Г. Кемельман

Ребе едет в отпуск

Глава 1

Лежа на диване в гостиной, Мириам, с головой погрузившаяся в воскресную газету, услышала, как открылась и закрылась дверь на кухню.

— Дэвид? — спросила она и, увидев входящего мужа, сообщила: — Сразу после твоего ухода звонил мистер Рэймонд. Что-то серьезное.

Ребе Дэвид Смолл кивнул, потер руки, чтобы согреться, и остановился возле батареи. — Я видел его в синагоге.

— Ты был без пальто?

— Нужно было всего-то пройти от машины до дверей.

— Ты каждую зиму простужаешься.

— Зато болел всего лишь раз…

Обладая завидным здоровьем, ребе Смолл тем не менее был худым, бледным, сутулым и близоруким; это делало его старше своих тридцати пяти лет. Его мать вечно наседала на Мириам, чтобы та уговаривала его есть побольше.

— Один раз, но зато всю зиму. Это он из-за контракта хотел тебя видеть?

Ребе покачал головой.

— Нет, это насчет того, что попечительский совет постановил не отмечать в общине Седер[1] в нынешнюю Пасху.

Она видела, что муж расстроен.

— Но осталось еще четыре месяца!

— Четыре с половиной, — поправил он. — Но нет ничего лучше, чем готовиться заранее. Он сказал мне, что, как настоятель религиозной школы, я мог бы уведомить директора, чтобы тот не готовил детей к участию в службе. Это называется искать обходные пути: помню, когда я был в армии и мне приходилось о чем-то просить, я обращался к пастору Беллсону, а не к самому полковнику.

Жена не могла не заметить горечь в его голосе.

— Он объяснил, почему они решили не праздновать?

— Нет, пока я его не спросил. Сказал, что за последние два года мы потеряли на этом уйму денег.

Она заглянула мужу в глаза.

— Это тебя беспокоит?

— Меня беспокоит то, что я не был приглашен в совет для обсуждения. Я уже не расстраиваюсь, что не бываю на собраниях совета. Хотя после того, как шесть лет каждый новый совет приглашал меня на них присутствовать, отказ теперешнего совета от этой традиции просто необъясним. Но вопрос о Пасхе совершенно очевидно находится в компетенции раввина, поэтому им следовало бы узнать мою точку зрения. Если я не должен решать подобные вопросы, то что я тогда вообще здесь должен делать? Или я всего лишь исполнитель синагогальных служб? Или они думают…

— Но ты уверен, что это было сделано намеренно, Дэвид? — с тревогой спросила она. В последнее время муж стая таким раздражительным! — Они еще новички и, возможно, просто не осознают…

— Новички! Они работают уже три месяца, и если в чем-то сомневаются, то всегда могут спросить знающих людей. Нет, дело тут совсем в другом. Они контролируют, а я всего лишь исполняю. Возьми хотя бы мой контракт…

— О нем была речь? — поспешно спросила она.

— Нет.

— И ты тоже не стал спрашивать?

— Я спрашивал, когда контракт подходил к концу, — холодно отрезал он, — и этого достаточно. Ты хочешь, чтобы я постоянно спрашивал? Я что, должен был к ним подольститься?

— Но ты работаешь без контракта.

— И что?

— И тебя могут уволить. Предупредят за месяц, сказав, что не нуждаются больше в твоих услугах.

— Очень может быть. Но я могу так же поступить с ними. Подам заявление об уходе. — Он озорно улыбнулся. — Прямо руки чешутся.

— Ах, не делай этого.

Ребе отошел от батареи и заходил по комнате.

— А почему? Неплохая идея, если подумать. Что я теряю? Несколько месяцев до конца года? Если до сих пор контракт со мной не заключили, значит, на следующий год меня назначать не собираются. А по какой еще причине со мной не хотят говорить? Почему меня не приглашали на заседания попечительского совета? А сегодня просто заявили, что не собираются устраивать Седер… Я уверен, именно это у них на уме. До конца года мне придется вести все службы — сочетать браком, произносить речи на бар-мицва[2], вести службы в канун Субботы, — а потом мне сообщат, что на следующий год планируют найти замену. Так почему не сделать им сюрприз?

— О, они не посмеют, — запротестовала Мириам. — У них ничего не выйдет. Мистер Вассерман и все твои друзья будут бороться…

— Ну, я не уверен, что хочу этого. Зачем? Ведь посмотри, меня упорно отторгают! Я тут служу уже седьмой год, и почти ежегодно у меня проблемы. Либо меня пытаются уволить, либо устраивают еще какую-нибудь пакость. Мне надоело. Человек должен спокойно делать дело, а не тратить время и силы, чтобы только удержаться на своем месте.

— Ну, — заметила Мириам, — прошлый совет собирался заключить с тобой пожизненный контракт, и вдобавок обещал годичный отпуск для научной работы.

— Я слышал кое-что и, полагаю, согласился бы, — мрачно буркнул он. — И все же, что хорошего в пожизненном контракте? Он связывает меня, но не их. Как только от меня захотят избавиться, достаточно лишь предложить мне что-то неприемлемое, и я уволюсь сам. Разве не так случилось, когда я, как раввин, принял решение похоронить беднягу Айзека Хирша, а тогдашний председатель Морт Шварц этим пренебрег и велел эксгумировать тело? Если помнишь, это было в первый же год моей работы по пятилетнему контракту. И ничего не оставалось делать, как уволиться.

— Но твою отставку не приняли, — возразила Мириам.

— О, ее бы отлично приняли, если бы не Горальскис, перед которым все выслуживались. И кстати, разве в прошлом году Бен Горфинкель не кричал, что готов заплатить мне за оставшиеся несколько месяцев, лишь бы уволить меня прямо в середине года?

— Да, но он и его друзья из совета думали, что ты настраиваешь против них детей. И хотели тебя просто припугнуть. Уверена, ничего подобного бы не случилось. Твои друзья в совете — Вассерман, Беккер и другие — не допустили бы.

— Но Вассерман и Беккер их не остановили, — хмыкнул ребе. — Лучшее, что они могли сделать, — это предложить мне работу в другой общине, которую собирались основать. И только когда эти самые дети оказались замешаны в убийстве, я был спасен. А тот же Беккер, осмелюсь добавить, возглавил моих противников в самый первый год моей работы здесь и собирался отречься от меня, когда я рисковал не только местом, но и головой.

— О, Дэвид, — упрекнула Мириам, — это дела давно минувших дней. Ведь Беккер, как и Вассерман, с тех пор — твой крепкий тыл. Ты же не держишь на него зла за прошлое?

— Я вообще не держу ни на кого зла, — фыркнул муж, — ни на Беккера, ни на Шварца, ни на Горфинкеля. Они делали то, что считали нужным. Единственный, кого я мог бы упрекнуть, — это Джейкоб Вассерман.

Мириам в изумлении взглянула на него.

— Вассерман! Как, он же с самого начала был твоим другом, именно он привел тебя сюда и всегда поддерживал!

Ребе кивнул.

— Это я и имел в виду. Он слишком добр ко мне. Примкни он тогда к мнению большинства, я бы давно ушел отсюда и нашел место в другой общине. Ведь мне пришлось сражаться за работу потому, что я здесь чужой. И если по прошествии шести лет мне все еще приходится воевать за место, возможно, оно не для меня. Может, в другой общине…

— Но все общины одинаковы, Дэвид, — возразила Мириам, — все общины в пригороде таковы.

— Тогда, должно быть, дело во мне. Наверное, я недостаточно гибок. Может, мне вообще не надо быть раввином, по крайней мере, не возглавлять общину. Может, мне надо стать учителем, или заняться наукой, или чем еще… — Он сел на диван и посмотрел ей в глаза. — Помнишь прошлую Пасху, Мириам, когда мы с тобой были уверены, что я отсюда уйду, и решили уехать в Израиль, вместо того чтобы носиться в поисках другой работы?

— И что?

Тень улыбки скользнула по его лицу.

— А почему бы нам этого не сделать? Если меня могут уволить с месячным уведомлением, почему я не могу уехать, послав им такое же уведомление?

— Ты хочешь подать в отставку? — жена явно была шокирована такой идеей.

— Ну, не обязательно в отставку. Я мог бы попросить отпуск.

— А если не дадут?

— Все равно уеду. Я устал и сыт всем по горло. Ты понимаешь, мы здесь уже шесть лет, и все это время у меня не было отпуска. Летом дела идут вяло. Религиозная школа закрыта, нет праздников и служб в канун Субботы, но есть свадьбы и бар-мицва, и есть больные, которые ждут, что я их навещу, и многие приходят ко мне, чтобы поговорить о своих проблемах. А мы никогда отсюда не уезжали, не считая случайных выходных. Я должен уехать туда, где смогу какое-то время побыть наедине с собой. — Он улыбнулся. — В Израиле так тепло.

— Полагаю, мы могли бы поехать в трехнедельный тур, — прикинула она. — Посмотрели бы достопримечательности…

— Да не хочу я смотреть достопримечательности, — отрезал он. — Это либо новые постройки, либо старые развалины, либо дыры в земле. Я хочу пожить в Иерусалиме. Мы, евреи, веками мечтали о Иерусалиме. Каждый год на Пасху и Йом-Киппур[3] мы говорим: «В следующем году в Иерусалиме». В прошлую Пасху, говоря это, мы в самом деле так думали и хотели туда поехать. По крайней мере, я хотел. Ну а сейчас это наш шанс, и никакой контракт меня не связывает.

— Но совет сочтет это равным отставке, — вздохнула жена, — а бросать работу…

— Ну и что, если так? Мы еще молоды и можем позволить себе попытать счастья.

Мириам испытующе взглянула на него.

— Но на сколько?

— А, не знаю, — беззаботно отмахнулся он, — на три-четыре месяца, а может, больше. Достаточно долго, чтобы почувствовать, что мы там живем, а не гостим.

— Но что ты будешь там делать?

— А что другие делают?

— Те, кто там живет, работают. А туристы осматривают достопримечательности…

— Ну, если ты беспокоишься о моей занятости, то я мог бы закончить статью об Ибн Эзре для «Куотерли», материалы у меня уже готовы. Что мне сейчас нужно, так это масса свободного времени, чтобы все это изложить.

Она взглянула на него: лицо ребе горело вдохновением, как у маленького Джонатана, выпрашивающего добавку. Более того, она почувствовала его решимость.

— Ты не сейчас придумал это, Дэвид. Ты думал об этом и раньше, верно?

— Всю свою жизнь.

— Нет, я хочу сказать…

Он взглянул жене в глаза.

— В прошлом году, когда мне казалось, что здесь все кончено, я думал, что мы можем уехать, а не искать тут новую работу. Когда еще представится такой шанс? Потом выяснилось, что место осталось за мной, и я даже обрадовался. Но потом понял, что дело не в этом. Уже тогда я твердо решил уехать — и никак не могу выбросить этого из головы.

— Но бросить место…

— Когда вернемся, я найду другое, — заверил он. — И все равно на следующий год оно мне не светит.

Жена улыбнулась.

— Ну ладно, Дэвид. Я напишу тетушке Гиттель.

Настала его очередь удивляться.

— А она тут при чем?

Мириам отложила журнал.

— Я всегда следовала за тобой, Дэвид. Когда ты отверг то роскошное место в Чикаго, потому что тебе не понравилась местная община, я не возражала, хотя мы жили на мою зарплату машинистки и на те гроши, которые тебе случайно удавалось заработать по захолустьям. Потом было место в Луизиане, от которого ты отказался. Потом — место помощника раввина в Кливленде, где платили больше, чем обычно платят новоиспеченному раввину; ты заявил, что не хочешь подчиняться другому раввину. А когда ты хотел уволиться отсюда, во времена правления Шварца, я согласилась, хотя в то время уже носила Джонатана и не была готова к переезду в другой город с младенцем на руках. Теперь ты хочешь рискнуть местом и уехать в Иерусалим. И я опять последую за тобой. Ты хороший стратег, но не тактик. Если предстоит несколько месяцев провести в Иерусалиме, нужно найти, где остановиться. Мы не сможем все время жить в отеле, этого мы просто не потянем. К тому же в отеле чувствуешь себя не жильцом, а постояльцем. Так что я напишу тете Гиттель, та живет в Израиле со времен британской оккупации. Сообщу ей о нашем решении и попрошу снять нам квартиру.

— Но она живет в Тель-Авиве, а я хочу в Иерусалим.

— Ты не знаешь тетю Гиттель.

Глава 2

Берт Рэймонд призвал собрание к порядку.

— Думаю, можно обойтись без зачитывания протокола предыдущего собрания. Мне помнится, мы мало что сумели сделать.

Бен Горфинкель поднял руку.

— Я бы хотел послушать протокол, господин председатель, — спокойно сказал он.

— Ну конечно, Бен. Барри, зачитай протокол.

— Знаешь, Берт, то есть господин председатель, я не стал ничего записывать. Вернее, я делал заметки, но в виде черновика.

— Ничего, Барри. Уверен, Бен не обратит внимания на грамматические ошибки…

— Я хотел сказать, что не оформлял записи окончательно, и так как мы не решили в прошлый раз ничего определенного, я не счел нужным их принести.

Председатель был симпатичным молодым человеком, которого все любили и не собирались понапрасну затруднять. Он явно был смущен беспечностью секретаря. Горфинкель пожал плечами.

— Ну, нет так нет… — С этим новым попечительским советом предстояло еще спорить о стольких важных вещах, что не стоило попусту тратить время на какой-то протокол.

— Ну ладно, — благодарно кивнув, продолжал председатель, — приступим к повестке дня. Каково ваше мнение о письме ребе?

Опять руку поднял Горфинкель.

— Кажется, на прошлом собрании я что-то пропустил. Я не слышал ни о каком письме ребе.

Председатель казался смущенным.

— И правда, Бен, ты ничего не знаешь. Я получил его на неделе и рассказал кое-кому, поэтому считал, что знают все. В письме ребе просит отпуск на три месяца с первого числа нового года.

— Можно взглянуть на письмо?

— По правде говоря, я его не взял, Бен. Но там ничего такого, только то, что я сказал. А именно: «Прошу считать это просьбой о трехмесячном отпуске». И все остальное строго по делу.

— Он не объяснил причину своей просьбы? — спросил Горфинкель.

— Нет, только то, что я сказал…

— Это уловка, вот что я скажу, — вмешался Стэнли Агранат. — Ему не нужен отпуск, ему нужен контракт. Он послал письмо, чтобы мы пришли к нему и спросили: — «В чем дело, ребе?» Тогда он скажет, что ему нужен трехмесячный отпуск. А мы ответим: — «Но, ребе, вы не можете уехать на три месяца посреди года. У вас работа». Тогда он прикинется дурачком и скажет: — «В самом деле? Но у меня нет контракта». И нам придется объяснять, что просто не было случая, руки не доходили, ужасно извиняться и все такое. Получается, что нам придется защищаться, понятно? Это уловка.

— А если мы откажем? — спросил Арнольд Букшпан. — Берт, когда ты показал мне письмо, я сразу сказал, что это ультиматум. Он не просит, а сообщает. И если он честный служитель, то не может просто так уехать. А если он просто так уедет, то мне кажется, что он не честен.

— Послушайте, — смутился председатель, — будем откровенными: служители всегда работали по контракту, а у него он истек.

— Нам надо разобраться во всем логически, — заметил Пол Гудман, который, как и председатель, был юристом и обладал методическим умом. — Сначала надо решить, нужен ли нам вообще раввин, потом…

— Что значит «нужен ли нам вообще раввин»? Как же без него?

— Многие без него обходятся, — ответил Гудман. — Я имею в виду, время от времени. Нанимают какого-нибудь салагу из семинарии на службы в канун Субботы и платят пятьдесят — сто монет плюс расходы.

— Правильно, и что имеют? Зеленого юнца.

— Не просто зеленого юнца, — возразил Гудман, — а юнца — раввина.

— Ага, видел я этих ребят из семинарии: ну просто кучка хиппи, скажу я вам.

— Послушайте, — взмолился Берт Рэймонд, — мы не можем этого сделать. Ведь люди круглый год отмечают в синагоге свадьбы и бар-мицва. Что мы им скажем, когда они придут? Что раввин то ли будет, то ли нет? Нам нужен постоянный раввин.

— Тогда перейдем к следующему моменту, — сказал методичный Гудман. — Нужен ли нам именно этот раввин? Если уж надо, чтобы какой-нибудь святоша объяснял, что такое хорошо и что такое плохо, я бы предпочел кого-нибудь постарше. Для меня это вопрос чувств.

— А для меня вопрос дела, — подал голос Марти Дрекслер, казначей. — Когда Берт рассказал мне про письмо, я навел справки, и могу вам кое-что сказать: со времен войны раввины дорожают с каждым годом. Каждый выпуск семинарии запрашивает жалованье выше, чем предыдущий. Попробуйте нанять раввина с пяти-шестилетним опытом, как наш, и придется платить на три — пять тысяч больше, чем мы платим сейчас, потому что у него может быть кафедра, и придется компенсировать уход с нее. Нанимая раввина, мы нанимаем духовного лидера. Вот я и спрашиваю, зачем нам поднимать стоимость нашего духовного лидера на целых три тысячи?

— Это мне кажется разумным.

— Мне тоже.

Председатель оглядел собравшихся.

— Ну ладно, полагаю, мы пришли к согласию. Похоже, все согласны с тем, что сейчас лучше всего иметь дело с нынешним раввином. Вернемся к началу: что делать с письмом? Лично я думаю, что Стэн Агранат прав и ребе заинтересован в контракте. Как, все согласны? — Его взгляд снова обежал стол, фиксируя согласные кивки.

Запротестовал только Бен Горфинкель.

— А я считаю, что ребе обычно имеет, в виду то, что говорит.

Председатель пожал плечами.

— Может, он это и имел в виду. Возможно, он слегка обижен. По правде говоря, мне показалось, что он обиделся, когда я сказал об отмене празднования Седера. Видимо, в этом все дело. Но если мы предложим ему контракт, он наверняка решит, что в отпуске не нуждается. Возможно, он хотел уехать, чтобы поискать работу.

— Ты попал в точку, Берт.

— Ну ладно, какой контракт мы ему предложим?

Бену Горфинкелю, еще в прошлом году бывшему председателем, пришлось вмешаться снова. Он присутствовал на собрании лишь потому, что по уставу все предыдущие председатели становились пожизненными членами совета. Правда, другие бывшие председатели — Беккер, Вассерман и Шварц — давно уже перестали здесь появляться. Теперь совет состоял из людей не старше тридцати пяти; все были близкими друзьями и обсуждали религиозные дела в манере дружеских вечеринок, так что собрания не имели особого смысла: все лишь формально голосовали за то, что уже успели решить между собой. Но Горфинкель продолжал туда ходить, хотя большую часть времени и хранил молчание. Но сейчас настал очень важный момент. Он стал отважно объяснять, что в конце прошлого года исполнилось ровно шесть лет, как ребе служит в общине, что предыдущий совет хотел заключить с ним пожизненный контракт и предоставить научный отпуск на седьмой год работы. Однако теперь стало ясно, что подобный контракт следует обсудить с новым советом, а не со старым.

— Не помню, чтобы это было отражено в протоколе прошлогодних собраний, — заявил секретарь.

— Это правда, — заметил Рэймонд. — Я тоже ничего подобного не помню.

— Естественно, — ответил Горфинкель. — В то время ребе ходил на собрания совета, и мы не могли как следует все обсудить.

— В таком случае, — вмешался председатель, — придется признать, что вопрос просто неформально обсуждался в кругу членов совета. Думаю, что это нас ни к чему не обязывает.

— Я просто рассказал, как было дело, — смутился Горфинкель.

— Ладно, мы это учтем, — кивнул председатель. — Как вам, ребята, идея Бена о пожизненном контракте и годичном отпуске?

— По мне, это слишком жирно, — заявил Агранат. — Учтите, я ничего не имею против ребе, но это слишком жирно.

— Напротив, — возразил Горфинкель, — это обычное дело. У ребе был годовой испытательный срок, а потом он получил контракт на пять лет. Обычно за этим следует более длительный контракт, а в большинстве случаев и пожизненный.

— Интересно, как по таким контрактам рассчитывается жалованье? — поинтересовался Марти Дрекслер. — Какие-то ежегодные надбавки или…

— Наверное, — кивнул Горфинкель, — или что-то вроде индексации в соответствии с уровнем жизни. Мы тогда не вдавались в подробности.

— Мне кажется, сейчас нужно крепко подумать, — заявил Дрекслер. — Если мы дадим ребе годичный отпуск, придется искать замену. Подумайте об этом.

— Куда ты клонишь, Марти? — спросил председатель.

— Сейчас скажу. Где синагога, там и раввин. Религия и все такое. Но контракт — это деловое соглашение, и мне плевать, кто за ним стоит. Все нужно просчитать, и обе стороны должны идти навстречу. Вспомните, к примеру, что я говорил о росте запросов раввинов из года в год. Это так, но когда раввину уже под пятьдесят, его шансы найти другое место невелики, его время ушло. Поэтому он может дать слабину, а мы — усилить натиск. Сколько лет нашему — тридцать пять или около того? Так давайте предложим ему контракт на пятнадцать лет с перспективой обсуждения нового по истечении данного.

— Ну, не знаю…

— Как-то нечестно.

— Что тут нечестного? — возмутился Дрекслер.

Стэнли Агранат махнул рукой.

— У меня предложение.

— Какое?

— Минутку, господин председатель, тут предложение с места.

— Какое предложение?

— Никакого предложения с места. Мы просто обсуждаем, вот и все.

Рэймонд постучал молоточком по столу.

— Минуточку, давайте будем поорганизованнее. Никто не вносил никаких предложений, так почему бы Стэну этого не сделать. Давай, Стэн.

— Господин председатель, предлагаю назначить комиссию, чтобы пойти к ребе, узнать, чего он хочет и каковы его планы…

— Ты уверен, что думаешь именно о ребе, Стэн?

Председатель постучал по столу.

— Давайте посерьезнее.

— А серьезно, — сказал Гудман, — я бы предложил внести изменения в проект Стэна и сократить комиссию до одного человека. Предлагаю Марти Дрекслера.

— Точно, пусть с ребе имеет дело только один.

— Как насчет этого? Вы в самом деле хотите, чтобы пошел один?

— Точно.

— Только так.

— Единственно правильный путь — один на один.

— Ладно, — кивнул Берт Рэймонд. — Голосуем — кто «за», кто «против»? Большинство «за». Но мне кажется, вместо Марти говорить с ним должен я.

— Нет, пусть Марти.

— А почему он? Я глава прихода, мне и говорить.

Никто не хотел говорить вслух, что боится слишком больших уступок с его стороны, но Пол Гудман попытался объяснить.

— Я предложил Марти прежде всего потому, что он казначей, а это определенно вопрос денег. К тому же Марти специалист по финансам и знает все тонкости о надбавках за уровень жизни и прочем. Но если не Марти, то и не ты, Берт, потому что ты председатель. Марти или кто-то еще всегда может сказать, что ему надо посоветоваться с правлением или получить добро, но если что-то предложит председатель, придется его поддержать. А если ты пообещаешь что-то, а мы не поддержим, ты окажешься в нелепом положении, когда вернешься жаловаться на упрямство совета.

— Ну ладно, — сказал Рэймонд, — иди к ребе, Марти, и что-нибудь придумай.

Глава 3

Мириам открыла дверь и пригласила Марти Дрекслера в гостиную, где сидел ребе.

— Поскольку, мистер Дрекслер, у вас дела религии, оставляю вас вдвоем…

— Думаю, вам лучше остаться, миссис Смолл, — заметил Марти. — Знаете, в своем бизнесе, когда речь идет о семейных финансах, я всегда прошу клиента привести с собой жену. Вы меня понимаете?

— Конечно, мистер Дрекслер, если вам угодно.

Ребе поднялся, жестом пригласил гостя сесть и сел снова.

— Так речь пойдет о семейных финансах, мистер Дрекслер?

Марти Дрекслер улыбнулся широкой профессиональной улыбкой.

— Можно сказать и так, и этак. На собрании мы проголосовали за ваш контракт, и Берт Рэймонд поручил мне обсудить с вами детали.

— Очень любезно с вашей стороны, — ребе откинулся в кресле и устремил взгляд в потолок. — Но в моем понимании контракт — это соглашение между двумя равными сторонами, когда каждый имеет то, в чем нуждается другой, а не когда один что-то другому жалует от своих щедрот.

Дрекслер, твердо намеренный не дать сбить себя с толку, кивнул.

— Ну да, вы правы. Я и говорю, что пришел это обсудить.

— А почему именно сейчас? — спросил ребе.

Дрекслер укоризненно поморщился.

— Ребе, мы же с вами взрослые люди! Мы получили письмо с просьбой об отпуске и сразу поняли, что все дело в контракте. В конце концов, мы деловые люди. Ладно, пусть мы проявили невнимание, но вы же понимаете, в таких делах мы еще новички. Мы думали, это простая формальность. Ну ладно, я прошу прощения — все мы просим прощения, и перейдем-таки к делу. Предположим, вы мне скажете, к чему клоните, а я скажу вам, что предлагают наши. И если будет нестыковка, то постараемся ее уладить. Вы также имеете право голоса, миссис Смолл, ведь ваш тут интерес не меньше, чем у ребе, а может, и больше: я всегда считал, что в доме глава — женщина. Только она знает, сколько чего семье нужно и сколько это будет стоить. Итак, карты на стол, и тогда я скажу вам о планах совета. Мы что-нибудь придумаем, и если это будет отличаться от наших замыслов, я посоветуюсь с правлением, вернусь и буду обсуждать это с вами до тех пор, пока все не уладится. Справедливо?

— Вполне справедливо, мистер Дрекслер, — ответил ребе, немного поколебался, затем принялся объяснять, постукивая пальцами по ручке кресла. — Можете не верить, мистер Дрекслер, но, посылая это письмо, я был заинтересован только в отпуске, да и сейчас хочу только этого. Я и не думал о контракте и не готов думать о нем сейчас. Я просил об отпуске, и хочу отпуска.

Дрекслер все еще не верил, но невольно испытывал восхищение умением ребе торговаться и сделал еще одну попытку.

— Хорошо, если хотите так это называть, я согласен. Посмотрим, к чему это ведет. В письме вы просите отпуск на три месяца. Это все?

Ребе кивнул.

— Итак, вы уезжаете на три месяца. Полагаю, вы рассчитываете получить за это время компенсацию?

— По правде говоря, об этом я не думал, — ребе помолчал. — Нет, в этом случае мне деньги не нужны.

Дрекслеру стало не по себе. Как можно торговаться с человеком, который ничего не хочет? Жалованье за три месяца — очень приличные деньги — были главным его козырем. Но если ребе от них отказывается…

— А если мы откажем в отпуске, ребе?

Ребе криво усмехнулся.

— Боюсь, я все равно уеду.

— Вы хотите сказать — уволитесь?

— А вы мне оставляете другой выбор?

— Гм… Ну а если мы согласимся, вы точно вернетесь?

Ребе почувствовал себя неловко.

— Не знаю. Я не знаю, чего захочу через три месяца. — Он улыбнулся. — Кто это может знать?

— Но послушайте, это создаст проблемы. Ведь нам придется нанимать кого-то вместо вас, и если вы не вернетесь…

— Я понимаю ваши проблемы, мистер Дрекслер. Хорошо, допустим, я вернусь, и тогда мы обсудим контракт на взаимовыгодных условиях, — ребе улыбнулся. — А если не вернусь, и обсуждать не придется.

Зазвонил телефон, Мириам поспешила снять трубку.

— Дэвид, это из Нью-Йорка. Кажется, твоя мать. Поговоришь с другого аппарата?

Ребе извинился и поспешно вышел. Мириам сказала в трубку:

— Здравствуйте, мама. Все в порядке?.. Да, у нас все хорошо…Да, у Джонатана тоже… Да, Дэвид здесь, он сейчас подойдет. — Она услышала щелчок — муж взял другую трубку — и сказала: — Я прощаюсь, мама, у нас гости.

Извинившись перед Марти Дрекслером, она заметила:

— Муж — раввин в общине Барнардз Кроссинг шесть лет, мистер Дрекслер, и все это время у него не было отпуска, только случайные выходные. Он устал и переутомился. Ему нужно отвлечься и подумать. Думаете, мне легко сняться с места, уехать на три месяца и жить на сбережения? Вы правы, дома распоряжаюсь я. Я беспокоюсь о расходах, а эта поездка обойдется недешево — одна дорога чего стоит.

— Вы планируете путешествие?

— Мы едем в Израиль — в Иерусалим.

— Ох, миссис Смолл, послушайте, тогда я понимаю — он ведь раввин и должен посетить святые места. Полагаю, он один из всей общины там еще не был. Но дело в том, что Дон Джекобсон из совета занимается туризмом. Думаю, он мог бы придумать что-то вроде трехнедельного тура, ваш муж поехал бы гидом, и это не стоило бы ни цента. Я поговорю с Доном.

Пока он говорил, в комнату вернулся ребе и сообщил Мириам:

— Ничего серьезного.

Потом повернулся к Дрекслеру.

— Очень любезно с вашей стороны пытаться нам помочь, но в Иерусалим мы собираемся не как туристы, а чтобы жить там.

— В одном Иерусалиме — целых три месяца? И вы не собираетесь поездить по Израилю? Почему?

Ребе хмыкнул.

— Вас это может не убедить, мистер Дрекслер, но постараюсь объяснить. Пасха — наш главный праздник. Мы отмечаем ее не только церковной службой, но и специальным ритуалом, чтобы урок ее — та философия, на которой основана наша религия — навеки запечатлелся в нашем мозгу.

— Так вы до сих пор переживаете из-за отмены Седера? Ну, там были финансовые вопросы…

— Нет, мистер Дрекслер, я не переживаю из-за решения совета, — уверил его ребе. — Доводы были убедительными, хотя мне кажется, что по таким вопросам принято консультироваться с раввином. Нет, я хочу сказать, что ритуал заканчивается благочестивым пожеланием: «В следующем году в Иерусалиме». Ну вот, я произносил это пожелание в конце каждого пасхального Седера, но в прошлом году для меня это стало не пожеланием, а обещанием, обетом, если хотите.

Дрекслер был поражен, подавлен и несколько минут испытывал глубокое почтение. Но по дороге домой к нему вернулся природный цинизм, и на вопрос жены, как все прошло, последовал ответ:

— Он говорит, что хочет пожить в Иерусалиме, дал что-то вроде обета. Кого ребе пытается надуть? Он просто обленился и хочет побездельничать. Скопил немного денег — и намерен тут же их промотать.

— Ну, он же получает жалованье…

— Он его не получит.

— Вы ему не заплатите? — удивилась жена.

— Послушай, — вздохнул Марти, — он едет в отпуск, а за это не платят.

— Но это же нечестно! Это решение совета или твоя идея, Марти?

— Слушай, Этель, деньги не мои, а общинные. Как казначей я обязан использовать их для общей пользы. И не могу просто пустить на ветер только потому, что он раввин. К тому же это была его идея.

Жена промолчала и не раскрывала рта весь вечер, пока он смотрел телевизор, время от времени бормоча что-то вроде «Неплохо некоторые устраиваются, если могут уехать на три месяца, а их жены эту безумную идею одобряют», и еще «Конечно, раз он платит сам, то от нас не зависит; держу пари, он уже рассылает по общинам просьбы о работе».

Но позже, уже в постели, когда он собирался заснуть, жена вздохнула.

— Знаешь, Марти, это, конечно, безумие и все такое, но все-таки как здорово…

— О чем ты?

— Бросить работу и уехать…

Глава 4

— Он просил отпуск на три месяца и получил его, — Харви Кантер перекинул ногу через подлокотник, провел рукой по коротко стриженным седым волосам и устремил проницательный взор голубых глаз на свояка, Бена Горфинкеля. — Так почему ты думаешь, что с ним поступили подло?

Харви был старше Бена на добрых десять лет — ему было за пятьдесят; он был женат на старшей из сестер и обращался со свояком так же покровительственно, как его жена — со своей младшей сестрой. Будучи редактором местной «Таймс геральд» (в которой самые важные новости национального и международного значения занимали не больше абзаца, зато выборы нового руководства местного Доркас-клуба — две колонки), он помещал передовицы, выражающие ограниченные консервативные взгляды собственников — республиканцев. Однако в частной жизни это был агностик-радикал, не питающий уважения ни к кому и ни к чему, особенно к участию свояка в религиозных делах Барнардз Кроссинг: он находил это очень забавным.

— Но ему не заплатят, а лишних денег у него нет.

— Ты же сказал, что так хотел сам ребе.

— Со слов Марти Дрекслера, — поморщился Бен.

— Думаешь, Дрекслер лжет? Он казначей, не так ли?

— Великий Финансист Атлантики. Нет, я не думаю, что он лжет, это бы сразу выплыло наружу. Но тип вроде Марти Дрекслера мог повести дело так, что ребе пришлось это сказать. Заявить: «Ребе, вы полагаете, что можете уехать на три месяца, а мы наймем замену и еще заплатим вам за безделье?» или нечто подобное.

— Ну, — хмыкнул Кантер, — ребе взрослый человек и должен уметь о себе позаботиться.

— Он слишком наивен в деловых вопросах, — покачал головой Бен. — Ведь был шанс получить пожизненный контракт и годичный научный отпуск. Совет готов был на это пойти…

— Ты был за это? — Харви взглянул на свояка.

— Именно это собирался ему предложить совет в прошлом году, — пояснил Бен. — Но в конце года мы в запарке понадеялись, что новый совет эту идею поддержит. Чем, собственно, он отличается от старого? Сам знаешь, каждый год приходится избавляться от старья и вливать свежую кровь, и все же из года в год совет остается почти неизменным. Однако Рэймонд с Дрекслером подняли бунт и победили.

— Как им это удалось?

— Ну, — смутился Бен, — в середине прошлого года в общине наметился раскол — мои ребята против сторонников Меира Паффа. Разумеется, мы были в большинстве, но оно оказалось неустойчивым, и после разных неприятностей совет стал неуправляемым. Никто особо не хотел сражаться за власть в общине. Полагаю, многие просто разочаровались во всем этом деле. Мы не проявили твердости.

Заметив скептический взгляд свояка, Бен попытался объяснить более подробно.

— Мы решили особо не нажимать: поскольку команда Рэймонда и Дрекслера состояла из молодежи — всем не более тридцати пяти, в религиозных делах люди неискушенные, а в совете всего по два-три года, — опасности в них мы не углядели. Но с годами число их сверстников в общине выросло, и сейчас их больше, чем нас. Дети растут; люди уходят на пенсию гораздо раньше по множеству причин…

Харви все еще не был убежден, и Бен принялся пояснять:

— Религиозные дела начал вести Джейк Вассерман вместе с Элом Беккером — оба уже в годах. Они чтили традиции, это было для них важно, особенно для Вассермана, человека глубоко религиозного. В наши дни для жизни общины нужны люди с деньгами, с очень большими деньгами, как у Вассермана и Беккера: им приходится во все вникать, оплачивать расходы на топливо, платить учителям — и все из своего кармана. Мне кажется, они не слишком верили, что справятся с религиозными делами, да и сейчас кое-кто не погасил задолженности. Что же, только к зрелым годам можно скопить такие деньги.

— Это верно, — признал Харви.

— А вот затем, когда дела пошли на лад, то есть когда мы стали покрывать текущие расходы, к власти пришли люди типа Морта Шварца — молодые, но все же обеспеченные; в то время мы постоянно проводили кампании по сбору средств, а невозможно убедить кого-то сделать крупный взнос, не сделав его самому.

Харви в наигранном удивлении поднял бровь.

— Но ведь у тебя нет таких денег. А может, есть, да ты скрываешь?

Но Горфинкель не отреагировал.

— Ну, к тому времени, как мои люди взяли бразды правления в свои руки, — серьезно продолжал он, — дела в общине были покрыты мраком, и требовался кто-то, кто мог бы все это упорядочить — хороший администратор.

— А что насчет Рэймонда и Дрекслера — они разве не администраторы?

Бен помотал головой.

— Нет, тут другое. Во-первых, они моложе. К тому же у всех есть хорошая профессия или свое дело, они неплохо зарабатывают, но все равно пока только делают карьеру. А юристам вроде Берта Рэймонда или Пола Гудмана не помешает высокая должность в общине: все сразу обратят на вас внимание. Это на пользу и бухгалтерам вроде Стэнли Аграната, и врачам. Все они из одной команды.

— Ты считаешь, они все занимаются этим только для рекламы? — уколол его Харви. — Не то что остальные?

— Ну нет, — Бен игнорировал выпад в свой адрес, — это не совсем так. Скажем, у них это на уме. А что касается остальных, они знают свое дело и хотят руководить. Все они занимают политические должности в городе, и по тем же причинам.

— Ну ладно, — вздохнул Харви, — что они имеют против ребе и почему ты говоришь о несправедливости?

Горфинкель задумался.

— Трудно объяснить. С одной стороны, ему столько же, что и другим, — тридцать пять, но вот думает он совсем иначе. Он не слишком заинтересован в деньгах или в большем престиже. За время своей работы у нас он сделал немало, но никогда не добивался рекламы — не потому, что скромен, как раз наоборот, но потому, что не считает это важным. Может быть, от человека более зрелого это бы стерпели, но от своего сверстника — ни за что. Понятно?

Харви кивнул.

— Думаю, да.

— Еще одно: он твердо знает, чего хочет, и не боится это говорить.

— То есть он высокомерен, упрям, непреклонен?

— Нет, хотя иногда так может показаться, и кое-кто именно так и думает. — Бен сухо усмехнулся. — Одно время даже я так думал.

— Помню.

— Но дело не в этом, — продолжал Бен. — Старина Джейк Вассерман как-то сказал, что у ребе в мозгу как будто локатор, улавливающий все еврейские традиции. Когда в общине начались метания из стороны в сторону, он услышал в голове сигнал, что мы сбились с курса, и он должен на него вернуть. Дети из школы и колледжа, вроде моего Стьюи, от него без ума. Я спросил Стьюи, и тот ответил — это потому, что они точно знают, где их интересы пересекаются. Как я понял, он перед ними не притворяется и не говорит свысока.

— Кажется, я понял. Так что тебя волнует?

— Ну, во-первых, эти ребята не голосуют.

— А, тебя волнует, что Дрекслер и его друзья сумеют выжить ребе? — спросил Харви, стараясь понять, куда же клонит свояк.

— Да, и еще… в общем, — Бен смотрел вдаль, — я бы не хотел видеть, как его обидят.

— Это все? — Харви рассмеялся и встал с кресла. — Забудь. Такие глубоко порядочные люди, как Дрекслер, его не обидят.

Глава 5

Молодой выпускник семинарии был почти немедленно исключен из серьезного рассмотрения. Почему он вообще хочет попасть на это место? На раввинов такой спрос, почему бы ему не поискать постоянную работу вместо временной?

— Он говорит, что ему нужно время, чтобы осмотреться.

— Так почему бы ему не осмотреться на постоянной работе? Если он решит переехать куда-то еще, его не станут удерживать силой? Я вам скажу: ему нужно это место, потому что не светит ничего другого. А зачем нам такой? К тому же у него борода — очень нам нужен раввин с бородой!

— А его жена — обратили внимание? Глаза намазаны, как круги у енота, а платье до пупка.

Раввин Гарри Шиндлер производил совсем другое впечатление. В свои сорок пять он казался вдумчивым и одновременно сильным человеком. Единственное возражение — он несколько лет не участвовал в религиозной жизни. Сам он объяснил это с обезоруживающей прямотой:

— Дело вот в чем. Когда я закончил семинарию, мне предложили место помощника раввина в одной из крупных общин в Огайо. Мне обещали, что через год-другой раввин уволится, а я займу его место. Заметьте, я был не просто помощником, меня именовали заместителем. Поэтому, когда в середине года ребе заболел, я на оставшееся время занял его место. На следующий год пришло время заключать новый контракт, но тут мне сообщают, что попечителям нужен более зрелый раввин, а я могу остаться помощником за те же деньги. Вы понимаете, обычно держат одного, но им пришлось взять меня — у ребе было неважно со здоровьем.

— Первый долг человека — заботиться о семье (у меня жена и дети), а на жалованье помощника раввина не разбежишься. Только поймите — община не виновата, и совет тоже. Такие недоразумения случаются. Может, я виноват, что четко все не выяснил заранее, но община здесь ни при чем.

Это заявление произвело на комиссию большое впечатление.

— Итак, я занялся торговлей, и не жалею. Мне кажется, семинария должна требовать от выпускников, чтобы те год-два поработали на подхвате в бизнесе и поняли, что думает община, о чем заботится, что ее волнует, какие у нее проблемы. Многие раввины просто не сталкиваются с ежедневной жизнью, а значит, и с реальностью.

— Что вы имеете в виду, ребе?

— Ну, как проходят наши праздники. Как правило, они продолжаются по два дня, и многие раввины делают акцент именно на второй день. Но я сумел понять, что почти невозможно сделать второй день подряд выходным. Поэтому я вполне понимаю и сочувствую, когда кто-то из общины, возможно, очень деловой человек, просто не может на второй день прийти в синагогу, и на него не обижаюсь. Я не считаю, что он обязан проводить там оба дня.

Слушатели закивали, и, приободрившись, ребе Шиндлер продолжал:

— И вот я решил, что постараюсь сделать все, что в моих силах, если Бог хочет, чтобы я служил ему в бизнесе. Я усердно работал, и иногда мне хотелось вернуться к спокойной и почтенной должности раввина, но я понимал, что тогда признаю свое поражение. Зато когда меня назначили помощником главного управляющего по северо-восточному Огайо, я решил, что отработал свое и могу снова стать раввином, не считая себя неудачником. Скажу вам, джентльмены, я мог бы заработать куда больше, оставаясь в Национальной Агрохимической корпорации, но быть раввином — мое призвание. Я чувствую, что рожден для этого, потому и претендую на эту должность.

— Но вы же много лет этим не занимались…

— О, нет. В эти годы я был еще активнее, чем когда официально служил раввином. Я возглавлял местное сионистское братство — по правде говоря, помогал в его основании. И три года был вице-президентом фонда общины. Все это есть в моих бумагах. Я возглавлял Экуменический Комитет, который ставит целью улучшить отношения между евреями, католиками и протестантами. Был членом выездной комиссии «Слокумбе Дженерал» — это городская больница. И три года возглавлял группу изучения Библии, которая собиралась через четверг в течение всего года, зимой и летом. Полагаю, джентльмены, вам понятно, кто чаще всех там выступал. Нет нужды говорить, что каждый раз, когда мне нужно было уехать из города, в моей дорожной сумке прежде всего оказывались мои tallis и t’fillen[4]: хотя я не работал раввином, но продолжал быть хорошим евреем. И мне не платили ни цента, когда я много раз читал молитвы в каком-нибудь городишке, или когда меня просили совершить нужный ритуал. В селениях северо-восточного Огайо меня знали как «ребе-путешественника». И, разумеется, природная склонность заставляла меня продолжать мои занятия, — добавил он.

Ребе Шиндлер комиссии понравился, но обсуждение его кандидатуры затянулось. В его способностях проповедника никто не сомневался; всех вполне удовлетворили присланные им записи проповедей. Понравился он и на собеседовании: прямой, уверенный в себе и открытый, как торговец, уверенный в своем товаре и не жалеющий усилий, чтобы подать его как следует…

— Конечно, нужно бы навести справки в его общине…

— Не думаю, что там мы многое узнаем: он уехал оттуда восемь лет назад. Там могло уже никого не остаться.

— По крайней мере, можно попробовать узнать в Национальной Агрохимической корпорации, — предложил Дрекслер.

— Господи, Марти, ни в коем случае, — возразил Рэймонд. — Он все еще работает, и там не понравится, что он ищет новую работу. Сам знаешь, каковы подобные компании.

— Но мы не можем верить на слово, — настаивал Дрекслер.

— Ну, мы знаем, что он раввин, и это подтвердила семинария, верно? Мы знаем, что он может читать молитвы, он прислал пленку с записями своих служб. И всем нам он понравился.

— Все так, но меня что-то беспокоит, — не согласился Арнольд Букшпан. — Пленки были записаны в синагоге, так? А как он это сделал?

— Что ты хочешь сказать?

— С чего раввину вдруг записывать свои проповеди?

— Ну, многие раввины хотели бы иметь такие записи.

— Да, но сперва они пишут их на бумаге. Я имею в виду, что он писал на пленку явно потому, что уже искал другую работу и хотел разослать записи по общинам, где ищут раввинов.

— В твоих словах есть смысл, Арнольд.

— Да, но это могло быть уже в самом конце, — вмешался Барри Мейснер, который занимался страховым бизнесом, — когда он уже осматривался. Скажу откровенно, я верю этому парню, и сам бы так же поступил на его месте. Были случаи, когда у меня наклевывалась сделка, а потом какое-нибудь недоразумение все ломало, хотя никто не был виноват, и приходилось все начинать сначала. Да у всех так бывает. И когда пускаешься по другому пути, оказывается, что так даже лучше, чем было раньше. Так что в его рассказе я вижу себя. И еще вижу, как готовлюсь к этому собеседованию, как он, и так же себя представляю.

— Видимо, это меня и смущает, — продолжал гнуть свое Букшпан. — То есть, как ты говоришь, если мне надо, к примеру, продать пару гроссов[5] плащей-дождевиков какой-нибудь ранее не известной мне компании, то я буду действовать в точности как он — так же гладко.

— И что?

— В том и проблема: он такой же, как мы.

— Итак, мы опять остались при своих. Вопрос требует времени, а у нас его не много, — заключил Рэймонд. Его команда — «соль земли», но иногда им трудно было принять решение, особенно когда требовалось прийти к соглашению. Плохо, когда одна половина голосует против другой.

— Все так, но нельзя брать кого попало, — настаивал Букшпан.

— Я так не думаю: это всего на три месяца.

— Или больше, если ребе решит не возвращаться.

Пришлось вмешаться Джеффу Вайнеру. Совсем недавно он открыл свое дело в этом городе — «Вайнер электроникс». Берт Рэймонд оформил все формальности и ввел его в общину.

— Послушайте, я здесь, конечно, новичок и очень ценю, что меня пригласили поучаствовать, но если можно новичку высказаться, то скажу так: мы ставим не на ту лошадку. С молодым человеком что-то не то, он не хочет браться за работу заместителя, не зная, сколько вообще продержится. И вот человек средних лет — у него есть работа, и он не бросит ее ради временной, если только ему не грозит увольнение. Я полагаю, надо остановиться на ком-то постарше.

Раввин из моей синагоги в Коннектикуте, — кстати, он служил на моей свадьбе, — уволился после тридцати лет службы на одном месте, уйдя на заслуженный покой. Не думайте, что ребе Дойч — это старикашка с клюкой. Ему шестьдесят пять, но в гольфе он оставляет меня далеко позади.

— А нет у него акцента или чего-то в этом роде? Я хочу сказать, он говорит на хорошем английском или несколько старомоден? — спросил Дрекслер.

— Есть ли у него акцент? Послушайте, он здесь родился, его отец тоже, думаю, что и дед, или же приехал в нежном возрасте. Он в родстве с нью-йоркскими Дойчами, ну знаете, банкирами.

— Тогда зачем ему синагога? Стал бы банкиром. — Вопрос задал Дрекслер, но подумали так многие.

— Так уж вышло; есть люди, знаете, вроде крестоносцев…

— Как насчет жены?

Вайнер сложил пальцы колечком.

— Поверьте, жена его — настоящий класс, выпускница Уэлсли, или, может, Вассара, или Брин Мора — короче, из элитных женских колледжей. Если хотите знать, она урожденная Стедман.

— Кто это — Стедман?

— Дэн Стедман. Никогда о нем не слышали?

— Комментатор на телевидении?'

— Именно так. Он ее брат.

— Звучит красиво, — кивнул Рэймонд. — Может, позвонишь ему и попросишь прийти, а мы на него посмотрим, послушаем, и может, дадим провести службу в канун Субботы?

— Нет уж, — помотал головой Вайнер. — Человека вроде ребе Дойча нельзя пригласить на просмотр. Если вы в нем заинтересованы, я прощупаю почву, если заинтересуется он, мы съездим к нему сами.

Глава 6

Чета Смоллов вдруг стала очень популярной. Люди, которых они едва знали, нашли повод для визитов — пожелать безопасного и приятного полета (в основном, безопасного).

— Мы тоже собирались ехать, но жена говорит, что нужно подождать, пока все уляжется, — а то, не дай Бог, взорвется бомба! — (самоуверенный смешок). — Поэтому мы решили ехать на Бермуды.

Им давали адреса и фамилии людей, к которым можно заглянуть.

— Я его встретил там четыре года назад, он ведет важную научную работу в университете. Выдающийся человек. Я напишу ему о вашем приезде, свяжитесь с ним, как только устроитесь.

Им показывали маршруты прошлогодних поездок вместе с цветными слайдами и фотографиями тех мест и наказывали не пропустить самый цимес.

— Я снимал в туман, так что всей красоты не видно, но скажу вам, ребе, вид такой, что дух захватывает. Посмотрите…

В гости к Смоллам пришел Майер Пафф, грузный толстяк с крупными чертами лица. Похожими на сардельки пальцами он приветственно ухватил ребе за руку.

— Ребе, послушайте совета, не гоняйтесь за достопримечательностями. Я был там уже четыре раза. Первый раз меня заставляли носиться с утра до вечера, через неделю я сказал: «Шагу не ступлю из отеля», и так и поступал во все остальные свои приезды. Я оставался в отеле, сидел возле бассейна, играл в карты. Конечно, моя мадам хотела ездить и смотреть, она без колебаний согласилась на эти туры, и я отпускал ее, чтобы потом послушать ее рассказы. Разумеется, в другой стране я бы не отпустил ее одну, но это Израиль, там безопасно. Там всегда есть сотрудницы Хадассы[6], и если она их не знает, то знает тех, кого знают они. Это как в семье. И еще скажу вам: перед возвращением я купил пачку слайдов, и когда меня спрашивали: «Вы это видели, да?», — отвечал: «А как же! Потрясающе! Классные снимки сделал!»

Пришел Бен Горфинкель.

— Я поговорил со свояком — он издатель местной «Таймс геральд», так он подумал, что, может, вы смогли бы писать заметки для газеты.

— Но я не репортер, — смутился ребе.

— Знаю, но имеются в виду наброски, личные впечатления, местный колорит. Он сможет выплачивать построчный гонорар; не думаю, что это большие деньги, и сначала на заметки нужно будет посмотреть, но ваше имя будет на слуху у публики.

— Понятно, — кивнул ребе Смолл. — Что ж, спасибо ему и спасибо вам.

— Так вы согласны? — не отставал Бен.

— Не могу сказать, пока не окажусь на месте.

— Думаю, ребе, вам все же стоит попробовать, — Горфинкель едва скрывал разочарование.

— Понимаю, мистер Горфинкель.

Потом в гости зашел престарелый основатель общины — Джейкоб Вассерман, человек болезненного вида, с кожей, похожей на пергамент.

— Ребе, вы правильно поступаете, что едете: пока молоды, надо получать удовольствие. Я всю жизнь обещал себе эту поездку, и вечно что-нибудь мешало. А теперь, когда я, можно сказать, каждую минуту под наблюдением врачей, уже поздно.

Ребе проводил его к креслу.

— Там тоже есть врачи, мистер Вассерман.

— Да, но для такой поездки нужно больше, чем желание. Сердце колотится от одной только мысли о поездке, а мне сейчас хватает небольшой прогулки или поездки на машине с сыном. Но я счастлив, что вы едете.

Ребе улыбнулся.

— Ладно, постараюсь получить удовольствие за нас обоих.

— Отлично, будете моим послом в поездке. Скажите, ребе, человек, который вас заменит — ребе Дойч — вы его знаете?

— Никогда не встречал, но много о нем слышал. У него очень хорошая репутация, пожалуй, для общины он — находка.

Старик кивнул.

— Возможно, кто-нибудь попроще пришелся бы более кстати.

— Что вы хотите сказать, мистер Вассерман?

— Ну, существуют кое-какие группировки, думаю, вам не нужно объяснять.

— Да, я знаю, — тихо сказал ребе.

— И долго вас не будет?

— О, три месяца точно, а может, больше.

Старик положил руку с набухшими венами на плечо ребе.

— Но вы вернетесь?

Ребе улыбнулся.

— Кто знает, что будет завтра, тем более через три месяца?

— Но вы рассчитываете вернуться?

Отношения ребе со стариком были таковы, что он не мог ни уклониться от ответа, ни солгать.

— Не знаю, — ответил ребе. — Просто не знаю.

— Этого я и боялся, — вздохнул Вассерман.

Посетил его Хью Лэниган — начальник полиции Барнардз Кроссинг.

— Тут Глэдис просила передать подарочек для вашей хозяйки, — он поставил на стол нарядно упакованный сверток.

— Уверен, Мириам будет очень рада.

— И знаете, — продолжал начальник, — не беспокойтесь за дом, я поручил патрульным регулярно наведываться для проверки.

— Спасибо, шеф. Я собирался заехать оставить ключ и сообщить о дне отъезда.

— Думаю, вам просто необходимо съездить.

— Необходимо? — удивился ребе.

— Я хочу сказать, как пастору необходимо посетить Рим.

— А, понятно, — кивнул ребе, — что-то в этом роде, только еще сильнее. В общем, это как религиозная обязанность — для всех евреев, не только для раввинов.

Лэниган все еще не понимал.

— Как Мекка для мусульман?

— Не совсем. Здесь нет особых религиозных целей. — Он подумал, как лучше объяснить. — Мне кажемся, это тяга к дому, как у почтового голубя, когда его выпускают.

— Понятно, — кивнул начальник полиции. — Тогда, видимо, не у каждого есть такая тяга, иначе многие бы уехали.

— Полагаю, многие почтовые голуби вообще не возвращаются, — снова попытался объяснить ребе. — Понимаете, наша религия — это не только система общепринятых верований или ритуалов. Это образ жизни, более того, он тесно переплетен с самими людьми, со всей еврейской нацией. Обе стороны — люди и религия — прочно связаны с Израилем, особенно с Иерусалимом. Так что наш интерес к этим местам не случайно носит исторический характер. То есть причина не только в том, что мы оттуда родом, но потому, что это место предназначено нам Богом.

— Вы в это верите, ребе?

Ребе улыбнулся.

— Я должен верить. Это такая существенная часть нашей веры, что если бы я усомнился, то пришлось бы разувериться и во всем остальном. А если остальное под сомнением, вся наша история становится бессмысленной.

Лэниган кивнул.

— Да, тут есть смысл. — Он протянул руку. — Надеюсь, там вы найдете то, что ищете.

У дверей он обернулся.

— Послушайте, как вы доберетесь до аэропорта?

— Ну, возьмем такси.

— Такси? Но это обойдется больше десяти монет. Хотите, подвезу?

Позже ребе говорил Мириам:

— Любопытно, что из всех, кто ко мне приходил, только один предложил подвезти — и не еврей.

— Он добрый человек, — согласилась Мириам, — но другие могли подумать, что ты все заранее уладил.

— Но только он додумался спросить…

Глава 7

Пока она вешала его пальто в стенной шкаф, его глаза обшаривали комнату в поисках следов другого жильца — трубки в пепельнице, тапочек за креслом. После стольких лет, — говорил себе Дэн Стедман, — он не ревновал свою бывшую жену, просто ему было интересно. Если ей вздумалось завести любовника, это не его дело. Конечно, он не жил после развода отшельником. Она для него ничего не значила — так он себя уверял, и все же не сразу решил навестить ее, получив письмо в свой последний день в Штатах. Однако поднимаясь по лестнице к ее квартире, Дэн ощутил повышенный интерес, какое-то возбуждение от того, что ее увидит.

Она присоединилась к нему в гостиной. Все еще привлекательна, — отметил он про себя. Высокая, стройная, коротко стриженная, сохранившая свежесть лица, она не выглядела на свои — он прикинул в уме — сорок пять. Когда она обходила стол, чтобы сесть напротив, Дэн подумал, что немногие женщины могут так свободно носить брюки. Она тут же поднялась снова.

— Выпьешь?

— Немного джина.

— Со льдом, полагаю?

— Точно.

Наливая джин, она тайком наблюдала за ним и подумала, что выглядит он все так же привлекательно, но как-то неухоженно. Брюки пузырятся на коленях, — уж она бы проследила, чтобы их прогладили, — манжеты на рубашке обтрепались — она бы заметила и велела перед выходом переменить рубашку.

— Я тебе звонила и звонила, раз десять, а потом решила написать.

— Я был у Бетти в Коннектикуте, вернулся прошлой ночью, — солгал он.

— Как она? Мне нужно ей написать.

— Все в порядке.

— А Хьюго?

— Думаю, хорошо. Он только что вернулся из общины.

— Ах да, помню, в прошлый раз ты говорил, что он об этом подумывает. Нравится ему не работать? — Она подала джин и уселась напротив.

Он ухмыльнулся.

— Не особенно. Он планировал очень многое сделать, как только уволится и найдет время, но ты знаешь, как все получается. Пока он служил в синагоге, у него было оправдание, а сейчас он не знает, как начать все, что задумал. А с Бетти еще труднее — он у нее под каблуком.

— Бедный Хьюго.

— Но он нашел другую работу, и неплохую: замещать в Массачусетсе раввина, который на несколько месяцев уезжает в Израиль, и может, даже не вернется.

— О, это хорошо. — Она посмотрела на него поверх своего стакана. — А как ты?

— Отлично, — соврал он. — Знаешь, я больше не работаю на телевидении.

— Я слышала. Опять проблемы с Райаном?

— Не совсем. — Он поднялся и принялся ходить по комнате. — Мне все надоело. Ну что за работа: вечно мотаться, иногда через полмира, чтобы передать новости, которые все уже прочли в газетах?

— Но ты же делал эти новости, — возразила она. — Брал интервью у известных людей, у важных политиков…

— Ну да, — согласился он, — и они никогда не говорили ничего нового, кроме избитых истин. — Он снова уселся. — Я нашел неплохое место на образовательном канале. То же самое, но больше свободы в комментариях и информации. А пока что пишу книгу для «Дэшил и Стоун».

— Прекрасно. Аванс приличный?

Вполне в ее стиле, — подумал он, — спрашивать сначала о финансовой стороне дела, а потом об остальном.

— Только на расходы.

— Ах, вот как…

— Это книга об общественном мнении, — продолжал он, — о том, что на самом деле думает человек с улицы.

— Но ты делал то же на телевидении, — заметила она.

— Нет, — возразил он, входя в азарт от спора. — Там люди знали, что у них берут интервью, а для книги я буду использовать скрытый микрофон с магнитофоном. Представь: я в ресторане, а за соседним столом парочка что-то обсуждает. Я лишь включу запись, потом прослушаю их разговор и проанализирую его на досуге.

— Думаю, книга выйдет интересная, — вежливо заметила она.

Дэн допил джин и поставил стакан на стол.

— Еще? — спросила она.

— Нет, пожалуй, — он наконец-то смог откинуться назад и расслабиться. — Полагаю, не надо спрашивать, как у тебя дела: выглядишь, как всегда, великолепно.

Она покосилась на него, чтобы понять скрытый смысл галантной фразы.

— Много работаю…

— Должен сказать, Лора, это тебе идет. — Он кивнул на стену. — Новая картина?

— Ага, Джозайя Редмонд. Он все нам оформляет. Но я еще не владелица, пока договорились о кредите. Хочу пожить немного, присмотреться, захочу ли потом купить.

Он слышал о Редмонде: гравер высокого класса. Хотелось шутливо спросить, не преследует ли она по отношению к художнику ту же цель, что и с картиной, но он сдержался, понимая, что это прозвучит грубо и язвительно. К тому же она вполне могла себе позволить купить картину обычным путем. Будучи старшим редактором журнала «Студент», она, должно быть, неплохо зарабатывала. Так что он просто кивнул и уставился на картину, ожидая объяснений, зачем она хотела встречи.

«Мне нужно тебя видеть, — говорилось в письме, — очень важно обсудить будущее Роя. Я ужасно беспокоюсь…» — и так несколько страниц, почти на каждой подчеркнутые слова. Говорила она почти так же и когда они впервые встретились, ему это казалось привлекательным. Позже его это стало слегка раздражать.

— Я получила письмо от Роя, — начала она.

— А, он тебе пишет? — На этот раз язвительность скрыть не удалось. — Я не получал от него вестей с тех пор, как он уехал в Израиль.

— Может, если бы ты ему писал…

— Я писал дважды. Мне что, продолжать, пока он не снизойдет и не ответит?

— Ну, — вздохнула она, — он несчастен.

— Ничего удивительного: он и в колледже был несчастен. Все его поколение несчастно.

— И хочет вернуться, — продолжала она.

— Так в чем дело?

— И потерять год учебы? Если он сейчас вернется, то лишится оплаты курса в университете.

— В наши дни детей это не беспокоит, — возразил он. — Они мечутся с одного факультета на другой, из одного колледжа в другой — чтобы я так менял ботинки! А закончив, не готовы работать, или не хотят. Из-за чего он несчастен? Проблемы сердечные или мировые?

Лора нервно закурила.

— Как ты можешь так легко к этому относиться? Ведь он твой сын.

— Мой сын! — взорвался Дэн. — Я дал ему жизнь, но потом не имел к нему никакого отношения.

— Дэниэл Стедман, ты знаешь, я с тобой советовалась о каждом шаге, о каждой школе, о…

— Ладно, ладно, — остановил он. — Не будем начинать все сначала. Чего ты от меня хочешь?

— Ну, — она загасила сигарету, — думаю, тебе следует написать ему суровое письмо и убедить остаться на месте, пока не кончится учебный год; и пригрози урезать дотации.

— Понятно: я должен сыграть роль строгого отца.

— Дисциплина — дело отцовское, — отрезала она.

— И это сделает его счастливым?

— По крайней мере удержит от глупостей.

— Я сделаю лучше, — сказал Дэн, поднявшись с кресла. — Я поеду к нему.

— Но ты не можешь просто так все бросить и нестись через полмира, — тут она заметила его улыбку. — Ах, ты собирался ехать в Израиль?

Он кивнул.

— Именно там я и готовлю книгу: это книга о мнениях израильтян.

— Когда едешь?

— Завтра. Рейс в Цюрих компанией «Свиссэр».

— Почему не «Эл Ал»? Говорят, они надежней и внимательней.

— Там так много народу… К тому же полет слишком долгий, и я хочу его разделить посадкой в Цюрихе, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Цюрих? — Она быстро взглянула на него. — Ты ни во что не замешан?

— Замешан? — Он рассмеялся. — Что ты хочешь сказать?

— Я все еще волнуюсь за тебя, Дэн, — вздохнула она.

Он с легким раздражением пожал плечами.

— Ничего, прямо оттуда полечу в Израиль.

Глава 8

Из своего офиса на пятом этаже больницы Гиттель Шлоссберг из Отдела социального обслуживания могла видеть крыши большей части домов Тель-Авива — все они были увенчаны наклонными панелями из черного стекла, ловившими солнечные лучи и снабжавшими квартиры горячей водой. Вид на море загораживало высокое здание, но она знала, что море там, внизу, и иногда ей мерещился звук прибоя, прорывающийся сквозь шум транспорта. Она наслаждалась видом из окна так же, как наслаждалась поездкой на работу по узким людным улицам, мимо домов с потемневшей осыпающейся штукатуркой; не то чтобы ей нравился весь этот вид, просто он говорил о росте и развитии.

Она прожила в городе почти всю жизнь и помнила, что когда-то между домами виднелись садики, но ей больше нравилось, когда каждый клочок земли застраивался, а город разрастался во все стороны. Это значило, что прибывало все больше и больше народу, люди обустраивались и начинали работать на благо города. Сидя на вращающемся стуле и читая письмо Мириам, она представляла, как ее племянница приедет со всей семьей и, может быть, останется навсегда.

Некоторые из коллег склонны были обвинять Гиттель Шлоссберг в непрофессионализме. Но она просто была прагматиком. К примеру, надо было найти клиенту работу; для этого она не поднималась выше легкого шантажа преуспевающих предпринимателей. А так как от сделки выгоду она не получала, совесть ее была чиста. Она была непревзойденным мастером национальной игры под названием протекция. Нет нужды говорить, что это редко появлялось в данных о клиентах, которые она вела; там все было перемешано, ведь тетя Гиттель считала их досадной выдумкой начальства для поддержания своего авторитета. То, что она считала важным, хранилось в укромных уголках ее памяти.

Все это очень не нравилось ее молодым коллегам, которые старались быть профессионально объективными и педантичными. Зато пожилые коллеги, знавшие ее еще в годы британской оккупации, помнили, как успешно она добывала продукты, медикаменты и даже оружие у британских солдат, и прощали даже самые вопиющие нарушения принятого порядка.

Когда ее мужа убили на волне террора, предшествовавшего войне за независимость, Гиттель осталась с ребенком на руках. Она легко могла бы бросить свою подпольную деятельность и укрыться в радостях материнства; вместо того она решила переломить свое горе, окунувшись в борьбу за освобождение Иерусалима, где теперь жила. Даже младенец оказался вовлеченным в дело; не раз ей удавалось пересечь кордоны, расставленные англичанами вокруг еврейского квартала, чтобы доставить важное сообщение или пронести лекарства, — она просто шла на солдат с ребенком на руках. И чаще всего мать с младенцем пропускали.

Не будучи религиозной, она верила в старую иудейскую пословицу: на каждый горшок найдется крышка, то есть на каждую проблему, которую послал Господь, найдется ей подобная, и все решится. Когда она была помоложе, многие холостяки предлагали объединить их одиночества, но она неизменно отказывала и оставалась преданной памяти мужа, став ребенку и матерью, и отцом.

В ней было не больше пяти футов росту; копна седых волос казалась неловко пришпиленной на макушке, так что ей постоянно приходилось их поправлять. Она просто излучала энергию. Вот и сейчас, едва прочитав письмо Мириам, тетушка Гиттель потянулась к телефону и принялась названивать в агентства по недвижимости. В ее правилах было не загромождать стол бумагами и записками, а делать все сразу.

— Шимшон? Это Гиттель. — Нет нужды объяснять, какая Гиттель, хотя в Израиле такое имя встречается довольно часто.

— Шалом, Гиттель, — прозвучал спокойный ответ.

Звонки Гиттель обычно означали просьбу подыскать дом для очередного из ее небогатых клиентов, значит, снова придется ограничить свой процент…

— Шимшон, у меня очень важное дело, и я обратилась к тебе как к лучшему…

— Что, меблированная квартира в это время года, Гиттель? И только на три месяца? Посмотрю, конечно, но не уверен. Прямо сейчас ответить не могу.

Она позвонила Меиру, потом Итамару, потом Шмуэлю, и каждому сказала, что обращается в первую очередь к нему. Последней стала Хайя[7] — к женщине требовался другой подход и тон.

— Хайя, я к тебе с проблемой, и понять ее может только женщина. Понимаешь, дочь моей сестры…

Именно Хайя назвала вслух те трудности, на которые другие только намекали.

— Послушай, Гиттель, смотри на вещи здраво. Найти квартиру нелегко в любое время года, но сейчас практически невозможно. А тебе нужны районы Талбие или Рехавия. Те университетские профессора и доктора, кто приезжает преподавать или что-то исследовать, заранее все заказали. Обратись ты ко мне в августе, я бы дала полдюжины адресов, но твои приезжают в январе… Кто же сейчас сдает квартиры? Я сдала одну на той неделе, но это на год. Да и деньги ты предлагаешь просто смешные. Советую поискать место в каком-нибудь приюте Старого города или монастыре, принимающем постояльцев. Конечно, если я что-то узнаю…

Гиттель и сама знала, что Талбие и Рехавия — самые популярные районы и самые дорогие, но ей казалось, что только они подходили идеально. Она никогда не видела племянницы, разве что на фотографиях, которые присылала сестра, а ребе Смолла знала вообще лишь по свадебному снимку; и все-таки Гиттель была уверена, что твердо знает, что им надо. Она знала сестру и ее мужа, а значит, знала, какова их дочь и какого мужа она выбрала.

Крутнувшись на вращающемся стуле, она закрыла глаза, погрузилась в размышления — и тут же вспомнила мадам Клопчук, которую навещала только накануне. Через несколько минут она уже направлялась на автостоянку. «Рено» десятилетней давности можно было стронуть с места только молитвами и угрозами, и то если залить бак. Но на этот раз машина завелась без проблем, и это было хорошим знаком. Впрочем, если машина не заводилась, это тоже было хорошим знаком: когда Гиттель шла к цели, дурных предзнаменований для нее не существовало.

Через четверть часа она сидела с мадам Клопчук за чашкой кофе, без которого не обходился ни один визит в Израиле.

— Я все обдумываю вашу проблему и начинаю сомневаться в успехе вашей идеи, — впрочем, идея была ее собственной, — сдать свободную комнату студентке. Деньги, что она заплатит…

— Они не так важны, мадам Шлоссберг, — запротестовала женщина. — Я говорила, что хочу сдать комнату с пансионом ради общения и помощи по хозяйству.

— Меня беспокоит не это, — продолжала Гиттель. — Какое общение можете вы ожидать от студентки? И какую помощь вы получите? Кончится тем, что вы станете на нее работать. В один вечер у нее будет свидание, в другой надо готовиться к экзамену или писать работу, и вы скажете: «Ладно, я помою посуду, ты занимайся». Потом окажется, что она никудышная хозяйка, — и что, вы ее тут же выселите? Держу пари, что нет.

— Так что мне делать? Я не могу себе позволить нанять прислугу.

— А ваша сестра в Иерусалиме?

Мадам Клопчук упрямо покачала головой.

— А почему бы нет? — настаивала Гиттель. — Она ваша сестра, вам нужна помощь, тогда в чем дело?

— Моя сестра, благослови ее Господь, звонит мне каждый Новый год. Когда мой муж умер, а ее был жив, я часто ездила к ним на Пасху. И это все, что нас с ней связывает.

— Вы обе стареете, — сухо заметила Гиттель. — Знаю эти семейные ссоры. Кто-то что-то сказал, а другой ответил, и обе надулись. Потом уже никто не помнит, кто первый начал. Или у вас такая большая семья, что вы можете себе позволить не общаться с сестрой?

Мадам Клопчук снова покачала головой.

— А как бы все славно устроилось, — не отставала Гиттель. — Свою квартиру в Иерусалиме она могла бы сдать, а здесь бы разделила расходы с вами… У вас так много общего…Хотя бы возраст…

— Она старше.

— Так и что? Если когда-то она себя плохо почувствует, вы ей поможете. Вы можете заботиться друг о друге…

— Я лучше вырву себе язык, чем попрошу ее об этом.

— Давайте я все устрою, и она приедет вас навестить — пусть хотя бы на несколько месяцев.

— Говорю вам, она не приедет и никому не сдаст квартиру. Она так религиозна, что никому не доверит смешать ее мясную посуду с молочной…

— А если я уговорю ее сдать квартиру абсолютно надежному человеку? Например, раввину…

Глава 9

«Сердечно приглашаем вас познакомиться с ребе Дойчем и миссис Хьюго Дойч, а также пожелать доброго пути ребе Смоллу и миссис Дэвид Смолл, которые отправляются в Святую Землю. Сбор в синагоге в понедельник, 28 декабря, с 4 до 6 часов вечера».

Так гласило приглашение, разосланное всем членам общины. Его составление, печать и рассылку поручили Малкольму Слотнику, который работал в рекламном бизнесе и слыл экспертом по таким делам.

Разумеется, когда он представил свой проект на совете, возникли возражения.

Берт Рэймонд сказал:

— Боже, Мэл, я имел в виду что-то типа «Сердечно приглашаем вас на прием в честь…» Ну, более формально.

— Ты с луны свалился, Берт? Это какое-то средневековье. Сейчас все проще и неформальнее. Пошли такое приглашение, и люди придут в смокингах и черных платьях.

— Может, ты и прав, Мэл, — заметил Марти Дрекслер, — но ты не сообщаешь, кто такой ребе Дойч. То есть сначала следует сказать что-то вроде… «та-та, та-та, та-та познакомиться с нашим новым ребе и т. д. и т. п.»

— Ну да, но тогда все подумают, что ребе Смолл уезжает навсегда.

— И что? — Марти улыбнулся и взглянул на Берта.

— И то, что будет куча вопросов, а нам придется отвечать. Возьми Эла Беккера — самого верного защитника ребе. Я только начал заниматься его «линкольном»…

— Я понимаю, о чем ты, — поспешил перебить Рэймонд. — По правде говоря, я тоже только начал заниматься завещанием Меира Паффа и не знаю, как он на это посмотрит…

Стэнли Агранат предложил написать «нашему любимому ребе».

— С каких пор он твой любимый ребе?

— Но так всегда говорят.

— Только на похоронах.

Два раввина и их жены стояли в углу, ожидая гостей. Было еще рано, и члены общины суетились с последними приготовлениями: расставляли чашки и блюдца, несли тарелки с печеньем и кексами, спорили из-за цветов и украшений. Женщины то и дело обращались к женам раввинов за советом или поддержкой — подчеркивали их авторитет или просто искали повод поговорить с новой раввиншей.

Немногочисленные члены попечительского совета держались в стороне от суеты, временами косясь на раввинов, которых оставили вдвоем, считая, что им надо переговорить о деле. Нельзя было не заметить разницу. Если ребе Смолл был среднего роста, худым и бледным, ребе Дойч отличался высоким ростом, осанкой, румяными щеками и широкими плечами. Он был по-настоящему красив: высокий лоб, грива седых волос, казавшихся просто белоснежными по контрасту с черной шелковой ермолкой, у него был орлиный нос и чувственный рот, обрамленный седоватыми усами и эспаньолкой. Когда он говорил, звонкий баритон звучал, как у профессионального оратора, совсем не так, как голос ребе Смолла, который даже проповедь читал ровным будничным тоном. Никто из членов совета не высказался вслух, но все стало ясно, когда Берт Рэймонд заметил:

— Он в самом деле хорош.

И все согласились с Марти Дрекслером:

— Вот как должен выглядеть раввин.

Женщины были так же очарованы миссис Дойч, как мужчины — ее мужем. Она тоже была рослой, стройной, седые волосы зачесаны назад и скреплены на затылке гребнем. Получалась почти корона, придававшая ее облику едва не королевское величие. Когда глава женской общины представила ей активисток, она заметила:

— Знаете, девочки, я никогда не скажу Хьюго, но факт, что здесь общиной правят женщины.

Все были очарованы.

Они любили Мириам Смолл, но так, как любят соседку-студентку в коротких носках и мокасинах, которая иногда может посидеть с детьми. Рядом с Бетти Дойч она казалась не просто молодой, но и незрелой.

Когда к ней подошли с вопросом, куда поставить семисвечники, Мириам ответила:

— О, я бы поставила их ближе к середине, чтобы не мешали наливать.

А Бетти Дойч отошла подальше для лучшего обзора, потом подошла, передвинула подсвечники в конец стола, отошла опять и только потом сказала:

— Теперь они достаточно далеко, чтобы не мешать разливать вино, да и стол кажется длиннее. Не так ли, девочки?

Горячее одобрение «девочек» показало, что миссис Дойч добилась безоговорочного признания. Заметив это, она продела руку под локоть Мириам и повела ее к мужьям, шепнув по дороге:

— Когда вопрос не так уж важен, я всегда соглашаюсь с мнением сестер и побуждаю их делать то, что им и так хотелось.

— Сколько собирается на службу в канун Субботы, ребе? — спрашивал ребе Дойч.

— Обычно от пятидесяти до семидесяти пяти человек.

Ребе Дойч поджал губы.

— При том, что в общине почти четыреста человек? Гм… Вы даете объявления?

— Только в газете.

— Ну, помимо этого мы обычно рассылали по пятницам открытки. Я нахожу это довольно эффективным. И еще я стараюсь подобрать интересное название для службы — что-нибудь актуальное. Это помогает…

— Вроде темы о сексе? — невинно осведомился ребе Смолл.

— Вообще-то вопрос о сексе в Талмуде был темой одной из моих служб. Собралось очень много народу.

К ним присоединились жены.

— Полагаю, в Израиле вы сразу поедете на экскурсии, — заметила миссис Дойч.

— Честно говоря, мы ничего еще не планировали, — сознался ребе Смолл.

— Дэвид не любит экскурсии, — пояснила Мириам.

— Ребе Смолл скорее ученый, — сказал ребе Дойч. — Я думаю, он большую часть времени проведет в университетской библиотеке.

— Об этом я не думал, — ответил ребе Смолл. — Я работаю над книгой, но уже собрал все данные.

— И что, у вас нет особых планов? — удивился Дойч.

— Мы просто поживем там.

— Вот как?.. — вряд ли ребе Дойча это убедило, и он решил, что его коллега слишком скрытен.

Наступила неловкая пауза, затем Бетти Дойч решила спросить:

— У вас есть в Израиле родственники?

— У Дэвида нет, а у меня — тетя. Она сняла нам квартиру в Иерусалиме в районе Рехавия.

— О, это прекрасное место. Мой брат Дэн сейчас в Иерусалиме, если хотите, я дам вам его адрес. Он бывал там уже много раз, последний раз прожил почти год. Прекрасно знает город и мог бы показать вам.

— Дэн Стедман, журналист?

— Да, он пишет книгу о стране. И сын его Рой тоже там, учится в университете.

— Как мило. Пишет дипломную работу?

— О, нет, он еще молод. Учится в Ратхерсе и проходит начальный курс за границей.

— В любом случае дайте вашему брату наш адрес, — кивнул ребе Смолл. — Виктори-стрит, пять, обращаться к Блотнеру. Они с сыном вполне могут приходить к нам на субботнюю трапезу.

— О, Дэн будет очень рад, — она записала адрес. — Я напишу ему через пару дней.

К ним спешил Берт Рэймонд.

— Люди начинают собираться, — объявил он. — Я буду здесь стоять и представлять их вам, ребе Смолл и…

— Думаю, меня они знают, — сухо возразил ребе Смолл. — Пусть лучше рядом с вами стоят ребе и миссис Дойч, и когда вы представите им гостей, те смогут попрощаться с нами.

— Думаю, вы правы, так и сделаем.

Пары вовремя поменялись местами — Рэймонд встретил первых вошедших словами:

— Привет, Майк. Ребе Дойч, представляю вам Майера Фельдмана. А также Розали. Ребе Дойч, наш новый духовный наставник, и миссис Дойч.

Целый час Рэймонд представлял членов общины, и ребе Смолл был поражен обилием «основателей», «столпов» или, по крайней мере, «отличных работников». Целый час люди шли сплошным потоком, затем он поредел, и у раввинов с женами появилась возможность смешаться с толпой гостей. Вскоре Смоллы обнаружили, что оказались в противоположном конце зала, вдали от Дойчей. Люди прокладывали в толпе дорогу, чтобы пожелать Смоллам приятного путешествия, посоветовать маршрут, сообщить нужные, по их мнению, сведения, всучить адреса друзей и родственников, которые должны быть ужасно рады предстоящей встрече.

Около шести часов Мириам, помня о договоренности с приходящей няней Джонатана, намекнула мужу, что пора.

— Думаю, ты права, — согласился ребе Смолл. — Здесь главное — новый ребе и миссис Дойч.

Они пробились к Дойчам, пожали им руки и пожелали друг другу удачи.

— Когда вы едете? — спросил ребе Дойч.

— В четверг.

— Я надеялся, что мы еще увидимся, но нам нужно на пару дней вернуться в Коннектикут.

— И мы будем заняты, — заверил ребе Смолл.

— Не беспокойтесь за общину, — успокоила миссис Дойч. — Хьюго за ними присмотрит. — Она поколебалась. — Вы не боитесь взрывов?

— Здесь или там?

— О, замечательно! — Она потянула мужа за рукав. — Я спросила ребе Смолла, не боится ли он взрывов, а он спросил: «Здесь или там?»

Тот вопросительно взглянул на жену.

— Ну, знаешь, — нетерпеливо пояснила она, — все эти теракты в колледжах там, у них.

— Ха-ха, ну конечно. Здорово, ребе: верная оценка обществу, и хорошая тема для проповеди. Можно мне ее использовать?

Ребе Смолл ухмыльнулся.

— Разумеется, ребе.

Ребе Дойч протянул руку.

— Ну, езжайте с миром и возвращайтесь с миром, — сказал он на иврите и хихикнул. — Здесь или там? Здорово.

По дороге домой Мириам спросила:

— Ну, что ты о них думаешь?

— По-моему, нормально. Я не много с ними общался.

— Они профи, Дэвид.

— Профи?

— Профессионалы. Уверена, у них не будет проблем ни с общиной, ни с советом. Они всегда знают, что сказать и как сказать. Община будет есть у них с рук, и с удовольствием.

Гораздо позже, уже побывав на ужине у Рэймондов, Бетти Дойч спросила:

— Дорогой, тебе не показалось, что у Смоллов есть проблемы с общиной или, по крайней мере, с членами совета?

Хьюго Дойч аккуратно повесил пиджак на вешалку.

— Мне намекали на это и председатель, и близкий друг Смолла — как его — Дрекслер. Еще когда мы только встретились. Это не здорово, ведь чтобы управлять общиной, нужно умение, а у ребе Смолла его пока нет. И не уверен, что когда-нибудь появится.

Он расшнуровал ботинки и надел тапочки.

— Понимаешь, он теоретик. Несколько лет назад опубликовал статью о маймонидах — я не читал, но слышал похвальные отзывы. Люди такого рода не сильны в управлении общиной. Они занимаются не своим делом, и иногда вовремя это понимают и меняют род деятельности — преподают или уходят в науку. А иногда продолжают заниматься не своим делом, мучая и себя, и других.

Жена улыбнулась.

— Может, он это поймет, побывав в Израиле?

Глава 10

Пока Рой Стедман тер лицо сухим полотенцем, его друг Абдул расхаживал по маленькой комнатке, изучая развешанные по стенам постеры: свинья в полицейской форме, стоящая на задних ногах; монашка, задравшая юбку, чтобы достать из чулка кошелек; обнаженная пара, стоящая лицом к лицу, держа друг друга за гениталии, как люди, пожимающие руки при знакомстве.

Через плечо Абдул спросил:

— А как на это смотрят девушки? Не сердятся?

— Еще ни разу не сердились, — отмахнулся Рой, не желая признаться, что еще ни одна девушка не побывала в его в комнате. — Может, это настраивает их на нужный лад.

— Очень умно придумано. А если твой отец — как вы говорите, папа — к тебе приедет, ты все это оставишь?

— Ну да, почему нет? — Рой повесил полотенце на крючок и принялся расчесывать длинные волосы.

— Твой папа богат?

— Богат? Не сказал бы. Обеспечен — это да, но не богат.

— Раз он остановился в «Царе Давиде», то богат, — упорствовал Абдул.

— А там так дорого? Я был там пару раз, и ничего особенного.

— Поверь мне, — настаивал Абдул, — там дорого. Может, день или неделю и недорого, но жить постоянно…

— Может, у него скидки, — он же с телевидения. А может, он недолго там задержится. В письме он говорит, что собирается купить машину или нанять автобус и поездить по стране — по нескольку дней то тут, то там. Это для книги, которую он пишет.

— А ты поедешь с ним?

— Хотелось бы.

— А машину ты сможешь брать для себя?

Рой улыбнулся.

— Слушай, если у моего старика будет машина, держу пари, я буду ездить чаще него.

— Тогда для Абдула у тебя не останется времени. А девушек — как ты их называешь — пташки? — будет в достатке.

— Не-а, — но идея Рою явно понравилась. — Местные девчонки — они как льдышки.

— Льдышки?

— Ну да, холодные.

— А, понятно. — Абдул важно кивнул и улыбнулся. — Могу познакомить с другими — горячими.

— Ты имеешь в виду арабок? Они даже хуже евреек. Еврейская девушка — как веревка, за другой конец которой держится ее отец.

— Но есть и другие — они знают, как себя вести с мужчиной, что ему надо. Они заставят кипеть твою кровь. — Абдул похлопал молодого друга по плечу. — Доставай машину, я достану пару девушек, и поедем к моему родственнику на пару дней, на уик-энд. Нам будет хорошо, вот увидишь.

— Да? А сегодня нельзя?

— Сегодня ночью?

— Нет, не ночью…А зачем ехать к твоему родственнику? Почему нельзя здесь?

— Может быть. Я подумаю. — Парень решительно сменил тему. — Твой папа сионист?

— Боже, откуда я знаю? Я никогда об этом с ним не говорил.

— Все американцы — сионисты, — Абдул не смог скрыть негодования.

— Я американец, и я не сионист, — мягко возразил Рой.

— Я имею в виду — все американские евреи.

— И что с того?

— Но ты мне говорил, что твоя мать не еврейка, так что по закону ты не еврей.

— Не знаю, — вздохнул Рой. — Я всегда считал себя евреем, и друзья думали так же. Пока я не пошел в колледж, у меня все друзья были евреи.

— Здесь тоже.

Рой рассмеялся.

— Точно. Здесь тоже, но и здесь я в колледже.

— Правильно. — Абдул посмотрел на часы. — Ты встречаешься с отцом в восемь, не опоздай. И лучше приоденься.

Рой изумленно взглянул на друга.

— Приодеться, чтобы встретить собственного отца? И разве я плохо одет?

Абдул, будучи старше восемнадцатилетнего Роя на восемь лет, возмущенно покачал головой. Рой был в голубой джинсовой куртке, таких же линялых джинсах, обтрепанных внизу, и сандалиях на босу ногу. Абдул не мог понять, почему американские студенты предпочитают одеваться, как простые феллахи, когда у них хватало денег на нормальную одежду. Он-то знал, что сам одет нормально, даже хорошо: блестящий черный облегающий костюм из тонкой шерсти, рубашка с жестким воротничком и широкий цветной галстук. Ботинки, составлявшие предмет особой гордости, были итальянскими, начищенными до блеска, с большими медными пряжками.

— Ты не понимаешь, Рой. Ты придешь в «Царь Давид», а там по вестибюлю расхаживают женщины в норке, невзирая на жару. Твой папа поведет тебя обедать в «Грилл», а туда без галстука, да еще и без носков, просто не пустят. Прическа тоже не понравится, но это ничего, а вот в куртке и без галстука…

— Но я так одеваюсь, — буркнул Рой, — а если кому-то не нравится, пусть подавятся. Отец, насколько я знаю, хочет видеть меня, а не костюм с рубашкой. Что же до метрдотеля, нельзя подстраиваться под таких типов. Скажу тебе, Абдул, человек должен быть собой, это главное.

Абдул пожал плечами, не желая спорить с молодым американцем, дружбой с которым дорожил.

— Может, ты и прав, Рой. Пойдем, провожу тебя до автобуса.

Они постояли на освещенной остановке, пока Рой не сел в автобус, затем Абдул шагнул в темноту и вдруг услышал за собой шаги.

— Это ты, Махмуд? — спросил он по-арабски. — Кажется, я заметил тебя раньше. Шпионишь за мной?

Человек остановился.

— Я не шпионил. С кем ты дружишь — твое дело, пока мы в этом не замешаны.

— Я знаю, что делаю, — отрезал Абдул.

— Ладно, не буду спорить, но если ты считаешь, что обманул евреев, водя дружбу с одним из них…

— Вот что я скажу тебе, Махмуд: мы все под наблюдением, так как израильтяне знают, что мы сделаем все для победы над ними. Но они надеются, что если будут хорошо с нами обращаться, например поощрять нашу учебу в университете, то мы успокоимся и смиримся с их контролем. Но за кем они будут строже наблюдать — за теми, кто смирился, или за теми, кто все еще упрямится? И запомни, им очень хочется верить, что они многих из нас покорили. — Он улыбнулся в темноту. — А я им немного помогу. Рой молод и не слишком умен, но он — хорошее прикрытие. А если бы ты за мной не шпионил…

— У меня для тебя новости.

— Да?

— Из Яффы. В «Шин Бет» произошла перестановка, и Адуми перевели в Иерусалим. Он сейчас здесь, его видели.

— И что?

— Может, нам надо повременить и посмотреть, что будет, — тихо сказал собеседник.

— Давно он здесь?

— Кто знает? Возможно, несколько месяцев.

Они шли молча, потом Абдул сказал:

— В конце концов, какая разница?

— Большая. Если он здесь по делу, мы скоро увидим те же жесткие методы, что и в Яффе и Тель-Авиве.

— Нет, — возразил Абдул, — в Иерусалиме такие вещи невозможны. Здесь столько приезжих из разных стран…

— В Тель-Авиве еще больше.

— Но там в основном бизнесмены, — возразил Абдул, — и интересуются они только крупными сделками. А здесь в Иерусалиме — люди религиозные, ученые, дипломаты, писатели и журналисты, — те, кого евреи стараются убедить в своей либеральности и демократии. Именно здесь большая христианская община со связями в Европе и Америке. А в маленьком городке все сразу становится известным, ничего нельзя скрыть. Поверь мне, методы, которые он пользовал в Яффе и Тель-Авиве — задерживал сотни наших людей и допрашивал их по нескольку дней, — здесь просто невозможны. К тому же, если его перевели сюда, он здесь задержится. Так что, нам ничего не делать? Ждать, пока произойдет следующая перестановка и пришлют еще кого-нибудь? Разве мы женщины только потому, что у одного из нас такая репутация? Лично я собираюсь действовать: связаться со швейцарцем, чтобы он все приготовил. И действовать по плану.

— А остальные?

— Продолжай, как договорились, или лучше, найди дружелюбного еврея и будь с ним, когда все случится.

Глава 11

Джонатану нравилось все: расхаживал ли он по залу ожидания компании «Эл-Ал» или стоял возле старухи, наблюдая, как она перекладывает пожитки из сумки в сумку. После полета из Бостона в Нью-Йорк, из аэропорта Логан в аэропорт Кеннеди, он чувствовал себя бывалым путешественником.

Мириам, на чьих плечах лежали все заботы, тревожилась и суетилась, составляла бесконечные списки — вещей, дел, того, что надо не забыть. Теперь, в аэропорту, она поняла, что поздно исправлять ошибки, и собралась расслабиться и наслаждаться путешествием. Сейчас она пила кофе из бумажного стаканчика, окруженная куртками и сумками — их ручной кладью. Странно, но она совсем не волновалась за Джонатана: все пассажиры, ожидающие вечернего рейса, казались удивительно знакомыми, как одна семья, где кто-нибудь обязательно за мальчиком присмотрит. Тем более что муж все толкал ее и говорил: «Взгляни на пару у прилавка. Разве он не похож на Марка Розенштейна?»

Из всех троих не терпелось одному ребе. Чем быстрее они будут в самолете, тем быстрее попадут на место. Он уже не мог ждать, постоянно смотрел на часы, вставал и расхаживал по залу ожидания, чтобы убить время. Подходя к окну, он с тревогой вглядывался в метель, боясь, что это задержит взлет, но вспоминал, что в Логане их это не задержало, и успокаивался.

Наконец из динамика прозвучало объявление о начале посадки — как всегда, сначала на иврите, затем на английском. Смоллы собрали свои вещи, Джонатана взяли за руку и поспешили в очередь. У пассажиров проверили ручную кладь, затем мужчин и женщин разделили.

Каждый входил в занавешенный отсек, где подвергался электронной проверке на металл, а затем следовал личный досмотр. Ребе видел эту процедуру в боевиках по телевизору, но никогда не проходил ее сам. Джонатан захныкал: досмотр показался ему похожим на визит к врачу, после чего обычно следовала какая-нибудь гадость вроде укола, но отец его успокоил.

— Ну, Джонатан, все в порядке, в полном порядке.

Когда к ним вернулась Мириам, он заметил:

— Нас проверяли так тщательно, даже интимные места. А тебя?

Она кивнула.

— Точно так же. Хорошо, что принимают такие меры безопасности.

Хотя у всех в самолете были свои места, не обошлось без толкучки и споров.

— Почему они это делают? — простонала Мириам, глядя на толпу в проходе салона. — Неужели непонятно, что мы не взлетим, пока все не сядут?

Ребе взглянул на попутчиков.

— Думаю, для некоторых это первый полет. А может, они не верят, что всем хватит места. Все мы скептики.

Они успели проголодаться, но, к счастью, стюарды и стюардессы принялись сервировать столики сразу после взлета. Некоторых пассажиров они обходили стороной. Человек, сидящий через проход от ребе, указал на это одному из стюардов.

— Смотрите, этому мужчине не дали поднос.

— Знаю, знаю, — ответил стюард. — Вы его адвокат? — Он поспешил дальше.

Человек перегнулся через проход и обратился к ребе:

— Наглый тип. Эти молодые израильтяне все наглые — никакого уважения.

Вскоре выяснилось, почему некоторым не дали поесть. Закончив разносить подносы, стюарды стали раздавать картонные коробки с надписью «Только кошерное».

— Ага, почему же он не мог объяснить? — возмутился пассажир. — А разве наш обед не кошерный? Мне говорили, что у «Эл-Ал» вся еда строго кошерная.

— Почему бы вам не спросить стюарда? — предложил ребе.

— И нарваться на очередную грубость?

— Ладно, я спрошу. Мне самому интересно.

Дождавшись появления стюарда, он потянул его за рукав и спросил:

— Разве наш обед не кошерный? И почему у других еда более кошерная?

Стюард пожал плечами и улыбнулся.

— Шесть лет я здесь работаю и до сих пор не знаю.

Ребе улыбнулся в ответ и кивнул, но сосед через проход удрученно покачал головой.

— Фанатики, вот кто они. Целая страна фанатиков.

Вскоре после ужина погасили свет и пассажиры устроились на ночь. Мириам и Джонатан заснули, но ребе удавалось только временами подремать. Тем не менее с восходом солнца он не чувствовал ни усталости, ни сонливости. Мириам, да и большая часть пассажиров уже проснулись; два-три человека в проходе лицом к окнам уже читали утренние молитвы, накинув таллис[8].

— Дэвид, ты проснулся? — спросила Мириам. — Стюард сказал, скоро подадут завтрак.

Он кивнул, но не ответил, и по шевелящимся губам она поняла, что муж молится. Закончив, он сказал:

— Я молился сидя, но, по крайней мере, лицом в нужную сторону. А они, — кивок в сторону людей в проходе, — смотрят не туда, куда надо.

— Что это значит?

— Самолет летит на восток, и я смотрю туда же. А они — на север и юг.

Сосед скова похлопал его по руке и кивнул на проход.

— Что я говорил? Фанатики.

После завтрака пассажиры принялись готовиться к посадке, хотя оставалось еще несколько часов лета. Они рылись в сумках в поисках паспортов и адресов; те, кто вставал с кресел и подсаживался к знакомым, вернулись на места; те, кто завел знакомства в самолете, записывали новые адреса. То и дело командир экипажа сообщал, что видно сквозь просветы в облаках: Альпы, побережье Греции, греческие острова, — и пассажиры тут же бросали свои дела и кидались к иллюминаторам.

Наконец, было объявлено, что самолет приближается к Израилю и аэропорту Лод. Те, кто сидел справа от прохода, видели зелень полей, а затем черный асфальт. Когда через несколько минут самолет легко приземлился и остановился, пассажиры разразились аплодисментами — то ли в честь мастерства пилота, то ли в честь окончания долгого полета и посадки на израильской земле в целости и сохранности, — этого ребе не знал. Но заметил, что у Мириам влажные глаза.

Командир произнес на иврите:

— Благословен будь, ступающий на землю Израилеву, — а затем по-английски: — Добро пожаловать в Израиль.

Только что прошел дождь, и пассажирам пришлось шлепать в аэропорт по лужам. Джонатана крепко держали за руку, чтобы он их обходил. Воздух был мягок и свеж, как майское утро.

За стойкой таможни клубился народ, встречая друзей и родственников. Следя одним глазом за багажом на транспортере, Мириам и ребе искали среди встречающих лицо, напоминающее фото тети Гиттель из семейного альбома многолетней давности. К тому моменту, как они прошли таможню, толпа здорово поредела, но все равно никто тетю Гиттель не напоминал. И только когда они устроились на скамейке и Мириам стала рыться в сумке в поисках адресной книжки, примчалась та, озабоченно спрашивая:

— Вы Смоллы? Ты Мириам?

— О, Гиттель!

Гиттель прижала Мириам к груди, потом застенчиво протянула руку ребе. Он взял ее за руку и поцеловал в щеку.

— А это Джонатан! — Она порывисто прижала мальчика к себе, отпустила и отошла назад, чтобы взглянуть на всю семью. Теперь она была готова приступить к делу.

— Машина не заводилась! В дождь начинаются проблемы с аккумулятором. А сегодня впервые за несколько недель после засухи пошел дождь — это вы его с собой привезли. Хороший знак. Вы голодны? Хотите кофе? Нет? Тогда в путь.

Махнув зонтиком, она подозвала носильщика и, ткнув зонтом в тротуар, велела ждать на этом месте, пока она не пригонит машину со стоянки. Ребе хотел предложить свою помощь, если машина опять не заведется, но не успел. На этот раз аккумулятор явно вел себя прилично, раз ждать пришлось недолго. Машина появилась на дороге, отчаянно сигналя, чтобы никто не смел занять выбранное место, затем резко остановилась. Гиттель достала из багажника моток веревки, сунула его носильщику и стала наблюдать, как тот привязывает чемоданы к багажнику на крыше.

Ребе спросил шепотом:

— Сколько я ему должен?

— Я заплачу, — твердо заявила тетушка, — а вы мне потом вернете. Вас он обманет.

Пока носильщик возился с багажом, ребе ждал на тротуаре. Молодой человек в наряде ортодоксального еврея — длинном сюртуке и черной широкополой шляпе, с густой бородой и пейсами, спросил на идише:

— Вы из Америки?

— Да.

— Это ваш первый визит в Израиль?

— Первый.

— Тогда я уверен, что вы захотите совершить на Святой Земле акт милосердия. Я собираю на нужды ешивы[9].

Гиттель уже расплатилась с носильщиком; услышав их разговор, она закричала на иврите:

— Как вам не стыдно! Человек приезжает в страну, и не успел он приземлиться, как вы, shnorrers[10], на него набрасываетесь! Что он о нас подумает? — Она втолкнула ребе в машину и села за руль. — К тому же, — продолжала она в окно, — это очень известный раввин из Америки. — И, заводя машину, выпустила последний залп: — Он сам этим занимается.

Когда они тронулись, ребе запротестовал:

— Я вовсе не занимаюсь сбором средств. Да и большинство раввинов в Америке этого не делают.

Она обернулась и потрепала его по плечу, чуть не столкнувшись с другой машиной.

— Знаю, знаю, но этих типов ничем другим не убедишь.

По дороге тетушка комментировала проносящийся мимо пейзаж.

— Вон тот лесок — десять лет назад здесь были лишь скалы и песок… А там, за домом, — раньше его там не было, — арабы поймали одного моего друга и хладнокровно застрелили… Эта дорога ведет в поселок. В сорок восьмом его атаковали, и трое людей с автоматами сдерживали целую роту, пока всех детей не вывезли в безопасное место… Мы выращиваем цветы на экспорт… В прошлом году агрономы испробовали новое удобрение, и это удвоило урожай — фантастика!.. Это поля арабов. Мы научили их защищать всходы пленкой, и это учетверило урожай… А вон там сзади — арабская деревня. Какой примитив! Не представляете, сколько грязи и болезней… Трахома и гастроэнтерит были обычным явлением, зимой дети мерли как мухи, пока мы не открыли там клинику. Сначала они нам не доверяли, приходилось лечить на глазах у всей семьи, а когда мы давали таблетки, они начинали меняться друг с другом: «Я дам тебе две белых за одну красную», и так далее. Но потом они научились лечиться, и дети больше не умирали. Теперь молодежь пользуется помощью государства и после свадьбы строит новые дома, а не пристраивает комнаты к отцовскому дому… Цементный завод. Работает круглосуточно, в три смены.

— Шатер, — воскликнул Джонатан, — и козы!

— Бедуины, — объяснила тетушка. — Они гонят стада на свободное место, разбивают палатку и остаются на месте пару дней или неделю, пока животные не съедят всю зелень, а затем движутся дальше. Бедуинские козы — главная причина истощения земли: съедают все до корней… А это танки, арабские танки и броневики. Мы оставили их здесь как напоминание. Мы были готовы к их появлению и расстреляли, а потом столкнули с дороги и оставили на обочине. В киббуце[11], там, за поворотом, полно этих танков, все разного цвета. В них играют дети.

Окрестный пейзаж, за исключением одиноких пальм и кактусов, напоминавших про субтропики, не впечатлял: широкая равнина с возделанными полями — и только. Но вскоре дорога завилась серпантином, и пейзаж резко изменился: они приближались к Иерусалиму. Вокруг высились скалистые древние горы, громоздясь одна на другую, кое-где виднелись полоски зелени: оттуда добывали камни и строили из них террасы.

— Сами камни выглядят древними и много пережившими, — воскликнул ребе.

— Здесь все выглядит старым и… безжизненным, — заметила Мириам.

— Когда-то эта земля сочилась молоком и медом, — мрачно сказала Гиттель, — и скоро снова станет такой.

Они ожидали, что увидят городские стены неожиданно и сразу — как на картинках в путеводителе, но дорога шла вдоль хаотичного нагромождения домов — арабских, которые лепились друг к другу, как в поселениях индейцев, и современных еврейских, с отдельными квартирами; постепенно дома все сближались, пока не слились в ряд, и Смоллы без комментариев Гиттель поняли, что въехали в город.

Они проезжали по узким улочкам с обшарпанными магазинчиками, мимо скоплений крошечных европейских машин, мимо тротуаров, переполненных людьми. Первое впечатление от города их разочаровало, и они жадно вглядывались в прохожих, делясь впечатлениями обо всем необычном: случайный хасид[12] в широкополой шляпе и длинном сюртуке, в брюках, заправленных в носки; солдаты с автоматами через плечо, араб в бело-черном головном платке, перевязанном черным шнуром. Затем они свернули за угол и выбрались на широкую улицу. Дома стояли только с одной стороны, а с другой простиралась долина, в конце которой высились старые городские стены, на этот раз как на картинке.

Гиттель притормозила.

— Это Старый Город. Любуйтесь.

— Он прекрасен, — сказала Мириам.

Ребе не сказал ничего, но глаза его сияли.

— Мы будем жить далеко отсюда? — спросила Мириам.

— Прямо за углом. Будете это видеть каждый день и не устанете.

Глава 12

Отец и сын пожали друг другу руки, похлопали друг друга по спине и разошлись на шаг, чтобы получше видеть. Дэн Стедман и в самом деле собирался поужинать в «Гриле», где можно было показать сыну важных людей — жену британского консула, первого секретаря американского посольства. Он не был снобом, но очень хотел, чтобы сын хорошо о нем думал. Но потом Дэн передумал: знакомые могли вмешаться в разговор, а он хотел этим вечером побыть с сыном наедине.

Увидев, как одет Рой, он страшно обрадовался, что не заказал в «Гриле» столик заранее: метрдотель Аврам обязательно бы стал возражать. Поэтому Дэн предложил пойти в «Артист Клаб» — и не пожалел: несколько молодых посетителей были одеты так же, как его сын.

Дэн рассказал Рою новости о матери, дяде Хьюго и тете Бетти, описал ситуацию в Штатах, погоду («Самая жуткая зима за несколько лет. Как хорошо, что ты оттуда уехал») и свои планы.

— Хочу побыть в Иерусалиме, потом поеду в другие города: Хайфу, Тель-Авив и прочие помельче, может, даже в киббуцы. Но есть проблемы. Понимаешь, покупка новой машины займет несколько месяцев, а аренда оставит меня без гроша.

— Почему не взять подержанную?

— Ну, знаешь, можно на такую нарваться… А если взять с собой специалиста, кто знает, вдруг он в сговоре с продавцом…

— Есть один тип по фамилии Мевамет, — его рекламируют в иерусалимской «Пост», может, и в других газетах, я их не читаю, — так вот он дилер, продает и покупает машины. А ситуация сейчас такая, что, если продаешь машину, можно получить за нее больше, чем заплатил.

— Мевамет? — повторил Дэн. — Странное имя.

— Ну да, «из смерти», так? Мой иврит не так хорош, но это я знаю.

— Точно, — кивнул отец. — Можно заглянуть к нему. Я уже искал, правда, не здесь, а в Тель-Авиве, и нашел лишь кучу драндулетов.

— Правда? Давно ты здесь, пап?

Дэн покраснел и беззаботно соврал:

— Ну, пару дней. Я хотел повидать кое-кого в Тель-Авиве, а потом приехать в Иерусалим и встретиться с тобой. Понимаешь?

— Конечно. — Рой ничего не понял, ко не захотел признаться. Ему пришло в голову, что «кое-кто» мог оказаться женщиной.

— Мать говорила, тебе здесь не нравится, — сменил тему Дэн.

— Ты знаешь, как это бывает, — вздохнул Рой, потягивая кофе. — Ребята, да и девушки здесь строят из себя героев. Знаешь, типа техасцев в Штатах. Ну а здесь — еврейские техасцы. Можно подумать, каждый из них лично выиграл Шестидневную войну. Вечно спрашивают, как тебе понравился Израиль, а если пустишься рассказывать, как он прекрасен, либо глупо ухмыльнутся, как будто удивляясь, либо примут такой вид, будто ты попал в точку, — хотя, по-моему, просто удивятся, что такой болван может что-то понять. Но если, упаси Господь, скажешь слово критики — например, что люди вывешивают на крыльце свою постель и выбивают коврики на главной улице, или про повсеместных попрошаек, — они взвиваются на дыбы и начинают объяснять, что так положено по Библии. Опять же про попрошаек: я сказал, что кто-то все время пытается выманить у тебя деньги, а эти парни говорят — в Библии сказано проявлять щедрость, и нищие помогают нам быть щедрыми. Они как бы вынуждают тебя просить благословения.

Отец рассмеялся.

— Ну, новая страна…

— Ага, но она не одна на свете, и мир не создан только для того, чтобы ей помогать. И вечно они нарываются. Почему американцы вторглись во Вьетнам? Почему мы притесняем негров? Почему не помогаем бедным? Почему позволяем загрязнять реки и озера? Все время приходится защищаться.

Дэн вопросительно взглянул на него.

— А ты разве не жаловался на то же самое?

Рой вспыхнул.

— Да, но они так это спрашивают, что если ты с ними согласен, то как бы их надуваешь. И вечно все преувеличивают: если пытаешься объяснить все как есть, то скоро приходится защищать все американское, даже то, против чего ты всегда выступал. А какие замкнутые! С трудом допросишься, который час. Особенно девчонки. Пытаешься назначить свидание, а они вечно на ланче.

— А другие американские студенты?

— Они не из тех, с кем бы я общался в Штатах, вот что я скажу, — ответил Рой. — Все в одинаковом положении, как девочки на танцах, что у стены пытаются развлечь друг друга. А ребята здесь ведут себя так, как будто делают девушкам одолжение, если те с ними здороваются. Что до меня, я в основном общаюсь с арабскими студентами.

— С арабскими студентами?

— Ага. Но не волнуйся, пап, это нормально — дружить с арабами. Кстати, многие израильтяне считают, что они ближе к арабам, чем к нам: ведь те тоже израильтяне.

— Понятно, — протянул отец. — И потому ты несчастен.

— Понимаешь, я был в депрессии, когда писал маме: тосковал по дому и безумно соскучился по гамбургеру, пицце и какому-нибудь классному боевику; мне было одиноко…

— Но колледж…

— О, здесь все прогуливают, иногда даже по месяцу, это естественно. Так как насчет поездки, пап?

Это выглядело заманчиво: они вдвоем путешествуют, останавливаются в маленьких отельчиках на одну ночь, перекусывают в придорожных харчевнях, разговаривают, забыв годы разлуки. Может, ему даже удастся повлиять на сына, направить его взгляды в нужное русло, сформировать характер, сделать то, что полагается отцу…

Дэн улыбнулся.

— По рукам, Рой, — сказал он, и голос его дрогнул.

Глава 13

Пока они разгружали машину и распаковывали вещи, настала ночь; она спустилась внезапно, как в тропиках, и сразу стало холодно. Все устали и проголодались, и Мириам предложила пойти в ресторан.

— Ресторан? Совершенно ни к чему, — возразила Гиттель. — Есть магазины — через дорогу бакалея. Можно все купить, приготовить и подать на стол, и все это быстрее, чем официант примет заказ. К тому же что делать с ребенком?

Поскольку Джонатан, которого ребе на руках вынес из машины, раздел и уложил в постель, крепко спал, предложение было принято.

Гиттель сообщила дальнейшие планы.

— Завтра утром надо поехать за покупками для празднования субботы, так как в субботу все магазины закрыты, — она старалась показать, что интерес ее более мирской, чем религиозный. — Я отвезу тебя на рынок недалеко отсюда, можешь взять тележку и набрать туда все, что надо, прямо как в Америке. Но сначала уладим со школой для Джонатана. За углом есть детский сад…

— Я еще не думала об этом, — возразила Мириам.

— А что ему еще делать? Все дети туда ходят. Если он не пойдет, ему не с кем будет играть, и ты будешь весь день привязана к нему. А ведь тебе захочется чем-то заняться. У меня есть подруга в Отделе социального обслуживания, ей всегда нужны добровольцы. Уверена, тебе понравится эта работа, я с ней поговорю.

Гиттель заверила, что не уедет, пока они не устроятся как следует, но она уверена, что утром удастся все уладить. К счастью, в комнате Джонатана была еще одна кровать, хотя тетушка уверяла, что это не имеет значения: в Израиле всегда можно устроиться, она бы могла лечь на диване или даже на полу.

Потянулись рассказы о ее работе, о сыне Ури, кузене Мириам, который служил в армии.

— Высокий и красивый, весь в отца. Девушки от него без ума, и когда он идет в увольнение, я его почти не вижу.

Но заметив, что глаза ребе слипаются, тетушка тут же спохватилась:

— Я тут болтаю, а вы так устали! — И с удивлением добавила: — И я немножко тоже. Давайте пойдем спать, а утром разберемся.

Ребе подумал, что она не стала рассуждать, что надлежит делать в этой стране ему, только потому, что он был раввин, да к тому же не прямой родственник. Но против предложения пойти спать он не возражал, и не успела голова его коснуться подушки, как одолел сон.

Внезапно его разбудил какой-то грохот. В темноте он потянулся за часами, а затем за очками, включил крошечную настольную лампочку и увидел, что уже полночь. Рядом зашевелилась Мириам, затем повернулась на другой бок, потянула одеяло на себя и вновь ритмично засопела. Ребе погасил свет и попытался заснуть, но долго проворочался и предпочел подняться. Окончательно проснувшись, в пижаме и шлепанцах он прошел в гостиную, взял из шкафа книгу и уселся читать. Вернулся он в постель часа в четыре.

Проснулся он около десяти, Мириам с Гиттель готовились идти за покупками. Женщины уже успели отвести Джонатана в детский сад и договорились, что его примут.

Он крикнул вслед:

— Не забудьте купить вина для киддуша[13].

— Оно есть в списке, — кивнула Мириам. — А что ты собираешься делать?

— Погуляю, посмотрю город.

К тому времени, как ребе закончил утренние молитвы и позавтракал, солнце уже стояло в зените и так сверкало на белых камнях, что он зажмурился, решив как-нибудь купить темные очки. Тянуло ветерком, как дома апрельским утром, и он обрадовался, что надел легкий плащ.

Неторопливо гуляя по городу, он заметил, что выбивается из общего ритма толпы, в основном женщин с покупками в авоськах. И хотя это была жилая часть города, застроенная новыми домами, кое-где попадались крошечные магазинчики — бакалея, кофейная лавка, булочная, прачечная.

Впереди неспешно, как и он, шли два патрульных средних лет, в длинных шинелях с зелеными нарукавными повязками и в беретах. Из-под шинелей виднелись явно штатские брюки. У одного была старая винтовка, у другого — стальной двухфутовый прут, чтобы ощупывать подозрительные свертки в мусорных баках.

Ребе Смолл лениво подумал, что они наверняка таскают винтовку по очереди. Они бурно жестикулировали и что-то обсуждали. Подойдя поближе, он услышал:

— Агнон не иврит-писатель; он идиш-писатель, который пишет на иврите. Это не одно и то же.

Заметив ребе, говоривший замолчал и подозрительно уставился на него.

— Скажите, пожалуйста, я иду к центру? — спросил ребе.

— А куда вам надо?

— Я приезжий, — объяснил ребе. — Где тут магазины, торговый центр?

— Ему нужна площадь Сион. Что вы хотите купить?

— Ничего, просто хочу осмотреть город.

— Ладно, прямо по ходу — улица короля Георга. Если повернете направо, выйдете на улицу Бен-Иегуда, это деловой центр.

Улицы были узкие и переполненные народом, магазинчики маленькие и по сравнению с Америкой невзрачные. Они напоминали магазины в небольших фабричных городках Новой Англии, где в окнах выставлены товары, пролежавшие с момента открытия. В узких аллеях, между домами, а иногда на тротуаре, толпились торговцы с лотками; они продавали мелочь типа карандашей, расчесок, лезвий, бумажников, зонтов, зажигалок. Кое-где вдоль дороги стояли киоски с лотерейными билетами. Тут и там, в дверях и прямо на мостовой сидели старики, подпирая спинами стены, и продавали газеты. Один-два ничего не продавали, а просто звенели монетами в ладонях.

Повсюду — юноши и девушки в униформе. У многих были автоматы с металлическими магазинами; они свисали с плеча или торчали под мышкой, как зонтик, или висели через палец за спусковой крючок, как портфель. Ребе подумал, что эти люди не похожи на солдат, хотя они молоды и здоровы. У них был такой мирный вид, будто они занимались чем-то обыденным, а форму носили, как водитель автобуса.

Ему то и дело попадались хасиды, старые и молодые, в шелковых одеждах, похожих на халаты, в широкополых фетровых шляпах, в панталонах, заправленных в носки, с болтающимися при ходьбе пейсами. Один раз его чуть не переехал мотоцикл, который с ревом пронесся мимо, когда ребе вышел на перекресток. На нем сидели два молодых хасида, их бороды и пейсы развевались на ветру; тот, что сидел сзади, одной рукой придерживал шляпу, а другой держался за товарища.

Ребе увидел шляпный магазин и решил купить себе еще одну ермолку, чтобы носить ее в кармане пиджака. Ермолки продавались во всех магазинах сувениров: из красного и голубого бархата, отделанные золотой и серебряной тесьмой, но ему хотелось простую, черную.

Владельцем шляпного магазина оказался высокий мужчина с длинной бородой. Ему помогал сын, одетый в хаки, видимо, солдат в увольнении, чей автомат открыто лежал на полке за прилавком. Несколько человек в магазине, явно не покупатели, рассуждали про арабских террористов и про то, какие меры следует принять правительству. Они говорили на идиш; ребе не был в нем силен, но кое-что понимал. Сын хозяина прервал разговор, спросил, что ребе угодно, выложил на прилавок две кучи черных ермолок, сказал, что одна модель стоит две лиры, а другая — четыре, и вернулся к своим собеседникам; затем он еще раз отвлекся, чтобы взять у ребе деньги и дать сдачу.

Ребе показалось, что, по сравнению с американскими торговыми стандартами, процедура была до странного примитивной: покупка за наличные, без всяких формальностей, никакой упаковки и кассового чека. Да и кассы никакой не было — продавец достал сдачу из ящика под прилавком. Он даже не сказал посетителю «Спасибо», хотя когда ребе это произнес, автоматически ответил «Bevakasha» — «Пожалуйста».

Ребе Смолл продолжал неторопливо разгуливать по городу, останавливаясь поглазеть па витрины и машинально переводя цены в израильских лирах в американские доллары. Он брел по извивающимся улочках, которые, казалось, никогда не пересекались под прямыми углами, и вдруг обнаружил, что оказался в торговом центре. Это был район узких переулков, переполненных лотками, с которых торговали фруктами и овощами, хотя попадались и рыба и мясо, и даже иногда галантерея и одежда; за лотками восседали арабы, бородатые евреи, женщины, и все они кричали, торговались, жестикулировали, предлагали свой товар. Встречались также лотки — предвестники супермаркетов, там можно было купить расческу, записную книжку, иголки, салфетки для лица и даже пальто — выбрать нужный размер среди полудюжины образцов на вешалке.

Ребе углубился в боковой переулок и вышел в жилой район, застроенный старыми, одно-двухэтажными каменными домами, в которых, очевидно, жили хасиды. Они уже начали возвращаться домой из своих магазинов или читальных залов, чтобы готовиться к субботе. В открытых дворах играли дети. Мальчики были гладко выбриты, за исключением свисающих по бокам пейсов. На макушке у них были шапочки, которые они придерживали во время бега, чтобы не потерять. Девочки играли отдельно в прыгалки или классы. Временами доносился рев мотоцикла, странным образом не гармонирующий с общей атмосферой, и мимо проносился темноволосый смуглый юноша, чисто выбритый, но с модными длинными волосами, в пестрых брюках-клеш, подпоясанных низко на бедрах широким разукрашенным поясом.

Ребе не был уверен, что идет правильно, но не решался спросить об этом женщин, сидящих на крылечках: а вдруг им не положено разговаривать с незнакомцами? Но вскоре он вышел на широкую улицу с высокими современными многоквартирными домами, и место показалось ему знакомым. В самом деле, на следующем углу он увидел табличку «Яффа-роуд», а за ней, он точно знал, была улица короля Георга. К этому времени он подустал и рад был встретить маленькое кафе, где выпить чашку кофе.

В кафе в этот час было тихо и уютно, повсюду лежали журналы и газеты на французском и немецком языках, а также на иврите. Крошечные столики пустовали, за исключением двух-трех, где посетители погрузились в чтение газет. Ребе сделал заказ и выбрал себе дневную газету.

Передовица была посвящена последнему теракту: взрыву в жилом доме иерусалимского района Рехавия прошлой ночью. Погиб профессор агрономии из университета. Его жена и дети гостили у родственников в Хайфе, поэтому остались живы. Очевидно, у репортеров не было времени, чтобы собрать сведения о погибшем, сообщили лишь краткие данные из личного дела и поместили фотографию, взятую там же.

На второй странице была напечатана карта города. При виде нее ребе изумленно выпрямился: взрыв произошел всего через одну улицу от той, где они остановились. Вот что разбудило его посреди ночи — звук взрыва!

Представитель правительства считал, что это дело рук группы КАТ — Комитета арабского триумфа, которая двумя неделями раньше устроила взрыв на рыночной площади в Яффе; погибли два человека. В тот раз люди из КАТ сообщили полиции о взрыве за несколько минут до него. В другой раз они позвонили слишком рано, или же устройство не сработало вовремя, так что полиция смогла найти и обезвредить бомбу. Однако сейчас предупреждений не было.

На фотографии было показано взрывное устройство — маленькая прямоугольная коробочка, похожая на карманный приемник. С одной стороны был выключатель; при его повороте запускался механизм, час спустя приводящий в действие взрыватель. Текст курсивом предупреждал, что каждый, кто найдет такую коробочку, может предотвратить взрыв, вернув переключатель на место. Хотя это не обезвредит механизм, его спокойно можно будет брать в руки.

О трагическом событии писали многие газеты, и ребе прочитал их все. В одной приводилось высказывание военного эксперта по взрывным работам. «Это не очень мощная бомба, — заявлял он как профессионал, — и взрыв направлен только в одну сторону».

Сосед пострадавшего утверждал, что, по его мнению, жертва работала над чем-то, что могло принести большую пользу арабским фермерам.

В передовицах яростно нападали на террористов и их психологию, заставлявшую подло атаковать невинных граждан.

Ребе вернул газеты на место, заплатил за кофе и вышел из кафе, с трудом сдержав порыв бежать домой и обыскать квартиру в поисках маленькой черной пластиковой коробочки. Интересно, знает ли Мириам о взрыве, напугана ли она, а если не знает, стоит ли ей говорить? Но по дороге он понял, что она наверняка знает, ведь они с Гиттель пошли в магазин, а там полно людей, которые могут говорить об этом. Правда, разговор будет вестись на иврите, но Гиттель поймет, расскажет Мириам и успокоит ее, если надо.

Было уже два часа, люди на улицах спешили, словно опаздывали на важную встречу. Магазины закрылись или закрывались, их владельцы тоже куда-то спешили. Только на углу шла торговля цветами, но и там продавец торопился обслужить трех-четырех покупателей, которые нетерпеливо ждали своей очереди. Ребе присоединился к ним и купил букет гвоздик. Затем пошел домой.

Дома были Мириам и Джонатан, Гиттель уехала.

— Ури обычно приходит домой на выходные, — объяснила жена. — Естественно, она хочет быть дома и его встретить. Я предложила, чтобы она попробовала связаться с ним через военных и пригласить его в Иерусалим, а не в Тель-Авив, но думаю, даже ей это не под силу.

— А она пыталась? — спросил ребе.

— В общем, нет, я полагаю, ей это кажется непатриотичным — беспокоить военных по пустякам. Армия здесь — святое.

— Похоже на то, если она даже не пыталась, — сухо заметил ребе.

— Но у нее доброе сердце, Дэвид.

Он удивился.

— Ну, разумеется. Я считаю, она чудесный человек, и не против ее опеки. Она из рода покровительниц, от Деборы до Голды. Такова традиция. Во всех местечках и городках, пока мужчины учились, женщины заправляли делами. — Он улыбнулся. — И у тебя это слегка заметно, правда. Жаль только, что Гиттель не отпразднует с нами нашу первую Субботу в Израиле. — Он протянул ей цветы и поцеловал. — С праздником.

Ребе хотел спросить, слышала ли она новость, но в комнату вбежал Джонатан.

— Папа, я был в саду, и буду туда ходить каждый день с Шолем с нижнего этажа.

— Прекрасно, Джонатан. — Он погладил сына по голове. — А как тебе понравилось в саду?

— Все хорошо, — и сын добавил: — Знаешь, ребята там совсем не умеют бросать мяч, а пинают его ногами.

— Очень интересно, — он хотел сказать больше, спросить сына о новых товарищах, узнать у Мириам, как она провела день, но не мог: слишком устал.

— Я обошел весь город…

— Почему бы тебе не прилечь, Дэвид? Я уже поспала, — призналась Мириам, — и чувствую себя прекрасно.

— Я так и сделаю. — Он поколебался. — Ты слышала о…

Она быстро обернулась, чтобы взглянуть, не слышит ли Джонатан.

— Да, но сейчас не будем это обсуждать. Иди поспи.

Не успел он снять ботинки, как заснул. Когда Мириам разбудила его, казалось, прошло всего несколько минут.

— Вставай, Дэвид. Сегодня наша первая Суббота в Иерусалиме, нужно сесть за стол вместе. К тому же не хочу, чтобы Джонатан так поздно лег.

Ребе вскочил.

— Который час?

— Семь часов.

— Но вечерняя служба уже прошла.

— Я не посмела будить тебя, ты так крепко спал. Это все долгий перелет, еще не перестроились наши биологические часы.

Он встал и умылся холодной водой. Освежившись, вошел в комнату и увидел, что стол уже накрыт, свечи зажжены, а его цветы стоят в вазе в центре. Ребе сел во главе стола и наполнил праздничную чашу.

Затем встал и произнес слова древней молитвы:

— На шестой день…

Глава 14

Почти с первого дня в Барнардз Кроссинг ребе Хьюго Дойч оказался вовлеченным в пререкания с кантором Цимблером и Генри Зелигом, председателем ритуального комитета. Последнего назначили на эту должность в основном потому, что он быстро читал молитвы. Однажды Берт Рэймонд присоединился к миньяну, чтобы читать каддиш — поминальную молитву по случаю годовщины смерти своего отца, и там заметил Зелига.

— Он первый, кого я увидел сидящим во время молитвы «Шимон эзрах». Сперва я подумал, что он, как и я, кое-что пропускает, но когда сел рядом, то увидел: он действительно читал все подряд. Его губы просто вибрировали. Должно быть, он знает все наизусть.

И Зелиг действительно знал все молитвы наизусть, но это был предел его познаний в еврейских ритуалах. Он не стал возражать против планов ребе Дойча. Кантор, однако, оказался орешком покрепче. Он соглашался со всем, что усиливало его участие в церемонии, но когда ребе Дойч предложил исключить из ритуала определенные молитвы, особенно если они требовали расширенного музыкального сопровождения, кантор жалобно взмолился:

— Но, ребе, эта молитва задает тон всей службе.

Иногда причины находились личные — например, это было лучшим соло в его репертуаре.

— Первую часть я пою фальцетом, вторую — обычным тенором, затем опять фальцетом, затем обычным голосом. Это как дуэт, и людям очень нравится. Не было случая, чтобы после службы в канун Субботы ко мне не подходили и не делали комплиментов.

Но ребе Дойч знал свое дело и умел обращаться с темпераментными канторами.

— Послушайте, кантор, для службы в канун Субботы есть одно правило: коротко и быстро. Неделя идет за неделей. Если вы затянете службу, люди будут уставать и перестанут приходить. Все должно занять не больше часа. Запомните, они приходят после ужина и хотят расслабиться. Вы немного попели, и они немного попоют; затем дадим им пару важных молитв, чтобы они почувствовали торжество субботы; затем я читаю короткую службу; потом небольшая интерлюдия «Amidah»[14], чтобы они могли встать и размять ноги; потом завершающая часть «Adon Olam», и они спускаются, чтобы попить чай с пирогом и поговорить. Прекрасный вечер, увидите, с каждой неделей народу будет все больше.

У него были и другие идеи, как улучшить службу, и в первый же вечер в канун Субботы он попытался их воплотить. Члены общины понемногу приходили и рассаживались; они отметили, что высокие, похожие на троны стулья по обеим сторонам ковчега, на которых обычно сидели ребе и кантор, пустовали. Служба начиналась в восемь, и без четверти восемь все уже собрались: им хотелось посмотреть на нового ребе во время службы. Но два стула пустовали по-прежнему.

Орган играл торжественную мелодию — каденции в минорном ключе, но без десяти восемь музыка стала мажорной, усилилась, отворилась дверь комнаты, где облачаются раввины, и появился ребе, величественный в своем черном одеянии и серебряной шали, в высокой бархатной ермолке, как у кантора. Он на мгновение остановился, потом медленно поднялся по ступеням кафедры и встал у ковчега спиной к общине. Так он постоял пару минут, слегка наклонив голову, затем выпрямился и пошел к своему месту у ковчега.

Опустившись на стул, ребе с бесстрастным лицом оглядел присутствующих, и в зале сразу смолк шепот, все почувствовали на себе его взгляд. Без двух минут восемь он снова встал и приблизился к биме. Он не глядел прямо на собравшихся, чуть повернувшись в сторону, к дверям. Так он молча ждал, и ровно в восемь эта дверь открылась, появился кантор и прямо с порога начал петь «Ма Tovu». Продолжая петь, он медленно поднялся на биму, где его ждал ребе. Пение прекратилось, как только кантор достиг бимы, и в этот момент ребе вернулся к своему месту у ковчега.

Затем кантор запел «L’Cha Dodie», а община подхватила припев, после чего ребе вышел вперед и провозгласил глубоким баритоном:

— А теперь будем внимательно читать псалом на странице двенадцать ваших молитвенников, — и он прочел первый стих, а затем, вместе с общиной, второй. Его голос звучно доминировал среди общего бормотания.

Служба действительно оказалась короткой и быстрой. Церемония заняла всего пятнадцать минут, и ни одна ее часть не казалась затянутой. Людям понравилось пение кантора, потому что его было немного, а их участие в службе заключалось в чтении псалмов, и ребе половину работы делал за них; это дало им чувство причастности и одновременно не обременяло; «Amidah» они читали стоя и в полной тишине, это был как бы отдых.

Разумеется, были и нарекания. Некоторые пожилые члены общины были недовольны, что ребе надел черные одежды, это напоминало им пасторов и проповедников. Им не понравилось вступление, которое было затянуто, а поэтому показалось надуманным и театральным. Но большинству служба понравилась.

— Слушайте, какая самая стабильная религиозная организация в мире? Католическая церковь, так? Их излюбленные приемы — красивые ритуалы. Они это знают и используют, чтобы удержать прихожан.

Те же самые критики нашли некоторые недостатки в прошедшей службе.

— По мне, он практически ничего не сказал.

— Это так, но зато и не затянул все минут на сорок.

Но даже самые недовольные признали, что служба отличалась большой пышностью — излюбленной приметой консервативного иудаизма.

Итак, большинство присутствующих осталось довольно службой. Решено было пойти к ребе и сказать ему об этом.

— Мне правда понравилось, ребе. Раньше я не ходил на службы в канун Субботы, но с этих пор не пропущу ни одной.

— Ваша служба, ребе, затронула чувствительную струну, если можно так сказать. Я ее долго не забуду.

— Знаете, сегодня вечером я впервые почувствовал, что принимаю участие в чем-то… священном. Да, именно так.

— И я, ребе. Лучшая Суббота на моей памяти.

Берт Рэймонд, стоявший рядом с ребе Дойчем, сиял от радости.

Глава 15

Биологические часы Смоллов еще не перестроились после перелета, и вся семья целое утро спала: ребе, Мириам — поскольку рядом не было Гиттель, будившей ее для домашних дел, — и даже Джонатан. Их разбудили яркие лучи солнца, бьющие прямо в лицо. Десять утра — слишком поздно, чтобы идти в синагогу.

Мириам сокрушалась и причитала:

— Я знаю, ты хотел пойти в синагогу в первую же Субботу!

— Хотел, — легко согласился ребе, — но будут и другие Субботы. Почему не пойти погулять? Рядом с улицей короля Георга есть парк.

Гуляя по улицам, они обнаружили новое для себя зрелище: весь город соблюдал Субботу. Магазины были закрыты (этого они ожидали), но в глаза бросалось другое: на улицах не было автобусов и машин, а светофоры мигали желтым, вместо того чтобы менять красный на зеленый. По тротуарам гуляли мужчины с женами и детьми, все в лучших праздничных одеждах, по три-четыре человека в ряд. Никто никуда не спешил, все просто наслаждались прекрасной погодой.

Другие возвращались домой из синагоги, еще не сняв с плеч молитвенные покрывала, чтобы не нести их в руках: ведь это будет какой-то работой, а значит, нарушением Субботы. То и дело навстречу попадался хасид в нарядных субботних одеждах: в штраймеле[15], сменившем широкополую черную шляпу, в коротких панталонах с резинкой под коленом и белых гольфах. На некоторых было длинное черное шелковое одеяние с поясом; другие, в основном молодежь, отдавали предпочтение длиннополому сюртуку нараспашку (так как на улице было тепло), что позволяло видеть бахрому их tallis katon — молитвенных шалей под жилетами. Вокруг талии у них были разукрашенные кушаки, надеваемые во время молитвы; они отделяли нижнюю, более земную часть туловища, от верхней, более духовной.

— Дэвид, почему они так одеваются? — спросила Мириам.

Ребе ухмыльнулся.

— Честно говоря, это просто консерватизм. Это одежда зажиточных польских и русских купцов восемнадцатого века, так одевался в том веке Баал Шем Тов — основатель движения, так одевались тамошние раввины. Люди склонны связывать одежду и воззрения. Вот почему многие в наши дни возражают против новомодной одежды: они ассоциируют ее с революцией и ломкой не только традиционного стиля, но и традиционной морали и ценностей.

— Не возражаю, если старики так думают, — сказала Мириам, — но молодежь, почему она так цепко держится за традиции? Вон тому парню на вид не больше тринадцати-четырнадцати.

Ребе проследил за ее взглядом.

— Одет как денди, правда? Смотри, штраймель из норки, наверняка родители выложили за него кучу денег. — В его голосе прозвучала нотка меланхолии. — Печальный парадокс: они крепко держатся за традиции в одежде, но давно утратили дух веры. Движение хасидов изначально представляло собой романтический мистицизм, радость и смех, песню и танец, и бросало прямой вызов Богу. Это была полезная и необходимая реакция на закоснелое соблюдение религиозных обрядов. Но сейчас это течение превратилось в самое педантичное следование букве закона.

В парке играли в футбол дети лет десяти — двенадцати. Игра больше походила на свалку, команды формировались спонтанно, а правила не соблюдались; игроки часто врезались друг в друга, но никто не получал увечий.

Смоллы уселись на скамейку и стали следить за игрой. Остальные зрители сидели прямо на траве импровизированного футбольного поля, и никто не возражал, когда над его головой проносился мяч, а игроки пробегали вокруг.

Так они грелись в лучах яркого солнца и не хотели никуда идти. Джонатану вскоре надоело сидеть, и он пошел к группе детей, игравших в маленький и легкий мячик. Вот мяч упал на траву рядом с ним.

— Брось его нам, — крикнул один из ребят на иврите. Джонатан не понял, но машинально пнул мяч ногой и очень удивился и обрадовался, когда тот описал дугу в воздухе. Мальчик был горд своим успехом, но одновременно напуган, что послал мяч слишком далеко. Он побежал к родителям, крича:

— Я стукнул по нему, стукнул. Вы видели? Видели, как я стукнул по мячу?

Мать обняла его.

— Прекрасный удар, — сказал ребе. — Может, опять пойдешь и ударишь, а вдруг они тебя примут?

— Дэвид! — воскликнула Мириам. — Им всем на два-три года больше. Еще зашибут!

— Ну, не знаю, никто там не ушибся, да и они совсем не дерутся. Посмотри вокруг.

Но Джонатан не хотел рисковать и прижался к матери. Приближалось время обеда, и игра прекратилась. Смоллы тоже неспешно пошли дальше.

— Это первая Суббота за многие годы, Дэвид, когда ты не пошел в синагогу, — заметила Мириам, подходя к дому.

— Это правда, но я не думаю, что много потерял, — ответил он. — Я всегда туда ходил, не только потому, что я был раввин, а до того — раввин-студент, а до того — сын раввина, но и потому, что чувствовал — это единственный способ выделить Субботу среди дней недели. Я одевался немножко по-другому, шел в синагогу заранее, чтобы не спешить. А потом я так же неспешно шел домой, так как знал, что меня не ждет никакое срочное дело. Здесь не надо самому себе устанавливать Субботу, здесь это делают за вас. Весь город ее соблюдает. И хотя мне не удалось пойти в синагогу, это была моя лучшая Суббота.

Она с любопытством взглянула на мужа.

— Странно слышать такое от раввина.

— Ты права. Но я так чувствую.

Глава 16

Помощник инспектора — смуглый, черноволосый и застенчивый, — бочком проскользнул в контору шефа — инспектора полиции Иш-Кошера и кашлянул, чтобы привлечь внимание. Иш-Кошер, коренастый спокойный мужчина, поднял голову и приветливо спросил:

— Да, Аарон?

— Там пришел человек, — виновато доложил помощник, — из гражданского патруля. Он был на посту в своем районе, на улице Алфонт…

— Он что-то видел? Что-то знает? Говори, парень, — инспектор поправил пальцем маленькую ермолку, пришпиленную заколкой к редеющим волосам. Он носил ее не столько из набожности, сколько из преданности своей партии, где требовалось быть религиозным ортодоксом. Заодно она скрывала плешь на макушке.

— Ну…

Иш-Кошер вздохнул. По его мнению, помощник был типичным сефардом. Они хорошо справлялись с простыми заданиями: патрулированием улиц, регулированием дорожного движения, но в более сложных случаях начинали проявлять неуверенность и колебаться. Однако приходилось терпеть: в ближайшее время их число в штаб-квартире могло возрасти.

— Садись, Аарон, — доброжелательно сказал он. — Ну, в чем дело?

— Я не решался вас побеспокоить, ничего особенного, просто время идет, а мы так и не знаем ничего определенного.

— Так приведи его, и мы поговорим. Ты же сам сказал, что мы ничего не знаем.

— Их там двое, но говорит в основном один.

— Так приведи обоих. У нас хватит стульев?

Обоим посетителям было лет по сорок, по их виду и одежде Иш-Кошер заключил, что это мелкие торговцы — возможно, владельцы лавочек. Говорил Шмуэль, он казался чуть аккуратнее, чем сотоварищ: костюм поглажен, а ботинки начищены. Моше также носил деловой костюм, но со свитером, давно нуждавшимся в чистке. Должно быть, — подумал Иш-Кошер, — он работал на улице, торговал с лотка.

— Мы — гражданский патруль, — сказал Шмуэль.

— Ночная смена, — добавил Моше.

— Ты будешь говорить, Моше, или я? — возмутился Шмуэль.

— Говори ты.

— Хорошо. Мы были в ночной смене, — продолжал Шмуэль, — без чего-то одиннадцать шли по улице Алфонт. Взрыв был в доме номер восемьдесят восемь, а мы — примерно на пару домов дальше, скажем, у восемьдесят шестого. Остановились покурить…

— Курил ты, — вставил Моше.

— Итак, я закурил. Ко мне подошел человек и очень вежливо спросил, не знаем ли мы, где находится Виктори-стрит.

— Он говорил на иврите? — спросил Иш-Кошер.

— Он говорил на иврите, но не был израильтянином. Иностранец — полагаю, американец.

— Хорошо, продолжайте.

— Ну, вы знаете, что Виктори-стрит делает поворот. Я спросил, какой дом ему нужен, так как если номер большой, то ему в одну сторону, а если маленький, то в другую — по улице Алфонт и направо. — Он показал рукой.

— Он сказал — дом номер пять, — заметил Моше.

— Я только собирался сказать инспектору, — опять взорвался Шмуэль.

— Ладно, — успокоил его Иш-Кошер, — ему нужен был дом номер пять по Виктори-стрит. Что дальше?

— Ничего, — торжествующе ответил Шмуэль.

— Ничего? — Иш-Кошер уставился на них, затем вопросительно перевел взгляд на помощника.

Шмуэль поднял руку, показывая, что он еще что-то хочет сказать.

— Потом я прочитал в газете о бомбе, что она действует через час после установки. Она взорвалась около полуночи, а тот тип подошел к нам в одиннадцать. Тогда я поговорил со своим другом Моше…

— Понятно. Вы хорошо его рассмотрели? — спросил Иш-Кошер. — Можете его описать?

— Описать? — Он нерешительно взглянул на Моше. — Это был крупный человек, верно, Моше?

Моше кивнул.

— Около шести футов, Моше?

— Точно шесть футов.

— Цвет волос, глаз? — спросил Иш-Кошер.

— Было темно, ночь. Ты заметил его глаза, Моше?

Моше помотал головой.

— А возраст?

— Обычный мужчина. То есть не мальчик, не старик. Лет около пятидесяти. Правда, Моше?

— Точно пятьдесят. Может, пятьдесят пять.

— Как он был одет?

— В пальто и шляпе, поэтому волос я не видел. На нем была шляпа.

— И он американец? Что вы скажете о его иврите?

— Он говорил вполне прилично, но не как мы, а как будто учил язык, понимаете?

— Хорошо. Итак, он спросил, как пройти на Виктори-стрит, вы ему ответили, и он ушел?

— Не-ет, не совсем. Ему нужен был номер пять, а мы как раз туда шли, и он пошел с нами. Мы разговаривали.

— Ты разговаривал, — поправил Моше.

— Да, я разговаривал. Я что, выдал какой-то секрет?

— О чем вы разговаривали? — спросил инспектор.

— Ну, о чем обычно говорят: о режиме, о налогах, о войне — как все.

— И вы довели его, куда нужно?

— Нет, мы дошли до перекрестка, и я сказал ему, что надо идти вниз по улице, нужный дом будет вторым или третьим от угла.

— И он пошел вниз по улице… — подсказал Иш-Кошер.

— Нет, — Шмуэль улыбнулся, довольный, что поймал инспектора. — Он посмотрел на часы и сказал, что уже поздно для визитов. Поблагодарил нас и пошел дальше по улице Алфонт.

Выпроводив посетителей, Иш-Кошер изумленно взглянул на помощника.

— Я говорил вам, — защищался Аарон, — что толку будет мало, но…

— Но больше у нас нет ничего, — ответил шеф. — И все же, если подумать, что-то здесь интересное. Одиннадцать часов — поздновато для визитов, да и он так сказал. Пожалуй, стоит навести справки. Вряд ли удастся многое узнать; пожалуй, правильно делает Адуми, когда ловит целую кучу арабов и допрашивает их в надежде, что кто-то не выдержит и расколется. Итак, в моем районе убит человек. То, что он убит бомбой — это само собой, но речь идет об убийствах, а я как раз ими и занимаюсь. Поэтому надо поехать на Виктори-стрит, 5, и узнать, не ждал ли кто-то из жильцов поздних гостей.

Глава 17

В воскресенье Смоллы отправились посмотреть город. Наконец-то у них выдалось свободное утро, — Джонатан не возвращался из сада раньше двух, и там его должны были покормить обедом.

— И не торопитесь вернуться, — сказала им соседка мадам Розен. — Он может поиграть с Шаули, пока вы не вернетесь.

— Мы хотим пойти в Старый Город к Стене плача, — ответила Мириам. — Успеем мы вернуться?

— Конечно. — И она объяснила, на какой автобус садиться, чтобы доехать до Ворот Яффы. — Там увидите указатели, они приведут вас к Стене. Это недалеко, можно дойти пешком, но в первый раз лучше ехать автобусом.

Итак, они сели в автобус и не успели оплатить проезд, как водитель заложил лихой вираж, так что все попадали на сиденья. Впереди вдруг загудела машина, водитель изо всех сил нажал на тормоза, высунул голову из окна и крикнул сидящему за рулем:

— Не хочу тебе зла, но ты большой дурак.

Покраснев от негодования, он вновь завел мотор, и автобус тронулся.

Несколько минут ребе и Мириам разглядывали город в окно. Одна из пассажирок, пожилая женщина, разложившая авоськи с продуктами на свободных сиденьях и своих коленях, дернула за сигнальный шнур, а затем, опасаясь, что водитель не услышит, дернула еще раз.

Водитель посмотрел в зеркало заднего вида и крикнул:

— Слышу, слышу. Ты что, думаешь, на органе играешь? инструменте? — Он свернул к тротуару и остановился.

Женщина собрала свои сумки и направилась к двери.

— Ведет себя так, будто эту дорогу его отец строил, — пожаловалась она. — А сколько раз приходится дергать за шнурок, пока он остановится? А сколько раз под дождем ждешь на остановке, а они проезжают мимо?

— Мадам, мадам, у нас у всех дела, а если вы не поторопитесь, то не успеете приготовить мужу к возвращению обед. Расскажете свою историю в другой раз.

— Водители автобусов все такие, — посочувствовала Мириам.

Муж улыбнулся.

— Нет, между ними две большие разницы…

Автобус высадил их у Ворот Яффы, и прежде чем войти в них, Смоллы обернулись взглянуть на новый город, откуда приехали.

— Какой он белый, Дэвид! — воскликнула Мириам.

— Построен из местного камня. Если не ошибаюсь, во время британского мандата это было оговорено законом. Может, он и сейчас действует. Но каков эффект, а?

Они прошли ворота, перешли открытую площадь и вслед за другими вошли в узкий, не шире десяти футов, коридор — главную улицу Старого Города. Сверху было перекрытие, как в тоннеле, по обе стороны тянулись лотки и магазинчики, где снаружи на табуретках сидели продавцы-арабы, зазывая покупателей.

Улица не была идеально ровной: через каждые несколько футов встречались ступеньки, так что казалось, что спускаешься все глубже в недра земли. Кругом было полно арабов, туристов, служителей различных религий и детей. От главной улицы отходили боковые, которые также были покрыты сверху куполами и окаймлены магазинами. Однако кое-где можно было видеть площади и дворы, очевидно, жилые. Стоило Смоллам на одном углу замешкаться, к ним подошел мальчик лет одиннадцати-двенадцати. Одет он был в чистенькие куртку и брюки в западном стиле.

— Мадам, вам нужен гид? Могу провести вас куда угодно. Хотите пойти к западной стене? Вы из Америки?

— Да, мы из Америки, — кивнула Мириам.

— Наверное, из Чикаго, а может, Пенсильвании? У меня много друзей в Чикаго и Пенсильвании. Может, вы их знаете — доктор Гольдштейн из Пенсильвании мой хороший друг.

— Нет, я не знаю доктора Гольдштейна из Пенсильвании, — ответила Мириам, неожиданно развеселившись.

— А может, вы хотите видеть Виа Долорозо? Я могу вас туда отвести и договориться, чтобы вас пропустили в монастырь. Отец Бенедикт — мой хороший друг.

Мириам покачала головой.

— Вас интересуют ковры и бижутерия? Покажу вам лучшие магазины. Как моим друзьям, вам дадут скидки. А персидская эмаль? Я знаю магазин, где хозяин продает все очень дешево, так как сворачивает дело.

— Мы не хотим ничего покупать, — объяснила Мириам.

— Мой брат может достать вам кожаные вещи с распродажи…

Мириам покачала головой и поспешила за мужем, который ушел вперед. Заворачивая за угол, они увидели, что мальчик прицепился к кому-то еще.

— Не стоит их поощрять, — заметил ребе, — потом не отделаешься.

— Этот какой-то особенный. Когда-нибудь он будет мэром города.

Ребе улыбнулся.

— Только не он. Этот скорее станет торговцем, владельцем лавки, будет сидеть на табуретке перед магазином, курить кальян и целый день пить кофе. Полгорода будет у него в должниках, и мэр в первую очередь.

Углубившись в старинный город, они заметили, что улицы меняются. Магазины здесь предназначались не для туристов, а для местных жителей. Там продавали радиоприемники, чинили часы, паяли и лудили посуду. Попадались мясные лавки, где висели целые туши, и лавки, где продавались совершенно непонятные вещи, обувные мастерские и парикмахерские, маленькие кафе с включенными приемниками, откуда на всю округу разносились пронзительные арабские мелодии. А продавцы, сидящие перед своими магазинами, уже не улыбались и не зазывали, а равнодушно смотрели на прохожих, зная, что те вряд ли что-то купят.

Один раз Мириам с Дэвидом пришлось прижаться к стене, пропуская ослов, нагруженных пустыми ящиками из-под фруктов. В другой — на них ринулась отара овец, и пришлось забежать в подворотню.

В одном месте улица неожиданно превратилась в площадь, где девочки лет пяти играли в классы. Увидев Смоллов, они подбежали, протянув ручонки с криками: «Деньги, деньги».

— Не обращай внимания, — ребе сурово потряс головой.

Одна малышка схватилась за живот, изображая голод, а когда и это не подействовало, покачнулась и упала на землю. Мириам захотела остановиться, но муж шел вперед, и она побоялась отстать. Взглянув назад, она была рада увидеть, что девочка встала и снова принялась играть.

— Ты не думаешь, что она голодает, Дэвид?

— Только не эта. Они все довольно упитанны, и на ногах у нее новые туфли.

Указатель привел их к узким ступенькам, они последовали за толпой. Взобравшись по ним, супруги увидели широкую площадь, а за ней — Стену Плача. По обе стороны прохода стояли солдаты, проверявшие женские сумки.

Смоллы обнаружили, что стоят на каменном балконе. Под прямым углом к Стене шла изгородь, отделявшая женскую половину справа от мужской слева. На женской половине около десятка женщин стояли, припав к Стене; на мужской молились и раскачивались в экстазе десятки верующих.

— Тебя это трогает, Дэвид? — тихо спросила Мириам.

Ребе в раздумье медленно покачал головой.

— Стена — нет. По мне, это всего лишь стена, вероятно, часть храма, и скорее всего ее построил Ирод, а я его не слишком жалую. Но молятся здесь очень трогательно. Может быть, людям действительно нужно особо святое место.

— Сойдем вниз?

Они расстались у изгороди.

— Встретимся здесь минут через двадцать, — сказал ребе.

Он подошел к Стене — не молиться, а просто постоять и подумать. Затем снова пошел, останавливаясь, чтобы изучить массивные камни и потрогать их. Прошел через примыкающую к Стене арку, где полным ходом шли землянке работы, и заглянул в шахту, которая находилась примерно на уровне древнего храма. Затем он вернулся туда, где ждала Мириам.

Когда они встретились, он спросил:

— Ты молилась?

— Да, но не скажу о чем.

— И не надо.

— Тогда и не буду. Одна женщина пыталась заставить меня надеть длинную юбку, которая у нее была, но я отказалась.

Он покосился на ноги жены.

— Она просто завидовала.

— На моей половине в Стене было много листков бумаги, засунутых в щели между камнями.

— На моей тоже, и я их читал.

— Не может быть!

Он кивнул.

— Но это так. Почему нет? Я их вернул на место.

— А что там было?

— Ну, — протянул ребе, — в одном просили Бога наслать на Египет землетрясение. Мне не хотелось его возвращать, но я подумал, что Господь сам о себе позаботится. В другом была просьба выигрыша в лотерею, третий просил избавить от болезни.

— Ты этого не одобряешь, верно? — догадалась Мириам.

— Да, но это так трогательно… Думаю, дома я бы выразил свое мнение, но здесь…

Мириам продела руку мужу под локоть.

— Здесь все совсем иначе, верно?

Он серьезно кивнул.

— Столько разных людей, и все приходят сюда в поисках чего-то. Видишь того высокого блондина? Похож на моего приятеля по колледжу, немного плотнее, правда, но все с годами меняются, — ребе нахмурился, стараясь вспомнить. — Эббот, Уильям — нет, Уиллард Эббот. Он учился в одной из тех модных частных школ, где все учителя — чистокровные британцы, и очень много спорта. А мы все заканчивали обычную городскую школу. Он был еврей, но об этом никто не знал, он вполне натурализовался.

— Кажется, здесь можно встретить немало знакомых. Все на кого-то похожи.

— Полагаю, так и должно быть. Существуют определенные типы еврейских лиц. Но к Билли Эбботу это не относится, он просто не был похож на еврея.

Они уже повернулись, чтобы уйти, как ребе услышал:

— Смолл! Дэйв Смолл!

Высокий блондин бежал к ним, распахнув объятия.

— Билли Эббот! Так это ты!

— Собственной персоной. Ты здесь туристом, разумеется — у тебя такой вид…

— Да, — ребе представил Мириам. — А ты — по делу?

— Я здесь живу, недалеко от Кейсарии[16]. Я гражданин Израиля, работаю бухгалтером-экспертом. Раз в месяц по делам приезжаю в Иерусалим и всегда иду смотреть Старый Город и Стену. Большинство моих клиентов живут в Тель-Авиве и Хайфе, так что я все время мотаюсь между двумя городами и даже успеваю поиграть в гольф.

— А существует миссис Эббот? — поинтересовался Дэвид.

— Разумеется, и еще трое маленьких Эбботов, два мальчика и девочка. А как у тебя с детьми?

— Мальчик, Джонатан, — улыбнулась Мириам. — Он здесь, с нами.

— Помню, Дэвид, ты собирался поступить в семинарию и учиться на раввина…

— Так и есть. У меня место в Массачусетсе, в Барнардз Кроссинг.

— Отлично, — обрадовался Билли Эббот. — Я знаю это место, один мой друг ездил туда на парусные гонки, и я как-то раз был в их команде. Хороший город, припоминаю.

— Мы его любим, — кивнула Мириам.

— Странно, что ты сюда переехал, — заметил ребе.

— Ну, я жил в Лондоне и Риме, — ответил Эббот. — Предки занимались музыкой — отец-пианист концертировал, и мы много путешествовали. После Шестидневной войны я решил переехать сюда.

— Но почему именно в Израиль? — настаивал ребе.

— У меня не было ни религиозных, ни национальных побуждений, если ты это имеешь в виду. Родители считали себя космополитами, и меня воспитали в том же духе. Они никогда не отрицали, что я еврей, но и не афишировали. Но евреи повсюду становятся предметом обсуждения и унижения. Пусть ты притворяешься, что не еврей — любое оскорбительное замечание в адрес этой нации задевает твою гордость. Когда-то мне нравилась одна девушка… Впрочем, неважно. — Он усмехнулся. — Короче, я решил, что если хочу избегать евреев, то надо переезжать сюда.

Ребе ухмыльнулся.

— Странное место ты выбрал, чтобы избегать евреев.

— Но здесь я не чувствую себя таковым.

Ребе кивнул.

— Понимаю.

Вернулись домой они в третьем часу. Их приветствовала мадам Розен:

— Джонатан играет с Шаули. Вы могли не приходить до вечера.

— На первый раз достаточно, — перевел дух ребе.

— Кстати, вы кого-нибудь ждали в пятницу вечером? — спросила миссис Розен.

— В пятницу вечером? Но мы же только прилетели и никого здесь не знаем. А что?

— Полиция наводит справки, — пояснила мадам Розен. — Опрашивают всех соседей. Хотят знать, не ждал ли кто-нибудь гостей в пятницу вечером.

Ребе вопросительно взглянул на Мириам и покачал головой.

Глава 18

Иш-Кошер изучал лежавший перед ним список.

— Ты лично опросил всех? — спросил он.

— Всех, кроме Смоллов, — ответил Аарон, справившись с записями. — Их не было дома. Если хотите, я вернусь и поговорю с ними. Но они только что прилетели из Америки, непохоже, чтобы они кого-то ждали.

— Что за семья?

— Муж и жена. Он, кажется, раввин. И маленький мальчик. Ах да, как говорили соседи, их привезла тетка миссис Смолл из Тель-Авива и проследила, как они устроились.

— Ага!

— Думаете, тетка…

— Нет, но она же не просто так приезжала.

— Ее здесь уже нет, уехала на следующее утро.

— В субботу?

Аарон кивнул.

Иш-Кошер покачал головой — сердито и неодобрительно. Затем плотнее уселся в кресле и сказал:

— Слушай, Аарон, возможно, здесь ничего особенного нет, но стоит проверить. Если будешь в тех местах ближайшие два дня, займись этим.

Аарон кивнул, поерзал и кашлянул.

— Вы думаете, Адуми на верном пути…

— Разумеется. Без сомнения, это террористы — видно по типу бомбы. Но кто именно? Может, «Аль-Фатах», а может, «Освобождение Палестины», или «Комитет арабских националистов», или «Батальон арабских коммандос»? Все заявили о своей причастности, они всегда так делают. Так что Адуми трясет всех, чьи имена есть у него в досье. Многие из них молоды и неопытны, могут не выдержать и проболтаться, — таков метод армии и «Шин Бет». И это действует, потому что предполагается, что террористы мстят вслепую — не щадя ни женщин, ни детей. Цель метода Адуми — подавить террор, а не достичь конкретных успехов. И это вполне логичный путь.

Инспектор откинулся в кресле.

— Но представь, что у какого-то террориста есть зуб лично на кого-то из израильтян. Тогда этот взрыв направлен лично на него, понимаешь? На этот раз жертвой стал профессор университета. Вообрази, что они охотились именно за ним, тогда, возможно, это группировка арабских студентов, а для них методы «Шин Бет» не эффективны. С ними обращаются более деликатно — ничего не поделаешь, политика. Итак, если мы установим группу или одиночку, то возможно, переплюнем саму «Шин Бет».

— Но мы опрашивали его коллег и студентов, и все согласились, что это был мягкий, безобидный старик, никому не принесший вреда и не заваливший ни одного студента.

— Минутку, Аарон. Ты цитируешь словно выдержку из репортажа: «мягкий, безобидный старик»? — Он пошелестел бумагами на столе. — А, вот: заявление профессора Робинсона. «Яков Карми был мягкий, безобидный старик, никому не принесший вреда, ни арабам, ни евреям. Еще вчера он рассказал мне о своем проекте, которым занимался: речь шла о том, чтобы увеличить урожай арабских фермеров в районе Иерихона». Что ты об этом думаешь?

— Ну, я это читал, но…

— Но что это значит, Аарон?

— Это значит, что он был мягким, безобидным стариком…

— Ша, — поморщился инспектор. — Это значит, у Якова Карми был проект, который мог принести доход арабским фермерам, и об этом не объявляли официально, а знали только в университете. А это значит, Аарон, — он поднял указательный палец, чтобы подчеркнуть важность сказанного, — что если этот проект противоречил интересам террористов, об этом мог знать только кто-то из университета.

— Но если это было в помощь арабским фермерам…

— Именно этого террористы и не хотят. Кто в основном страдает от их рук? Не евреи — мы можем себя защитить. Страдают арабы — в десять, в двадцать раз больше. Эти бедняги в секторе Газа… они же больше всех пострадали. А почему? Потому что террористы не хотят, чтобы их народ сотрудничал с нами, чтобы богател и думал, что мы лучше, чем арабские хозяева.

Он сел поглубже, внимательно взглянул в смуглое лицо помощника, потом решился:

— Слушай, Аарон, забудь пока об американской паре с Виктори-стрит, 5, или лучше пусть ими займется один из твоих людей. Я хочу, чтобы ты несколько дней пошатался по университету, только без формы. Поговори со студентами-сефардами, они ближе к арабам. По крайней мере, они говорят по-арабски и могли что-то слышать. Ты кого-нибудь знаешь?

— Сына моей сестры.

— Прекрасно. Повидайся с ним, пусть он тебя познакомит с ними. Можешь еще встретиться с профессором Робинсоном и узнать, что за проект разрабатывал Карми.

Глава 19

Всем членам общины Барнардз Кроссинг понравились короткие и лаконичные службы в канун Субботы, и через два месяца послушать их к ребе Дойчу приходило вдвое больше людей. Немного помогла и рассылка приглашений, но Малкольм Слотник высказал правильную мысль:

— Если бы все не было расписано, как по нотам, не было бы повторений.

Для большинства посетителей это стало привычкой.

— В канун Субботы? Боюсь, мы заняты — в этот день мы ходим в синагогу… Мы, в общем, не религиозны, но там так здорово. Все-таки выбираешься из дома… и потом, ребе такой славный, а Бетти Дойч — мы с ней очень подружились, я бы сочла предательством пропустить хоть одну службу. Она так мила, она из Стедманов — знаете, Дэн Стедман с телевидения…

Конечно, была и критика. К примеру, от Меира Паффа.

— Я не хочу сказать, что ребе плох, я говорю, что он, может быть, слишком хорош. Обычно на любом выступлении я смотрю на часы, неважно, что я слушаю — политический доклад или заумную лекцию, на которую меня затащила моя жена, или же служба раввина. Я смотрю на часы в начале и в конце. Лимит ребе Дойча — пятнадцать минут, иногда он доходит до семнадцати-восемнадцати, но, как правило, пятнадцать. Я не могу не подсчитывать, я всю жизнь это делаю. Итак, умножьте пятнадцать минут на число пятниц, скажем, на тридцать пять, так как летом по пятницам нет служб, и получится немногим меньше девяти часов. Теперь разделите это на то, что мы ему платим, — это же куча денег за час! Вот что я имею в виду, когда говорю, что он слишком хорош. То есть каждый, кто может заработать такие бабки за час, не просто хорош, а чертовски хорош. Но потом я задумался: а может ли он произносить длинные речи? Хватит ли у него материала?

Это ребе Дойч доказал на службе по случаю праздника Пурим. По часам Меира Паффа служба длилась пятьдесят минут. Это была первая праздничная служба с того момента, как он начал работать в общине, и синагога была переполнена. Служба называлась: «История Пурима — факт или вымысел?» Все прошло хорошо. К нему подходили десятки людей, чтобы сказать, что до сих пор они не понимали значения этого праздника. А на следующий день позвонил Берт Рэймонд.

— У меня столько хвалебных отзывов, ребе, что не могу не выразить общую благодарность.

Довольный ребе Дойч повесил трубку и не мог удержаться, чтобы не похвалиться жене.

— Все, что я сделал, — это рассказал историю Пурима, и такой успех! Конечно, основы они знают, но это только добавляет удовольствия. Правда, если бы я ограничился одной историей, им бы показалось, что я обращаюсь с ними как с детьми, так что я добавил кое-какие рассуждения в современном контексте, типа того, что персидский царь боялся дворцового переворота во главе с Аманом и потому сговорился с Эсфирью его погубить. — Он хохотнул. — Могу сказать, это хорошо пошло.

Жена сочувственно улыбнулась.

— Да, дорогой. Тебе ведь здесь нравится?

— Очень, — ответил он без колебаний. — Милый городок, недалеко до Бостона и Кембриджа. Хорошо, что можно ездить на симфонические концерты, ведь я так люблю музыку.

Бетти Дойч покачала головой: муж говорил не о том.

— Я хочу сказать, что тебе нравится синагога, община, эта работа.

— Это лучшее место из всех. Никаких проблем с попечительским советом, все стараются соглашаться, а я лишь делаю свое дело. Знаешь, когда я написал это?

— Конечно, на своем первом месте в Ковентри, в Мичигане, и доработал, когда мы переехали в Дарлингтон в Коннектикуте. И мне не надо спрашивать, был ли ты там счастлив, — она улыбнулась. — Вижу, что тебе это нравится. Ты не думал о том, чтобы остаться?

— Нет, Бетти, исключено. Это временная работа, ребе Смолл скоро вернется. К тому же я ушел на пенсию, ты не забыла?

— Помню, дорогой, и помню, что ты не был этим доволен. Человек с твоим здоровьем и энергией должен что-то делать. Нельзя просто слоняться.

— Я не замечал, что просто слоняюсь. Я собирался написать научную работу, о которой последнее время думаю…

— О, Хьюго, смотри на вещи реально. Если бы ты этого хотел, то начал бы писать еще будучи раввином в Дарлингтоне, а не тратил бы месяцы на бесцельное времяпровождение.

— Я прокручивал в уме миллионы проектов, — буркнул он.

— Нет, Хьюго. Если хочется что-то написать, человек берет и пишет. — Она покачала головой. — Разве не видишь? Здесь твоя работа — здесь, в общине и синагоге. И она тебе удается, так почему бы не продолжить?

Он отвернулся, уязвленный.

— Жаль, что ты не принимаешь всерьез мои творческие планы…

— Но это так, Хьюго, дорогой. Помнишь, ты думал, что дарлингтонская община предложит тебе остаться, и решил, что если этого не произойдет, то у тебя будет время привести в порядок бумаги и издать тексты. Но это значит, что ты не был готов смириться с мыслью об отставке. Однако тебя больше не пригласили, и появилось несколько свободных месяцев…

— Я был уверен, что меня пригласят остаться, — вздохнул он. — У них еще не было замены. Притом за тридцать лет можно устать от человека.

— Община изменилась, Хьюго, — сказала жена тоном, показывающим, что этот вопрос уже неоднократно обсуждался. — К власти пришли люди другого класса и стали управлять делами. Она улыбнулась. — К тому же ты тоже от них устал.

— Да, правда.

— Но здесь, — продолжала жена, — тебя все уважают. Если бы ты остался…

— То было бы то же самое, — буркнул он. — Все такие добрые и любезные, потому что знают: я здесь временно. Если бы у меня был долгосрочный контракт, все вышло бы как в Дарлингтоне.

— Не верь этому, Хьюго, — поспешно сказала жена. — Ты был молод, когда приехал в Дарлингтон, и не имел ни денег, ни репутации. И тобой вертели, как хотели, пока с годами ты не набрал вес и не добился уважения. Но здесь знают, что ты в них не нуждаешься, что твоя пенсия не меньше зарплаты, и никто не может тобой вертеть. О, Хьюго, — взмолилась она, — побудь здесь лет пять-семь, а потом уедем во Флориду или в Израиль.

— Неплохая идея, я имею в виду другую кафедру, — признал он, — но не здесь. Исключено. Не забывай, что ребе Смолл возвращается через месяц.

— Откуда ты знаешь? — спросила она.

— Ну, это была часть плана, меня наняли на три месяца, потому что через три месяца ожидали возвращения ребе.

— Не совсем так, Хьюго, — хотя они были одни, Бетти Дойч понизила голос. — Есть несколько женщин, с которыми я подружилась, и они проболтались. Знаешь, что ребе Смоллу не платят жалованья, пока он в отпуске?

— Не платят? — Ребе был шокирован. — То есть ему задержали жалованье?

— Как я поняла, он сам отказался. Он даже отказался обсуждать контракт и свое возвращение.

Ребе Дойч не верил своим ушам.

— Он показался мне разумным парнем. Странно для молодого человека с семьей отказываться от денег. Может, ему просто не так предложили?

— Но это также может значить…

— Скажем, это дает повод для размышлений. — Он кивнул. — Да, для размышлений.

Глава 20

Семья Смоллов погрузилась в бытовую рутину, и через несколько недель им казалось, что они живут в Иерусалиме уже давно. Несмотря на свой скудный иврит, Мириам удалось акклиматизироваться раньше всех, так как она была очень занята. Сдав Джонатана в сад, она шла в хадасскую больницу, где работала добровольно пять дней в неделю. Домой она приходила в час, и еще час у нее оставался до закрытия магазинов на обед, чтобы сделать покупки. Перед этим она решала, что хочет купить, и узнавала у мужа нужные слова на иврите или смотрела их в словаре. Иногда она тренировалась произносить нужные фразы, а ребе ее поправлял. «Сколько это стоит за кило?» «У вас есть большие размеры?» «Доставьте, пожалуйста, это по адресу Виктори-стрит, дом пять. Если меня не будет дома, можно оставить у дверей. Хлеб и молоко я возьму сейчас».

После обеда, когда возвращался Джонатан и шел играть с Шаули, она спешила в ульпан — специальную школу по ускоренному обучению ивриту. Вечером после ужина приходилось готовить задания по языку на следующий день. Иногда они с Дэвидом шли погулять, а изредка нанимали приходящую няню и отправлялись в кино или к друзьям.

Джонатан был счастлив: по соседству нашлось множество сверстников, совсем не так, как в Барнардз Кроссинг; он очень быстро усваивал язык, что не удавалось его матери несмотря на все ее занятия. Через несколько дней он уже называл ее Eemoleh, а отца Abbele, сокращенно Emah и Abba[17], что на иврите означало «мать» и «отец». С родителями он говорил по-английски, но все чаще в его речи проскакивали слова на иврите, и он уже мог произнести: «Я хочу стакан молока» или «Хочу пойти поиграть».

Гиттель мудро выбрала ему сад. В районе было три-четыре детских сада, так как почти все матери работали, но в этом попадались дети, говорящие по-английски, чьи родители либо надолго приехали погостить в Израиль из Штатов или Англии, либо были новыми переселенцами. Для детей переход на другой язык проходил гораздо легче. Сперва Джонатан играл только с ними, но потом, когда начал осваиваться, подружился и с местными. И, разумеется, лучшим его другом и напарником был Шаули, который жил в том же доме наверху.

У ребе не было определенных занятий, но он этим не тяготился. Он всегда умел находить себе занятие, например в Барнардз Кроссинг ему приходилось ходить на собрания, посещать консультативные комитеты, давать советы, и все это — не по расписанию. У него не было четкого рабочего режима, так что здесь распорядок дня не очень отличался от привычного. Утром он ходил в ближайшие синагоги на утреннюю службу, а после общался с другими верующими и даже завтракал с ними в кафе. Он изучал город, и еще он много читал, поскольку здешние книжные магазины оказались для него чудесным сюрпризом. Разумеется, он еще работал над своей книгой об Ибн Эзре.

Оба, и ребе и Мириам, завели друзей — она в больнице и ульпане, он в синагоге. Иногда они встречались по вечерам и проводили беседы за чаем, кофе и печеньем, как здесь было принято. Однажды ребе презрел свои предубеждения насчет плохих дорог и арендовал машину; они поехали в Галилею и провели несколько дней в киббуце. Раньше они повстречались с одним из поселенцев, приехавшим в город по делам. Его звали Ицикаль, а фамилию они так и не узнали.

— Приезжайте к нам на несколько дней, увидите, как живет настоящий Израиль. Мой сосед уезжает в отпуск, можете пожить в его коттедже.

— Но кого нам спросить?

— Спросите Ицикаля — меня все знают.

У него был сын, ровесник Джонатана, которому разрешили не ходить в детский дом киббуца, где дети одного возраста жили все вместе, а остаться с родителями, и он мог играть с Джонатаном. Однажды он с отцом пришел к ребе, чтобы позвать его на завтрак в общий зал киббуца. Ребе в это время читал утренние молитвы, и мальчик удивленно уставился на него.

— Папа, что он делает?

— Ш-ш — он молится.

— Но что это на нем — какой-то платок и ремешки?

— Это его tallis и t’fillen. Помнишь, в твоей книжке с картинками про войну солдаты у Стены были так же одеты?

— А зачем это носят?

— Считается, что это помогает молиться.

— Но зачем молиться?

Ребе уже освободился и улыбнулся мальчику.

— Потому что мы благодарны Господу и хотим сказать спасибо.

Ицикаль тоже улыбнулся.

— Мы не из религиозного киббуца, скорее, наоборот.

— Вы не соблюдаете праздников, даже Субботы?

— Мы не соблюдаем религиозных праздников.

— Но наши праздники вовсе не чисто религиозные, кроме, пожалуй, Судного Дня.

— Значит, мы его не соблюдаем.

— Вы это специально делаете или просто игнорируете?

Ицикаль пожал плечами.

— Знаете, как это бывает: многие просто не обращают на это внимания, но есть и принципиальные противники, они специально не соблюдают праздников.

Тем не менее субботняя трапеза была торжественной. Все члены киббуца принарядились: женщины вместо джинсов надели платья, а мужчины — белые рубашки с открытым воротом. Еда была традиционной: фаршированная рыба и курица, и даже не обошлось без свечей и вина.

Смоллы сидели за одним столом с Ицикалем и его семьей. Ребе оглядел комнату. В углу за отдельным столом он заметил несколько пар, мужчины были в ермолках.

Он кивнул в ту сторону.

— Кто это? Они члены общины?

— Да, они люди религиозные. Никто не возражает, у нас даже есть для них отдельная кухня. Они с нами уже несколько лет. Мы им рады. Вам будет спокойнее есть с ними?

— Нет, мне и здесь хорошо, — ответил ребе. — Но вы не возражаете, если я надену ермолку? Я так привык, и Джонатан не будет задавать вопросов.

— Конечно.

— И еще, можно я благословлю вино и хлеб?

— Конечно, ребе, я все понимаю. Разумеется, сам я в это не верю…

— Это выражение благодарности за пищу, нам даруемую. — Он улыбнулся. — Способность к благодарности отличает человека от животного, не стоит забывать об этом.

Ицикаль помотал головой.

— Вижу, вы не слишком много знаете о животных, ребе. Поверьте, они тоже умеют выражать благодарность.

Ребе подумал, кивнул и улыбнулся. Что же, иногда полезно вспоминать о сходстве с животными.

Ицикаль рассмеялся.

— Ребе, вы прелесть. В любой ситуации найдете повод для благословения. Прошу вас, делайте свое дело, я даже встану при этом.

Когда через несколько дней они возвращались в Иерусалим, Мириам спросила:

— Дэвид, ты бы хотел жить в киббуце?

— Думаю, да. Если бы нам предстояло здесь задержаться, я бы как следует подумал. Вступить в киббуц — это героизм, думаю, кое-где так и есть. Но для большинства это просто выгодно.

— Что это значит?

— Ну, здесь все довольно дорого.

— Наоборот, еда даже дешевле, чем в Штатах.

— Да, но все остальное дороже — дома, одежда, машины, электричество. У большинства это есть, невзирая на их низкие зарплаты. — Он покачал головой. — Загадка Израиля — как люди живут на зарплату? Я спрашивал многих, но четкого ответа не получил. Я понял так: ты занимаешь деньги, чтобы купить то, что тебе нужно, например квартиру, а если не платишь вовремя, никто тебя не может выселить. Поэтому неуплата просто прибавляется к твоему долгу, и ты пашешь на работе, как вол, пока не обесценятся деньги или правительство не издаст какой-нибудь смягчающий закон. А в киббуце об этом беспокоиться не надо, все расходы улаживаются, и жизнь становится легкой. Да, если бы мы осели здесь, я бы хорошо подумал.

— И разумеется, ты бы выбрал религиозный киббуц, — заметила Мириам.

— Не уверен. Вернее, я не уверен, что нерелигиозные киббуцы на самом деле таковы. Видишь ли, Суббота, которую мы только что справили, могла отмечаться так и в древние библейские времена, а другие праздники отмечались так же, ках в нерелигиозных киббуцах. Например, праздники природы Шавуот и Суккот. Люди, живущие ближе к земле, как эти киббуцники, вероятно, отмечают их так же, как древние люди библейских времен, потому что это природные праздники.

Они покинули орошаемые поля киббуца и ехали по пустыне, сухой и каменистой, где только кое-где пыльные кусты отмечали высохшие русла рек. Яркое солнце отражалось от спекшейся земли желтым маревом. Они притихли, подавленные безжизненным видом, и, чтобы встряхнуться, ребе заговорил.

— Как раввин, я профессионально религиозен. Я придерживаюсь определенных правил и привычек. Некоторые из них бессознательны, например чистка зубов, а некоторые я выполняю сознательно, так как считаю, что это важно для религии и для людей; так от англичанина ждут, что он будет переодеваться к обеду даже в джунглях. Но здесь все по-другому, здесь не нужно соблюдать строгих правил. Полагаю, тот же англичанин не так уж следит за переодеванием к обеду дома в Лондоне. Может быть, все ритуалы и церемонии, что мы добавили за годы, были нужны лишь для выражения сути веры. Но теперь эта причина исчезла, и все это не так нужно.

— Забавно, — тихо протянула Мириам.

— Что именно? — Он искоса взглянул на нее, не забывая следить за дорогой.

— Что ты приезжаешь в Святую Землю и обнаруживаешь, что все это не так уж и свято.

— Понимаю, — улыбнулся он. — Но это похоже на моего друга Билли Эббота, который не чувствует себя евреем, потому что находится среди евреев. Может, я бы не чувствовал себя спокойно, будь это Святая Земля в строгом смысле слова. Помнишь, как ты была поражена, впервые прочитав израильские газеты и увидев там статьи о взломщиках, ворах и проститутках. Казалось, в Святой Земле этого быть просто не может…

— Меня больше поразило, — сказала Мириам, — что проститутку звали Рахиль, а вора — Барух.

— И все же, если бы их так не звали, это было бы не то общество, что здесь обосновалось, а музей типа колонии Уильямсбург, где людям платят за то, что они ходят в колониальных костюмах. Неплохо немножко пожить в музее, но долго не выдержишь. Здесь все иначе: короткий визит мне был бы неинтересен, но жить здесь я бы смог.

— Ты серьезно?

— Вполне.

— А раввинство? — тихо спросила она. — Ты хочешь его бросить?

Он ответил не сразу, и несколько минут они ехали молча. Затем он сказал:

— Не боюсь признать, что, возможно, я сделал ошибку.

Глава 21

По воскресеньям после обеда, когда позволяла погода, Эл Беккер заезжал за своим старым другом Джейкобом Вассерманом, первым председателем общины, ее основателем. Беккер помог ему в то время, когда община только становилась на ноги, а затем поддержал как председателя. Прежде они встречались на собраниях совета, но теперь вместо этого катались на автомобиле. У них был общий интерес — община, и говорили они большей частью о ее проблемах.

В тот раз выдался один из немногих в марте погожих дней, который предвещал чудесную весну, какая иногда бывает в Новой Англии. Вассерман уже в пальто ждал на крыльце.

— Я получил открытку от ребе, — сообщил Беккер.

— И я.

— Что он тебе пишет?

Беккер был невысоким толстяком с грубым голосом; говоря, он обычно вздергивал вверх подбородок, словно бросая вызов собеседнику.

— А что напишешь на открытке? Там был снимок Стены, а на обороте два слова — что он хорошо проводит время. По правде говоря, думаю, писала жена, а он только подписал.

— И у меня то же самое. Иногда я не понимаю ребе: мы его главная поддержка в общине, и столько раз мы воевали за него, а он нам посылает вшивую открытку, да еще написанную женой.

— Ну и что? Ты часто пишешь письма, уезжая на отдых? — В английском Вассермана бросался в глаза даже не акцент, а старание правильно выговорить каждое слово.

— Это другое дело.

— Ты тоже посылал открытки, прошлым летом из Калифорнии. И писала их миссис Беккер, верно?

— Точно, но здесь совсем другое. Я делал это по дружбе, но для него-то это дело. Он укатил на три месяца, что само по себе не так здорово, теперь на него не давит совет и куча чиновников. Мог бы собраться с силами. Потом, он уехал без контракта — тоже неумно, когда на твое место берут настоящего ловкача. Ведь про то, что так хотел сам ребе, мы знаем только со слов Марти Дрекслера. Не удивлюсь, если этот сукин сын вынудил ребе отказаться от контракта, чтобы спасти репутацию. А согласившись, тот из гордости не мог прийти к нам и сказать, что Дрекслер его обдурил. Так что ты думаешь — он станет нам писать? Писать людям, которые загнали его в угол, и спрашивать, как дела, что происходит, давать советы, наконец, извещать о своем приезде, чтобы мы подготовились?

— Вэй, Беккер, ты умный человек, но ребе тебе не понять. — Старик с трудом ходил, и Беккер подал ему руку, чтобы помочь спуститься. — Ты его никогда не понимал. Ребе никогда не хитрит и говорит, что думает. Он сказал, что хочет в отпуск, что устал, что нуждается в отдыхе. Когда мы идем в отпуск, что это значит? Это значит, что зимой мы едем во Флориду погреться на солнце, а летом в горы, спастись от жары. Мы видим новых людей, отдыхаем от дел. Жене не нужно готовить и убирать, — это отдых. Но для ребе это что-то еще, ему не нужен такой отдых. Когда он перестает работать, это значит, ему нужно подсчитать свой капитал.

— Капитал? Какой еще капитал?

— Ты думаешь, как в банке? Нет, или вернее, да. Его капитал — это он сам. Когда он подводит итоги, то спрашивает себя, насколько он себя израсходовал. И получил ли за это достойную компенсацию? Сколько еще осталось? И стоит ли продолжать растрачивать себя подобным образом, или пора поступать иначе?

Беккер, помогавший старику сесть в машину, остановился и взглянул ему в глаза.

— Честное слово, Джейкоб, не понимаю, о чем ты.

— Не понимаешь? Скажи, ты бы хотел стать раввином?

— Раввином? Конечно, нет.

— Почему?

— Почему? Во-первых, мне хочется работать только на себя. С тех пор когда я был мальчишкой и торговал газетами, я всегда работал на себя, и я не хочу получать деньги ни от какого босса. А если придется добиваться их от парней из нашего совета, то во всем Форт Ноксе не хватит денег, чтобы мне заплатить.

— А за те деньги, что мы платим ребе Смоллу?

Беккер, просунув руку под локоть приятеля, заставил его шагнуть вперед.

— Тогда меня придется связать по рукам и ногам.

— Ты думаешь, что умнее ребе? В старые времена все было иначе. Тогда раввин был самым уважаемым человеком в городе. Раввин считался главой всей общины. Где-то он был богат, а где-то едва сводил концы с концами, но все равно — он был за главного. Если ребе принимал решение, кто мог противиться? Никто, даже самый богатый человек в городе.

Вассерман устроился на сиденье.

— Но сейчас все не так. Сейчас у раввина куча начальников, вроде Марти Дрекслера, Стэнли Аграната или Берта Рэймонда. Он видит, что все идет не так, но продолжает работать, так как надеется, что потихоньку обретает вес. Настает время, когда он думает — так будет всегда: один год получше, другой похуже. И принимает решение. Конечно, если это раввин типа ребе Дойча…

— А что ребе Дойч? Я сторонник ребе Смолла, но считаю, что ребе Дойч хороший человек.

— Ребе Дойч — хороший американский раввин, и ведет дело лучше многих американских раввинов. Он прилично выглядит, складно говорит и не конфликтует с важными людьми. Может быть, в возрасте ребе Смолла он задавал себе те же вопросы, но решил, что не стоит ломать копья, а надо уметь уступать и жить мирно. — Вассерман помахал рукой с набрякшими венами, чтобы показать гибкость Дойча. — Но ребе Смолл другой. Вот что меня тревожит: что он решит все это бросить.

— Откуда ты все знаешь, Джейкоб? Ребе тебе признался?

— Нет, он даже не просил моего совета, но все равно я знаю. Я понял это, когда узнал, что ребе не взял денег за отпуск. Если бы он их взял, как ты скажешь, ни за что, он бы вынужден был вернуться. Если он не взял денег и не заключил контракт, значит, он не уверен в своем возвращении. Не уверен, понимаешь? А если бы был уверен, что не вернется, то уволился бы. Вот почему он нам не пишет — ведь он еще не принял решения. — Он взглянул на Беккера. — Как это выразишь на открытке?

Глава 22

Голос в трубке был таким громким, что ребе отодвинул ее от уха.

— Ребе? Шалом. Спорим, не угадаете, кто это — В. С. Маркевич, вот кто.

Ребе мысленно видел говорившего, который сиял от удовольствия, что преподнес такой сюрприз. В. С. Маркевич всегда преподносил друзьям приятные сюрпризы. В Барнардз Кроссинг он любил зайти к кому-нибудь вечером без предупреждения, и даже если видел, что люди собирались уходить, продолжал говорить так громко, что хозяйка, красившаяся в спальне, точно знала, что он говорит ее мужу, а тот, из вежливости оставаясь в комнате, нервно поправлял галстук, не глядя в зеркало. Маркевич всегда был уверен, что его рады видеть.

Обычно он говорил о себе в третьем лице, редко называя себя по имени и произнося свою длинную фамилию как можно чаще. Он не был членом совета синагоги, но без колебания выступал на собраниях общины. Он поднимался с места, — лысина сияет, рот растянут в вечной улыбке, и говорил:

— Господин председатель, В. С. Маркевич хочет выступить по поводу предложения с места.

Получив слово, он бомбардировал своих слушателей фразами типа: «В. С. Маркевич думает, что…» и «По скромному мнению В. С. Маркевича…»

— Когда вы приехали, мистер Маркевич? — спросил ребе.

— Только что. — Голос звучал удивленно, как будто для В. С. Маркевича было немыслимо приехать в Израиль и тут же не позвонить ребе.

— Вы один, мистер Маркевич? Или миссис Маркевич с вами? Вы путешествуете?

— Я здесь с Кацем, моим партнером, и мы приехали по делу, ребе. У нас запланирована уйма встреч, одна из них с министром промышленного развития, а затем мы присоединимся к группе, которая встречается с премьер-министром, но это позже. Вам это, возможно, и неинтересно. Полагаю, к этому времени вы уже встречались со всеми шишками…

— Боюсь, что нет.

— Может, мне удастся вас им представить — конечно, после всех моих встреч. Теперь вот что — у нас уже стоит такси, грузят наши вещи, и через пару минут мы выезжаем в Иерусалим. Сегодня остановимся в «Короле Давиде», а завтра утром отправимся в Хайфу. Не хотите присоединиться к нам, показать город, достопримечательности?

— Я не слишком хороший гид, но рад буду увидеть вас и показать вам с мистером Кацем, что смогу.

— Договорились, ребе.

На следующее утро они встретились в холле отеля. Маркевич с Кацем только что позавтракали, но решили выпить еще по чашке кофе, и все трое расселись вокруг стола, попивая кофе и разговаривая о Барнардз Кроссинг.

Маркевич шутя называл Джо Каца «своим молчаливым партнером», — так как все переговоры приходилось вести ему. Маркевич был большим и шумным, с широкой улыбкой, которая буквально разрезала его арбузоподобную голову пополам; Кац был маленьким озабоченным человечком с печальными глазами и застенчивой улыбкой. Пока Маркевич говорил, Кац молчал, кивая в поддержку друга, иногда морщась, когда партнер говорил не то.

Голос Маркевича был не столько громким, сколько пронзительным. Находясь в холле, он как будто обращался ко всем постояльцам отеля. Поэтому все слышали, что Мазуры разводятся, сын Джозайи Гольдфарба арестован за наркотики, Хирши продали свой компьютерный бизнес и переезжают во Флориду, сын Макса Кауфмана, Эл, занял первое место на школьной научной выставке. На Элм-стрит, напротив синагоги, установили новый светофор, и теперь детям будет легче ходить в школу. Ленни Эпштейн пожертвовал тысячу долларов в ее фонд.

Наконец ребе удалось спросить:

— А как дела у ребе Дойча?

— А, — ухмыльнулся В. С., — тут вы попали в точку. Когда вы собрались уезжать, я думал, что вы нам сплавите какого-нибудь парня из семинарии, либо шлемазля — хронического неудачника, который не способен найти работу поприличней. Но вы нашли хорошего раввина, да и жена его — мировая женщина.

— Я его не находил, — возразил ребе. — Его нашел комитет, я его никогда не встречал.

— Правда? Я думал, именно вы его нашли. Помните, я пришел на прием, а там стояли вы и Дойчи, так мирно разговаривали, ну и я подумал — впрочем, он все равно хороший человек. Когда он поднимается на кафедру… — тут В. С. выпрямился и оглядел холл, изображая ребе Дойча на кафедре, — и начинает речь таким голосом, что по спине бегут мурашки… Конечно, я не часто с ним общался, но слышал мнение других, и все поражены. Знаете, ему предложили выступить в Библиотечном комитете. Для пришлого человека… А его жена? Вы знаете, что она сестра Дэна Стедмана, комментатора с телевидения? Они вполне вписались в общество, и общество их приняло.

— Прекрасно. Так он счастлив в Барнардз Кроссинг?

— Тот же вопрос В. С. Маркевич задал ребе Дойчу в предыдущий канун Субботы во время «Oneg Shabbath»[18]. Мы стояли и пили чай, и В. С. Маркевич подошел к ребе и спросил, — тут его голос зазвучал по-деловому, — «Ребе Дойч, вы нам нравитесь, вы отлично работаете, а вам самому тут нравится?»

— И каков был ответ? — спросил ребе.

— Судите сами, каков ответ. Он ответил своим прекрасно поставленным голосом: «Мистер Маркевич, это великолепный город, к тому же мне очень удобно, что он находится недалеко от знаменитых библиотек Бостона и Кембриджа». Вы знаете, он великий ученый. Так что вы думаете, нравится ему там или нет?

Ребе улыбнулся.

— Я понимаю, мистер Маркевич.

Маркевич внезапно перешел на хриплый шепот, ни на децибел не ниже своего обычного тона.

— Говорят даже, что мы можем иметь двух раввинов, и может быть, ребе Дойч захочет остаться. Что скажете? — Он откинулся в кресле и вопросительно взглянул на ребе.

— Ну, есть проблемы…

— Именно это сказал Маркевич, когда услышал ответ. Правда, Кац? — Он снова наклонился и доверительно продолжал: — Ребе Дойч старше, он более опытный, так что не может быть ассистентом у ребе Смолла. С другой стороны, ребе Смолл первый получил эту работу, так что ему не понравится мысль играть вторую скрипку при ребе Дойче, как бы тот ни был стар и опытен.

Кац поморщился и коснулся руки партнера.

— Пожалуйста, Маркевич…

Маркевич обернулся и вытаращил глаза.

— В чем дело, Кац? — И тут же повернулся к ребе. — Я говорю, почему бы не иметь двух равноценных раввинов, особенно если у нас будут вестись две службы — одна наверху и одна внизу? И я считаю, что, когда у нас будут двухдневные праздники, они смогут по очереди проводить службу наверху, более торжественно. Для этого можно бросить монету. Что вы думаете, ребе?

Ребе Смолл поджал губы.

— Интересная мысль.

Маркевич ткнул партнера локтем.

— Видишь, Кац, ты не спрашиваешь, тебе не интересно. А ребе Смоллу интересно. Подумайте об этом, ребе. А теперь, как насчет прогулки по городу?

— Полагаю, вы сперва хотите осмотреть Стену?

— Ага, сначала Стену. У нас своя причина. — Он ухмыльнулся и подмигнул партнеру.

Они взяли такси, и все время, пока ехали, Маркевич, сидя в середине, вертелся во все стороны, чтобы ничего не пропустить.

— Смотри, Кац, там… проехали. Это было… Что там, ребе? О, взгляните на этого старого еврея с пейсами… Эй, а это араб, да? Я имею в виду, если кто носит на голове клетчатые тряпки, то это араб. Правильно?.. Эй, а это церковь…

Он продолжал так вертеться до самых Ворот Яффы, задавая вопросы и не дожидаясь ответа, указывая пальцем на что-нибудь необычное — людей, дома, вывески.

— Думаю, нам сюда, вы сможете посмотреть Старый Город, — сказал ребе.

Они пересекли площадь перед воротами и подошли к крытой улице.

Кац замешкался.

— Нужно идти туда? Это безопасно?

— Конечно, Кац. Посмотри на этих бородатых старикашек. Если они могут здесь пройти, то мы и подавно.

Они вошли. Маркевич отпускал реплики, не столько удивленные, сколько недоверчивые.

— Вообрази, Кац, это улица… У них это считается обычной улицей… Вообрази… посмотри на этих женщин с закрытыми лицами. Чего они боятся?.. Как можно так жить?.. Смотри, обувной магазин. Лучше не останавливаться, Кац, а то придется купить… эта рухлядь… кто ее покупает?.. Как они могут получать доход… Смотри, парень продает халву… Когда ты в последний раз ел халву?.. Это, полагаю, мясная лавка… Смотри, все открыто… Думаю, они никогда не слышали о дезинфекции…

Наконец они пришли к Стене, осмотрели площадь вокруг нее, и Маркевич сказал:

— Совсем другое дело. Ребе, я полагаю, вы сюда ходите каждый день?

— Ну, я здесь бываю.

— Да ну, а я думал, вы сюда ходите молиться ежедневно.

— Нет, мистер Маркевич, не думаю, что это обязательно. Молитвы у Стены не становятся сильнее.

— Может, мы пойдем туда прямо сейчас? — взмолился Кац. — Или надо купить билет, а может, внести пожертвование — там за столом сидит парень…,

— Он просто раздает бумажные ермолки тем, у кого их нет, мы можем идти и так. Это бесплатно.

— Представляешь, Кац, бесплатно. Слушайте, ребе, — Маркевич впервые понизил голос, — мы подумали, что вы прочитаете нам молитву. Особую молитву, об успехе нашего предприятия…

— Особенно о финансах, — вставил Кац.

— Да, особенно о финансах, но я имел в виду все сразу.

Ребе покачал головой.

— У нас каждый за себя, мистер Маркевич. Мы, евреи, не имеем посредника между Богом и человеком, и вы сами можете встать к Стене и сказать все, что у вас на сердце и в душе.

— Но я не знаю иврита, кроме нескольких молитв — благословений на хлеб и вино…

— Уверен, Господь вас поймет, если вы будете говорить по-английски или даже просто подумаете про себя.

— А он не будет возражать, что разговор пойдет про бизнес? Ведь на благо страны…

Ребе улыбнулся.

— Люди просят о разном, некоторые даже оставляют в Стене записки, понимаете?

— Ага. — Маркевич огляделся и, увидев, что никто за ним не следит, выдернул несколько свернутых бумажек. Он развернул одну и спросил у ребе: — О чем тут речь?

Ребе прочел: «У меня шесть дочерей, а жена ждет седьмого ребенка. Дорогой Господь, пусть это будет мальчик, чтобы он смог прочитать каддиш по мне и жене, когда мы умрем».

Маркевич развернул другую, и ребе перевел: «Моя жена больна. Она обуза себе и мне. Дорогой Господь, прими ее к себе или исцели».

Маркевич покачал головой и поцокал языком от неловкости, что влез в чужие проблемы.

— Маркевич не любопытен, ребе. Он просто хочет все понять. — Он развернул третью. — О, эта на английском, — и прочитал: «Америкэн Телефон — 52, IBM — 354, „Крайслер“ — 48, „Дженерал моторз“ — 81. Я не прошу богатства, дорогой Господь, я только хочу заработать, чтобы выкрутиться.»

Он тщательно сложил бумажки и снова вставил их в щели Стены.

— Стоит попробовать, Кац. Дай мне карандаш и бумагу.

Ребе ждал, пока они писали свои просьбы и всовывали их в щель. Потом оба встали у Стены, бормоча на иврите слова, которые знали. И хотя он стоял в стороне, до него долетел голос В. С. Маркевича, который призывал благословение на вино и хлеб, а затем произнес четыре вопроса, которые обычно задает самый младший ребенок во время Седера. После этого Маркевич помолчал с минуту, закрыв глаза и сосредоточенно хмурясь. Наконец он сказал:

— Дорогой Господь, тебя просит В. С. Маркевич, — и отступил назад.

Народ продолжал прибывать, и ребе со спутниками собирались уходить, как вдруг увидели группу американцев, таких же преуспевающих людей средних лет, как они сами; руководил ею мужчина в черной шляпе и строгом костюме. Его можно было принять за раввина.

— Разойдитесь и станьте прямо у Стены, — приказал он. — Не бойтесь, не стесняйтесь, у вас здесь столько же прав, сколько у других. Теперь все вспомним страницу шестьдесят один…

Маркевич многозначительно покосился на партнера и кивнул на молящихся американцев.

Они взяли такси до площади Сион, там прошлись по улице Бен-Егуда и Яффской дороге — деловому центру нового города. Узкие улицы и маленькие, бедные магазинчики приезжих разочаровали..

— Ну, это точно не Пятая авеню, а, Кац? — хмыкнул Маркевич.

— Это не Пятая авеню, и даже не Бойлстон-стрит илу Вашингтон-стрит, но зато здесь нужен очень небольшой капитал, чтобы начать дело.

Ребе подумал, что земляки устали, и повел их в ближайшее кафе. Они заказали кофе и стали разглядывать других посетителей, читающих журналы и газеты.

— Они приходят читать? — спросил Кац.

— Они приходят встретиться с друзьями, почитать, поговорить, нарушить монотонные будни за чашкой кофе, — объяснил ребе.

— Полагаю, они никогда не слышали о текучести клиентов, — сказал Маркевич, ставя чашку на стол. — Куда теперь, ребе?

Тот кивнул официантке, она подошла.

— Что-нибудь еще, джентльмены? Тогда за три кофе — три лиры.

— Думаю, можно взглянуть на университет, — сказал ребе, сунув руку в карман.

Маркевич удержал его.

— Нет, ребе, когда В. С. Маркевич ест, В. С. Маркевич платит. Сколько?

— Нет, мистер Маркевич, — ребе сунул монеты в руку официантки. — Вы гости, а я здешний житель.

В университете партнеры расслабились. Вот это уже что-то. До сих пор они испытывали разочарование. Старый Город был живописен, а люди — интересны, но все это уже знакомо по фильмам и открыткам, а вблизи все оказалось грязным и обшарпанным. Западная Стена — ну, это всего лишь стена, они не ощущали ее магии. И площадь Сион была старой и потрепанной, не такой, конечно, как Старый Город, но и не такой, какую они ожидали увидеть после сотен слайдов и фильмов.

Другое дело — университет! Новые современные постройки, широкие площади, открытые пространства, — вот таким должен быть город, а то и вся страна. Многие годы они покупали израильские облигации и делали взносы. Теперь наконец ясно, куда пошли деньги. Они шли, глубоко вдыхая чистый свежий воздух, как будто его испускали новые дома. Потом они остановились и потрогали каждую мемориальную доску.

— «Пожертвование семьи Айзексон из Канады… От щедрот Артура Борнштейна из Поукипси… Установлено в честь Сэди Эптакер… Комната Гарри Дж. Альтшулера… Мемориальная библиотека строительного дизайна Мориса Д. Маркуса…»

Они читали вслух и комментировали.

— Думаешь, это тот Маркус из иннгерсольских Маркусов?

— Смотри, Кац! Монтгомери Леви из Родезии, представляешь?

— Там тоже есть евреи. А вот из Дублина, Ирландия…

Позже в номере отеля за прохладительными напитками они обсуждали прошедший день.

— По правде говоря, Кац, я слегка разочарован ребе. Я думал, если он раввин, то, подходя к Стене, должен каждый раз молиться, а он был там всего несколько раз. Это здесь, в Иерусалиме, неправильно. И почему он отказался помолиться за нас? Ведь это его работа, так? По-моему, он устал быть раввином.

— Так он в отпуске, а работа раввина — это всего лишь работа. Ты едешь в отпуск — ты хочешь отдохнуть?

В. С. Маркевич покосился на партнера.

— Ты уверен, что это отпуск?

— А что же?

Маркевич понизил голос до хриплого шепота, который мог отчетливо быть слышен в коридоре.

— А может, он не собирается возвращаться? Может, думает остаться здесь, и потому отказался молиться за нас, как будто мы уже не его община. Помнишь, в кафе он настоял заплатить за всех. Когда это раввин запускал руку в карман? А помнишь, он сказал, что мы — гости страны, а он — житель?

Кац кивнул.

— Тут ты прав.

Маркевич осушил стакан и откинулся в кресле, сияя от собственной проницательности.

— Попомни мои слова, Кац, он не вернется. И еще скажу тебе: если он не вернется и ребе Дойч останется у нас, В. С. Маркевича это не заденет.

— И как все прошло? — спросила Мириам.

Ребе ответил не сразу, нахмурясь, точно стараясь подобрать слова.

— Знаешь, любопытно, — наконец сказал он, — стоит пожить здесь, не обязательно долго, и начинаешь чувствовать себя местным, по крайней мере с туристами. Они тебя поражают, ты обижаешься на их непонимание, на их покровительственный тон, на сравнения с Америкой, которые они произносят вслух и которые можно почувствовать и без слов. Обижаешься на их чувство хозяев этой страны, потому что они делали взносы…

— Ты и вправду говоришь, как местный.

— Полагаю, да. Может, я начинаю думать и чувствовать, как местный.

Мириам встала и подошла к столу, чтобы поправить книги, вазу с цветами, пепельницы. Стоя спиной к мужу, она сказала:

— Мне кажется, Дэвид, ты намекаешь, что хочешь здесь остаться.

— Я мог бы, — тихо сказал он. — По крайней мере, на какое-то время. А ты?

— Не знаю, посмотрим. Что ты будешь делать — я имею в виду работу? Здесь ты не можешь быть раввином.

— Знаю.

Она обернулась.

— Дэвид, ты устал быть раввином? Ты хочешь бросить это дело?

Он рассмеялся.

— Забавно: раввин приезжает в Святую Землю и теряет веру. Конечно, еще поступая в семинарию, я знал, что не смогу быть таким же раввином, как мой дед в маленьком российском городишке, откуда он родом, или как в ортодоксальной коммуне, где он поселился в Америке. Он был судьей, используя познания в Талмуде для разрешения всех вопросов. Так у меня не получится. Но я думал, что смогу стать раввином, как мой отец, лидер общины, который вел ее по правилам иудаизма и не позволял скатиться в окружающее романтическое христианство. Их традиционная практика — например, чтение молитв в определенное время суток, — не вязалась с современным укладом жизни, но тем они и отличались от соседей.

С тех пор как я приехал в Израиль, я стал думать, что все это — религиозные привычки диаспоры, эмигрантов. В первую же Субботу здесь я почувствовал этот дух, когда не пошел в синагогу, а затем — в нерелигиозном киббуце. Всю неделю его члены упорно работали, а в Субботу они надели чистые одежды, пировали и отдыхали, это укрепило их силы на предстоящую неделю. Я понял, что так и должно было быть. Мне кажется, здесь, на нашей родине, все религиозные привычки превратились в бессмысленный набор слов, важный для эмигрантов, но ненужный здесь. Я увидел это в любопытных глазках маленького сына Ицикаля, когда он наблюдал за моей молитвой.

Надевать черные ремешки на руку и лоб, закутываться в шаль, чтобы прочитать слова, написанные сотни лет назад, — это полезно в Америке, чтобы не забыть, что я еврей, но здесь, в Израиле, мне не нужно напоминание. В Барнардз Кроссинг моя работа — это обряды; я женю, хороню, читаю молитвы на все случаи жизни. И этого ожидали от меня Маркевич и Кац.

Сунув руки в карманы, он заходил взад-вперед.

— Но они не типичные представители общины.

— Да, они немного смешны, но их мнение не слишком отличается от мнения общины.

— Дэвид, ты принял решение? Ты точно хочешь оставить раввинство?

— Нет… не знаю, — с отчаянием сказал он, грустно глядя в пол. — Но…

— Но ты хочешь знать, как я на это посмотрю? Ну что же, я вышла за тебя замуж, когда ты еще не был раввином, и если бы тебя выгнали из семинарии, я бы не подала на развод. Но надо на что-то жить, как ты думаешь?

— О, я всегда найду работу. — Он поднял голову, и голос зазвучал бодрее. — Можно вступить в киббуц, или займусь преподаванием, или буду писать в газету. Я достаточно прилично говорю на иврите. Конечно, придется привыкнуть жить скромнее, и вместо бесплатной работы в больнице ты будешь работать за деньги…

— Это меня не беспокоит, я стану делать ту же работу. Остальные в отделении получают за нее деньги. Но пройдет время, пока я смогу работать.

— Да?

— Сегодня в больнице я отпросилась и пошла к своему врачу. — Она поколебалась. — У меня будет ребенок, Дэвид.

Глава 23

Они встретились, как обычно, в холле отеля, прежде чем пойти обедать в «Артист Клаб», и первое, что сказал Рой:

— Завтра у меня экзамен, придется уйти пораньше.

В других случаях он приводил другие доводы: утром у него ранние занятия, он устал и хочет пораньше лечь, у него вечером свидание — и Дэн был огорчен и разочарован, но не подавал виду. Он понимал, что Рою нужна полная свобода, и не хотел играть роль сурового отца. «Если мы будем друзьями, — говорил он себе, — он захочет видеть меня так же, как я его».

Дэн пытался выспросить у Роя про учебу, но безуспешно.

— Занятия, как и все занятия в Штатах. Если попадается интересный преподаватель, повезло, время летит быстрее.

Он пытался рассказать сыну о своей работе, об интервью, методах их получения, но не обнаружил интереса.

Расспрашивал Роя о его друзьях и даже предложил пригласить одного-другого на обед.

— Ну, все очень заняты…

— Не надо готовиться заранее, просто позвони мне.

— Ага, я подумаю.

Решив, что Рой мог истолковать его интерес как вмешательство, Дэн решил вести разговор о нейтральных вещах. Они молча вошли в ресторан, и только там Рой признал:

— Знаешь, здесь неплохо.

Дэн согласился, сказав, что по расположению, сервису и кухне этот ресторан превосходит в Иерусалиме многие другие.

Обсудив меню, они ели почти молча. Когда подали десерт и кофе, Рой заметил:

— Я звонил тебе прошлым вечером, сказали, что ты уехал в Тель-Авив.

— Да, я уезжал на пару дней. Боб Чизхольм устраивал вечеринку. Он — глава местного отделения «Ассошиэйтед Пресс».

Рой не слушал, но Дэн продолжал, чтобы заполнить паузу.

— Когда мы приехали, я позвонил в «Шератон» и спросил, найдется ли для меня номер. Конечно, как всегда, все было занято, но я связался с менеджером Филом Бэйлином, и тот обещал что-нибудь придумать. Так что я смог пробыть там пару дней.

— Угу.

— Вот это город! — продолжал Дэн. — Никогда не знаешь, кого встретишь. Поздно вечером, вернувшись в отель, кого, ты думаешь, я увидел? Альфреда Нордкота из Би-би-си. Два года назад я был в Лондоне, жил в его квартире, а он был в Испании.

— Ага.

— Это меня не удивило. За то время, что я шел от стойки администратора до лифта, я встретил троих знакомых. Первым был полковник Жиран, с которым я встречался в Париже шесть лет назад. Он узнал меня, подошел, и мы поболтали. А в это время к нам присоединился Боб Чизхольм — тот, кто устраивал вечеринку. Затем я пошел к лифту, жду, и вдруг слышу: «Ми-и-истер Стедман»… Оборачиваюсь — и вижу Ольгу Рипеску. Я ее тут же вспомнил: несколько лет назад я делал материал о румынском балете. Большая часть касалась прима-балерины, хореографа и менеджера, но беседовал я и с молодыми танцорами, в том числе с ней. Она приехала с балетом, теперь сама стала примой. И она меня вспомнила!

— Фантастика.

Дэн не знал, как понимать эту реплику, и предпочел пропустить ее мимо ушей.

— В американском посольстве на следующей неделе вечер, — продолжал он. — Меня пригласили, могу провести и тебя, если хочешь. Там обычно бывает много хорошеньких девочек из разных дипломатических ведомств.

— Евреек?

— В основном.

— Понятно, — кивнул Рой. — Ты хочешь, чтобы я встречался с еврейкой.

— Из того, что ты мне рассказал, следует, что это неплохая идея, — заметил отец. — Да, я хотел бы, чтобы ты встречался с еврейскими девушками и парнями.

— Так я и думал. Ты опять хочешь управлять моей жизнью, — с горечью бросил Рой.

— А для чего еще нужны отцы? — весело спросил Дэн.

— Никто не имеет права вмешиваться в чью-то жизнь. Я — личность, и имею право жить так, как хочу. Я буду сам выбирать друзей и делать то, что захочу, — с жаром заявил юноша.

— Слушай, Рой, нам обязательно каждый раз ссориться?

— Просто не пытайся руководить мной, и все будет хорошо. — Сын встал. — Ой, уже поздно, а завтра экзамен.

В номере отеля Дэн снова вспоминал весь вечер. Что такое с этой молодежью? Все, что ни скажешь, они толкуют по-своему. Как с ними говорить, чтобы они слушали и отвечали по-взрослому?

Он вспомнил строчку из письма, полученного утром от сестры из Барнардз Кроссинг: «Хотя он здесь работал больше шести лет, он никогда не был популярен в общине, разве что у молодежи до двадцати лет, а они не участвуют в выборах». И поискал в ящике стола предыдущее письмо, где она указала адрес ребе Смолла.

Глава 24

— Это книга мнений израильтян — не официальных лиц и не больших шишек, а людей с улицы: евреев, арабов, мужчин, женщин, молодых и старых, — с увлечением говорил Стедман. — Видите, ребе, когда говоришь с официальным лицом, получаешь официальное мнение, которое уже звучало в прессе. А когда говоришь с простыми людьми, видишь всю ситуацию изнутри.

— А как вы это делаете? — спросила Мириам. — Останавливаете людей на улице?

— Иногда, миссис Смолл, но я им не говорю, что беру интервью, я действую осторожнее. Вот идет человек по улице, и я спрашиваю, как пройти туда-то (а это как раз в его сторону). Обычно мне отвечают, что идут туда же, и я присоединяюсь. Мы начинаем говорить, и если становится интересно, я включаю свой магнитофон — он управляется из кармана, и люди его не замечают. А вернувшись к себе, я все помечаю, так что могу на досуге все разобрать и записать.

— Вы интервью ведете на английском или на иврите? — спросил ребе.

— На иврите, идиш, английском и даже французском. Мой идиш безупречен, французский неплох. Разговорный иврит тоже недурен, я здесь бывал уже десятки раз. Последний раз — не больше года назад. Так что все идет вполне сносно, за исключением одного случая — мне попался интеллигент, который говорил слова, которых я не знал. Но в чем преимущество магнитозаписи? В том, что я могу слушать все несколько раз и искать нужные слова в словаре.

— Но как вам удавалось сформулировать вопросы, если вы не понимали его ответов? — спросил ребе.

— О, суть я понимал, а нюансы были не столь важны. Хотите как-нибудь послушать эти пленки?

— Да, очень, — кивнул ребе, — хотя не думаю, что школьный французский сильно мне поможет.

— У меня не так много материала на французском, только из ресторана, где было много евреев-сефардов из Северной Африки. Может, пойдете со мной, если завтра утром не заняты?

— Завтра не занят.

— И вы, миссис Смолл.

— Я бы рада, но должна быть утром в больнице.

Когда наутро они встретились, Стедман сказал:

— Может, это к лучшему, что миссис Смолл не смогла пойти. Втроем трудней вести беседу.

— Возможно, вы и правы. Кстати, Мириам просила меня узнать, придете ли вы завтра к нам на ужин. И пусть ваш сын тоже приходит.

— Рой вечно занят, я вижу его раз в неделю, когда мы вместе обедаем. Я стараюсь особо не вмешиваться в его жизнь. Не уверен, что он завтра свободен, но спрошу.

— Я думал, что раз завтра Суббота, то он будет свободен. Ему понравится Субботняя еда, и я бы хотел с ним познакомиться.

— Я бы этого тоже хотел, ребе. — Дэн поколебался и решился. — Сказать по правде, я не знаю, как с ним общаться. Когда мы с его матерью развелись, ему было десять. Я имел право его навещать, но по работе слишком долго отсутствовал в Штатах. Жена не позволила наверстать упущенное время, и я ее не виню, ведь это нарушило бы его распорядок. Но теперь я его редко вижу. Я старался поддерживать связь письмами и звонками, но это не одно и то же. Я думал, что мы оба здесь одиноки и сможем узнать друг друга, но он держит дистанцию, и я не могу к нему пробиться. Иногда мне кажется, что он меня ненавидит. Если я пытаюсь интересоваться его учебой, проблемами, давать советы, он заявляет, что я вмешиваюсь в его личную жизнь.

— А может, так и есть?

— Но я — его отец.

— Биологически, — вздохнул ребе. — Сын обращается с вами, как с чужим, потому что вы чужой.

Они остановились на переходе в ожидании зеленою света. Стедман подождал, пока перейдут улицу, и лишь потом ответил:

— Но что я должен делать? Я вижу, что он делает глупости, и не должен вмешиваться? Как я понял, все его друзья по университету — арабы. Когда я предложил подружиться с еврейскими студентами, потому что его теперешние приятели глупы или опасны, он только рассердился.

— Вы так же рассердились бы на него, стань он критиковать ваших друзей.

— Это большая разница.

— На самом деле не очень большая, тем более в его глазах.

— Так какой же ответ?

— Пока никакого. А вот если вы станете думать о нем как о постороннем человеке, с которым встречаетесь, но ни во что не вмешиваетесь, то скоро можете стать друзьями.

Стедман развел руками, умоляя ребе его понять.

— Но я хочу ему помочь, подсказать, как правильно жить, направить в нужную сторону.

— Но только как друг.

Ребе видел, что Стедман разочарован и вряд ли примет его совет. Они молча прошли квартал, вдруг Стедман схватил его за руку и куда-то показал.

— А вот и ответ.

Ребе взглянул, но ничего необычного не увидел.

— Вывеска: «Торговля машинами Мевамета». Когда я только приехал, я сказал Рою, что хочу арендовать машину и поездить по стране, и пригласил его с собой выбрать. Так знаете, он очень заинтересовался этой идеей.

— Вы думаете, что, выбрав машину, решите вопрос?

— Ребе, пока вы не поймете, как юноши относятся к машинам, вы их не поймете. Остановимся на минуту? Я видел их рекламу в газете. И только узнаю, какие тут машины и цена.

Там оказался скромный гараж с несколькими разобранными машинами. В углу возле окна стоял рабочий стол, заваленный бумагами, на нем — оправленная в дерево табличка: «Торговля машинами Мевамета». К ним подошел пожилой механик с бородой.

— Мистер Мевамет?

Механик указал на табличку.

— Вам торговлю Мевамета? Это здесь. А Мевамета нет, он уже пару дней болеет.

— А разве магазин не его? С кем еще можно поговорить?

— Ни с кем. Мы к нему не имеем отношения, он просто держит здесь свой стол.

— О-о, — Стедман был разочарован.

— Вы, может, насчет машины? Покупаете, продаете?

— Хочу купить, но…

— Так сходите к нему домой, — предложил бородач. — Это очень просто. Иногда он сидит дома, даже когда здоров, и делает свое дело не хуже, чем здесь.

— Ну, я хотел посмотреть его машины…

Механик рассмеялся.

— У него нет машин, он так не работает. Вы говорите ему, что хотите купить, и он достает. Он старый дурак, но скажу вам, здорово разбирается в машинах, вы не промахнетесь.

— А почему он дурак? — спросил ребе. — Потому что хорошо умеет торговать?

— Ваш молодой друг шутник, — хмыкнул механик и продолжал: — Он безумец, у него мозги набекрень и еще есть проблемы. Но у кого их нет, особенно здесь? Возьмите его имя: Мевамет — значит «Из смерти», разве нормальный человек выберет себе такое? — Он пожал плечами. — Но он знает машины, и он честен. Если вы покупаете машину, он всегда скажет, в каком она состоянии, можете ему верить.

— Может, я ему позвоню? — задумался Дэн. — У вас есть его домашний телефон?

— У него пока нет телефона, он только переехал. В вестибюле дома есть общий телефон, прямо возле его двери, но я не знаю номера. Но ему не нужно звонить заранее, просто приходите, он будет дома.

— Но если он болен…

— Он простужен. Поверьте, он не будет против.

— Ну…

— Вот, запишите адрес: улица Мазл Тов, дом один. Это новая улица, она отходит от авеню Шалом. Вы ведь знаете, где авеню Шалом?

— Да, знаю, — кивнул Стедман.

— Итак, это новая улица рядом с авеню Шалом, квартал жилых домов. Можете зайти к нему в любой время: сегодня, завтра, послезавтра…

— Послезавтра Суббота, — улыбнулся ребе.

— И что? Для него это ничего не значит.

— Вы пойдете? — спросил ребе, когда они вышли на улицу. — Это недалеко?

— В Иерусалиме все недалеко. Не знаю, подумаю.

Глава 25

День для Мириам начался как обычно, разве что утром тошнило чуть сильнее, и в результате ее больше обычного раздражали ежедневные звуки улицы, которых она раньше не замечала: натужный рев грузовиков (их дом стоял на подъеме), служанка из дома напротив, выбивающая пыль из ковриков на перилах бамбуковой палкой (вероятно, единственный в Израиле способ чистки ковров), служанка в квартире наверху, выливающая на пол ведра воды и затем с хлюпаньем возящая по нему шваброй (определенно единственный способ мытья полов), а ее хозяйка тем временем готовила обед — главную еду дня, при этом вечно что-то рубила в деревянной миске, и каждый удар сечки передавался через миску и стол на пол, а оттуда на потолок над головой Мириам (явно единственный способ готовить еду).

В то утро ее муж решил пойти в синагогу, вместо того чтобы молиться дома, и теперь ей некому было пожаловаться, и что еще хуже, некому было собрать Джонатана в школу.

А Джонатан капризничал. Обычно он шел в школу с Шаули — мальчиком с верхнего этажа, своим лучшим другом, но тот слегка приболел, и мадам Розен не пустила его в школу. Поэтому Джонатан хотел, чтобы его проводила мама. А она отказалась, ведь пройти надо было всего квартал и никаких переходов, и в результате он пошел сам, но с капризами, а это вывело ее из себя.

К тому же она потеряла драгоценные минуты, нужные для того, чтобы доехать на автобусе до больницы и попасть на прием в женскую консультацию.

Затем позвонила Гиттель из Тель-Авива.

Гиттель звонила часто, иногда по поводу: сказать, что получила письмо от матери Мириам, продиктовать понравившийся рецепт, сообщить, что через пару часов она будет в Иерусалиме по делам и заскочит на пару минут. Но сегодня она позвонила, чтобы просто поговорить с племянницей перед началом работы. А Мириам, в отчаянии считая потерянные минуты, объяснила, что спешит в больницу и вынуждена прервать разговор. Она упомянула больницу в надежде, что для тетушки это послужит единственным оправданием того, что разговор так скоро кончится.

Но Гиттель тут же всполошилась и потребовала объяснений.

— Кто тебя лечит, Мириам? Может, я его знаю. Если что-то серьезное, я устрою, чтобы тобой занялся заведующий отделением.

Мириам и так собиралась сказать ей при встрече все, поэтому сообщила, что это визит в женскую консультацию, потому что она ждет ребенка.

— О, чудесно! Mazel tov — поздравляю! Какая удача! А когда это будет? О, Мириам, ребенок может родиться в Израиле. Если Дэвид уедет работать в Штаты, ты можешь остаться здесь и приехать в Тель-Авив с Джонатаном. Я о нем позабочусь. Здесь будет тесновато, но в Израиле всегда так. Когда Ури будет приезжать на выходные, он сможет спать на диване в гостиной, или я там устроюсь.

Когда Мириам наконец повесила трубку и побежала к остановке, автобус уже тронулся. Поскольку она опоздала, ей пришлось ждать в клинике все утро, а врач рассердился на нее за опоздание и не помог ни его английский, ни ее иврит, чтобы объяснить все события этого утра. Он был холоден и сух, и она не посмела задать все интересующие ее вопросы.

Неприятности продолжались. Обратный автобус был переполнен, и хотя она сидела, юноша, стоящий рядом, щелкал семечки и плевал шелуху ей под ноги. Это вызвало в ней отвращение, но поскольку она не была уверена в своем иврите, то не стала вступать в пререкания. На остановке он вышел, она облегченно вздохнула, но вошедший пассажир, увидев шелуху у ее ног, решил, что это ее работа, и стал ругаться.

Войдя в дом, она увидела, что муж позавтракал и ушел, оставив посуду в раковине. Вода, как назло, оставалась прохладной, хотя Мириам долго сливала ее из крана. Затем прозвенел дверной звонок и вошла Гиттель.

— О, Гиттель! — Она обняла тетку и заплакала от облегчения. А выплакавшись, спросила, как той удалось уйти с работы.

— Если социальный работник в Тель-Авиве не сумеет придумать себе дело в Иерусалиме, то ему следует искать другую работу. К тому же, если мне пишет сестра и спрашивает, что я сделала, когда узнала о беременности ее дочери, я что, должна ответить, что не смогла выбраться?

Она выслушала рассказ племянницы об утренних злоключениях. Убедившись, что Гиттель — слушательница благодарная, Мириам продолжала рассказывать обо всем, что досаждало ей с самого приезда — о трудностях с языком, проблемах с ведением хозяйства и даже о том, как ей не понравилась перемена отношения мужа к своей работе.

Гиттель подняла руку.

— Я могу понять желание Дэвида оставить раввинство, это не занятие для современного мужчины. И приветствую его желание поселиться здесь. Но ты ждешь ребенка, и надо смотреть на вещи трезво. Твоей матери здесь нет, я возьму ее функции на себя и дам тебе совет. Встает вопрос о заработке. Твой муж не может просто уйти с работы, он должен все обдумать и подготовить. Даже если он завтра найдет здесь работу, вам все равно придется уехать в Штаты, чтобы устроить все дела. Я очень хочу, чтобы вы остались здесь, но боюсь за твою поездку. Мужьям нельзя доверять ни отправку мебели, ни сдачу дома, особенно если мужья — раввины.

Она усадила племянницу в кресло, подставила ей под ноги скамеечку, сама взяла стул и села напротив.

— Итак, будем смотреть практично. Сначала обсудим лично твой вопрос. Ты на первых месяцах, и тебе нужен покой, отдых, свобода от страхов и сомнений. Тебе не надо делать анализы и рентген, тебе не нужен специалист, который думает о тебе лишь как о строчке в истории болезни. Нужен хороший семейный врач, который может посидеть с тобой, ответить на любые вопросы и рассказать, чего тебе ждать в будущем.

— Прекрасно, Гиттель, но где я его найду? Ты кого-нибудь знаешь?

— В Тель-Авиве таких десятки, но в Иерусалиме… Подожди минутку… У меня есть подруга Сара Адуми, а у нее — врач, доктор Бен Ами, это настоящий доктор с бывшего времени. Он никогда не спешит, когда приходит на осмотр, а потом всегда остается на чашечку чая. Ему это тоже полезно, он вроде вдовец или холостяк. Дай мою записную книжку… А, вот он. Доктор Бенджамин Ами, авеню Шалом, 147. Я ему позвоню.

— Может, мне сперва поговорить с Дэвидом? — усомнилась Мириам.

— Что мужья в этом понимают, особенно раввины?.. Доктор Бен Ами? Я близкий друг Сары Адуми и хотела бы договориться о вашей встрече с моей племянницей… Можете ее принять? Отлично, я ее сейчас привезу.

Глава 26

Иерусалимское кафе в Старом Городе находится недалеко от Дамаскских ворот. Каждый день через них проходят тысячи туристов, но внутрь заходят немногие. Туда может заглянуть парочка, пытающаяся спрятаться от палящего солнца и отдохнуть за чашкой кофе или стаканом апельсинового сока, но может и передумать. Это место не для туристов.

Радио орет на полную мощность, без конца передавая меланхоличную арабскую музыку в минорном ключе. В неверном свете виден бильярдный стол, за которым обычно играют молодые арабы, сопровождая каждый удар бурными выкриками.

В остальной части комнаты расставлены простые деревянные столы, где посетители пили кофе или играли в карты. С другой стороны виднелась касса. Кассир спрашивал у клиента, что тот заказывал, подсчитывал на бумаге сумму, клал деньги в ящик стола и отсчитывал сдачу из столбиков монет на столе. Он считался уважаемым человеком, потому что имел дело с деньгами, быстро считал и к тому же был владельцем заведения. Рядом с его столом в раковине мыл грязную посуду сын хозяина, он же официант.

Если в кафе все же заходила пара туристов, официант вежливо принимал заказ, обслуживал и больше не обращал на них внимания. Другие посетители также их игнорировали, даже не смотрели в ту сторону. На Абдула, который сидел за своим кофе с раскрытой книгой, тоже не обращали внимания — он был не из их числа. Его одежда, книга — все говорило о том, что он имел более высокий статус, возможно, был студентом. Он сидел там уже двадцать минут и пил вторую чашку кофе, когда вошел Махмуд. Он не поздоровался с Абдулом, а прошел к бильярдному столу и какое-то время наблюдал за игрой, затем подошел к столу с картами и по-приятельски заговорил с игроками. Потом взял табуретку, подошел к столу Абдула и сел рядом.

Абдул продолжал читать, но Махмуд кивком подозвал официанта и заказал кофе.

Когда официант принес заказ и удалился к раковине, Махмуд сказал:

— Мы узнали, где он живет, но Лейла считает, нужно подождать.

Абдул пожал плечами.

— Все просто, как дважды два, — Махмуд щелкнул пальцами. — Район новый, дом тоже. Он живет в первом этаже, в квартире, выходящей на авеню Шалом, но вход в конце дома, с тротуара. И по другую сторону улицы нет домов.

— И что?

— И то: Лейла считает, все слишком просто. Может, это ловушка.

— Женщины! — презрительно хмыкнул Абдул. — Вечно они паникуют!

— Нет, Абдул, Лейла не такая, у нее голова на плечах. И она не хуже любого мужчины в нашей организации. Но она узнала, что в Тель-Авиве он жил на верхнем этаже, хотя его жена болела и не могла подниматься по лестнице. Почему же здесь выбрал первый?

— Потому что его жена больна и не может подниматься по лестнице. Ты сам это только что сказал, — заметил Абдул. — К тому же в Иерусалиме трудно найти квартиру.

— Но если его сюда вызвали, разве правительство не могло позаботиться о квартире?

— Правительство иногда не заботится о квартирах даже для больших людей — своих министров. Поверь мне, из-за него затрудняться не станут. Если Лейлу беспокоит только это, она просто паникерша. Свяжись со Швейцарцем, чтобы подготовил и проверил устройство. В прошлый раз оно сработало раньше, чем нужно.

— Между двумя въездами есть место, где он ставит машину, — заметил Махмуд. — Он выезжает на тротуар и паркуется между двумя зданиями. Швейцарец может сделать штуку, которую мы прикрепим к его машине…

— Идея Лейлы? — презрительно спросил Абдул. — Прекрасно! Поздно ночью будет прекрасно слышно, как открывают и закрывают капот. Нет, лучше всего обычная машинка. Ее можно установить и днем, а когда мы будем идти по улице, никто не подумает остановить нас и спросить, что мы тут делаем.

— Хорошо, я скажу Швейцарцу. — Махмуд допил свой кофе, Абдул вернулся к книге, но Махмуд продолжил: — Лейла спрашивает, что это за американец, с которым ты так дружишь.

Абдул закрыл книгу и впервые повернулся к приятелю.

— Так Лейла думает, что может мне указывать, с кем дружить? А она одобряет мою дружбу с тобой?

— Нет, но — американец и еврей?

— У меня насчет него есть план.

— Она думает, может, у него план насчет тебя.

— У Роя? — Абдул рассмеялся. — Она думает, Рой со мной играет?

— Однажды она видела его в ресторане с пожилым мужчиной. Они молча ели и просидели там, пока все не ушли. Сидели, пили кофе и молчали. Подозрительно.

— Скажи Лейле, чтобы перестала повсюду видеть агентов. Это был его отец.

— Нет, Абдул, она вернулась туда через несколько минут — сказала официанту, что забыла шарф на стуле, — и они ссорились. Твой молодой друг грубо говорил с пожилым. Ни один сын так не разговаривает с отцом.

Абдул улыбнулся.

— Ты не знаешь американцев.

Глава 27

Ребе встретился со Стедманом в «Царе Давиде», и тот так крепко пожал ему руку, будто они были друзьями и не виделись сто лет.

— Не могу передать, как я рад, что вы согласились прийти, ребе. Я позвонил вам в каком-то порыве. А если бы подумал, то не сделал бы этого из-за Субботы.

— Я полагал, вы хотите, чтобы я пришел. К тому же теперь я справляю Субботу иначе и даже не всегда хожу в синагогу.

— Правда?

— Я иду туда, когда мне этого хочется. В Америке это стало привычкой, а этого я не хотел.

— Это снова станет привычкой, когда вы вернетесь, так?

— Если я вернусь.

Стедман подождал продолжения, и не дождавшись, решил не давить.

— Рой придет прямо в автомагазин, — сказал он, когда они зашагали в ту сторону. — Я подумал, это хорошая возможность вам познакомиться. Я ему позвонил, рассказал о нашем визите в гараж и о том, что собираюсь зайти к Мевамету. Он явно заинтересовался и предложил пойти сегодня, а я согласился, потому что не хотел его разочаровывать. Знаете, если бы я сказал, что сегодня Суббота и мы пойдем на следующей неделе, он мог подумать, что я хочу от него отделаться. Уверен, в этом ключ к нашей проблеме.

— Вы хотите купить его дружбу?

— Нет, конечно, нет. Но пока он в университете, как я могу с ним встретиться? Разве что пообедать вместе раз-другой? А ему обычно рано вставать. Но если у меня будет машина, он возьмет несколько выходных, и мы поедем в Галилею или в Негев, будем много общаться друг с другом. Я знаю здесь по всей стране немало людей, он сможет познакомиться с израильтянами, узнать, что они думают. И тогда, вернувшись в университет, станет иначе смотреть на многие вещи…

Ребе увидел табличку с названием улицы.

— Вот и авеню Шалом.

— Хорошо. Мы встречаемся с ним в начале квартала, это еще далеко. Скажите, вы разбираетесь в машинах?

— Я вожу их, и только.

— Тогда, если не возражаете, я скажу, что мы с вами договаривались раньше, и вы просто согласились присоединиться.

— Хорошо.

Когда они пришли, Рой уже рассматривал вывеску перед новым зданием. Огромная, изрядно потрепанная непогодой вывеска гласила, что «Строительная компания Резника» планирует построить большой жилой комплекс с центральным отоплением, газом, радио- и телеантеннами, встроенными шкафами, и все это — на целый квартал. В углу вывески был прилеплен чертеж, на нем — семь выходов на улицу Кол Тов и столько же на улицу Мазл Тов, а два ряда домов замыкали приличное пространство, засаженное деревьями и кустарником и испещренное пешеходными дорожками и террасами. По нарисованным дорожкам шагали маленькие фигурки. Все это должно быть готово в 1971 году, гласила старая надпись, но поверх нее значилось: готово к заселению.

Ребе огляделся и увидел пустырь, заваленный камнями и щебенкой, с редкими прядками травы и засохшими кустами. Из деревьев там росли лишь низкие оливы с узловатыми выкрученными ветвями. За домом виднелся такой же пустырь, но более жизнерадостный из-за бедуина, который сидел на камне и что-то ел, пока маленькое стадо коз доедало скудные клочки травы.

Улица Мазл Тов, как и параллельная ей Кол Тов, была даже не замощена, а покрыта желтой иерусалимской пылью.

— Нам какой номер — первый? Это в том конце, — сказал Рой. — Здесь номер тринадцать.

Они зашагали по Мазл Тов, перепрыгивая с кочки на кочку, пока не допрыгали до тротуара и к дверям дома.

— Не похоже, чтобы здесь кто-то жил, — заметил Рой.

— На почтовом ящике есть карточка с фамилией, — возразил его отец. — Нам сюда.

Он постучал в дверь, изнутри донесся хриплый голос:

— Открыто, входите.

В большой пустой комнате было несколько складных стульев и ничего больше — ни столов, ни ковров, ни занавесок, ни ламп. Одинокая фигура посередине не пошевелилась, но кивнула, предлагая присесть.

Маленький худой человечек, почти совсем лысый, был одет в пижаму и халат. На виске билась голубая жилка, одну щеку периодически подергивал тик, но он умудрялся скорчить гримасу и остановить его, поджав уголок рта.

— Это вы вчера справлялись обо мне в магазине? — говорил он на гортанном иврите.

— Да, мы, — кивнул Дэн. — Меня зовут Стедман, а это мой сын. Мой друг Смолл. — Природный такт помешал ему сказать, что тот раввин.

На уровне плеча к стене была прикреплена мраморная полка — что-то вроде каминной доски, там стояли бутылка и бокалы. Мевамет налил себе и вопросительно взглянул на гостей.

— Немного бренди? Боюсь, это все, что я могу предложить. — Когда они отказались, он продолжал: — Я немного простыл, а это помогает. — И правда, голос его срывался на хрип, он часто кашлял.

— Видно, сильно простудились, — заметил Дэн.

— Да, моя соседка напротив тоже больна, так она порекомендовала мне своего врача. Он был в моем списке Kupat Cholim[19], так что я позвонил ему, и он сказал, что придет сегодня, завтра или послезавтра. В этой стране надо выучиться терпению. Еще месяц назад, до переезда сюда, я заказал мебель, коврики, диван и стулья. Хорошо, если их доставят в следующем месяце. Эти стулья, кровать и кухонный стол я привез со старой квартиры. Но вам это неинтересно, вы хотите машину. Расскажите, что именно вы хотите, какими деньгами располагаете, и я вам ее достану. — Он перешел с иврита на идиш, а когда говорил о машинах — на плохой английский, стараясь, чтобы они понимали каждое слово, и придерживался этого правила весь разговор: иврит для общих вопросов, идиш для личных и английский для дела.

— У вас в самом деле нет в наличии машин?

— Нет, я брокер. Вы хотите купить квартиру или дом — вы идете к брокеру. Вы же не ждете, что он — владелец квартиры, то же самое с акциями и ценными бумагами. И с машинами. Человек приезжает в страну на год, например профессор университета. Потом у него в семье кто-нибудь умирает, и он должен мчаться назад в Англию или Штаты. Он не знает, когда вернется, поэтому решает продать машину. Если он идет к второсортному дилеру, то получает часть стоимости. Если даст объявление в газету, будет долго ждать. Но если он приходит ко мне, я могу продать товар за день-два и по лучшей цене, хотя и не так дорого, как ему хотелось бы. Как я это делаю? Меня здесь знают. Один скажет другому, и ко мне пойдут люди — те, кто хочет купить, и те, кто хочет продать, их просто надо свести вместе.

— И много вас таких занимается подержанными машинами? — спросил Рой.

— Не знаю про других, молодой человек, а если бы и знал, не сказал бы. Вы бы так же поступили! И не всегда это подержанные машины. Вы удивитесь, если узнаете, сколько машин продает торговец новыми автомобилями с изрядной скидкой, причем тихо и незаметно. И скидка зависит от многого. Об этом я тоже знаю.

— Вы планируете заняться новыми машинами? — с энтузиазмом спросил Рой.

— Не сейчас. Когда вам нужна машина и сколько вы можете потратить? Какая модель вас интересует?

Они заговорили о машинах; говорили в основном Рой и Мевамет, Дэн только иногда вставлял реплики. Они обсудили сравнительные достоинства «фиата» и «пежо», «рено» и «фольксвагена», их мощность и расход горючего, цены и уступки при продаже. Наконец Мевамет сказал:

— Думаю, я знаю, что вам нужно, есть у меня такая машина. Приходите сегодня в семь, я вам кое-что найду.

— Почему вы так уверены? — поинтересовался Дэн.

— Покрутитесь в этом бизнесе с мое, друг мой, и научитесь понимать своих клиентов, — ухмыльнулся торговец.

— А у вас когда-нибудь была машина? — спросил ребе, заинтересовавшись этим странным человеком и его странной манерой говорить. — Или вы и начинали брокером?

Мевамет поморщился.

— Я приехал в страну без гроша, друзей и родственников, кто бы мне помог? На мне была только моя одежда — одна рвань. Но в машинах я разбирался, точнее, в моторах. Так что будь я здоров, мог бы стать автомехаником. Но я больной человек, чудом избежавший смерти…

— Что вы имеете в виду? Ваше имя?

— Вот именно. Мевамет значит «из смерти». Здешним властям нравится, если вы меняете имя на еврейское. Платите лиру, заполняете бланк — и все. Так почему я должен продолжать носить имя, которым назвал моего дедушку или прадедушку какой-нибудь казак, когда за лиру могу сменить его на более приличное. Я восстал из мертвых и назвал себя Меваметом, — он хрипло расхохотался, довольный произведенным эффектом.

— Вы хотите сказать, что тяжело болели? — не отставал ребе.

— Нет, я хочу сказать, что русские — пусть солнце перестанет для них светить — оставили меня умирать. То, что искра в конце концов не затухла, оказалось мелкой деталью, которую они просмотрели. У русских — пусть у них рождаются только девочки — национальная черта: упускать мелкие детали. Их приборы часто не работают, потому что они не заботятся о мелких деталях вроде топлива или крошечных частях механизма, которые просто вылетают. Они говорят: это всего лишь мелочь для такой большой машины. Официально я был мертв.

— Это было во время войны? — спросил Стедман.

— Второй мировой. Я оказался не в нужном месте и не в нужное время и попал в концлагерь. Все остальные в лагере были поляки и русские, и я один — еврей.

Его голос внезапно сделался сухим и официальным, как у профессора на лекции. Он заговорил на идиш.

— Немцы очень педантичны. Когда они нас истребляли, то делали это очень педантично. Но русские не таковы. По большей части их жестокость исходит из их небрежности. Они забывают мелкие детали вроде еды, одежды и жилья, необходимых в русскую зиму.

— Я был образованным человеком, а таких там оказалось немного. По профессии я инженер-механик, тем не менее меня поставили на грубую работу на улице. В первый месяц я потерял пятьдесят фунтов. Меня поддерживала только мысль, что скоро нас посетит местный врач. Он осмотрел нас и решил, что мы способны выполнять различные работы снаружи, внутри и даже в лесу. И он был еврей.

Мевамет откинул голову и закрыл глаза.

— Вижу его как сейчас: доктор Разников из Пинска, ученый и партиец, новое поколение евреев в социалистическом раю. Не поверите, сколько мне стоило увидеться с ним, но мне это удалось, и я сказал ему, что тоже еврей, и что если буду продолжать работать на морозе, то через месяц сдохну. Я болел, у меня была лихорадка, а на ногах — последние куски моего пальто. Он не ответил, только взглянул на меня, и я ушел. Я и не ждал ответа, но он запомнил мое лицо. Для него было слишком опасно отвечать.

— На следующий день нас всех построили, и он прошелся вдоль шеренги, приложив руку ко лбу одного, посмотрев язык другого и послушав пульс третьего. Это называлось медицинским обследованием. У помощника был список, он прочитал фамилии и записал против каждой рекомендации. Затем врач подошел ко мне, осмотрел с ног до головы и сказал помощнику: «В лесную команду».

— Лесная команда занималась тем, что расчищала просеки, валила деревья, корчевала кусты и складывала бревна. Дисциплина там была жесткой, ведь заключенные могли сбежать; работали маленькими группами в строго определенных местах. Шаг за черту — расстрел. Нас выводили на работу до рассвета, а уводили в лагерь после заката. Каждого, кто не мог приспособиться к режиму, избивали, а то и убивали. Ежедневно с работы возвращалось меньше народу, чем уходило туда.

— Я продержался три дня, а на четвертый, когда нас вели назад, поскользнулся и упал. Выпал снег, а мы шли против ветра. Конвойный пнул меня и приказал встать, я старался, но смог только подняться на колени. Другой конвойный крикнул моему, чтобы тот поторапливался. Он снова приказал мне встать, а когда я не смог, он наставил на меня винтовку. Старший снова крикнул, и мой нажал на спуск так же легко, как если бы я был зайцем, скачущим по полю.

— Он в вас попал?

— Попал, и, кажется, даже не удостоил меня взглядом. Если выстрел не оказался бы смертельным, меня съели бы волки или я просто бы замерз. Он должен был доложить в лагере о случившемся, и на следующий день за мной пришла бы похоронная команда. Любопытно, что моей последней мыслью перед тем, как потерять сознание, было: сочтет ли доктор Разников меня все еще пригодным к лесным работам?

— Но вы явно не умерли, — заметил Стедман.

— Возможно, холод остановил кровь. По крайней мере, меня нашла старая крестьянка, собиравшая хворост. Она меня прятала и кормила, пока я не смог передвигаться. Пока я сюда добрался, прошло больше года, и поверьте, я часто жалел, что тот выстрел не стал роковым.

— Тогда здесь, должно быть, для вас сущий рай, — предположил Стедман.

Лицо Мевамета искривилось в ужасной гримасе смеха.

— Побывав на том свете, мой друг, вы просто живете день за днем, — его тон внезапно стал резким и деловым, и он перешел на английский. — Приходите ко мне сегодня вечером в семь, у меня, возможно, будет для вас машина. Не пропустите хорошую покупку, она может уйти.

На улице Рой спросил:

— Что это была за длинная история на идиш? Он рассказывал о своей жизни?

— Нет, о своей смерти, — ответил ребе.

— Да ну? — Он увидел, что ребе улыбается, и подумал, что тот шутит. Рой не знал, как ответить, и повернулся к отцу. — Слушай, мне надо идти. Встречаемся вечером там же?

— Но я не собираюсь вечером туда идти, — сказал Стедман.

— Но, пап…

— Если я приду, — продолжал старший Стедман, — он увидит, что мы заинтересовались, и заломит втридорога.

— Но…

— Он знает, где меня найти. Если он что-то подберет, позвонит.

Видя, что Рой разочарован, ребе вступил в разговор.

— Твой отец придет на праздничный ужин в пятницу вечером, — сказал он. — Мы с миссис Смолл будем очень рады видеть и тебя, Рой.

— Что ж, спасибо, думаю, что приду, — ответил юноша.

Когда он ушел, они продолжали шагать, пока ребе не заметил:

— Хорошенькую историю рассказал нам Мевамет.

— Именно, — поддержал Дэн, — и я все записал на пленку.

— Все записали? Так вы шли туда совсем не с целью купить машину?

— Нет, я хотел ее купить, но подумал, что стоит записать разговор. Если он мухлюет с машинами, скажем, продает краденые, запись покажет, что я тут ни при чем.

Ребе кивнул. Они шли молча, затем он сказал:

— История занятная, но, судя по его имени, может оказаться правдой.

— О, в этом я уверен, но она не слишком необычная, ребе. Здесь в Израиле у всех есть истории. Кто-то сбежал от нацистов, кто-то — от арабов. Практически все остались в живых только чудом. Чудеса — это часть здешней атмосферы.

Глава 28

Доктор Бен Ами — большой, грузный, похожий на медведя, остановил свой «фольксваген» у тротуара, вылез из-за руля, привычным движением прихватив врачебную сумку, и вдруг осознал, что в квартире Адуми не горит свет. Он на мгновение остановился, затем прошел несколько шагов по улице Кол Тов, чтобы проверить стоянку между домами 2 и 4, где Авнер Адуми обычно оставлял машину. Машины не было. Доктор решил, что его пациентка, Сара Адуми, дома, просто задремала, а муж еще не вернулся.

Он мог бы позвонить и разбудить ее; в конце концов, его ждали. Вероятно, она вообще не спала, а просто отдыхала. С другой стороны, неудобно наносить визит в отсутствие мужа. Было уже почти семь, скоро должен вернуться Авнер. Лучше подождать.

Затем он вспомнил о другом пациенте, некоем Мевамете, которого никогда не видел, но который жил рядом, на улице Мазл Тов, дом один. Вероятно, тот просто простыл, так он понял по телефону. Аспирин, покой и микстура от кашля. Через десять — пятнадцать минут он освободится, к тому времени Адуми уже будет дома. Приятно будет закончить обход в семье друзей и расслабиться за чашкой чая.

— Авнер?.. Это Бен Ами… Я возле вашего дома… Нет, Сару я еще не смотрел. В доме темно, полагаю, она заснула… Нет, я хочу подождать вашего возвращения, нужно сказать вам кое-что важное… Нет, не по телефону. Когда вы вернетесь?.. Через полчаса? Хорошо… Нет, все в порядке, у меня пациент по соседству, я зайду к нему.

Рой Стедман остановился на углу авеню Шалом и улицы Мазл Тов и взглянул на часы. Почти семь.

Вечер был хмурым и дождливым. Рой поднял воротник пальто и пошел к дому Мевамета. Там не было никакой машины, ни новой, ни старой. Часы все еще показывали без чего-то семь, и он решил подождать.

В четверть восьмого машина по-прежнему не появилась, теперь Рой был уверен, что и не появится.

Он перешел улицу и собрался позвонить, но увидел, как из дома выходит мужчина, тщательно закрыв за собой дверь. Тот изумленно уставился на Роя.

Рой заметил черную сумку.

— Вы врач? Я пришел к мистеру Мевамету.

— Все правильно, я его врач. Мистер Мевамет болен, он в постели, не советую его беспокоить. Я сделал ему укол.

— Тогда я зайду завтра утром.

— Да, пожалуй.

— Я пойду. Э-э… спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Рой зашагал по улице, обернулся и увидел, что доктор смотрит ему вслед. На полпути он опять обернулся, доктора уже не было. Рой остановился, хмыкнул и ускорил шаг.

Глава 29

Взрыв не был громким, и повреждений оказалось немного: всего лишь дыра в стене квартиры Мевамета и несколько выбитых стекол. Но в отличие от взрыва, в котором погиб профессор Карми, здесь собралась целая толпа, привлеченная грохотом и воем пожарных машин, а полиция оцепила территорию.

И реакция на смерть старика отличалась от реакции на гибель профессора. После смерти Карми в газетах мелькали рассуждения на тему, почему выбрали именно эту жертву. Через несколько дней выяснилось, что он занимался разработкой важного сельскохозяйственного проекта, который мог привести к повышению урожая. Газеты не уточняли, чем именно он занимался; одни считали, что это новые удобрения, другие — что с помощью подземных вод можно будет оросить тысячи акров заброшенных земель. В любом случае было объявлено, что смерть великого ученого нанесла удар по Израилю.

Но Мевамет не был важной персоной и не мог ни навредить, ни помочь Израилю. Это возмущало: взрыв привел к бессмысленным и ненужным жертвам.

Были и другие мнения, опиравшиеся на заявление доктора Бен Ами, посетившего Мевамета незадолго до взрыва. Оно широко цитировалось в прессе:

«Мевамет был моим новым пациентом, он выбрал меня из списка Kupat Holim, так как я жил по соседству. Несмотря на то что была Суббота, день у меня был расписан целиком. Болезнь скидок на праздник не дает, сами понимаете. Но я смог зайти к нему, так как у меня был вызов по-соседству, а пришел я рано. Хорошо, что я вообще к нему попал. Я оказался у него около семи: позвонил в дверь, он пригласил войти. Старик сильно простудился и кашлял, не спал несколько ночей. Я дал ему микстуры для горла и сделал укол снотворного. Потом проследил, чтобы он лег в постель, погасил свет и ушел, надеясь навестить его назавтра. Видимо, он не сразу заснул, а встал выпить бренди, что стоял на полке в гостиной. Если бы не это, он остался бы жив, я уверен, ведь главная сила взрыва пришлась на гостиную, а окно спальни даже не разбилось».

— Представьте: он вызывает врача, получает лекарства, врач даже укладывает его в постель. Поверьте, мой врач так бы не поступил. Он просто смотрит и выписывает рецепт. Вы хотите поговорить и задать вопросы? Он слишком занят. Пять минут — это его предел. А если нужно выписать рецепт в Субботу или в любой вечер после семи — это не его дело. Итак, бедняга идет пропустить глоточек — и бац!

— Откуда известно, что он пошел за выпивкой?

— Это было в газетах, я читал в «Маарив». Когда его нашли, он держал в руке бутылку. Говорят, сила взрыва сбила его с ног прямо на мраморную полку. Поэтому он наверняка там стоял.

Минута сомнения, потом момент тишины: все думают о трагедии человеческого естества.

С другой стороны, в некоторых кафе Восточного Иерусалима, где собираются молодые арабы, чтобы выпить кофе, поиграть в карты и поговорить о политике, и где сообщение о любой промашке израильтян принималось с восторгом, ходила такая шутка: имя жертвы должно было быть Лавамет, а не Мевамет — то есть «к смерти», а не «из смерти».

Конечно, все террористы тут же заявили о своей причастности. Группа «Аль Фатах», находящаяся в Иордании, заявила: «Наши храбрые воины показали, что могут проникать в самый центр оплота евреев и что ни один еврей, живущий в Палестине, не находится в безопасности. Не будет им покоя, пока ООН не примет резолюцию и Палестина не добьется справедливости».

Партия «Интеллигенция за независимость арабов», базирующаяся в Ливане, отметила, что израильское правительство снова применило старый трюк для завоевания всемирного сочувствия и объявило жертву невинным жителем. Хорошо известно, что Мевамет сотрудничал с Моссадом и за несколько дней до этого был в Цюрихе с секретной миссией.

Сирийский «Палестинский комитет» пояснял, что в доме номер 1 по улице Мазл Тов располагался штаб израильской армии — электронный мозг, который был уничтожен храбрыми воинами, а гибель Мевамета — простая случайность.

Каирская «Аль Ахрам» утверждала, что правительство Израиля скрывало истинные сведения о взрыве. Цитировалось высказывание лидера «Организации освобождения Палестины» о том, что в это время в доме 1 по улице Мазл Тов проходило тайное собрание, на котором присутствовали высшие военные чины Израиля, и что число жертв могло достигать пятидесяти.

Англо-арабская «Лига дружбы» в информационном бюллетене предположила, что бомба, очевидно, была подложена самими израильтянами, чтобы вызвать сочувствие общественности, как они это делали в случаях взрывов в самолетах, обвиняя при этом арабов.

Ребе узнал новости из последних известий по радио. Вначале был шок от того, что погиб человек, с которым он только что виделся и говорил; затем шок сменился сожалением, что он сам ничего поделать не мог. Он позвонил Стедману.

— Да, я слышал еще раньше. Ужасно!

— Думаю, нам следует пойти в полицию, — сказал ребе.

— В полицию? Зачем? Что мы можем им сказать, ребе?

— Скажем о том, что он рассказал нам. Вы передадите им пленки. Насчет его врага…

— Простите, ребе, но вы говорите не о том. Если бы убили этого, как его, Разникова, то история Мевамета могла бы их заинтересовать. Но погиб сам Мевамет.

— И все же им следует знать.

— Поверьте, они знают, а если нет, то скоро узнают. Они справятся в магазине, где у него был стол и…

— Откуда вы знаете, что он и там все рассказал?

— Полно, — буркнул Дэн, — вы слышали механика, он называл Мевамета дураком, верно? Вряд ли мы, люди ему совершенно незнакомые, первые узнали его историю. Если уж он нам все рассказал, наверняка находились и другие.

Ребе сомневался.

— Но все же, я думаю… думаю, нам стоит…

— Ребе, — уверенно заявил Стедман, — я много путешествовал по разным странам и усвоил такое правило: по возможности не связывайтесь с полицией. Вы думаете, что в Израиле все иначе, но поверьте — полиция всюду одинакова. Мы ничего не можем им сказать, кроме того, что видели его в то утро накануне взрыва. После нас могли быть еще посетители. Доктор виделся с ним как раз перед взрывом.

— Все равно, давайте как-нибудь утром встретимся…

— Извините, ребе, но завтра утром я рано уезжаю в Хайфу и вернусь через несколько дней. Поговорим потом.

Ребе в смятении повесил трубку. Все, что сказал Стедман, было правдой, но он непременно хотел пойти в полицию. Однако одному идти было нельзя, возник бы вопрос: почему не пришел Стедман? А вовлекать того в историю ребе не хотел.

Глава 30

— Эй, откуда этот загар, В. С.? Вы были во Флориде или купили кварцевую лампу?

— Флорида? Нет, мы с Кацем были в Израиле.

— Израиль? Не шутите? Эй, ребята, В. С. был в Израиле. Когда вернулись?

— Позавчера. Мы ездили на десять дней, по делу.

В воскресное утро мужская часть общины собралась на завтрак, и люди продолжали прибывать, а члены комитета накрыли круглый стол, покрыли его скатертью и расставили серебряную посуду — совсем не как у женщин, где все готовилось накануне.

Все столпились вокруг Маркевича.

— Как там, В. С.?

— Как погода?

— Арабы в вас стреляли, В. С.?

— Вы открываете филиал в Израиле, В. С.? Станете теперь международным финансовым гигантом?

— Скажите, люди там напуганы?

— Напуганы? — возмутился В. С. Маркевич. — Вот что я скажу: там можно гулять в любом городе днем и ночью. Мы с Кацем гуляли в полночь по темным улицам, и никто ничего не сделал.

— Вам удалось все посмотреть? Куда вы ездили?

— Ну, большую часть времени провели с парнями из Министерства промышленного развития. Они все нам показали и познакомили с большими боссами из правительства. Путешествие удалось на славу.

— А в Иерусалиме были? Виделись с ребе?

— Ага, — кивнул В. С., — виделись и провели вместе целый день. Он повозил нас по городу.

— Он показал гробницу царя Давида?

— А как насчет окон Шагала? Это первое, что я увидел, когда там был.

— Вы посетили хадасский госпиталь, правда?

— Надеюсь, видели «Меа Шеарим»?

— Когда мы там были, больше всего нас поразил «Яд Вашем». Вы туда ездили?

Маркевич, широко улыбаясь, вертелся от одного собеседника к другому и наконец поднял обе руки, словно сдаваясь.

— По правде сказать, ребята, у нас не было случая все это видеть. Как я сказал, водил нас ребе, он предложил пойти к Стене, что мы и сделали. Потом показал Старый Город, без чего можно было обойтись. То есть, на мой взгляд, это просто куча вонючих закоулков. А потом мы пошли в университет, это заняло целый день. Скажу вам, — он перешел на громкий шепот, — у меня сложилось впечатление, что ребе не знал и половины мест, о которых вы спросили.

— Да ну? Я думал, что он узнает все углы и закоулки.

Маркевич пожал плечами.

— Мы тоже так думали, потому ему и позвонили. Считали, он нам все покажет.

— Может, у него просто не было времени, он, наверное, сидит все дни в библиотеке…

— Шутите? — возмутился Маркевич. — Когда мы туда пришли, он заявил, что побывал там всего пару раз.

— Так что он там делает?

— Как мы поняли, просто отдыхает, гуляет, сидит в кафе — вот что.

— Я знаю, что он не такой уж энергичный человек, но чтобы в Иерусалиме… Скажи, а насчет возвращения он не заикался?

Маркевич медленно покачал головой.

— Ни слова. И это странно. То есть я ждал, что он при расставании скажет что-то типа: «До встречи в Барнардз Кроссинг», но — ни слова.

— К чему ты клонишь, В. С.?

— Об этом я говорил на прошлом собрании — чтобы иметь двух раввинов. Ну вот, я ему про это намекнул.

— Не может быть, В. С.!

— Может. Вы знаете мой девиз: не спросишь — не узнаешь. А почему бы нет? Может, я и не член правления, но я член общины и плачу взносы.

— Хорошо, ты его спросил — и что?

— Ничего! — торжествующе ответил Маркевич. — Он не обрадовался и не огорчился, просто вежливо выслушал.

— Может, он притворялся.

Маркевич пихнул собеседника локтем и подмигнул.

— Может быть, а может, он просто этим не заинтересовался. Сказать по правде, мы слегка разочаровались в нашем ребе. То есть если он наш раввин, то пусть и ведет себя, как наш раввин. Если вы едете в Вашингтон и сообщаете своему конгрессмену, что вы там, то конгрессмен интересуется вашими проблемами, старается вам помочь или по крайней мере делает вид. Ну или на худой конец пришлет вам помощника-провожатого. Так? Вот мы и думали, что ребе будет действовать так же. Взять наш поход к Стене. Если вы идете туда со своим раввином, то ожидаете от него, что он за вас помолится. Там самое святое место, и если там можно помолиться, то почему бы этого не сделать. Так? Мы его попросили, а он отказался, пришлось молиться нам самим с Кацем, но ведь это не одно и то же. Пришлось вставлять английские слова…

С центрального стола донесся стук молоточка, и председатель призвал:

— Пожалуйста, займите свои места. Пожалуйста, все займите места.

Все поспешно стали рассаживаться, кроме собеседников — те просто понизили голос.

— Но это странно. Что это значит, как по-вашему, В. С.?

Маркевич понизил голос до шепота, который был слышен на шесть — восемь столов по соседству.

— Вот мое мнение. Маркевич трепаться не любит, но Маркевич готов поспорить десять против пятидесяти, что наш ребе, уезжая в Израиль, уехал навсегда.

Глава 31

В то время как полиция в лице Хаима Иш-Кошера и «Шин Бет» в лице Авнера Адуми старательно «сотрудничали», тот факт, что встречались они в маленьком пыльном офисе Адуми на верхнем этаже штаб-квартиры полиции (который иногда сдавался для нужд разведки), а не в более просторном и удобном офисе Иш-Кошера на первом этаже того же здания, наводил на мысль, что сотрудничество носит односторонний характер.

Стиль работы двух этих людей сильно отличался друг от друга. Иш-Кошер носил голубую форму с белой рубашкой и черным галстуком, тужурка его всегда была наглажена и застегнута, что придавало вид деловой и строгий; он часто широко улыбался, демонстрируя ослепительно белые зубы. Авнер Адуми был крупным мужчиной с круглой головой и коротко стриженными волосами, которые почти поседели, за исключением нескольких светло-рыжих прядей. Ходил он без галстука и с закатанными рукавами. Воротник рубашки был распахнут, и это, как и ермолка Иш-Кошера, служило символом политики Израиля. Довольно грубый и не терпевший возражений, он редко улыбался, как правило, не по своей воле.

— Как поживает миссис Адуми? — вежливо поинтересовался Иш-Кошер.

— Она в хадасской больнице на обследовании.

— О, сочувствую.

— Все в порядке, просто анализы.

— Шок от взрыва?

— Доктор говорит, что нет. Ее, возможно, скоро выпишут, а затем она сможет обследоваться снова. — Его глаза скользнули по ермолке Иш-Кошера. — Как я понял, твои ребята организовали дело так, что я не смогу навестить ее в субботу?

В ответ — широкая дружелюбная улыбка.

— Мои ребята? А, ты имеешь в виду верующих. Нет, дело не в том, что ты не сможешь навестить ее, а в том, что тебе придется ехать в госпиталь на автобусе или машине, а это нарушение Субботы.

Адуми остерегающе выставил указательный палец.

— Однажды мы перестанем этому подчиняться, Хаим.

— Тогда больше не станет еврейского государства.

— О нет, оно будет, но для всех евреев, а не только для твоей кучки верующих. Теперь к делу. Достал что-нибудь по Мевамету?

— Нет, но уверен, что за ним охотились. Он занимался таким делом…

— Темным? Краденые машины? Сотрудничал с арабами?

— Пока мы этого не знаем. Но в его бизнесе всегда найдутся недовольные. Покупатель, решивший, что ему всучили дрянь, продавец, который считает, что сам бы продал дороже. А может, кто-то подумал, что Мевамет придержал товар. В конце концов, он был брокером и получал только проценты.

— Но все твердили о его безупречной репутации…

— Да, но…

— Хорошо, не буду спорить. Продолжай копать, если хочешь, но ты пошел по ложному пути. Профессор университета…

— Мы проверили всех арабов, с ним связанных, — торопливо заметил Иш-Кошер.

— Да, но нам нужны были не те. Для них он был другом, собирался им помочь.

— В том-то и дело, — горячо заметил Иш-Кошер. — Видишь ли…

— Знаю, террористы не хотели, чтобы их народ жил лучше. Вся эта версия… — он взмахнул широкой веснушчатой ладонью, — только теория. Террористы так не действуют и не думают. Один араб убивает другого, и семья убитого пытается отомстить тем же — это понятно. Это не наш способ, цивилизованные люди так не поступают, но это понятно. Но если они не могут добраться до убийцы, то пытаются отомстить членам его семьи — брату, дяде, отцу. Это уже другое. Со времен Шестидневной войны, когда наша армия их победила, они пытаются отомстить. Это нормально. Но они не могут отомстить армии, а убивают кого-нибудь из мирных жителей. Которого? Для них это безразлично: это может быть старик типа Мевамета, женщина или даже ребенок.

— Но…

Снова Адуми остановил его взмахом руки.

— Естественно, они стараются убить побольше людей, поэтому взрывают рынки и вообще места, где большое скопление народа. Но мы начеку, и это для них рискованно. Поэтому они выбирают себе безопасную жертву. Если их не ловят, тогда они смелеют и снова взрывают в людных местах. Почему погиб Мевамет? Скажу тебе: потому что он был безопасной жертвой. Живет одинокий старик в новом доме, единственном жилом на всей улице, да еще и на темной. По ней можно пройти незамеченным…

— Но их видели. Доктор говорит…

— Доктор видел молодого человека, который сказал, что у него дело к Мевамету. Возможно, тот что-то видел, его нужно допросить.

— Тогда почему ты выкинул эту часть показаний доктора, когда давал материал для журналистов?

— Потому что, Хаим, я подумал, что лучше юноше самому прийти с показаниями, это докажет, что он не замешан. Он не пришел, значит, в этом деле за ним что-то есть.

— А может, просто не хочет вмешиваться, — предположил Иш-Кошер.

— Это теракт. Любой должен помочь, — Адуми мрачно покачал головой. — Я рисковал, утаивая информацию от прессы. — Затем его лицо прояснилось. — Но если он не пришел сам, значит, будет от всего отпираться. Шел дождь, воротник его плаща был поднят, доктор мог его не узнать. Хотелось бы мне с ним связаться, честное слово.

Иш-Кошер широко улыбнулся.

— Может, я помогу? Хочешь знать его фамилию? — Из дипломата, лежащего на коленях, он достал лист бумаги и передал Адуми. Там было написано: «Я пришел в семь, как и обещал. Стедман».

— Где ты это взял?

— Один из моих ребят догадался заглянуть в почтовый ящик Мевамета.

— Но здесь нет даты, может, это бросили дня на два раньше. Доктор не упоминал о записке, а сказал, что видел, как тот ушел.

— Но он мог вернуться, когда доктор ушел.

— Возможно. — Адуми изучал записку. — Стедман… где я мог слышать эту фамилию?

— Известный американский журналист Стедман сейчас в Израиле, живет в «Царе Давиде».

— Нет-нет, — Адуми стал перебирать папки на столе. — А, вот — Стедман, американский студент из университета, которого часто видят в обществе араба по имени Абдул эль-Халди. Этим Абдулом мы в свое время интересовались.

— У тебя есть что-то на него? — живо спросил Иш-Кошер.

— По твоей части? Нет, ничего особенного.

— Тогда…

— Это само по себе подозрительно, Хаим.

— Ты думаешь, те арабы, которые действуют, и те, которые вне подозрений, для тебя одинаково важны?

Адуми хохотнул.

— Хаим, ты недалек от правды. Мы подозреваем всех. Но говоря, что мы заинтересованы в Абдуле, я имею в виду, что мы следим за ним, потому что, хотя он ничего не делает, слухи все равно растут. Арабы, которые стараются быть у нас на хорошем счету, иногда допускают мелкие промашки. А его имя всплывало не раз и не два. Так что он под наблюдением. Не круглосуточным, конечно, у нас нет столько людей. Но мы следим за ним, и недавно я узнал о студенте Стедмане. Тот меня заинтересовал. И если я вижу фамилию Стедман в деле Мевамета и узнаю, что тот заходил к нему перед взрывом…

— Ты собираешься его разыскать?

— Нет, Хаим. Пока я вмешиваться не буду. Это сделают твои люди, а ты его допросишь. Вот чего я от тебя хочу…

Глава 32

Иш-Кошер взглянул на паспорт и нажал кнопку на столе. Вошел клерк, которому он передал документ и велел его проверить. Затем снова повернулся к Рою.

— Итак, мистер Стедман, мне интересно, почему вы не пришли сами. Вы гость в нашей стране, и мне кажется, должны помочь полиции.

— Но я ничего не знаю о преступлении. Я слышал о взрыве, но он случился после моего ухода, и я ничего не видел.

Иш-Кошер поправил ермолку и улыбнулся.

— Вы интеллигентный человек, мистер Стедман. Студент нашего университета. Вы должны знать, что негативная информация тоже имеет значение. Вы ничего не видели в интервале, скажем, от без пяти семь до пятнадцати — двадцати минут восьмого? Это значит, что взрывчатку заложили раньше или позже. Вам не пришло в голову, что это может пригодиться полиции?

— Ну, я думал об этом, — кивнул Рой, — но ведь доктор был там и мог видеть то, чего не видел я.

— Не совсем, — поправил его Иш-Кошер. — Он был в доме, а вы — снаружи. Но когда вы пришли оставить записку, он уже ушел.

— Я просто подумал, что он еще там, и раз он пошел заявить в полицию, так зачем мне это было делать? — Рой испугался, когда за ним пришли из полиции, и еще больше — когда его привели к инспектору. Но сейчас он расслабился. Инспектор в ермолке — это успокаивает.

— Когда вы назначили встречу с Меваметом?

Рой решил скрыть свой предыдущий визит, чтобы не втягивать отца и ребе; но инспектор задал вопрос так обыденно, что промолчать было бы невежливо.

— Я не назначал, это сделал Мевамет. Дело в том, что мы были у него утром, точнее, ближе к обеду.

— Мы?

— Да, мы. Мне позвонил отец, сказал, что хочет пойти к Мевамету купить себе машину, а так как он считал, что я разбираюсь в этом и смогу ездить сам, то предложил пойти на следующий день, в субботу…

— В Субботу?

— Ага, вот именно, но отец сказал, что Мевамет не станет возражать, а у меня больше не было свободного времени. Так что мы встретились на углу авеню Шалом и улицы Мазл Тов…

— Вы с отцом?

— Да. И с ним был приятель — ребе Смолл из Америки…

— Ребе Смолл? — Иш-Кошер ничем не выдал удивления.

— Ну да, ребе Смолл, Дэвид Смолл.

— Он тоже знаток машин?

Рой взглянул на Иш-Кошера. Почему тот так ехидно спрашивает? Но лицо инспектора оставалось бесстрастным.

— Он договорился погулять с моим отцом, вот и пришел.

— Понятно.

— Ну, мы поговорили с Меваметом о машинах. Он предложил нам выпить и рассказал о себе, о своей прежней жизни. Говорил на идиш, так что я ничего не понял, только пару слов по-немецки, я его знаю. Потом сказал, что, если мы придем в семь, у него будет для нас машина.

— Но вы пришли один.

— Ага, отец идти отказался, чтобы Мевамет не подумал, что он заинтересован. Сказал он мне это после того, как мы вышли на улицу, а не при Мевамете.

— Так почему вы вернулись?

— Ну, я думал, что могу взглянуть на машину, если она там будет.

— Но ее не было.

— Точно. Но я подумал, раз мы договорились о встрече, а машины не было, это сыграет нам на руку. В конце концов, если он не выполнил обещания, то мог бы скинуть цену.

— Понятно.

— Но доктор мне сказал, что Мевамет спит, будить его не надо, так что я ушел. А потом решил написать записку и оставить в почтовом ящике, и вернулся.

— М-м. Ваш отец с вами не живет?

— Нет, он живет в «Царе Давиде», но сейчас его там нет, он уехал на несколько дней в Хайфу.

— А по какому адресу?

— Не знаю. Я позвонил в отель, и мне сказали, что он уехал в Хайфу. Адреса я не спрашивал. Может, в отеле знают.

— Хорошо, мистер Стедман. Вроде все ясно. — Комиссар поднялся, завершая разговор.

— Это все?

— Вы можете опять понадобиться, но на сегодня все, — он улыбнулся, разрешая идти.

— Да, но мой паспорт еще у вас.

— О, конечно. — Иш-Кошер снял телефонную трубку. — Паспорт мистера Стедмана принесите, пожалуйста… Что?.. Хорошо, поищите на его столе… О, понятно… Ладно, ничего.

Он положил трубку и повернулся к Рою.

— Человек, который с ним работал, не оставил его на столе, а, видимо, унес с собой. Мы пришлем его вам по почте.

Когда Рой ушел, он снова поднял трубку.

— Авнер? Иш-Кошер. Здесь был молодой Стедман… Нет, ничего особенного, просто он был у Мевамета тем утром вместе с отцом и приятелем отца. А знаешь, кто этот приятель? Ребе Дэвид Смолл… Не помнишь? Он живет в доме пять по Виктори-стрит… Нет, он единственный жилец, отсутствовавший, когда мы всех проверяли после взрыва.

Глава 33

Несмотря на ермолку, инспектор Иш-Кошер был не слишком религиозен, но соблюдал традиции и помнил, как выглядит раввин. Но ребе Смолл этим представлениям не соответствовал. Раввин должен носить бороду и темные одежды, желательно черные. У ребе Смолла не было бороды, и носил он светло-серые летние брюки и полосатый пиджак. Раввин, по крайней мере, не должен ходить без головного убора; ребе Смолл не носил шляпы. Приглашая ребе сесть, Иш-Кошер сразу почувствовал неприязнь.

Инспектор полистал папки на столе, взглянул на ребе и приветливо сказал:

— Недавно мы опрашивали жильцов вашего дома, не ждал ли кто однажды вечером гостей. Вас не было дома, но ваша соседка мадам Розен сказала, что вы только вечером прилетели. Она сказала, что вы раввин из Америки. А в карточке на вашей двери стоит просто «Дэвид Смолл». Вы все-таки раввин?

— Да, я раввин.

— Тогда почему не написано: «ребе Дэвид Смолл»?

— Потому что здесь я не раввин.

— И все же, если из Америки приезжает врач, он пишет на дверях «доктор».

— Это не одно и то же. Врач может оказать помощь в экстренной ситуации, например при несчастном случае.

— Какой вы деликатный человек, ребе! А что вы за раввин?

— Консервативный. Раввин из консервативной американской общины.

— Консервативных раввинов учат иначе, чем наших?

— Нет, не совсем, — покачал головой ребе Смолл. — Теория не сильно различается, различаются подходы. Многие ваши раввины несут официальные функции, а мы редко работаем официально. Большей частью мы имеем дело с эмоциональным и духовным здоровьем членов общины.

— Понятно. — Инспектор внезапно улыбнулся. — Подведем итоги: так вы ждали кого-то в тот вечер, когда приехали?

— Нет, никого.

Иш-Кошер что-то записал, закрыл папку и откинулся в кресле, опять любезно улыбаясь.

— Вы здесь в научном отпуске?

— Нет, просто в отпуске на несколько месяцев.

— Ага, понятно. И что вы здесь делаете, ребе? Осматриваете достопримечательности, занимаетесь в университете?

— Нет, я просто отдыхаю.

— От тяжкого труда в общине? — комиссар улыбался, но в голосе звучал сарказм.

— Что-то в этом роде, — добродушно согласился ребе Смолл.

— Оказывается, вы отдыхаете не только от своей работы, ребе, но и от религии.

— Что вы имеете в виду? — изумился ребе. — Если я не хожу каждую Субботу в синагогу…

— Вы ходите в Субботу покупать машину к некоему Бенджамину Мевамету, которого потом взрывают.

— Откуда вы знаете, что я ходил покупать машину?

— Ну, ребе, — укоризненно развел руками Иш-Кошер, — здесь я задаю вопросы.

— Я договорился о встрече со своим другом, Дэном Стедманом, а он договорился со своим сыном. Он хотел, чтобы я встретился с мальчиком, и я согласился.

— Но он хотел купить машину, заключить сделку — и это в Субботу. Так что же вы за раввин?

Теперь в его голосе звучала явная неприязнь.

Ребе только улыбнулся.

— Как все раввины, я много над этим думал, — терпеливо начал он. — Приверженность традиционной религиозности — держать голову покрытой, соблюдать Субботу по суровому раввинскому уставу, — все это мы делаем отчасти по привычке, отчасти потому, что от нас этого ждут; мы показываем пример другим, чтобы поддержать традиции и авторитет раввина. Не думаю, чтобы кто-то считал, что человеку это нравится. Как говорил Исайя: «Говорит Господь: Я пресыщен всесожжениями вашими… они отвратительны Мне. Новомесячий и Суббот не могу терпеть». Это довольно строго, но дает повод предположить, что Господь Исайи предполагал конформизм и религиозные конвенции в целом.

— Господь Исайи! — Иш-Кошер был взбешен. — Скажите, ребе, вы верите в Бога?

— Для полицейского вроде вас нужен ответ «да» или «нет».

— Я… — задохнулся комиссар.

— Это трудный вопрос, — спокойно продолжал ребе, — есть три варианта ответа…

— Варианта?

— Конечно. Вы спросили, верю ли я в Бога. Вы имели в виду меня теперешнего или меня вчерашнего, а может, меня трехлетней давности? И что такое «верить»? Вот опять вопрос: верить так, как я верю, что дважды два — четыре? Или что свет проходит в секунду определенное расстояние? Я этого сам никогда не видел, но видели люди, в чью компетентность меня научили верить. А может, верить, как я верю, что был такой Джордж Вашингтон, который завоевал для американских колоний независимость от Британии, или что был человек по имени Моисей, он сделал то же самое для евреев в Египте. Если подумать, можно найти много форм веры, и все разные. И наконец, третий вариант — вера в Бога. Кто он — человек? А может, необъяснимая субстанция? Тот, кто чувствует нас, людей, и отвечает на наши просьбы о помощи? Или тот, кто так далеко от нас, что совсем не интересуется нами? Или же кто-то, кто был вечно? Но, говоря более обобщенно, я чувствую, что вера иногда появляется, а иногда исчезает, что у вас, что у главного раввина или даже у Папы Римского.

Иш-Кошер с трудом собрался с силами.

— Я не собираюсь вести с вами теологические споры…

— Я как раз думал, зачем же вы меня вызвали.

— У Мевамета на тот вечер была назначена встреча с вашим другом Стедманом. Я хочу знать, состоялась ли она.

— Я больше не виделся с мистером Стедманом, но помню, как он говорил сыну, что не собирается идти. Он не хотел показывать излишней заинтересованности. Это все?

— Все, до свидания.

— Мой паспорт. Он у вас на столе.

— Ах, да. Вот он. — Иш-Кошер протянул ребе паспорт, а после его ухода немного постоял, барабаня пальцами по столу.

Глава 34

Ребе оценил тот факт, что полиция узнала об их визите к Мевамету. Возможно, рассказали Дэн или Рой. Если бы Мевамет (а это вряд ли) сделал какие-то записи о предстоящей встрече и полиция их нашла, они относились бы к Стедману. Его имя вряд ли понадобилось бы записывать, ведь он не собирался покупать машину. Почти невероятно, что информацию дал Дэн, ведь он отказался пойти в полицию. А если передумал и пошел, разве не должен был он сначала позвонить ребе? То, что не позвонил, могло означать просто рассеянность — или желание впутать ребе в это дело? Зачем? Или его свояк хочет получить место в Барнардз Кроссинг и Дэн старается для родственника?

Ребе отверг эту идею как мелодраматичную и абсурдную. И все же — что он знает о Дэне Стедмане? Конечно, они приятно побеседовали, но тот никогда с ним не откровенничал. Ребе знал только, что Дэн — тележурналист. А внезапное решение ехать в Хайфу, разве не странно? Нормальный человек хотел бы обсудить трагедию, случившуюся после их визита. Ребе старался не думать об этом и все же…

Его мысли вернулись к Рою. Тот был куда более реальным источником информации для полиции. Если Мевамет делал записи, он записал бы «Стедман», полиция могла решить, что это Рой, затем в ходе допроса стало бы ясно, что он ходил туда с отцом и другом отца, Дэвидом Смоллом. У Роя не было причин этого скрывать. Но почему он не позвонил ребе и не предупредил? Ответ прост: юношеская безответственность, Дэн как раз про это и говорил.

Он позвонил Рою, едва придя домой. Ответа не было. Он позвонил попозже, но и на следующий день никто не ответил, и ребе выкинул это из головы. Рой собирался прийти в пятницу вечером, там он его и увидит. А если Рой решит отказаться, для этого ему придется позвонить.

До появления гостей ребе решил не затрагивать этот вопрос. Ведь Суббота — день мира и покоя. Конечно, если кто-нибудь из Стедманов заговорит об этом, он поддержит разговор, но сам не начнет.

Стедманы пришли раздельно, но почти одновременно. Не успел он открыть дверь одному, как появился другой. Было уже поздно, и все сразу прошли к столу, затем постояли, пока ребе читал киддуш — благословение на вино, которой начиналась Субботняя служба.

Но столе была обычная Субботняя трапеза: куриный суп, фаршированная рыба и цыпленок. Рой привык питаться в столовых и университетских кафе, и для него это было деликатесом. Он нахваливал Мириам и охотно принимал добавку.

— Не часто удается так поесть, — объяснял он, — и все так вкусно!

Постепенно, под влиянием еды и вина, он расслабился. Возможно, благодаря присутствию маленького Джонатана или потому, что ребе с женой были относительно молоды, обстановка за столом воцарилась непосредственная, вовсе не такая, как на Субботних обедах у дяди Хьюго. И хотя тетя Бетти тоже пыталась быть непринужденной, торжественный дух праздника веселье подавлял.

Когда все перешли к чаю, разговор зашел о Рое и его учебе. Совершенно расслабившись, он рассказал о своих проблемах.

— Я не слишком хорошо говорю на иврите, и это мешает. Но израильские студенты — они такие замкнутые, да и американцы тоже. Мои лучшие друзья — арабы.

Парень произнес это с вызовом, но отец решил не реагировать и с воодушевлением сказал:

— Ну, Рой, это прекрасно. Я хочу, чтобы ты увидел все стороны здешней жизни.

Странно, но Рой не почувствовал благодарности. Ребе тоже молчал.

— Думаю, ребе не согласен, — заметил Рой.

Ребе Смолл медленно покачал головой.

— Да, не согласен. Если бы между мной и моими соседями Розенами были разногласия, а ко мне бы пришел гость и встал на их сторону, я бы имел право оскорбиться.

— А разрешите вам заметить, ребе, множество студентов дружат с арабами.

— Рад за них.

— Но вы же только что сказали…

Ребе кивнул.

— Они в ссоре, и хорошо бы, чтобы одна из сторон или обе переменили свои взгляды, как если бы миссис Смолл постаралась помириться с мадам Розен. Но в случае с гостем все иначе.

— Твоя сторона, моя сторона — все это устарело и годится лишь для войн и прочего, — Рой подался вперед. — Наше поколение так не рассуждает, мы не считаем, на какой стороне родились. Для нас важно, какая сторона — за правое дело. Посмотрите, как американцы моего поколения относятся к Вьетнаму: ваше поколение считает их врагами, а мы не согласны. Идеи вашего поколения дали нам войны, загубили экологию, породили голод и болезни. Мое поколение пытается это изменить.

— Здесь он прав, ребе, — заметил Дэн. — Думаю, мы все спутали, а они стараются распутать.

— Нет, — покачал головой ребе. — Все плохое, что есть в мире, — это не наша вина, а вина всего человечества. Оно же ответственно и за все хорошее. Мы живем в мире людей, а не в саду Эдема. И предыдущее поколение тоже старается все распутать, просто потому, что новое еще неопытно. Пройдет по крайней мере десять лет, Рой, прежде чем твое поколение сможет что-то сделать. И почему ты называешь еврейских студентов замкнутыми? Они из того же поколения. А арабы? Тоже твое поколение, но они сеют террор в стране, а не пытаются решить все миром. Если бы настал мир, они могли бы сражаться с бедностью и болезнями в своих собственных странах…

— А почему израильтяне не делают этого в своей стране?

— Разве? — спросил ребе.

— А сефарды — они же живут в трущобах и не имеют возможности нормально развиваться.

— Израильское правительство старается им помочь, — заметил Дэн.

— Оно может делать и больше, — обернулся Рой к ребе.

— Каждая страна может делать больше для своих обездоленных жителей, — мягко ответил тот. — Назови такую, которая с этим справилась.

— Но здесь должна быть нация идеалистов, — запротестовал Рой.

— Разве? Надеюсь, нет, — сказал ребе.

— Почему? — Рой был поражен. — Смешно, что раввин так считает. Разве вы не хотите, чтобы страна была идеальной?

— Не хочу. Наша религия нацелена на практическую жизнь. Этим иудаизм отличается от христианства: мы не просим своих людей быть святыми. Как сказал Гилель: «Если не я для себя, кто для меня?» Традиционно мы всегда считали, что заработок на пропитание — единственное, что нужно для хорошей жизни. Мы не придерживаемся идеалов аскетизма и бедности как самоцели.

— А что плохого в идеализме? — спросил Рой.

— От поклонения идее он становится главнее человека. Иногда люди бывают жестокими, просто потому, что они люди. Но это — самоограничение. Если человек нормален, то вслед за жестокостью придут угрызения совести. Но если он идеалист, во имя этого будет оправдан любой грех. Немцы убивали миллионы людей во имя чистоты нации, в России расстреливали за вполне человеческое желание сделать запасы продуктов на зиму. Добавлю, что сейчас некоторые из твоих молодых товарищей-студентов в Америке совершают множество грехов во имя мира, социального равенства или еще каких-нибудь идей.

Они спорили допоздна. Иногда спор возвращался к истоку, как это бывает, иногда уходил в сторону. Но в основном спорили Рой и ребе, Дэн только изредка вставлял слово в поддержку сына. О Мевамете и взрыве не вспоминали до тех пор, пока гости не собрались уходить. Кто-то упомянул о Хайфе, и Рой спросил отца, удачно ли тот съездил.

— В общем, да, Рой. Надеюсь, и ты так сочтешь. Я узнал, что лайнер «Атения» стоит под погрузкой. Когда-то я дружил с капитаном, так что отправился с ним повидаться. Он был со мной любезен и пригласил отправиться с ним в плавание — десятидневный тур в Грецию, на Сицилию, затем обратно в Хайфу. Пригласил нас обоих, представляешь. Что скажешь?

— Ого, здорово, пап. А когда отплываем?

— Из Хайфы — в воскресенье…

Рой щелкнул пальцами.

— Ох, я только что вспомнил…

— В чем дело? У тебя экзамены?

— Нет, наоборот, у нас будут каникулы, но мне понадобится паспорт?

— Ну да. А ты что, его потерял?

— Нет, — и Рой рассказал о том, что случилось. — Это они его потеряли, эти тупоголовые полицейские, — с негодованием добавил он. — И если они вышлют его мне сегодня, то к завтрашнему дню я его не получу, так как сегодня Суббота, почта не работает. И даже если он прибудет в воскресенье, я не получу его до полудня, когда приходит почта.

— Думаю, и в воскресенье ты его не получишь, — протянул отец.

— Почему?

— Потому что — ну, потому что хотя полиция здесь и тупоголовая, как ты сказал, но с паспортами они обычно не сшибаются, разве что намеренно.

— К чему ты клонишь? — Рой не понимал.

— Тебя допрашивали в понедельник? Во вторник?

— Во вторник.

— Вот, — кивнул Дэн, — а сегодня пятница. Четыре дня, а паспорта все нет. А в этой стране, окруженной другими воюющими странами, без паспорта ты можешь угодить в тюрьму. Нельзя даже поехать в другой город. Они тебя достанут, когда захотят. Раз паспорт не пришел по почте, почему бы тебе не сходить прямо в полицию?

— Я ходил, сегодня утром, и никто ничего не знал. А когда я попытался увидеться с тем инспектором в ермолке, мне сказали, что он вышел и не вернется.

— Этого я и боялся, — пробормотал отец.

— Но вы же можете пойти в американское консульство, — предложил ребе.

— Не думаю, что это хорошо. Может, в воскресенье я съезжу в Тель-Авив и повидаюсь с ребятами из посольства.

— Но мы же опоздаем на пароход, — запротестовал Рой.

— Будут еще варианты, может, в следующий круиз.

Когда Стедманы ушли, Дэн намеренно увел разговор в сторону от полиции и паспортов.

— Как тебе вечер? — спросил он сына.

— Очень понравился, особенно ребе.

— Ты с ним все время спорил.

— Все равно, — отмахнулся Рой. — Он не поддакивал мне, как некоторые, когда пытаются поладить с детьми. Ты знаешь эти варианты: «Хороший вопрос», или «Интересную тему развивает этот Стедман». И он не пытался снисходить до меня. Мы разговаривали на равных.

Они подошли к месту, где нужно было расставаться.

— Э… Рой, насчет паспорта не волнуйся. Может быть, я завтра съезжу в Тель-Авив.

— Но завтра Суббота, придется взять такси, а это пятьдесят лир.

— Да, но обратно я могу поехать на автобусе, а это всего три лиры с половиной.

Рой шел домой, периодически останавливаясь при звуке подъезжающей машины, чтобы проголосовать; по пути он думал о случившемся. Если полицейский инспектор действительно думает, что он виновен, почему он был так любезен? Почему не допросил его построже? С другой стороны, если допрос был таким легким, почему так долго проверяют его паспорт? Возможно, отец прав, у него просто выманили паспорт; тогда почему не пойти в американское консульство в Иерусалиме и не попросить все уладить? Почему отец хочет сделать это в Тель-Авиве? Да еще в Субботу? С круизом все равно не получится, ведь посольство не успеет все оформить до воскресенья. Но тогда почему отец велел не беспокоиться? Если беспокоиться не о чем, зачем ехать в Тель-Авив в Субботу? А если есть о чем, почему отец просто ему не скажет? Считает его ребенком, которому нельзя сказать правду?

И тут Рой действительно забеспокоился.,

Глава 35

— Ничего официального здесь нет, ребе, — заверил Марти Дрекслер. — Мы хотим сделать все проще с самого начала, верно, Берт?

Берт Рэймонд кивнул.

— Верно. Это придумал Марти, он поговорил со мной, а я сказал, что нам следует сперва посоветоваться с вами, прежде чем рассказать другим и подготовить почву.

Ребе Дойч переводил взгляд с одного из гостей на другого, барабаня пальцами по ручке кресла.

— Мне надо подумать, — наконец сказал он своим глубоким баритоном. Таким голосом он проповедовал с кафедры — на несколько тонов ниже, чем говорил с женой насчет того, как приготовить яичницу к завтраку. — Я преданно служил своей общине в Дарлингтоне. Многие хотели, чтобы я там остался, но мне нужен был заслуженный отдых, я хотел заняться научными трудами. Обычно раввин — это прежде всего ученый. Честно говоря, одна из моих причин приезда в Барнардз Кроссинг — то, что отсюда недалеко до больших библиотек Бостона и Кембриджа. Я ими уже успел воспользоваться. Однако мне нравилось работать в общине, и должен сказать, это не мешало научной работе. Но как все это скажется потом, не знаю. Мне нужно как следует подумать.

— Разумеется. Мы не ждем ответа прямо сейчас, — горячо заверил Марти.

— Дело не только в моих намерениях, — продолжал ребе Дойч, — но есть моральные и этические нормы. Я сюда приехал как замена ребе Смоллу…

— Но не он вас нашел, — вмешался Марти. Хотя в присутствии ребе Дойча он испытывал смущение, чего не ощущал с ребе Смоллом, но больше не мог молчать. — Не он попросил вас приехать и заменить его, а совет. То есть вы — не его выбор и не должны чувствовать себя обязанным.

— Ну…

— Марти прав, — кивнул Рэймонд. — Вы бы испытывали неловкость перед ним, если бы он попросил вас приехать и заменить его, даже если бы он просто назвал ваше имя совету и порекомендовал вас, — но он ничего такого не делал. Он сказал нам, что нуждается в длительном отпуске, — заметьте, не просил, а лишь сказал, — и мы это обсудили. Правление даже сперва не хотело никого приглашать, а просто нанять семинариста на отдельные службы.

— Понятно. — Ребе Дойч откинул голову, посмотрел в потолок, обдумывая вопрос, наконец опустил голову и сказал: — Все же быть раввином — это не бизнес. Я не могу воспользоваться отсутствием коллеги и занять его место, как бизнесмен убирает соперника. — Он встал и принялся ходить по комнате, а они следили за ним, как зрители в теннисном матче. — Я был здесь очень счастлив, и я рад слышать, что мои усилия не прошли даром. Я рад узнать от вас, что обо мне хорошо думают в общине. Это делает меня счастливым. Теперь представим, что в результате моего большого опыта многие из вас, даже большинство, даже вся община, — тут он остановился и развел руки в стороны, показывая общину, — решили, что я больше подхожу вам, а я принял это как совет, потому что я ни на минуту не думаю, что ребе Смолл не подходит вам так, как я; таким образом, возникает вопрос — порядочно ли будет занять это место навсегда, если ребе Смолл рассчитывает вернуться из своего отпуска?

— Но в этом-то и дело, — заметил Марти. — Это не просто отпуск, я знаю, потому что я его и организовал. Я пришел к нему, чтобы заключить контракт, ведь он работал семь лет без отпуска, и мы хотели дать ему перерыв для научной работы. Но для этого нужен контракт. То есть нельзя отпустить человека в Израиль, заплатив ему за год или полгода, а потом он скажет: «Простите, ребята, я ухожу в другую общину». А он даже не захотел говорить об этом. — Марти не мог сдержать негодования. — Просто отказался от разговора. Хорошо, ребе Смолл, не хотите подписывать контракт, расскажите о своих планах. На сколько вы едете? Вы едете в Израиль? Хотите выйти из игры? Прекрасно, я могу это понять. Думаю, раввин должен хоть однажды побывать в Израиле. Если вам нужны три недели или месяц, мы это уладим. Но нет, ему нужен долгий отпуск, три месяца или больше. Поймите, я казначей общины и несу перед всеми ответственность за кассу. Это не мои деньги, а общинные, мне надо быть осторожным, распоряжаясь ими. Вдруг кто-нибудь спросит: а какое я имею право выдавать деньги раввину, не зная, вернется ли он назад? И я придумал. Я сказал: «Ладно, ребе, обсудим вопрос отпуска. Вы работаете здесь более шести лет. Отлично, каждый имеет право на отпуск минимум две недели в год. Итак, умножим две недели на шесть, получим двенадцать недель, или три месяца. Таким образом, я оправдаю выплату денег за трехмесячный отпуск». И что, вы думаете, он ответил? Что все обдумал и решил не брать денег за время отсутствия. Для меня это означает, что он уволился, — торжествующе закончил Дрекслер.

— И я так считаю, — вставил Берт.

Лицо ребе Дойча приняло отсутствующее выражение. Когда он заговорил, глаза смотрели в одну точку, мимо всех.

— Ответственность за духовное лидерство в общине может вызвать нервное истощение, верно? Помню, когда я был молод и служил в своей первой общине, в голову часто приходила мысль, что для душевного спокойствия я должен все бросить и заняться чем-то другим. Вы могли застать его в момент, когда он был уставшим и опустошенным. Если он собирался уволиться, разве не сказал бы прямо?

— Мы об этом думали, — ответил Берт, — и потому не пришли к вам раньше. Но недавно один из наших, В. С. Маркевич, вы о нем слышали…

— Да, я его знаю.

— Так вот, В. С., может, и не самый умный, но и не дурак. Он преуспевающий бизнесмен и имеет опыт в общении с людьми. Он видел ребе Смолла в Израиле, и у него появилось чувство, что тот не собирается возвращаться. Возможно, он даже перестанет быть раввином.

— Нельзя же говорить об этом с чужих слов…

— А мы и не говорим, — возразил Марти. — Будь мы в этом уверены, мы бы проголосовали на совете и пришли к вам с решением. Мы только спрашиваем, согласитесь ли вы воспользоваться возможностью? То есть, если вы хотите через пару недель закончить работу здесь и перейти в другую общину…

— Нет, я об этом не думал…

— Тогда почему не остаться?

— Как я сказал, мне нужно подумать. Обсудить с миссис Дойч и узнать ее мнение.

— Разумеется, — поспешил согласиться Рэймонд. — Обязательно обсудите с миссис Дойч, а потом мы снова поговорим. Мы просто подстраховываемся.

Глава 36

Говоря с Роем о политике, Абдул всегда маскировал критику властей и порядков в Израиле полунасмешливым тоном, чтобы трудно было понять, шутит он или говорит серьезно.

— Сегодня я пошел в банк обналичить чек. Простоял в очереди, а когда подошел к окошку, клерк сказал, что я не туда встал. Тогда я отстоял другую очередь, и другой клерк стал изучать чек и подпись. Он долго вертел чек в руках, потом мне пришлось доставать документы. Затем он проверил в списке, является ли тот, кто выписал мне чек, их вкладчиком, затем сличил подписи, затем проверил, достаточно ли у него денег на счету. Потом дал мне что-то подписать и послал к другому клерку. Опять я стоял в очереди, опять что-то подписывал и только потом получил деньги. Вот израильская система! А чек был на двадцать лир.

— Меньше шести долларов.

— Именно, — кивнул Абдул. — Я бы за это время заработал больше.

— А что, в арабских банках работают эффективнее? — спросил Рой.

— Нет, для нас эффективность — не главное. Это вы делите работу на множество людей для эффективности. Мы же даем двум-трем людям работу, которую может сделать один, потому что считаем: им тоже надо зарабатывать. И затраты не такие большие, так как платим совсем немного. И мы не беспокоимся о задержках, мы ждем и не торопимся. Обычно это значит, что кто-то из чиновников ждет взятки. Это нас не смущает: ведь бедняга не так много зарабатывает, ему надо кормить большую семью, а может, у него есть дочь, а ей нужно приданое.

— А если этот человек не может позволить себе брать взятки?

— Тогда, возможно, он просто им покровительствует, или ждет и страдает. В Америке иначе, если человек не может нанять адвоката?

Рой засмеялся и решил поделиться с Абдулом своей проблемой, — ведь он был напуган и расстроен. Абдул все правильно поймет, расскажет подобные случаи и посмеется над глупостью полиции.

— Может, ты и прав. Но послушай, что случилось со мной. — И он рассказал всю свою историю.

— Мевамет? — прервал его Абдул. — Ты пошел домой к Мевамету? Но ведь там…

— Да, да, знаю, слушай, — когда он рассказал, почему отец не захотел возвращаться вечером, Абдул одобрительно улыбнулся.

— Умный человек твой отец. Главное в сделке — не показать свой интерес. Помни, у продавца интереса еще больше.

— Да, но… — Рой рассказал о своем возвращении на улицу Мазл Тов. Теперь Абдул не улыбался.

— Не очень умно с твоей стороны, Рой, — укоризненно сказал он. — Если отец узнает, он рассердится. И чего ты хотел добиться? Сам ты бы не смог купить машину.

— Но я хотел только посмотреть на нее, я не собирался идти к Мевамету. Я думал, после нашего ухода он кому-нибудь позвонил и попросил пригнать машину к семи. Она могла стоять возле дома, я мог на нее посмотреть.

— Но там не было машин.

— Точно. И я подумал: мы же заключили сделку, он собирался показать нам машину. Но ее не было. Тогда я вошел бы и сказал, что мы свою часть сделки выполняем, а он — нет. Это бы его обязывало, верно?

Абдул покачал головой.

— К чему обязывало? И что бы это дало? Думаешь, он запросил бы меньше? Поверь, он запросил бы больше, зная, что вы заинтересованы в покупке.

— Ну а я думаю иначе. Итак, я его не застал, он лежал больной, так что я написал записку и положил ее в ящик.

Абдул заинтересовался.

— Записка, наверное, еще там, ее надо забрать. Там сейчас работают строители-арабы, я могу устроить…

— Ее уже забрали.

— А, хорошо. Я стал было волноваться.

— Забрала полиция. Меня вызывали на допрос.

Лицо Абдула окаменело.

— Продолжай.

— Тот тип, который меня допрашивал, показался вполне порядочным. Я рассказал ему обо всем, он задал мне пару вопросов, и все. Но он отдал одному сотруднику мой паспорт, а когда я хотел забрать, оказалось, что паспорт пропал. Думаю, этот сотрудник пошел на ланч и взял его с собой. Инспектор обещал прислать паспорт по почте, но пока я ничего не получил. Мой старик беспокоится, но взрослые — они всегда так.

Абдул встал и заходил взад-вперед, а Рой следил за ним. Наконец он остановился и обернулся к молодому приятелю.

— Твой отец умный человек, Рой. У него есть причины для беспокойства.

Такой реакции Рой не ожидал.

— Слушай, я думаю, они чего-то от меня хотят. Но зачем тогда похищать паспорт, почему нельзя сказать прямо? Зачем врать, что его потеряли?

— Врать? Понимаю, — Абдул задумался, затем сказал: — Видишь ли, Рой, если просто взять у тебя паспорт, это будет официальным актом. Тогда ты сможешь нанять адвоката или пойти в американское консульство, или туда пойдет твой адвокат, из консульства потребуют вернуть паспорт или предъявить тебе официальное обвинение, чтобы дело могло рассматриваться в суде. Но для этого недостаточно свидетельских показаний, так что в полиции предпочтут не связываться.

— Что значит — не связываться?

— Даже если обвиняемый явно виновен, — объяснил Абдул, — необходимо оформить его дело. Полиция не может пойти к судье и сказать: мы считаем этого человека виновным в том-то и том-то и хотим, чтобы суд засадил его на много лет. Им надо представить доказательства, шаг за шагом, а это требует времени. И это касается человека, чья вина очевидна. Но если вина не очевидна, времени нужно еще больше.

Рой пришел в ужас.

— Ты хочешь сказать, мне пытаются пришить дело?

— Что значит пришить?

— Ну, они знают, что я невиновен, но стараются меня обвинить…

Абдул пожал плечами и улыбнулся.

— Но почему? Почему я?

— Потому что ты там был. Естественно, полиция хочет показать эффективность работы. Как? Арестовывая людей, допрашивая и вынося приговор. Разве в Америке не так?

— Да, думаю, что так везде. Но послушай, ведь ясно, что это сделали твои соотечественники.

Абдул внезапно весь напрягся, глаза его сузились.

— Что ты имеешь в виду?

— Это сделали террористы, они это признали.

Абдул расслабился и улыбнулся.

— Ну да, признали это все, все группы, но так они поступают всегда, когда в Израиле что-то происходит. Естественно, все хотят приписать это себе. Но хотя бы поэтому израильское правительство хочет доказать, что это сделал кто-то еще, то есть ты. Жителям неприятно думать, что террористы могут проникать в сердце израильской части города. Они будут нервничать, плохо спать по ночам. Еще это будет означать, что стражи порядка работают не так хорошо, как хотелось бы. Поэтому если удастся доказать, что взрыв устроил одиночка, это значит, что террористы ни при чем.

Рой сжимал и разжимал кулаки.

— Но что мне делать?

— А, теперь ты видишь разницу между тем, как работают у тебя на родине и у меня. Будь это арабская страна, мы бы нашли ответственного чиновника и предложили ему взятку. Или отыскали бы в конторе какого-нибудь клерка, который бы спокойно потерял твое дело, понимаешь? Это совсем нетрудно…

— Я серьезно, — сказал Рой. — Скажи, что мне делать?

— На твоем месте я бы уехал из страны, хотя без паспорта это невозможно. Поэтому лучше затаиться, поехать в другой город, в Хайфу или Тель-Авив.

— А что это даст? Полиция меня найдет…

— Не найдет. У тебя есть друг, к которому ты можешь пойти, которому можно доверять? А твой отец пока свяжется с американским посольством в Тель-Авиве. Он важная персона, поверь мне.

— Он уже там.

— Тогда, уверен, он что-нибудь придумает, — успокоил Абдул. Поверь, тебе не о чем беспокоиться.

— Может, ты и прав.

Но Рой подумал, что Абдул нарочно его успокаивает, потому что знает: все очень серьезно.

Глава 37

На столе распорядителя в американском посольстве стояла табличка с именем «Майкл Донехью», но не было ясно, чем этот человек занимается. У него не было непосредственного начальника, подчинялся он высшим инстанциям и управлял персоналом. Майк Донехью не занимал достаточно высокого поста, чтобы автоматически быть приглашенным на посольские вечеринки, но и не стоял так низко, чтобы его появление там вызвало толки. Он вовсе не был смазливым светским львом, любимцем жен и дочерей дипкорпуса. Наоборот, это был крепко сбитый лысеющий мужчина с круглым лицом и носом боксера, в вечно мятых костюмах и бесформенной панаме. Все полагали, что он ведает связями с общественностью, так как он вечно общался с журналистами, однако в число сотрудников Отдела по связям с общественностью Донехью не входил. Более сведущие считали, что он из ЦРУ.

Именно к своему старому другу Майку Донехью и обратился Дэн, приехав в Тель-Авив.

— Так вот, у Роя забрали паспорт и наплели ему что-то о том, что его потеряли и пришлют по почте.

— И он поверил?

— Он же ребенок, Майк. Тип из полиции — инспектор, который его допрашивал, — был так любезен, почему бы не поверить?

— Но все это время…

— Ну, знаешь, как это бывает. Не получаешь посылку вовремя — начинаешь думать, что почта так работает. На следующий день приходит беспокойство, но ты решаешь подождать еще день. Через день он все же пошел узнать, и никто не понимал, о чем он говорит, а инспектора не оказалось на месте. Не заговори я с Роем о круизе, он бы не вспомнил о паспорте еще неделю.

— Полиция паспортов не теряет, — буркнул Донехью.

— И я так думаю. Дело нечисто.

— Очевидно. Но я не думаю, что полиция может так поступить, тем более с американским подданным, студентом, у которого отец работает в прессе. Нет, это работа «Шин Бет». А полиция с ними заодно.

— Так что мне делать? — спросил Стедман. — Играть в открытую, пойти туда и устроить скандал, или отправиться в американское консульство в Иерусалиме и заставить их сделать официальный запрос, а может, попросить выдать дубликат?

Донехью покачал головой.

— Не надо. Потому что если это работа «Шин Бет» и они не хотят, чтобы твой сын покинул страну, они за этим проследят, даже если им придется упрятать его в больницу.

Дэн возмутился.

— Уймись, Майк, у нас демократия, есть законы…

— Это ты уймись, Дэн. Ты много ездишь и много видел. В какой стране демократия может потягаться с разведкой? Если «Шин Бет» хочет, чтобы Рой остался здесь, даже если за него заступится Голда, неужели это предотвратит, скажем, автокатастрофу? Они заявят, что все это на благо страны. Агент не остановится, пока не получит указания от своего шефа.

— Так что ты посоветуешь?

— Это зависит от фактов.

— Каких?

— Сейчас объясню. В Иерусалиме произошел теракт, твой парень был там, на тихой пустынной улице, где мало кто гуляет по вечерам. Или так: он оказался в месте, где ему нечего было делать. И он не просто гулял, ведь шел дождь. Это один пункт. Второй пункт: ближайшие его друзья — арабы…

— Я не говорил, что они его ближайшие друзья.

— Но ты сказал, что он с ними дружит, потому что не может дружить с американскими и израильскими студентами. Так что арабы — его единственные друзья. Так лучше? Хорошо. Тогда, возможно, один из его близких друзей — или из единственных друзей — просит его о небольшой услуге. «Положи эту коробочку на окно моего друга в доме один по улице Мазл Тов, ладно, Рой?» — Его так зовут — Рой? Или же: «Мне надо кое-что отнести домой к другу, Рой. Пойдем со мной?» И когда они туда приходят: «Подожди меня минутку, Рой, и кашляни или свистни, если кто-нибудь появится».

— Мой сын ни за что…

— Да, я знаю, твой сын ни за что бы не сделал такого. Ничей бы сын не сделал, особенно сейчас. Я просто предполагаю, вот и все. Так что если что-то подобное могло быть, то остается только ждать, пока оформят дело и передадут его в суд. А тебе следует нанять лучшего адвоката. Но если мальчик невиновен и на него ничего нет, мы можем что-нибудь придумать.

— Например?

— Ну, можно шепнуть кому следует, чтобы дело достигло верхов. Милости всегда просились и раздавались, ты можешь просить о милости и обещать что-нибудь взамен.

— Понятно, — сказал Стедман. — А пока что?

— Ничего. Просто жди. Ты возвращаешься сегодня в Иерусалим?

— Собирался нанять машину…

— А почему бы не задержаться на пару дней? Может, у меня будут новости.

Стедман кивнул.

— И еще, Дэн: когда мы со всем разберемся, твоему сыну лучше всего вернуться в Штаты, как только он получит паспорт.

Стедман в изумлении поднял глаза.

— Но почему?

— Мало ли что, — вздохнул Донехью. — Могут быть замешаны несколько человек. К тому же у твоего сына явно не все ладится. Он приехал сюда, чтобы что-то узнать, и до сих пор в этом не преуспел. Не думаю, что если он останется до конца года, ему повезет больше.

— Не могу же я забрать его из университета посреди учебного года, — возразил Дэн, но, немного подумав, признал: — Может, ты и прав.

— И еще, Дэн…

— Да?

— Будь осторожен. Берегись.

— Что ты хочешь сказать?

Донехью поколебался.

— Секретные службы всегда подозрительны, если не сказать — маниакально подозрительны. Могут подумать, что такой юнец, как твой сын, действовал по указке отца.

Глава 38

Адуми никогда не посылал за Иш-Кошером; вместо этого он звонил из своей маленькой пыльной комнатки на третьем этаже.

— Хаим? Это Авнер. Ты занят?

И даже если Иш-Кошер всего лишь читал газету, он отвечал:

— Сейчас у меня дела, Авнер, но через пять-десять минут…

— Мне надо тебя увидеть. Я спущусь?

— Лучше я поднимусь. Приду, когда смогу.

Затем он некоторое время выжидал, а потом, собрав бумаги, шел по коридору и не спешил, так как это не подобало его статусу инспектора. Затем он поднимался по лестнице и переходил в другое здание, а там опять длинный коридор и другая лестница. За ней он делал остановку и несколько раз глубоко вдыхал, чтобы прийти в себя после перехода, а потом сворачивал в более короткий коридор и шел в офис Адуми.

Сев в кресло, он поставил кейс на пол.

— Полагаю, мадам Адуми чувствует себя лучше?

Адуми помахал рукой.

— Более-менее. Доктор Бен Ами хочет, чтобы она легла опять в хадасскую больницу на обследование. Он на месяц уезжает и хочет поместить ее туда перед отъездом.

— На месяц? В отпуск? Неплохо живут врачи!

— Он едет на медицинскую конференцию в Женеву, а затем на другую — в Вальпараисо. Знаешь, как это происходит? Стоит просто расписаться за прибытие, и считается, что ты там присутствовал. И дается скидка по налогам. Из Вальпараисо он может отправляться странствовать по всему миру, потому что оттуда легко поехать как на запад, так и на восток. А нам с тобой даже неделя отдыха в Эйлате покажется везением. Но Бен Ами хороший парень, я не питаю к нему зависти. — Он отодвинул в сторону какую-то папку, чтобы расчистить стол и побудить Иш-Кошера выкладывать бумаги по делу. — Ну, нашел что-нибудь?

Иш-Кошер вытащил из своего кейса папку.

— Только обычные данные по отцу этого парня. Он корреспондент от одной их американских телекомпаний. Помнишь, он вел репортажи с Ближнего Востока и оставался там во время Шестидневной войны. Хорошо говорит на иврите. Сейчас живет в «Царе Давиде» и вроде ничего не делает. Просто пишет книгу о мнениях жителей Израиля. Завязывает с кем-нибудь беседу и записывает на магнитофон. Горничная говорит, что у него в номере много пленок, все с названиями.

— Она из твоих людей?

— Угу.

— Тогда пусть сделает копии с пленок.

— Хорошо. А вот еще: на одной из пленок надпись «Мевамет».

Адуми пожал плечами.

— Если парень не врет о покупке машины, — а я в этом уверен, ребе подтвердил, — там просто запись их разговора. — Он посмотрел вдаль и пробормотал: — Записывает разговоры? Хорошее прикрытие. Можно говорить с кем угодно и объяснять, что это для книги.

— Думаешь, он агент ЦРУ?

— Все американские корреспонденты без этого не обходятся, — хмыкнул Адуми. — Если ЦРУ им не платит напрямую, они все равно собирают для него информацию. Что еще?

— Ничего, кроме того, что он уезжал на пару дней в Тель-Авив. Оттуда он связался с «Царем Давидом», спросил о звонках и сказал, что будет в «Шератоне».

— В «Шератоне»? Это интересно.

— Что тут интересного?

— А то, что, прибыв в Израиль, он направился в Тель-Авив и зарегистрировался в «Шератоне», вместо того чтобы поехать в Иерусалим.

— Вы за ним следили?

Адуми ухмыльнулся.

— Следили, но не за ним. Одна прима-балерина из Румынии сейчас с труппой в Тель-Авиве. Ольга Рипеску. Она — русский агент, вот за ней мы и следили. Как только там появился Стедман, она заметила его, подошла, и они некоторое время разговаривали. Что ты об этом думаешь?

— Может, они давно знакомы. В конце концов, корреспонденты вечно в разъездах.

— Интересно… А что у тебе насчет раввина?

— Все то же, — отмахнулся Иш-Кошер. — Он выглядит вполне безобидным, ничего особо не делает, просто гуляет по городу, иногда в компании Стедмана, по утрам иногда ходит в синагогу…

— И случайно живет в доме пять по Виктори-стрит, куда некто попросил патрульных проводить его в ту ночь, когда на соседней улице взорвали Карми, — сухо заметил Адуми.

— Это может быть совпадением и ничего не доказывает.

— Ах, Хаим, ты просто полицейский. У тебя на уме только доказательства, которые адвокат может представить в суде, и свидетельские показания. Но мы в разведке заботимся о безопасности государства и не можем себе позволить такую роскошь, как неопровержимые доказательства. Мы ищем любые совпадения, любые нестыковки, а иногда и все вместе. — Он постучал указательным пальцем по столу.

— А какие нестыковки в этом деле?

— Хаим, Хаим, здесь полно нестыковок. Возьми любого человека по этому делу: каждый ведет себя более чем странно. Начнем со Стедмана. Он приезжает в Израиль, и вместо того чтобы ехать к сыну в Иерусалим, отправляется сперва на пару дней в Тель-Авив.

— Но у него там друзья…

— Может быть, но все же странно, если учесть, что он долго не видел сына. В Тель-Авив всегда можно было съездить потом. Странно также, что сын его не встретил в аэропорту. А вот тебе и совпадения. Первый, кого он встречает в Тель-Авиве, — это Рипеску, а она — иностранный агент. Но это еще не все. В Иерусалиме он занимается странным делом, которое может служить прикрытием для чего угодно и позволяет вполне невинно беседовать с кем угодно. Никаких встреч в укромных местах, никаких шепотков при встрече, все явно и открыто. Если мы его остановим и спросим, почему он говорит с тем, за кем мы следим, он просто ответит, что это его метод сбора материала.

— Но послушай, если бы он встречался с кем-то из агентов, это бы осталось на пленке как улика против него.

— Полно, Хаим, он не так прост. Будь информация опасной, он бы ее просто стер. Если бы на улице его окружили наши люди, он бы успел стереть свои записи. Поверь, отличное прикрытие — писать книгу на основе интервью на улицах. А тебе не приходило в голову, что именно он мог попросить патруль проводить его на Виктори-стрит, пять? Вот тебе еще одно совпадение.

— Возможно. Это надо выяснить. Мы можем найти патрульных и привести их в «Царь Давид». — Казалось, Иш-Кошер доволен, что появилась возможность заняться чем-то конкретным.

— Стоит попробовать, — кивнул Адуми. — Но продолжим. Далее мы натыкаемся на него в связи с Меваметом. В тот день, когда он идет туда за машиной, Мевамет погибает. Более чем странно.

— Очень интересное совпадение, особенно если это он разговаривал с патрулем, тогда это связь с обоими взрывами.

Адуми продолжал:

— Теперь самое интересное совпадение: он отец Роя Стедмана, который не только был на месте взрыва, убившего Мевамета, но и дружит с Абдулом эль-Хальди — а этот араб последнее время нас очень интересует.

— Ты его хоть раз допрашивал?

Адуми покачал головой.

— Нет, он интеллигент, а с арабами-интеллигентами мы стараемся обращаться помягче, особенно если они студенты. Это политика правительства, и поскольку это выполнимо, мы так и делаем. Пойдем дальше. Я уже сказал: странно, что Рой не встретил отца в аэропорту, и странно, что еврейский юноша дружит с арабами. Но возьмем отца и сына вместе, и получается очередная нестыковка. Мы задерживаем паспорт мальчика, и вместо того чтобы обратиться в консульство, они ничего не делают — просто сидят и ждут, что он придет по почте. Пусть парень не знает, что еще делать, но отец-то знает. А теперь еще этот раввин…

— Ты и его подозреваешь? — спросил инспектор.

— Он живет рядом с тем местом, где произошел первый взрыв, и случилось это в первый же день его приезда. Совпадение? Хорошо. Но тот, кто мог подложить бомбу, справлялся о местонахождении дома, где живет ребе. Совпадение? Возможно. Наконец, ребе заводит дружбу со Стедманами и идет с ними покупать машину у человека, который потом в ту же ночь погибнет от взрыва. И все это в Субботу! Чтобы раввин в Субботу занялся делом? Совпадение? Что же, может быть, но по мне, это уже слишком.

— И все же…

— Это логическая цепочка, Хаим. Разве ты не видишь? — Адуми поднял свою большую ладонь и стал загибать пальцы. — Известный агент Рипеску, старший Стедман, младший Стедман, подозреваемый нами араб Абдул. И где-то посередине, как связующее звено, ребе Смолл.

— Интересно, — кивнул Иш-Кошер, — и нелепо, и видна логическая связь, но нет ничего, за что я могу ухватиться и завести дело. — Он казался разочарованным.

Адуми хитро улыбнулся.

— Ты не можешь, но могу я.

— Ты хочешь сказать, что пойдешь и…

Адуми с сожалением покачал головой.

— Пока нет. У меня не хватает данных. Но если в поисках Виктори-стрит тогда бродил Стедман, это нам поможет. Есть еще записка младшего Стедмана в почтовом ящике Мевамета.

— А что с ней? — Помнишь, что там было написано: «Вернулся, как обещал». Это может означать то, что он объяснил, а может, и другое.

— Например?

— Ну, — сказал Адуми, — предположим, он и раньше имел дела с Меваметом, а потом они поссорились, и он сказал: «Слушай, я этого не забуду, я вернусь!»

— Но раньше ты думал, что Мевамет погиб по ошибке и что террористы против него ничего не имели.

— Да, но теперь у нас есть другие факты, и возможно, Мевамета не случайно… Надо тщательно проверить его деловые записи и поспрашивать людей из магазина.

— Попробую, — решительно пообещал Иш-Кошер.

— Это даст нам мотив.

— Понимаю. И это тебе поможет?

— Это плюс еще проверка моих людей, — ответил Адуми. — В нашем деле никогда не знаешь, кому доверять. Все эти люди могут быть агентами и все же работать на нас. Надо проверить.

— Понятно, — сочувственно кивнул Иш-Кошер.

Некоторое время они сидели молча. Иш-Кошер решил, что разговор закончен, но потом вспомнил, что Адуми собирался что-то обсудить.

— Авнер, ты просто хотел все это выяснить? — спросил он. — Или хотел мне что-то сказать?

— Да, хотел. Мне сообщили, что американцы сочтут большой любезностью, если мы не будем мешать Стедманам уехать из страны. Для этого Стедман и ездил в Тель-Авив.

Иш-Кошер поразился:

— То есть он ездил заявить протест в посольстве?

— Протест — слишком сильно сказано. Он с кем-то говорил, а тот шепнул нашим…

— Погоди, дай разобраться, Авнер, — попросил инспектор. — Значит, если мы выясним, что Рой Стедман убил Мевамета, то американцы вынудят нас закрыть это дело?

— О нет! Если мы докажем, что он нарушил наши законы, выгораживать его не станут. Сейчас у нас есть данные, которые могут привести к такому доказательству, но их слишком мало.

— И что ты думаешь делать? — спросил Иш-Кошер.

— Твои люди могут что-нибудь раскопать, но это займет время. Пока что дело не продвигается. Возможно, если они начнут действовать…

— А если нет? Мне что, просто послать паспорт Стедмана по почте с извинениями?

— Думаю, надо их слегка подтолкнуть.

— Это как?

— Представь, — сказал Аду ми, — что мы слегка потянем за один конец цепочки. Это вызовет реакцию на другом конце, не там, где Рипеску, — та уехала, — но там, где Абдул. В его группе есть некая Лейла М’Зуми. Пусть твои люди с ней поработают…

Глава 39

Ребе Хьюго Дойч, в пижаме и халате, направился к плите за второй чашкой кофе, а жена, в ночной рубашке и халате, спросила:

— Дорогой, не пора ли тебе одеваться? Ты же не хочешь опоздать на заседание совета.

— Я не иду, решено, что сегодня я останусь дома. Думаю, они хотят обсудить вопрос о моей постоянной работе. Поэтому я взял выходной и пропущу миньян.

— Тогда почему бы нам не попить кофе на террасе? Там так тепло, такой дивный воздух! — Она распахнула дверь на улицу и остановилась на пороге с чашкой в руке.

— Дует ветер с моря, это запах океана.

— Весна в Новой Англии… Хьюго, я никогда так ей не наслаждалась.

— Ну, Дарлингтон был фабричным городом, и весна там пахла дымом и серой.

— Ага… Ах, Хьюго, я так рада, что мы остаемся. Я боялась, что ты заупрямишься.

— Минуту, Бетти. — Он принес свою чашку и сел рядом с ней в кресло на террасе. — Я не изменил решения, я просто сказал, что рад буду остаться, если ребе Смолл не вернется.

— Но ты говорил…

— Сегодняшнее собрание? Они решают, нужен ли я им, если ребе Смолл не вернется.

— То есть Дрекслер сказал тебе, что им нужен Смолл, а ты — просто запасной вариант?

Он отпил кофе.

— Нет, мне кажется, будь мы с ним на равных, выбрали бы меня. Но официально это его место.

— Это они так считают или ты?

— Это я так считаю, — буркнул ребе. — Я не собираюсь отнимать у человека место.

Жена прикусила губу, чтобы удержать сердитые слова, которые так и рвались наружу. Она знала, как реагирует ее муж на возражения, если заупрямится. Затем ее лиг прояснилось, и она улыбнулась.

— Ведь эта работа для тебя совсем легкая, верно?

— Это просто отдых. Я все думал, почему здесь куда лучше, чем в Дарлингтоне? Думаю, дело еще и в деньгах. Доходы раввина зависят от общины, вернее, от совета, он считается работником на жалованьи. Так как платят ему только члены совета, то у них, образно говоря, и кнут в руке, и совершенно естественно, что иногда этим кнутом хочется щелкнуть. Но они знают, что я-то на пенсии и не нуждаюсь в их деньгах. Поэтому положение мое несколько иное.

— О, не думаю, что дело только в этом. Просто они более приятные люди, чем община в Дарлингтоне.

Ребе покачал головой.

— Тут я с тобой не согласен. Эти люди состоятельнее, но свое положение они укрепили за последние десять — двенадцать лет, и только. Те прелестные домики, в которых мы с тобой бываем, заложены и перезаложены. И вообще я замечаю здесь признаки непорядочности, чего не было в Дарлингтоне. К примеру, то, что ребе Смолл не получает жалованья, пока он в Израиле.

— Да, но ты сказал, что так решил он сам.

Ребе Дойч кивнул.

— Так мне сказали. Но ты же знаешь, как бывает: человека загоняют в угол, и у него не остается выбора. Правильней было бы вообще об этом не говорить, а посылать ему чеки.

— И это тебя беспокоит? Поэтому ты не хочешь принять их предложение?

— Нет, за себя я не беспокоюсь, мне жаль бедного Смолла. Может, это с моей стороны неприлично, но я наслаждаюсь ситуацией. Видишь ли, сейчас у меня есть преимущество: я в них не нуждаюсь. Денег нам хватает, карьерой я не озабочен. Сколько я здесь пробуду, если останусь, — три года? Пять? Семь? Это в лучшем случае. Ты заметила, пока я здесь работаю, я ни разу ни с кем не ссорился, как это бывало каждую неделю в Дарлингтоне. Они знают, что если я займу какую-то позицию, то буду ее придерживаться.

— Но ты не так часто занимаешь здесь какую-то позицию, — заметила жена.

— Верно. Поскольку эта работа для меня временная, мне не надо во все встревать, как в Дарлингтоне. Там, если возникала малейшая проблема, я спешил ее решить, не потому, что она была важной, а потому, что она могла разрастись в большую. Здесь мне все равно, перерастет ли она в кризис, я вполне способен с ней справиться. Помнишь мистера Слонимского из Дарлингтона?

Миссис Дойч рассмеялась.

— «Эйб Коэн попал в больницу на целую неделю, а вы, ребе, его даже не навестили», — передразнила она.

— Он даже отмечал у себя, когда я пропускал миньян, — хихикнул ребе.

Теперь он был в хорошем настроении, и жена снова осторожно попыталась вернуться к прежней теме.

— Хьюго, ты когда-нибудь думал, что для меня эти перемены тоже полезны?

— О чем ты, дорогая?

— Будучи женой раввина, мне приходилось быть бдительной и осторожной, чтобы не мешать твоей работе. Я соизмеряла свои дружеские отношения с политикой синагоги. Мне каждое утро звонила Арлин Радман и болтала часами, а я слушала и никогда не пыталась оборвать разговор, потому что ее муж — большая шишка в общине и один из твоих сторонников.

— Но ты продолжала говорить с ней и после моего ухода на пенсию, — возразил муж.

— Только потому, что от привычки слишком трудно избавиться, — она взглянула вдаль. — Когда бы они ни пришли к нам в гости, я всегда чувствовала, что она оценивает нашу обстановку.

— Неужели? Я думал, она тебе нравилась.

— Она мне никогда не нравилась, Хьюго, я просто к ней привыкла. А когда ты ушел на пенсию, для меня ничего не изменилось. Отношение женщин общины ко мне и мое отношение к ним формировалось тридцать лет, это не изменить за один вечер. У меня никогда не было настоящих друзей, ведь нельзя назвать настоящей дружбу, нужную из-за того, что мужья много значат в общине.

— Но когда я ушел на пенсию…

— Стало еще хуже. Я уже не была женой раввина, со мной не надо было советоваться. И у меня не было детей и внуков, чтобы с ними возиться. Кроме Роя, к нам не заходила молодежь, да и его мы видели, только когда Лора хотела от него отдохнуть. И я чувствовала, что он тебе мешает. Видимо, бедный мальчик тоже это чувствовал, — она с трудом сдерживала слезы.

— Поверь, Бетти, мне нравится Рой. Что касается Дарлингтона, не знаю, но… можно туда не возвращаться, — попытался он ее успокоить. — Мы можем жить где угодно, встречать новых людей и заводить с ними дружбу. Можно снять квартиру в Бостоне или Кембридже, где я смогу работать в библиотеке…

— Не поможет, Хьюго. Ученость — не твоя стихия. Если бы тебя это интересовало, ты бы давно что-нибудь сделал. Тебе не нравится возиться с пыльными книгами, ты хочешь работать с людьми. У тебя это получается. Я знаю, ты можешь ходить каждое утро в библиотеку с полным чемоданом тетрадей и карандашей, но при первой же плохой погоде ты останешься дома, и это нарушит распорядок, а потом ты все чаще и чаще будешь слоняться по дому, пока не перестанешь притворяться, начнешь ходить за мной из комнаты в комнату, помогая заниматься уборкой — двое стариков, которым нечего друг другу сказать и которые друг другу мешают.

Ребе ответил не сразу, повисла долгая пауза. Наконец он спросил:

— Чего ты от меня хочешь?

— Согласись, если тебе предложат место. Оставь им решать вопросы этики, это их дело.

Глава 40

Разговор Иш-Кошера с Адуми состоялся утром, а уже днем его сержант ехал в Тель-Авив с Шмуэлем — одним из гражданских патрульных.

Шмуэль был уже не так уверен в себе, как на допросе у Иш-Кошера.

— Понимаете, было поздно и темно. С тех пор я видел много людей. Откуда мне знать, тот ли это человек, что говорил тогда со мной?

— Вы знаете, как это бывает, — ответил сержант. — Можно не уметь описывать внешность, но если однажды кого-то видел, обязательно узнаешь знакомые черты…

— А если нет?

Сержант терпеливо объяснил:

— Подойдете к нему и поздороваетесь. Он, скорее всего, ответит, тогда спросите: «Вы нашли дом по Виктори-стрит?» Если это он, то ответит: «О да, все в порядке», или что-то в этом роде. Потом может спросить, что вы делаете в Тель-Авиве, а вы скажете, что приехали по делу или встречаетесь с другом.

— А если он скажет: «Не понимаю, о чем вы?»

— Тогда вы просто прокатитесь в Тель-Авив и обратно, вот и все.

После полудня другой сержант Иш-Кошера допрашивал пожилого бородатого механика из гаража, где Мевамет держал стол.

Механик в отчаянии смотрел на часы и косился внутрь гаража: ему нужно отремонтировать машину, скоро придет владелец.

— Я уже десять раз рассказал все вашим людям, — бухтел он. — Я не имею ничего общего с его бизнесом и ничего не знаю.

— Знаю, знаю, — успокоил сержант. — Но если человек занимал здесь стол, он мог иногда говорить с вами о клиентах. Не так же он был занят, чтобы сидеть здесь целые дни, иногда ему нечего было делать, так?

— Так, но…

— И он говорил с вами, так?

— Да, он не молчал.

— А о чем может говорить бизнесмен? О сделке, которая сорвалась; о выгодном деле, которое провернул; о проблемах с клиентом. Ведь у него были проблемы с клиентами? Не все же были довольны.

Старик ухватился за эту идею.

— Ладно, я подумаю и вспомню. Приходите на той неделе, и я вам расскажу.

— Нет-нет, — возразил сержант. — Прямо сейчас. Слушайте, пока вы работаете, вам же видна часть комнаты со столом. Разве не так?

— Когда я работаю, я работаю, и смотрю только на то, что делаю…

— Да, но вы же поднимаете голову, хотя бы чтобы взять инструменты. И должны видеть, кто сидит за столом.

— Ладно, — сдался механик. — Я вижу, кто сидит за столом.

— А если они заспорят, вы слышите, не можете не слышать, это естественно. Не говорите, что вы никогда не слышали, как Мевамет спорит с клиентом.

— А кто говорит нет? Разумеется, я слышал.

— Вы когда-нибудь слышали, чтобы клиент в гневе выскочил, хлопнув дверью?

— Послушайте, молодой человек, в бизнесе клиенты всегда хлопают дверью, но потом обычно возвращаются. Занимайся вы бизнесом, понимали бы.

— Конечно, — покладисто кивнул сержант, — и держу пари, что после этого Мевамет приходил к вам и рассказывал, и вы оба смеялись, а потом вы его уверяли: «Не волнуйся, вернется».

— А почему нет? Два человека работают в одном месте и подбадривают друг друга, если только не конкурируют.

— Это правда, — заметил сержант. — Итак, мог ли кто-то так рассердиться, что пригрозил с ним разделаться? Может быть, юноша, иностранец, американец…

Вечером, пообедав вместе, Рой с Абдулом бродили по улицам. У дома, где жил Рой, из тени вышла фигура. Это был Махмуд.

Рой поздоровался, Махмуд улыбнулся в ответ и быстро заговорил с Абдулом по-арабски.

— Я тебя ждал, — сказал он. — Искал повсюду. Взяли Лейлу.

— Это серьезно, Махмуд. Думаешь, она проговорится?

Махмуд пожал плечами.

— Захвати мы их женщину, которая что-то знает, я бы заставил ее говорить.

— Думаю, ты прав. Что собираешься делать?

— У меня есть одно место в Старом Городе. Тебе, полагаю, надо уходить на север.

— Да, пожалуй. Мне нужна машина.

— Могу достать через полчаса.

— Хорошо. Тогда мы уезжаем.

— Мы? Ты с американцем?

— Вот именно. Я постараюсь прихватить его с собой, как страховку.

Поднимаясь по лестнице, Рой спросил:

— О чем вы говорили?

Абдул подождал, пока Рой откроет дверь и включит свет.

— Мой дядя выдает замуж дочь, будет свадьба — большой праздник на несколько дней. Мы с Махмудом приглашены.

— Ты поедешь?

— Махмуд не может бросить работу. Но он даст мне свою машину. Ехать долго, мой дядя живет в Галилее. Так что придется сразу выехать.

— Ты бы мог поехать завтра утром…

Абдул покачал головой.

— Ты не понимаешь. Собирается вся семья, и если я не приеду сегодня к ночи, все хорошие комнаты и кровати будут заняты. Нет, если ехать, то сегодня.

— Слушай… Послушай, а Махмуд про меня ничего не сказал? По-моему, он произнес слово «американец».

— О, это о другом. Да, он говорил о тебе. Пока он нас ждал, к тебе приходили из полиции.

— Правда? Может, они принесли мой паспорт?

Абдул покачал головой.

— Их было двое. Чтобы принести паспорт, хватило бы и одного. Махмуд слышал, что они собирались опять прийти утром.

— Что же мне делать?

Абдул подумал.

— Думаю, тебе нужно скрыться на несколько дней, пока отец улаживает дела в Тель-Авиве… — Он шлепнул себя по лбу. — Идея: поехали со мной!

— На свадьбу?

— А почему нет? Там будут праздновать и веселиться, и девушки придут, — он широко улыбнулся, — много девушек.

— Но меня не приглашали.

Абдул рассмеялся.

— Но я тебя приглашаю. Я представлю тебя дяде как своего друга, и ты будешь самым почетным гостем. Увидишь арабское гостеприимство.

— Ты правда берешь меня с собой?

— Конечно. Ты мой друг. — Ему пришла в голову мысль: — Ты говоришь, твой отец в Тель-Авиве? Позвони в «Царь Давид» и оставь ему сообщение, что едешь к друзьям на пару дней, и пусть он не беспокоится, если вернувшись тебя не найдет.

Глава 41

В понедельник Гиттель приехала в Иерусалим.

— У нас тут конференция, — объяснила она. — Обычно я на них не хожу, пустая трата времени. Это просто сборище для людей, которые только и делают, что пишут. Но на этот раз я решила поехать, чтобы повидать вас, а также мою подругу Сару, которая завтра ложится в больницу на обследование.

— А что с ней, Гиттель? — спросила Мириам.

— Если бы они знали, разве направил бы ее доктор Бен Ами в больницу? Конечно, я знаю, в чем дело…

— Правда? — спросил ребе. Он не часто общался с Гиттель, та обычно болтала с Мириам о разных женских делах, а он молчал или уходил в другую комнату. Но сейчас его поразило несоответствие в ее словах.

— Ну да, — отрезала она, возмущенная его мужским, если не сказать — раввинским непониманием. — Это нервы. Бедняжка, она всегда так напряжена…

— А чего ей нервничать? — спросила Мириам.

— Если бы твой муж занимал такой пост, ты бы тоже нервничала.

— А кто он?

— Он большой человек в правительстве, — тетушка ткнула пальцем в потолок.

— Тут все в правительстве большие люди, — поддразнил ребе.

— Ты считаешь, она боится, что муж совершит ошибку в каком-то важном деле? — спросила Мириам.

— Я думаю, что, когда он уходит утром на работу, она не знает, когда он придет и придет ли вообще.

— Его работа так опасна? — поинтересовался ребе.

Она изобразила удивление.

— А разве нет, ребе? — «ребе» было иронией: обычно она называла его Дэвид. — Вы слышали о взрыве, когда погиб старый торговец автомобилями? Так это случилось с ними по соседству.

Ребе улыбнулся.

— В ту ночь, когда мы приехали, на соседней улице тоже был взрыв, и кто-то погиб. Вы полагаете…

— Но это был важный человек — профессор университета.

— И что?

— А то, что это — чудесная мишень для террористов, — пояснила Гиттель. — Но торговец машинами — он был никто. Я уверена, они охотились за Авнером. Его могли убить, но просто ошиблись.

— Немного надуманно, Гиттель, — возразил ребе. — Я понимаю, когда хотят взорвать новый жилой дом и при этом убивают безобидного старика. Но трудно поверить, что они заложили бомбу, чтобы убить конкретного человека, но ошиблись адресом и взорвали не то.

— Много вы знаете про арабов, особенно про террористов! — фыркнула Гиттель. — Не говорите мне, что им был нужен старик-торговец!

— Ладно, не буду, — добродушно согласился ребе.

Тетушка подозрительно взглянула на него и повернулась к Мириам.

— Когда произошел взрыв, Сара лежала в постели и спала. Разве это не выведет из равновесия женщину, которая последние десять лет нездорова?

— Так потому она ложится в больницу? — спросила Мириам. — Так говорит врач?

— Врач! Я ничего не имею против доктора Бен Ами, но он всего лишь мужчина. Он понимает и сочувствует, но он не знает женщин. Я сказала Авнеру прямо в лицо: «Если хочешь, чтобы жена поправилась, поищи другую работу». И ему нечего было ответить.

Зазвонил телефон, Мириам сняла трубку. Дэн Стедман приглашал их поужинать в «Царе Давиде».

— Мы бы рады, но приехала тетя Гиттель из Тель-Авива…

— Берите и ее.

— Минутку, — она прикрыла трубку рукой. — Дэн Стедман, наш друг, приглашает поужинать в «Царе Давиде».

— Идите, я посижу с Джонатаном.

— Нет, он просил привести и тебя.

— Я не знаю…

— Хороший человек, и неженатый, — сказал ребе.

Гиттель испепелила его взглядом.

— Ну что, Гиттель? Пойдем, пожалуйста.

— Ладно, что я теряю…

Мириам заговорила в трубку:

— Все в порядке, мы придем. А что за повод?

— Особого повода нет, но скоро я возвращаюсь в Штаты…

— Правда? Случилось что-то непредвиденное?

— Расскажу, когда придете.

Глава 42

Заместитель декана отделения иностранных студентов аккуратно сложил кончики пальцев обеих рук и медленно кивал, слушая Стедмана. Он ни на минуту не поверил словам собеседника, что сын его тоскует по дому и хочет вернуться в Америку. У него уже был опыт общения с родителями — американцами, которые забирали из университета детей. Обычной причиной был роман, а то и намерение жениться на совершенно неподходящей, по мнению родителей, особе. А в прошлый раз приходил негодующий ревностный сионист, чья дочь захотела остаться в стране и вступить в киббуц.

— Кто может сказать, где образование лучше, мистер Стедман? — примирительно спросил он. — Сюда приезжают студенты со всего мира, в основном из Америки. Неужели наши преподаватели лучше? Да нет, не лучше, чем в Америке или других развитых странах. Тогда что проку учиться здесь? Прок не в том, что они получают в аудитории, а в том, что их окружает, в здешней жизни.

Получив от Майка Донехью гарантию, что все улажено, Дэн вернулся в Иерусалим, чтобы подготовить Роя к отъезду в Штаты, но нашел только записку, что тот уехал на пару дней к друзьям и позвонит перед возвращением. Желая ускорить отъезд, Дэн пошел в университет узнать, что следует оформить.

— Я понимаю, — кивнул Дэн, — но прежде всего я хочу узнать, как обстоят дела с зачетами и прочим.

Замдекана улыбнулся и развел руками.

— Мы не можем ставить зачет по тем предметам, по которым ваш сын не сдал экзамены, но в отношении экзаменов можем проявить гибкость. Студент может их сдать в течение всего года. Приходится на это идти, ведь многих в середине года призывают в армию.

— Но ему ничего не зачтется для получения диплома в Ратхерсе?

Замдекана медленно покачал головой.

— Значит, он зря потерял год; и не получил даже новых впечатлений — не узнал ни здешних людей, ни здешнюю жизнь. У него почти не было друзей…

— Жаль это слышать, мистер Стедман. Вы, кажется, разочарованы, и это отражает чувства вашего сына. Студенту из Америки здесь нелегко, наш курс более жесткий, то есть он требует больше работы, но не в этом дело. Для американских студентов даже не язык главная причина разочарований. Все дело в общем настрое. Мы заинтересованы в иностранцах отчасти потому, что они приносят доллары, которые нам очень нужны. Но мы надеемся, что некоторым из них здесь понравится и они могут остаться, ведь люди нам нужны не меньше денег. Но университет существует не для того, чтобы ублажать иностранных студентов — есть ведь и наши. Они в среднем старше американцев года на три, это срок службы в армии. А в этом возрасте три года — большая разница. К тому же в армии они быстро взрослеют. Для них учеба — это не отдых перед тем, как устроиться на настоящую работу, а сама работа. Большинство из них уже работает и после занятий спешит на службу. У нас тут нет братств, мистер Стедман. — Он встал со стула и обошел стол спереди, как бы устраняя барьер между ними.

— И все же братство существует, это армейское братство. И постороннему войти туда так же сложно, как и в самый элитный клуб у вас на родине, потому что жизнь наших студентов зависит от этого. Они не хотят дружить ни с кем извне. То же самое и у студенток: все они достигли брачного возраста, и им разумнее общаться с израильтянами — ведь это может кончиться свадьбой, — чем с иностранцами, которые хотят дружить, пока они здесь, но в конце концов все равно уедут. Все это для американских студентов создает проблемы.

— Почти безнадежные, — заметил Дэн.

— Не совсем, мистер Стедман. Некоторые приезжают сюда с определенной целью, из религиозных или национальных соображений, и им достаточно просто быть здесь. Они осваиваются, учат язык, вливаются в жизнь страны. Многие даже остаются.

— Ну, у Роя нет ни религиозных, ни национальных соображений, — сказал Дэн. — Лично я симпатизирую Израилю, но не вхожу ни в какие сионистские организации.

Замдекана кивнул.

— Что возвращает нас к началу разговора. Как узнать, где лучше учиться? Возможно, ваш сын, прожив несколько месяцев среди серьезных и целеустремленных молодых людей, даже не участвуя в их жизни, изменится сильнее, чем если бы нашел здесь копию Америки. Сейчас он может быть разочарован, но вспоминать про это станет с восхищением. А когда он повзрослеет и для него не так важны будут развлечения, сможет мысленно вернуться к этой жизни, как к примеру.

Стедман кивнул и даже умудрился улыбнуться.

— Вы говорите очень убедительно, но как мне все это объяснить его матери?

Глава 43

Каждый раз, когда Абдул переключал скорость, мотор протестующе рычал, и Рой, дремавший на соседнем сиденье, просыпался, менял позу и засыпал снова. Когда они только выехали, он предположил, что что-то неладно с коробкой передач.

— Это уже два года, — отмахнулся Абдул. — Ничего страшного.

Амортизаторы также были не в порядке, и как только дорога становилась неровной, их немилосердно трясло. Но Абдул весело заметил:

— Все лучше, чем пешком идти.

— Хочешь, я поведу? — спросил Рой.

— Нет, разве что когда я устану. Почему бы тебе не вздремнуть? Когда приедем к дяде, заснуть долго не удастся.

— Нет, я в порядке. Ты слышишь, как стучат пальцы?

— Стучат? А, ты имеешь в виду эти щелчки? Все в порядке, Махмуд знает толк в машинах и всегда держит их в боевой готовности, как часы. Ну, может, как хороший будильник. Может, эта машина и не так тихо себя ведет, как те, к которым ты привык, да и едет не слишком гладко, но она всегда заводится и всегда на ходу.

— Ну да… И очень экономно расходует бензин. Мы едем уже полчаса, а стрелка даже не сдвинулась с места.

Абдул хихикнул.

— Указатель просто не работает, а стрелка не двигается вообще.

— А как же ты узнаешь, что надо заправиться?

— Махмуд все знает. Он время от времени заправляет машину, и ни разу не попал впросак. Он меня заверил, что бензина нам хватит.

— А где живет твой дядя, Абдул?

— На севере, в Галилее. Недалеко от границы, — невзначай заметил он.

— Я хотел спросить, это в городе или…

— В том районе всего несколько деревушек. Уверен, ты о них не слышал.

— Он живет в деревне?

— У него там дом, даже несколько домов, но он живет на ферме за деревней. Туда мы и едем.

— Ты хорошо знаешь дорогу?

— О! — Абдул выразительно пожал плечами.

— И ты уверен, что меня там примут? Ведь он не знает, что я приеду.

— Ты не знаешь гостеприимства арабов. Я его племянник, а это для нас значит больше, чем для вас: я член его семьи, почти сын. А ты — мой друг. Его дом — мой дом, и если я пригласил тебя, это как будто он тебя пригласил, понимаешь?

— Думаю, да. — Рой откинулся на сиденье и уставился в ночное небо, мерцающее тысячами звезд. — А он не сообщит, что я там?

— Я понимаю, чего ты боишься. Кому он сообщит — полиции? Даже если бы он думал, что им это интересно и что ты скрываешься, ты все равно бы был в безопасности. Ты — гость, а гость священен.

— Да, здорово. Может, к тому времени, как мы вернемся, отец уладит все в посольстве…

— Уверен, он уладит. — Абдул взглянул на приятеля и увидел, что тот сидит с закрытыми глазами. — Рой? — тихо позвал он. В ответ послышалось сонное бурчание. Абдул улыбнулся и сосредоточился на дороге. Пару раз он косился на Роя, но тот спал.

Он проснулся внезапно, когда машина резко затормозила. Рой стукнулся о щиток и снова отлетел на сиденье.

— В чем дело? Уже приехали?

— Влетели в канаву, — буркнул Абдул. — И кончился бензин.

— Но…

— Неважно, Рой, мы почти на месте. В общем, мы на границе дядиных владений, но на самой дальней границе. Придется идти пешком. Это хорошо, ведь отсюда дорога — да какая дорога, две колеи в грязи — сворачивает и делает петлю. Мы срежем путь…

— Но что делать с машиной? — недоумевал Рой, выбираясь наружу.

— Скажу дяде, пусть пригонит мулов ее вытащить. А пока она постоит тут. За мной! — он устремился в заросли бамбука.

— Ты знаешь направление?

— Ну конечно, но говори тише — здесь могут быть дядины слуги, подумают, что мы нарушаем границу владений.

— Может, лучше их позвать? — спросил Рой, следуя за приятелем. Он еще до конца не проснулся и спотыкался о камни.

Вдруг издали донесся крик:

— Стой!

Рой замер, но Абдул бросился бежать.

— Сюда, Рой, беги, беги.

Прогремел выстрел, и Рой увидел, как его друг споткнулся и упал.

Глава 44

— Я бы узнал вас в любом случае, — сказал Дэн, когда его представили Гиттель. — Вы очень похожи на племянницу.

— Ша! Что за вздор — сравнивать молодую красивую девушку со старухой вроде меня.

— Наоборот, я уверен, Дэвид будет рад, если его жена в старости будет так выглядеть.

Он пригласил их в «Гриль» и торжественно усадил пожилую даму на самое удобное место.

— Садитесь здесь, Гиттель, тут слегка дует от кондиционера.

Пока ждали официанта, он обращался в основном к ней, указывая на знакомых.

— Вон тот тип, что вошел, — владелец фабрики покрышек, хочет открыть здесь филиал. Я с ним говорил в фойе.

Он махнул рукой, фабрикант махнул ему в ответ и кивнул.

— А вон та женщина два-три года назад была председателем хадасской организации.

Он поймал ее взгляд и улыбнулся.

— А знаете, кто только что вошел? Министр финансов. В прошлом году я брал у него интервью. Интересно, помнит ли он меня.

Министр явно помнил, так как остановился и пошел к их столику.

— Гиттель! Сто лет тебя не видел. Что ты делаешь в Иерусалиме?

— Здравствуй, Боаз. Как Леа? Как девочки? Я здесь на конференции. — Она представила его остальным.

— А что, Ури еще в армии?

— Все еще там.

— Откуда ты его знаешь, Гиттель? — спросила Мириам, когда министр ушел.

— Кого, Боаза? — Она пожала плечами, показывая, что он не такая уж важная персона. — Мы были в одном блоке в «Хагана». — И все же ей явно было приятно, что министр финансов вспомнил ее и был так рад с ней встретиться.

— Я собирался вас представить, — хихикнул Дэн, — а он меня даже не вспомнил.

— Боаз? У него сейчас голова занята другим.

— Это понятно. Он спрашивал о вашем сыне? Он что, в армии? Профессионал, хочет сделать там карьеру?

— Кто знает, чего хочет молодежь? У них решения меняются каждую неделю. Последний раз, когда я его видела, он хотел уволиться. Влюбился в какую-то девицу, и думаю, что у нее насчет него серьезные планы.

— Когда мы с ним увидимся? — спросила Мириам. — Он мой двоюродный брат, а мы здесь уже несколько месяцев…

— Ну, у него не каждую неделю увольнительные. И к тому же он их использует для встреч со своей девушкой. Она живет здесь, в Иерусалиме, и сын мне написал, что хотя получит на следующей неделе отпуск, но поедет не в Тель-Авив, а сюда. Что ты об этом думаешь? Отказываться от родной матери ради какой-то девицы…

— Но если он приедет сюда, — сказала Мириам, — почему ему не зайти к нам, хотя бы на часок-другой? И пусть приведет свою девушку. А ты можешь приехать из Тель-Авива на Субботу. Пусть приведет ее к обеду, и ты, Дэн, приходи.

— Вряд ли получится, Мириам. У нас с Роем большие планы, мы едем путешествовать.

— Ах да, и вы нам собирались об этом рассказать.

— Рассказывать особо не о чем: приятель из посольства устроил дело Роя, и я подумал, что представился случай нам с ним попутешествовать. Все материалы я собрал, а подготовку к печати сделаю, вернувшись в Штаты.

Преждевременно полысевший официант принес меню и изо всех сил старался помочь им с выбором.

— Мадам, я уверяю, вы никогда не пробовали такой паштет, — они послушались и не пожалели. — Поверьте мне, стейк изумителен. — А когда Дэн вместо этого заказал рыбу, официант пожал плечами, словно удивляясь, что есть люди, которые ни во что не верят.

В те минуты, когда он ничего не подавал, официант крутился рядом, наполняя бокалы, поднося Дэну зажигалку, когда тот хотел закурить, поднимая салфетку Гиттель, когда та упала на пол. Беседа текла неспешно. Гиттель говорила о добрых старых временах, а Дэн вставлял свои воспоминания о визитах в Израиль.

Когда официант подал кофе, у стола возник метрдотель.

— Мистер Стедман? Вас просят к телефону. Сюда, прошу вас.

— Это, должно быть, Рой. Простите…

— Очень славный человек, — заметила Гиттель, глядя ему вслед.

Отсутствовал Дэн недолго, а когда вернулся, все увидели, что он расстроен.

— Рой? — спросила Мириам.

— Нет. Извините, мне срочно нужно в Тель-Авив, но пожалуйста, не уходите, поужинайте как следует.

Заметив изумление на лицах, он бросил:

— Роя поймали при переходе границы, — и выбежал вон.

Глава 45

— Пижама тебе идет больше, чем костюм, — мрачно буркнул Дэн. И правда, она не так мялась.

Донехью улыбнулся.

— Ага, она из особого материала: постираешь, повесишь на вешалку, и готово — как из магазина. Мне ее подарила дочь, когда я последний раз был в Штатах. Выпьешь?

Стедман покачал головой. Он молча сгорбился в кресле, сложив руки на коленях и уставившись в пол.

— Прости, что вытащил тебя из постели…

— Я не спал, я читал. Почему ты не сказал, что приедешь, когда звонил?

— Я не думал, что приеду, мы ужинали в «Гриле». Очень славные люди, неловко было их покидать: приятный вечер, хороший ужин, интересный разговор… Но как я мог продолжать приятную беседу, когда Рой — там? Поэтому я извинился и взял такси, вот и не позвонил.

— Все в порядке. Но здесь я бессилен.

Стедман поднял глаза.

— Почему? — Он знал, но хотел поговорить.

— Брось, Дэн. Раньше на него ничего не было. Дружил с арабом — ну и что? Многие американские студенты, да и еврейские, дружат с арабами. Был рядом в момент взрыва — но нашлось правдоподобное объяснение. Никаких скрытых или открытых действий полиция не предпринимала.

— Но они задержали его паспорт.

— Нет, это не так. То есть и ты, и я, и они сами знают, что задержали, но официально он просто утерян.

— Да.

— Но сейчас его поймали на переходе границы, — вздохнул Донехью. — Это преступление в любое время и в любой стране. В стране, где идет война, — это серьезное преступление. А если это переход на сторону противника, то очень серьезное.

— Но он не знал, что переходит границу! — вскричал Дэн.

— Это я тебе так сказал, — поправил Донехью. — Он сказал, что Абдул пригласил его в дом дяди на какой-то большой праздник. Вот они и поехали на север к дяде, а когда почти доехали, то пошли пешком, чтобы срезать. И Рой не очень четко объяснил, почему они вышли из машины: то ли кончился бензин, то ли Абдул угодил в канаву. Согласись, Дэн, все немного надуманно. Твой парень вообще должен быть в университете. А он бросает машину и идет через лес — черт побери, он же не мог не знать, что находится рядом с границей.

— А зачем ему это знать? Держу пари, он там никогда не был, а если за рулем сидел другой, Рой вообще мог заснуть.

— Хорошо, но он быстро прозрел, когда их окружили израильские солдаты. — Донехью склонил голову набок и подумал. — Странно, что их там оказалось так много.

— Думаешь, это ловушка?

— Может быть. Меня бы это не удивило. Во всяком случае, твой парень впервые проявил здравый смысл: остановился и поднял руки вверх. Араб попытался бежать и получил пулю.

— Убит?

— Нет, попали в ногу. Думаю, он им нужен для допроса.

— И конечно, он все свалит на Роя, — горько бросил Дэн.

— Не обязательно. Зачем это ему? Себе он не поможет, да и во всем быстро разберутся. Все это напоминает методы «Шин Бет». Вряд ли они слишком тревожатся за переход границы. Мне кажется, это исходит из Иерусалима, полагаю, они ищут связь со взрывами. А если в них обвинят твоего сына, это будет обвинение в убийстве. Мне жаль, Дэн, но не стоит преуменьшать тяжесть ситуации.

— Да, не стоит, — вяло протянул Дэн.

— Лучше нанять адвоката.

— Ни за что. Ты понимаешь, что это будет значить для Роя, даже если адвокат его вытащит? Араб — герой среди своих, даже евреи это понимают. Но американец, да еще еврей! Как ему жить дальше, представляешь? Нельзя, чтобы он предстал перед судом. Ты должен помочь.

— Не глупи, Дэн. Адвокат…

Стедман молча кивнул.

— Если будет хуже, я найму адвоката. Но сначала… я затем и пришел к тебе.

Донехью встал и налил себе выпить.

— Если это убийство, я ничего не смогу сделать. Даже сам посол не сможет. Нельзя обратиться в правительство суверенной страны и заявить: этот человек убил одного из граждан, но я хочу, чтобы его отпустили.

— Да, ты прав.

— Тогда…

— Слушай, ты можешь узнать, кто этим занимается в Иерусалиме?

— Думаю, смогу, — кивнул Донехью. — А зачем?

— Не знаю. Попробую увидеться с ним и убедить, а что еще?

— Я попробую.

Стедман поднялся и направился к двери.

— Дэн…

Стедман остановился.

— Ты уверен, что он невиновен?

Дэн поколебался.

— Не знаю. Я не хочу об этом думать. — Он повернулся, чтобы идти, затем опять остановился. — Понимаешь, я совсем не знаю своего сына.

Глава 46

Хотя в ежемесячнике «Хаолам» печатались статьи о науке и политике, а также были постоянные рубрики о новинках литературы, искусства и моды, все же он считался иллюстрированным журналом. Фотографии не только сопровождали статьи, они сами по себе были достаточно драматичными, а иногда просто шокировали. И хотя ажиотаж, вызванный взрывом на улице Мазл Тов, уже улегся, обложку очередного номера «Хаолам» украсил снимок Мевамета, лежащего на полу гостиной.

Это было сделано не для того, чтобы вновь поднять интерес к делу; на второй странице в выходных данных поместили всего несколько строк с подписью. Нет, фотографию напечатали, потому что кадр получился уж очень удачный. Мевамет лежал на левом боку в позе эмбриона. Правая рука, протянутая вдоль тела, сжимала бутылку с бренди. Открытые глаза смотрели в пустоту, а с правого виска стекала струйка крови. У фотографии был необычный ракурс — вровень с бутылкой, и человеческая фигура в результате получилась сильно укороченной. В самом низу фотографии дно бутылки отливало радугой, на ней лежал указательный палец убитого, направленный прямо в объектив, а ладонь его сжимала горлышко. Мало того, в центре снимка оказалось запрокинутое лицо мертвеца с открытыми глазами.

— Да, ну и картинка, — заметил Адуми. — Но что-то меня здесь беспокоит.

— И меня, — согласился Иш-Кошер. — Как ее ни поверни — вверх, вниз или вдаль, — палец указывает прямо на тебя, а глаза пронизывают насквозь. Я поговорил с ребятами из фотолаборатории, и они объяснили, что камера была наведена на кончик его пальца. Это и дало такой эффект.

— Интересно, кто снимал.

— Не говорят, — ответил Иш-Кошер. — Это мог быть кто угодно, даже турист, те вечно носят с собой фотоаппараты. Прежде чем мы оцепили место взрыва, на улице Мазл Тов побывало человек пятьдесят или сто, и половина из них делала снимки. У кого-то мог получиться необычный ракурс, и он послал фото прямо в «Хаолам». Там щедро платят за такие вещи. А может, это какой-нибудь репортер одной из ежедневных газет.

— Все понятно, но почему снимок напечатали именно сейчас? Думаешь, они что-то пронюхали?

Иш-Кошер решительно покачал головой.

— Невозможно. Парня арестовали несколько дней назад, а этот выпуск «Хаолама» ушел в печать за пару недель до того.

— Хочешь сказать, обложку не могли сменить в последнюю минуту?

— Вполне возможно, — осторожно заметил Иш-Кошер. — Я не очень разбираюсь в издательском деле, но что им это дает?

— Возможно, они считают, что мы закроем дело, а этот снимок — журналистская сенсация. Не хочется думать, что у нас утечка, Хаим.

— Поверь мне, Авнер, в нашей организации об этом деле знают только те, кому я абсолютно доверяю. Не беспокойся, это просто совпадение.

— Надеюсь.

Стедман увидел снимок в одном из журналов, продававшихся в фойе отеля. Он купил журнал и поднялся к себе, недоумевая, почему напечатали фотографию. Может, это тонкая политика журналистов, чтобы возродить интерес к делу? А может, цель — возбудить негодование публики? Появятся ли статьи о взрыве в ежедневных газетах? Он подумал, что надо будет пойти в редакцию журнала и навести справки. Затем ему пришло в голову, что такой визит может раздуть любопытство и привести к новому расследованию. Но если это часть кампании и ее не собираются прекращать, то…

Дэн решил, что нужно с кем-нибудь поговорить, чтобы не ходить по кругу, — с кем-нибудь, обладающим достаточным здравым смыслом, чтобы взглянуть на ситуацию спокойно и объективно.

Глава 47

Рано утром в пятницу приехала Гиттель, чтобы помочь Мириам приготовить праздничный ужин.

— Право, Гиттель, это очень любезно, но я и сама справлюсь.

— Послушай, Мириам, со мной не надо церемониться. Я не собираюсь вмешиваться. Я знаю много семей, где невестка и свекровь живут вместе, и никто не говорил мне, что кухня слишком тесна для двух хозяек. Я просто посижу и составлю тебе компанию.

Но тут же она принялась давать советы.

— Добавь в суп лука, Мириам. Всегда клади его туда, Ури говорит, что это придает домашний вкус.

Мириам возразила, что Дэвид не любит лук, но Гиттель была непреклонна.

— В луке вся прелесть. Можешь насовсем его не оставлять, но он придаст аромат.

Позже, когда за столом ребе похвалил суп, она поймала взгляд Мириам и кивнула ей: «Я же говорила!»

— Нет, Мириам, рыбу нужно не молоть, а рубить. Я знаю, у вас в Америке женщины прокручивают рыбу, как потроха, потому что так легче. Понятно, у них есть электромясорубки, всего-то надо загрузить и нажать кнопку. Но после этого рыба превращается в пасту и получается совсем не то. — Она поискала по кухне и нашла нож-тесак и большую деревянную миску; ее она пристроила у себя на коленях и принялась ритмично рубить, показывая, как надо это делать. И все время не переставала говорить — о владельце дома, с которым виделась неделю назад и который мило проводил время с ее сестрой; о новом заведующем отделения в госпитале, которого она вряд ли полюбит; о Саре Адуми, которую она навестила в больнице и сразу усомнилась в назначенном лечении. При этом, заговаривая о волнующих ее вещах, она неосознанно ускоряла ритм рубки.

Но больше всего она рассказывала о своем сыне Ури, яростно стуча ножом, чтобы подчеркнуть свое разочарование.

— Парень высокий и красивый, как отец, и так думаю не только я. Увидишь сама. И все девицы по нему с ума сходят. Он мог бы сделать хороший выбор, а выбрал девушку из бедной семьи, родом из Туниса или Марокко, — по мне все едино. Говорят, это разные страны, но я не вижу разницы. Она смуглая, как арабка. А сын вдруг стал религиозным, потому что ее семья очень строго придерживается традиций. Девице по этой причине даже дали освобождение от армии. Ури говорит, она хотела служить, но отец не пустил. Возможно. По крайней мере, она уважает мнение собственных родителей больше, чем Ури — своих. Теперь он даже молится каждое утро и надевает филактерии. Как это могло случиться? Он же воспитывался в просвещенной семье!

— Мой Дэвид молится каждое утро.

— Даже сейчас? Мне казалось, ты говорила…

— Он собирается сменить профессию, но не религию, — сказала Мириам.

— Ну, раввин и должен молиться, это его работа. А сейчас он, наверное, делает это просто по привычке.

Ясно было, что пример ребе для нее не указ.

— А когда сын вернется из армии, он хочет вступить в религиозный киббуц. Понимаешь, что это значит? Каждый год у него будет рождаться ребенок, а сам он всю жизнь проработает на ферме.

— Ты не одобряешь жизнь в киббуце, Гиттель?

— Конечно, нет. Раньше это было полезно для страны, но сейчас времена изменились. — Увидев, что Мириам ничего не поняла, она продолжала: — Я хочу сказать, что теперь, когда страна укрепилась, это больше не нужно. Ури мог стать врачом, инженером или ученым, он такой умница…

Мириам все еще не понимала, и Гиттель нетерпеливо бросила:

— Разве странно, что мать хочет для своего сына не легкой жизни, а шанса реализовать свои способности?

Гиттель явно была раздражена, и Мириам предпочла перевести разговор на нейтральную тему.

— Ты думаешь, он сегодня приведет эту девушку?

— Вчера я говорила с ним по телефону, и он сказал, что ее отец против. Якобы это неприлично. Представляешь, какое у нее воспитание? Восточные люди все такие.

— А ты не хочешь ее увидеть?

— Не горю желанием.

Рано вечером ребе отправился в синагогу, а когда вернулся, на столе уже горели свечи и лежали две плетеных субботних халы; рядом с тарелкой ребе стоял графин с вином и бокалы. Женщины на кухне возились с последними приготовлениями. Пока все ждали прихода Ури, ребе ходил взад-вперед по комнате и мурлыкал хасидский мотив.

— А он придет в форме? — спросил Джонатан у Гиттель.

— А в чем же?

— А ружье у него с собой?

— Он офицер и не носит ружья.

— О-о! — Джонатан был так явно разочарован, что она поспешно добавила: — У него на ремне пистолет в кобуре, он придет с ним.

Прошло четверть часа, потом половина, и Мириам заметила, что муж часто поглядывает на часы. Она собиралась спросить Гиттель, не стоит ли им сесть за стол, когда прозвенел дверной звонок, Джонатан побежал открывать, и на пороге появился Ури.

Он был таким, каким его описала мать: рослый, загорелый, уверенный в себе. Джонатана он сразил наповал — форма, ботинки, берет, а особенно пистолет в кобуре. Ури представили ребе, они обменялись рукопожатиями, а Мириам он сердечно поцеловал, спросив:

— Не возражаешь, Дэвид?

С матерью он поздоровался так, будто в последний раз видел ее час назад. Из уважения к Мириам он говорил по-английски с сильным акцентом, казалось, слова рождаются у него где-то в горле.

— Ну, весело прошла конференция на той неделе? — спросил он мать.

— Туда ездят не затем, чтобы веселиться, — укоризненно заметила она.

Они не обнялись и не поцеловались, и только жест собственницы, которым она сняла с его куртки какую-то пылинку, выдавал их родственную связь.

— А зачем же? Туда ездят, чтобы учиться? — Он продолжал дразнить мать. — Чему там тебя могут научить? — И объяснил Мириам: — Она встречается там со своими старыми друзьями — из Иерусалима, Хайфы, Тель-Авива, отовсюду. Некоторые живут с ней в одном городе, но видятся только на конференциях.

Гиттель общалась с ним довольно обыденно, ничем не выдавая своих материнских чувств, которые только что демонстрировала Мириам. Ее тон был мягко-ироничным, но когда речь заходила о подруге сына, становился саркастическим. Он отвечал спокойно и добродушно, но иногда моментально вскипал и едко отвечал на иврите, словно родной язык давал ему больше выхода эмоциям, а может, чтобы не задевать хозяйку.

— Отец не пустил ее, потому что еда здесь не кошерная? — спросила Гиттель.

— Слушай, я так сказал тебе по телефону, так как не хотел спорить. Но это мое решение.

— Ах, ты не хотел, чтобы она со мной встретилась? Ты что, стыдишься матери?

— Не волнуйся, ты с ней увидишься. И надеюсь, Дэвид и Мириам тоже. Но не все вместе, ведь ты можешь что-то ляпнуть, и вы поссоритесь. А я не хочу портить Дэвиду и Мириам Субботу. Она хотела пойти, но я ее отговорил.

— Может, пора к столу? — мягко предложил ребе.

Они стояли у стульев, пока он читал киддуш, а Ури даже сменил берет на ермолку. Гиттель ничего не сказала, но поджала губы. Когда все сели, она произнесла:

— Разве этот кусочек шелка для тебя более священен, чем армейский берет? Он что, больше закрывает?

Сын добродушно улыбнулся.

— Иногда надо хоть чуть-чуть выбраться из формы, чтобы расслабиться.

— Видно, твоей девушке это понятнее, чем мне. Полагаю, ты с ней сегодня виделся?

— Да, я виделся с Эстер, — ответил он на иврите. — Мы с ней дизенгоффили в парке, а потом я приехал сюда. И что?

Ребе навострил уши.

— Дизенгоффили? Что это такое?

Ури засмеялся.

— Вот иврит, которому тебя не учили в ешиве, Дэвид. Это армейский жаргон. В Тель-Авиве есть большая широкая улица, где много кафе. Она называется Дизенгофф. Ребята там гуляют с девушками. Так что дизенгоффить — это просто гулять с девушкой.

— Понимаешь, Дэвид, с матерью дизенгоффить нельзя, — Гиттель повернулась к сыну: — Удивляюсь, как ее отец не захотел, чтобы ты ходил с ним в синагогу и к Стене.

— Он хотел, и если бы я не поехал сюда, то пошел бы с ним. Но он не ходит к Стене. Он ходит в маленькую синагогу, и мне там нравится.

— Мой сынок отдает предпочтение синагогам, и скоро сможет стать настоящим раввином. Каждое утро он надевает филактерии и молится…

— И что? Когда ты хочешь о чем-то помнить, ты завязываешь узелок. Что тут такого, если я завяжу ремешок на руке и на лбу?

— О чем ты собираешься помнить? — спросила мать.

Сын пожал плечами.

— Не знаю. Может, о том, что когда я патрулирую в одиночку, я на самом деле не один. Всегда есть риск получить пулю снайпера или наступить на мину. Не очень приятно думать, что все зависит от удачи, что если бы ты не сделал лишнего шага, ничего бы не случилось. Лучше думать, что я — часть мироздания, и даже моя гибель станет его частью. Слушай, все это — свечи, вино, хала, праздник Субботы — прекрасно. А может прекрасное не иметь значения? Ты сама зажигаешь дома свечи.

— Суббота — это не совсем религия, — возразила мать. — Это большая культурная и социальная традиция.

— А разве все религии — это не культурная и социальная традиция? — мягко спросил ребе.

Гиттель склонила голову набок и задумалась.

— Твой муж, Мириам, странно смотрит на вещи, — заметила она и обратилась к ребе: — Возможно, вы правы, но даже самая большая социальная традиция со временем становится простым суеверием. Возьмем моего сына…

— Хватит, Гиттель, — запротестовал Ури, — я не единственный предмет для разговора. Ты виделась с Сарой?

— Да, и с Авнером тоже. Когда я пришла в больницу, он был там. И я сказала ему в лицо: «Авнер Адуми, если вы хотите, чтобы ваша жена…»

— Да, я знаю, — прервал Ури. — Он должен бросить свою работу.

— Вы так и не объяснили, почему она так опасна, — напомнил ребе.

— Я точно не знаю, чем он занимается, — призналась Гиттель, — какой-то большой начальник…

— Брось, Гиттель, ты прекрасно знаешь, что он из «Шин Бет», — сказал сын.

— Ничего я не знала. Ни он, ни Сара мне об этом не говорили, а сама я не спрашивала. А тебе не следует болтать, если знаешь.

— Почему? Думаешь, Дэвид с Мириам разнесут это повсюду? Может, мне стоит пойти навестить ее, пока я здесь?

— Когда? Завтра? Ты не можешь, твои религиозные друзья будут против поездки. Да и в больницу в Субботу посетителей не пускают. Даже Авнер не может туда пойти. В этот день нельзя даже ездить, это для них преступление. Придется подчиняться. Эти люди даже не настоящие израильтяне, не говорят на языке…

— А кто настоящие? Твои друзья — англосаксы из госпиталя? Они даже не хотят учить язык. Некоторые живут здесь уже тридцать лет. и не могут прочитать газету на иврите или послушать новости.

— Мы обсуждаем, кто «настоящий израильтянин»? — любезно осведомился ребе. — Значит, страна укрепилась. Когда государство только основывается и развивается, таких вопросов не возникает.

— Вы не понимаете, Дэвид, — горячо заговорил Ури. — Вы здесь живете не так долго, а это вопрос принципа…

— Нет, Ури, это вопрос логики, — твердо сказал ребе. — Любой гражданин Израиля автоматически становится настоящим израильтянином. Некоторые просто более типичны, чем другие. Полагаю, пекинес менее типичен, чем фокстерьер, но он тоже собака. А кем же еще ему быть? Твое деление по знанию языка исключит много людей, приехавших сюда и отдавших жизнь за государство. Твой отец тоже не знал иврита.

— Мой муж говорил на идиш, — заявила Гиттель. — Он из принципа не признавал иврит.

— Многие религиозные группы не говорят на нем из принципа, — возразил ребе. — Они считают его священным и не хотят использовать для мирских разговоров.

— Никто не возражает, что они не говорят на иврите и странно одеваются, — сказала Гиттель. — Мы возражаем против того, что их всего-то пятнадцать процентов населения, а они навязывают нам свои обычаи.

— А разве вы станете возражать, что политическая группировка имеет право использовать свой интеллект, усилить свое влияние и пропагандировать свои идеи? — спросил ребе. — А тут не только политика. Может, они ошибаются, но считают себя носителями божественного предназначения.

— Фанатики! — отрезала Гиттель. — Вот кто они.

Ребе склонил голову набок и улыбнулся.

— Даже фанатики приносят пользу: их перегибы уравновешивают остальных. Если бы они сместились к центру, то те, кто на другом конце, удалились бы от него. Если бы пару сотен лет назад все мы были «просветленными», стали бы мы сейчас народом?

Гиттель отодвинула тарелку, положила локти на стол и наклонилась вперед, горя желанием возражать.

— Дэвид, вы раввин, но не понимаете, о чем говорите. Это не ваша вина, — великодушно добавила она. — Вы здесь не так давно живете, чтобы все понимать. Ведь они не просто накладывают на нас ограничения в Субботу, они полностью контролируют такие вещи, как, например, заключение брака, еврейское происхождение; они держат контроль над отелями и ресторанами. И при этом ссылаются на древние правила. Только потому, что у человека фамилия Коган, ему не разрешают жениться на разведенной, так как он из рода священников, а согласно Левиту или Второзаконию или чему-то еще священник не имеет права этого делать. Женщина терпит жестокость и унижения от своего мужа, а не может развестись, потому что это может сделать только муж.

— Но раввинский суд может заставить его развестись, — сказал Ури, — или даже посадить в тюрьму, если он откажется.

— А если он уже в тюрьме? — спросила мать. — А как насчет детей от отцов-евреев и матерей-неевреек, которых таковыми признал суд?

— Но если мать приняла веру…

— Но только они решают, правильно она это сделала или нет, — торжествующе закончила Гиттель.

Ребе откинулся в кресле.

— Не существует совершенного закона. Всегда бывают случаи, когда суд несправедлив к отдельным личностям, но общество терпимо относится к этому. Вот если исключений становится много и они превращаются в правило, тогда меняется закон или создаются поправки. Так случилось со смешанными браками. Но если бы не существовало группы фанатиков, которые ратуют за строгое исполнение закона о еврейском гражданстве, скажите, сколько бы времени Израиль оставался еврейским государством? И как скоро он бы стал космополитичным? И на каком основании это была бы независимая страна?

Джонатан отчаянно зевнул, и все внимание немедленно переключилось на него.

— Бедный ребенок, — сказала Гиттель, — мы его утомили своим разговором.

— Ему давно пора спать, — вмешалась Мириам. — Ну-ка, Джонатан, поцелуй папу, тетю Гиттель и Ури и скажи всем спокойной ночи.

Джонатан послушно выполнил просьбу и остановился перед Ури.

— Ты вечером уедешь? — печально спросил он.

— Ури переночует здесь, — сказала Мириам, — и если ты сейчас же пойдешь спать, то сможешь рано встать и пойти с ним в синагогу.

Позднее, когда взрослые решили удалиться на покой, Гиттель объявила, что ляжет на диване, чтобы Ури мог спать в комнате Джонатана. Он запротестовал, но мать настояла на своем. Мириам она объяснила:

— Пусть хоть одну ночь поспит с комфортом, да и Джонатану будет приятно утром увидеть его рядом.

Помогая Мириам стелить на диване, она спросила:

— Ваш друг Стедман уже вернулся в Америку?

— Нет, я уверена, что нет. Полагаю, перед отъездом он позвонит и попрощается.

— А что, его сын в опасности?

— Не знаю, — вздохнула Мириам. — Мы о нем беспокоимся. А от Дэна не было вестей с того вечера в «Царе Давиде». Наверное, он в Тель-Авиве, хлопочет в посольстве.

— Жаль, он хороший человек.

— Возможно, он зайдет к нам завтра для киддуша. Обычно он так делает.

— Тогда я, может, увижусь с ним и смогу помочь. Я многих здесь знаю.

Глава 48

Субботним утром Марти Дрекслер и Берт Рэймонд не случайно завернули в гости к Дойчам: они знали, что ребе в синагоге, и хотели повидать его жену.

Та вышла открыть дверь.

— О, мистер Рэймонд и мистер Дрекслер! Ребе сейчас в синагоге.

— Да, мы так и думали. — Рэймонд выглядел разочарованным, но не уходил.

Наступила неловкая пауза, и чтобы ее заполнить, миссис Дойч спросила:

— Не хотите зайти? Что-то важное? — Она посторонилась. — Я как раз пью кофе, хотите присоединиться?

— Будем очень рады, миссис Дойч, — ответил Марти.

Она пригласила к столу и принесла чашки. Гости уселись и стали пить кофе и болтать, но от второй чашки отказались. Марти объяснил:

— Хороший кофе, но мне хватит одной чашки. Мы хотели увидеть ребе и спросить, согласен ли он на наше предложение. Он вам рассказывал?

— Да, упоминал, — спокойно ответила она.

— Думаю, вы заинтересованы не меньше него. Хотите остаться здесь, миссис Дойч? — спросил Рэймонд.

— Решение принимает Хьюго. — Она убрала чашки. — Вы ведь понимаете, мистер Рэймонд?

— Конечно, — кивнул Марти, — у нас в доме я принимаю решения, но жена дает мне советы. Думаю, так во всех семьях. И у вас, должно быть, ребе слушает и решает согласно вашим словам.

— Ну, в общем, да…

— То есть если вам эта идея не нравится и вы думаете, что ребе слишком стар, чтобы браться за новую работу, или же просто хотите вернуться во Флориду, тогда мы ломимся в открытую дверь, и чем раньше это станет ясно, тем быстрее можно будет строить новые планы.

— Лично мне здесь нравится, и Хьюго тоже. А слишком ли он стар — это решать вам и вашему совету. Я знаю, муж не считает себя старым, и я тоже его таким не считаю. Что до возвращения во Флориду, об этом он думает в последнюю очередь.

— Вот если бы вы сыграли на нашей стороне…

— Но я скажу вам, что его беспокоит, — продолжала она. — В самом ли деле здесь есть работа?

— Понимаю, — горячо согласился Рэймонд, — я объяснял ребе, что мы просим его остаться, так как работа есть.

— Послушайте, миссис Дойч, — порывисто вмешался Марти. — Позвольте, я все объясню. Когда ребе Смолл взял отпуск — именно взял, потому что его никто не предлагал, — работа буквально валялась на дороге. Если бы это произошло у меня в конторе, я бы нашел замену, прежде чем такой человек успел достать бутылку виски из стола. И я не считаю это жестоким: я поступаю справедливо. Я не против предоставить другому человеку возможность работы, так же как делаю это для себя. Но мои коллеги из правления считают, что с раввинами все иначе. Поэтому мы нанимаем временную замену, а именно — вашего мужа, а Смолл пока три месяца отдыхает. Но за это время от него не пришло ни весточки, ни слова, ни даже строчки: «Скоро увидимся». Я уж не говорю о том, что он мог бы прислать письмо с просьбой рассказать, что здесь творится. И теперь я начинаю думать о других людях, которые могли бы выполнять его работу.

— Вы ему написали?

— Нет, и если бы кто в правлении предложил это сделать, я бы встал во весь рост и закричал, что считаю унизительным для нас писать ему и умолять рассказать о своих планах.

— И вдобавок, миссис Дойч, — вставил Рэймонд, — пара наших людей была в Израиле, они встречались с ребе Смоллом и поняли так, что — хочу быть справедливым, — он не собирается возвращаться и даже хочет сменить профессию.

— Должна сказать, нам тоже кажется странным, что ребе Смолл нам не написал, — заметила миссис Дойч.

— А мне все ясно! — воскликнул Марти. — Лично я считаю, что ребе Смолл определенно сошел с дистанции.

— Ну, Марти… — урезонил его Рэймонд.

— Слушай, Берт, это не только мое мнение. Я опросил ребят из правления, и большая часть признались, что если выбирать между ребе Смоллом и ребе Дойчем, то выбрали бы ребе Дойча, даже если пришлось бы за это повоевать. Он тот, кто нам нужен. Он нужен синагоге. И я скажу вам, миссис Дойч: Берт думает так же, но он юрист и не может ничего сказать без всяких «по причине того, что» и «принимая во внимание». Короче говоря, место вакантно, и ваш муж может его получить, если захочет; но он не должен просто сидеть и ждать, когда оно на него свалится. Надо действовать.

— Боюсь, что не понимаю.

— Прекрасно понимаете. Он должен показать, что хочет это место. Идеально чистых сделок не бывает, всегда есть какие-то мелкие хитрости. Такова жизнь. В данном случае я не вижу особых проблем. Но ребе Дойч должен действовать, иначе, когда ребе Смолл вернется, найдутся люди, которые скажут: «Нам больше нравится ребе Дойч, однако ребе Смолл человек молодой, у него семья, и все такое прочее». И пожалуйста — вот вам война, ваш муж получит свою порцию грязи.

Миссис Дойч кивнула.

— Да, я понимаю.

— Так мы договорились, миссис Дойч?

— Ну, как я сказала, решение за Хьюго, но попробую с ним поговорить.

— Это то, чего мы хотим, — Марти поднялся, коллега последовал его примеру. — Если я встречу ребе Дойча, то не скажу, что мы были здесь.

— Да, это правильно, — кивнула она. — Я ему тоже ничего не скажу.

— Пусть думает, что это исходит от вас.

Она улыбнулась.

— Так будет лучше.

Когда они сели в машину, Берт спросил:

— Думаешь, у нее получится?

— Дело в шляпе, — хихикнул Марти. — Я не философ и не психолог, но в своей работе часто использовал мнение супруга или супруги, когда приходили за кредитом, и всегда мог определить, кто держит поводья. Поверь мне, в этой семье поводья у миссис Дойч.

Глава 49

Ури отправился к своей девушке; Джонатан уже сменил парадный костюмчик, в котором ходил в синагогу, на обычные джинсы и свитер и играл во дворе с Шаули; а Смоллы и Гиттель болтали за бокалом вина и ореховым кексом, когда появился Дэн Стедман. Он принес экземпляр «Хаолам» и сунул ребе.

— Видите, машина пропаганды уже заработала. В ближайшие дни статей будет еще больше, а когда начнется суд, приговор уже появится в прессе. — Он выглядел измученным, под глазами темные круги.

Ребе взглянул на обложку и пролистал весь журнал.

— Этот ежемесячник пошел в печать уже давно. К тому же это иллюстрированный журнал типа нашего «Лайф», они печатают любые интересные снимки. Например, на странице тридцать два: снимок с воздуха, сделанный, должно быть, во время Шестидневной войны. Фотография Мевамета их интересует просто как удачный кадр.

— Возможно, — устало отмахнулся Дэн. — Я так расстроен, что не соображаю. Похоже, становлюсь параноиком. И не с кем обсудить…

— А что случилось? — спросила Мириам.

— Я… — Он нерешительно замолчал и перевел взгляд с одной женщины на другую.

— Если не хотите говорить при мне, — сказала Гиттель, — я пойду на кухню.

— Нет, не надо. Все равно через несколько дней все узнают. — Он нервно хохотнул. — Можете, кстати, выслушать сначала мою версию.

Он заговорил, и его голос стал спокойнее, скоро он уже рассказывал будничным тоном. Иногда он прерывал рассказ комментариями типа «Понятно, почему полиция пришла к такому выводу» или «Это очень глупо со стороны Роя». Обе женщины не сводили с него глаз, а ребе смотрел на обложку журнала, лежавшего на столе. Закончил Дэн словами:

— Не могу поверить, что Рой совершил такой кошмар, — и добавил: — Уверен, у них нет доказательств для настоящего суда.

Слушая, Гиттель испытывала противоречивые чувства. С одной стороны, на молодого человека падало подозрение в связях с террористами и соучастии во взрыве, где погиб человек. С другой стороны, ей было жалко славного человека, не верилось, что его сын замешан в преступлении.

— Почему бы не нанять адвоката? — спросила она. — По крайней мере, он сможет добиться свидания с сыном.

Стедман покачал головой, объясняя то же, что Донехыо.

— К тому же, как сказал мой друг из посольства, за дело взялась «Шин Бет», поэтому все идет не так, как обычно.

— И что вы собираетесь делать?

— Ему удалось узнать, кто ведет дело, — некий Адуми, я пытаюсь его увидеть, но тщетно.

— Авнер Адуми? — спросила Гиттель.

— Да. Вы его знаете?

— Очень хорошо.

— Может, вы сможете договориться о встрече? — взмолился Дэн.

Ее лицо окаменело.

— Вашего сына подозревают в государственном преступлении, мистер Стедман. «Шин Бет» зря стараться не будет. Но Авнер Адуми — слуга народа, и вы имеете право с ним встретиться. Ему не следует уклоняться от своих обязанностей. Я отведу вас к нему — прямо сейчас, если хотите. Он, должно быть, дома.

Дэн не мог сдержать благодарности.

— Но я не прошу вас вмешиваться в это дело, просто дайте адрес…

— А что вы будете делать, если он захлопнет дверь перед вашим носом? Поверьте, Авнер на это способен. Итак, я отведу вас туда и прослежу, чтобы он вас хотя бы выслушал.

— А можно мне тоже пойти? — спросил ребе.

— Конечно, — воодушевился Стедман. — Чем нас больше, тем лучше. Он поймет, что дело нельзя спустить на тормозах.

«Рено» завелся без проблем. Вела Гиттель, Стедман сидел рядом, а ребе — на заднем сиденье. Все молчали, погруженные в свои мысли. Гиттель остановилась у дома на улице Кол Тов, направилась к двери и позвонила.

На звонок вышел Адуми.

— Что ты здесь делаешь, Гиттель? — удивился он. — Кто эти люди?

— Это мой друг Дэниел Стедман, а это мой племянник Дэвид Смолл.

Адуми улыбнулся.

— А, ребе из Америки, единственный, кто не соблюдает Субботы. Что вы хотите?

— Хотим поговорить, — ответил Стедман. — Я хочу.

Адуми секунду поколебался и пожал плечами.

— Ну, заходите, — он посторонился, виновато махнув в сторону кучи газет на полу и беспорядка в комнате. — Жена в больнице.

— Так ты специально устроил здесь свинарник, чтобы жене пришлось в первый же день после выписки все убирать? — вспылила Гиттель. — Считаешь, ей мало домашней работы?

— Я собирался убрать, пока она не вернулась, — виновато понурился хозяин.

— Я уберу. А ты поговори с мистером Стедманом. — Она принялась собирать газеты. Адуми пригласил мужчин присесть.

Какое-то время они наблюдали за ней, затем Стедман заговорил:

— Мой сын Рой…

Адуми резко оборвал его.

— Ваш сын пытался перейти границу на территорию врага. Если страна находится в состоянии войны, это военное преступление, и решать будет военный суд. Я к этому не причастен.

Но Стедмана нелегко было сбить с толку.

— Мне сообщили, что дело ведете в основном вы, и источник информации надежен, — спокойно ответил он. Прежде чем Адуми смог возразить, он добавил: — Рывок через границу вы устроили?

— Что вы хотите сказать? — но Адуми не сердился, он ухмылялся.

— Я хочу сказать, что это слишком надуманно. В полиции его допрашивали о взрыве, а затем отказались вернуть паспорт. Будь у них реальные доказательства вины, его бы арестовали. Но этого не сделали, и я думаю, что вы устроили так, что он попался на чем-то глупом типа попытки побега.

— Невиновные не убегают, — буркнул Адуми.

— Пока не испугаются, — возразил Стедман. — Этот его друг-араб — он из ваших? Может, он агент-провокатор?

— Мы не внедряем агентов, — отмахнулся Адуми. — Вы слишком много смотрели шпионских фильмов, мой друг.

— Все, что может придумать голливудский режиссер, доступно и человеку из разведки, — заметил Стедман. — Этот агент мог даже притвориться, что его ранили.

— О, его в самом деле ранили. Но он жив и может быть допрошен.

— Думаю, его уже допросили, — подал голос ребе.

Мужчины повернулись к нему, а Гиттель замерла.

— Что вы имеете в виду?

— Если бы его серьезно ранили, — начал ребе, — вы бы немедленно его допросили, чтобы убедиться, что он все сказал, прежде чем умрет. А если бы его ранили не очень серьезно, вы бы не ждали, пока он окончательно поправится. Так что полагаю, вы его допросили, и он вряд ли указал на Роя, иначе бы вы не упомянули о переходе границы, нашлось бы обвинение посерьезнее.

Гиттель бросила уборку, одобрительно кивнула племяннику и опустилась в кресло. Адуми тоже посмотрел на него с уважением.

— Не знал, что американские раввины способны на такое, — сказал он. — Я не говорю, что вы неправы. — Он минуту подумал. — Но допрос пока продолжается…

— Конечно, — горько хмыкнул Стедман. — Прежде чем вы возьметесь за араба, он угадает, чего вы от него хотите.

— Здесь мы не работаем подобным образом, — сердито оборвал Адуми.

— Так работает любая полиция, только стиль разный, — тихо заметил ребе. — Не знаю, что побудило Роя покинуть Иерусалим. Может, его уговорил друг-араб, а того, в свою очередь, напугали ваши люди. А может, у него своя причина. Но если то, что Рой уехал — преступление, оно не серьезное. Нельзя же держать людей, как за железным занавесом. Вы просто просите их заполнить определенные бланки и провести ряд процедур, если они хотят уехать. Так что все, что у вас против него есть, — это то, что он не прошел официального оформления. А что за это полагается? Небольшой штраф? Несколько дней в тюрьме? Значит, вы держите его еще за что-то. А это может быть только взрыв. Если можно доказать, что он не имел к нему отношения…

— А как вы это докажете? — вызывающе спросил Адуми.

Ребе бросил на стол номер «Хаолам».

— Вот доказательство. Вы это видели?

Адуми взглянул на снимок.

— Видел. Вы говорите, здесь доказательство того, что парень этого не делал? — Он взял журнал, и все молчали, пока он изучал фотографию. Потом вышел из комнаты и через минуту вернулся с лупой. Гиттель и Стедман перегнулись через стол, чтобы взглянуть на снимок, но когда хозяин вернулся, снова выпрямились. Он исследовал с помощью лупы каждый дюйм, а они молча ждали. Наконец Адуми отложил лупу и журнал и вопросительно взглянул на ребе.

— Доктор посетил его и заставил лечь в постель, — начал ребе. — Он сказал, что, видимо, Мевамет встал, чтобы выпить из бутылки на камине.

— И что?

— Посмотрите: он так держит бутылку, что не мог бы из нее налить, — объяснил ребе.

Адуми вновь взглянул на обложку.

— Если бы он наклонил бутылку, она бы упала, — сказал ребе.

— Так, может, он собирался взять ее в постель, а потом оставить на полу и изредка отхлебывать, — предположил Адуми.

Стедман и Гиттель взглянули на ребе, а тот покачал головой.

— Нет, он не собирался этого делать. Бутылка хранилась на полке. У вас с ним одинаковые квартиры, и полка вот такая, — он подошел к полке и встал рядом, — она ему по плечо. На фотографии он держит бутылку большим пальцем вниз, как булаву…

— Булаву? А, понятно.

— Так что он не мог снять ее с полки таким образом, не вывернув руку и плечо. Вы выше, чем он, и то так не сможете.

Адуми встал и подошел к полке, чтобы попробовать.

— Ладно, — сказал он. — Так почему…

— Почему он ее так держал? Чтобы использовать как оружие, конечно. Значит, в комнате был кто-то, кого он собирался атаковать или от кого собирался защищаться.

— Но…

— И это был не Рой, потому что когда он туда пришел, доктор как раз уходил и захлопнул за собой дверь.

— Он мог прийти потом и войти…

— В запертую дверь?

Лицо Стедмана расслабилось, он улыбнулся, Гиттель тоже улыбнулась и одобрительно кивнула.

— Но послушайте… — Адуми был взволнован, — если дверь была заперта и никто не входил, не надо было вооружаться бутылкой. Что значит: он ее так держал для других целей.

— Если не для кого-то, кто приходил раньше, чем заперли дверь.

— Но это смешно. Приходил только врач, а зачем против него вооружаться?

— Почему бы не спросить его самого?

— Он уехал. — Адуми в раздражении прикусил губу. Затем его лицо прояснилось, он улыбнулся и снова сел. — Все очень интересно, но не по делу. Этот человек погиб от взрыва…

— Откуда вы знаете? — спросил ребе. — На фотографии видно, что он погиб от удара в висок. Его могли толкнуть, он ударился о тот же камин…

— Да, и то же самое могло произойти от взрыва. — Адуми вновь успокоился и перестал сомневаться. Его голос звучал иронично. — Вы думаете, после его драки с доктором кто-то положил бомбу на подоконник? Удивительное совпадение, не так ли? И более того, — торжествующе добавил он, — мы в основном интересуемся этой бомбой, а вы не доказали, что ваш парень не мог вернуться и подложить ее.

— Как вы сказали, это было бы удивительное совпадение, — ответил ребе. — Вернее всего, Мевамета убили ударом по голове, и именно убийца подложил бомбу.

— Зачем? Зачем ему было взрывать Мевамета, если он его уже убил?

— Зачем? — переспросил ребе. — Потому что каждый может убить ударом по голове, и каждого можно заподозрить. Но бомба — это террористы, а те обычно берут ответственность на себя.

— Но вы предположили, что убил доктор Бен Ами. Где он взял бомбу, может, в своем чемоданчике?

Ребе казался встревоженным.

— Я здесь недавно и не знаю, что возможно, а что нет. Но в стране идет война. Мне кажется, что бомбы или же взрывчатку не так трудно спрятать. Гиттель говорила, что доктор Бен Ами устроил вам эту квартиру, так что он может быть связан с домовладельцем…

— Это его брат, Фил Резник, — вставил Адуми. — И что?

— Ну, домовладельцы всякие бывают, — продолжал ребе, — и я думаю…

— Что он пошел к брату и взял пару шашек динамита? — Адуми рассмеялся. — То есть Фил Резник дал брату динамит для экспериментов, — продолжал он с сарказмом, — или же доктор Бен Ами побежал к нему домой после того, как убил Мевамета, взял динамит, присоединил часовой механизм и побежал взрывать?

Он посмотрел на Гиттель и Стедмана — те были в растерянности. Его тон изменился, и он продолжал более мягко:

— Хорошая версия, ребе, но на самом деле это была не бомба, а специальное устройство, которое обычно используют террористы. Оно выглядит как пластмассовый радиоприемник. Мы давали его описание в прессе… — Он заметил, что ребе не слушает, а смотрит в потолок.

— Резник, Резник, — бормотал ребе. — Да, точно… — он подался вперед. — Когда мы ходили к Мевамету — Дэн с сыном и я, — он рассказал нам историю о том, как его чуть не убил некий Разников.

— Это так, — подтвердил Дэн. — Я помню. Разников — так звали врача, который отправил его на лесоповал.

— Помните, мы ведь ему были незнакомы, — продолжал ребе. — Но он сказал нам то же самое, это для него стало навязчивой идеей, он наверняка рассказывал про это многим людям.

Ребе встал и заходил по комнате, остальные следили за ним.

— Разников, Резник — одно имя. Я не знаю русского, но в курсе, что окончание «ов» в русском языке означает «сын такого-то». Не знаю, что такое «резник»…

— Шойхет, — подсказала Гиттель, — по-нашему «резник» будет шойхет — мясник.

— Правда? Значит, «сын мясника». Тот из братьев, который уехал в Америку — Фил, кажется? — сократил Разникова до Резника, это звучит более по-американски, так же как в России семья называла себя Разниковы — это более по-русски. А тот, который приехал сюда, в Израиль, выбрал еврейскую фамилию, потому что многие так делают и государство это поощряет…

— Заполняешь бланк и платишь лиру, — кивнула Гиттель.

— Точно. И хотя мясник — достойная и уважаемая у нас профессия, он не взял фамилию Шойхет или Бен Шойхет или Бар Шойхет, полагаю, потому, что для медика это не очень звучно. Вместо этого он стал Бен Ами. А Мевамет не знал, что Бен Ами — это Разников, и без колебаний пригласил его как врача. Если хотите, это совпадение, но такое случается часто — страна маленькая и по площади, и по населению, и сюда съезжаются евреи со всего мира. Рано или поздно здесь можно встретить самых неожиданных евреев. Я одного такого встретил неделю па-зад. Меньше всего я ожидал увидеть его здесь, но теперь он гражданин Израиля. После встречи с Уиллардом Эбботом возле Стены я уже не удивлюсь, если врач, которого вызвал Мевамет, окажется Разниковым.

— И вы думаете, они узнали друг друга?

— Если все, что рассказал Мевамет — правда, не сомневаюсь, что доктор его узнал, — сказал ребе. — Это возможно, но не обязательно. Доктор всего пару раз видел его, да и то мельком, почему он должен его узнавать? Но Мевамет мог запомнить доктора и сохранить его лицо в своей памяти. Думаю, он назвал его по-старому…

— И доктор его вспомнил, а потом они подрались?

— Скорее, Мевамет шагнул к нему с бутылкой, наш доктор резко оттолкнул его, тот упал и ударился головой.

Наступила тишина, все смотрели на Адуми, а тот в раздумье кусал губу. Наконец он сказал:

— Возможно, но взрыв — как доктор мог достать бомбу?

— Возможно, он и не смог бы достать бомбу, но после ее фотографий в газете и этой шумихи он вполне мог отличить одну взрывчатку от другой.

— Что вы имеете в виду?

— На улице Мазл Тов не было машин, и у дома Мевамета тоже. Рой точно все запомнил. А это значит, доктор пришел пешком. Откуда? В своем заявлении в прессе он сказал, что заскочил к Мевамету перед другим вызовом, значит, он был у вашей жены. Будь он где-то еще, даже по соседству, то сел бы в машину. Но если он сначала был у вас, то вместо того, чтобы сесть в машину и выехать на эту узкую грязную улочку, он предпочел пройти по аллее, которая соединяет две улицы. Стало быть, он пришел от вас.

— Это возможно, потому что он позвонил мне на работу и спросил, когда я приду, чтобы сказать мне что-то важное.

— Он так сказал? — удивился ребе. — Ему надо было сообщить вам что-то важное?

— Ну да.

— Так прямо и сказал? — настаивал ребе.

Адуми поджал губы и уставился в потолок. Затем перевел взгляд на ребе и кивнул.

— «Мне надо сказать вам что-то важное» — вот его слова. Я подумал, что он осмотрел Сару и что-то нашел, но он сказал, что еще ее не осматривал. В доме не горел свет, и он знал, что я еще не пришел. А может, он заметил, что моей машины нет на стоянке.

— А он знал, кем вы работаете?

— Конечно. Не потому, что мы дружили, а потому, что считалось: причина болезни моей жены связана с моей работой. Гиттель не устает повторять, что если я хочу, чтобы моя жена поправилась, то должен бросить эту работу.

Гиттель кивнула.

— Ты должен, Авнер.

Прежде чем тот ответил, ребе спросил:

— Но ведь это все объясняет?

— Что именно? — не понял Адуми.

— Почему он не известил полицию о найденной бомбе, — торжествующе воскликнул ребе.

— Какой бомбе? О чем вы? — изумился Адуми.

Стедман и Гиттель тоже недоумевали, но молчали.

— Смотрите. Доктор Бен Ами приезжает к вам и ставит машину у вашего дома. Затем он понимает, что вас нет дома, так как свет не горит. Некоторые врачи не любят приходить к замужним женщинам, когда те одни, или же сами женщины этого не любят, или их мужья. Как бы то ни было, он решает пойти к другому пациенту. Но тот живет в соседнем квартале, а между двумя улицами есть аллея, поэтому он берет сумку и идет по аллее.

Ребе встал, подошел к окну и выглянул на аллею, которая тянулась между домами.

— Вечер был туманный, а потом, если помните, пошел дождь. Возможно, он использовал фонарик, чтобы освещать дорогу, и я полагаю, что на вашем подоконнике он обнаружил бомбу — с улицы ее не очень было видно.

— На этом подоконнике? На моем?

Ребе кивнул.

— Именно. Гиттель уверяла меня, что они охотились за вами, и она, похоже, права. Она говорила, что вы занимаете высокий пост в правительстве.

— Конечно, я была права, — самодовольно заметила Гиттель. — Зачем террористам старый торговец подержанными машинами? Я с самого начала говорила, что им нужен ты, Авнер. — А ребе она сказала: — Авнер занимает высокий пост. Там, в Тель-Авиве, до приезда сюда…

— Ша, Гиттель. Ты слишком много болтаешь, — оборвал ее Адуми. — Итак, вы думаете, бомба лежала на моем окне? И Бен Ами ее увидел?

— Я так полагаю. — Ребе наклонился назад так, что оказался на уровне подоконника. — Не знаю, что бы я сделал, если бы нашел бомбу, как доктор Бен Ами. Наверное, ужасно бы перепугался. Она ведь могла взорваться в любой момент. А что он мог сделать? Убежать прочь? Попытаться ее разрядить? Он не знал, как давно бомба там находилась и когда должна была взорваться. По-моему, он поступил разумно. Он вспомнил, как в газетах учили разряжать подобные устройства — сдвигать переключатель. Затем ему бы следовало вызвать полицию, приехали бы полицейские машины, прочесали квартал и перепугали вашу жену. Вместо этого он звонит вам, ведь он знал, что теракты — больше ваша забота, чем полиции. Он знал, что вы с этим разберетесь, позвонил вам и сказал, что хочет сообщить что-то важное.

Адуми кивнул.

— И что он вам сказал при встрече?

— Только то, что осмотрел жену и решил, что ей надо лечь на обследование.

— Но он звонил вам до осмотра.

— Ну, может, он уже тогда думал…

— Тогда бы он сказал, что хочет что-то с вами обсудить, а не сообщить.

— Вижу, куда вы клоните, — кивнул Адуми. — Он идет по аллее и видит бомбу, разряжает ее и звонит мне. Затем, вместо того, чтобы ждать моего прихода домой, идет к Мевамету. Почему бы и нет? Не стоять же ему на месте. Но если даже принять вашу версию о его драке с Меваметом, я все равно не понимаю, зачем ему снова заряжать бомбу. Вы сказали: чтобы свалить все на террористов, но зачем? Он мог сказать, что позвонил в дверь Мевамета и никто не открыл…

— Потому что там был Рой! — воскликнул ребе. — Когда он уходил от Мевамета, то встретил Роя. Смерть, очевидно, была случайной, но все же в результате насилия. Началось бы расследование, кто бы ему поверил? Он закрепился в Израиле, пользовался уважением и почетом, а если бы полиция начала копать, все пропало. Если ничего не предпринять, тело нашли бы на другой день, Рой бы заявил, что видел доктора выходящим из квартиры. Но потом он вспомнил о бомбе и решил разыграть теракт, так как знал, что террористы тут же возьмут на себя ответственность. И вообще, они же подложили бомбу! Так что он ее снова зарядил и положил на подоконник Мевамета.

— Но он подвергал риску Сару, — возразила Гиттель.

— Разве, мистер Адуми? — спросил ребе. — Описание бомбы в газете показывает, что она была ограниченного радиуса действия и силы.

— Это правда, — подтвердил Адуми. — Конечно, был шум от взрыва, но он дал ей снотворное. Она проснулась и снова заснула. Бедный мерзавец — не могу не жалеть его. — Он встал и принялся ходить по комнате, а трое собеседников молча следили за ним. — Возможно, с Абдулом мы не продвинулись, так как занимались Меваметом. Если бы мы изменили порядок допроса… — Он замолчал и повернулся к Стедману. — Мне… мне очень жаль. Иногда мы ошибаемся… понимаете… это все для блага государства…

— Понимаю, — кивнул Стедман. — Я на вас не в обиде.

— Спасибо. — Адуми робко улыбнулся. — И ваш сын действительно виноват во взрыве — тем, что был там. — Он неуверенно взглянул на гостей. — Ребе, хочу поблагодарить вас, и тебя, Гиттель, что привела их сюда… Я…

— Тебе следовало знать, Авнер, — огрызнулась она, — что сын такого человека, как мистер Стедман, не может быть замешан в теракты… Тем более он друг моего племянника.

— Мне… Мне следовало знать.

Она пристально посмотрела на него, потом на племянника и на его друга — оба улыбались.

— Мужчины! — фыркнула она, направляясь к двери. — Что, нам здесь сидеть весь вечер, а Мириам будет гадать, что случилось?

Ребе и Стедман послушно последовали за ней в машину.

Глава 50

— Они улетают в понедельник, — сообщил ребе. — Дэн говорит, что заедет завтра попрощаться.

— Но почему Рой не может закончить учебный год? — спросила Мириам.

В квартире они были одни: Гиттель ушла с Джонатаном в парк. Ребе пожал плечами и не сразу ответил, а сначала пошел к плите, налил себе чашку чая, вопросительно посмотрел на жену и налил еще одну. Потом обе чашки поставил на стол.

— Так будет лучше, я думаю, — сказал он лишь после того, как отхлебнул чай. — У парня с самого начала все шло не так, да еще этот ужасный случай. Не думаю, что ему удастся хорошо доучиться. К тому же существует опасность со стороны арабских друзей Абдула, ведь они не знают всей истории, а видят только, что Рой и Абдул уехали вместе, и теперь Рой свободен, а Абдул под следствием.

— А Дэн?

— В данной ситуации он не сможет уехать один.

— Но его книга?

— Так он вернется попозже. А может, у него уже достаточно материала, чтобы сесть и написать ее. — Он осушил чашку. — В конце следующей недели будет уже три месяца, как мы здесь. Надо подумать…

— О, но Гиттель сказала, что говорила с мадам Клопчук, и та не возражает, если мы побудем еще.

— Нет, я не имел в виду квартиру, — ответил ребе. — Я хотел сказать, что надо думать о возвращении в Штаты.

— Да? — Она сдержала удивление, ожидая объяснений.

Ребе был поражен.

— Здесь, в Израиле, никому не нужен лишний раввин, разве ты не понимаешь? Врач едет туда, где болезнь, а раввин — туда, где он нужен.

— Но ты собирался оставить раввинство и жить здесь.

— Знаю, — печально кивнул он. — Это мечты, они возникают у каждого, кто по работе несет ответственность за людей. Но рано или поздно мечты кончаются и наступает реальность, надо возвращаться к прежним занятиям.

— Неужели дело Роя так на тебя подействовало?

— Полагаю, оно помогло мне определиться с решением, но я пришел к нему давно. Ты знаешь, какое-то время я пытался сделать выбор, еще до нашего приезда.

— А потом заразил этой идеей меня…

— Я отчасти надеялся, что ты станешь возражать. Так было бы легче. Но я рад, что ты не возражала, потому что это должен решить только я.

В дверь постучали, она открыла, и вошли Джонатан и Гиттель.

— Я играл в футбол, — закричал Джонатан. — Правда, Гиттель? Скажи им. Там были ребята, и я играл с ними.

— Замечательно, — сказал отец.

— Он заправский футболист, — похвалила Гиттель.

Ребе взглянул на часы.

— Как поздно! Пора в синагогу на «Havdalah»[20]. Хочешь пойти со мной, Джонатан? Тебе надо переодеться.

— Ладно, я быстро. Подождешь меня? Помоги мне переодеться, Гиттель.

— Хорошо. Пошли, Джонатан.

Ребе порылся в карманном еженедельнике и сказал Мириам:

— Если мы вылетим в следующий понедельник, то прибудем домой ровно через три месяца со дня отъезда в Израиль. Это хорошо. Может, ты позвонишь в авиакомпанию и забронируешь билеты?

Когда ребе с сыном ушли, Гиттель сказала:

— Знаешь, Мириам, я все собиралась тебе сказать, но не хотела при Дэвиде: Авнер Адуми был им очень поражен, и я тоже. Он здорово помог Стедманам, но помог и Израилю.

— Но не доктору Бен Ами, — ответила Мириам, — а мне его жаль. Ты однажды водила меня к нему, когда я была в депрессии, а он был так добр и помог мне. Что с ним будет?

— С доктором Бен Ами? Ничего.

— Ничего?

— Конечно. Адуми — это не полиция, «Шин Бет» работает самостоятельно. А если ему потребуется доложить наверх, то он просто скажет, что Рой не связан с террористами, и делу конец.

— Но он же не может игнорировать то, что сделал Бен Ами.

— А что он сделал? Давние дела в России? Доказательств нет, только рассказ Мевамета. Когда принимаешь административное решение, всегда кто-то думает, что это относится лично к нему. В любом случае, то, что произошло в России много лет назад, Адуми не касается.

— Но он убил Мевамета, — запротестовала Мириам.

— Да, но твой Дэвид доказал, что это произошло случайно, при самозащите. Так оно и было, потому что Бен Ами не узнал бы одного из тысяч бывших заключенных, но Мевамет мог его узнать. Так что? Он не сообщил о бомбе? Но он пытался, он ее разрядил и позвонил Адуми.

— Но затем он снова ее зарядил и взорвал.

— Это так, но никто по сути не пострадал, потому что Мевамет был уже мертв. Да, он нанес вред дому, но это дом его брата. Нет, я уверена, что Адуми не станет ничего предпринимать. Вот увидите, когда Бен Ами вернется, он сразу продолжит лечить Сару.

— Я уже не увижу, Гиттель. Мы уезжаем в Штаты где-то через неделю.

Впервые Гиттель утратила свою уверенность.

— Но ведь ты говорила…

— Что Дэвид хочет остаться? Это так, но ему надо возвращаться. В глубине души он всегда это знал.

— Ури в армии, мне будет так одиноко, — печально вздохнула Гиттель, — а я надеялась, что у меня будет семья, которой я смогу помогать и которую буду навещать. А теперь вы уезжаете, Ури женится, и я останусь совсем одна.

Повинуясь внезапному порыву, Мириам шагнула к Гиттель и обняла ее.

— Не грусти, Гиттель, мы будем регулярно приезжать отдохнуть.

— Я грущу, — ответила Гиттель, — о тебе. Печально думать, что ты возвращаешься в изгнание, а могла бы остаться здесь, в Земле Обетованной. Но поезжай с Богом и возвращайся с Богом. Твой Дэвид — умный человек. Возможно, в следующий раз он сможет остаться.

Глава 51

— Получив вашу телеграмму, я подумала, что вы приедете с девушкой, — сказала Бетти Дойч, аккуратно выезжая на своей машине из аэропорта на шоссе, ведущее в Барнардз Кроссинг. — Вы пишете: «Мы вылетаем» вместо «вылетаю». Довольно нетипично добавлять лишнее слово, и я подумала, что так вы меня предупреждаете о какой-то девушке.

Стедман засмеялся.

— Вы проницательны, Бет, но я летел не с девушкой, а с Роем. Я хотел побыть с ним здесь с неделю, но Лора встретила нас в аэропорту Кеннеди, и Рой решил сначала погостить у нее.

— Хотелось бы мне его повидать. Вы же знаете, как я к нему отношусь, Дэн.

— Но он всего лишь ваш племянник…

— Если нет своих детей, племянник становится чем-то большим, чем племянник, пусть даже единственный.

— Ну, после того как Рой устроится, он обязательно приедет к вам погостить, — пообещал Дэн.

— Прекрасно. Он, должно быть, усердно учился, чтобы закончить год так быстро. Он уже сдал экзамены?

— Пока нет, — вздохнул Дэн. — Возникли проблемы…

— С ним все в порядке? — поспешно спросила Бетти. — Он не заболел?

— О, нет, он в порядке. Расскажу, когда приедем, а то придется потом все повторять для Хьюго. А кстати, как он поживает?

Она бы предпочла поговорить о племяннике, но знала своего брата: его не собьешь.

— Хьюго здоров, как обычно, — сказала она, — но иногда бывает очень раздражителен.

Лояльная по отношению к мужу, она не могла не замечать его недостатков, и хотя никогда бы не рассказала о них постороннему, но брат — это другое дело, это родная кровь, и даже, пожалуй, ближе мужа.

— Трудно быть женой раввина, он так часто сидит дома, вечно путается под ногами… Никогда не знаешь, не придется ли ему вдруг бежать на какое-нибудь собрание и заменять какого-то оратора. Готовишь вкусный обед, планируешь сходить в кино, а вместо этого ешь одна и смотришь телевизор. А то еще появляется какой-нибудь юноша, попавший в беду, или думающий, что попал в беду, и рвущийся поговорить об этом. Иначе, видите ли, он может убежать из дома, совершить самоубийство или связаться с дурной компанией… А ты сидишь и ждешь, не зная, начинать ли есть или подождать, пока в кабинете не смолкнут голоса и беседа не закончится.

Стедман засмеялся.

— Разве ты еще не привыкла?

— Ко всему не привыкнешь. Если бифштекс подгорел, он не станет лучше от воспоминания, что на прошлой неделе случилось то же самое. Но я хочу сказать: все это ерунда по сравнению с тем, когда живешь с раввином, не имеющим реальной власти в общине. Когда Хьюго ушел на пенсию, он был полон планов: собирался издать свои проповеди в виде книги, а потом заняться следующей книгой о работе совета, а затем написать книгу о еврейских праздниках. Роскошные были планы, и он очень радовался, что появилось время. Он приготовил пишущую машинку, кучу бумаги, запасную ленту и даже специальный забеливатель для ошибок. И три дня подряд сразу после завтрака шел в кабинет и работал несколько часов. На четвертый день он решил сперва прогуляться. Я пошла в кабинет — не шпионить, а просто убрать — и повсюду валялись листы бумаги с фразами типа «Восемьдесят семь лет назад…» и прочей ерундой.

— Ну, иногда так трудно начать…

— Он так и не начал, Дэн, — тихо вздохнула она.

— Людям, только что ушедшим на пенсию, нужно время, чтобы освоиться.

— Но раввину это сделать еще труднее, — настаивала она. — Так много всего, что он не может сделать. Он обязан придерживаться определенного имиджа. Другие, уйдя на пенсию, могут каждый день играть в гольф или в карты, ходить в кино или читать детективы. Но раввин должен быть более духовным, он может иногда играть в гольф, но если это будет происходить каждый день, люди начнут удивляться. Мы обычно ходили пешком в библиотеку, это около мили от нашего дома быстрым шагом. Там мы бродили вдоль полок, смотрели на книги, и он то и дело выбирал себе детектив, но записывал на мою карточку. Бедняга, он не хотел, чтобы библиотекарь заподозрил его в чтении «легкой» литературы. Для себя он брал книги по социологии и религии, но читал вовсе не их.

Ее брат засмеялся.

— Какая тебе разница, что он читал? Это ведь ему нравилось, так?

— Ну, это меня не беспокоило, — ответила она. — Я просто объяснила тебе, как трудно раввину. Но он не мог целый день читать, да и не особо любил это дело. Когда ему было нечего делать, он слонялся возле меня и мешал. Убираю постель — он тут как тут, иду на кухню — опять он тут, предлагает помощь, подает мне то, чего я не просила. Понимаешь, у женщин свой ритм домашних дел. Если я привыкла ходить за перцем в кладовку, а нахожу его у себя под рукой, это меня не радует, а выбивает из колеи. Скажу тебе, если бы не эта его работа, я бы сошла с ума.

— Но работа все же подвернулась, — заметил Дэн.

— Да, и нам тут нравится. Хьюго очень любят в общине, а парни из совета не могут лишний раз не выразить ему свою признательность. Хьюго здесь нравится гораздо больше, чем в старой общине, где он прослужил тридцать лет. Здесь он ни разу не ссорился с советом, лучше просто нечего желать. И он не так уж стар, ведь раввин в шестьдесят пять еще в расцвете сил. В конце концов, не канавы же он копает. И его старинные службы оказались в новинку для местных людей.

— Но это все временно, — заметил брат.

— Не знаю. Если бы Хьюго был более решителен и практичен, он бы мог здесь остаться на сколько угодно. Надеюсь, он это с тобой обсудит. Я с ним говорила и, кажется, почти убедила!

Она включила сигнал поворота и завернула за угол.

— Вот и наша улица. — Она остановила машину, и тут же на веранде дома появился ребе Дойч и помахал им.

Когда Дэн вышел из машины, ребе сердечно его приветствовал.

— Рад тебя видеть, Дэн. Ты ведь погостишь у нас? Давай свои вещи. — Невзирая на протесты, ребе взял больший из двух чемоданов Дэна и понес в дом.

— Жизнь здесь пошла ему на пользу, — заметил Дэн сестре. — Хьюго кажется куда веселее и энергичнее.

— Да, это так. Новой работой он просто наслаждается. Ты должен мне помочь убедить его остаться.

Стедман поглядел на сестру и поджал губы.

— Потом поговорим…

Глава 52

Решено было, что говорить будет Рэймонд — не только потому, что он был председателем, но и потому, что как юрист тот знал толк в переговорах.

— Ты чересчур спешишь, Марти. С такими аристократами, как Дойчи, надо быть неторопливым и спокойным. Это же не семейная пара, которая проигралась на скачках и пришла просить заем.

— Хорошо, хорошо, ты будешь говорить, но чтобы к вечеру контракт был подписан.

— Ты хочешь, чтобы контракт был оформлен к вечеру, а по мне, пусть он только скажет, что остается, и неважно, когда он подпишет контракт. Может, он захочет показать его адвокату…

— Да? Послушай, Берт, пока у нас нет его подписи, у нас нет ничего. Я знаю, что он из высшего общества и его слово стоит многого, но я столько раз участвовал в сделках, где все согласны, пожимают руки, а потом говорят, что не поняли друг друга или изменились условия. Думаешь, только мы за ним охотимся? Может, и так, а может, он поработал здесь пару недель и послал письма в другие общины, где раввины ушли в научный отпуск, а в письмах написал: «Узнав о том, что ваш духовный наставник ребе Зильх уходит в научный отпуск, и т. д. и т. п… я бы хотел предложить вам свои услуги, и т. д. и т. п. Искренне ваш ребе Дойч, раввин в отставке».

— Брось, Марти!

— Поверь мне, это вполне возможно. Он ушел на пенсию всего несколько месяцев назад, так? А тут мы предлагаем ему работу, так? Так зачем ему ее принимать, если он в отставке? Могу понять, если он согласится заменить заболевшего приятеля-раввина. Но он не знает Смолла. Так что я тебе скажу, почему он согласился на наше предложение: потому что устал сидеть дома и ничего не делать. Отставка — не для всех блаженство. Но он знает, что работа эта — всего на три месяца, и если ему захочется вновь впрячься в лямку, то он начнет искать контакта с другими общинами, так?

— Ну…

— Поэтому мне нужна его подпись на контракте. К тому же через несколько дней вернется Смолл и захочет приступить к работе.

— А мы ему скажем, что подумали, будто он уволился, и изменили планы.

Марти Дрекслер яростно потряс головой.

— Нет. Мне кажется, ребе Дойч тут же откланяется.

— И что же изменится, если у нас будет подпись ребе Дойча?

— Тогда он уже не откажется, а откланяться придется ребе Смоллу.

— А почему ты думаешь, что он не станет сопротивляться?

— Потому что он парень гордый и не доставит нам удовольствия, признав свое поражение. Сделает вид, что и не собирался возвращаться.

— Припоминаю, он когда-то боролся за свое место. Пару раз…

— Нет, Берт, то было другое. Тогда он боролся за принципы, а не за место. Поверь старому Марти. Тебе нужен ребе Дойч? Добудь его подпись.

И все же, как не рвался Марти Дрекслер форсировать события, но прибыв к Дойчам и расположившись с раввином и его женой в гостиной, Берт Рэймонд начал разговор в легкой и непринужденной манере. Он поговорил о погоде, о том, как хорошо в Барнардз Кроссинг летом, затем осведомился о знаменитом брате миссис Дойч и о том, какие новости тот привез из Израиля. Когда Марти уже начал нервничать, Берт наконец сказал:

— Мы пришли, чтобы определиться с делом, которое обсуждали на той неделе, ребе.

— Вы получили вести от ребе Смолла? — спросил ребе Дойч.

— Не то чтобы получили…

— Так что вы не знаете его намерений?

— Ну, я полагаю, он просто не заинтересован. Мы столько раз вели с ним переговоры, и правление считает, что он не хочет возвращаться. Мы бы не хотели, чтобы религиозные службы прерывались, так что давайте сегодня же уладим дело и подпишем контракт.

— Но ребе Смолл должен вернуться через несколько дней. Можно ведь подождать и потом все решить.

Тут Марти Дрекслер потерял терпение.

— Послушайте, ребе, я деловой человек и не хочу ходить вокруг да около, как Берт. Вот официальная сторона дела: мы не хотим склоки в общине, не хотим, чтобы люди принимали ту или иную сторону и обсуждали плюсы и минусы каждого из ребе. Лично я не считаю это достойным, — энергично добавил он. — Теперь, если вы хотите остаться, подпишите контракт, и дело с концом. Мы уверены, ребе Смолл не станет спорить, если увидит, что все оформлено грамотно. Понимаете? Мы подписываем контракт, и все улажено. Ждем приезда ребе Смолла — и вот вам скандал.

Ребе Дойч медленно кивнул.

— Понятно… Когда вернется ребе Смолл, я с ним поговорю. Если он прямо скажет, что не хочет этой работы и не намерен к ней возвращаться, я подпишу ваш контракт. Если его интересует это место, даже пусть ваше правление решит, что он вам не подходит, я не останусь.

Миссис Дойч кивнула, как школьный учитель, одобряющий правильный ответ ученика в присутствии проверяющего.

— Но ваша жена говорила… — начал Марти.

— Это мое мнение, — решительно заявил ребе, — и так же думает миссис Дойч.

Когда они ушли, ребе сказал жене:

— Рад, что все позади. Меня мучит совесть с тех пор, как мысль о том, чтобы остаться, пришла мне в голову.

— Боюсь, я тоже в этом виновата, Хьюго, — ответила жена. — Но по правде говоря, я действительно думала, что ребе Смолл не вернется. Он не писал председателю…

— Я могу это понять. Он еще молод и чувствует себя обиженным, вот и не пишет. Даже не прислал открытки.

— Да, это так. — Она поколебалась. — Конечно, после того, что он сделал для Роя (мне Дэн рассказывал), ты и не мог решить иначе. Но мне жаль, Хьюго, мне так здесь нравилось…

— Я думал об этом и пришел к выводу, что мне здесь нравилось не потому, что это какая-то особая община, но потому, что здесь нам все внове. И все к нам так хорошо относились…

— Да, полагаю…

— Но разве ты не видишь, Бетти? — продолжал он. — Дело в том, что мы гости. Прими я предложение, и все бы изменилось.

— К чему ты клонишь?

— Мы с тобой неправильно поняли отставку. Когда увольняешься, это значит, что ты свободен и у тебя для этого есть деньги. Ты можешь делать, что хочешь.

— Но так ты уже жил и тебе надоело, — заметила она.

— Нет, я делал то, чего от меня ждали: ничего. И это утомляет. Но если делать то, что хочешь, это значит — иногда ничего не делать, а иногда, когда захочешь, работать. Я не говорил тебе, но вчера я обратился в семинарию, долго говорил по телефону с отделом кадров и сказал, что заинтересован во временной работе: могу заменять раввинов, ушедших в научный отпуск, и не требую большого жалованья. Я попросил иметь меня в виду, и думаю, что проблем с работой не будет.

— Ты опять хочешь работать?

— Только когда мне этого захочется. Мне бы хотелось попутешествовать, может быть, съездить в Израиль. Могли бы остаться там на несколько месяцев, как Смоллы. А потом я бы взял себе кафедру на полгода, если бы захотелось, если бы понравилась обстановка и люди. Таким образом, куда бы мы ни ехали, сохранялась бы новизна и независимость. Нужно признать, у меня, кажется, неплохо получается руководить общиной.

— О, Хьюго, тут ты на высоте, — горячо заявила Бетти. — Думаю, у нас получится. А если бы тебе предложили остаться…

— То я бы ответил, что мне очень жаль, — твердо возразил он, — что я ушел на пенсию и не заинтересован в постоянной работе.

— Да, дорогой, так будет лучше.

Садясь в машину, они не разговаривали, каждый был погружен в свои мысли. Когда машина отъехала от дома Дойчев, Рэймонд спросил:

— Что теперь делать?

— А что мы можем сделать? — свирепо огрызнулся Дрекслер. — Начнем готовить вечеринку по поводу возвращения Смоллов.

Глава 53

— Жена сказала мне, что вы нас навестите завтра вечером, — сказал шеф полиции Лэниган, — но я оказался поблизости…

— Конечно, — ответила Мириам. — Оставайтесь на чашку чая.

Она встала с дивана и направилась на кухню. Глаза шефа скользнули по ее животу, и он произнес:

— Ну, Дэвид, вижу, времени вы не теряли. Не зря съездили. Но вы нашли там то, чего искали?

— Да, — ответил ребе, помогая Мириам готовить чай и предложив гостю сливки и сахар. — Все было хорошо, мы нашли то, что искали, прямо в день приезда.

— Ну и отлично. Все же странно, что вы оставили работу на три месяца, особенно при такой конкуренции. Хотя если судить по встрече, которую вам устроили, вы знаете, чего хотите… — неохотно добавил он.

Неужели шеф порицал его за то, что он рисковал потерять работу? Ребе был тронут.

— Да, ребе Дойч хороший человек, — сказал он. — Он понравился в общине?

Лэниган энергично кивнул.

— Очень впечатляющий человек. Он создан для этого. — Он оценивающе взглянул на ребе. — А вы нет.

— Я знаю.

— И не стремитесь к этому. Поражать людей — это шаблонные уловки. Говорят, сейчас это не стильно. Сейчас новая мода на лидеров, но я думаю, она долго не продолжится. Когда вы уехали, нам прислали нового второго викария. Как раз новый тип служителя церкви — ходил в джинсах и свитере, сидел на полу с детьми и играл на гитаре. Полагаю, это были религиозные песни, но они таковыми не казались. По крайней мере, не похожи на наши привычные. И что? Глядя на него перед алтарем, в облачении, когда он благословлял паству, я видел только хиппи в голубых джинсах. А когда он читал молитвы, я ловил себя на мысли: докажи, докажи то, что ты говоришь. Он не мог меня убедить.

— А отец Доэрти?

— Он не снимает воротничка священника и черной одежды, так и кажется, что на нем церковные облачения, поэтому перед алтарем он достаточно убедителен. Ему веришь. Майк Доэрти не слишком умен, но ему и не надо, потому что кажется, что кто-то говорит за него. Это как будто фокусы показывают.

— Ну, у нас все иначе, — заметил ребе. — Раввин — это не пастор.

— Я знаю, вы мне объясняли, но знает ли об этом ваша община, или им нужно показывать фокусы?

— Думаю, некоторые знают, — сказал ребе. — А может, и все вместе.

— Короче, вот почему ребе Дойч был так популярен. Я слышал, как он однажды председательствовал на собрании. Он манипулирует голосом, если вы меня понимаете. Очень впечатляет. У нас священник носит облачение, у вас — нет, поэтому вам приходится действовать голосом и манерами. Форма дисциплинирует, спросите любого полицейского.

Ребе взглянул на синюю фуражку шефа, лежавшую возле него на полу, и сказал с улыбкой:

— Шеф полиции Иерусалима, по крайней мере тамошний инспектор, носит вот это. — И он коснулся ермолки у себя на голове.

— Правда? То есть это часть формы? Он носит ее на улице?

— Нет, на улице у него такая же фуражка, как у вас. Только в своем офисе…

— Вы видели его в офисе? Вы что, оказались замешаны в какое-то дело?

Ребе ухмыльнулся.

— Не совсем. Там случился взрыв, а я кое-что знал, и меня допросили.

— Взрыв! И вас допрашивали в полиции?

— Да, это можно назвать допросом, — улыбнулся ребе. — Но спрашивали в основном насчет моих религиозных взглядов. Инспектор сомневался в моей ортодоксальности.

Шеф полиции в изумлении покачал головой.

— Полицейский расспрашивал о религиозной ортодоксальности? Что же это за место, где полицейский беседует с раввином о религии? Разве это его дело?

— Именно такое место, — ответил ребе, — и так бывает не всегда. Просто попался особенный полицейский.

— Но вы говорили о взрыве. Значит, там было опасно?

— О, нет.

— Послушайте, сэйлемский настоятель собирает группу паломников в Ирландию, Рим, а затем в Святую Землю. Моя жена собирается ехать, и я согласен отпустить ее. Но если там опасно…

— О, там не опасно, — заверила Мириам. — Для нее, — добавила она. — Но для нас…

— А какая опасность была для вас? — спросил шеф.

Мириам взглянула на мужа. Он улыбнулся.

— Для нас всегда есть опасность не вернуться обратно.

Примечания

1

Еврейский церковный [религиозный] праздник. (Примеч. пер.)

2

Ритуал совершеннолетия мальчиков. (Примеч. пер.)

3

Еврейский религиозный праздник. (Примеч. пер.)

4

[Талес и] Филактерии — молитвенная шаль и ремешки (Примеч. пер.)

5

1 гросс — 12 дюжин. (Примеч. пер.)

6

Женская еврейская благотворительная организация. (Примеч. пер.)

7

В книге Итомар и Чайя (прим. верстальщика).

8

Молитвенное покрывало [талит]. (Примеч. пер.)

9

Религиозной школы. (Примеч. пер.)

10

Бродяги [попрошайки (идиш)]. (Примеч. пер.)

11

Сельскохозяйственная община. (Примеч. пер.)

12

Ортодоксальный еврей. (Примеч. пер.)

13

Особая молитва, открывающая праздник. (Примеч. пер.)

14

Здесь и далее: названия молитв. (Примеч. пер.)

15

Меховая шапка, очень дорогая. (Примеч. пер.)

16

В книге Цезареи (прим. верстальщика).

17

Имале, абале; има, аба (прим. верстальщика).

18

«Радость субботы», праздничная молитва. (Примеч. пер.)

19

Больничная касса. (Примеч. пер.)

20

Молитва, произносимая на исходе Субботы. (Примеч. пер.)

Content

Г. Кемельман
Ребе едет в отпуск

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Примечания