хозяина заведения отчего-то изменилось: он снова стал выказывать недовольство поведением Борьки, и даже его присутствием. Но пока хозяин не делал решительных жестов – не указывал он окончательно и бесповоротно на входную дверь: «Милости просим вон, господин пригожий!»

Борька поднялся из-за столика, как ему казалось, сдержанно, грациозно, откашлялся в кулак и направился к молодым людям, которые за обе щеки уплетали принесённый заказ.

– Прошу прощения, господа желают побольше знать о призраке? Дамы! – Он учтиво склонил голову.

Жорка, чавкая шашлыком, не удивился. Он тут же протянул руку в сторону, достал свободный стул и, развернув его, пододвинул к себе:

– Садись, мужик, пить будешь?

– Д-да… -с… не откажусь, спасибо, весьма благодарен-с.

– Ишь ты какой, – подметил Ванька, зыркнув на мужика понимающим глазом, и впился зубами в толстую ножку цыплёнка.

– Как звать? – Жора был скуп в выражениях – он ел, и это занятие ему нравилось. Он, опять-таки не глядя, поднял руку, подзывая обслуживающий персонал.

Борька не успел отрекомендоваться, как на столе появился графинчик с водкой и рюмочка.

От удивления Жора вскинул брови:

– Во как! – воскликнул он. – Браво! Видать, тебя тут уже знают, ха-ха – свой парень!

– М-да-с… позвольте? – Борька взялся за графинчик.

– Валяй, – разрешил Петька и улыбнулся Светке, смотрящей на мужика во все свои огромные чёрные глазищи.

Боря налил, сказал:

– За здоровье здесь присутствующих…

Выпил, налил ещё. Выпил. Олег подсунул ему тарелочку с четырьмя кусочками шашлыка.

– С-с-пасибо, – сказал Боря и вопросительно посмотрел на присутствующих.

– Ешь, ешь, всё оплачено. Давай. – сказал Жора.

– Ага. – Боря налил ещё водочки – выпил, крякнул и нацепил на вилку кусочек мяса. Сжевал. Откашлялся в кулак. Поднялся и сказал:

– Позвольте отрекомендоваться. Борис Чавкин, местный житель.

– Хе… – не удержался от усмешки Петька.

– Что ещё скажешь? – поинтересовался Жора и потянулся за холоднющей, покрытой изморосью, кружкой пива.

Борис залупал глазами, не зная, как ему перейти к тому, что у него лучше всего получается, а именно, к рассказу о пропавшем человеке, обретшем новую жизнь… и, пока соображал, закинул-таки в рот, нацепленный на вилку, уже задранную вверх, второй кусочек мяса, который было завис на междупутье от вопроса Жоры, отчего начал стремительно стынуть. Борька принялся усердно жевать. Полез за новым мяском. Ему не мешали – ребята тоже ели, ели и ждали, когда мужик, удовлетворив свои потребности, обвыкнется с новыми людьми настолько, чтобы взяться за то, ради чего его собственно угощают. В любом случаи теперь у Борьки нет иного выхода – надо рассказывать, иначе Жора, Петя и Саша очень скверно начистят его брехливое, бессовестное рыло. Встречаясь с глазами ребят, когда они отрывали их от тарелок, Боря понял это очень быстро.

Боря выпил ещё и начал:

– Год тому назад на нашей стоянке, – он указал рукой за порог, – нашли машину, принадлежащую некоему Руслану Леопольдовичу Покруте-Половцеву, за несколько недель до этого пропавшему из Москвы.

Ребята жевали и с интересом слушали.

– На ту пору ему было всего каких-то двадцать восемь годком. Не многим больше вашего…

И тут дама, та, которая была печальной и, одиноко, скорбно сидя в углу, украдкой всхлипывала, перешла на откровенные рыдания: уткнувшись в стерильно-белый носовой платок, она залилась слезами.

Все, кто был в зале, оставили свои занятия и повернулись к ней.

Дама поднялась. Она уронила на пол стул с ужасающим звоном, пробежавшим по всем закуткам помещения раскатистым многоголосым эхом. Дама испугалась этого нежданного звука и, не видя дороги, опрометью, толкая сидящих, сдвигая столы, пряча заплаканное лицо в платок, кинулась к выходной двери.

Лишь только она потянулась к дверной ручке, дверь распахнулась и на пороге встал пожилой господин в дорогом сером костюме с седой непокрытой головой.

– Тихо, тихо, Лиза, – заговорил этот господин, в котором с большим трудом можно было опознать Леопольда Семёновича Покруту-Половцева, настолько он постарел и усох, – успокойся, поедем домой, поедем, я – за тобой, успокойся, ничего не поделаешь, надо ехать, успокойся, голубушка, до чего же, бедненькая моя, ты себя доводишь, разве так можно, поедем.

Он обхватил её за талию и провёл в распахнутую дверь.

– Кто это был? – спросил Жора у Борьки.

– А, это? Это – то ли жена, то ли возлюбленная Руслана Леопольдовича. А уведший её мужчина – его отец.

– Вот как? И часто они здесь бывают? – Жора ухватил кружку с пивом и начал жадно пить.

– Бедняжечка, как мне её жалко, – сказала Лёля.

Петя поцеловал девушку в щёку, и стал быстро вытирать поцелуй, оставивший жирный след от губ, перепачканных курицей.

– Ну тебя! – возмутилась Лёля. – Ты размажешь всю косметику.

– Как хочешь. – Петя хмыкнул и вернулся к еде.

– Частенько, – отвечал Борька на вопрос Жоры. – Правда, в последний раз я видал её с месяц назад. А я здесь бываю каждый день, так что пропустить не мог. А до того – часто бывала. Тоже всё вот так вот разревётся и уйдёт. А то, бывало, час за часом сидит этак тихонько-тихонько, сидит и не шевелится, всё о чём-то думает, куда-то всматривается, во что-то неслышимое вслушивается. А отец пацана приедет да и оторвёт её от страданий – увезёт. Иной раз со скандалом, силой, но увезёт. А в первое время и сам сиживал, тоже чего-то ждал. С месяц тому назад она пару раз кряду объявлялась. Но, только она объявится, он уже тут как тут! И увозит. Знать, она под его крылом находится, следит он за ней, бережёт, оберегает, а она нет-нет да и сбежит из-под опеки, и прямиком сюда, и – сидеть, ждать… Так-то вот. Глядишь, вскорости он объявляется. А они ведь в Москве живут – путь сюда не близкий. А он едет! Но, пока он доедет, она уже успевает пролить не мало слёз, а навздыхается – и того больше: целый товарный вагон тоскливых вздохов.

– Бедненькая, – повторила Лёля, и глаза у неё увлажнились.

– Вот это любовь… – печально сказал Ванька, обращаясь к Светке, – я это понимаю и уважаю. А ты так не смогла бы… эхма…

– А может, смогла бы, – обиделась Светка, – ты почём знаешь?

– Смогла бы – по мне?

– А может, и по тебе! – выпалила она и отвернулась, смутившись откровенности.

– Ладно, прости.

– У…

– Так что? Русланку убили, что ли? – спросил Петька.

– А никто не знает, – ответил Борька. – Был человек и – нет человека. Да только не так всё просто. Видели его… и не один раз. И не только возле «Кольчуги», но и… внутри!

После этих слов Борьки Чавкина, у стены, между столиками печальной дамы и тем, где разместилась четвёрка искателей острых ощущений, задвигались стулья, и торопливо поднялось семейство: папа, мама и четырёхлетний сын.

– Да что же это такое! – сказал в сердцах отец и швырнул на стол салфетку, которой он отёр губы и руки. – Сколько с нас? – крикнул он бармену Олегу.

Тот торопливо подбежал со счётом, быстренько принял деньги, отдал сдачу, которую решительно приняли, и шепнул:

– Не сердитесь, это только сегодня так. Приходите в другой раз, заезжайте. У нас хорошо. Извините.

– Да-да. Уж конечно, – пробурчал глава семейства, подхватил сына на руки и вслед за женой вышел на улицу.

– Чего это он? – удивилась Света.

– Наверное, не хочет, чтобы ребёнок слышал про убийство и нечисть, – сказал Ванька. – Чистюли. А делов-то – на два пальца.

– Фу! – Лёля погрозила ему кулаком.

Олег, ничего не сказав Борьке, вернулся за стойку бара и взялся на приготовление цыплят на гриле. Он понимал, что Борька находится под покровительством хозяина, но также знал, что судьба Борьки висит на волоске, и в ближайшие дни, возможно, с ним будет покончено.

– Весело, занимательно здесь, но мне пора, – сказал Пётр, выпадая из ступора, в котором прибывал с момента истерики печальной дамы, и опомнившись от скандального ухода семейства.

Он поднялся.

Взглянув на часы, поднялся и Николай Сергеевич.

Они распрощались с Михеем, выразив надежду на то, что ещё, даст бог, свидятся, сказали, что было очень приятно познакомиться и интересно поговорить, посидеть с приличным человеком, и так далее и тому подобное, расплатились и вышли во мглу сырого вечера.

Через минуту входная дверь снова распахнулась. Михей уж было подумал, что Пётр и Николай за чем-то вернулись. Но это были не они. Это был мужчина, и вид у него был невзрачный, потрёпанный. Он сутулился, прятал лицо в поднятый воротник длинного демисезонного пальто, двигался шаркающей, вялой походкой.

Мужчина прямиком прошёл к бару, кивком головы поздоровался с Олегом, вынул из карманов пальто руки и положил их на стойку в ожидании коктейля, которого он не заказывал, но который тотчас же был подан.

«Видимо, постоянный клиент», – рассудил Михей, берясь за третью кружку пива и разделанную воблу.

– Так что же дальше, мужичок? – спросила Лёля у Борьки.

– Дальше? А дальше вот что…

Михей ел рыбу и вслушивался в рассказ пьяненького Борьки. Рассказ, впрочем, во многих деталях уже был знаком ему от ушедшего Петра.

Михей ел, пил и хмелел, а наверху для него уже была застелена свежим бельём односпальная деревянная кровать.

В седьмом часу вечера Михей завалился на скромную берёзовую кровать и сразу же забылся непорочным сном младенца. Храпел он до того могуче, что стены сотрясались, а постояльцы возмущались, пытаясь стучать и ломиться в дверь – эти затеи были немудрёны, и не могли разрушить покоя Михея: он, не просыпаясь, на минуту затихал, и снова оглушал округу громовыми раскатами богатырского храпа.

Был двенадцатый час, когда шумная, безрассудная молодёжь заняла отведённые им три маленькие комнаты с двумя одноместными кроватями в каждой. Под завязку загруженные алкоголем они и не думали спать, они желали любви и веселья. Но Жорка с Санькой были вынуждены, поболтав о том о сём, наконец погрузиться в дрёмный чад хмельного угара, а Ванька со Светкой и Петька с Лёлькой до часу ночи придавались любовным утехам: каждая парочка, конечно же, в своей комнате, которые были по обе стороны от апартаментов Михея. Неистово храпя, Михей отвлекал их, навязывая своё присутствие и задавая ритм их упражнениям. Но с тем же успехом, от осознания того, что рядом присутствует грубоватый на вид, немного неотёсанный совершенно посторонний мужик, он привносил в забавы не спящих в ночи соседей горсть пикантности. Особенно это заводило Лёлю: ей мерещилось, что рядом с мужиком, производящим колебательно-сокрушительные гортанные звуки, лежит его жена, а на внесённой в комнату раскладушке пытается уснуть их неразумное чадо мужского пола. И мать с сынком вот так вот лежат в темноте и слушают храп, одновременно прислушиваясь к тому, что творится за стенкой, – у чада загораются румянцем щёки, и ему грезятся непонятные запрещённые сцены, в которых так искусна мастерица Лёля!.. И Лёля исправно, самозабвенно бесновалась, изводя, измочаливая бедного Петьку. Она стонала, визжала, пыхтела, шмякалась и соударялась, прыгая, и бухала спинкой кровати по стене. Казалось, она делала всё, чтобы привести в негодность, разбалтывая, заставляя поскрипывать хлипенькую кровать.

По другую же стену комнаты, которую заняли Лёля и Петька, терпеливо ждали тишины, делая вид, что они ничего не слышат и уже спят, Лёша, Кирилл, Сёма и Рита. Они, для экономии собственных средств и по просьбе хозяина, быстро достигнув с ним взаимовыгодного соглашения, ютились на двух кроватях и двух раскладушках в одной комнате. Они жили в «Кольчуге» уже вторую неделю, но всё ещё не видели призрака, ради которого они, собственно, и приехали.

Ребята успели в должной мере оценить в ресторанном зале насколько восхитительная и обворожительная Лёля и какой из себя заморыш Петя, поэтому они, от зависти и для приличия проявив надлежащее возмущение охами и ахами, перемежающимися взвизгиванием и рычанием, скоро умолкли, до крайности смущённые откровенной близостью разврата. Лёша, Кирилл и Сёма под покровом ночи мечтали о девочках. Но не забывали они и о лежащей в одной комнате с ними единственной подруге Рите, нет-нет да взвешивая свои возможности, представляя, как бы всё вышло с ней. Рита же крепко жмурилась в ночи и перебирала различные сцены с каждым из трёх приятелей, стараясь понять, с кем бы вышел самый незабываемый, восхитительный секс – вулкан страстей. Рита проделывала это в своей головке отстранённо, не думая о любви или каких иных глубоких чувствах, и, давно никем не приласканная, тихонечко, опасливо, так, чтобы не приметили мальчики, сама себя радовала.

Михей проснулся неожиданно и враз:

– А?! Что!?

Он подскочил, сел.

Сообразив, где он находится, убедившись, что всё на прежнем месте, а в комнате никого нет, Михей повалился на постель. Было очень тихо. Ниоткуда не доносилось ни звука. Он посмотрел на наручные часы – около двух ночи, осталось спать два часа, а затем – в путь-дорогу. Он посмотрел на подслеповатое окно, – но в нём ничего не могло быть, потому что за ним – лишь скромный наружный свет гостиницы, голое поле и тонкая полоска далёкого леса перед озером, которое уже сковано тонким льдом.

Михея обдало холодком. Он отвернулся от окна, закутался в одеяло. Для большего удобства и тепла он просунул под подушку руки и вдруг услышал шорох, и почувствовал под ладонями что-то сухое, тонкое и неоднородное. Превозмогая сонливость, Михей зажёг ночник на тумбочке – зажмурился от невыносимого яркого света из-под зелёного тряпичного абажура.

Под подушкой оказался пожухший кленовый лист, неизвестно откуда взявшийся. Он был мятый, поломанный, – по-видимому, от ночной возни Михея.

– Что за напасть, – Михей покрутил лист в пальцах, рассматривая, и швырнул на пол.

Ему в спину ударил поток холодного ветра.

– Что за напасть, – повторил Михей, с кряхтением переворачиваясь в сторону ветра.

– Что за напасть, я спрашиваю, тудыт-то растудыт-то! – в третий раз повторил Михей, но в этот раз он был удивлён сильнее прежнего.

Окно, в которое он смотрел с минуту назад, оказывается, было не заперто, и теперь оно открылось, и в него свистал холодный ноябрьский ветер и, вихляясь, залетали снежинки.

Михей с раздражением откинул одеяло, встал босыми ногами на ледяной пол – содрогнулся, и тут же покрылся гусиной кожей. В два шага он оказался перед окном.

Он намеревался всего лишь закрыть своенравное окно, но, протянув руку к запору, застыл.

– Что, ради… тут такое… – проговорил он одними губами.

На подоконнике лежали жёлто-красные листья берёзы. Их было не меньше двадцати. Они колыхались от ветра – шептались-переговаривались, шурша, жаловались на свою судьбинушку, забросившую их к какому-то дядьке-человеку, а где же их милая берёзка, где она, голубушка, замерзает, страдает без них, укрывавших, оберегавших её, любящих и покорных деток?

«Откуда вы, черти, взялись? Может, они тут уже были?»

Что-то промелькнуло тенью в тягучей заоконной мгле, которая заполнила пространство между низким тёмно-тёмно-серым небом и белой снежной равниной.

Под карнизом здания светились маломощные фонарики. Благодаря им Михей увидел дорожку из следов: те возникали из ниоткуда и пропадали во влажной серости ночи… следы начинались в нескольких метрах от стены, и это было непонятно… следы были отчётливы – можно было различить в них характерные срезы в снегу, по которым легко определить направление движения. Получалось, что человек шёл от «Кольчуги». Но откуда он взялся? Следы были аккуратные, так что сказать, что одним и тем же путём человек пришёл, а затем ушёл, было нельзя: ровная дорожка стелилась в одном направлении, ни один след не примыкал к ней ни с одного бока.

«Откуда же ты, горемычный, пришёл?»

Набежавший порыв ветра хлестанул по голому животу Михея и согнал с подоконника листья – они закружились, опускаясь на пол. Михей оторвал взгляд от поля – проследил за их полётом. И ему снова почудилось движение – фигура человека, идущего от «Кольчуги» в даль, к озеру. Он увидел это боковым зрением. Он обязательно это видел. Не может быть и тени сомнения!

А ветер, однажды отыскав в окне прореху, свистал.

Михей затворил окно. Посмотрел на следы, на поле, во мглу. Он сдёрнул с места ноги, прилипшие к холодному полу, и укрылся под одеялом, натянув его до самых глаз, в которых не осталось и капли сна, которые шально, если не болезненно, блестели.

Михею представлялась тёмная фигура человека, скитающегося в одиночестве среди вечного шелеста осени и всюду сопровождаемого тоской и унынием, который в эту ночную минуту бредёт по заснеженному полю к невидимому лесу.

«А если он вернётся? – поинтересовался Михей. – Я же лежу, я не слежу за ним. Идёт ли он прежним курсом, может, он повернул обратно? Для чего призраку поворачивать? Он просто перенесётся. Был – там, а теперь – здесь. И – ко мне! У меня открылось окно – это раз. Появились листья – это два. Следы ведут от моего окна – это три. Не ко мне ли он ломился? Не пытался ли проникнуть ко мне, пока я спал? А может, он был здесь? Что ему стоит пройти сквозь стену. Пустяк? Пустяк. Сколько времени?.. Только два. Всего два часа ночи. Я хотел вставать к четырём, и отъехать в пять… Как тихо. Нигде никто не шевелится, не разговаривает, ничем не стукнет, ничего не уронит… Все спят. А может, не спят, а томятся в тоске? Может, это только я вовремя проснулся, а они не успели, и теперь, теперь… в этой забегаловке я один! А что, если в меня проникнет его хандра, его тоска? Нет. Я же не тоскую, я просто немножечко боюсь. Вот и всё. Я уже давно нашёл, что надо. Это пускай юность ищет да мается. Такое время я помню. Было у меня такое. Было и прошло. И ладно. И пусть. Если же снова придёт пора собирать камни, я как-нибудь справлюсь. Я всё сам для себя решу. В этом мне помощь не нужна. Да, это так. А если я долежу-дотяну до четырёх часов, то не войдёт ли за это время в меня хандра насильно? А что будет, если я усну? Нет! Я не буду рисковать. Зачем? Надо подниматься, одеваться, умываться, чего-нибудь перекусить и отправляться в дорогу. Дорога меня излечит – так было всегда. Она всегда выручала. Дорога – это движение. А движение – это жизнь, а не тоска. Вставать, вставать, вставать».

Михей приказывал себе встать, но не вставал, потому что он бредил, засыпая.

«Вставать, вставать, подъём, Михей, пора в путь, дорога ждёт, работа ждёт, товар пропадает, люди голодают, ты им нужен. Вставай!»

Михей открыл глаза.

Он понял, что задремал.

Он в несколько движений вскочил, оделся, наспех умылся, схватил сумку, ключи от номера и выскочил в коридор, громко хлопнув дверью, подсознательно желая всех разбудить, – и устыдился своего малодушного поступка, допуская, что это только его мнительность, на самом деле всё в полнейшем порядке – люди спят обычным сном, как положено в каждую ночь. Он запер номер и, стараясь не производить чрезмерного шума, скатился с лестницы.

Олега не было. За стойкой бара скучал мужчина лет тридцати семи по имени Егор. Он смотрел маленький телевизор, запрятанный в нишу, и оттого невидимый гостям.

Так как Михей заплатил за ночлег вперёд, он не собирался задерживаться, чтобы поесть, запастись пирожками и наполнить термос горячим чаем. Он торопился укрыться в кабине своего тягача и отъехать на несколько километров в сторону Ярославля. Он даже вознамерился наплевать на проверку груза – потом, всё это потом, когда до «Кольчуги» будет добрая дюжина километров.

«Бежать и только бежать, как можно скорее и дальше!»

Егор был ровесником Михею, и он был живым, то есть двигающимся и думающим человеком. Именно близость других людей требовалась Михею в данную минуту больше всего прочего, чтобы вернуться к реальности, чтобы выйти из дурмана, которым окутался его рассудок от страха, появившегося при допущении возможности чего-то потустороннего, находящегося за гранью знания. Михей остановился.

– Доброй ночи! – сказал он, обращаясь к служащему. – Могу ли я надеяться на галлон простого горячего чая и на пару булочек или пирожных?

– Доброй ночи, – глухо отозвался охранник, бармен, повар и администратор в одном лице. – Конечно. Подождите.

Егор завозился с посудой.

– Если можно, чай не в пакетиках, а листовой чёрный. Какой получше.

– Хорошо, – сказал Егор, но он был недоволен, потому что уже отработанным движением достал и разложил по чашкам чайные пакетики, которые чаще всего заказывали посетители из-за дешевизны и быстроты приготовления, а тут подвернулся гурман – предстояло повозиться.

Михей положил ключи от номера на стойку и уселся на высокий табурет, внимательно наблюдая за манипуляциями Егора.

– Как спалось? – спросил Егор из учтивости.

– Неплохо. До поры до времени. Пока не проснулся и не задумался о вашей новой приманке для туристов.

Егор промолчал… и как будто забыл о клиенте, ожидающем продолжения не им начатого разговора. Но Егор, лично знавший пропавшего человека, не хотел говорить на столь щекотливую тему с первым встречным.

– Это правда, что про него говорят? – наконец спросил Михей.

– Кто знает… люди много всякого болтают, – отозвался Егор.

– Но у вас здесь пропадал человек?

– Многие пропадают… вообще – пропадают.

– Понятно. – Михей понял, что от парня ничего не добиться.

На самом деле, Михею тоже не хотелось говорить. Ему было достаточно того, что рядом находится живой человек, совершающий действие.

Ресторанный зал был пуст и погружён в полумрак. Тусклый свет горел лишь над баром и светился телевизор, тихо шумя голосами, выстрелами и музыкой, запрятанный под высокую стойку. Было тепло. В камельке играли язычки пламени. В углах тускло блестели две застывшие фигуры средневековых рыцарей, устрашая и без того напуганного выдумками Михея.

Через десять минут Михей вышел в ночной простор.

Порошил мелкий снежок.

Гулял промозглый ветер.

Михей поёжился. Он с беспокойством обернулся. За стеклом двери мирно сидел Егор, уставясь в невидимый голубой экран.

Михей боязливо ступил на асфальт, с повышенным вниманием осмотрелся по сторонам, трусцой пересёк снежную целину автомобильной стоянки, открыл дверцу тягача-мастодонта, вспрыгнул на ступеньку, ещё раз огляделся и залез в кабину. Он захлопнул дверь, заблокировал замки, завёл двигатель.

Через пять минут едва прогретый рефрижератор, фырча и гудя, надрываясь огнедышащим нутром, вырулил на трассу и, разрывая светом фар мглистую ночь, скрылся в направлении Ярославля.

В девять часов утра Олег был на рабочем месте. Он сменил постоянного ночного дежурного Егора Жулина, который был старше его на десять лет, отслужил двенадцать лет в спецназе и ушёл в запас по причине полученного на тренировке увечья.

Олег вторую неделю обслуживал гостящих в «Кольчуге» четверых ребят. Приехав за конкретными впечатлениями, Лёша, Сёма, Кирилл и Рита получали их лишь малыми частями, но каждый день и каждую ночь – неизменно. Минувшим вечером мы уже имели возможность познакомиться с проявлением одного феномена, когда все посетители умолкли, вроде как почувствовав холод и запах осени, неизвестно через какие щели просочившиеся в уютную обстановку ресторанного зала. Бывало с ребятами и нечто подобное маленькому ночному происшествию с Михеем. Всё это было неплохо. Но одно обстоятельство всё-таки их огорчало: они до сих пор не столкнулись нос к носу ни с одним из так называемых «призраков». Особенно им хотелось познакомиться с главным из них, с самым первым, ранее известным в миру под именем Руслан, и, что самое главное, суметь ему противостоять.

Выглядели ребята утомлёнными, истощёнными: всклокоченные волосы, обвислые щёки, круги под глазами, серо-лиловый цвет лиц, печальные и задумчивые. Но они бодрились. Они предпринимали попытки, достойные задиристых петухов, поднять себе настроение. Они не решались признать своё поражение. Они не могли без сопротивления уступить тоске, разжигающей в душе каждого из них страх и отчаяние, с каждым днём всё прочнее ими овладевающие. Никто не хотел оказаться тем первым, кто откроет перед товарищами своё отчаяние. Они терпели, заставляли себя поедать порядком надоевшие салаты и поломанную на четверых одну румяную жирную курицу – их бюджет, понеся изрядные издержки, оскудел.

Этим утром сидя за столиком в ресторанном зале «Кольчуги», и Лёша, и Сёма, и Кирилл, и Рита – каждый думал о своём очередном ночном переживании. Им всякую ночь что-нибудь чудилось или виделось, если не наяву, то во сне. И чаще всего это была тоскливая поздняя осень, где они мёрзли и мокли под проливными дождями, и находились они в ней до тех пор, пока озорной петух, поселившийся в будильнике смартфона Сёмки, не начинал горланить на невидимое за облаками солнце.

Сперва они не только проявляли активность днём, но и выбирались на двор ночами, чтобы караулить призрака. Но вскоре затосковали, а потому оставили затею с ночными вылазками. К тому же с каждым прошедшим днём они будто бы лишались очередной порции своих молодых сил, которые упорно куда-то утекали, тая, настойчиво приближая ребят к физическому и эмоциональному изнеможению. Теперь ночами они спали. Спали и терпели холодную и мокрую муку долгой осени. Которая на самом деле была. Надо было всего лишь выглянуть в окно. Но они как будто этого не замечали. Они спали в постелях и даже во сне думали, что проснуться самостоятельно, чтобы выбраться из холодной муки – это сверхсложная задача. Так пару раз они не выходили из номера дольше обеда, и хозяин, забеспокоившись, самолично приходил их добуживаться. Иначе бы… Тогда-то Сёмка и предложил поставить свой телефон на девять часов утра, чтобы тот будил их своим пронзительным задорным петушиным криком. Все с радостью согласились, а Рита посоветовала подстраховаться: ребята установили будильники своих телефонов каждый на конкретную минуту, так что, если бы петух Сёмки не проявил активности или они не замечали бы его, через десять минут должна была завопить блажная мурка Лёшки, а если бы она так же оказалась бы беспомощной или по какой-то причине захворавшей, тогда вступил бы в дело грозный сторожевой пёс Ритки, а спустя ещё десять минут, томимая ожиданием, была готова проблеять овца и промычать, вторя ей, корова Кирилла. Так они и спали, надеясь, что созданный зверинец спасёт их от… кататонического ступора?

Дальнейшее пребывание в «Кольчуге» стало для этой четвёрки слишком экстремальным. Не таких острых ощущений ожидали ребята. Но они всё ещё хотели, пускай и не так страстно, чтобы с ними произошло главное, поражающее воображение, событие – встреча с призраком. А если это и правда окажется маньяк? Не беда. Тоже неплохо. Хотя, конечно, это не так захватывающе, да и слишком приземлённо, и даже чуточку пошло. При этом может быть куда опаснее – того гляди расстанешься с жизнью через насилие. Они не собирались умирать. Да и кто думает о подобном в молодые годы? В особенности среди экстремалов – любителей пощекотать нервы. Знать – это не значит, понимать. Не так ли?

Лёша, Сёма, Кирилл и Рита, сидя за столиком в ресторанном зале, уже ставшем для них привычным, перестали ковырять вилками в тарелках, подняли понурые лица и ухмыльнулись, глядя на исход вчерашних шумных и бесшабашных юнцов.

Жорка, Санька, Ванька, Светка, Петька и Лёлька спускались вниз в таком истерзанном виде, настолько помятыми и измученными, словно бы они целую ночь трудились на золотых копях царя Соломона. От былой спеси не осталось следа. Они были настолько вялыми и осунувшимися лицом, что следователю из Ярославля, сидящему возле входной двери за отдельным столиком, было неприятно на них смотреть.

«Что с ними случилось? – подумал следователь. – Они спускаются, а значит, что идут из комнат, где ночевали, значит, они отдыхали, верно?»

Всенепременно.

«Они прекрасно отдохнули», – могли бы в один голос с ехидством ответить Лёша, Сёма, Кирилл и Рита.

В ресторанный зал в полном молчании, с отсутствующими, устремлёнными куда-то в пустоту взглядами, как будто пережив страшное потрясение, став свидетелями умопомрачительной катастрофы, вошло шестеро молодых людей. Жорка без единого слова положил на стойку бара ключи от номеров. Все стали застёгиваться и запахиваться перед выходом на улицу. Первыми подались к двери мальчики, а за ними, гуськом, боясь отстать, а может, быть забытыми, потянулись девочки. Когда выходила Лёля, с ней столкнулся входящий в «Кольчугу» мужчина. Это был следователь из Москвы. Он приехал, чтобы встретиться со своим коллегой из Ярославля, занятым несколькими исчезновениями, аналогичными пропаже Руслана Покруты-Половцева. Пути его подопечных тоже обрывались в «Кольчуге».

Лёля была соблазнительной пухленькой куколкой, и её неряшливый, потрёпанный вид озадачил московского следователя. Про себя он присвистнул, предполагая бурную ночь, которой мадмуазель осчастливила некоего господинчика из тех, что грузились в дорогущие тачки.

«Везёт же кому-то, – подумал он. И тут же допустил скабрёзную мысль: – А может, всем?» – Глядя на Лёлю, по привычке зыркнувшую на него оценивающе и вызывающе, в упор, с достоинством, он машинально сложил губы дудочкой и шевельнул во рту языком, проведя им по зубам и коснувшись обратной стороны губ так, что, если бы Лёля сразу же не отвела глаз, она увидела бы, как из дудки-губ мужчины высунулся розовый червячок.

«Хороша, а! До чего аппетитная девчонка. Я бы слопал её без всякого там желе. Видно, что мастерица и любительница лихорадки. Не сомневаюсь, что так. Ах, проверить бы. М-да…»

Приехавший из Москвы следователь сел за столик, занятый коллегой из Ярославля, протянул руку для приветствия и упялился в окно, в котором безвозвратно удалялась «аппетитная девчонка», пленившая его сердце.

– Понравилась?

– Каюсь, грешен.

– Видал, какие они затасканные?

– Бурная ночь.

– Думается, не в этом дело. Предполагаю, что они пообщались с местной достопримечательностью.

– Да? – москвич удивился. – Почему ты так решил?

– Я поговорил с персоналом и узнал о вчерашнем разгульном и удалом веселье, в котором они прибыли. Не думаешь же ты, что такие резкие изменения возможны от нескольких часов приятного во всех отношениях секса и капелюшечки сна, перехваченного урывками?

– Ну… не знаю, кто разберет эту шпану.

– Вот то-то и оно… чего-нибудь закажем?

– Я голоден, как волчара на льдине в Антарктиде.

Следователи прокуратуры – Потапенко Александр Кириллович из Москвы и Сотников Константин Абрамович из Ярославля – были знакомы вот уже как семь долгих месяцев. Вначале Потапенко один занимался поисками Руслана Покруты-Половцева, а затем на стоянке «Кольчуги» обнаружили автомобиль одного столь же молодого, как Руслан, человека из Ярославля, а за ним, спустя две недели, пропал мужчина сорока пяти лет, всё из того же Ярославля, и его след также оборвался возле «Кольчуги», прошёл месяц с несколькими днями, и к троице присоединился бедолага из Костромы, а за ним – мужик с Ивановской области, и недавно к ним добавился местный житель, а двое его односельчан пока не были объявлены в розыск, но уже несколько дней их никто не видел. О двух последних Сотников узнал из переговоров с хозяевами заведения, с Чвакошвили Тамазом Ревазовичем и с его женой Ларисой, перед которыми исправно отчитывался Олег. Перед суровыми очами следователя Олег подтвердил всё ранее сказанное своему работодателю.

Олег, успокоивший совесть исполнением гражданского долга, поставил под нос высоких господ кушанья и, чуть ли не кланяясь, отошёл.

– Итак, пропало шестеро, и все здесь, ещё с двумя – пока не ясно, – подвёл итоги Потапенко. – Ты здесь со всеми поговорил?

– Угу.

– Надеюсь, ты меня от этой обузы избавишь? Расскажешь мне всё, что узнал, и баста!

Сотников ел, и лишь коротким чавканьем показал, что согласен.

– Спасибо, я буду должен.

– Ерунда.

– Мы сейчас в Ярославль?

– Угу. – Сотников ел.

– Ты что-нибудь накопал о своих пропавших? Бизнес, семья?

– Угу.

– Значит, есть ниточки, которые с этим местом не связаны. Можно смело браться за раскрутку обычного клубка. Ясно. Всё как обычно. И мы ни на йоту не верим в потустороннее?

– Точно.

– Ясно. Ты говорил, что у тебя что-то имеется на моего Покруту.

– Представь… твой Покрута бывал в Ярославле. И даже однажды встречался с одним из моих.

– Почему-то я не удивлён.

– Да?

– А чему удивляться? Там у него вполне могли быть финансовые интересы. Вполне.

– А то, что там фигурирует некая особа?

– Женщина?

– Ага, удивился! Обрадовался! Вон как глаза заблестели.

– Ещё бы! Мой Русланчик был ещё тем бабником. На этой загаженной почве я перелопатил не мало всякой дряни. Да только всё по местным, по московским. Заглядывать в такую даль не доводилось. Что ж, взглянем на твою особу.

– Нашу.

– Это точно.

– Ты ешь, а то не застанем.

– А ты знаешь, где она будет?

– Я не даром жую свой хлеб. Я всё знаю.

– Хвастун, оно конечно, но я прощаю, потому что это прекрасно!

– Что я хвастун или что я знаю о ней?

– Что знаешь.

– Хе-хе… Спасибо.

– Всегда рад услужить.

– Учту.

Потапенко предался спорому поеданию румяной жирной курочки и овощного салата, запивая это добро виноградным соком, и украдкой поглядывая на сладкий сдобный пуфик – десерт, лежащий на маленькой глиняной тарелочке, украшенной названием заведения и пущенными по кромке витиеватыми финтифлюшками.

Четверо упёртых ребят слышали их разговор. Лишь только следователи попрощались с хозяином заведения и покинули здание, они стали обсуждать и осмысливать новую информацию. Правда, это ничем им не помогло. И они вернулись к первому событию этого дня. Они обменялись едкими замечаниями по поводу того, что шестеро пижонистых, немного гламурных их сверстников, помигав тормозными огнями машин, поколебавшись на съезде к шоссе, отбыли туда, откуда приехали, а не продолжили начатый путь, – сдрейфили, не выдержали и одной ночи, затосковали, заскучали, почуяв правду жизни, неотступно шагающую за пропащим Русланом, как он – за вечной осенью.

– Получили сполна, – сказал Сёмка, – будут знать, почём фунт лиха. Слишком легко они катились по жизни, всё равно что колобок по тропинке от домика бабушки да в лесок. А в лесу-то – волки!

– А мне их жалко, – сказал Лёшка.

– Ты чего, обалдел? – вскинулся на него Кирилка.

Его поддержала Ритка.

– Ведь они баловни, баловни своих родителей, – сказала она. – У них уже с рождения всё было, они никогда ни в чём не нуждались, они лишь придумывают себе проблемы, прожигают жизнь, ни о чём не беспокоясь – некогда им задумываться и присматриваться. Некогда! – Ритка негодовала, прямо-таки шипела от раздражения. Она испепеляюще посмотрела на Лёшку и, вскинув носик, сердито отвернулась к окну, но губы у Ритки дрогнули, и показалось, что она вот-вот расплачется.

Мальчики сконфузились, упёрли глаза в пустые кружки. Им захотелось заказать ещё пивка, чтобы напустить в голову новую порцию дурмана. Однако, выходило так, что финансы у них, оказывается, не безграничные и даже не резиновые – финансы поют романсы, – не как у этих, которые отчалили восвояси несолоно хлебавши.

– Так им и надо, – процедил сквозь зубы Кирилка.

– И всё же… – начал Лёшка.

– Молчи! – крикнула на него Ритка.

И Лёшка не осмелился противоречить.

Но он мог думать.

«Да, карманы у нас от деньжищ не ломятся, – размышлял Лёшка, – но это не значит, что другим надо желать зла. Наверное, у Ритки за пазухой имеется свой личный булыжник. И она готова швырнуть его в тех, у кого всё легко и просто. Отчего это? Когда это с ней что-то было? А может, она – так просто? Устала уставать? – Лёшка давно знал Ритку. Объединённые общей страстью к экстремальному отдыху, они много чего испытали вместе. Но он до сих пор ничего подобного за Ритой не замечал и не знал о ней ничего такого, что могло когда-то ожесточить её к тем, кто на неё непохож. – Это – призрак, – решил Лёшка. – Это – тоскливые ночные кошмары. Это – тихий шорох опавших осенних листьев. Вот, что это такое». – Лёшка был не далёк от истины. Он понял то, что пока что не поняла сама Ритка. – «Это – тоска».

– Чего без толку сидеть? – нервно сказала Ритка. – Пошли на улицу. Побродим, посмотрим, может, чего увидим.

Мальчики с готовностью поддержали предложение единственной девочки.

– Не удачное начало дня, – произнёс Чвакошвили, присаживаясь за один из столиков.

– Ничего, Тамаз, всё наладится, вот увидишь, всё наладится, – попробовала подбодрить его Лариса, хотя сама уже не верила в наступление лучших времён.

Она села рядом с мужем: он и она – в совершенно пустом ресторанном зале, лишь за стойкой притаился, уставясь в телевизор, Олег.

Мужчина и женщина, оба в чистых белых фартуках, сидели и смотрели в окно, за которым проносились машины.

Олег отнял глаза от телевизора, и почувствовал к ним жалость, и тоже засмотрелся на проносящуюся мимо жизнь.

Уставшая, измождённая женщина сорока трёх лет – официантка, уборщица, иногда повар, администратор-оформитель, посудомойка, ответственная за сдаваемые комнаты Лариса Павловна Чвакошвили, первая и незаменимая во всём умница-помощница для внушительного габаритами, обросшего чёрным густым волосом мужа, для Тамаза Ревазовича Чвакошвили, пятидесяти двух летнего уроженца Грузии, после армии не возвратившегося на родину, а оставшегося в России для зачисления в какой-нибудь институт, и в конечном итоге осевшего на этой земле на долгих двадцать пять лет. Три года назад Тамаз приобрёл в Ярославской области готовый бизнес, которым была придорожная гостиница с кафе-баром под уже зарегистрированной вывеской: «Кольчуга». Он совестливо впрягся в дело, взвалив на себя всё хозяйство, не гнушаясь ни одной должностью: повар, бухгалтер, менеджер, директор-хозяин, водитель, грузчик, слесарь, иногда официант, уборщик, прачка и так далее. У Тамаза имелся сын от первого брака, который жил в общежитии при институте. И был общий с Ларисой ребёнок, тоже мальчик, и было ему 15 лет. Жил он в Ярославле с родителями Ларисы. Навещать детей и родителей у Чвакошвили не получалось – работа поглощала всё время. Родичи сами наведывались к ним в гости при первой же возможности.

Ларисе и Тамазу «Кольчуга» нравилась, и она приносила неплохой доход, правда, только первые два года. Потом дела пошли ни шатко, ни валко, потому что… потому что пропал человек, живший у них несколько дней, а вслед за этим появился вроде как призрак… призрак грозный, с тягостной, гнетущей аурой, бродящий по окрестности и проникающий через стены «Кольчуги». Затем пропал ещё один человек… и ещё один. В скором времени их было целых пять штучек. И они нет-нет да… вроде как появлялись, а может, и нет, и бродили-скитались не то люди, не то тени по примеру самого первого и самого опасного пропавшего постояльца – Руслана Леопольдовича Покруты-Половцевева.

«Кольчуга» стояла у шоссе, по этой причине подавляющее число людей, открывавших её двери, никак не могло знать о местных происшествиях и бедствиях. Но молва – эта ядовитая змеюка – ползла по миру не страшась никаких преград, жаля всякого подвернувшегося по поводу и без такового, отчего люди стали избегать остановок в «Кольчуге». Бизнес начал угасать. Но всё же дорога, соединяющая Москву с Архангельском, выполняла свою функцию, так что чета Чвакошвили гарантированно собирала с неё дань в виде заезжих клиентов. Река течёт, а значит воды в ней меняются. Какова бы ни была зараза, она не в силах одолеть стихию. Стихию не менее грозную, чем сам вирус, проникающий во всё живое. Воды шоссе М8 упрямо сносили не менее упрямо появляющуюся грязь, топя её в глубоких пучинах жизни.

При этом не только молва подрывала бизнес. Человек чаще всего не верит во всякую несусветную чушь, происходящую у него под боком, хотя охотно слушает. Основной вред был от того, что большинство людей, кто за последний год хотя бы однажды побывал в «Кольчуге», а особенно те, кто провёл ночь на её кроватях, не хотело возвращаться. Проезжая мимо, они предпочитали отвернуться в сторону, чтобы не замечать её серой черепичной крыши, стараясь забыть случившееся с ними в её стенах так же, как непотребный сон.

Чвакошвили многое знали всякого разного от посетителей, постояльцев, от следователей, родственников и друзей пропавших, в первое время наезжавших в «Кольчугу» неиссякаемой вереницей, и многое могли добавить от себя, как участники событий, так как почти безвылазно находились в стенах своего заведения. Они могли побожиться, что за последние месяцы они лично не один раз видели одного и того же тихого молодого человека в едва коричневой запахнутой куртке и в точно такого же цвета брюках: он медленно уходил от гостиницы, бредя по пустоши, и терялся в череде далёких деревьев. Они бы видели его чаще и ближе, если бы искали встречи, и если бы не постоянные хлопоты по работе. Они не понимали откуда он приходит и куда уходит. Они не могли разобрать даже для себя самих правда ли виденное или это игра воображения, происходящая от тревоги за пропавших неведомо куда людей, которых они обслуживали, с которыми говорили, и не меньшая тревога за дальнейшую судьбу их бизнеса, ещё год назад казавшегося сверхуспешным. Они всё больше терялись в тяжёлых ожиданиях надвигающегося будущего. От этого они тоже стали выдумывать объяснения происходящему и невольно складывать легенды: они вроде как уже не только ощущали, но и понимали, что «Кольчуга» стоит на проклятом месте, где сталкиваются два мира – привычный и обычный мир людей граничит здесь с миром, откуда приходит их бывший постоялец Руслан, который, понуждаемый своими страстями и страхами, осознанно пробил между мирами брешь. Руслан упорно и долго искал подобное место, стремясь наконец обрести умудрённый тихий покой, а когда нашёл его, то приложил все силы, чтобы в нём удержаться и остаться быть может навсегда. «Он нашёл его и получил то, что хотел. Так что же его мучит теперь? Почему ему неймётся? Зачем он изводит людей, снова и снова возвращаясь в их мир, так ему ненавистный?» – снова и снова думал Тамаз и облапливал голову ручищами.

Чета Чвакошвили тщетно сопротивлялась меланхолии, и оставалась на прежнем месте – деваться им было некуда. Они держались приобретённого дела, надеясь, что рано или поздно всё закончится, вернувшись в прежнее русло. Ведь началось всё на их глазах, взявшись из ниоткуда, значит, оно также может вдруг уйти в никуда.

Чего не может быть, того не может быть никогда! Если же несмотря ни на что оно существует, то это – галлюцинация, самообман, неправда, и быть ему на свете до тех пор, пока ты к нему не привыкнешь, отчего перестанешь замечать. Безразличие и невнимание его погубят.

– Обязательно! – с жаром сказал Тамаз.

– Что? – Лариса не расслышала его, барахтаясь в точно таких же мыслях. – Что ты сказал?

– Я сказал, что это обязательно должно когда-нибудь закончиться. И произойдёт это столь же внезапно, как началось. Это какой-то абсурд, всего этого просто не может быть.

Жена ничего не ответила, потому что они уже не раз обсуждали сложившееся положение вещей и каждый раз заканчивали всё именно такими словами. Тамаз в последнее время повторял их особенно часто. По-видимому, он старался убедить себя в том, что он спит и должен проснуться. Но он не просыпался. Потому что не спал. И он был готов не спать целыми сутками, лишь бы его заведение никогда не пустовало, а он был бы каждую секунду загружен тяжкой работой, обслуживая посетителей: потел, пыхтел, отдувался – пахал бы с радостью, потому что он делал бы это для себя, для своей семьи, а не потому, что кто-то ему велит. В «Кольчуге» он – хозяин, он – распорядитель. Над ним не стоит ни один начальник, не погоняет его, не приказывает ему. Так что не во власти каких-то неясных обстоятельств погубить то, что удалось заполучить Тамазу с неимоверным трудом!

Тамаз звонко шлёпнул ладонью по столешнице. Рука у него была увесистая, изборождённая венами и облепленная клоками чёрных волос. Он опёрся на стол, грузно поднялся. Лариса тоже поднялась, оправила передник, вопросительно посмотрела на мужа, ожидая его действий.

Калач и Батон – два пацана с конкретными понятиями – были неразлучны, как слипшиеся на противне в печи хлебные булки. А печью для них была жизнь. И выйти из этой печи по собственной воле, они не то, что не хотели, а не могли, так как нерадивый пекарь, слепив их и засунув для приготовления в огненную клоаку, куда-то пропал, позабыв о своём творении. У них давно выработался стереотип поведения, по которому надлежало сталкивать в пламя соседние булки и буханки, чтобы самим перебраться туда, где их не спалит жар.

Совсем недавно был при них товарищ по прозвищу Кирза.

Много всякого наворотила их троица, многое имела и ещё больше хот… нет, не хотела, а страстно желала заполучить.

Но вот Кирза пропал.

Как стало известно Калачу и Батону, тот поехал со знакомыми в Переславль-Залесский. Ребятки остановились переночевать в «Кольчуге». А утром Кирзу нигде не нашли. Комната, которую он занимал в горделивом одиночестве, была пуста. Разобранная и помятая постель – холодна. Одежда аккуратно сложена на стуле: рубашка, пиджак, штаны, носки. Он всегда носил под рубашкой майку – её не было. Не было, оно конечно, и трусов. И не нашли тяжёлых кожаных сапог на высоком каблуке и длиннополого велюрового пальто. Значит, куда бы Кирза ни ушёл, он ушёл в трусах, майке, сапогах и в пальто. Портмоне и телефон остались лежать на ночном столике, под синим абажуром.

Длиннополые велюровые пальто с определенного момента стали особым манерным знаком их троицы, выделяющим их среди толпы, объединяющим их в сплочённую группу – не разлей вода.

Калач и Батон были не на шутку обеспокоены судьбой своего однополчанина, как в шутку они называли друг друга. Как только они нарыли нужные сведения, то тут же отправились в «Кольчугу».

Полиция пока что не знала о пропаже некоего Кирзы: бывшие в ту ночь с Кирзой товарищи убедили Тамаза в ненужности доноса властям о происшествии, мол, они – пацаны конкретные и сами во всём разберутся, без всяких там козлов в форме и при погонах, ты, мол, понимаешь? Чвакошвили понял, и пока молчал.

Эти парни самостоятельно тщательно и упорно искали Кирзу, и никак не могли найти. Действовали они по собственному почину, следуя кодексу честных братков: «Не бросать своих в беде. Не подставляться перед чужими. Не отдавать собрата чужим на поругание. Отвечать за ближнего, если делаешь одно дело».

Но они были не ровней Калачу, Батону и Кирзе. Кирза перехлестнулся с ними случайно, на почве вдруг возникших взаимовыгодных дел. Так что Калач с Батоном особняком, отдельно от них затеяли и повели собственные поиски.

Калач и Батон… Не просто так дали такие клички этим двум представителям человеческого рода. Если они в полной мере и не отражали характер отдельной особи, то уж непременно опирались на её облик.

Смуглокожий Калач, вечно до одури надушенный слащавым одеколоном, сентиментальный и раздражительный, долговязый, сутуловатый, с приплюснутым лицом, как бы вдавленным, с мясистыми щеками, казалось, не мог носить никакую иную кликуху, а только эту, говорящую о его внешнем подобии всем хорошо известному одноимённому хлебцу – калачику.

Высокий, белокожий, мягкий и сдобный на вид, но жёсткий и циничный по характеру, всё одно что поджаренная блестящая корка, к тому же любитель мучного, а в особенности – батонов, – это Батон.

Жилистый, черноволосый и черноглазый, скорый на жестокую расправу до такой степени, что про него говорили: «С живого сдерёт кожу и не поморщится», – решительный, ни перед кем не прогибающийся, никого не допускающий в свой внутренний мир, всё равно что плотная многослойная ткань, пропитанная каучуком и подвергшаяся тиснению, а именно – кирза, таков был пропавший и отыскиваемый персонаж то ли по кличке, то ли по прозвищу Кирза.

Их троица в сезоны дождей или заморозков носила длинные серо-чёрные велюровые пальто.

Ни жена, ни муж Чвакошвили не заметили, как отворилась дверь и на пороге «Кольчуги» появились два антипода с развивающимися на сквозняке полами длинных пальто.

Калач с Батоном одобрительно цокнули языками, скроили рожи, закивали, по достоинству оценивая убранство заведения.

– Солидно, – сказал Батон. – Просто, пасмурно и жёстко. Словно в каком-нить тринадцатом веке. Одобряю. – Он направился к стене, на которой висели две булавы.

– Понравились игрушки? – улыбнувшись, спросил Калач.

– А то. Зацени. – Батон содрал с крепежей средневековое оружие, взвесил в руке.

– Дай-ка мне, – попросил Калач.

– Что… что вы делаете? – выйдя из кухни, закричал Олег.

Калач в одном порыве надвинулся на него, подмял и затолкал обратно в кухню.

– Цыц, хиляк! – сказал Калач.

– Вы кто? – спокойно спросил Тамаз и закрыл холодильник, в котором он проводил маленькую ревизию.

– Мы – те, кто надо, – сказал Калач и грубо усадил Олега на стул возле широкого кухонного стола посреди помещения. – Мы тут с друганом по одному дельцу заглянули, так что нам некогда разводить с тобой тары-бары. За жизнь, мы как-нибудь потом потолкуем. А пока, давай-ка, чернявка, гордый аксакал, орёл высоких вершин Кавказа, валяй, толкуй, а мы слушать, вникать станем.

– О чём? О чём толковать?

– А о товарище нашем, – входя в кухню, сказал Батон, и в руках у него была тяжёлая булава. – О том, кто девять дней назад пропал в твоих нумерах.

– Тамаз, а где?.. – спустившаяся со второго этажа Лариса осеклась, остолбенела, побледнела.

Батон разом крепко ухватил её за руку и швырнул к стулу, на котором сидел посеревший лицом Олег, пуча глаза на непрошенных гостей.

– Что это у нас тут за бабёнка такая? – спросил Калач. Он приблизился к Ларисе и, по-собачьи высунув язык, прикинулся, что пускает по ней слюну и хочет облизать её с головы до пят. – Эка краля. Твоя? Жена, что ли? – Тамаз кивнул. – Ты чо, русофил? Мы вот, кстати, тоже русские. Так что ты люби нас и выкладывай по-чесноку, как оно было.

– Подобру-поздорову, – вставил Батон, заслоняя собой выход из кухни.

– Ты согласен с нами? – поинтересовался Калач и взял у Батона булаву.

– Да.

– И?

– Был он здесь, – ответил Тамаз, – в таком же, как у вас, пальто. С какими-то ребятами был. Поели, выпили хорошо. Заночевали. А поутру его не нашли… Он один занимал комнату, никого с ним ночью не было.

– И всё? – Калач сощурился.

Тамаз пожал плечами:

– Всё.

– Чего, шизик, скажешь? – Батон склонился к съежившемуся на стуле Олегу, голову которого, прижав к своему животу, тихонечко гладила, утешая, Лариса. – Ты чо такой пришибленный? Дёрганый какой-то. Не больной, часом? Может, припадочный или калечный?

– Нет, он нормальный, просто уставший, – сказала Лариса. – Вы чего хотите? Вы спрашивайте, задавайте вопросы, мы ответим. Нам нечего скрывать. К тому же мы уже всё сказали ребятам, которые с ним были. И больше мы никому не говорили. Что он пропал, никто больше не знает.

Калач подбрасывал на ладошке шишкообразный конец булавы с небольшим шлепком, завораживая, гипнотизируя этим собеседников – им отчётливо представлялся тот ужас, который сотворит эта штуковина, если её применить по назначению.

Калач сказал:

– Эту байду оставьте для простачков постояльцев. Нас не обведёшь вокруг пальца такой фигнёй. Мы любители конкретики, того, что можно пощупать, что заскулит и завоёт, если по нему, хорошенько приложившись, треснуть. Не держите нас за лохов. Договорились?

– Мы не знаем, что и как вышло с вашим товарищем, – сказала Лариса. – После того как он заселился, мы его больше не видели.

– Хватит уже! – зарычал Батон. – Тошно слушать. Практичнее, господа. Ближе к делу.

Калач начал задавать конкретные вопросы:

– Они приехали на одной машине?

– Кажется, да, – ответила Лариса.

– Кажется – не ответ.

– Я занимаюсь обслуживанием клиентов, и не могу следить за тем, кто на чём приехал.

– А ты, волосатенький, что видел? – обратился Калач к Тамазу.

– Вечером я всё время торчу на кухне, поэтому в основном я ничего не вижу.

– Ладно. Тогда нам скажет хворый воробушек. – Калач придвинулся к Олегу. Булава застыла перед самым носом парня. – Ну?

– Я… я не видел точно, но, кажется, они были все вместе, на одной машине.

– Уехали они утром все разом, – встряла Лариса.

– Они здесь не ссорились, не разговаривали на повышенных тонах, не было угроз в чей-либо адрес и тому подобное? Может, к ним кто-нибудь подсаживался или подходил здесь или на улице, на стоянке? Может, в туалете? Может, с ними вместе подъехала какая машина, а потом все сделали вид, что незнакомы? Что-нибудь такое должно быть!

– Нет, – ответили трое опрашиваемых.

– Они вели себя очень весело и дружно, – сказала Лариса. – Они казались очень сплочённым коллективом. Ни с кем не общались, ни к кому не подходили и не подсаживались, и к ним никто не подходил и не подсаживался. Насколько я видела.

– Я тоже ничего такого не заметил, – сказал Олег.

– Возможно, что и так, – Калач призадумался. Те братки, в общем-то, были нормальными ребятами, а свело с ними Кирзу, его близкое знакомство с одним мужичком, с которым у ребятишек возникли некоторые проблемки, и они за малюсенькую услугу обещались подкинуть Кирзе неплохих деньжат. – Значит, они приехали, зашли, сделали заказ, забронировали номера и сидели, пили и ели… и всё это в мире и покое?

– Да, – пискнул Олег.

– А потом они вот так вот просто взяли и разошлись по номерам?

– Да, взяли у меня ключи и ушли наверх. – Олег несколько приободрился, осмелел.

– А у вас здесь что же, дамочек интересного поведения не имеется?

– Нет, – ответил Тамаз Чвакошвили. – Своих не держим. Заезжие иногда бывают. Как правило, они уже с кем-нибудь, при ком-нибудь. Но бывает, что какая-нибудь девушка из местных… заходит, чтобы с кем-нибудь… познакомиться.

– Это уж, конечно, – гнусаво усмехнулся Батон, и лицо у него стало ещё огромнее. – И никто из пацанов ни с кем не познакомился? Никто не пожелал себе на ночь ни местной, ни залётной красатули?

– Нет, – сказал Олег. – Обычно, когда клиенты хотят подобного, они либо сами знакомятся, либо спрашивают у меня. Если в зале есть кто-то, кто занимается, промышляет подобным ремеслом, то я… подсказываю, не более. Никакие дивахи лёгкого поведения под нами не ходят.

– Почему-то я тебе верю, Олежек. – Калач потянулся к его голове. – Олег с брезгливостью отпрянул, инстинктивно, по-детски ища защиты за бёдрами тёти Ларисы. – Так они вот так сразу, в одиночестве разойдясь по своим номерам, взяли да успокоились?

– Они не были в разных номерах, – объяснил Тамаз. – У нас каждый номер рассчитан на две персоны. Кровати стоят у противоположных стен. Одноместные. Только ваш товарищ был один в номере. Их было пятеро. Кто-нибудь всё равно остался бы в номере один.

– Что же дальше? Вы их потом видели, ночью?

– Я – нет, – быстро сказал Олег. – Я не работаю ночами, у меня есть сменщик.

Калач поднял глаза на Тамаза Чвакошвили.

Тамаз отрицательно мотнул головой.

А Лариса сказала:

– Я несколько раз проходила по жилому сектору по хозяйственным нуждам, но ничего не слышала и не видела. Нигде никто не разговаривал и ни к кому не ходил.

– А потом пришло утро! – сказал Калач, всем своим видом показывая безнадёгу. Он сел на свободный стул возле широкого стола в центре кухни, на который с грохотом положил булаву.

– Утром ребята постучались к вашему приятелю, – сказал Чвакошвили, – он не отзывался. Дверь была не заперта, и они вошли. Никого в номере не было. Вот и всё. Тогда они стали искать его. Расспрашивали нас, расспрашивали ночного сменщика Егора. Перед отъездом наказали нам никому ничего не говорить. Мы и не говорили… хотя сегодня утром к нам заходили два следователя, из Москвы и Ярославля. – Сказав последнее, Тамаз испугался.

Но Калач с Батоном были невозмутимы. Они отвлеклись от происходящего, крепко соображая, что ещё сделать, о чём спросить, может, им не всё говорят, может, стоит надавить, постращать?

Затуманенным взглядом посмотрел Калач на Батона. Тот всё понял. Калач неоднократно смотрел на него подобным образом, и всегда последствия были одинаковыми.

Батон устремился вперёд и схватил за грудки Олега, поднимая его со стула. От неожиданности Олег взвизгнул и захлебнулся воздухом, за краткий миг убывшим из его плоской грудной клетки. Олёг обмяк в руках Батона – повис бездушным кулём.

Батон встряхнул его, стараясь привести в чувства, чтобы он стоял на ногах, а не утомлял его мышцы, которые нужны Батону не для удержания хлипкого бедолаги, а для его хорошей встряски, ради острастки, чтобы тот рассказал даже то, о чём не догадывается.

– Что ты делаешь, отпусти его, не смей! – закричала Лариса и попыталась отнять руки Батона от одежды Олега.

Тамаз подался вперёд.

Калач, по-прежнему сидя на стуле, приподнял тяжеленную булаву и громко стукнул ею об стол, так, что по кухне прокатилось эхо, и задрожали чашки, расставленные в сушилке.

Лариса и Тамаз вздрогнули и отступили, а бедный Олег окончательно обмяк.

Батон встряхнул его, как бычок, поймавший на рога тореадора. Сдобная физиономия Батона заколыхалась перед глазами Олега, при этом носы у них едва не соприкасались.

– Так что, щенок, что ты ещё скажешь? – кричал Батон. – Я знаю, что ты говоришь не всё. Говори, говори всё, что знаешь. Понял? А то я вышибу из тебя последний дух! – И спокойно добавил: – Я это хорошо умею, поверь мне, мальчик.

– Поверьте ему, – сказал Калач, изображая скуку.

Олег, Лариса и Тамаз поверили, уже давно поверили.

– Я… я не… не знаю бо… больше ни… чего, – проговорил Олег, спотыкаясь на каждом слове, потому что Батон его встряхивал – молодой бычок никак не мог натешиться.

– Сейчас я буду тебя крошить, – сказал Батон.

Он захватил руку Олега, положил её на кухонный стол и вцепился в булаву. – Если тебе дорога твоя рука, говори, а то… бах! и одно сплошное месиво, а не пальцы.

– Точно, – буркнул Калач.

– Я не знаю, – захныкал Олег, – я всё сказал. Это всё призрак, это он всех забирает, это всё он, он, он…

Калач протянул руку, обхватил Олега за шею и прижал голову к столу. Он приблизил лицо и горячо зашептал:

– Ты говоришь чушь. Ты врёшь. Ты что-то знаешь. И это что-то мы хотим услышать. И ты нам скажешь. Обязательно скажешь.

– Это призрак, я его сам видел, – прошептал скрюченный Олег. – Вы останьтесь тут, ваш товарищ рано или поздно вернётся, он пройдёт через стены, и вы его увидеть.

– Какой призрак, болван! – Калач оттолкнул Олега. – Кончай заливать. Призраков не бывает. Поверь мне. Если бы они были, они давно бы меня загрызли. Не переживай, я всё давно проверил на своей шкуре. За мной да Батоном гонялась бы тогда целая их свора. Поверь. То наверняка настоящий человек. Вы здесь, гарантирую… я – не я буду, маньяка пригрели! Где вы его прячете? А? Этот маньяк нашего друга прикончил?

– Он никого не убивает, он обвораживает и заманивает в свой мир, – сказал Олег, и его затравленные глаза заметались между сидящим Калачом и Батоном, продолжавшим прижимать его руку к столу. Олег старался угадать, последует ли обещанная кульминация уже начатого действия.

– А что скажете вы? – обратился Калач к Ларисе и Тамазу. – Вам не жалко мальчишку? Вам наплевать, если он останется без руки?

– Звери! – Лариса не сказала, она выплюнула это слово.

– Кто из нас зверь – это ещё надо скумекать, – сказал Батон. Он покачивал булавой, примериваясь к точному удару.

– Не знаем, не знаем мы ничего, – выкрикнула Лариса.

– Мы правда ничего не знаем, – сказал Тамаз спокойно, что должно было показать его искренность, хотя его горячая кровь горца клокотала, разрывая сердце и мутя рассудок.

– Отпусти, – распорядился Калач. Батон с готовностью отцепился от Олега. – Я верю им.

Калач поднялся.

– Ещё одно, – сказал он. – Где нам найти ночного сменщика?

– Н-не надо, – попросил Тамаз, – он ничего не знает. Его… его уже опрашивали ваши знакомые. Он ничего большего, чем сказали мы, не скажет. Ночью он ничего не слышал и не видел. Честно! – Тамаз следил за Калачом.

– И всё же? Или моему приятелю избавиться от этой безделушки и взяться за то, что ему более по вкусу – за меч?

Тамаз скосился на отливающее холодом оружие в главной зале и уступил:

– Хорошо, я дам его адрес.

– Уж это обязательно, – сказал Калач, ухмыльнувшись. – Попробовал бы сказать, что ты его не знаешь.

Тамаз нашёл листок бумаги, взял карандаш, которым были заложены страницы поваренной книги, нацарапал адрес.

– Вот и хорошо, – сказал Калач. – Надеюсь, ты мужик с умом, и понимаешь, что, если соврал, мы вернёмся.

– Понимаю, – ответил Тамаз.

Батон оскалился и клацнул зубами.

– Аам!

– Пошли, – сказал Калач. – Да! Ещё одно. По-прежнему нельзя говорить никому ни одного слова, понятно? Даже тем ребяткам, что были с нашим товарищем. – Калач прошёл до выхода из кухни и остановился. – Мы скоро вернёмся… мне так кажется, – добавил он задумчиво. – Уж слишком всё неопределённо, непонятно. Ваш служащий всякую чушь нам впаривает. Мерещится ему всякое. Вы уж озаботьтесь его здоровьем. Что-то у него с головой. Наверное, часто дежурит по ночам. Не высыпается. Эх, не простые вы ребятки. Не простые. А, Батон? Как тебе кажется? Придётся нам ещё повозиться да разобраться. Рано нам расслабляться. Не расслабляйтесь и вы, други, и советую вспомнить всё, что вдруг забыли или то, что заметили, но считаете теперь это не слишком важным. Соображайте, в общем. Соображайте.

Тамаз, Лариса и Олег не двигались. Они ждали, когда за опасными визитёрами стукнет входная дверь.

Но Калач с Батоном не спешили уходить. Они было прошли в сумрак ресторанного зала, но вернулись и начали рыскать по кухне. Они нашли бумажные пакеты, положили в них курочку, шашлычок, четыре булки, по два яблока и по две груши на брата, взяли по пластиковому стакану с компотом, по банке пива и по пачке сигарет, пластмассовые вилки, ложки и глубокую миску с крышкой, где был овощной салат. Они оставили на прилавке приличную сумму денег, – они часто были нечисты на руку, порой они бывали бандитами, но они никогда не были мелочными воришками.

После этого они без слов ушли.

После ухода Калача и Батона, Олег никак не мог отойти от перенесённого стресса, к которому примешивался стыд за проявленную им слабость духа. Промаявшись с полчаса за стойкой бара, Олег с благодарностью принял предложение Тамаза пойти домой. Но прежде, желая показать, что он верный подчинённый, Олег усомнился в возможности своего ухода, так как приближался вечер, а с ним – какой-никакой, но наплыв посетителей. Тамаз уверил его, что если понадобится, он вызовет Егора, и тот обязательно согласится выйти на работу раньше положенного часа. Егор будет свеж и бодр – никакие братки в длинных пальто с ним не сладят. Это уж точно так. Егор – профессионал, не смотри, что увечный. Да к тому же он предупреждённый, а это всё одно, что вооружённый. Ведь не просто же так Тамаз позвонил ему сразу после ухода незваных гостей. Тамаз не без оснований полагал, что с Егором всё будет в порядке.

– Тогда ладно, – сказал Олег. – Спасибо. Я пойду?

– Иди уже и забудь всё, как некрасивый сон, – напутствовала его Лариса и подала пакет с едой.

Подавленный, а скорее раздавленный Олег поплёлся домой.

Через несколько минут появились долгожданные посетители, что отвлекло хозяев от недавних переживаний.

А в четвёртом часу в зал вошла очень высокомерная, въедливая и требовательная дама – Тамара Савельевна Лемих. Вся в мехах, в драгоценностях, размалёванная пластами косметики, с двумя чемоданами на колёсиках и с маленькой сумочкой жёлтой кожи, она заняла при дверях выжидательную позу.

Хотя посетителей было всего семь человек, и все они разместились за тремя столиками, чете Чвакошвили было сложно справляться и с готовкой, и с уборкой, и с обслуживанием, и с присмотром. Лариса металась между кухней, баром и столиками с клиентами, а потому не сразу заметила новую посетительницу, а когда заметила, дама ей сразу же не понравилась, потому как от неё прямо-таки разило чванливой изысканностью и чопорностью, что грозило всевозможными капризами и придирками. Но Лариса, как опытный в подобных сражениях боец, усмирила беспокойные мысли, ожидая неплохих, если не чаевых, то барышей за немалые и недешёвые заказы.

«За которые с тебя сдерут три шкуры!» – Подумав так, Лариса умчалась в кухню, где пыхтел муж, готовясь к вечеру, когда наплыв посетителей может увеличиться в разы. Она предупредила Тамаза о подозрительной особе. Так же она сказала, что скорее всего понадобится его помощь, так как дама вошла с двумя чемоданами.

Через камелёк, в котором во всю силу пылал огонь, Тамаз заглянул в зал.

Дама ожидала при входе и явно начинала сердиться.

– Иди, усади её за лучший столик, – сказал Тамаз и вернулся к чистке лука. – Чемоданы на колёсиках. Пока что сама справишься.

Лариса прихватила салаты и выскочила в зал.

– Милочка! Дорогуша, сколько можно меня мучить? Мною кто-нибудь соблаговолит заняться или у вас не принято учтивое обхождение? – У Тамары Савельевны был придушенный голос: говорила она как бы в нос, жеманно комкая слова.

– Милости просим! – отозвалась Лариса, быстро расставляя тарелки с салатами по столам. – Извините, мы сегодня крутимся без помощника. Извините великодушно! Столик? Ночлег?

– И то и другое, голубушка. И то и другое.

– Давайте чемоданы. Проходите.

– Спасибо, голубушка. Спасибо!

– Вы хотите какой-нибудь конкретный столик или желаете тихий уголок?

– Лучше тихо и культурно, в сторонке, но так, чтобы не перед дверями и не на проходе.

– Конечно. Прошу Вас. Проходите. Вот сюда. Сюда.

Лариса проводила даму лет пятидесяти семи до углового столика, противоположного тому, где вчера ютилась печальная дама, которая, разрыдавшись, выбежала в дверь.

– Да, здесь хорошо, – проговорила пожилая дама. – Только вот эта штука слишком близко. Она всё время жужжит и коптит. – Она говорила о курином гриле. – А курочки аппетитные, хорошие курочки, я, пожалуй, закажу одну такую, закажу, да.

– Курочки у нас отменные. Не пожалеете. Посмотрите меню – выбирайте, не торопитесь.

Тамара Савельевна грациозно уселась на стул у задней стены и взялась за меню.

– Вам забронировать номер?

– Да. Мне надо номер на ночь.

– Чемоданы сейчас отнести?

– Нет. Пожалуй, что нет. Позже. Пускай пока постоят вот здесь. Ставьте сюда, в уголок, за мой стул, я подвинусь. Вот так, так, к стеночке, вот так, хорошо, милочка. Номер мне, будьте любезны, такой, чтобы тихо было… мне для сна нужна тишина. Вы понимаете меня? Тишина. Вы номерок придержите, но пока меня не размещайте. Пусть наберётся народ, чтобы было видно кто где, чтобы потише было.

– Понимаю, – сказала Лариса. – Выбирайте заказ, я подойду позже.

– Да, милочка, ступайте… Но! сперва, поскорее, пожалуйста, принесите мне чего-нибудь вроде морковного сока. С яблочком. Пить хочется.

– Хорошо. Только у нас морковного сока нет… но мы его сделаем! Надо будет подождать минут пять.

– Идите, идите, милочка. Делайте. – Тамара Савельевна снисходительно и вальяжно махнула на Ларису рукой, и та ушла к столикам, чтобы собрать пожелания и новые заказы, а уже потом идти на кухню или к бару. Но на первом месте, конечно, был заказ чопорной, чванливой и кичливой, короче говоря, гламурной пожилой дамы, склонной к эпатажу.

Привычная к московскому движению Тамара Савельевна Лемих, самостоятельно управляя личным автомобилем, без проблем и задержек продвигалась к своему сыну в Вологду. Там её ждал только что родившийся внучок, названный Ванечкой. Сын уехал в Вологду от фирмы, на которой работал, чтобы открыть там филиал: для наблюдения за ремонтом в помещениях, установкой и наладкой в них оборудования, для подбора персонала и прочих нужд, необходимых для запуска производства. С ним уехала и жена, которая теперь, на две недели раньше срока, разрешилась Ванечкой. Тамара Савельевна планировала подоспеть вместе с мужем к самым родам, но так как роды были преждевременными, а её муж не смог в ту же минуту оставить службу, она, не утерпев, скоро собравшись, отправилась в дальний путь одна – без опеки и защиты. Роды у невестки случились настолько неожиданно, что накануне отъезда Тамара Савельевна суетилась и нервничала, и от того толком не спала ночью. И вот, преодолев почти половину пути, пробыв за баранкой больше четырёх часов, видя близкое наступление вечера, она сочла за лучшее не преодолевать остающиеся двести пятьдесят километров в темноте. Она позвонила мужу, позвонила сыну. Известила их о своём намерении заночевать на неком постоялом дворе, в так называемой «Кольчуге», если верить вывеске. И мужчины одобрили её поступок.

Тамара Савельевна дождалась морковного сока, опустошила стакан и, оставив под присмотром Ларисы свои пожитки, удалилась в дамскую комнату. Потом она ела долго и обильно, не забывая прикладываться к отменному французскому белому вину, опорожнив целую бутылку. Прошло два часа, прежде чем Тамара Савельевна без скандала и выговоров персоналу соблаговолила попроситься в номера.

Из кухни выбрался Тамаз. Он отдувался и вытирал о фартук только что вымытые руки. Он взялся за чемоданы женщины и поволок их на второй этаж, в одну из угловых комнат, где рядом не была размещена на ночь ни одна беспокойная личность, – почтенная дама могла почивать в покое.

– Очень хорошо, голубчик, благодарю, – сказала Тамара Савельевна. – Минуточку, голубчик. – Покопавшись в сумочке, она извлекла кошель и протянула Тамазу сто рублей. – Вот, возьмите за труды.

Тамаз взял денежку без слов и закрыл за собой дверь.

Вечер был оживлённым. Из-за отсутствия Олега, на два часа раньше обычного явился Егор с распухшим носом и вздутыми костяшками пальцев на руках. Было заметно, что ему не удалось выспаться после ночной смены.

– Ты как, в порядке, – поинтересовался Тамаз. – Работать сможешь?

– Я-то в порядке. Видели бы вы их! – сказал Егор. – Вы как? Они не натворили тут делов?

– Обошлось. Пока. Только Олежек немного перепугался. Я его отпустил домой. Чуют, гадины, над кем можно поизгаляться, на кого можно надавить. Ничего, отойдёт, оклемается.

– Они не били его?

– Нет. Обошлось. Только попугали. Боюсь, что они ещё вернутся. – Тамаз вздохнул.

– Боюсь, что так, – не стал разубеждать его Егор.

– Ты их не особо потрепал? Сверх меры не обозлятся?

– Нет, мы только так – помахали кулаками. Так получилось. Моя вина. Не сдержался. Не переношу, когда всякое мерзкое, да и не мерзкое… всякий хватает за грудки, угрожает и поносит последними словами. Не выдержал, не удержался. Думаю, Тамаз Ревазович, мне надо несколько дней здесь пожить. Вы уж выделите мне комнатку, чтобы я всегда был под рукой, а то ведь из-за меня все шишки на вас повалятся. Не хотелось бы мне этого.

– Посмотрим. Может, так и сделаем. Так всем будет лучше. Чем нас больше, тем мы крепче. Ты в одиночку с ними тоже не совладаешь. Это в первый раз обошлось, но они наверняка затаили обиду. Они вернутся. И придут уже не одни. Да и подготовленными. Такие и оружием не побрезгуют.

– Оружием? Это да. Где ваше ружьё?

– В сейфе, в спальной комнате, где же ещё? Ты же знаешь. Или ты подумал, что я уже положил его поближе, чтобы сразу из-под полы дёрнуть и бах! тар-ра-рах!

– За чем же? Но мне бы код знать… на всякий случай.

– А вот этого не надо! Ни к чему. Если что, я всегда под рукой, а ружьё – под моей рукой. Я сам решу, что с ним делать.

– Но у меня-то вернее получится.

– Это так, но, подставлять тебя под убийство, я не хочу. Это только при совсем уж какой безвыходной ситуации. Нет-нет.

– Я что, по-вашему, мальчик? – Егор обиделся. – Не понимаю? С самоконтролем у меня всё в норме. Меня из органов попёрли не из-за слабеющей психики, а по физическому увечью. Не путайте, пожалуйста!

– Я это хорошо знаю, но держать его под прилавком или под кроватью, я не дам. Так и знай.

– Как хотите, – огрызнулся Егор. – Мне оно ни к чему. Я этим мерзавцам и без него навешаю кренделей столько, что мало не покажется. – Егор ушёл заниматься делами.

– Вах-вах-вах, какие мы гордые, – сказал Тамаз.

В девять часов вечера вниз спустилась Тамара Савельевна. Вид у неё был решительный. Оставив без внимания заботливое участие Ларисы, она вторглась на территорию Тамаза, на кухню. Тамара шла на приступ.

– Чем Вы кормите, господин хороший? От вашей трапезы у меня заболел живот! Вот!

Тамаз опешил. Ему ещё никто не высказывал жалоб и претензий по поводу его стряпни.

– У нас всё самое лучшее, наисвежайшее, – сказал он. – Извините, но вы, наверное, просто переели.

– Мне лучше знать, переела я или что! – вскинулась Тамара Савельевна. – А ну, давайте, показывайте, что у вас тут и как устроено, – приказала она.

У Тамаза было много работы, но он не перечил. Он послушно стал показывать свои владения.

– Вот стол, вот плита – всё всегда в чистоте. Вот посудомоечная машина – моет хорошо, а смывает моющий раствор и того лучше.

– Где Вы храните продукты?

Тамаз открыл один холодильник, затем другой:

– Здесь хранятся овощи и фрукты. Как видите, всё в самом потребном виде. А здесь – мясо и птица.

Тамара Савельевна сначала придирчиво осмотрела заполненные полки с фруктами и овощами, а потом с замороженными тушками кур и кусками мяса отменного вида.

– А вино? Напитки! Из чего, на чём вы делали мне морковный сок?

– Вы только что могли видеть превосходную морковь. Я самолично почистил её и отжал вот на этом агрегате. – Тамаз положил волосатую руку на многоцелевой, внушительных размеров, комбайн.

– Вы хотя бы моете его?

– Обязательно! Все насадки легко снимаются и моются. Внутри мы промываем водой из шланга. Видите – вот шланг. А комбайн стоит в нише, из которой вода сразу стекает в водосток.

– Ладно, ладно… Я не знаю, в чём дело, но чем-то я, кажется, отравилась.

– Не пугайте меня, – взмолился Тамаз. – Не надо про отравления. Если вы чем-то отравились, у нас могут быть крупные неприятности… может пострадать масса людей!

– Хорошо. Скажу пока, что я… переела жирного мяса.

– У нас имеется достаточный запас лекарств. Что вам дать? – спросила Лариса, всё это время тихонько стоявшая в дверях кухни.

– Ничего не надо, милочка. Я дама не юная – я давно взяла за правило носить с собой всё, что может понадобиться. У меня всё есть. Если только это не какое-нибудь специфическое отравление, – добавила Тамара Савельевна.

– Ну что Вы, не беспокойтесь, – ободрила её Лариса, – с нами никогда не случалось ничего подобного.

– Всё, милочка, бывает в первый раз… всегда бывает первый раз, – грустно сказала Тамара Савельевна и, сложив руки на животе приятных размеров, побрела к себе в комнатку-нумерок – лечиться и отлёживаться.

– Может, Вам молочка согреть или заварить бруснички, или ещё что? – спросила Лариса.

– Ничего не надо, а то вы меня вконец уморите.

В одиннадцать часов вечера, когда в «Кольчуге» стало заметно тише, из номера благовоспитанной пожилой дамы доносились неприятные звуки мучительной рвоты. Обеспокоенная Лариса колготилась над ней, стараясь способствовать облегчению её страданий всем, чем можно. Она всё чаще задумывалась о неприятном: надо вызывать «Скорую помощь».

Тамаз закончил дела, поручил припозднившихся клиентов Егору и забрался в постель, томясь от предчувствия чего-то плохого, шныряющего поблизости, но пока что не заглянувшего в окно. Полчаса назад он улёгся с одной единственной мыслью: наконец отдаться во власть милостивому сну. А через десять минут вбежала Лариса и сообщила, что постоялице совсем дурно. Он с неохотой покинул уже согретую постель, надел халат, нацепил на ноги тапочки и пошёл оценивать уровень беды и прикидывать возможный урон, если про это прознает санэпидемстанция.

– Выйдите вон! – закричала Тамара Савельевна, стоя в дверях туалета, как только Тамаз вошёл к ней в номер. – Вон, вон, я вам говорю! – Она поперхнулась, закашлялась, дёрнулась животом, вытянула шею, выпятив горло, сглотнула и со стоном опустилась на колени, склоняясь над унитазом.

Тамаз вышел.

– Никто больше на живот не жалуется? – спросил он у жены.

– Нет.

– Это хорошо. – Тамаз немного успокоился. – Будем надеяться, что она вытолкает из себя всё ненужное и придёт в норму. Ладно. Я тут лишний. Ты уж как-нибудь сама. Я пойду, попробую уснуть. Извини, я сегодня что-то очень устал. Не помощник я тут. Вон как она на меня кричит. Если станет хуже, зови… и «Скорую» без меня не вызывай. «Скорая» – дело серьёзное. Прежде чем принимать такое ответственное и наверняка губительное для нашего небольшого бизнеса решение, надо всё хорошенько взвесить.

– Я понимаю, Тамазушка. Я всё понимаю.

– Это хорошо. – Тамаз вздохнул. – Мне с тобой повезло. Ты у меня смышлёная и трудолюбивая. Прости, если что не так. – Он притянул жену и поцеловал сперва в лоб, по-отечески, а потом – в щёку, возле самых губ, и ушёл.

Напившись воды с сахаром, солью и содой, проглотив пять таблеток активированного угля и ещё горсть всяких снадобий, которые оказались при Тамаре Савельевне, к первому часу ночи она легла в кровать под три байковых одеяла, два из которых она попросила дополнительно, потому что ей стало казаться, что в комнате очень холодно. Лариса тоже это приметила и с тревогой выглянула в окно. Никого и ничего не увидев, кроме лёгкой позёмки, она отогнала ненужные мысли о непонятных сторонах жизни, которых только и недоставало её воображению и издёрганным нервам для усугубления общей картины, чтобы довести её до нервного срыва.

Поставив у кровати больной пластмассовое ведёрко с крышкой, дабы предотвратить неприятные последствия от внезапно подступивших среди ночи позывов к рвоте, убедившись, что ничего не требуется, Лариса, наконец-то, очутилась под боком спящего мужа.

Чвакошвили спали крепко.

Егор заглянул к ним в два часа ночи и не осмелился потревожить их из-за пожилой дамы, которая снова начала стонать. Он вернулся к её двери, прислушался, постоял, размышляя, что бы предпринять?

Пока он слушал, как у неё начинается очередной приступ рвоты, думал о том, что всё-таки надо разбудить хозяев, затем спускался и вторично заглядывал к Чвакошвили, колебался в их комнате, снова не отваживаясь потревожить их сон, и снова поднимался, чтобы прислушаться к тому, что теперь происходит за дверью постоялицы, у той в комнате всё стихло – женщина вроде как успокоилась. Всё это заняло каких-то пятнадцать минут, потому Егор решил, что переживать не стоит. Но если у неё будет ещё один приступ, тогда он сразу же, обязательно и непременно, разбудит чету Чвакошвили!

Егор вернулся на стул за стойкой бара и упёрся взглядом в экран телевизора. Ему было холодно как никогда раньше в «Кольчуге». И от этого – страшно от мысли, что где-то рядом бродит пропавший человек. А может, их целая свора? Все пропавшие разом, скопом собрались на какую-то свою, одним им ведомую сходку. А может быть, мёртвые?

– Бррр-ры! – Егор поёжился и разжёг в камельке огонь позадорнее, поярче – пускай потрескивает да поигрывает – всё оно как-то веселее. – Это тебе не Калач с Батоном. – Он хмыкнул и улыбнулся, вспомнив, как одолел их, как они падали в слякоть, в грязь под крыльцом его дома.

«Мы ещё вернёмся!» – пообещали они.

«Что ж, милости просим. Но лучше – не надо, ребята, ни к чему это. Вздор всё это. Вздор».

Егор опустил голову. Егор уснул. Никогда раньше с ним не случалось такого на рабочем месте.

Ноги, руки, нос и уши у Егора окончательно закоченели. Он ощущал это во сне, но никак не мог проснуться. Он продолжал спать.

Первой пробудилась Лариса. Было шесть часов утра. Она тихо выбралась из-под одеяла, накинула халат и пошла посмотреть, как себя чувствует больная.

Егор спал. Она не стала его будить.

Дверь в номер Тамары Савельевны была затворена, но не заперта. В комнате было темно – за окном всё ещё висели сумерки. В щель приоткрытой двери завыл холодный ветер. Лариса закрыла дверь и на цыпочках спустилась вниз. Клиентов не было, а из постояльцев ещё никто не встал и никто из них не просил будить себя раньше восьми часов утра. Поэтому Лариса опять забралась под одеяло, чтобы подремать.

В семь часов проснулся Тамаз и посмотрел на спящую жену. Он не вставал, а лежал, нежась, отгоняя назойливую дремоту. Зевал. Но в половине восьмого он обязательно поднимется, так как надо будет провожать накрытым столом первых отъезжающих постояльцев, которых должен разбудить Егор в восемь утра. Тамаз знал, что утренних посетителей нет или их очень мало, потому что в противном случае, Егор уже стучался бы к ним в дверь, – но не раньше шести часов утра – это разрешенное для побудки хозяев время.

Но Егор и слыхом не слыхивал и видеть не видывал каких-то там клиентов. Он всё также спал на своём служебном месте. Правда, раз Егор всё ещё спит, значит, клиентов так-таки нет, иначе бы они его разбудили…

Около полудня, когда разъехались все постояльцы, кроме четверых ребят экстремалов и одного невзрачного типа в длинном демисезонном пальто, а в ресторанном зале было всего три новых клиента, звонко стукающих вилками по тарелкам, Тамаз спросил жену, в праздности сидящую перед телевизором:

– Олег нам пока не нужен?

– Обойдёмся.

– Я велел ему приходить к трём часам. Пускай отдохнёт.

– Пускай. Если что-то стрясётся, защитник с него всё одно никакой. Да и Егор спит наверху. Так что…

– Я что-то как-то упустил… в каком часу съехала хворая дама?

– А она ещё не спускалась, – спокойно сказала Лариса.

И вдруг Лариса чего-то испугалась.

Тамаз смотрел на неё непонимающе: «Как так?»

Лариса в ответ пучила глаза.

– Ты чего? – спросил он жену.

– Мелькнула одна мысль… шальная бестия.

– Какая?

– Не важно, – отмахнулась жена, напуская на себя беспечность.

– Так как же с той дамой? Она что же, всё так и спит? Не долго? Или она всю ночь маялась? Тебе не кажется, что её надо проверить?

– Наверное. Утром я заглядывала. Всё было нормально. Она спала. Только зачем-то открыла окно. В комнате было ужасно холодно. Но, может, ей так легче.

– Пока никого нет, пойдём-ка, навестим её. Если она оклемалась, накормим чем-нибудь полегче да и отправим восвояси. Пускай продолжает свой путь или отправляется в больницу.

– Да-да… пойдём… пойдём скорее!

– Почему?

– Меня не отпускает шальная мысль. Я беспокоюсь.

Тамазу показалось, что мысль жены настолько взбунтовалась, так она заметалась у неё в голове, что выскочила из неё, стукнулась о стену и угодила в него – у Тамаза отвисла челюсть, он посерел. Жена увидала это и поняла, что муж подумал о том же, что с минуту назад стало терзать её.

Чвакошвили поспешили наверх.

Они боязливо открыли дверь – на свободу рванулся холод, обдав их запахом осени, который смешался с кислотным духом. В ноги ударились десятки сухих листьев.

Сердца у Ларисы и Тамаза застыли, будто замёрзнув, а члены затряслись мелкой дрожью.

Давление в комнате выровнялось и Чвакошвили ступили за порожек.

В свете пасмурного дня им открылась ужасная картина.

Пол комнаты был заляпан лужицами рвоты с отпечатками ступней. На кровати в изодранной ночной рубашке, практически оголившей тело, лежала некогда полная, дородная женщина, теперь же походящая на мумию – настолько она усохла. Голова была вывернута в сторону. Лицо – маска из кожи, неловко наброшенной на череп. Пальцы рук скрючены, – они застыли возле расцарапанной груди, словно, разодрав одежду, женщина старалась добраться до лёгких, которым почему-то стало не хватать воздуха.

Тамара Савельевна была мертва.

– Ааа! – вскрикнула Лариса и попятилась к стене, вжалась в неё и закрыла рот кулаком.

Оглушённый Тамаз не стал пробираться среди луж рвоты, почтя за лучшее, до приезда милиции, оставить всё так, как есть. Он обнял жену, вытащил её из комнаты и запер дверь на ключ.

Подходя к лестнице, они столкнулись с невзрачным мужчиной в длинном демисезонном пальто. Он стоял, смотрел и молчал.

Чета Чвакошвили спустились по лестнице не чуя под собой ног.

За стойкой бара откуда-то взялся Егор. Он уплетал за обе щеки цыплёнка.

– Вызывай полицию и «Скорую», – сказал Тамаз Егору, обнимая за плечи Ларису, сотрясаемую беззвучными рыданиями. – У нас труп, – добавил он и увёл жену через кухню в их жилую комнату.

Егор не поверил. Он подумал, что спросонок ослышался.

Лёша, Кирилл, Сёма и Рита сидели за уже ставшим привычным для них столиком. Они слышали сказанное хозяином заведения и побледнели. Взглянув на них, Егор увидел, насколько они ошарашены, и понял, что он всё правильно расслышал. Егор бросился к телефону.

На верхней площадке стоял мужчина в длинном демисезонном пальто и смотрел на всех печальным взглядом.

Быль

Он пытался хоть сколько-нибудь поспать в своей раздолбанной «девятке». Содрогаясь от холода, кутаясь в демисезонное пальто, надвигая на глаза и уши шерстяную шапку, пряча за пазухой руки и периодически включая обогрев дырявого салона, он мучился и с нетерпением ожидал рассвета.

Вот уже пятый месяц он занимался делом, которое в последнюю неделю, день ото дня, всё чаще и чаще представлялось ему безнадёжным, потому что он всё отчётливее слышал шелест осени, и всё отчётливее она ему мерещилась. Отчаяние и тоска съедали его внутренности, а о душе он уже забыл вспоминать: чего ради вспоминать о том, что давно выстыло на промозглом ветру.

А ведь начиналось всё так обычно-прозаично.

Надо было найти мужчину сорока двух лет. Сколько раз он выполнял нечто подобное! Сколько было разоблачено неверных жён и мужей, найдено их любовников и любовниц, поймано за руку взяточников и шантажистов – не перечесть! Больше семи лет он состоял на службе при частном сыскном агентстве, мотаясь по улицам, городам и весям, таясь в подъездах и подворотнях, прячась за кустами и деревьями, за машинами и прохожими, фотографируя, подслушивая, законными и воровскими путями получая нужные сведения, надевая личину матёрого медведя, внедрялся в логово зверя или втирался в доверие хоть к бомжу, хоть к работнику налоговой службы или к долговязому юнцу, прыскающему апломбом, торгующего эксклюзивными одеждами от самого маэстро Пьера Кардена, случалось бывать и эмиссаром – засланцем в другую страну с неофициальной миссией. Много всякого было. Он был доволен. Ему нравилась его работа. Он примерил на себя много личин и много имён, но всегда оставался пронырливым и удачливым Кокошкиным Геннадием Ивановичем. Не было на свете такой преграды, которую рано или поздно он не смог бы сокрушить, так же, как вода неизменно сокрушает каменную твердыню.

И вот…

Он с удовольствием бы оставил это дело, если бы не неисчерпаемые богатства заказчика и не его собственная профессиональная гордость.

Он из последних сил боролся с апатией и меланхолией, пытаясь удержать в себе интерес к тайне, с которой он соприкоснулся. Но интерес то и дело ускользал… Но он должен, во что бы то ни стало должен её разрешить. Пускай на это понадобятся годы, он не уступит!

«А вот это уже бред. Это есть депрессия. Я не упёртый, я разумный, разумный. Я не пропаду в этой трясине. Я смогу. Я найду и выберусь. Мне, что кошке вода – пищу, но под шёрсткой сух-сухонек. Вот так. – бормотал Кокошкин в беспокойной дрёме, чувствуя, что ноги опять начинают костенеть, и пора включать печку. – Сейчас, да-да, сейчас…» – Он дремал.

Без отлучек он жил в «Кольчуге» семь долгих дней. Он всё давно узнал и понял, что из этого места больше ничего не выжать, а можно только ждать.

Он не стал спускаться с лестницы, когда Чвакошвили увёл свою жену в спальню, а Егор стал звонить в полицию. Он обнюхал весь второй этаж, попробовал заглянуть в каждый номер, но все они были закрыты, и в них никого не было – в этом он убедился позднее. Он мог бы вскрыть нехитрый замок двери дородной дамы, но не стал этого делать, по собственному опыту зная, что таким вот образом очень легко нарваться на конфликт с провинциальной полицией. Вставать у неё на пути – это недальновидно, глупо, это неизменно выйдет боком, потому что власть не потчует чаем с вареньем пронырливых частных ищеек. Он был уверен, что у него ещё будет шанс увидеть место происшествия своими глазами.

И он увидел: распластанная на кровати иссохшая старушка в изодранной ночной рубахе и пятна подсохшей рвоты на полу. Это было кошмарное зрелище. Его самого чуть было не стошнило. Но данное происшествие ему ничем не помогло. Оно лишь дало дополнительную пищу для размышлений, ничего не проясняя, однако, пугая. Если призраки, назовём их так (или же неуловимые люди, нет-нет да появляющиеся неизвестно откуда в «Кольчуге» и неизвестно куда уходящие – это предстояло выяснить), начали проявлять себя подобным образом, это уже становится слишком опасной игрой. Однако была надежда на то, что дама, на почве внезапного страдания животом, умерла естественной смертью по причине слабости сердца, понёсшего излишнее напряжение от отравления и принятых лекарств.

Теперь «Кольчуга» была закрыта.

За три года работы она закрылась впервые.

Закрыта из-за предполагаемого смертельного случая отравления человека в её стенах. Закрыта до получения результатов экспертиз, назначенных как по результатам вскрытия умершей, так и по взятым из кухни и кладовой образцов продуктов.

Кокошкин слышал, что Егор приглашал чету Чвакошвили перебраться к нему, и те согласились. А четверо ребят-искателей острых ощущений, воспользовавшись своевременным предложением, перебазировались в дом Борьки Чавкина, сойдясь всего-то на трёх сотнях рублей в день за всех, но только за постой, а питание – за их счёт, но готовить станет жена Борьки, Клава.

Кокошкин не спешил с поиском и наёмом жилья. Он решил провести первую ночь после несчастья неподалёку от «Кольчуги», чтобы наблюдать, и быть на месте первым, если что-то начнёт происходить. Но уже близилось утро, а Геннадий Иванович так ничего и не заметил. А вот продрог он до самых костей.

«Как бы мне не заболеть. – Кокошкин шмыгнул носом. – Однако я сдаю позиции. Раньше я был куда как выносливей. Жаль».

Он не замечал того, что изменился внешне. Он волновался лишь о своих внутренних переживаниях – о тягостных думах за жизнь, кручинясь о её пустоте. А он переменился. Это был тот самый мужчина, который зашёл в ресторанный зал «Кольчуги» после ухода Рукавникова и Петра Сударенко. Его ещё изучал Михей Ардашев: сутуловатый мужчина, прячущий лицо в поднятый воротник длинного демисезонного пальто, с шаркающей, вялой походкой, невзрачный, потрёпанный – обветшалый. Раритетный экземпляр, ископаемое.

Он шарахался и прятался от людей. Это стало происходить с ним с определённого момента нахождения в «Кольчуге»: он стал дичиться и сторониться людского общества, ненароком столкнувшись с тем, кого так долго и безуспешно искал. Тогда Геннадий некоторое время стоял напротив мужчины и смотрел в его омертвелое синее лицо со спокойными, отстранёнными глазами. Были сумерки. Было холодно. И вокруг случайно найденного пропавшего вдруг соткалась для Геннадия расхлёстанная во все края жёлто-бордовая осень. И ветер, ветер подул в лицо Геннадию, отчего ему стало тепло, потому что та осень сверкала солнцем. Найденный пропавший пошёл вперёд и задел Геннадия плечом. Но это не вернуло Геннадия Кокошкина в действительность, а лишь развернуло на месте. И он стал смотреть в спину уходящего, который уходил в свою осень – в эту солнечную и теплую осень.

– Постой, – сказал Кокошкин, но понял, что он это не произнёс вслух.

– Геннадий Иванович! – громко позвала его Лариса Чвакошвили с крыльца «Кольчуги». – Ваш ужин готов, заходите, не мёрзните! – Ей не ответили. Она позвала громче: – Геннадий Иванович!

И Кокошкин очнулся.

Он оглянулся на голос Ларисы.

Женщина поманила его рукой и приветливо улыбнулась.

Кокошкин встрепенулся. До него только теперь дошло, что он всё-таки отыскал того, кого следовало найти.

Он быстро отвернулся от Ларисы и от досады чуть не лопнул.

Перед ним никого не было. И не было никого на стоянке, и не было никого возле здания, и ни один человек не удалялся по склизкой грязи поля, припорошённого снегом – этот пейзаж совершенно точно не походил на раннюю осень, резвящуюся в поре бабьего лета. Мир перед ним был уныл и скучен. Мир был мерзок и отвратителен.

Кокошкин кинулся бежать по полю: поскальзываться, падать в грязь, давить землю руками, коленями, брюхом, ногами, подниматься и опять бежать, и снова падать, подниматься, оскальзываясь, и бежать куда-то туда, где он надеялся увидеть того, кто ушёл в никуда, пропал, как мираж. А может, это и был мираж? Такой вот северный мираж. Или же это был призрак, один из тех, о которых многие говорят? Кокошкин остановился. Он долго осматривался в темноте, немного рассеянной первым снежком, светом от «Кольчуги» и от близкого шоссе с его шумными автомобилями.

А потом он мылся, переодевался и ел уже остывший, но подогретый в микроволновке ужин, на который его приглашала ранее Лариса Чвакошвили.

«Он – был! – ел и размышлял Кокошкин. – Он был материальным. Более чем материальным. Сама плоть и кровь. Если даже допустить параллельный мир, что является безумием, в котором он пропадает, то, когда он возвращается, он – обычный, почти обычный человек, а значит, его просто надо поймать именно в этот момент, связать и увезти, чтобы предоставить заказчику. Точно!» – Кокошкин жадно ел и радовался удачной нечаянной встрече, прикидывал варианты поимки и предвкушал близость завершения пятимесячного поиска.

«Нет, мне не почудилась тёплая яркая осень, – решил Кокошкин. – На короткий миг выглянуло из-за облаков солнце, а я этого не заметил, ошарашенный встречей. Вот как было».

Было это четыре дня назад. Все эти четыре дня он тосковал, отчаивался, сомневался и ждал, и никак не мог дождаться повторения случайной, но теперь запланированной встречи. Но он был готов к долгому ожиданию. К очень долгому. Он был обязан поставить ещё одну галочку в своём послужном списке с удачно завершёнными делами.

Вот только будет ли эта встреча? Вернётся ли его объект? И не обознался ли он?

«Надо ждать. Пока – только ждать. И не сходить с ума».

В окошко постучали.

Геннадий Иванович разлепил опухшие веки.

Брезжил рассвет – безоблачное небо на самой кромке налилось оранжевой зорькой.

Стёкла машины заиндевели – ночью выдались заморозки.

Кокошкин поскоблил ногтями по боковому окошку, убирая иней, и на него глянуло знакомое лицо.

Кокошкин приопустил стекло.

В салон машины потянуло стужей, скопившейся снаружи за ночь.

– Доброго утра, Геннадий Иванович! – обратился Егор Жулин, дыхнув паром в мизерную щель в окне. – Извините, что разбудил.

– Ничего. – Кокошкин провёл ладонью по онемевшему от недосыпа лицу. – Я старался не спать. Задрёмывал иногда и только.

– Зачем вы здесь ютитесь? Наверняка до ужаса неудобно и зябко. Поди, окоченели? Если вы хотите задержаться в нашем уголке надолго, то милости прошу ко мне. Я живу один. Вы нисколько меня не стесните.

– Спасибо тебе, Егорка. Я, пожалуй, согласился бы на твоё приглашение, только я знаю, что у тебя остановились Чвакошвили.

– Они уже уехали. С утра пораньше поехали в Ростов, разузнать свои дела. И хотят там остаться. Они устроятся в гостинице до вынесения решения по «Кольчуге». После этого страха с пожилой дамой и трёх безвылазных лет, проведённых в «Кольчуге», им будет приятно побыть самим под опекой прислуги, на всём готовом. К тому же они хотели платить мне за жильё, а я на такое ни в какую не соглашался. Так что… милости прошу!

– Как-то неудобно.

– Вы же сами только что…

– На постой, и задаром? Мне неловко. Я бы за деньги. Я бы снял у тебя уголок на несколько дней, а может, на неделю-другую.

– Ну, не знаю… Брать с вас деньги? Хотя, конечно, они мне пригодятся. Сговоримся, Геннадий Иванович! Обязательно сговоримся, не сумливайтесь.

– Ну, тогда запрыгивай в мой кадиллак. Ща покатим до твоих апартаментов.

Егор живенько обежал «девятку» Кокошкина и залез на переднее сиденье.

– Бррр-р! Зябко нынче! – Он радостно улыбнулся.

– А ты что же это в такую рань-сусрань ошиваешься возле «Кольчуги»? – спросил Кокошкин и тронул машину с места.

– А Вы не слышали, как подъезжала машина Чвакошвили? Я приехал с ними. Мы всё осмотрели и запомнили, что да как выглядит. Проверили пломбы, печати, замки, запоры, двери, окна. В общем, всё проверили и оглядели. И мне теперь надлежит за всем следить, чтобы всё оставалось в таком же виде до возвращения хозяев. Они подрядили меня на ещё одну работку, ха! Я и рад, ведь прежней может уже не быть. М-да… Между прочим, за плату. От которой я тоже отказывался. А они говорят, что, хотя я по-прежнему числюсь у них на службе, они не смогут мне платить.

– Это хорошо, что есть работа. А они где живут?

– А нигде. Здесь. У них нет квартиры. Продали, ради собственного бизнеса, ради «Кольчуги».

– Понятно. А ты с кем живёшь?

– Ни с кем. Сестра перебралась в Переславль-Залесский и забрала мать. Дом остался пустовать. Правда, они иногда приезжают. Вот. Остался дом пустовать. И пришёл я, уволенный со службы по увечью. И домик достался мне. Поселился, огляделся и подвернулась работа в «Кольчуге, под бочком – удачно. Думаю, пойду, пока не найду ничего лучшего. И прижился. Два года проработал. И вот, что получилось… А отец ушёл от нас пятнадцать лет назад… давно.

– Сочувствую.

– Не стоит. Чего уж… Я уже в спецназе был. Без меня было дело. Мать жалко. Но у неё есть мы. Вот и сестрёнка её к себе забрала. Молодец девчонка. Она, мать то есть, после моего возвращения всё было ко мне рвалась, чтобы жить вместе… Да у сестры сын подрастает, так что нянчится с ним. Всё ей забота и потеха. А мне свою жизнь надо начинать строить и налаживать. Зачем она станет мешаться да смущать, так ведь?

– Да вроде так. А от чего дивчину не сыщешь?

– Пока не везёт.

– Понятно. А я и правда проспал твой приезд с Чвакошвили. Надо же! Думал, что всего лишь дремлю. От такого постового-дежурного ни какого проку, верно?

– Точно.

– Надо мне выспаться.

– Правильно.

– Отлежусь на твоих мягких перинах и – в ночь!

– Снова будете сторожить своего пропащего?

– Буду. Что же делать? Пойду. Так, где твой дом? Показывай.

– Вон, видите, голубенький домик и палисадничек с высоченной грушей?

– Ага.

– Правьте туда.

Кокошкин обернулся и посмотрел в заднее стекло машины, сказал:

– Как удачно он расположен. «Кольчуга» – как на ладони. Километра два будет, а?

– Не меньше. Но всё превосходно видно.

– Но бинокль не помешал бы.

– А у меня имеется. Армейский. Десятикратный.

– Нормально.

– Мне будет не сложно следить за порядком в «Кольчуге». Сяду к окошку и стану глядеть, не ходит ли кто посторонний, принюхиваясь к дверям и окнам, в надежде поживиться брошенным добром? А если наедет полиция, я тут же позвоню хозяевам. Они наказали, чтобы я обо всём сообщал. Так что буду чаи гонять да поглядывать в окошко, вооружившись биноклем. Потом прогуляюсь, пройдусь и посмотрю вблизи, всё ли там в норме? А то и вы подвезёте или ещё кто.

– Например, четверо ребят, которые всё никак не откажутся от своей затеи. Где они, кстати? Правда, что ли, у Борьки остановились?

– У Борьки. А разве они сегодня ночью не приходили? Вы их не видели?

– Никого не было. Тишина.

– Дрыхнут, значит. Оказались вдали от злачного места и дрыхнут – отсыпаются.

– Соблазны нежданного визитёра и опаска встречи с ним не тревожат праведных детских душ?

– Точно.

– Я вот думаю подрядить их к своей затее. Пускай помогут. Как-никак интересуемся одним делом. Отчего друг дружке не помочь? Вместе-то оно как бы сподручнее.

– Точно. – Егор подышал на руки. – Холодновато у вас.

– Ща отогреешься. Вот и твой дом.

Кокошкин и Жулин перекусили курочкой гриль, которую Егор утащил из-под строгого полицейского ока, уходя из «Кольчуги», и завалились на боковую – оба нуждались в отдыхе. Был девятый час утра одного из последних дней ноября.

А в начале второго в дверь дома Егора постучали.

– Чего тебе? – отворив дверь, пробасил Егор, вырванный из глубокого сна.

– Договорился с Толчановым, – известил его хмельной Борька Чавкин и облизнул губы, пересохшие от скорого хода. – Ребятишкам баньку истопим. Пускай попарятся, а то какие-то хмурые, чего-то недовольные. Забежал спросить, не желаешь присоединиться? И приглашай хозяина харчевни с женой.

– Нету их, уехали!

– Как уехали? Они же вчера ещё… А чья машина во дворе?

– Что тебе за дело? Проваливай! – огрызнулся Егор.

– Егорка, я же по-хорошему, – выпучил глазища Борька.

– Я тоже. Раз кулаком в морду не тычу, значит, говорю по-хорошему. Ты же знаешь, что я днём всегда сплю. Чего припёрся?

– Я же говорю – банька. Банька истоплена. Если Чвакошвили нет, пускай твой гость присоединяется, небось, тоже из бывших постояльцев.

– Сыщик это, частный, из Москвы.

– Генка? – Борька обрадовался. – Генка – хороший малый. Чуток важный и себе на уме, но хороший. Пущай он будет заместо хозяев.

– Он всю ночь не спал. Не мешай.

– Ну, смотри… Твоё, конечно, дело, но так промотаешься, всех товарищей растеряешь. У нас посёлок маленький.

– Знаю я. Я, авось, здешний. Забыл, что ли? Я как никак здесь вырос.

– Помню. – Борька раздулся, опустил глаза. – А хозяин совсем от тебя съехал?

– Совсем. В Ростове они. Там будут жить, в гостинице.

– Ааа… А ты чего это спишь? Теперь, кажись, некуда ходить на работу.

– Не твоё дело, Борька, отстань к лешему.

– Ну, как знаешь.

Егор захлопнул дверь.

Он вернулся в комнату. Кокошкин, развалясь на деревенских мягких перинах, спал беспробудно. Егор, не раздеваясь, забрался в собственную постель и провалился в сон, позабыв о том, что должен нести неусыпную караульную службу. Да и то сказать, на дворе – день, светло ещё, и свежа тропа от недавней круглосуточной жизни в «Кольчуге», и сильна людская молва о страшном происшествии с пожилой дамой, – так что в ближайшее время никто не осмелится ломиться в двери заведения. А ходить рядом с её стенами и любопытствовать – пускай себе ходят и лупают глазёнками, от этого никакого имущества не убудет, не так ли? Егор спал.

Борька Чавкин был раздосадован грубостью Егора и тем, что чета Чвакошвили уехала. Но он был бы рад распространить свою тщательно спланированную угодливость и на неожиданно возникшего московского сыщика. То, что он вчера проморгал чету Чвакошвили, не взяв их на постой, его мучило всю ночь. Изворачиваясь с приготовлением баньки, сняв её у соседа взамен на совместное распитие самогона в клубах жаркого пара, он старался не столько для ребяток, остановившихся у него, сколько имея в виду возможность участия в утехе и усладе четы Чвакошвили. Тем более что Ритке будет неудобно париться в бане с двумя простыми бабами – с женою Борьки и с женою хозяина бани, – но она составила бы хорошую компанию жене Чвакошвили, Ларисе. Борька с удовольствием поменялся бы с Егором жильцами.

Борька уныло брёл к своему дому, чтобы пригласить молодых мужчин в натопленную баню.

– Попарюсь и я с вами, ребятки. Покажу, что к чему, как что надо правильно делать, – говорил он минутами позже Кириллу, Сёме и Лёше, стягивая с себя всё лишнее, оставаясь в одном исподнем. До Толчановых было два двора.

Кирилл, Сёма и Лёша накинули куртки и пошли на улицу за голым Борькой, шлёпающим по лужам в безразмерных галошах и с двухлитровой бутылкой отменного самогона под мышкой, взятого на деньги ребят у бабушки-соседушки.

На землю падали не то жирные снежинки, не то крупные капли дождя – было не более одного градуса тепла, а небо – заволочено однородной массой серых туч.

После томительных недель ожидания встречи с неведомым, завершившихся ужасной смертью никому не известной дамы, ребята даже не помышляли о возобновлении охоты на ведьм. Теперь они расслаблялись, отдыхая, отвлекались от накопленного напряжения, от давно появившихся и продолжавших крепчать безрадостных мыслей.

Как только мальчики покончили с мытьём в бане под надзором двух пьяных мужиков – хозяина баньки и Борьки, советовавших отведать самогона бабки Лукъяны столь навязчиво, что было легче поддаться на уговоры, чем продолжать артачиться, – они, хорошенько захмелев, уступили место трём женщинам – молоденькой Рите и жёнам Чавкина и Толчанова. Избавившись от присутствия женского пола, пятеро мужчин набились в избёнку Толчанова, чтобы, не отпуская далеко банный угар, хорошенько порадоваться угару пьяному.

Рита, поддавшись на общие уговоры, превозмогая смущение, по-быстрому отпарилась с двумя незнакомыми женщинами и поспешила в пустой дом Чавкиных: её разморил и утомил жар, истерзали стыд и брезгливость, ей хотелось одиночества и чего-то знакомого, родного. Она выбрала из своей дорожной сумки внушительных размеров чистую одежду и, переодевшись, уселась под окошко пить чай из личного термоса, наслаждаясь одиночеством. Беспокойные мысли о занятии, которому в этот момент придавались её мальчики, кружили блестящими жирными оводами вокруг её раскрасневшегося, вздувшегося после бани тела. Она страшилась той минуты, когда пьяная масса людей ввалится в избу, явившись по её душу.

Мальчики, Сёма, Кирилл и Лёша, – были весьма правильными мальчиками, то есть выпивали они редко, да и то в разумных количествах. Рита любила их за это чувство меры, которое проявлялось во всём без исключения. Все они были хорошими товарищами, побывавшими не в одной переделке, изведавшими не одну опасность. Будь то сплав по горной реке или спуск на лыжах с горной хребтины, пеший марш-бросок через таёжную глухомань или совершённое год назад безрассудное поползновение на бразильские джунгли с их полчищами невиданных насекомых и гадов. Но они ещё никогда не охотились на то, чего не может быть. И вот, узнав про «Кольчугу» и её чудеса, они попробовали вкусить чего-то новенького, невероятного, необычайного.

Через двадцать минут после того, как Рита удобно разместилась на стульчике возле окна, на дворе послышался шум, нарастающие голоса, возня. И к крыльцу подвалила вся шатия-братия. А довольный Борька слащаво осклабился в окно.

– Фу-ты, нечисть, – поморщилась Рита. – Зачем искать нечисть, когда она сама норовит влезть в каждое окошко?

Её мальчики были, как говорится, подшофе – их качало. А вечер только начался! С ними пришли не только Чавкины, но и Толчановы: и жёны ни в чём не уступали своим мужьям – все были безобразно пьяны.

Рита долго отчаянно отбрыкивалась от втягивания себя в пьяный бред. Но в конце концов сдалась, не в силах выносить далее те безобразия, которые оскорбляют тебя лишь до тех пор, пока ты сам не изведаешь того зелья, от которого помрачены рассудки окружающих.

Рита опустошила поднесённый стакан. И ей полегчало. К тому же от неё сразу же отстали, без задержек и единогласно приняв её в свой круг.

Пирушка продолжалась до девяти вечера – до тех пор, пока все незаметно не забылись сном.

В то время, когда в доме Чавкина совершалась пьяная гульба, Егор с Геннадием Ивановичем поедали толчёную картошку с квашеной капустой, дополняя крестьянский стол тонюсенькими дольками сервелата. Они попеременно поглядывали в бинокль на «Кольчугу», возле которой весь день не происходило ни единого движения – гостиница-постоялый двор вымерла, что было до крайности необычно. Час назад они к ней съездили и нашли её всё в том же состоянии, что и утром.

За окном было темно.

Они ели при тусклом свете ночника, светившимся в противоположном конце комнаты, – так было меньше бликов на стекле.

Егор, привыкший бодрствовать ночью, хотел отправиться на ночное дежурство под стены «Кольчуги» вместе с Геннадием Ивановичем. Но тот переубеждал Егора, говоря, что завтра днём понадобятся его глаза, потому что сам он будет спать. Егор упрямился, аргументируя тем, что ему всё одно не уснуть. К консенсусу не приходили.

– Я поеду с вами и немного там посижу. Не так скучно будет вам и будет занятие для меня. А потом прогуляюсь до дома. Глядишь, от свежего воздуха смогу уснуть, а?

– Не знаю, не знаю, – Кокошкин качал головой. – Я привык один. Мне одному сподручнее.

Кокошкин говорил, а сам думал о том, что ему вовсе не хочется вставать из-за стола, выходить из тёплого дома, садиться в выстуженную машину, ехать к пустому зданию и проводить возле него целую ночь.

– Надо! Это моя работа, – сказал Кокошкин, переубеждая самого себя.

– Что? – не понял Егор.

– Я говорю, что хорошо у тебя, уютно, тепло, но надо отчаливать в ночь.

– Вот и возьмите меня, чем я – плохая компания? Всё будет веселее.

– Не до веселья мне. Ни к чему мне это. Не стоит вкушать его и тем более привыкать к нему. Потом придет похмелье, так что недолго будет тоске заесть-загрызть тебя, а тогда уж останется одно: бросить такую волчью работу и идти охранять ночные кабаки – вот где гулянье, веселье, народ.

– Так как же?

– Насчёт тебя? Возьму, куда я денусь. Но не оставлю. Пойдёшь пешком.

– Ладно. Но, может быть?..

– Поглядим, в общем. За чем колготишься? Поглядим, разберёмся. Там будет видно.

– Ага, – Егор обрадовался. – Поглядите! Поглядите! – вдруг закричал он, вскакивая с места и роняя на пол стул.

Егор схватил бинокль, нацелил его на «Кольчугу».

– Что, что такое? – не понял Кокошкин и закрутил головой. – Куда глядеть? Что там?

– Кольчуга! Свет! Свет в окнах!

– Что? Дай, дай мне! – Кокошкин вырвал из рук Егора бинокль и стал всматриваться в ночной силуэт далёкой гостиницы, плавающей в свете уличных фонарей. – Скорее туда!

– Как Вы думаете, что это может быть? – одеваясь на ходу, спрашивал Егор. – Кто-то вломился или к ночи глядя зачем-то нагрянула полиция?

– Не знаю. Поглядим. Скорее запирай дом и прыгай в машину. Быстрей, быстрей давай!

Кокошкин уже завёл двигатель, а Егор всё возился с замком двери, от темноты и спешки никак не попадая ключом в скважину.

– Быстрей!

– Бегу, бегу я! Сейчас, секунду. Вот!

Егор запрыгнул в «девятку» и Кокошкин, вынимая внутренности из своего ненадёжного авто, надавил на педаль газа до упора – колёса с готовностью завертелись на мёрзлой земле, создавая ледяную плёнку.

– Ах ты, чёрт!

– Не спешите так, так только хуже. Можно вообще никуда не успеть.

– Учи учёного! – огрызнулся Кокошкин.

Он сбросил газ, выжал сцепление – колёса замерли.

Постояв десять секунд, они медленно тронулись с места, звонко разминая шинами мёрзлую землю.

На съезде к автомобильной стоянке «девятка» остановилась.

Кокошкин выключил фары и опустил боковое окошко – высунул голову.

Тишина. Только по шоссе несутся машины.

Не включая фар, не заводя двигателя, оставаясь на нейтралке, он опустил ручник. Машина покатилась под небольшой уклон и добралась как раз до стоянки. Кокошкин и Егор вышли, не закрывая дверей, чтобы не было стука.

Когда они увидели из своего дома огни в «Кольчуге», светилось два окна во втором этаже. Когда они ехали в машине, свет горел лишь в ресторанном зале. А теперь светился весь второй этаж, как будто все жилые комнаты были заняты. Но кем?

Они не видели ни одной тени, ни одной фигуры. Они стояли, не двигались – наблюдали. И вот в двух окнах, разнесённых по противоположным концам здания, одновременно отодвинулись шторки, и кто-то, как по сговору, посмотрел на улицу.

Кокошкин и Егор побежали к дверям «Кольчуги».

Двери и замки оказались целыми.

Они обошли здание – нигде никаких повреждений.

Из-за того, что уже второй час шёл лёгкий снег, укрыв землю белой простынкой, было легко заметить след человек. Но ни одна нога не тронула девственного зимнего покрывала. Испоганили его только Кокошкин и Егор, наследив, натоптав, зачем-то вздумавшие тревожить вечернее безлюдье под редкие толчки ветра, разгулявшегося на раздолье.

Они в растерянности встали перед главным входом.

– У тебя есть ключи? – спросил Геннадий Иванович.

– Нет. Мне не дали. Наказали звонить, если что. Да и как я вошёл бы? Все двери опечатаны, опломбированы. Нельзя входить.

– Да, нельзя. – Кокошкин растерялся ещё больше. – Что же делать?

– Не знаю. Может, ещё раз, внимательнее, осмотрим все окна и двери?

– Я не могу предложить ничего более умного, так что пошли.

Повторный осмотр не выявил каких-либо повреждений здания.

– Я слышал голоса, мужские, – сказал Егор, когда они снова встали у парадного подъезда.

– Я тоже слышал. И ещё какой-то стук. Тупой, будто деревом о дерево.

– Глядите, горит только одно окно!.

– Только что горели все.

– Тихо, может, они выходят?

– Быстро давай к заднему выходу, и будь на чеку. Если что, кричи или звони – смотри по обстоятельствам, но не геройствуй!

– Понял.

Егор помчался за «Кольчугу», а Кокошкин затаился возле парадной двери.

Но ничего не происходило.

Так, в тишине и бездействии, провели они около пятнадцати минут. Кокошкин отошёл к своей машине, присел за ней и набрал номер сотового телефона Егора, спросил:

– У тебя ничего?

– Нет, тихо.

– Я вот тут подумал, – Кокошкин помедлил, – подумал, что это…

– Призрак? – шепнул в трубку Егор.

– Да. Только почему ты говоришь в единственном числе? Их может быть много.

– Потому что главный из них – Руслан, первый пропавший. Его видели чаще.

– Конечно, чаще. Он же давно пропал.

– И всё же… А что делать, если они полезут и попрут из здания? Да прямо на меня.

– Знаешь, что я думаю? Если уж о таком говорить. Я полагаю… я думаю, что, когда они приходят оттуда сюда, они становятся обычными людьми. По физиологии. Понимаешь? И их можно поймать, сцапать. Не надо зацикливаться на их происхождении и рассусоливать с ними. Просто – по кумполу, кляп – в рот, а мешок – на голову.

– Так мне здесь оставаться?

– Побудь пока. Только отойди подальше, чтобы был лучший обзор, и, если есть возможность, спрячься, укройся за что-нибудь, понял?

– Понял. На связи. – Егор оборвал соединение.

Что-то мелькнуло в поле. Кокошкин уловил это движение боковым зрением и вздрогнул от неожиданности. Он стал всматриваться в ночь. Но ничего не увидел. А показалось ему, что по полю идёт человек.

В ресторане зажёгся весь верхний свет.

Кокошкин дёрнулся.

Три мужские фигуры прошли за стойку бара, что-то взяли и пропали, а свет остался гореть. Но через минуту кто-то спустился по лестнице, ведущей со второго этажа, и свет погас. Осталось гореть одно окно на втором этаже.

Кокошкин не опознал ни одного человека, но на всех была тёмная одежда, хотя… ночью все кошки серы. Кокошкину надо было знать, был ли среди них его подопечный. Он чертыхнулся.

– Растяпа, – ругал он себя. – Засмотрелся, словно школьник. Хотя бы подкрался к окнам или взял бинокль, растяпа!

Бинокль лежал на переднем пассажирском сидении. Кокошкин на корточках добрался до двери машины, приоткрыл её, просунул руку и завладел нужным предметом. Он поставил локти на капот и стал разглядывать в бинокль единственное освещённое окно.

И тут свет погас. Совсем. Весь. Всё здание снова было безжизненным. Темным и мёртвым.

– Чёрт! Чёрт! Чёрт!

Кокошкин злился и ждал.

Ждал полчаса. Ждал час.

Ничего. Никакого движения, нигде – ни в здании, ни в округе.

Прошло ещё пятнадцать минут, и по правую руку от себя Кокошкин увидел Егора, идущего с поля. Тот шёл тяжело, увязая в грязи, поскальзываясь, спотыкаясь.

– Ничего? – спросил Егор и присел на корточки рядом с Кокошкиным.

– Ничего. Только затекли ноги и до костей продрог. А у тебя?

– Всё, как у вас. К тому же перепачкался как последняя дворняга в помойной куче.

– Ты не уходил далеко? Вон туда. – Геннадий Иванович показал направление, где видел человека.

– Не, я там не был, а что? Кого-то видели?

– Показалось, что идёт человек.

– Так и бывает.

– Ты о чём?

– Чаще всего там он и показывается. Идёт от «Кольчуги». Уходит. Многие видят именно это, а не то, как он приходит или ходит возле здания.

– Ну, я тоже о таком слышал. Мало ли что люди говорят.

– Может быть, и так. Давайте залезем в машину, погреемся? – Егор жалобно посмотрел на Кокошкина. Егор не хотел продолжать страдать ради каких-то привидений или кто-что там ещё может быть.

– Полезли, – согласился Кокошкин.

Долго они сидели в эту ночь, всматриваясь в поле и в окна «Кольчуги», периодически выбираясь побродить по округе. Два раза зажигались свет в здании, но больше они ни кого видели. В конце концов Егор перебрался на заднее сидение, принял позу зародыша и уснул. А Кокошкин бдел и ждал. Ждал до рассвета.

Утром они снова обошли здание и снова ничего не нашли, кроме следов, уходящих далеко в поле.

– Надо позвонить Чвакошвили, Тамазу Ревазовичу, – сказал Егор, забираясь в машину. – Расскажу о ночных приключениях.

– Думаешь, надо? – Кокошкин сел за руль, завёл двигатель.

– Не знаю. Знаю только, что он более чем верит в этих духов. Он сам их видел. Не одного. И близко. А я видел лишь издали, но три раза.

– А я ни разу, – спокойно солгал Кокошкин и выехал со стоянки на шоссе.

По утру у всех ребят болели головы. Поэтому Чавкин, наскоро одевшись, поспешил за дозой проверенного накануне зелья от бабушки-соседушки, чтобы опохмелиться. В это время ребята, оставаясь в доме, в один голос заявили его жене решительный протест. Сёма, Кирилл, Лёша и Рита были против употребления спиртного в качестве лечения. Они уговорили её раскупорить банку солёных огурчиков, чтобы попить рассолу и похрумкать огурчиками под сваренную в штанах картошку.

Ребята поправили здоровье рассолом, набрали из-под крана ведро холодной воды и вышли на улицу – умываться-освежаться, окончательно изгоняя дурноту и хворь.

– Зачем мы ходили в баню? Никакого толку нет. – пожаловался Сёма. – Чувствую себя грязным и вонючим.

– От тебя и правда воняет, – сказал Кирилл.

– А думаешь, ты лучше? – возмутилась Рита. – Пить надо меньше.

– Кто бы говорил, – огрызнулся Лёша и зачерпнул ладонями холодную воду из ведра – плеснул себе на лицо. – Ух! Бррр-рр… Неплохо.

Прибежал Чавкин и крайне огорчился, уразумев, что распалась удачно сложившаяся компашка. Он скорбно побрёл в дом, пожалиться жене и утешиться её сочувствием. Но та зло гаркнула на него, отказалась от предложенной рюмашки Сэма и возвратилась к хозяйству. Клаве вдруг сделалось стыдно за своего мужика и за себя перед молодёжью. Ведь они хотели угодить ребяткам столь бесхитростным, злым способом, ввергнув их в длительный запой, чтобы ребятки стали податливыми как мякиш свежеиспечённого хлеба – и из них можно было бы вытягивать денежку. Клаве было стыдно. И ей страх как хотелось выпить, но она держалась и собирала на стол скромное угощение: картошку в штанах с огурчиками домашнего посола. Она думала, что ребятки давно такого не едали, и была рада их порадовать. Если бы она так не думала, она бы застеснялась скромности, если не сказать скудости предлагаемого стола, и тогда, пошуровав в холодильнике и подполе, наверняка бы предложила им куда как более богатое кушанье, каким изначально намеривалась потчевать их каждый деньской денёк.

Борька с печалью смотрел в окно на ребят, резвящихся возле ведра с водой, и без передыху осушал бутыль с самогоном от бабушки-соседушки, но невеликими порциями.

– Веселится молодёжь, – сказал Борька. – Пущай веселится.

Только тут Клава обратила на него внимание. Брови у Клавы сдвинулись к переносице. Она без слов, одним движением сняла со стола бутыль и понесла его куда-то в спальное отделение дома.

Боря ничем не прокомментировал сотворённое на его глазах беззаконное безобразие. Он лишь вздохнул и вернулся к созерцанию юности, резвящейся под его окном на его дворе, – до всего лёгкой, беззаботной юности, быстро выправляющейся от ударов и преображающейся. Он снова вздохнул.

– Мальчики, я хочу отсюда съехать, – в это время сказала Рита.

– Куда? – спросил Сёма и в очередной раз брызнул на Лёшу водой. Это занятие настолько увлекло Сёму, что до него не дошёл смысл сказанного Ритой.

– Точнее, я хочу не съехать, а вообще уехать. Перебраться в ближайший город. Например, в Ростов. Мы там ещё не были.

– Как так? – Лёша перестал реагировать на летящие холодные брызги. – Ты дезертируешь? Хочешь сдаться?

Сёма понял, что шутки закончились, что разговор пошёл серьёзный. Улыбка сползла с его лица.

– Я пока не решила, чего хочу. Но точно знаю, что нам нельзя жить в этом доме. – Рита кивнула на окно, в котором маячила физиономия Борьки Чавкина. – Это не наш образ жизни, не наши понятия. Понятно излагаю? И вообще, я хочу цивилизации. Сколько мы здесь уже находимся? Недели две? Я устала. Пока мы не придём к окончательному решению, мы сможем приезжать из города, чтобы дежурить у «Кольчуги». У нас же есть машина. К тому же, может быть, «Кольчугу» завтра или послезавтра откроют. Тогда мы вернёмся в свой номер. А пока мы побудем в Ростове.

Мальчики мялись, переглядывались – обдумывали.

Конечно, Рита была права. Во всём. Надо было давно покинуть это место. Но с другой стороны… они ещё никогда не сдавались, не покидали позиций, не закончив начатого. Они всегда добивались поставленной задачи.

– Нет, – сказал Лёша, – такое нельзя решать вот так вот с наскока. Тут надо всё взвесить.

– Но ведь мы можем перебраться в город? – с надеждой спросила Рита.

– Это, пожалуй, можно, – сказал Сёма. – Но кто-нибудь должен остаться.

– Мы будем приезжать по очереди и дежурить, – сказала Рита.

– Это можно, – согласился Кирилл.

Лёша – владелец четырёхколёсного самодвижущегося транспорта, – пригладил мокрые волосы и сказал:

– Ну, что же, поедем в Ростов, посмотрим, найдётся ли для нас жильё?

– И кто же там со мной останется? – спросила Рита.

– Потом разберёмся, – сказал Лёша. – Сейчас надо думать о том, как мы объявим об этом вон тому типусу, который зыркает на нас заплывшими глазёнками сквозь мутное окошко.

Ребята разом обернулись и уставились на Борьку.

Тот перепугался, засуетился и принялся расставлять-поправлять то, что жена успела выставить на стол.

Ещё не было одиннадцати, когда ребята въехали в Ростов. Они проехали мимо стадиона, мимо кирпичных пятиэтажек, новых и старых, порой заброшенных, частных домов, обогнули местный Кремль, где за бело-розовыми стенами с бойницами и башнями было огромное множество всевозможных куполов, то ли церквей, то ли аж целых монастырей, и верно были там и княжьи терема да палаты. Вокруг сновал любопытствующий люд, фотографируя и прицениваясь к товару торговцев, расположившихся на жухлой траве-мураве вдоль стен Кремля. Там же беспокоились экскурсоводы, таксисты и зазывалы из ближних магазинов. Ребята остановились у Городского сада и вышли, чтобы размять ноги и спросить у местных, где недорогая гостиница.

Оказалось, что Кирилл утомился от проживания в дали от цивилизации не меньше Риты, и когда они въехали в Ростов, то город настолько ему приглянулся, что Кирилл рьяно запросился остаться. Лёша с Сёмой не возражали. К тому же у Кирилла, в отличие от Сёмы, имелись водительские права.

Добравшись до гостинице и разместив в комнате Риту и Кирилла, Лёша с Сёмой подались в обратный путь, к осиротелой «Кольчуге» и к Борьке Чавкину, умолившего ребят не съезжать, а дать ему задаток всего лишь в двести рублей, и за столь малую сумму иметь возможность в любой момент аж целую неделю пользоваться его с женой жилплощадью. В начале первого Лёша с Сёмой уже были на парковке возле «Кольчуги».

После бурной, но безрезультатной ночи, почистив одежду, отогревшись, поев, Кокошкин завалился на боковую и проспал весь день. А Егор, покемаривший ночью, сидел у окна и смотрел в бинокль.

Через пять часов пассивного и неинтересного наблюдения Егора сморило. Он уснул прямо за столом. Спал он спокойно, ни о чём не заботясь, ни о чём не переживая.

У «Кольчуги» не происходило ничего примечательного, если не считать тех людей, что временами заворачивали к ней, желая перекусить. Чвакошвили, которому Егор всё-таки позвонил, обещал приехать только к вечеру. Сёма же с Лёшей вернулись в первом часу, принимая таким образом от Егора эстафету по наблюдению за объектом, – но Егор об этом уже не знал. Егор спал. Кокошкин спал.

Лишь только стемнело, Кокошкин подскочил на постели. Он в одних трусах и майке устремился к окну и схватил бинокль.

Как только вещи были заброшены в номер и принят душ, Кирилл с Ритой выбежали на улицу – им не терпелось видеть и знать.

Несколько часов они гуляли по городу. Они смотрели во все глаза, грызли облитые топлёным сахаром семечки, ели мороженое, посидели в кафе на улице, подсчитывая снежинки, которые, падая на асфальт, тут же таяли, между делом посетили Княжьи терема, поглазели на церковные древности в музее. На латке у стен Кремля приобрели красивые безделицы от фабрики миниатюрной живописи по эмали «Ростовская финифть». Слушали колокольный звон, с регулярной периодичностью повторявшийся за стенами Кремля. От этих звуков внутри у них всё вибрировало и вроде как очищалось, и просветлялась душа, измождённая тоскою и печалью, истерзанная тягостными мыслями о бытие, что забирались в голову в «Кольчуге», и уходил угарный чад вчерашней пьянки. В эти минуты Рите и Кириллу настолько светло и радостно смотрелось на серый мир, что в какой-то миг подумалось им, что сама природа прониклась их настроением – взыграла природа блеском, показав людям, уж было позабытое всеми великое небесное светило. За две недели это был первый раз, когда Рита с Кириллом увидели солнце.

Они радовались, радовались, как дети.

Они прыгали, бегали, кричали, смеялись. Кирилл подхватывал Риту на руки и кружил её, кружил, кружил…

А колокольный звон снова плыл над городом. И озеро Неро, никак не замерзающее, с наползающими на берег бурунами, поднятыми холодным ветром близкого декабря, разбрасывало снопы искрящихся брызг. И Кирилл, в пылу безудержного веселья, поцеловал Риту в губы. Поцеловал по-настоящему – жарко, страстно, с наслаждением.

…Мир закружился, завертелся…

Они испугались. Они остановились. Они оторвались друг от друга. И в глазах у них застыло недоверчивое замешательство – это страх смешался… с желанием.

Как же они не додумались до этого раньше? Им же хорошо вместе! Они молоды. Они всегда рядом. Они во всех жизненных напастях подставляют друг другу плечо. Они симпатичные ребята! Они одиноки. Они нуждаются в близости. В конце концов, им просто нужен секс.

Рита улыбнулась. А Кирилл, чтобы скрыть своё смущение, не нашёл ничего лучшего, чем ещё один продолжительный и горячий поцелуй.

Они поспешили в гостиницу.

Они захлопнули дверь и заперли замок.

Они торопливо и пугливо разделись при тусклом свечении торшера. Они боялись проронить хоть слово, которое ненароком испортило бы доверчивое очарование момента.

Они нырнули под одеяло.

Они с опаской касались друг друга, исследуя постороннее обнажённое тело, привыкая, пробуя на вкус, на приемлемость, на качество.

Был вечер, было темно за окнами, приближался холодный декабрь, но двум молодым людям было жарко от тесных объятий.

Кирилл и Рита стали любовниками.

У них впереди была вся ночь, – жизнь перед ними стлалась махровым ковром, которым они оборачивались, как банным полотенцем. Только – это ковёр, на котором можно сидеть, спать, есть и танцевать или предаться вожделению.

Всё былое сгинуло, как не бывало. Только эта ночь и близость влажных тел, созданных вроде как из ничего, оставались на протяжении быстротечных, но вечных часов.

Пока Кокошкин собирался-одевался и разбирался с Егором: стоит ли тому тоже отправляться в ночь к «Кольчуге», – к тоскующим на стоянке Лёше и Сёме присоединились Калач с Батоном. Они тихонько подъехали и встали в другом конце площадки от единственного на ней автомобиля. Всё время после разборок с ночным дежурным «Кольчуги», они провели в обществе пацанов, бывших при пропаже Кирзы.

Поначалу Калач и Батон восприняли столкновение с каким-то там Егором Жулиным, как должное, как справедливый, честный бой, в котором они оказались слабее или менее подготовленными. Потому, исчерпав идеи о дальнейших самостоятельных поисках пропавшего товарища, они не придумали ничего лучшего, чем ещё раз потолковать с пацанами, косвенно виноватыми в пропаже Кирзы. В тот момент, к сожалению или радости, у пацанов шумела пирушка, которая быстро приближалась к апофеозу. Калач с Батоном сразу же были приглашены за общий стол, накрытый на съёмной роскошной даче за бетонным забором. Им были поднесены чарочки с вином и кусманы поросёнка, кувыркающегося на вертеле. Калач с Батоном захмелели, расслабились и рассказали о своих поисках Кирзы, о визите в придорожную забегаловку-ночлежку и… проговорились о ночном стороже Егоре – это был промах. Все ужаснулись. А потом подняли их на смех и начали подначивать на доблестный ратный подвиг во имя спасения пацанской чести. При этом из-за стола их не отпускали – сворачивать веселье никто не собирался. Банкет продолжался. На очереди были девочки! И Калач с Батоном, облизнув губы, жирные от свинины, раскрасневшиеся, более обычного заинтересовались процессом, движущимся в правильном направлении. Как только подвезли девочек, и те обжились, вальяжно прохаживаясь мимо ржущих и ухмыляющихся пацанов, Калач с Батоном отловили себе по завидному экземпляру. Усадив краль на колени, они принялись тискать и лапать их, отпуская непристойные шуточки. Гулянка продолжалась. Раны, нанесённые Егором, перестали ныть и на время забылись.

Как известно, всё хорошее рано или поздно заканчивается. Веселье, устроенное новыми товарищами Калача и Батона, не было исключением из этого правила. Народ незаметно рассасывался, разъезжаясь по своим норам. Иные же оставались, лёжа или валяясь, где ни попадя – спали беспробудным сном, отравляя алкогольными парами свежий воздух близкой зимы, заползающий в приоткрытые окна. Никому уже не было никакого дела до нужд Калача и Батона, всем было по фигу. Поэтому Калач с Батоном, оставив изрядно поредевшую приятную компанию, поспешили спасать пацанскую честь самостоятельно. Ведь даже страшно помыслить, что случится в противном случаи, когда вся шатия-братия очухается и вспомнит о позоре бравых братков в длиннополых велюровых пальто.

Продираясь сквозь дурман, который наполнял их головы от недостатка сна, от весомого количества выпитого и выкуренного, утомлённые развязными и наглыми девочками, они съехали с шоссе, скрылись в сосновом бору и – вырубились. А через шесть часов, обнаружив себя в салоне всё той же машины, с трудом сообразив, куда и зачем они двигались, Калач с Батоном вернулись на шоссе, чтобы продолжить прерванный путь.

Теперь они стояли неподалёку от единственной на стоянке машины с какими-то ребятками, с сущими сопляками-малышами. А «Кольчуга» была закрыта! Они долго пялились, не веря своим глазам и вяло ворочая извилинами, заплывшими от «дури».

– Чо это? – пробасил Калач.

– Не, ну ты понял? Во бакланы! Что выдумали.

– Чо это? Они чего – того? Почему закрыто?

– Ни фига себе, – глухо отозвался Батон. – Во бакланы! – повторил он.

– Что будем делать? – после долгого молчания, спросил Калач.

– Погнали к этому, как его? К пацану, в общем. Дома, небось. Там вздуем. – Батон захрустел пальцами, разминаясь. Бита, кастет, цепь, металлический прут ждали своего выбора и часа в багажнике, в котором помимо всего перечисленного, запрятанным в запасное колесо, хранился пистолет Токарева (ТТ).

– Погодь. Сперва спросим у этих ребяток, чо тут без нас стряслось? И чего они тут делают? Чего дожидаются?

– А может, не надо? – усомнился, струхнув, Батон. – Вдруг, это менты?

– Ты чо? – Калач удивился. – С чего бы это? Чо они тут забыли?

– Мало ли… может, нас дожидаются?

– П-фу! Чего пугаешь? Балбес ты, Батон! Такими вещами не шутят.

– Мало ли…

– Смотри, они курят. Пойдём, огонька спросим. Нет! Лучше сигарету.

– Пошли. – Батон натужно выбрался из машины в темноту холодного вечера.

Площадку перед «Кольчугой» освещало два тусклых уличных фонаря.

Сёме с Лёшей уже порядком надоело бессмысленное сидение возле покинутого здания. Они замёрзли, хотели есть и спать. У них ныло всё тело. Они не раз порывались уехать к Борьке на ночёвку, но при этом по-прежнему оставались возле «Кольчуги».

– Дождались! – сказал Сёма, увидав фигуры Батона и Калача в развивающихся, распахнутых, длиннополых пальто – ничего хорошего это не сулило. Он выпрямился на полуопущенном сидении и постарался изобразить безразличие и расслабленность перед незваными гостями. – Говорил же, надо уезжать.

– Ладно тебе. Не паникуй. Подумаешь. Идут, чтобы спросить, почему закрыто заведение. Вот и всё. Ведь к нам уже подходило несколько человек, чего такого? Всё нормально.

– Да ты посмотри на них.

– Темно же. Толком не разберёшь. Не паникуй.

– Не паникуй, не паникуй, – передразнил Сёма. – Я не паникую, я просто проявляю осторожность.

Сёма с Лёшей курили при опущенных окнах, но пока Калач с Батоном шли, они успели поднять их и заблокировать двери.

Калач наклонился к окошку переднего пассажирского сидения и игриво постучал костяшкой среднего пальца.

Сёма с неохотой опустил стекло на один сантиметр.

– Ч-чем могу? – спросил он дрогнувшим голосом, но тут же нашёлся – закашлялся.

– Ну, вы, ребята, и накурили, – сказал Калач весело, разводя рукой дымок, потёкший в щель. – А сидите с закрытыми окнами – задохнётесь.

– Спасибо, – сказал Лёша.

– Чего? – не понял Калач и наклонился ниже, чтобы рассмотреть водителя.

– Спасибо за внимание и заботу. Мы как-нибудь сами разберёмся. – Это было дерзко. Лёша провоцировал нежданного собеседника.

– Пожалуйста, – отозвался Калач. Конфликт был не в интересах Калача. Ему от ребяток требовалась информация. – Мы вот, собственно, глядим, вы курите, огоньками сверкаете, а у нас, как назло, кончились сигареты. Не угостите страждущих-неимущих?

– Отчего же не угостить? Угостим. – Сёма извлёк из пачки две сигареты и просунул их в окошко. – Пожалуйста.

– Спасибочки. – Одну сигарету Калач дал Батону. Тот вяло закурил. – А мы вот едем, глядим, гостиница-харчевня. А сигареты кончились. Вот и завернули, чтобы купить.

– Понятно.

– Ага. А она закрыта. Позавчера ехали – работала. А сегодня – вона как. Не знаете, что случилось? Что за ЧП заставило закрыться место, которое должно работать круглые сутки?

– Там умерла женщина. Вчера ночью.

– Во как! Надо же… Этой ночью?

– Не этой, прошлой.

– Старая была или как?

– Вроде как отравилась. Вот и закрыли, до разбора причин.

– Ясненько-ясненько, – Калач выпрямился, переглянулся с Батоном, закурил. – А вы, ребята, что здесь делаете, чего дожидаетесь? Извините, конечно, но страсть как любопытно.

– Да так, – подал голос Лёша, невидимый Калачу. – Мы здесь должны встретиться с товарищами. Ждём-с.

– Да-ааа, – протянул Калач, – дела… А наш товарищ пропал с неделю назад. Тут пропал. И говорят, что до него много кто пропал. Вот так вот сразу и без следа. А мы его ищем. Ездим туда-сюда. А его нигде нет. М-да… А вы ничего такого не слыхали? О пропажах людей?

– Что-то такое слышали, – с ленцой отозвался Сёма. – Было дело.

– И вот теперь ещё смерть! М-да… Ну, хоть кого-то нашли. Пусть и не живого. Лучше так, чем никак. Верно? – Калач вплотную придвинулся к окну, стараясь увидеть реакцию водителя.

– Это так, – сказал Сёма.

– И мы слышали, что некоторых пропавших видели потом совершенно здоровыми и, уж конечно, живыми. Говорят, вроде как они ходят теперь по земле призраками… потому они тут, где пропали, и объявляются. Это значит, не спокойно им, маются. Оттого ходят, ищут своего убийцу. Так? Вы не слыхали?

– Слыхали, – пробурчал Лёша.

– Ребят? А может, вы выйдете из машины? Поговорим по-нормальному. Что это вы как будто боитесь нас? – Калач скроил удивлённую мордочку.

Лёша склонился к груди Сёмы и спросил:

– Зачем? – Он пристально смотрел на Калача. – Там же холодно. Мы сидим в машине и то замёрзли. Вы хотели сигарет? Мы вам дали сигарет. Угостились? Будьте здоровы! – Лёша поднял стекло.

– Ну, как хотите. – Калач двинулся, показывая, что уходит. Но остановился и снова наклонился к уже закрытому окну, к Сёме. Снова постучал костяшкой среднего пальца. – Алле, ребята!

– Да. – Сёма вернул стекло в прежнюю позицию – на сантиметр вниз. – Вот ещё что. Я хотел спросить. Вы не были здесь с неделю назад? Может, видели нашего приятеля, которого мы ищем? Он был в таком же пальто. Вот, как у меня. И с ним было ещё несколько приятелей. Они здесь ночевали.

– Нет! – чётко и громко сказал Лёша. – Нас здесь не было.

Калачу, как и Батону, не понравилась интонация и быстрота ответа. Они переглянулись.

– Извините, ребята, – сказал непринуждённо Калач и пошёл прочь, неторопливо возвращаясь вместе с Батоном к своей машине.

– Ну, что? К тому здоровячку в голубенькой береточке – поквитаемся? – спросил Батон, после недолгого молчания.

– Не нравятся мне эти ребятки. Ой, как не нравятся! – сказал Калач, рассматривая через лобовое стекло машину в другом углу стоянки. – Заметил, как они сейчас ответили? Врут же. Как пить дать, врут.

– Заметил.

– Получается, что в тот день они скорее всего тут были.

– Значит, надо вернуться и как следует потрудиться.

Батон открыл дверь и уже выставил ногу, но Калач остановил его.

– Не торопись, – сказал он. – Давай подождём. Не торопись. Они чего-то ждут. И мы подождём.

Батон захлопнул дверцу, уложил на колени внушительные руки молотобойца.

– Подождём, отчего же не подождать? Раз надо, значит, надо. Тебе виднее. У нас ты – голова.

– Голова – Кирза. Не забывай.

– Но… где же его искать-то теперь? Может, его и в живых-то нету.

– Может быть и так. Но пока не будет доказательств, будем считать, что босс – он.

– Согласен. Я что? Мне что? Я ничего. Я так.

– Возьми шоколадный батончик в бардачке и можешь вздремнуть. Я покараулю.

– Батончик – это хорошо. Это я не откажусь. Только, может, нам лучше отъехать? Чтобы они нас не видели, а мы их видели.

– Может быть, может быть… чуть погодя.

– О! Ещё кто-то едет, – сказал Батон и развернул шоколадку с клубничной начинкой.

Егор сразу опознал машину «наехавших» на него пацанов.

– Это те, с кем у меня возникли разногласия, – сказал он. – Я вам рассказывал.

– Интересно, им-то что здесь надо? – Кокошкин проехал мимо и остановился у машины Лёши и Сёмы. – Пока посиди здесь. Не выходи, чтобы чего не вышло, – сказал он Егору.

Сыщик вышел. Сёма с Лёшей обрадовались прибытию знакомых и вышли навстречу.

– Очень интересно, – сказал Калач. – Это что же, они вот этого типуса ждали?

– С ним ещё кто-то.

– Вижу. Подойти, побалагурить, что ли?

– Пошли. Я всегда готов.

– Нет. Сиди тут. Не надо пугать. Мы поговорим мирно. Никто никого не станет напрягать. Глядишь, скажут чего-нибудь, чего мы не знаем. – Калач выбрался из машины.

– Ладно, – пробурчал Батон и достал вторую шоколадку.

И тут в двух верхних окнах «Кольчуги» зажёгся свет.

– Это что? – выдохнул Калач – облачко пара повисло в недвижимом морозном воздухе.

– Что? Что там? – заволновался Батон.

Он изогнул шею, а трое людей возле двух машин прекратили беседовать и, повернувшись, как замороженные уставились на здание.

– Ух ты! – воскликнул Батон, подходя к Калачу. – А я думал, что здание опечатано. Что там никого не может быть. Разве не так? – он с надеждой посмотрел на друга.

– Всё верно, – подтвердил Калач. – Я тоже так думал. И сейчас думаю также. – И добавил: – С каждой минутой становится всё интереснее и интереснее.

В окне мелькнула тень.

За ней проследовала вторая.

– Призраки, – прошептал Батон.

– Не говори чепухи, – огрызнулся Калач. – Призраков не бывает. Это кто-то шалит.

– Надо проверить. Может, это шныряет маньяк, который завалил Кирзу?

– Да что с тобой сегодня? – возмутился Калач. – Никто его не завалил.

– Как же, – Батон хмыкнул. – Рассказывай. Тогда где же он?

– А это мы сейчас с тобой выясним.

– Что ты задумал?

– Войти в здание.

– Если, как ты говоришь, Кирза жив и там не маньяк, при чём тут эти огни? Как тот, кто там лазит, связан с Кирзой?

– Не знаю, но чудится мне, что это очень может быть именно так.

– А эти? – Батон кивнул на троицу.

– А что с ними? Пускай пялятся. Мы тихонечко зайдём сзади, с чёрного хода. Они не заметят.

– Да, но они нас видят. Они запомнят номер машины и настучат ментам.

– Это мы ещё поглядим. И вообще, не фиг меня смущать разным трёпом. Пошли.

– Пошли. Мне что? Мне ничего. Пошли, так пошли. – Батон, как телёнок, послушно последовал за Калачом. – Опаньки! – воскликнул он.

– Всё интереснее и интереснее, – прошептал Калач, вглядываясь в окна первого этажа, где тоже вспыхнул свет. – Ничего не боятся. Хозяйничают, как у себя дома.

Кокошкин, Сёма и Лёша не заметили Батона с Калачом, ушедших за край здания. Но их заметил Егор, сидящий в машине.

– Геннадий Иванович! – позвал он.

– Что, что тебе? – не отвлекаясь от разглядывания освещённых окон «Кольчуги», отозвался Кокошкин.

– Братки пошли за здание.

Егор выбрался на мороз.

– Да? – удивился Кокошкин. – Чего это их туда понесло? А это точно они?

– Конечно. Они же вылезли из своей машины. Кто же ещё?

– Нечисть, – подсказал Лёша.

– Я же собственными глазами… – начал было Егор, но Кокошник его остановил.

– Верим, верим, – сказал он, успокаивая его.

– Что будете делать? – спросил Сёма у Егора и Геннадия Ивановича. – Вчера было так же? И вы не вошли?

– Погодь ты, – сказал Егор. – Чего входить? Сегодня обещался подъехать хозяин, Тамаз Ревазович. Он с минуты на минуту должен быть. Тогда и решим.

– Позвони ему, – обратился Кокошкин к Егору. – Где он там?

– Я только что звонил. Когда в машине сидел. Он уже близко. Минут через пять-семь подъедет.

– Подождём. – Кокошкин навалился задом на капот своей «девятки», поджал, скомкал губы, спрятал руки в карманы – приготовился наблюдать и стоически ждать либо движения со стороны «Кольчуги», либо приезда Чвакошвили, либо действий братков.

Хозяин заведения приехал быстрее, нежели ожидалось.

– Что, что тут творится? – возопил он, лишь только его нога коснулась асфальта, запорошённого свежим снежком. – Кто там? Кто посмел? Вы их видели? Почему вы все стоите и ничего не делаете?

– А что делать? – спокойно спросил Кокошкин.

– Как это что? Искать место, где они устроили взлом, и лезть туда, чтобы изловить мерзавцев! Или звонить, сейчас же звонить в полицию!

– И когда они приедут? – Кокошкин сохранял спокойствие. – Зачем они нам? Мы можем сами. Они ведь не полезут в опечатанное здание без санкции-постановления. Так же, как и мы, будут стоять и смотреть.

– Как это? Как так? – Чвакошвили был до глубины души не только обеспокоен происходящим, он был возмущён. – Где-то же есть проломленное место! Надо туда, туда надо!

– Мы вчера тоже так думали, и всё обошли, поглядели, пощупали – ничего нигде не сломано. Это шалят призраки, – спокойно сказал сыщик.

– Призраки. Да-да… – Чвакошвили смешался. И тут же встрепенулся: – Какие к чертям призраки! Что вы тут городите? На кой призракам зажигать свет? Да вон же, вон, глядите! Это же фигуры, мужские фигуры. Там – живые люди. А вы – призраки! Призраки обычно бестелесные, они эф-фемер-мерные. А это же сама плоть да кровь – куски мяса, расхищающие мою собственность! А ну, давайте все туда, туда, сейчас же!

Все посмотрели на Кокошкина.

– Даже не знаю, – замялся тот. – На ком будет ответственность?

– Да на мне, на мне! На ком же ещё? Всё под мою ответственность. Я вам даже заплачу, если вы их отловите.

– Как же это можно словить призраков? – удивился Лёша.

– Мальчик, – вкрадчиво сказал Чвакошвили, – какие могут быть призраки? Это – люди. Поверь мне.

– Люди? – переспросил Лёша.

– Вы же сами не раз видели этих самых людей, которые есть – призраки, – встрял Сёма. – Как же Вы говорите?

– Ладно, ладно… не знаю я, – сказал Чвакошвили. – Бог с вами. Ищите место взлома.

– А если его нет? – спросил Егор.

– Тогда и будем думать. Скорее всего, оно есть.

– Тут ещё двое товарищей приехало – братки, знакомцы наши, – напомнил Егор.

– Что? – Чвакошвили передёрнуло и глаза у него налились свирепой темнотой. – Что они здесь забыли? Где они?

– Ушли за здание. Наверное, к задней двери.

– Вот видите! Они сообразительнее и решительнее вас! – упрекнул Чвакошвили, но замешкался, опасаясь встречи с ними больше, чем с призраками. – А может такое быть, что это они там ходят?

– Нет, – сказал Егор. – Это не они. Они пошли, когда зажёгся свет наверху.

Чвакошвили внимательно посмотрел на своего подчинённого, облизнул холодные губы, сказал:

– Ну, ладно, пойдём потихоньку все вместе, поглядим, что там и как, пойдёмте.

Калач с Батоном внимательно обследовали заднюю часть здания – никаких следов, никаких признаков взлома, ни одной приоткрытой или распахнутой форточки. Они опасались показываться на глаза тем, кто остался перед «Кольчугой», поэтому оставили главный фасад здания без внимания. Было понятно, что теперь никому не выйти незамеченным ин спереди, ни сзади «Кольчуги». Значит, надо было идти к боковым частям строения и хорошенько их осмотреть либо решаться на взлом.

Они ещё раз прошлись по темноте, подсвечивая отдельные места фонариками телефонов.

– Ну, что же… будем ломать.

Батон одобрительно кивнул, потёр руки.

– А чем? – спросил он.

– Возвращаться нельзя, – сказал Калач, – надо как-то выкручиваться. Давай-ка сперва глянем, что у них за дверь такая. – Калач пошёл к чёрному ходу «Кольчуги».

– Дверка там солидная. Просто так её не возьмёшь, – сказал Батон. – Я уже посмотрел.

Под их ботинками хрустел толстый слой снега, – несмотря на частые дневные оттепели, снег хорошо сохранялся в тени здания.

– Тогда займёмся окнами, – ответил Калач.

– Окна в решётках.

– Да вижу я! – зашипел Калач. – Что ты раскудахтался? Сообразим. Вот дверь! Давай, свети телефоном.

В последующую минуту Батон с Калачом молчали, почёсывая тыковки, тужась что-нибудь придумать для взлома железной дверь.

В боковых от двери окошках вспыхнул яркий свет.

Батон с Калачом вздрогнули и попятились, дико озираясь, прикидывая, куда удобнее бежать.

В левом окне встал боком мужчина. Свет был настолько ярок и столь обширен в своём наполнении пространства, что можно было хорошо рассмотреть появившегося человека.

Батон с Калачом не поверили глазам.

– Кирза, – прошептал Батон, и при этом глаза у него до того расширились, что казалось, будто бровям стало мало целого лба: они взлетели под самые волосы, собрав на лбу толстые складки кожи.

В замочной скважине забряцало. В двери щёлкнул один, а за ним второй и третий замки. Дверь бесшумно распахнулась и в проём, улыбаясь во всё лицо, вышел их пропащий товарищ Кирза.

– Здорово, дружки! – воскликнул он. – А я гляжу, вы или не вы – не разберу впотьмах. Давайте, залетайте внутрь, чего топчетесь, будто девки на выданье, не стесняйтесь.

– Кирза! – заголосил Батон и кинулся обниматься.

– Ну, ну, осторожнее, а то поломаешь, – проговорил Кирза, одобрительно хлопая Батона по спине.

– Здорово, Кирза. А мы с ног сбились, тебя разыскивая. – Калач был более сдержанным в проявлении чувств. Он обнимался с Кирзой сухо, важно, чем, однако, не мог скрыть своей радости от встречи с товарищем. – Где же ты пропадал, где тебя черти носили?

– Проходи, проходи, сейчас расскажу.

Хотя Кирза улыбался, Калач заметил печаль и грусть, поселившиеся в его взгляде, обычно суровом, жёстком взгляде. Но в остальном тот выглядел как прежний хорошо знакомый Кирза – друг и товарищ, первый пособник и наивернейший помощник во всех делах и начинаниях.

Калач с Батоном вошли в уже знакомую им кухню.

Кирза закрыл дверь на все запоры, указал рукой, чтобы те проходили к лестнице и поднимались на второй этаж, а сам погасил свет в кухне.

– Кирза, куда, сюда? – спросил Батон, поставив ногу на первую ступеньку.

Ответом была тишина.

Батон удивился, но, толкаемый в спину Калачом, стал подниматься по широкой лестнице с округлыми деревянными перилами.

На втором этаже горела лампа. Калач с Батоном встали наверху лестничной площадки в ожидании Кирзы.

Но Кирза почему-то не шёл. Почему-то он задерживался.

– Кирза? – негромко, но зычно позвал Калач. – Ты где, Кирза? Ты что там делаешь? Кирза!

Внизу – мрак и безмолвие.

А в конце коридора второго этажа скрипнула и хлопнула дверь одной из комнат.

Друзья вздрогнули.

Заглянули в тёмный коридор.

Никого.

Но из-под двух дверей пробивался свет.

– Там кто-то есть? – неуверенно спросил Батон у Калача. – Кирза не один? Или это он?

– Кто-то есть, – ответил Калач. – Но не Кирза. Наверх ведёт только одна лестница. И тут – мы! Как он мог пройти так, что мы его не заметили?

– Не мог.

– Вот и я говорю, что не мог.

– Кто же там? – Батон нервничал.

– Скоро узнаем. Дождёмся Кирзу и всё узнаем.

– Ага. – Батон закрутил головой, смотря то в одном направлении по коридору, то в другую его часть. – Кто же там?

– Кирза! – позвал Калач, вытянувшись в сторону лестничного спуска. – Кирза! Мы ждём, Кирза! Где ты? Кирза!

– Кирза! Кирза! – присоединился к нему Батон.

– Да не голоси ты, – урезонил его Калач, – тебя, небось, на улице слышно. Кирза! Пойду посмотрю, где он?

– Я с тобой.

– Стой тут, прикрывай тыл. Отсюда тебе хорошо видны оба конца коридора, так что будет время сообразить, если что, понял?

– Понял. – Батон всё понял, но его заметно трясло, и эта его нервозность быстро усилилась от осознания того, что он останется наверху один – без Калача и неизвестно с кем, скрывающимся за одной из дверей. – А может, я всё-таки с тобой пойду? – В его голосе слышалась мольба.

Калач почему-то перешёл на шёпот:

– Да не хнычь ты! Чо нюни распускаешь? Стой, не дрейфь, всё нормально. Здесь же до нас был Кирза. Щас я его приведу. Потерпи. – Калач стал спускаться. – Чо ж его задержало? – прошептал он и пропал в темноте первого этажа.

Батон тихонько заскулил и замялся на месте, будто сильно захотел в туалет.

Сколько времени не было Калача, Батон не знал, но ему казалось, что прошла целая вечность. Батон застоялся на месте. Батон замёрз – его трясло мелкой дрожью: зубы стучали, а кожа была суха. Он растирал себя и приплясывал.

– Трус, трус я какой! – корил себя, удивляясь, Батон. – Такого никогда не было. Что со мной? Отчего на меня напала эта хворь? Чего я боюсь? Кого? Зачем? Холод – от страха. Перестань трястись и согреешься. Не трясись, не бойся. – Ругал себя и приказывал себе Батон, но это не помогало.

Он осматривался, прислушиваясь то к одной части коридора, то, поворачиваясь, к другой, и не забывал о нижнем этаже, где пропал Калач. Он пытался объять всё разом: слышать всё и везде, – но это выходило туго, и это утомляло, что порождало ложные звуки.

В свет лампы над лестницей вынырнул Калач.

– Нет его! – сказал он. – Куда он делся, ума не приложу. Нигде нет. Всюду смотрел. Нет его. А у тебя что?

– Тихо до дрожи. Никого. – Батону полегчало. Теперь он не один, его друг при нём, не пропал он, объявился.

– Ты чего трясёшься? – спросил Калач. – Тебе страшно? А может, ты заболел?

– Мне холодно. Я почему-то замёрз.

– Да, тут холодновато. Внизу теплее. Пойдём, что ли, к одной из освещённых комнат?

– За-зачем?

– Проверим, почему горит свет?

– Это Кирза зажёг.

– Наверное. Больше некому.

– Сюда, – сказал знакомый голос из правой части коридора.

Фигура была тёмной, но узнаваемой. Она манила к себе рукой.

– Ки-кир-рза? – Батон удивился не меньше, чем когда открылась дверь кухни. – Ты… ты как?

– Кирза, ты как сюда попал? – воскликнул Калач. – Ты должен быть внизу, ведь лестница одна и перед ней всё время стоял Батон. Ты не мог…

– Идите сюда, – позвал Кирза.

Он протянул руку к стене и открыл дверь в уже освещённую комнату.

Калач с Батоном двинулись к другу. Они с недоверием осмотрели его, прошли в комнату.

– Ну ты даёшь, Кирза, – Калач покачал головой. – Ну ты финтили откалываешь. Можно с ума сойти.

– Д-да, – подтвердил Батон, по-прежнему сотрясаемый ни то холодом, ни то страхом.

Кирза затворил дверь, прислонился к ней спиной, прижал ладони к гладкому дереву, словно бы слушая ими, что происходит в коридоре и во всём доме, сказал:

– Я, братцы, попал в нехорошую историю. Беда! Выручайте, братцы мои, пацаны верные. Выручайте.

– Ты меня пугаешь, Кирза, – сказал Калач. – Я никогда не слышал от тебя таких слов. Ты никогда не просил о помощи. Не было такой ситуации, из которой ты не смог бы выпутаться самостоятельно. Я тебе не верю. Ты чего-то чудишь. Я не я буду, если это не так.

– Да, – буркнул Батон, которого внезапно на самом деле подпёрло посетить туалетную комнату. Он крепко сжал ноги, не осмеливаясь в такой важный и с неожиданным поворотом момент просить разрешения отлучиться. – Чего такого стряслось? Ты же знаешь, что мы полностью в твоём распоряжении, – сказал Батон, всем видом показывая нетерпение. – Выкладывай, не томи.

– Где ты был, чёрт побери? – спросил Калач.

– Туда, где я был, я могу вернуться в любой момент. И вы можете попасть туда же. Как только почувствуете холод или…

– Я его давно чувствую. Я продрог до костей! – Батон для большей убедительности содрогнулся, и его тут же охватила неудержимая мелкая дрожь.

– Бегите, бегите отсюда! Но помогите мне выбраться отсюда! – Кирза говорил непонятно.

– Так нам бежать или помогать? – спросил Батон.

– Бежать! Чтобы иметь возможность помочь мне. Я застрял здесь в ту ночь, когда ко мне пришёл один болван. Как он пробрался ко мне в комнату, я тогда не понял. Но он сидел у меня на кровати, в темноте, когда я проснулся, и смотрел на меня спящего. Я почувствовал запах прелой листвы, дуновение свежего ветра и услышал… увидел сухие листья. Они копошились всюду. Они были везде. На кровати, на полу, на тумбочке, на моей одежде, на подоконнике. Везде. Я вскочил, чтобы дать ему в морду. Я думал, он пьян. Или ещё что. Может, это кто-то из наших врагов. Или он кем-то из них подослан. А он ухватил меня за плечо. Рука у него была холодная, как у покойника, найденного в леднике высоких гор. Меня передёрнуло, и тут же мне почудилось, что мы стоим на краю поля и перед нами деревья. На улице мы. Потом ярко вспыхнуло солнце. И я стоял один среди убранного поля. Вдалеке виднелся прекрасный осенний лес. Он шумел в кронах – это дуновением ветра тормошило его высыхающие листья. Я подумал, что сплю. Но скоро понял, что это реальность. Не знаю уж какая, но всё происходило на самом деле. И вот теперь, узнав её, можно сказать, полюбив её, я не могу забыть её. Лишь только вспомню, как она сразу же возвращается, и я уже – там, я уже – в ней. Боже ж мой! – выдохнул Кирза. – Как я успел всё это рассказать?

Кирза пропал за одно неуловимое мгновение.

Батон и Калач продолжали слушать Кирзу, но смотрели уже не на него, а на лакированную красно-бордовую дверь, которую тот заслонял, прижимаясь к ней, и видели на ней лишь мутные разводы от пота и жира с его ладоней.

Кирзы как будто никогда не было.

– Куда, куда он делся? – закричал Калач, бросаясь к двери и шаря по ней рукой, и открывая её, и выглядывая в пустой коридор. – Кирза, ты куда пропал? Как это? Как такое может быть? Уж не обглючен ли я, а, Батон? Мы ничего с тобой не?

Батон схватился за живот и скрючился – у него вдруг разом перевернулись все кишки от непостижимой пропажи Кирзы. Он сложился пополам и застонал.

– Изв-вини! – просипел Батон и кинулся в уборную.

– Да что же это такое, – проговорил Калач, садясь на кровать. – Батон, потише ты там! – прокричал он в закрытую дверь, за которой Батон бушевал столь безобразно, что Калач поморщился.

Чтобы не слышать Батона, Калач поднялся и вышел из комнаты.

– Калач, что мне делать? – спросил Кирза из темноты противоположного конца коридора.

Калач вздрогнул и всмотрелся. На фоне едва светящегося, слегка заиндевевшего окна, Кирза был чёрной фигурой.

– Что ты?..

Калач не успел договорить. Кирза пропал.

– Что, чёрт побери, происходит?

Он пошёл туда, где был Кирза.

– Здравствуйте! – раздался сзади мягкий мужской голос.

Калач резко обернулся.

Мужчина лет сорока, с секунду постояв на лестничной площадке, направился к комнате, которая была сразу же за той, откуда вышел Калач и где уже притих Батон.

– Вы кто?

Нет ответа.

Калач бросился за мужиком, прошедшим в неосвещённую комнату.

Калач распахнул дверь, нащупал выключатель, зажёг верхний свет – комната была пуста.

– Да что же это? Какие-то кошки-мышки… прятки, будь они не ладны… дурные шуточки.

– Помоги мне, Калач. – Кирза стоял за его спиной, в проёме двери. – Я не знаю, как мне выпутаться. Я не хочу здесь оставаться. Придумай что-нибудь. Ты у нас башковитый. Ты сможешь. Здесь какая-то временная или пространственная ловушка. Я мечусь, скитаюсь меж двух миров. Я проваливаюсь в мир, где царствует осень. Я наслаждаюсь её красотой, но потом листва облетает, мир тускнеет, и тогда наваливается тоска, и мучают воспоминания. Ты же знаешь, что мне есть, что вспомнить… и лучше бы этого не вспоминать. Мне плохо там, Калач. Я хочу назад. Помо…

Кирза исчез.

Был и нету. Враз. Был человек и – пустота, а за ней – стена.

– Какие-то адские штучки… проделки дьявола… ужастики, чест слово… – бормотал Калач, выходя в коридор. – Кирза, – позвал он, чтобы спросить, – ты в аду?

– Нет.

Кирза был в комнате, из которой вышел Калач.

– Это мир вечной осени. Мир уединения и тоски. Мир спокойствия и мудрости. Умиротворения, которое не достижимо, если ты не пройдёшь испытания воспоминаниями и всем, что тебя мучило при настоящей жизни. В нём по-своему хорошо. Но путь долог. Я не вынесу этой муки! Если же ты страшишься испытания, если ты его не выносишь, то ты возвращаешься назад, в самое начало осени, и начинаешь путь сначала. Это кошмар, сулящий мирную сказку. Но достичь её трудно. Почему, – спросил Кирза, – почему в этом доме больше нет людей? Раньше здесь было полно людей. Это же гостиница. Она стоит при дороге. Здесь останавливаются проезжающие. Где все? Правда, когда здесь были люди, они пугали меня, и я возвращался где-нибудь рядом, на улице. А на улице сейчас всё та же тоска, что и там, в тот момент, когда тобой овладевают самые мучительные мысли. Они сжимают душу холодными щипцами и давят невыносимой тоскливой мукой. И ты бежишь от неё… от муки этой. Теперь я всякий раз попадаю в дом. Внутрь дома. В «Кольчугу». Здесь лучше, но это ловушка, клетка. Я встречал здесь нескольких таких же горемык, как я. Но мы никак не можем поговорить. Мы постоянно пропадаем. А там мы одиноки. Там каждый бродит сам по себе, никого не бывает рядом. Но там тебя мучают совсем другие вопросы. Там будешь говорить совсем о другом. Опять! Опять ветер, озноб… кто-то идёт…

Кирза протянул руку, указывая за спину Калача, и пропал.

На Калача сзади повеяло холодком. Он ощутил приятную свежесть ранней осени и услышал до боли знакомый шелест.

По его ногам потянулись почерневшие листья дуба.

Калач брезгливо отпрыгнул и, ища незваного гостя, нервно вздёрнул голову.

Батон стоял в освещённой комнате, затягивал на штанах ремень и глядел на него с довольной миной на потном лице. Он деловито спросил:

– Чего тут? Где Кирза? Куда он подевался? Ты его нашёл?

Батон оправил одежду, приблизился к Калачу и поразился: его друг был бледно-синим и весь в пупырышках, и его трясло.

– Тебе что, – спросил Батон, – тоже, как и мне минутой назад, холодно? Может, ты тоже занемог животом? Тут в каждой комнате свой туалет. А в мой пока лучше не ходи. Иди, облегчись. Разом согреешься и станет радостней. Не пожалеешь.

– Идиот! – крикнул Калач. – Здесь творится сущая чертовщина, а ты! Кирза находится в каком-то предбаннике ада! Понял? Попадаешь туда, когда чувствуешь твой, ядрён батон, холод или когда натыкаешься на того, кто оттуда пришёл, или что-то в этом роде. Нам лучше отсюда убираться, пока мы сами ни того! Понял? Понял, довольный урод? Нагадил и веселится. Какого тебе будет, когда тебя утащат в ад? Уж там ты этого добра нахлебаешься вдоволь.

– Ты чо? – Батон посуровел. – С катушек двинулся? Какая собака тебя укусила? Меня не было всего пару минут. Когда успел свихнуться? Фильмов ужасов ты, вроде, давно не смотрел. Да и не творили мы ничего такого особого тоже давно. Чего на тебя накатило? Что тебя гложет, Калач? Ты чем-то недоволен? Я что-то не так…

– Всем я доволен! Валим отсюда!

– Как скажешь. Как скажешь, друг. Мне что? Мне всё равно. Только вот…

– Что?

– Как же Кирза?

– Хрен с ним! Пусть сам выкручивается.

– Э, брат! Мы, вроде как, не бросаем товарища в беде, или как?

– Пошли отсюда. Потом будешь мозгой крутить.

– Потом? Это можно. Почему не потом? Потом, значит, потом. А потом хоть потоп, да?

– Заткнись!

Они спускались по лестнице, когда их окликнул Кирза:

– Вы куда? А как же я? Батон, Калач! Вы не оставите меня. Тоска. Она гложет, разрывает меня. Идите сюда. Помогите. Не оставляйте меня. Я этого не прощу. Я буду являться вам в кошмарах, а потом приду воплоти и заберу к себе. Так и знайте. Мы же не бросаем друг друга в беде, разве не так? Хуже предательства, может быть только наказание за предательство. Вспомните наш уговор.

– Кирза, – сказал Калач, – ты потерпи. Ещё чуток потерпи. Мы выйдем на улицу, подышим воздухом и всё спокойно обмозгуем. Хорошо? Мы никуда не уходим. Мы не оставляем тебя. Мы что-нибудь придумаем.

– Да, – сказал Батон.

На кухне зажёгся свет.

От неожиданности Батон с Калачом аж присели.

Кирза смотрел на них сверху, с лестничной площадки и молчал.

Послышался шёпот, затем – шаги.

Калач с Батоном подумали о нагрянувшей полиции и запаниковали. Они подались назад, чтобы укрыться в комнатах. Но Кирза всё стоял, нависая над ними. И они не посмели сдвинуть его с места, освобождая себе путь.

– Что будем делать? – прошептал Батон в ухо Калачу, пугливо косясь на Кирзу.

– Давай выйдем навстречу как ни в чём не бывало. Если это полиция, то скажем, что увидели свет, и потому вошли, думая, что здесь грабители, но никого не нашли. На стоянке были люди – они подтвердят, что свет был перед тем, как мы оставили машину.

Батон кивнул, соглашаясь.

Они деловито потрусили, громко стуча ботинками по ступеням.

На кухне было пять человек: Чвакошвили, который нервозно проверял, всё ли цело на кухне и в хозяйской комнатёнке, Егор с Кокошкиным, поджидающие его, вооружившись длинными кухонными ножами, и Сёма с Лёшей, жмущиеся друг к другу за их спинами.

– Здорово, мужики! – бодро сказал Калач. – О, да я гляжу, всё знакомые лица!

– Вы? – Чвакошвили упёрся в них взглядом. – Зачем вы тут лазаете? Пришли грабить?

– Мы? – Батон указал на себя пальцем и широко улыбнулся. – Ну что вы. Мы пришли на огонёк, проверить делишки.

– И кого нашли? – спросил Егор со злобой.

– Никого. – Калач был сама искренность и любезность. – Туточки никого нету. Чисто. Может, мы плохо смотрели, а может, тот, кто был, успел сделать ноги.

– Калач, ты ещё здесь? – донёсся голос Кирзы.

Калач с Батоном побледнели, но на голос не повернулись и не отозвались, а оценивающе уставились на пятерых мужчин, стоящих перед ними.

Чвакошвили, Егор и Кокошкин мгновение колебались… и бросились мимо Калача с Батоном к лестнице.

– Стой! – закричал Кокошкин, устремляясь наверх.

Лёша с Сёмой не сдвинулись с места.

Калач с Батоном прошли мимо перепуганных мальчиков.

– Пока, ребятки! Бегите на помощь к товарищам. Они кого-то нашли, – сказал Батон и вышел следом за Калачом в темноту.

Лиза, девушка Руслана, подъехала к «Кольчуге» в тот момент, когда Калач с Батоном выезжали со стоянки на шоссе.

Почти все окна в «Кольчуге» светились.

Лиза удивилась, увидав на стоянке всего лишь две машины.

«Для вечера – слишком мало», – подумала она, ничего не зная о несчастье с пожилой дамой и о закрытии «Кольчуги».

Она подошла к главному входу. Двери были опечатаны.

– Как же так? – проговорила Лиза. – Не понимаю. Что это значит? Что мне с этим делать? Куда идти, куда стучаться… и можно ли?

Она подошла к окнам, заглянула в них – никого не увидела, и удивилась этому ещё больше.

– Как же так? – повторила она.

Её кольнуло предчувствие чего-то нехорошего, произошедшего в «Кольчуге». Она подумала о Руслане, отчего её переживания тут же усилились.

Цокая высокими каблучками чёрных сапожек, Лиза побежала по периметру здания, отыскивая дверь, через которую вошли те, кто зажёг свет внутри «Кольчуги». Лиза бежала. И бежала неловко, потому что старалась не поскользнуться, не упасть, и думала она о том, что в здании, наверное, одни хозяева, что они закрыты по каким-либо техническим причинам, а может, решили продать заведение или произошла какая-либо хулиганская разборка с плохой развязкой, но хозяева дома, и они готовятся спать, всего лишь спать, а она их потревожит! Но… тогда, быть может, ей не придётся посреди ночи возвращаться домой, снова преодолевая весь долгий путь. Они смилостивятся, конечно, смилостивятся, они разрешат ей заночевать в «Кольчуге»!

«Почему я бегу? Зачем я паникую? Глупая! Что может быть хуже того, что уже произошло? При чём здесь ты и Руслан?»

Она запыхалась. Она поскользнулась. Едва не упала.

Облокотилась на стену. Перевела дыхание.

И увидела раскрытую заднюю дверь – из неё лился густой поток света.

Она пошла размеренно, неторопливо, собираясь с мыслями, чтобы смочь найти, что сказать при любой ситуации.

Лиза заглянула в кухню – никого.

Она вошла в «Кольчугу» с чёрного хода и закрыла дверь – обрубила поток света, который разрывал мрак близкой ночи.

Когда позади осталось пять километров, Батон сказал:

– Мы неправильно поступаем. Мы не должны оставлять Кирзу.

– Что ты предлагаешь? – спросил Калач, не отрывая глаз от ночной дороги.

– Мы должны помочь ему. Забрать.

– Как? Ты же видел, он постоянно пропадает.

Батон задумался.

– А что ты говорил про ад, про дьявола? – спросил он и потянулся к бардачку, где лежал последний шоколадный батончик.

– То, что всё это – какая-то нечисть, заманившие и не отпускающие Кирзу потусторонние штучки-дрючки. Он мается, как в чистилище. Он не может остаться ни там, ни тут. Он мечется между мирами. Это он сам так сказал.

– А ты знаешь, как в таких случаях поступают?

– Как же?

– А очень просто. Бесовскую заразу лечат очистительным огнём.

– Гм. Это мысль.

– Не плохая, да?

– Если к этому добавить, что он привязан к одному месту… Он пропал в «Кольчуге», то есть вся дребедень стала происходить с ним именно, когда он оказался в ней. Поэтому он всякий раз возвращается-появляется в ней или рядом, значит…

– Значит, во всём виновата эта забегаловка, и очень может быть, что именно здание. Как в ужастиках.

– Ага, – сказал Калач. – Мы испепелим чёртово логово. Тогда Кирзе будет негде жить. С домом пропадут и погубленные души.

– Не пропадут, а освободятся, – поправил Батон.

– Верно-верно, освободятся. А так как это не души, а всё ещё живые люди, то они выпадут из того мира в этот.

– Или останутся в том.

– Ты хочешь сказать, что Кирза может навсегда остаться, как он говорит, в мире вечной осени?

– Ну, м-да… – Батон с наслаждением жевал шоколадный батончик.

– И что в этом хорошего?

– А ты думаешь, что для него лучше вот так вот мытариться туда-сюда? Так хотя бы будет конкретика. Да ещё может случится, что ему повезёт, и он окажется в нашем мире, и всё будет, как прежде.

– Такой вариант рассматривается… Таким образом, мы либо спасём его полностью, вернув обратно, в реальность, либо избавим от мучения тоской и от мытарств, и он перестанет разрываться между двух огней.

– Огонь – это полезно для здоровья, – сказал Батон и засунул в рот остатки маленького для него батончика.

– И он не сможет к нам являться, если что… А то пугает!

– А если правда он явится и утянет к себе?

– Он может. А так, мы либо его изолируем там, либо вернём сюда.

– Угу.

Калач вжал в пол педаль тормоза – завыли, заныли покрышки, машина пошла юзом. Батон был не пристёгнут и не готов к таким действиям Калача. Его швырнуло вперёд. Он больно ударился о торпедо.

– Ты чо? – возопил он. – Офонарел?

– Держись.

– Поздно!

– Ещё нет.

Калач заломил руль, разворачивая машину.

– Бери канистру, а я пока достану пистоль – немного постращаем, – распорядился Калач, выбравшись на стоянку «Кольчуги». Машину он не заглушил и поставил так, что бы можно было быстро выскочить на шоссе и затеряться в потоке машин.

Заглянув в окна первого этажа, убедившись, что никого нет, Батон, с высунутым от усердия языком, стал заботливо окроплять здание бензином. Потом они вошли в заднюю дверь и в одной из центральных комнат второго этажа нашли шесть человек – тех, кого они оставили с полчаса назад, и непонятно для чего откуда-то взявшуюся девушку.

– Здрасти вам наше, господа хорошие, это опять мы! – сказал Калач, прерывая их беседу.

Он держал перед собой пистолет, поэтому чувствовал себя в родной стихии.

– Попрошу всех на выход. Мы всё обдумали и порешили обо всём без вас, так что не обессудьте.

– Но… эээ… мы… вы… я… не…

– Не надо разговоров, – сказал Калач и прошёл к окну. Он развернулся и начал напирать, вытесняя людей из комнаты. – Вы, наверное, заметили в моих ручонках небезынтересную игрушку. Так вот, господа, она, да будет вам известно, может стрелять. И всё пульками, пульками. Такими, знаете ли, железячками. Летят они быстро, далеко. Выходим, господа, выходим. Спокойно доходим до лестницы, спускаемся и идём на улицу. Если не будете артачиться, всё обойдётся, никто не пострадает, всё-таки как-никак мы не варвары или какие-нибудь тамагочи с рожками да ножками, правда?

– Тамагочи, – усмехнулся Батон, стоя у двери в комнату с канистрой, от которой на всё здание разило бензином – все поняли, что именно задумали пацаны.

Чвакошвили было вскинулся, чтобы оспорить преднамеренное уничтожение его недвижимого имущества, но Егор с Кокошкиным грубо взяли его под руки, цыкнули на него и увлекли из комнаты.

– Тамагочи-гучи-тучи, тра-ля-ля и бру-ля-ля, – приговаривал Батон, поливая комнату бензином.

Батон посетил ещё четыре комнаты, окропил коридор, спускаясь – лестницу, обошёл ресторанный зал, в котором стулья были задвинуты под столики, не забыл о кухне и о спальном помещении хозяев, всюду оставляя соединительный шнур из бензиновой дорожки.

Пятеро мужчин и одна женщина стояли кучкой в десяти шагах от двери кухни позади здания. Калач стоял в стороне, с пистолетом.

– Готово, – отрапортовал Батон, присоединяясь к зевакам, и широко улыбнулся им.

– Молодец, чёртова скотина, – прошипел Чвакошвили.

Кокошкин одёрнул его за рукав. А Батон ещё раз улыбнулся – теперь специально для хозяина превосходного заведения.

Калач достал сигарету, коробок спичек, приблизился к заднему крылечку, закурил… и обронил спичку – огонь побежал внутрь здания.

Не дожидаясь дальнейшего развития событий, Калач с Батоном удалились, оставив посторонних для них людей созерцать пожар.

На прощание, прежде чем сесть в машину, Батон зажёг спичку и кинул её на парадное крыльцо «Кольчуги», и округа довольно быстро озарилась колеблющимся светом и наполнилась дымом и гулким шумом с треском и хлопками.

Через полчаса, когда появились пожарные и полиция, из ближайшего селения уже подоспело изрядное количество любопытных, а вдоль шоссе стояла вереница машин. Кроме Лизы не было никого из бывших при начале пожара: они, страшась объяснений с властями, разъехались, – чем бы они объяснили своё заблаговременное прибытие, как оправдались, если бы их обвинили в умышленном поджоге, смогли бы не выдать тех, кто не пожелал остаться? С пожарища бежал даже Чвакошвили, намереваясь благополучно объявиться позднее в качестве ни о чём не ведавшего, до крайности горюющего пострадавшего, а не причастного к поджогу лица. У четы Чвакошвили не осталось никакой собственности, только старенький фургон Фольксваген Транспортёр.

Затерявшись в толпе, Лиза смотрела на рухнувшее, догорающее здание, над которым зачем-то продолжали суетиться пожарные.

«Кольчуги» больше не было.

Не было пристанища для её бедного Руслана.

Появится ли он теперь? Где ему ступить на землю, где приклонить голову в тот момент, когда он выскочит из своего тихого, тоскливого кошмара?

Три месяца тому назад, когда она впервые одна, без сопровождения и опеки отца Руслана, приехала в «Кольчугу», она настолько глубоко погрузилась в горе, убиваясь о потерянном любимом человеке, что в одну ветряную холодную ночь, лёжа в снятой для ночлега комнате без сна, в слезах, уперев в потолок глаза, услышала она шелест листвы и увидела осенний пейзаж. И было это настолько реально, но в то же время настолько же невероятно, что она подумала о неисчерпаемом горе, вынудившим-таки сознание слепить этот чудесный успокоительный мирок, где, может быть, бродит её Руслан. Лиза не заметила, как кровать превратилась в кучу опавших листьев, что собрал ветер возле кустарника на краю поля. Она поднялась. Вокруг был мир, окутанный осенним очарованием. А вдалеке стоял человек. Она пошла по краю поля, увязая в сырой почве. Человек был мужчиной. Он был возле малорослого осинника. Деревья, укрытые жёлто-зелёными шапками, роняли на него редкий кружащий лист. Его фигура казалась знакомой. Да! Ошибки не может случиться. Это – Руслан. Её Руслан. Человек, которого она больше года безуспешно искала и ждала. Ждала и искала. Но он не возвращался и его нигде не было. Бедная, бедная Лиза! Как тяжело ей было ждать, как трудно было ненароком вызвать тот край, ту сторону, куда ушёл её любимый, и как не просто ей будет покинуть, навсегда оставить это грустное, но прекрасное место. Оставить, несмотря на то, что там будет её Руслан. Но она была обязана вернуться, потому что у неё был сын – грудничок, нуждающийся в её опеке. Его сын. Дитя, вынашиваемое долгих девять месяцев. Она чуточку не успела рассказать Руслану об этом радостном для неё происшествии. Она опоздала самую малость. Руслан исчез, не услышав важной новости, способной, быть может, перевернуть его жизнь, наполнить её значимостью и уберечь от непоправимого шага – от тяги к чему-то томительно-тоскливому, от бега от бессмысленности, от страхов, от всего, что его мучило. Руслан пропал. Но Лиза не осталась одна. Отец и мать Руслана приняли её как родную дочь. Они холили, лелеяли, оберегали и пестовали её и их – Лизы и их Руслана – дитё, родную кровинку, неведомо для чего покинутую отцом Русланом Леопольдовичем Покрутой-Половцевым двадцати восьми лет отроду.

Леопольд Сёменович неоднократно выезжал на место пропажи сына. А Лиза, беременная Лиза, скорбящая и верящая в лучшее, порывалась последовать за ним. Но её не пускали, оберегая от лишних волнений. При ней неотлучно была мать Руслана, – а когда мог, опекал её, как родную дочь, Леопольд Семёнович. Но Лиза требовала, умоляла допустить её поближе к Руслану. Видя её муки, сдались, поддались, позволили родители Руслана отправиться Лизе в дальнюю дорогу. И Лиза успокоилась.

Впоследствии она неоднократно приезжала в «Кольчугу» вместе с Леопольдом Семёновичем и сидела в ней часами: иногда вместе с Леопольдом Семёновичем, иногда одна, изгоняя его, чтобы он не отвлекал своими навязчивыми и излишними попытками успокоить её, не раздражал бы ласками и страдающим взглядом. Лиза прекратила поездки за три месяца до родов – больше её не пускали, страшась неблагополучного течения беременности. Она подчинилась. Ведь ребёнок – это всё, что осталось от него. От её Руслана. Лишь через месяц после родов она вернулась в «Кольчугу», и познала она тогда колдовскую свежесть шелеста вечной осени…

Он стоял к ней спиной.

Она осторожно приблизилась.

Она повернула его лицом к себе.

Его глаза на осунувшемся бледном лице встретились с её набухшими от долгой тревоги глазами, и в голове у неё помутилось. Лиза зашаталась и упала.

Лиза отсутствовала всего мгновение, но этого хватило, чтобы её Руслан куда-то подевался.

Она приподнялась.

Она огляделась.

Он стоял посреди поля.

Она вскочила.

Голова у неё закружилась. Лизу повело в сторону.

Она поборола притяжение земли и побежала.

Но он оставался на том же расстоянии. Он не приближался. Что за притча! Она бежала. А он не двигался с места. Теперь он смотрел на неё. А она бежала. Спотыкалась, падала, поднималась и бежала.

Руслан вдруг повернулся и пошёл в сторону, влево.

Лиза невыносимо устала.

Она не села, а брякнулась на холодную осеннюю землю, почему-то теперь уже высушенную высоким солнцем. Она непонимающе, не веря глазам, смотрела, как он от неё уходит. И Лиза закричала, зовя его. Но он, казалось, не слышал. Или ему было всё равно? Тогда она заплакала. Она рыдала и твердила о том, что всё это неправда, всё это выдумка, обман, очень нехорошая шутка от кого-то чужого и злого.

После случившегося у Лизы появилась своя осень. Она оказывалась в ней раз за разом, но выбиралась обратно, потому что помнила о сыне. В конце концов, она окончательно избавила себя от навязчивой идеи, ведь то – не жизнь, поняла она.

Не у многих это получается. Да и мало кто этого хочет.

Лиза хотела. И у неё получилось. Но, она была женщиной, а потому была матерью. Ей очень помог сын. Если бы не он, а только Руслан, кто знает, что с нею стало.

В той стороне осенней удручённости она больше не видела Руслана. Там никого нельзя удержать возле себя. На её бескрайних просторах можно только случайно столкнуться, чтобы расстаться.

Но она всё же встретила его. Спустя какое-то время она увидела его в реальном мире, возле «Кольчуги».

Она верила, всегда верила, что он жив. И вот он был перед ней – сама жизнь. Но выглядел он как тень: отрешённый взгляд и истощённое серое лицо и – молчание, ни одного слова в ответ на её осторожные ласковые слова. Она успела сказать о ребёнке, о мальчике, сказать прежде, чем он исчез.

С тех пор она ждала повтора этой необычной встречи, надеясь убедить Руслана возвратиться: пробудить в нём интерес к жизни, заронить зерно, чтобы оно, прорастая, породило в нём эмоции, способные вырвать его из спячки. Но встречи всё не случалось.

И вот Лиза снова приехала в «Кольчугу», и стала свидетельницей того, как от «Кольчуги» остались лишь головешки.

Лиза выбралась из неприятных оков зевак, столпившихся на стоянке. Она побрела к своей машине.

И что же? Не может быть! Это – он, это – Руслан, её Руслан. Он стоит у машины и… дожидается её?

Она остановилась рядом с ним, затаив надежду.

Они молчали.

Она боялась спугнуть его своим голосом.

А он… Что он?

– Я подумал, о чём ты сказала, – подал голос Руслан, смотря на догорающее здание.

Его руки были заложены за спину. Он едва уловимо шевелил, перебирал пальцами. Его непривычные длинные волосы развивались в поднявшемся ветре, ловя, удерживая пухлые снежинки, выныривающие из темноты длинной ночи.

– И что решил? – спросила Лиза и задержала дыхание так, что казалось, будто её сердце остановилось.

– Он уже большой?

– Нет. Ему пять месяцев и десять… нет, сегодня уже одиннадцать дней. Он только родился, он ещё младенец, сущий ангел, дорогой мой Руслан. Поедем домой. Поедем, а? – Она взяла его под руку. – Пошли в машину – мы поедем домой. Мы все очень любим тебя и хотим, чтобы ты был с нами. Думай о нас. И люби нас. Главное – люби! Дорожи нами. Я думала о тебе, и я попала к тебе, в твой новый мир. Будучи в нём, я поняла, что это за место, и тогда я стала думать о сыне, о маленьком Руслане – я назвала его, как зовут тебя… – и я вернулась в реальный мир. Твой мир не хотел отпускать меня. Он приманивал, он втягивал меня обратно, прельщал, обманывал. И я попала в него снова. Но лишь пару-тройку раз, не больше. И вот я здесь. Я снова живу! Я страстно люблю тебя, но дитя твоё, я люблю ещё больше. Но оно оставалось в реальной жизни – он, ребёнок. Пусть в плохой, пусть в тяжёлой жизни, но – это правда, с которой надо просто жить и не тужить, не пытаться изменить того, что нам неподвластно. Сердце моё обливалось любовью к нему, умывалось умилением перед ним, и я вернулась. Я день-деньской и ночкой тёмной была подле, рядом с ним, неотлучно. Я исцелилась. Я больше не вижу той стороны, потому что я не нуждаюсь в ней. Люби меня. А если тебе тяжело, у тебя не получается, не выходит любить меня, люби сына своего, люби родителей своих. А мы тебя так любим, ты нам так нужен! Садись, садись в машину, я поведу. Я ехала к тебе сама. Я уже не раз это делала – смогу и сейчас. Я смогу увезти и довезти тебя до дома. Я смогу тебя удержать. Я… несмотря ни на что… у меня это всё равно получится. Обязательно! Ты к нам вернёшься. Ты примешь нас. Ты станешь нашим мужем и папой. Поедем, милый. Поедем домой, любимый мой, Руслан.

Лиза устремилась в обратный путь с драгоценным для себя грузом. По её щекам текли слёзы. Она вытирала их, чтобы лучше видеть дорогу и ехать быстрее – скорее к сыну, к родному дому. Но из глаз снова текли слёзы, и при этом из горла не доносилось ни одного звука – она всё ещё боялась спугнуть Руслана. И боялась, что он заметил ручьи слёз, стекающие по её щекам при полном молчании, потому что он не мог не видеть, потому что он смотрел на неё безотрывно во всё время не близкого пути.

Оставалось чуть-чуть, совсем немного – и вот он, дом!

Но… на какую-то ничтожную секунду отдавшись дороге полностью, Лиза возвращает своё внимание к Руслану, а его… его нет – исчез! Куда? На скорости, на ходу, далеко от сгоревшей «Кольчуги»! Как? Зачем? Опять вернулся в этот проклятый, тоскливый, обманчиво прекрасный осенний кошмар?

– Не может быть! Нет! Нет! – Лиза шлёпала и била руль, стучала по нему.

Её волосы растрепались.

Она остановила машину.

Она остановилась сама – успокоилась.

Но глаза у неё наполнились бешеным огнём.

Лиза развернула машину и поехала назад, к тому, что осталось от «Кольчуги», чтобы опять искать или ждать его, своего Руслана.

В тот день он больше не показывался.

Лиза много раз бывала на месте пропажи Руслана. И не однажды его встречала. И не раз усаживала в машину и устремлялась к дому. Но ей ни разу не удалось пробудить Руслана настолько, чтобы довезти до заветной цели, чтобы потом его удержать – там, дома. Но сперва, надо было хотя бы всего лишь довести. А потом… потом всё повторить, и если надо, то снова и снова. Всё дальше продвигаясь в своём стремлении. Пусть капелюшечку, но вперёд!

Не знаю, удастся ли Лизе когда-нибудь вернуть Руслана к реальности. Лично она в это верит всем сердцем и стремится к этому каждый божий день.

То злосчастное место, после уничтожения пожаром «Кольчуги», стало значительно спокойнее. Возможно, что тем бренным, заблудшим, познавшим другую реальность людям, при отсутствии «Кольчуги», стало негде укрыться и невозможно столкнуться, соприкоснуться с обычным бурным миром людей, и от этого они покинули его: место стало таким же унылым и безлюдным, что места в их стороне, где никого не встретишь, чтобы соблазниться жизнью и продолжить слоняться между мирами.

Но там всё ещё нет-нет да шумит ветер, и гонит он осенний лист, и появляется кто-нибудь неизвестно откуда, и смотрит он на шоссе, переполненное машинами, а потом… потом он пропадает, неудовлетворённый людской суетой, возвращается в своё ненаглядное небытие… из которого он вернулся, чтобы взглянуть на то, от чего некогда отказался, и, не найдя опоры, уйти назад… чтобы, неведомо где поскитавшись, снова вернуться и посмотреть на шоссе с машинами.

Всякий может проехать по шоссе М8 в сторону Архангельска и между Переславль-Залесском и Ярославлем, неподалёку от озера Неро, увидеть погорелое здание – всё, что осталось от былой «Кольчуги».

Может статься, что заезжий подвернётся в такой момент, когда сквозь невидимую плёнку бытия прорвётся ветер, который принесёт с собой запах осени и жухлые листья, кружа, вертя и кидая их ему под ноги из пустоты. Если повезёт, этот незадачливый – или отважный, а может, беспечный? – человек унесёт ноги без какого бы то ни было для себя ущерба, а если нет…

Находилось много смельчаков. Кое-кто пропал навсегда, скрывшись за неразличимой для глаз наблюдателя преградой, исчезнув в один миг, а иные, те, кто соприкоснулся, увидел, но уцелел, до сих пор бродят по свету и всё куда-то смотрят, стараясь что-то увидеть. И некоторые видят…

Когда-то, где-то жил некий Руслан Леопольдович Покрута-Половцев и было у него, вроде как, всё хорошо, но в один из осенних дней он пропал. И живёт теперь на свете другой мальчик, но с таким же именем – Руслан. И есть у него мама, которая часто куда-то уезжает и часто плачет. И зовут её Лиза. Иногда мальчик Руслан спрашивает о своём папе, и мама, в который уже раз, говорит, что надеется на то, что папа скоро… очень скоро сможет бросить все неотложные дела и наконец приехать, вернуться, чтобы впервые взглянуть на такого уже большого и смышлёного сынишку, которого зовут, так же как и его, Русланом.

МАРИОЛЕТА

рассказ

На улице Гуревича, в квартире 24, во втором этаже дома №7 жил Пётр Симаков. Это был молодой человек двадцати пяти лет. Днём он работал техническим консультантом на машиностроительном заводе, объясняя клиентам преимущества того или иного громоздкого агрегата, а вечера, прихватывая часть ночи, неизменно проводил в клубах, ресторанах да барах, порой, ненароком, заглядывая в театр или оперу. Девушки его любили, друзья у него были – и всё у него, вроде, было хорошо.

Однокомнатную квартиру на восточной окраине Санкт-Петербурга он снимал. Спал в ней пять-шесть часов и отправлялся жить. Сны он видел редко, и были они тусклыми. Ещё реже сны запоминались. А если всё же при пробуждении его не отпускали ночные картинки, он быстро выбрасывал их из головы, не прилагая для этого особых усилий: дела минувшие и грядущие тут же напоминали о себе, ввергая его в новую круговерть событий, всё так же привычно и неустанно торопя жить.

Холодным утром 12 апреля 2017 года Петра разбудил громкий стук в дверь. Было всего пять часов.

– Что ещё? – простонал Пётр. – Чёрт вас побери. Теперь весь день будет испорчен.

И было от чего расстроиться молодому человеку: лёг он в половине второго ночи.

Как выяснилось, барабанила Ларка, его недавняя сокурсница, вечная студентка.

Растрёпанная девчонка стояла на пороге, выпучив безумные глаза, и покачивалась, цепляясь за косяк двери.

– Петруша, Светку повезли на дачи, по Колтушскому шоссе, – сказала Ларка, и в голосе у неё дребезжали нотки ужаса за судьбу подруги.

– И что же? – недовольно отозвался Пётр. – Чего колготишь? С ней такое бывает.

– Её силком увезли. И хотят надругаться. А их – пять человек. Мне их знакомый сказал, который не с ними, но знает… – Ларка ввалилась в узенькую прихожую, брякнулась на тумбу для обуви.

– Жалко Светку, – отозвался Пётр. – Дура, – добавил он сгоряча, уже понимая, что ему не отвертеться и надо впрягаться. – Сколько я ей говорил, чтобы не связывалась с кем ни попадя. Ты знаешь, куда они поехали? Конкретно. Адрес.

– Да. Тот мужик сказал.

– Ты сразу ко мне?

– Так мы на Большаке зависали, в двух кварталах от тебя. Я сразу в такси и к тебе. Можно я умоюсь?

– Валяй, – сказал Пётр. – Ты кому-нибудь звонила?

– Герману, Славе, Жмыхину, – прокричала Ларка из ванной. – У Прошки телефон не отвечает. У тебя тоже. Но я к тебе. Ты близко.

– Где сбор?

– На выезде из города.

– Понятно, – протянул Пётр не столько для Ларки, сколько для себя, и, постанывая, стал одеваться.

Через полтора часа вся компания сидела в таверне «У пономаря».

Лицо спасённой Светки было перепачкано косметикой. Поплакала она всласть. И теперь она утиралась большим носовым платком Германа. Левое плечико её тоненькой блузки было разорвано, его закрепляли булавкой Ларка и Жмыхин. Последний не столько помогал, сколько пытался рассмотреть сочную грудь потерпевшей.

– Ну, чего смотришь? – игриво возмущалась Ларка на Жмыхина. – Отстань. Мы как-нибудь без тебя разберёмся.

– Посмотри какие здесь серьёзные неприятности, – упорствовал Жмыхин, сохраняя на лице невозмутимость. – Вам никак не обойтись без мужской помощи.

И все ржали. Лишь Светка шмыгала носом, безучастно уставившись под стол и поглаживая свои круглые коленки, обтянутые нейлоном.

Побалагурив о только что совершённом подвиге, отметив себя и каждого, в начале восьмого компания распалась: Герман отвёз Светку на хату Ларки, Славка отправился в институт, а Жмыхин, Пётр и Ларка – на работу.

Недосып Петру был привычен. Но трёх часов сна в этот день ему не хватало. Технические термины с удовольствием выпрыгивали из головы. Когда же Пётр неимоверным усилием воли загонял их обратно, они бессовестно путались, в беспорядке цепляясь друг за друга. Эту муку надо было прекратить. Пётр пошёл на поклон к начальству. Голова пухла и раскалывалась.

Он с трудом добрался до квартиры и сразу, не раздеваясь, уснул.

Он давно не спал так сладко и так долго.

В квартирке Петра, предыдущим жильцом лишённой стенки-перегородки, разделявшей комнату и кухню, было два небольших окна. Они смотрели на маленький дворик. В их запылённых стёклах солнце появлялось только вечером и радовало одинокого жильца всего несколько минут через узкий проём между домами.

Когда Пётр проснулся, солнце висело тусклым шариком под монотонным серым пологом из туч.

Молодой человек не поднимался. Он лежал и вспоминал, гоняя по кругу, только что виденный сон. Там была женщина. Она была далеко, за рекой, где было темным-темно. Удивительно, что он её разглядел. На ней был лёгонький, по-видимому, шёлковый, так ему думалось, пеньюар, доходящий ей до пят. И был он белым. Светлое пятно во мраке. А она? Гм. Он даже не помнил цвета её волос. А их длина?

Но сон не отпускал Петра. Может быть, потому что молодой человек с жадностью его удерживал, стараясь докопаться до главного? И снова. И опять он разбирает его от начала до конца, но… нет, только белое пятно во мраке.

Тогда Пётр чертыхнулся, отослал в очень далёкие края все эти сны, потянулся за телефоном, включил его и стал ждать звонка, любого, чтобы уплыть не в призрачные дали, а в пучины насыщенной событиями жизни.

«Не снились и пусть впредь никогда не снятся», – подумал молодой человек.

И неожиданно для себя подпрыгнул на постели от грянувшего колокольного боя, который донёсся из только что зарегистрировавшегося в сети телефона. Это был эксклюзивный звонок, закрёпленный за солидным человеком. С ним Пётр познакомился пару месяцев назад на одной закрытой тусовке. И тот, воспользовавшись благосклонностью Петра, не преминул заручиться его пройдошливостью во всякого рода клубных делах. Теперь, если у солидного человек появлялась потребность выйти в свет за новыми приключениями и развлечениями, он звонил молодому человеку.

Когда на город опустилась ночь, а цифры на дисплее телефона превратились в ничто, показывая пустоту – 00.00.00, Пётр и его солидный пузатый товарищ оказались на одной секретной квартирке на Шпалерной. Молодой человек проглотил неведомую таблетку, предложенную ему кем-то из толпы, попрыгал, побесновался и, опрокинувшись на диван, счастливо уснул, не замечая продолжающегося разгула. А солидный пузатый человек завис в какой-то комнатке с какой-то девахой, которая очень громко и пронзительно смеялась, а потом очень долго томно вздыхала и повизгивала. Между тем, как ни странно, Пётр видел всё тот же недавний сон: светлый матовый овал на фоне идеального мрака. На этот раз женщина была как будто ближе, и смотрела она на него непоколебимо. В тёмном мире их разделяла густая жижа неторопливой реки. Оба берега, лишённые какой-либо растительности, какого-либо мало-мальски приметного бугорка, отливали жирнотой – всё одно, что растопленная дождями буро-красная глина.

«Как тихо и спокойно, – подумалось Петру. – Какое умиротворяющее место… И девушка (?) женщина (?) … стоит и смотрит… и, кажется, ждёт… Чего? Меня? Я нужен ей?.. Как она тиха (!). Какое необыкновенное чувство покоя. Умиротворение. Услада. Нега. Во мне».

Пётр опустил ублажённое лицо – так он воспринимал его во сне. Оторвав взгляд от ждущей его, нуждающейся (?) в нём незнакомки, он посмотрел в густоту речного потока.

«Если мы хотим встретиться, кому-то придётся его преодолеть», – понял Пётр.

Он представил, как входит в упругий поток. Как поток захватывает его и, плотно охватив тело, тащит вдоль берега, унося в неизвестную и непонятную темноту. А она всё также не шевелясь стоит на берегу и – всего лишь – провожает его спокойным взглядом.

Пётр вздрогнул, глубоко вдохнул и – проснулся.

В комнате было необыкновенно тихо.

Как было во сне. Как было там.

«В загробном мире?» – спросил он себя.

Несколько человек лежало на матрасах вдоль стен. Шторы были опущены. В комнате был полумрак. В углу тускло светил торшер с красным колпаком. Откуда-то доносились приглушённые голоса.

Щурясь от рези в глазах, пошатываясь, Пётр побрёл на единственные слышимые звуки. Он туго соображал, но помнил, что с ним пришёл кто-то ещё.

«Было бы хорошо узнать, что с тем человеком, где он?» – подумал Пётр.

Он раздвинул костяшки занавеси, заслонившей дверной проём.

На кухне горел верхний свет.

За столом сидело двое.

Неизвестных.

Они замолчали и повернули головы.

Попав на яркий свет, Пётр зажмурился, прикрыл глаза ладонью и проглянул между пальцев. Один из незнакомцев понимающе протянул ему бутылку пива.

– Не, – отстранил руку Пётр. – Кофе.

Незнакомец указал на стенной шкаф. Пётр его понял и занялся варкой кофе.

За окном брезжил рассвет.

Рабочий день прошёл в чаду. Но впереди была суббота. Пётр справедливо надеялся, как-нибудь извернувшись, ускользнув от знакомцев и дружков с подругами, что умудрится отоспаться.

В шестом часу вечера двигаясь в потоке машин по мосту через Неву, Пётр, взглянув на реку, вниз, словно бы опрокинулся в её недвижимую холодную массу. Пётр пошёл ко дну.

Он мотнул головой. Он выпал из наваждения.

Машины двигались всё также неторопливо.

«Пойду встречусь с возлюбленной». – Пётр уныло улыбнулся, окончательно утвердившись в ближайших планах на вечер. – «Всхрапну часок, другой».

Она не заставила ждать себя или упрашивать. Она явилась сразу, как будто никуда не отлучалась, как будто ждала его возвращения. Она протянула к нему руки. И Пётр – поплыл. Поплыл в своём воображении, уносясь по воздуху, утопая в полноте ласковых, нежных чувств, нахлынувших на него, подавивших его волю, поработивших своей умопомрачительной истомой, – сливаясь с нею.

– Мари! – воскликнул вдруг молодой человек, приближаясь, как ему чудилось, к ней. – О! – И, вспомнив, что в этот момент где-то под ним должна быть тёмная и густая река, добавил: – Лета.

Всё это пришло само и неожиданно сложилось в МАРИ-О-ЛЕТА – Мариолета!

«Ну, конечно!» – обрадовался Пётр.

И… закувыркался, пробуждаясь.

Пётр лежал с закрытыми глазами, стараясь удержать в сознании сон, и всё думал, думал, и передумывал вновь:

«Почему я назвал её Мари? Почему я назвал реку Летой? Это знание, как и положено во сне, пришло само?.. Да. Я их додумал. Или просто взял и придумал. В конце концов это мой сон. Я в нём – хозяин. Ой ли?! Не она ли?.. Она – это плод моего расстроенного воображения. Но она что-то значит для меня. Возможно, это тяга к чему-то потребному. Мой идеал женщины? Пожалуй, что так… Но, Мари!.. И, Лета… Если объединить их, то получается, что всё это имеет какой-то религиозный смысл. Мари – Дева Мария. Кощунство! Почему? Потому что тебя влечёт к этой женщине-девушке. А зачем? Зачем меня к ней влечёт? Вот в чём вопрос! Я ублажён, я смиренен, мне тепло и хорошо при ней – разве это говорит о том, что я хочу её для плотских утех? Вроде… кажется, нет. Я ничего такого не замечаю. И не заметил во сне. Она усмиряет моё сознание, растревоженное дёрганной, неспокойной жизнью. Она хочет примирить меня с самим собой, хочет, чтобы я оставил разгульные шатания-болтания. Остепенился. Да-да. Значит? Она – это не мой идеал женщины? Но, женщина. Всё-таки женщина. Хотя это как раз понятно: я – мужчина, она – женщина. Мне, как мужчине, для спокойствия необходимо присутствие женщины. Вот и всего делов. Ха-ха… Но, Лета? Это же река Забвения в Загробном Царстве. Умирать? (!) Нет-нет! Только не это. Скорее, забыть. Забыть прошлое, накрепко выкинуть его из головы, и всё начать сначала, но… благолепно!.. так что ли??? Перейти эту реку и всё забыть. Соединившись не телами, а душами? Быть с той, которая близка богу. Стать богомольцем? Аскетом? Противостоять соблазнам и… женщинам? Соблазнам – тихонечко, но можно. А вот обходиться без женщин. Они же мне необходимы. Я же – мужчина!!! Разве нет? Всё это творит недосып. Точно! А ещё напряжение. И нервы. Да, ещё алкоголь… и наркота, дурь всякая разная. Это так. Надо, и правда, завязывать. Боюсь… не получится… Сон – это наваждение. Проснулся – и нет его. Но ты есть, и там, и там. И ты всегда неизменен. Что во сне, что в жизни ты всюду один и тот же. Они разные, но ты один. Но жизни больше! И жизнь – штука подконтрольная. А сон – неуправляемый. Что же, кто же, кроме памяти об увиденном по ту сторону, да и то размытой, неясной, поддержит меня по эту сторону? Ай-ай, не справлюсь я. Даже если меня хорошенько напугать. О мирных и ласковых внушениях я даже не берусь говорить – не поможет это».

Расстроенный, но умиротворённый и задумчивый Пётр поплёлся в ванную комнату. Он пустил воду и залез в ванну, закрыл глаза и стал слушать шипение крана и плеск воды.

Впервые за многие месяцы Пётр встречал ночь в постели, да ещё в собственной. Но сперва он заказал из ближайшего ресторана армянского салатика, бефстроганов и картошку фри, чтобы, нажравшись от пуза и хорошенько отоспавшись, возвратить силы. С безумием – каким? – надо было кончать! А для такого дела пригодны, то есть удобоваримы, любые средства.

Посмотрев телевизор, Пётр выключил свет, повернулся на бок, вздохнул и закрыл глаза.

Ночь была темна и тиха. За окном, невидимо, моросил дождь.

Телефон лежал выключенным на ночном столике. Некоторое время Пётр поглядывал на него, борясь с соблазном, включив его, узнать, кто звонил, в надежде зазвать к себе или желая рассказать о том, где он сейчас, что делает, и сравнить с лихим времяпрепровождением Петра, и, быть может, если он устроился завиднее, присоединиться к нему.

Была суббота, скоро должно было начаться воскресенье – ночь, соединяющая воедино эти два дня, может быть особенно длинной и с тем же успехом скоротечной, но неизменно плодотворной и непредсказуемой, лишь только стоит захотеть этого.

Пётр вздохнул и снова закрыл глаза.

«Может, напиться? Или снотворного? Какое у меня там есть?»

«…ммм…»

«Я хвораю».

«Надеюсь, что это всего лишь переходный возраст».

«А не начало депрессии или какой ещё там болезни…»

«Спать. Надо уснуть».

«Но придёт она! Ничего, зато высплюсь».

Она пришла, как показалось Петру, сразу.

На этот раз она была ещё ближе к реке и не просто протягивала к нему руки, а манила ладошками, – ему мнилось, что нежно. Он таял, растворялся в неге, которая от неё исходила. Он испытывал необычайное изнеможение от умиления. Он любил её. Любил чисто, искренне. Он хотел физической близости. Он в этом нуждался. Но, так как его чувства были невинные и непорочные, не могло быть речи об осквернении храма Нежности. Лишь прикоснуться, прижаться к ней, и слиться в одно целое.

Их союз явствовал бы о сотворении нового божества. Никак не иначе.

Они были бестелесными существами, всего лишь оболочками, сохраняющими видимость тел. Чистая материя высших сфер! Не только она не имела ничего общего с жителями земли, но и он.

Всё было чисто, искренне и томительно сладко.

Он бы с радостью воспользовался приглашением Мари, и обнял бы её, но река, но Лета, разделяла их. Он страшился её густых вод. Он был не готов забыть. Он был не готов отбросить прошлое и начать новое.

Но, может быть, это всего лишь его воображение? С чего он взял, что всё забудет? Что не останется пути назад? Ведь он так хочет прикоснуться к Мари, чтобы испытать – испить – доныне неведомую сладость.

«Наверное, это так… – подумалось во сне Петру. – Это виновата моя проклятая мнительность и зависимость от земной бренности. Здесь же я – бестелесный дух, сгусток плазмы, которой я не только живу, но и мыслю… И даже больше того! – я живу одним сознанием! Более ничего нет, есть только моя аура… моя душа! Я – эфир».

Пётр поддался соблазну, как это уже не раз бывало с ним там, на Земле, и приблизился к реке.

Воды её оказались довольно быстрыми и неравномерными в своём цвете: лилово-чёрные полосы чередовались с буро-оливковыми нитями.

«Какая, однако, гадость», – отметил Пётр.

Он взглянул на Мари, Мариолету, и та, вдруг, где-то как-то внутри него, проговорила:

– Иди… смелей… иди же ко мне…

Её голос был нежен и ласков.

От него у Петра по привычке защемило сердце, отсутствующее в его духовном воплощении.

Пётр был бос.

Было ли на нём хотя бы что-то из одежды, он не различал. Так же, как не мог понять, что же имеется из одежды на Мариолете. И это несмотря на то, что он не распознавал её тела: казалось, что оно чем-то укрыто.

Он был бос, и большой палец правой ноги первым погрузился в густые воды Леты.

Вода была неправдоподобно холодной.

Петра пробрал мороз.

– Нет, – закричал он, – я не пойду. Иди ты ко мне. Ты – дух, давно здесь живущий, и должно быть можешь летать или можешь материализоваться там, где пожелаешь. Приди ко мне, прошу тебя! Пожалей, пощади.

– Я не смею пересекать этой реки, – отвечала Мариолета. – Мне это неподвластно. Ты – там, и поэтому ты можешь прийти ко мне, чтобы быть со мной. Но я – здесь, уже здесь. Я не могу, не могу… вернуться.

Петру стало жалко её. Ведь ей, наверное, одиноко в этой кромешной тьме. Она нашла его. И вот он упрямится, малодушно шарахаясь от какой-то воды.

Пётр разом всунул стопу в реку.

Нога, вся нога тут же одеревенела. Её плотно охватил густой, вязкий поток, и её потащило.

Пётр запрыгал следом.

Пётр накренился вперёд, падая в воду.

Он, не помня себя от страха, закричал:

– Неееет!

И пробудился в мире «живых». В настоящем, привычном для себя мире.

Правая нога была онемевшей и в ней покалывало.

Пётр сдёрнул одеяло. Побывавшая в воде правая стопа была цела и невредима.

– Слава богу, – прошептал Пётр и откинулся на подушку, вяло массируя бедро онемевшей ноги.

«Что же это? Зачем она ко мне привязалась? – думал молодой человек, разглядывая потолок. – Что за напасть? И как бы это ни было удивительно, но я до сих пор не замечал, не обращал на это внимания, не придавал этому значения… не замечал, что не вижу её лица, не различаю её фигуры. А волосы? Длина, цвет. Я даже не могу – только сейчас понял! – не могу сказать наверняка, в чём она: в платье, неглиже или вообще без всего? Однако… Вот так-так… Всё на уровне чувств. Визуализации никакой! Мнительность, одна лишь мнительность. Не замечал за собой раньше, не замечал… Надо, срочно надо живую женщину. И вина, хорошего вина. Красного!!! Обязательно красного. И винограда. Красного. Или фиолетового. Да. И… и шоколада или шоколадных конфет. И цветов, побольше цветом в комнату. Чтобы пахли!!! И чтобы смотреть на них… Приглушённый свет, опущенные шторы, девушка под боком – роскошь!»

Всё это было каким-то приставучим наваждением. От него надо было срочно избавляться, и…

«Без всяких „и“. Мне необходимо вернуть знание настоящей женщины!» – решил Пётр.

Пётр позвонил Маше Серебряковой – очень, очень, во всём без исключения, симпатичной девушке, с которой у него были очень, очень близкие отношения, которые, однако, ни он, ни она не торопились переводить на очень, очень серьёзный лад, съезжаясь или – уж тем более невероятно – узаконивая связь через штамп в паспорте. Они были не уверены… ни в чём. Они боялись упустить что-то значительное, лучшее, а может, единственно верное. Ведь мир многогранен, непредсказуем и многолик! Надо всего лишь жить… потому что время очень быстротечное.

Пётр был с Машей всё воскресенье.

И, в конце концов уснув, уткнувшись носом в её сочную грудь, успокоившись, как ребёночек, доверчиво и благодарно, он провёл в безмятежной пустоте долгих пять часов, промелькнувших для него как одно мгновение, а потом… потом пришла она – Мариолета.

Пётр вздрогнул. И спящая Маша инстинктивно погладила его по спине и обняла, прижимая к себе.

Пётр улыбнулся и прошептал что-то нежное.

– Угу… – отозвалась Маша.

Петра ласкали.

Петра ласкали, и были те ласки не Маши, а Мариолеты!

Он увидел её белым матовым пятном на бескрайнем чёрном фоне-занавесе. От неё простиралась теплота нежности. Вокруг стелился всё тот же безликий пейзаж, и без звуков струилась река, изгибаясь едва различимой дугой. Ему было стыдно за своё предыдущее малодушие, за своё бегство с трусливым диким воплем. Но в ней ничто не выражало осуждения или недовольства.

«Она всё понимает, – понял Пётр. – Она меня по-настоящему любит. Она – моя! А я – её! Мы – единое, неразрывное целое. Мы – целый мир! Нам ничто больше не нужно. Я пойду к ней. Я пройду, переплыву эту проклятую реку!»

Мариолета шла.

Она шла и не помышляла останавливаться.

У Петра перехватило дыхание. Пётр постиг её намерение и – обомлел.

Мариолета вошла в воду. Нет! – она не вошла. Она лишь коснулась ногой воды и… и уже как-то и почему-то оказалась на его берегу, отнимая левую ногу от поверхности пугающей его Леты. Всего один момент, и она перед ним. Он не видит её, он её чувствует. Он не постигает движения, но они уже спаяны в объятиях. Они, переполненные нежностью, уже возятся в экстазе на глиноподобной земле.

Только ласки, только кожа к коже, тесно-тесно… и умиротворение, небывалая услада, нескончаемая нежность и невинность, искренность и чистота. Возвышенность и наивность во всём! Две души, два сознания, две жизни едины.

Пётр ошалел от полноты неизведанных чувств. От бесконечного доверия, понимания и осознания, что теперь он – не одинокая половина, ищущая что-то неопределённое, а законченная форма. Его поиски завершены.

Сердце всклокотало, возликовав, в голове окончательно помутилось от радости. А его душа им вторила. И, возликовав, воспарила, преобразуя окружающую темноту в небесную лазурь с позолоченными комками меленьких облаков.

– Мне пора, – пропела ему в ухо та, которую он назвал Мариолета.

– Как? Куда? – не понял Пётр.

– Я превозмогла непреодолимую преграду, придя к тебе. Для меня это было непросто. Я больше не могу здесь оставаться. Теперь ты должен, должен ты прийти ко мне. Приходи… приходи скорее. Я буду ждать.

Мариолета, как бы Пётр не удерживал её, выскользнула. А Пётр был высоко в лазурном небе. Он увидел её далеко внизу, по ту сторону реки на глиноподобной земле и… полетел вниз… почему-то полетел в самую пучину холодной Леты.

– Аааааааа! – закричал Пётр, отчаянно барахтаясь, сопротивляясь падению.

Ему представилось, как он разрывает тугую воду и оказывается на несколько метров ближе ко дну, которого, как он подозревал, не существует. Воды смыкаются над ним. Он оглушён от столкновения с ними. В полубессознательном состоянии, напоследок, он хочет что-то увидеть сквозь непроницаемую темноту, и не видит… не видит её, милой, ненаглядной Мариолеты, чистого, поднебесного – или загробного? – создания.

Речная глубина пронзает его всем своим невероятным холодом.

Пётр задохся.

Пётр распахнул рот. В Петра устремилась вода.

Он перестал разбирать, летит ли он, приближаясь к Лете, или это уже свершившийся факт, и он погрузился в реку забвения.

Пётр был в ужасе.

Пётр проснулся.

Рядом спала тёплая и мягкая Маша. Её грудь была настоящей, с бархатным розовым соском возле его рта. А Петра пронзал холод. Его кожа была шершавой от пупырышков, а на лбу и над верхней губой выступили капли солёного и, не менее чем воды Леты, холодного пота.

Маша спала ещё полтора часа, а Пётр разглядывал её, думая о своём и ожидая подъёма на работу.

– Машь, побудь ещё немного, останься, – говорил он в седьмом часу утра.

– Не могу. До работы мне надо заглянуть домой, и взять бумаги. – Маша всмотрелась в него. – Ты что-то бледный и ночью кричал… Я зайду вечером. И, может быть, останусь на ночь. Но ты не обольщайся, – она улыбнулась, – переезжать я не собираюсь.

– Я знаю… и поэтому не приглашаю, – устало отозвался Пётр.

– Ну, пока. – Маша чмокнула его в щёку.

Пётр ответил тем же и закрыл за Машей дверь.

Чад у Петра продолжался всю неделю. Он никак не мог зайти в воды Леты, чтобы, преодолев их, встретиться с той, которая неизменно стояла на другом берегу и, ожидая его, слушала, как он выкликает её по имени, призывая идти к нему: «Мари-О! -Лета!». Вместе они больше не были. Теперь всё зависело только от Петра. А встретиться с ней ему хотелось невыносимо мучительно.

Негодуя на навязчивый сон, неведомо откуда взявшийся и для чего облапивший его, Пётр заподозрил, что ему надо вновь быть с Мари не столько для удовлетворения своей зависимости, сколько потому, что это может полностью прекратить его мучения – сон отвалится, отпустив, оставшись лишь в его памяти.

Надо добраться до Мари и тогда – конец! Он снова свободен!

Но, к сожалению, во сне Пётр был над собой не властен. Раз за разом, лишь только соприкоснувшись с холодными водами реки, он трусливо бежал в явь.

И он по-прежнему не угадывал, как она выглядит.

Он стал выдумывать её, надеясь, что это тоже может положить конец наваждению. И это было не менее мучительно. Не только потому, что у него даже с помощью рассудка не получалось увидеть её лицо, фигуру, цвет и длину её волос, а потому, что он восстал против чувственной дымки, через которую он воспринимал её с самого начала.

Но Мари должна была перестать быть эфемерным существом!

И он продолжал её вымышлять. При этом сны оставались неизменными, а вот образ Мариолеты нехотя, но, благодаря совершаемому Петром над собой насилию, облёкся конкретными чертами. И возник некий монстр, гибрид, собранный из его мнимых желаний и потребностей.

Пётр не хотел её материализации, но он устал от сладкой и, как казалось, бесконечной муки.

Если бы всё, что имело отношение к реальной стороне жизни, смогло бы гармонично соотнестись с чувственными сферами – с его душой, а значит, с истинными помыслами, тогда бы Пётр, скорее всего, успокоился, излечившись либо окончательно сойдя с ума. Но этого не происходило. Сознание отказывалось соединять две противоположности: мечту и быль.

Жизненный опыт Петра, его убеждения, привитые и приобретённые привычки – всё это оказалось негодным, ничто не помогало справиться с поставленной задачей: не проникало оно в глубинные тайники его «Я», задавленного Мариолетой. Весь набранный багаж оказался бесполезной ношей.

Петра редко где видели: он избегал встреч, ему ни до кого не было дела. Он принадлежал себе, потому что он разбирался в себе. Но он бродил по улицам. Он заглядывал в лица чужих женщин, и не находил в них ничего общего с той, которую искал и ждал. Не могло разнообразие мелькающих мимо него черт помочь увидеть её! Да и мог ли он найти сходство, если не знал, как она выглядит? Но он снова и снова выходил на улицу, ведомый уверенностью, что, если он столкнётся с ней, он непременно её узнает. А если не узнает, то она сама чем-либо привлечёт его внимание, проходя мимо, даст о себе знать, и тогда… – это было ещё одной версией, на которую он натолкнулся в своих размышлениях, и через которую хотел получить избавление. Он допускал, что сон, его сон с Мариолетой, может быть сном вещим, а поэтому ему надо идти, чтобы искать её. Искать ту, которая в то же самое время будет идти ему навстречу, ища встречи с ним не во сне, а затерявшись среди толпы.

Маша его не спасала.

Когда она позвонила во вторник, он отказался от встречи: всё напрасно, только больше боли от несоответствия реальной женщины его ночному вымыслу.

В среду он попробовал не спать, уповая на крайнее утомление, которое рано или поздно его свалит, и тогда, в столь тяжком состоянии, он, быть может, проспит беспробудным сном, без визита Мариолеты, часов пять и, не дожидаясь её посещения, вскочит под колокольный звон будильника телефона. О, да! Пять часов сна в пустоте.

Пётр сразу же после работы, чтобы не оставаться одному, завалился в квартиру Германа. Он помылся и переоделся во всё свежее: вещи для смены он взял ещё утром, уходя на работу. И вместе с Германом отправился по друзьям-знакомым, методично обходя бары, ресторанчики, квартиры: лица, голоса, лица, движение, смех, подвывание, икота, лица, голоса, голоса, неоновый свет, блики, стёкла, звон, фужеры, голоса, гул, серые улицы, машины, люди, люди, идут, едут, стоят, люди… Утро. Работа. Огромные свежевыкрашенные механизмы. Документы. Паспорта с техническими характеристиками. Жужжание принтера. Секретарша. Начальство. Коллега. Голоса. Лица. Клиенты. Голоса. Разговор. Улыбки. Умный вид. Значимость, во всём значимость и величие. Самоуважение. Признание. Признательность. Голоса. Шум. Гул. Скрежет. Визг. Шаги. Хлопки дверью. Телефон, трель телефона, телефон…

Вечер.

Пётр держится до последнего. Он не уступает утомлению. Его не сломить!

Он не пьёт, он не ест, он – истязает себя. В конец умучиться – вот его цель.

Откуда-то выплывает голос:

– Петруша, ты зачем такой смурной?

«Это Ларка, – понимает Пётр. – Мы – у Ларки в гостях».

– На тебе лица нет, – поддерживает Ларку Герман. – Какие-то проблемы? Или не высыпаешься?

– Не сплю двое суток, – объясняет Пётр, чтобы не врать о проблемах.

– А ну-ка ложись, – говорит Ларка, – ты совсем худо выглядишь – смотри, как глазищи вылезли, осунулся и почернел.

– Спасибо, Ларочка, спасибо, – отвечает Пётр и, подчиняясь её рукам, входит в спальню. – А вы где будете?

– Мы тут, тут будем, ты ложись, дай я тебя раздену.

– Не-еее… я сам, сам я.

Лара задёргивает шторы и уходит.

Пётр с удовольствием растягивается на кровати. Он раздевается до трусов. В квартире тепло, уютно, и он не задумывается, чем ему укрыться. Он прислушивается к приглушённым знакомым голосам и… уже совсем было отдаётся сну… как вдруг, опомнившись, хватает сотовый телефон, устанавливает будильник, дабы проснуться через пять часов, и выключает телефон – таймер всё равно сработает.

Пётр ошибся, жестоко ошибся.

Надежда на переутомление не оправдалась.

Положение Петра усугубилось.

Он раз за разом упрашивал Мариолету прийти к нему. Но она была неумолима. Он должен прийти к ней сам! Он не мог ей противостоять. Он шёл к реке. Он опускал ногу в воду и – от обжигающего, пронзающего холода с криком проваливался в черноту, в небытие. И – не пробуждался, для этого он был слишком утомлён. Он продолжал спать. Он снова оказывался в десяти шагах от реки. Он видел её на том берегу. Он звал её. Он, не получая ответа, не находя возможности противостоять искушению, входил в воду и – вываливался в черноту небытия.

Опять безликое плато с рекою и ждущая на том берегу Мариолета.

Всё по новому кругу.

До тех пор, пока…

Забил-заорал-заголосил будильник телефона.

За окном темно – ночь. Началась пятница, и в квартире Лары – никого.

Пётр долго лежал, не в состоянии прийти в себя, снова и снова переживая сон. Потом волочился в ванную и забирался под душ – обливал себя холодной водой, содрогался, но терпел, и вопрошал:

– Ну что, что в этом страшного? Видишь же, что ничего. Войди в эту проклятую воду и тогда всё, всё закончится. Отстанет проклятущий сон. Отстанет. Я уверен в этом.

Он позвонил друзьям, встретился с ними – немного отвлёкся, и в начале четвертого утра был у себя на квартире, чтобы перед работой поспать ещё хотя бы два-три часа. Потому что он надеялся, что на этот раз у него получится преодолеть речную преграду.

Но ни в это утро, ни в ночь с пятницы на субботу, ни днём в субботу, ни в воскресную ночь он не смог её преодолеть.

Вконец измотанный ночными мытарствами, Пётр взял пять выходных дней за свой счёт и в понедельник остался дома. Он надумал восстановить нормальный восьми часовой сон и постараться понять, как ему изменить образ жизни – это, как он полагал, была его предпоследняя надежда.

А последняя – время.

Не может Мариолета преследовать его всю оставшуюся долгую жизнь, рано или поздно безумное сновидение прекратится.

Но хватит ли ему выдержки? – в этом Пётр был не уверен.

А поэтому было правильнее, нежели просто сидеть и ждать, страдая, попытать удачи в каком-либо ином, куда как более скором, предприятии. Например, изменить образ жизни и нормализовать сон. Хотя обе эти задачи представлялись Петру сложно достижимыми. Но он справедливо думал, что хуже не будет.

– Заблудшая я овечка, – повторял молодой человек, сидя в своей квартире. – Всё это проделки потусторонних сил. Мне подаётся знак. Да-да, знак. Мне надо измениться. Тогда Мариолета уйдёт. Она оставит меня. …А хочу ли я этого? Она так притягательна, так упоительна.

Он не хотел.

Он привык к ней, и, что самое главное, он не чаял в ней души. Она была нужна ему, необходима. Потому что… потому что теперь он не мыслил себя без познанной сладкой истомы.

– Мне так кажется. Это всё психика, это пройдёт. Когда привыкаешь к постоянному присутствию женщины, всегда тяжело, если снова остаёшься один. И точно такое же происходит с женщинами. Поэтому многие, только расставшись, тут же находят замену. И это, несмотря на то, что они наконец-то стали свободными?

Пётр упорно оставался в квартире, в одиночестве, что было непривычно как для него самого, так и для тех, кто знал его.

В первые дни, нацелясь переменить собственную жизнь, он хотя бы как-то боролся с собой. Эта борьба была не менее сложной, чем борьба с ночным наслаждением, тесно переплетённым с ужасом. И поэтому его хождения на кухню, в ванную, попытки прибраться в квартире, смотреть телевизор, читать книги, осмысливать жизнь, искать новые пути развития, смысла – всё это очень скоро сошло на нет.

А размытый образ той, которая зачаровала его, оставался неизменным. И оставалась его борьба со своим разумом, пытавшимся придать ей конкретные, различимые человеческие черты. И, конечно, были всё те же сны.

Пётр стремительно дичал в добровольной изоляции от внешнего мира.

Он пристрастился к самобичеванию.

Копаясь в былых поступках, он зачастую испытывал боль и стыд. Радостей и гордости было мало. Ничтожно мало. А если бы их было больше, то и тогда бы они не выдержали стыда, который, как известно, невыносим и громаден даже в ничтожной концентрации, – особенно, если заостряешь на нём внимание, будоража и без того расстроенные нервы. Пётр всегда знал об этом. И всегда бежал от этого. Пётр не был удивлён. Как не был способен овладеть собой.

Пётр нашёл единственный выход: он всякий раз отвлекался на мысли о Мариолете. Которая неизменно ждала его на том берегу реки, а это значит, что она нуждается в нём!

Он стал стремиться к тому, чтобы лишний раз закрыть глаза и, провалившись в тягостную дрёму, хотя бы на короткое мгновение увидеть её.

Пётр забыл о личной гигиене, забросил хозяйство. Пётр сдался в плен Мариолете, теша её расплывчатый, но от этого не менее притягательный образ. Он большую часть дня лежал, вспоминая её, и тщательно перебирая те чувства, которые она в нём пробудила, или лежал, желая уснуть.

Пётр чах.

Ещё в субботу, до взятых отгулов, Петра навестила Маша, и долго была с ним, оставшись на ночь. А в воскресенье к нему заглянули Света, Ларка, Жмыхин, Герман и Слава. Пётр, сославшись на разбитость в теле, умолил оставить его в покое на несколько дней.

В среду его посетил Жмыхин. Он поразился невзрачному, умученному виду Петра. Он попытался вытащить его на улицу, но, оказавшись беспомощным перед упёртостью товарища, гибнущего по какой-то неведомой причине, ушёл. Следом за ним заявилась Ларка. Как подозревал Пётр, её натравил на него Жмыхин.

Ларка ни на чём не настаивала, она воздействовала своим примером и естественной живостью. Она прибрала квартиру, вымыла посуду, сбегала в магазин, за руку вытянула с кровати Петра и затолкала его в ванную – мыться, бриться. Она залезла в его гардероб и выбрала свежую одежду.

Ларка объясняла состояние Петра по-своему: молодой человек попал в возрастной кризис, он ищет новые пути развития, осмысливая жизненный опыт, – молодым мальчикам, превращающимся в мужчин, это порой необходимо.

После её ухода, услышав наконец наступившую тишину, Пётр с облегчением вздохнул и с удобством вытянулся на кровати, ища скорейшего сна, чтобы, увидев на том берегу Мариолету, почуять негу – эту ближайшую соседку ужаса.

Маша позвонила в пятницу. Но телефон Петра вот уже который день был выключен.

Маша пришла и звонила в дверь. Но он не открыл, прикинувшись, будто его нет дома.

Встревоженная Маша созвонилась и встретилась с его приятелями, чтобы обсудить, что творится с Петром, и что можно с этим сделать, как на него повлиять, и где он, собственно, есть, не был ли он с ними, и куда, в таком случаи, направился?

А Пётр чах.

В воскресенье, в непродолжительный промежуток озарения, возвращения к действительности, – вероятно, стремясь обезопасить свой мирок от дальнейших вторжений, – Пётр осознал, что товарищей и Машу надо ублажить, представ перед ними во плоти.

Он привёл себя в порядок, от пуза наелся, чтобы казаться румяным, и включил телефон.

Долго ждать не пришлось, позвонила Ларка. Она ни о чём не спрашивала, ни за что не ругала. Ларка назначила время своего прихода и отключилась. Больше никто не звонил. Ларка всех известила о появлении Петра.

Но Лара не пришла. Благодаря ей, не рискуя спугнуть Петра звонком, пришла Маша. Ещё при встрече в пятницу Ларка поделилась не только с Машей, а со всеми, своим объяснением поведения Петра. И ребята с ней согласились и выразили надежду на его скорейшее выздоровление, на право Петра в одиночестве перебороть нагрянувший неприятный недуг. Поэтому Маша не хотела навязываться Петру и в чём-то его убеждать. Она хотела всего лишь поглядеть на него, убедиться, что с ним всё хорошо, и что он по-прежнему её Пётр Симаков.

Пётр держался достойно и оправдал надежды Маши. Он по-прежнему дорожил Машей и верил, что это только временные трудности.

В воскресенье вечером Пётр снова распоряжался собою по собственному усмотрению.

Он созвонился с начальником и убедил его в необходимости продления своей отлучки. Таким образом в распоряжении Петра оказалась ещё одна неделя для борьбы не с Мари, а с Летой!

В пятницу вечером позвонила Маша. Она хотела провести с Петром субботу, а может, и воскресенье. Абонент был недоступен. Маша расстроилась. Пётр продолжал хандрить.

Маша решила посоветоваться с Ларкой, и встретилась с ней на следующий день. Девчонки поняли, что прошла еще одна неделя, когда они не видели Петра. Значит, ничего не изменилось. Пётр продолжает погружаться в пучины депрессии, благополучно обманув их на прошлых выходных.

Поэтому в воскресенье девчонки вместе звонили в дверь Петра.

Пётр не открывал.

Они не сдавались.

Выглянули потревоженные соседи: узнали Машу, узнали, в чём дело, сказали, что уже давно не видели Петра и не слышали, чтобы в квартире кто-нибудь был, и скрылись.

Девчонки снова затрезвонили в дверь. На этот раз они не гнушались для разнообразия и убедительности бить по ней ногами и кулаками.

Глухо.

Они стали звонить по телефону знакомым Петра, надеясь на то, что он с кем-нибудь, или его кто-то видел, или он кому-то звонил. Но его никто не видел, а он никому не звонил. Машина Петра продолжала стоять у дома на протяжении двух недель, поэтому не было надежды и на то, что он уехал, чтобы развеяться, хотя бы в другой город, где его никто не знает.

Девчонки с удвоенной энергией возобновили напор на запертую дверь.

Дверь оставалась глухой к усердию Лары и Маши.

Тогда они подумали позвать на помощь Германа, Славу и Жмыхина.

– Чем они помогут? – спросила Лара.

– Выломают дверь! – ответила Маша.

Лара усомнилась в дозволенности такого мероприятия.

– Не дрейфь, – сказала Маша. – Мне можно. Соседи меня знают. Они, я уверена, даже дадут нам ломик. Если есть.

– Тогда почему нам не попросить его сразу, вместо Жмыхина?

– Ковырять им ты будешь?

– А что мы надеемся увидеть в квартире?

Маша наморщила лобик.

– Ты что, думаешь, его кто-нибудь… убил?

Маша посмотрела на Лару. Но их почему-то не встревожила подобная мысль. Наверное потому, что она была невероятной, нереальной.

– Мы хотя бы убедимся, что его там нет, – сказала Маша, – и тогда все силы обрушим на поиск в других местах.

– Аргумент, – согласилась Лара и позвонила Герману.

Через час дверь была взломана.

Пётр был в квартире.

Он лежал в постели. Он казался удивлённым и восхищённым. По-видимому, он был зачарован тем миром, в который ушёл. Он не дышал.

Позднее, на вскрытии, установили время смерти: в ночь с субботы на воскресенье. Девчонки не успели всего лишь чуть-чуть. Если бы они были способны предвидеть будущее, то в субботу не совещались бы, а шли бы к нему на квартиру, не дожидаясь воскресенья. И он, может быть, открыл им. И тогда всё было бы иначе. А так, ночь с субботы на воскресенье стала для Петра роковой. За дни своей добровольной изоляции Пётр благополучно восстановил восьмичасовой сон, и даже приумножил его до двенадцати-четырнадцати часов. Он в избытке наслаждался лицезрением далёкой фигуры притягательной нежной девы. Он более не стремился перейти реку. Он успокаивал себя. Он внушал себе, что воды реки ему не страшны. Они не пугают его. Мариолета не торопила Петра. Она видела серьезность его намерений и, веря в удачу, терпеливо ждала… И Пётр, измученный долгой разлукой, наконец, совершил это – он преодолел Лету. Он бросился в неё с разбега и тут же был оглушён холодом настолько, что лишился, как ему показалось, сознания, забыв о всякой земной жизни. Он каким-то неведомым образом перебрался на другой берег. Он на века слился с той, которая манила его нежной, ласковой, чистой, непорочной истомой, чтобы, быть может, наконец-то согрешить.

– О! Мари-О! -Лета! – восклицал он, прижимаясь к ней.

Content

Хроники частного сыска
Андрей Владимирович Куц

Хроники частного сыска

Присказка

Сказка

Быль

МАРИОЛЕТА рассказ