Татьяна Окоменюк

Голуби над куполами

Казалось, жалкой жизни не стерпеть:

тогда уж лучше кувыркнуться с кручи.

Казалось, если несвобода – лучше

совсем не жить. Тогда уж лучше смерть.

Но – самого себя смешной осколок —

живу, бреду, скудея по пути.

Я знать не знал тогда вначале, сколько

смогу, приноровясь, перенести.

Александр Володин

© Перископ-Волга, 2022

Глава 1

В каменном мешке

«Один очухался!» – услышал Пашка рядом хриплый надтреснутый голос. «Господь милостив! – прошамкал еще кто-то из кромешного мрака. – На все его воля».

С трудом разлепив глаза, мужчина смутно различил очертания трех склонившихся над ним фигур. «Глюки! – прошептал он себе под нос. – И ведь не пил же вчера ни капли, а башка гудит, как церковный колокол».

Павел осторожно приподнялся на локте – в нос ударил тошнотворный запах. Букет состоял из мочи, немытых тел, испорченных продуктов и еще чего-то такого, что он не смог идентифицировать. Голова закружилась, к горлу подступили рвотные спазмы, и его вытошнило прямо на бетонный пол.

– Сотрясение мозга, – без эмоций констатировал Хриплый. – Вон и кровь у виска запеклась. Сопротивлялся небось.

– Владик, дружочек, принеси влажную тряпку, – вздохнул Шепелявый.

Отделившаяся от серой стены фигура послушно прошаркала в дальний угол. Пашка прищурился. Склад, что ли? А, может, подвал? Да точно подвал: ни окон, ни дверей – сплошной бетонный мешок, опоясанный по периметру ржавыми булькающими трубами. Бурые стены – в унылых подтеках и черной плесени. Под потолком – пыльные, одетые в «намордники» лампочки. Посреди комнаты – длинный деревянный стол с низкими скамьями без спинки, какие обычно ставят на деревенских свадьбах. Рядом еще один, поменьше. На нем – мини-печь с двумя электроконфорками, большая разделочная доска, электрочайник, металлическая посуда.

К стенам по-сиротски жались четыре пары двухэтажных нар. Если бы на железном каркасе крепились панцирные сетки, их можно было бы назвать двухъярусными кроватями. Но сеток не было. Их заменял деревянный настил, который в местах заключения именуют палубой. Постельного белья на нарах не было. Подушек с одеялами тоже не наблюдалось. На грязных истрепанных матрасах валялись лишь потасканные спальные мешки.

Весь пол помещения был уставлен картонными и дощатыми ящиками, металлическими бочками и чем-то набитыми мешками из полипропилена.

– Где я? – простонал мужчина.

– В тюрьме, братишка! – изобразил пальцами решетку высокий худой тип средних лет, удивительно похожий на киноактера Леонида Филатова.

– Шо, опять? – охнул он, подобно герою мультика про волка и собаку. Хотел еще что-то добавить, но снова потерял сознание.

Очнувшись, Павел обнаружил себя лежащим на нижних нарах поверх сбитого в ком туристического мешка, от которого разило, как от помойки. У стены напротив какие-то странные персонажи пытались привести в чувство мужика в дешевом спортивном костюме и белых китайских кроссовках. Сами персонажи были похожи на ряженых с карнавала.

Один был в черном, до пят, подряснике с длинными узкими рукавами и наглухо застегнутым воротом. На талии – узкий кожаный ремень. На голове – мягкая черная шапочка, не то из бархата, не то из велюра.

«Монах, – определился Пашка с его «статусом», – только изрядно потасканный: сутулый и худой, как жердь. Под глазами – черные провалы. Из-за отсутствия нескольких зубов шепелявит. Жидкие рыжеватые волосенки зализаны назад. Пегая бородка полностью закрывает висящий на груди крест. От настоящего пилигрима не отличишь».

Второй, дядька партизанского вида, вызывал острое сочувствие. Был он каким-то заторможенным и потерянным. Глубоко посаженные водянистые глаза холодно блестели из-под косматых бровей. Волосы были сбиты в кудель. Седая щетина на щеках и подбородке выглядела как плесень. Бледная до синевы кожа, бескровные губы, цыплячья шея с острым кадыком свидетельствовали о крайней степени нездоровья. Обряжен он был в истрепанную байковую рубаху, не имеющую ни пуговиц, ни манжет. Остатки брюк, открывающие худые, в язвах, ноги, пузырились на коленях. На ногах – короткие войлочные сапожки с дырками, через которые наружу торчали грязные кривые пальцы. «Ну, этот, скорее всего, играет Зомби», – решил Павел, переводя взгляд на третьего, похожего на киноактера Филатова.

Вот он-то как раз оставлял простор для воображения. Тонкое лицо, умные глаза, гладкий, без единой морщины, лоб, породистый нос с аристократической горбинкой. Разбавленные сединой волосы схвачены в хвост аптечной резинкой. Мужчина был элегантен, несмотря на застиранную до асфальтовой серости рубашку, потертые брюки и засаленную костюмную жилетку. В комплекте с ними неплохо бы смотрелась изъеденная молью бабочка, но ее почему-то не было. «Разорившийся аристократ? Кто-то из свиты Воланда? Артист погорелого театра? – мучился Пашка в догадках. – Что эта труппа здесь делает? А главное – что делаю здесь я?».

Почесав ушибленное место, содрал запекшиеся корочки. Теплая липкая субстанция обагрила пальцы. Увидев кровь, Павел мгновенно вспомнил события минувшего вечера.

Он направлялся к Лильке на «перепихон». Прыгнул к «ямщику» на переднее сидение – на заднем уже кто-то сидел. Попутчиков не разглядывал – был погружен в раздумья. Через десять минут езды услышал за спиной странный треск, почувствовал острую боль в районе шеи и отключился.

«Вроде, без драки обошлось. Когда ж я по черепушке успел огрести? А, может, меня сюда с высоты сбросили? Дверей-то нигде не наблюдается».

Мужчина поднял голову. Под потолком зияло забранное решеткой круглое отверстие вентиляционной системы. Чуть ниже, через каждые два метра вдоль всей стены торчали мощные ржавые крючья с наброшенной на них ниткой толстого черного кабеля. «Крепко вмонтированы. Можно спокойно вешать свиные туши, а при нужде и самому повеситься», – невесело подумал он.

И тут его взгляд зацепился за примыкающую к стене металлическую платформу, опасно зависшую на девятиметровой высоте. «А если это – пресс, и сатанисты проводят здесь черную мессу? Тогда – тухляк реальный».

Он живо представил себя лежащим на полу, беспомощно взирающим на опускающуюся на него платформу. Вот та достигает цели, со скрежетом размазывает его по бетонному полу, и шнырь Владик привычно бежит за тряпкой, дабы вытереть мокрое место, оставшееся от раздавленной плоти.

Внутри у Павла все похолодело. Он нервно сглотнул и вытер вспотевшие ладони о вонючий спальник. Рука автоматически потянулась к карману. Ни айфона, ни портмоне, ни выкидного ножа, сделанного по спецзаказу на зоне, там не оказалось. Даже котлы с руки смылили, ушлепки. А вот на выигранные им в карты гадальные кубики «чернокнижники» не позарились. С выточенными из слоновой кости астрагалами Пашка никогда не расставался, сверяя с ними все свои решения. «Выберусь ли я из этой передряги?» – мысленно сформулировал он вопрос и подбросил кубики вверх. Выпала комбинация 1/1, что означало: «Судьба молчит».

Спортсмен, тем временем, пришел в себя и жадно пил воду из литровой железной кружки, которую Монах поднес к его губам.

– Спасибо, – пробасил мужчина, утолив жажду.

– Во славу Божию! – ответил тот.

– Где я?

– Можно сказать, что в тюрьме, – кашлянул обладатель простуженного голоса.

– Не прикалывайтесь, мужики! – не поверил тот. – Программа «Розыгрыш», да? Кто меня заказал, Мамаев или Сивокоз? Завтра убью обоих!

– Не волнуйтесь вы так, – погладил его Монах по плечу. – Присаживайтесь к столу. Вон и товарищ ваш уже пришел в себя. Владик, организуй нам чайку и перекусить. Паек новеньких вооон в той коробке, – указал он пальцем в дальний угол.

Павел со Спортсменом недоуменно переглянулись. «Чей товарищ? Какой паек? Кто тут новенький?» – читалось в глазах у обоих. Однако они послушно сели за стол и, молча, уставились на ряженых.

– Сахара нет. Его дают раз в месяц, если план выполняем, – просипел Актер, пододвигая к незнакомцам дымящиеся алюминиевые кружки. – Хорошо, что хлеб есть и консервы. Хоть и несвежие, но вполне съедобные.

Через минуту на столешнице с въевшимися в деревянную поверхность темными пятнами, появились обрезки заветренной колбасы, банки просроченной морской капусты, черствый хлеб и сильно побитые яблоки – по одному на брата. Все молчали. К трапезе никто не приступал.

– Кто в этой блатхате за старшего? – не выдержал напряжения Пашка.

– Я… наверное, – дернул плечом Артист. – Батюшка моложе меня на три года, а Владик… он ничего не помнит. Его по голове били. Вот память и отшибли.

– Ты че, мужик, с дуба екнулся? Мне твои анкетные данные нафиг не вперлись. Я спрашиваю, кто бригадир в вашей мишпухе?

– Бригадир нам без надобности, – замялся Монах, не зная, как приступить к убийственным новостям. – Так случилось, ребята, что попали вы в … рабство. Вас, как и нас в свое время, выкрали кавказские бандиты.

– Ради выкупа? – в один голос воскликнули новенькие.

– Ради бесплатной рабочей силы. Этот подвал – нелегальный производственный цех. Здесь мы пакуем фальшивые лекарства, варим клей, фасуем сыпучие продукты. В данный момент – муку. В прошлом году собирали детские коляски и санки…

– Как в прошлом? – взвился Павел. – Вы хотите сказать, что живете здесь больше года?

Артист отхлебнул из кружки крутого кипятка, слегка подкрашенного в цвет мочи.

– Владик, примерно, три, я – два, батюшка – полтора.

– Япона мать! – процедил сквозь зубы Спортсмен. – Говорила мне бывшая: флеш-игры на ночь до добра не доведут.

«Точно! Это геймеры! – отлегло от души у Пашки. – Насмотрятся в Инете всякой фигни, а потом реконструируют. Идиоты, заглюченные на вирте».

В помещении воцарилась тишина, нарушаемая лишь гудящими, как орган, трубами.

– Бог терпел и нам велел. Нет тех скорбей, которые были бы выше страданий Спасителя, – вернул Монах в реальность расслабившихся мужчин. – Давайте, ребятки, знакомиться. Меня зовут отцом Георгием. Фамилия Русич. Я – монах Рождества Богородицы Свято-Пафнутьева Боровского монастыря. Заочно учусь… учился в Московской Православной Духовной Академии. Во время паломничества в Городну, к святому источнику Николая Чудотворца, мне стало плохо – уж больно солнце в тот день припекало. Какие-то парни вызвались отвезти меня в ближайшую больницу, а доставили сюда…

– А я – Иван Бурак, – театрально поклонился Артист, приложив руку к груди.

– Иван… Дурак? – привстал со своего места Пашка.

– Бу-рак. Свекла по-белорусски. Артист я. Служил в Гродненском областном драматическом. В Москву приехал на съемки сериала «Послание с «того» света». Роль, правда, эпизодическая, но очень выразительная…

«Надо ж, какая у меня чуйка! – подумал Павел. – Безошибочно вычислил обоих. Прикольно будет, если третий сейчас скажет: «Я – Зомби!».

– Так вот, – продолжил Бурак, – выпил я на вокзале бокал пива с незнакомцем, вместе с ним сел в такси – нам было по пути. Помню, стала сильно кружиться голова и… все. Очнулся уже здесь. А Владик, я уже говорил, не помнит ничего, даже собственного имени.

– Откуда ж вы тогда знаете, как его зовут?

– Так у него татушка есть. Он же не гей, чтобы чужое мужское имя себе накалывать. Правильно я рассуждаю?

Кивнув нечесаной головой, Зомби вытянул перед собой морщинистые конечности в крупных пигментных пятнах. На тыльной стороне правой руки голубела полувыцветшая татуировка: парящая в небе чайка, а под ней – имя «Владик».

– Браво! Классно лицедействуете, – захлопал Павел в ладоши. – Но со мной вы рамсы попутали: я на реалити не подписывался. Дома дел до хренищи. Завтра вообще в Питер еду. Выпустите меня.

– Как говорил доктор Ватсон в одном пародийном ролике, ваша дедукция, Шерлок – фигня, – печально произнес Артист, снимая со стенок жестянки остатки морской капусты. – Вы, парни, действительно, попали… Как вас хоть зовут?

– Паштет – мое погоняло. Сокращение от имени Пашка и фамилии Тетух.

– Петух? – взял реванш за Дурака белорус.

Лицо Павла налилось кровью и увеличилось в размерах, будто кто-то надул его изнутри.

– Закрой хлебало! Еще раз услышу это слово, порву, как газету. Еще у кого-то вопросы будут?

– Давно откинулся? – подал вдруг голос Спортсмен, гревший руки о горячую кружку.

На шее Павла вздулась вена толщиной с палец. Этот качок ему сразу не понравился: резкий голос, пронзительные глаза, нахмуренный лоб, квадратный подбородок. Твердые, как гантели, кулаки со сбитыми костяшками. Взгляд, транслирующий угрозу. Дурацкие – ни к селу, ни к городу – усы. Такие же, как у его, Павла, ненавистного отчима. Рожа и так интеллектом не блещет, а с этой щеткой над верхней губой – просто Ванек из деревни Красная Глухопердь.

– Не понял прогруза, – цыкнул зубом Паштет, брезгливо отодвигая от себя плохо помытую миску с подозрительным харчем. – Ты кто такой, чтобы мне допросы устраивать?

– Капитан Юрий Лялин. Оперуполномоченный Отдела уголовного розыска Криминальной полиции Управления внутренних дел города Москвы.

– Ураааа! Нас нашли!!! – бросился на шею правоохранителю Монах. – Господь услышал мои молитвы. Я знал… я знал…

На радостях и Артист подпрыгнул вверх, подняв над головой погнутую алюминиевую кружку.

– Давайте выпьем за тех, кто в МУРе. За тех, кто в МУРе, никто не пьет.

И только Зомби не разделил радости коллег. Сосредоточенно набивая рот колбасными обрезками, Владик не спускал глаз с пайки, отвергнутой Тетухом.

– Вы кушать будете? – робко поинтересовался он.

– Дерьма не жру – у меня язва. Убери с глаз этот блевонтин, пока я опять не начал фарш метать.

Дважды повторять не пришлось. Зомби резво подхватил тарелку Паштета и жадно накинулся на добавку. Сегодняшний день у него, определенно, удался. В отличие от остальных.

Как только до старых узников дошло, что Лялин – не освободитель, а очередная жертва, а до новых, – что старые не комедианты, а рабы, все впали в отчаяние. Особенно Пашка, люто ненавидевший порядкоблюстителей. Отмотав три срока, он и в страшном сне не видел, что четвертый будет тянуть в одной «камере» с действующим ментом. Ему, «честному бродяге», по понятиям не полагалось контачить с «мусором», а уж спать с ним на соседних нарах и жрать из одного котла – самое настоящее «западло».

Опер тоже подрастерялся. Так глупо попасть в передрягу ему еще не доводилось. И надо ж было на ночь глядя попереться в круглосуточный супермаркет за кормом для Спинозы. Не помер бы пес до завтра. Разделили бы с ним на двоих банку тушенки и сковородку жареной картошки… И как он мог так бездарно купиться на стандартную разводку: «Там, во дворе, девушка лежит без сознания, помогите, ради бога». Помогать-то, конечно, надо, но поворачиваться спиной к незнакомцам… Доигрался, япона мать!

– Не сковырнуться бы с голоду, – чертыхнулся Лялин, проталкивая в горло кусок черствого хлеба. – Да и чаек у вас тоже… «забористый», – отхлебнул он глоток безвкусного, как помои, напитка. – Где вы это дерьмо берете?

– Суточный выброс из супермаркета, – зашелся в кашле Бурак. – Все, что пришло в негодность. Еще нам разрешено кашу варить из того, что в данный момент фасуем. В пределах разумного, конечно. Раз в три дня чуркобесы являются за упакованной продукцией и забрасывают нам еду. Если норму не выполняем, пайка урезается. Как говорят у нас в Беларуси, обедаю, а живот не ведаю.

– Я хренею в этих камышах! – почесал затылок Паштет. – Это ж – дерьмо три раза. Его не станут жрать даже шакалы!

– Шакалы не станут, а человек – такая скотина, которая ко всему привыкает, – расфилософствовался Актер. – Брезгливость постепенно проходит, а необходимость выжить остается, и уже спустя недельку ты, не моргнув глазом, давишься тем, что бог послал. Поначалу меня тоже выворачивало, потом втянулся, как та кошка из анекдота про пылесос.

– А где лестница, по которой бандиты сюда спускаются? – поинтересовался оперуполномоченный.

– А они к нам не спускаются, – прошепелявил Монах. – Видите, под потолком подвесную платформу? С помощью этого подъемника джигиты доставляют вниз новых рабов, мешки с крупами, бочки с таблетками, коробки с едой и поднимают наверх расфасованную продукцию. А лестница здесь и впрямь когда-то была, но давно осыпалась. От нее осталась только груда строительного мусора, – ткнул он пальцем куда-то в темноту. – Там, наверху, рядом с платформой, есть площадка. От нее к выходу ведут ступеньки. Судя по лязгу, от свободы нас отделяют две металлические двери. Но на такую высоту нам все равно не взобраться.

Пашка вышел из-за стола. Усевшись на набитый чем-то мешок, взял со стола свою кружку. На зоне у него была такая же – большая, металлическая, с погнутой ручкой.

– Ни тебе столового серебра, ни мейсенского фарфора, ни чешского хрусталя. Все, как на киче: алюминиевое весло и металлический тромбон. Судьба снова устроила мне вырванные годы.

– А почему тромбон? – полюбопытствовал артист. С веслом, судя по всему, он и сам разобрался.

– Потому что кружку зеки используют в качестве концентратора звука при переговорах с соседней камерой. Прикладывают ее дном к стене, вставляют рот внутрь – и орут. При этом ни во дворе, ни в коридоре их никто не слышит. Кроме того, конечно, кто стоит с той стороны стены, приложив ухо ко дну тромбона.

Монах с артистом переглянулись. «Только зека нам для полного счастья и не хватало», – читалось в их глазах.

– А на прогулку здесь часто выводят? – завертел головой Тетух в поисках двери.

Бурак удивился оптимизму новенького.

– Какие прогулки?! Мы света божьего несколько лет не видели. Из этого склепа – только вперед ногами.

Павел сорвался с места и начал мерить помещение широкими быстрыми шагами. На его лице застыл неописуемый ужас.

– Да это ж Гуантанамо! Без свежего воздуха и солнечного света я уже через месяц боты заверну…

– Кончай истерить! И без тебя тошно! – стукнул по столу Лялин похожим на гирю кулаком.

Паштет замер на бегу, как стреноженный конь. Затем мужчина подскочил к оперу и встал перед ним в боевую стойку.

На лице Юрия не дрогнул ни один мускул.

– Не бренчи нервами! – повторил он спокойно, сжимая и разжимая в руке пружинный кистевой эспандер – единственную вещь, оставшуюся в его карманах после бандитского аудита. – Думать мешаешь.

– Ах, ты ж лось менторылый! – бросился на него Павел с кулаками.

Лялин сделал молниеносное движение ребром ладони. Ноги Паштета мелькнули в воздухе, и он оказался на полу. Уткнувшись носом в грязный, усыпанный мукой бетон, Тетух принялся пугать капитана ответкой.

– Не прекратишь бузить, свяжу! – пообещал ему Юрий, разминая кисть правой руки.

– А почему у вас такой срач? – обратился он к застывшим с открытыми ртами старожилам. – Уж пол-то подмести можно было?! Вон господин Паштет в вашем свинарнике свой парадный фрак испачкал.

Нервно дернув коленкой, Павел стал подниматься. Минуту назад он выглядел довольно прилично: модная куртка необычной текстуры, джемпер с оригинальным принтом, плотные черные джинсы со множеством накладных карманов, кроссовки из натуральной перфорированной кожи. Все новое, чистое – муха не сидела.

Вывалявшись же в муке, мужчина стал похож на загулявшего мельника. Его короткие, стриженые под «площадку» волосы, лоб, нос, щеки, ресницы – все было кипенно белого цвета. На этом фоне глубокий дугообразный шрам над левой бровью смотрелся как кровавый рубец, а нереально синие глаза – как лесные незабудки на снегу.

Тетух тягуче сплюнул на пол, отряхнулся и неожиданно для всех стал яростно отбивать чечетку.

Впереди идет ГАИ

(вечно пьет не на свои).

А потом ОБэХаэС

(бабы йес и бабки йес).

А потом идет ОУР

(вечно пьян и вечно хмур).

А за ним, задроченный,

Опер полномоченный,

– сопроводил он хореографию вокалом.

– Слезы умиления, аплодисменты, занавес, – три раза хлопнул в ладоши Иван Бурак. – Как говорил артист Евстигнеев, в степе[1] главное – кураж!

– Плюсую, – поддержал его Юрий. – Имеем готовый номер для «Калины красной»[2]. Жаль, что местному начальству больше нравится лезгинка. Осваивай новый репертуар.

В ответ Пашка раздраженно пнул ногой мешок с мукой.

– Че здесь так ссаками воняет? – вызверился он на старых сидельцев. – Тут че, даже сортира нет?

– Туалет? Есть. Зайдете за угол и метров десять – вперед по коридору, – хрустнул белорус суставами тонких аристократических пальцев. – А что мочой пахнет, так Владик ею язвы на ногах лечит, у нас ведь нет ни лекарств, ни перевязочных материалов. А моча – отличный антисептик. Ее издревле использовали для обработки гнойных ран. К тому ж, у нас нет моющих средств. Да если б и были, не шибко постираешься – сменки тоже нету. В чем когда-то забросили, то и донашиваем. Так что, пардону просим за наше амбре.

– Пральна, мужики, часто мыться вредно. Грязь сама отвалится, когда наслоится до килограмма.

У аккуратиста Паштета нестерпимо зачесался шрам. В моменты эмоционального напряжения он всегда давал о себе знать. «В сравнении с этим гадючником, тюрьма – правительственный дом отдыха, – расстроился Тетух. – Ежедневные прогулки, раз в десять дней – баня и смена постельного белья. Телик в комнате отдыха, библиотечка с книгами и периодикой. По выходным – самодеятельные концерты и киносеансы. С воли приходят посылки со жрачкой и теплыми вещами. В столовке – каши на комбижире, но если дружишь с хлеборезами, то и мясца с рыбкой можно перехватить. В ларьке продаются сигареты, конфеты, пряники… Чем не блаженство? Правду говорят зеки: «Пока не наступит завтра, не узнаешь, как хорошо было вчера».

– Вот что, хлопцы, – отвлек его Лялин от невеселых мыслей. – Я должен иметь четкое представление о нашем узилище. У вас, вижу, и фонарь мощный имеется. Лицедей, неси его сюда, будешь меня сопровождать. Остальные поступают в распоряжение отца Георгия. Батюшка, ознакомь господина Тетуха с нормой выработки.

Русич с Бураком синхронно кивнули головами, Паштет же снова встал на дыбы.

– У тебя ниче не жмет, когда ты команды раздаешь? Не парят они тут никого! Усосал?

– Павел, вы бы не расписывались за всех, – тихо, но твердо произнес монах. – И давайте без эмоционального фона. Мы хорошо слышим.

– Шандец! – ощерился Тетух. – Мусор, значит, будет вату катать, а Паштет – вкалывать? Че за дискриминация?!

– Горло свое сократи! – съехали вниз уголки губ Лялина. – А будешь цирковать, жестко умиротворю.

– Мне твои угрозы по большому африканскому барабану. Я лучше сдохну, чем буду жить под ментовской диктатурой. Ты тут, кстати, не в мусарне, а такой же раб, как и все остальные. Так что, или пашем вместе, или вместе шаримся по подвалу.

– Не вопрос! – согласился вдруг Юрий. – Просто я думал, что совместные рейды с работником правоохранительных органов для «крутопацана» – «голимое западло». Ошибочка вышла.

От неожиданности Павел затоптался на месте, но любопытство все-таки победило. Соблюдая дистанцию, он двинулся следом за опером и белорусом.

Глава 2

Ориентирование на местности

Лялин ощупывал стены, всматривался в щели, изучал встречающиеся на пути груды мусора. Завернули за угол. Впереди был длинный неосвещенный коридор. Слева – ниша с какими-то странными металлическими конструкциями.

– Что это за фигня? – поинтересовался опер.

– Понятия не имею, – сдвинул плечами Бурак. – Похоже на гидранты для пожаротушения.

– Соображаешь! Они родимые. Плюс вместительный пожарный шкаф. И что там в нем? Дай-ка сюда фонарь. Тааак: огнетушитель, пожарный ствол, рукав и вентиль. Интересно, что они делают в пустой бетонной коробке? Чему тут гореть? В любом случае, шкафчик сгодится в хозяйстве, огнетушитель тоже. Таким, если врежешь по темени, башка враз превратится в скворечник.

Через десять метров обнаружился следующий объект. Открыв входную дверь с наклейкой, на которой был изображен желтый треугольник с черной молнией внутри, Бурак щелкнул выключателем. Натужно загудев, зажглись лампы дневного освещения. Маленькая комната, больше похожая на кладовку, по всему периметру была уставлена металлическими шкафами с панелями, усеянными многочисленными проводками, ручками и кнопками.

– Электрощитовая, – предположил Лялин. – Надо будет с ней разобраться.

– Зачем? – не понял Бурак.

– Мало ли… Если, к примеру, свет вырубится, не сидеть же в темноте несколько дней. Ладно, пошли дальше.

Следующее помещение оказалось огромным и совершенно пустым, если не считать густой бахромы из паутины и огромной зловонной лужи на полу. Потоптавшись на пороге, мужчины вернулись в коридор.

– Наш сортир, он же душевая, – махнул Иван фонарем в сторону открытой металлической двери.

Это комната освещалась ржавой люминесцентной лампой, издающей звук, похожий на сигнал зуммера. «Стартер козлит, – скривился капитан, не переносивший сбоев в работе техники. – Если сдохнет – хана. Придется гадить с фонарем».

В сравнении с рабочим помещением, туалет был вполне сносен. Вдоль левой стены – три писсуара, вдоль правой – три умывальника. К крану одного из них ржавой проволокой примотан старый потрескавшийся шланг. По всему видать, – заявленная «душевая точка». Капитан повернул вентиль, потекла ледяная вода. «Мдааа, мыла нет, полотенец нет, горячей воды тоже. В помещении – холодрыга. Тут выбор невелик: либо становись йогом, либо ходи вонючкой», – промелькнула в голове паническая мысль.

Юрий перевел взгляд на толчок. На небольшом возвышении – две ступеньки вверх – выстроились три кабинки без дверей. Внутри каждой – самое настоящее «очко»: наступаешь на рифленые следы для ног, принимаешь позу полного приседа и метишь в дырку. Судя по следам окаменелого дерьма, «снайперов» среди здешних обитателей немного.

Высоко над головой нависал чугунный сливной бачок. Вниз от него змеилась металлическая цепь, увенчанная тяжелой фарфоровой ручкой. «При необходимости ее можно использовать в качестве «головоломки», – подумал Лялин. – Нужно сделать прочную петлю для ладони, и… нунчаки отдыхают. А, если к ней присобачить полутораметровое древко, то и средневековый кистень нервно закурит в сторонке».

– Значит, щетки для чистки отхожего места у вас не имеется, туалетной… да никакой… бумаги – тоже. Чем же вы, пардон, задницу вытираете?

Бурак молчал, опустив глаза на коричневые квадраты неглазурованной керамической плитки пола. Откровенничать на эту тему ему не хотелось.

– Усы мужчину украшают.

Усами улицу метут.

Усами жопу подтирают,

Когда бумажку не найдут,

– показался в дверном проеме заскучавший в одиночестве Паштет. – Никогда не мог понять, почему мусора и «сапоги» так любят носить усы. Теперь, наконец, уяснил.

– Конем отсюда! Настохренел уже!

– Сам – конем! Я здесь – по нужде, – стал Пашка расстегивать ширинку.

Опер чертыхнулся и вышел наружу. Из коридора повеяло холодом. Толстый слой грязи на полу, повышенная влажность, чернота грибка, покрывающая потолки и стены, свидетельствовали о полном беспределе грунтовых вод.

– Вот что я думаю, Иван. Туалет – это элемент жилого помещения, а рабочая комната – обычная бетонная коробка. О чем это говорит?

– Ээээ…

– Что никакой это не подвал.

– А что?

– Бомбоубежище или бункер, оставшийся со времен холодной войны СССР с «загнивающим» Западом. А это сильно осложняет наше, и без того незавидное, положение.

Через десять метров справа показалась еще одна дверь со штурвальным механизмом задраивания. Такая же массивная и ржавая, как в туалете.

– Что и требовалось доказать, – похлопал Юрий по штурвальному колесу. – Дверь герметическая. Весит не меньше тонны. Такие устанавливают в бункерах для защиты от проникновения ударной волны. Что за ней находится?

– Не знаю, – захлопал Бурак ресницами. – Дальше туалета мы никогда не ходили.

Лялин попытался провернуть колесо – никак. То ли заржавело, то ли заклинило. Он снял с себя куртку, обернул ею штурвал, изо всех сил потянул его сначала вправо, затем влево. Через полминуты повторил попытку. Наконец дверь выдохнула стравленным воздухом и распахнулась. Внутри – сырость, вонь и темнота.

– Свети! Что застыл на пороге? – вскинул подбородком запыхавшийся опер.

Белорус прошел вперед. Яркий луч фонаря вырвал из мрака три больших резервуара, стоящих на метровых подставках, один – на пять кубов, два других – на три. Мужчины подошли ближе. «Техническая», – гласила надпись на пятикубовом, «питьевая» – на остальных. На каждой емкости – стеклянная трубка, демонстрирующая уровень воды в цистерне.

– Ну, вот и ладушки! Запас живительной влаги нам не помешает. А потому что без воды…

– … и не туды, и не сюды! – подхватил белорус старый киношлягер.

– Пральна, Ваня, дай пять!

Тот освободил от фонаря правую руку, хлопнул ладонью о ладонь Юрия, и они двинулись по лабиринту, который то и дело упирался в тупики. Мужчин восхищала четкая симметрия прямоугольных комнат, расположенных по обе стороны коридора и удивляла форма тоннеля, неоднократно изгибавшегося под углом девяносто градусов.

– Ни фига себе коридорчик, – присвистнул изрядно продрогший Лялин. – Сплошное приволье для диггеров! Здесь можно запросто снимать «Сталкера».

– Или «Сияние» Стенли Кубрика. С удовольствием бы сыграл у него Джека Торренса, – прохрипел Артист, являвшийся крупным знатоком отечественного и зарубежного кинематографа. – А вот и еще одна «Сезам, откройся!».

Помещение оказалось техническим залом, в котором находилась система очистки воздуха. Толстые трубы с вентиляционными фильтрами, множество приборов со стрелочками. Чуть дальше – дизель-генератор. На стене – какая-то инструкция. Ничего интересного, хотя…

– Иван, а что это за дыра слева в стене?

– Сквозная? Ннне знаю… – вытаращился тот. – Не исключено, что – портал в преисподнюю.

– Не чуди, – расхохотался опер. – Это – гермофорточка вентиляционной шахты. Туда только кошка и пролезет. А жаль…

– Если видишь в стенке люк,

Из него течет вода.

Не пугайся – это глюк,

Так бывает иногда, – просочился в комнату Паштет.

– Опять торчишь перед глазами, как забытая клизма? Че те надо, каторжанин?

– У меня к тебе влечение вплоть до умопомрачения, – оскалился Пашка. – Зуб даю на холодец, что не найдешь ты выхода из этих катакомб. Здесь все двери задраены, как на подводной лодке. Надо штурмовать вход в момент прихода чуркобесов. Эффект неожиданности, так сказать.

– Ты что – ниндзя, умеющий бегать по стенам? Обладаешь информацией, сколько их будет и как они вооружены? Тебе известно точное время появления бандитов? У тебя есть хотя бы перочинный ножик? Наша армия – полуживой служитель культа, чахоточный комедиант и полоумный Владик. Ни один вменяемый букмекер на нас в таких условиях не поставит. Любую операцию нужно готовить, если тебя интересует результат.

– На собственном горбу и на чужом

Я вынянчил понятие простое:

Бессмысленно идти на танк с ножом,

Но если очень хочется, то стоит[3],

– пропел Паштет, имитируя игру на воображаемой гитаре. – Или, по-твоему, у нас вообще нет выхода?

– Выход есть всегда. Даже если тебя съели, – их целых два, – и Лялин жестом указал собеседнику на оба. Тот заржал дурным смехом. Следом зашелся и белорус. Вскоре смех последнего перешел в кашель, а затем и в лай.

– Хроническое воспаление легких, – пояснил он новеньким. – Стоит здесь простудиться и – считай калека. Согреться можно, только сидя на трубах. При этом одному месту горячо, другое леденеет. У меня от этого – целый букет болячек: простатит, гайморит, нефрит и еще добрый десяток всяких «-итов». А что делать? Нет у нас ни спирта, ни меда, ни травяных сборов, ни теплой одежды, ни даже одеял. Про антибиотики я вообще молчу.

– Херасе… я в шоке! – зябко передернул плечами Тетух. – У вас же таблеток целые бочки!

Поставив фонарь на пол, Бурак устало присел на корточки.

– В бочках не антибиотики. И вообще не лекарства. Фальшак. Его джигиты гонят из Китая. Контрабандой. А мы упаковываем в бутылочки, коробочки и блистеры. После этого таблетки превращаются в средства от аллергии, отравлений, стенокардии и т. д. Внешне все выглядит довольно солидно: упаковка и инструкции по применению – прямо из типографии, все пузырьки и коробочки имеют специальную голограмму. На деле же, это – мел, которым можно писать на трубах. Еще таблетки можно растирать в порошок, чистить им зубы и присыпать раны… А больных, покупающих это дерьмо, нам, конечно, жалко, но жить-то охота.

На скулах Юрия заиграли желваки.

– Только за это чуркобесам светит от пяти до восьми лет. А по совокупности огребут по самое «не балуй».

– «Жаль только – жить в эту пору прекрасную уж не придется – ни мне, ни тебе», – процитировал Бурак Некрасова.

– Не ссы, отобьемся! – похлопал его по плечу Паштет. – Мы на их похоронах еще не одну гармошку порвем.

В луч света, испускаемый стоящим на полу фонарем, попала какая-то крупная движущаяся точка. Ползла она прямо на мужчин со стороны технического зала.

– Япона мать! – едва слышно прошептал Лялин. – Это что еще за явление?

– Че, мент, дристанул чуток? Это тебе не сокамерников в муке валять.

– Нет, правда, что это? – вжался в стену белорус.

Со словами «щасс познакомимся» Тетух двинул навстречу неведомому существу. Последнее предусмотрительно замерло на месте, прикинувшись камешком.

– Я кукарача, я кукарача,

а я черный таракан.

Я кукарача, я кукарача,

А ну, налей еще стакан,

– заголосил вдруг Пашка, вскидывая ноги высоко вверх. Исполнительницы канкана могли бы ему сейчас позавидовать.

– Еще один артист в звании народного, – хмыкнул опер. – Принимай его, Иван, в свою труппу. Будет у тебя на подтанцовке.

Существо тем временем продолжило движение, неспешно перебирая своими мохнатыми лапками. Оно и впрямь оказалось огромным усатым тараканищем, ярко-фиолетовым и блестящим, как спелая слива.

– Между прочим, это – тропический вид, – Павел поднял вверх указательный палец. – Я по зомбоящику передачу про него смотрел. Там профессор Букашкин втирал, что размножаются они молниеносно, поэтому плотно оккупировали подвалы домов и тоннели метро. Но москвичам не стоит впадать в отчаяние. Если тропиканы уже завелись, все другие виды тут же сливаются. Потому как с ними соседствовать – себе дороже. Это называется эээ… видовой нетерпимостью. Ну, как у нас с муровским правохрЕнителем!

Лялин подошел к таракану и с хрустом размазал по бетонному полу его пятисантиметровую тушку. Белорус вздрогнул. Сам он и муху убить не мог. Потому как та – живое существо. Даже в детстве, когда его ровесники привязывали к хвостам кошек консервные банки и стреляли по воробьям из рогаток, он часами загонял в сачок залетевшую в квартиру пчелу, чтобы потом выпустить ее на улицу. Носил к речке заблудившихся лягушек, уговаривал пауков уходить к соседям, хоронил раздавленных червяков.

– Плохая примета, – прохрипел Иван. – Нельзя так обходиться с хозяином подземелья. Будет мстить.

– Кончай бредить. Нам дела нет до чужих тараканов. У нас собственные строем маршируют, – почесал Юрий висок, глядя на Пашку.

Тот недовольно засопел, но от реплики воздержался.

Следующая дверь, пятнистая от осыпавшейся краски, тоже оказалась закрытой. И опять заржавевший штурвал нельзя было сдвинуть с места. Когда Лялин окончательно выбился из сил, на смену ему пришел Паштет. Минут через пятнадцать коллективными усилиями мужчины добились проворота. И только. Штурвал бестолково вращался на круглом штыре, а дверь все не открывалась. Тетух вытер со лба пот, выматерился. Потом достал из кармана свои астрагалы, подбросил их вверх: 6/5 – скорее всего, желание сбудется. «Интересно, каким образом, – произнес он вслух. – Гранату, что ли, под дверь швырнуть…».

– В эту дырочку, под штурвалом, нужно засадить гвоздь, шпильку или кусок проволоки, – догадался опер. – У вас есть что-нибудь похожее?

Артист отрицательно замотал головой. Павел же завел руку за спину и, как фокусник, достал из-за пояса джинсов стальную канцелярскую скрепку. Затем выпрямил ее верхнюю часть, присел на корточки и вставил острие в нужное отверстие. «Вошла, как свечка в попку», – потер он руки, услышав щелчок.

С лязгом и скрежетом дверь отворилась. Новый объект дохнул на узников сыростью, затхлостью и … резиной. Света в помещении не оказалось. То ли лампочки перегорели, то ли их там и не было.

– Прометей, твой выход! Публика с нетерпением ждет! – подтолкнул Лялин Ивана в спину. Тот поднял фонарь вверх и без особого энтузиазма нырнул в темноту.

– А че табло такое скорбное? – «участливо» поинтересовался Паштет. – Ты ж у нас – служитель Мельпомены, призванный улучшать окружающим настроение.

– Вы перепутали, – насупился белорус. – Мельпомена – это муза трагедии. А музу комедии зовут Талия.

– Извиняюсь, виноват.

Из деревни – быковат.

– Лирик, блин! Ни дня без куплета, – чихнул Юрий, вдохнув висящую в воздухе взвесь из пылинок и микрочастиц осыпавшейся побелки.

– Лирик-не лирик, а на конкурсе рэп-исполнителей мой трек в свое время занял третье место. Если б не обстоятельства, я б уже… Не срослось, короче.

– Дали мешалкой под зад? Понятное дело, это тебе не мелочь по карманам тырить.

– Во тебя плющит! – оскалился Тетух. – Ты что, меня за руку ловил?

– Да у тебя диагноз – поперек лица. Я таких столько насмотрелся, что ни с кем никогда не перепутаю.

– Шел бы ты, мусорюга, в пешее эротическое, пока я тебе скрепкой гляделки не выколол.

– Не по Хуану сомбреро! – раскатисто рассмеялся. Лялин. – Чтобы что-то кому-то выколоть, надо бицепс полировать, а не пивасик сосать да на харю давить.

Пашка удивился прозорливости мента, ведь он, действительно, обожал пиво и поспать часиков десять-двенадцать. А почему нет? На работу ходить не надо. Он – свободный предприниматель, хозяин трех киосков, торгующих подержанными телефонами. Один колотит ему копейку на рынке «Южные ворота», другой – на Козе[4], третий – на Абельмановской, возле кафе «Академия». «Это – зависть, – успокоил себя мужчина. – На пивбары у мента нет денег, а на сон – времени. Впахивает, как конь педальный, зарабатывая себе орден Сутулова».

Помещение оказалось мусорной свалкой. Оно было доверху набито старыми автомобильными покрышками, металлоломом, пустыми деревянными ящиками и поддонами. Порывшись в кучах хлама, опер обнаружил там массу полезных вещей: моток электрокабеля, шесть защитных строительных касок, несколько металлических прутов, десятка два рогожных мешков, набитых технической ватой, два мотка проволоки, тридцатисантиметровый огрызок собачьей цепи, невероятное количество пластиковых полуторалитровых бутылок, тучу хозяйственных полипропиленовых мешков, частично изгрызенных крысами.

– А это что такое? – достал Бурак из-под покрышек какие-то железяки.

– Походу, двусторонние баллонные ключи для снятия с автомобиля колес. Шиномонтаж тут раньше был, что ли? – предположил опер. – Надо б их с собой прихватить. Если в нижнее отверстие пропустить шнур и сделать для руки петлю, получится идеальная «головоломка».

Вытащив в коридор деревянные ящики, мужчины обнаружили на них маркировку: «Партия № 20. VIII 1979».

– Екарный бабай! – стал отряхивать запыленную одежду Тетух. – Тут все древнее, как дерьмо мамонта. Мне ж только три года тогда было.

– А мне – четырнадцать. Самый паскудный возраст – биопоросль, находящаяся в контрах со всем окружающим миром, – припомнил свой пубертат белорус.

– В семьдесят девятом мне тоже было три года, – выбрался в коридор Лялин, с ног до головы обмотанный паутиной. – Япона мать! Новый же был костюм. Второй раз надел, – присел он устало на ближайший к нему ящик. – Перекур, мужики.

Те хохотнули, поскольку курить было нечего. Сам Юрий вел здоровый образ жизни. Бурак за годы плена успел отвыкнуть от вредной привычки, зато Паштет без курева буквально лез на стену. Потому и скандалил на пустом месте.

– Павел, я могу вас о чем-то спросить? – робко поинтересовался белорус.

– Чего тебе надобно, старче?

– Вы всегда носите с собой скрепки?

– Всегда.

– Зачем, если не секрет?

– Полезная вещь. При определенной сноровке ею можно открыть множество замков и защелок. Например, полицейские наручники.

– Отстал ты от моды, болезный, – ехидно хмыкнул Лялин. – Таким способом можно было открыть лишь старые ППСовские браслеты. У оперов же сейчас – современная модель с заглушкой на внутренней стороне. Клешни сжимает намертво. А еще имеются пальцевые. Их надевают на большие пальцы рук. Как ни изощряйся, не отожмешь. А недавно из Пиндосии пришли образцы одноразовых пластиковых «стяжек». Урки сильно впечатлены. Говорят, полный кайф для мазохистов. Так что, на каждую хитрую жопу найдется свой болт с резьбой.

Последняя реплика взбесила Пашку. Зона приучила его к непереносимости шуток на тему однополого секса. Тюремные нравы требовали от сидельцев немедленной ответной реакции. Если таковая не поступала, могли и опетушить. Тетух, конечно, понимал, что здесь – окружение совсем иное, но многолетняя, доведенная до автоматизма, привычка осталась – автогеном не выжечь. Уж три года, как на вольняке, а флешбэчит до сих пор.

– С Марухой своей будешь эту тему тереть, врубился, окорок? – выпучил он глаза, как мышь, сидящая на горшке.

– Маньяк с сезонным обострением, – постучал по лбу опер. – Бульбаш, ты че-нить понял?

Тот лишь сдвинул плечами, решив не вмешиваться в процесс установления иерархии.

– Че скалишься? – не унимался Паштет, наступая на сидящего на ящике Юрия. – По щам давно не получал?

– Дав-нооо, – протянул капитан, приподнимаясь.

– Могу напом… – и Пашка взлетел вверх. Мужчина пронесся метров пять, грубо приземлившись рядом с трупиком «хозяина подземелья».

Какое-то время он лежал плашмя, уставившись в мокрое место, бывшее недавно кукараччей. Повторить судьбу насекомого ему, конечно, не хотелось, но позорная капитуляция перед «мусором» в его планы тоже не входила.

Кряхтя и охая, Паштет принял сидячее положение, сложил ноги кренделем и, сплевывая кровь на пол, зловеще процедил:

– Как говорят хоккейные комментаторы, настоящие спортсмены играют до конца матча.

– А футбольные комментаторы утверждают, что каждый играет так, как ему позволяет соперник, – отчеканил опер, не поворачивая головы в сторону поверженного противника. – Пойдем, Иван, дальше, а то желудок уже марш играет. Мне тот сухарь, которым я позавтракал, – что слону дробина. Надо закругляться с первичным осмотром, – и они неспешно скрылись за углом.

Там лабиринт заканчивался, упираясь в последнюю дверь. История со штурвалом повторилась, только теперь рядом не было Паштета с его скрепкой. Пришлось возвращаться к свалке, где у двери лежала куча добра, признанного «годным». Бурак вытащил из нее моток проволоки и потопал обратно к пыхтящему в тупике Лялину.

Пашка растерялся. С одной стороны, ему было интересно, что находится за последней дверью. А, с другой, нельзя было после ссоры идти на контакт первым. Не по понятиям это…

Прислушавшись к звукам, долетающим из-за поворота, он понял, что проволока недругам не помогла. Тетух подбросил вверх кубики: 2/2 – «нет ни малейшего шанса». «Гыыыы!» – злорадно потер он руки и налегке отправился обратно.

У опера с Петровки порядок с подготовкой,

Захват, подсечка, самбо, карате.

И сердце замирает, когда он вынимает

Из кобуры свой табельный ТТ,

– заполнило гулкое эхо коридоры лабиринта.

Глава 3

Притирка

Батюшку с Владиком Паштет застал за работой. Те восседали на перевернутых набок дощатых ящиках над горой муки, высыпанной на пол из пятидесятикилограммового рогожного мешка. Зачерпывая зерновой продукт большими мерными стаканами, мужчины рассыпали его в яркие бумажные пакеты, украшенные рисунком мельницы. Видя, как Владик то и дело засовывает в муку грязные, в язвах, руки, предварительно почесав ими давно не мытую голову, Тетух с трудом сдерживал рвотные спазмы. Присмотревшись внимательно, он понял, что продукт лежит не на голом полу, а на прозрачной полимерной пленке. Из такой же пленки на работниках были защищающие одежду самодельные пелерины. Но их руки, ноги, волосы, лицо были белыми и пушистыми, совсем как у реликтовых гоминидов йети.

Фасовщики работали споро, их действия напоминали движения роботов: раз – зачерпнули, два – высыпали, три – сорвали защитную пленку и зажали пальцами самоклеющееся отверстие пакета. При этом они что-то бубнили себе под нос. Павел напряг слух – ну да, не показалось: монах разучивает с Владиком девяностый Псалом «Живые в помощи». Он уже слышал его на зоне от одного сидельца. Посмеялся тогда над набожностью нестарого еще мужика, а слова молитвы – поди ж ты! – запомнил…

– Что ж вы так долго? Мы уж волноваться начали, – всплеснул Русич испачканными мукой ладонями. – А где же ваши товарищи?

– Тамбовский волк им товарищ! – харкнул Паштет на пол. – Дай че-нить пожрать.

– Свежего завоза не было. В ассортименте – все тот же блевонтин, – в голосе монаха не было ни малейшей иронии.

– Давай блевонтин!

– У нас не принято в одиночку трапезничать. Вот придут остальные, тогда и…

– Че за гонево, Жорик? У меня – язва. Если я с утра за ворота ниче не закину, через час-другой начинаю блевать вприсядку. Оно тебе надо?

– Не Жорик я, а отец Георгий. Именем сим наречен при постриге в малую схиму в честь преподобного Георгия Исповедника.

– Вот те нате – хрен в томате! – присвистнул Павел. – А как тебя мамка с папкой звали?

– Александром.

– Гыыы… И чем же тебе родное имя не потрафило?

– Оно относится к прошлой, мирской, жизни. Дав Богу обет безбрачия, послушания и нестяжания, я начал новую духовную жизнь с новым именем, – кротко улыбнулся он бесноватому придурку.

Пашка присел рядом на свободный ящик. Протянул руку к стопке бумажных пакетов. «Мука пшеничная цельнозерновая специального помола. Высший сорт. Масса нетто 2 кг. Наполни выпечку здоровьем! – прочитал он вслух. – Мдааа… Со здоровьем, канеш, круто загнули. Если выйду отсюда, никогда не куплю в магазине ничего сыпучего. Буду жрать только в Макдональдсе». Крест на пузе!

– А там, по-вашему, мука откуда? – ухмыльнулся Русич в бороду.

Тетух печально вздохнул, комкая в кулаке жесткий бумажный пакет с яркой мельницей на этикетке. Повторив манипуляцию с еще двумя экземплярами, засунул их в карман.

– Павел, что вы делаете? У нас же все лимитировано!

– Подтирачку для задницы заготавливаю. Впрочем, с вашей хавкой гадить все равно нечем.

Подивившись наглости новенького, монах развел руками.

– Я бы, на вашем месте, не дразнил бандитов понапрасну.

– Волков бояться – в хате ср… опорожнять кишечник! – ощерился Тетух. – Или вы тут совсем в быдло превратились, непротивленцы хреновы? Учил же вас классик по капле выдавливать из себя раба…

– На все воля Господа! Кто мы такие, чтобы спорить с нею? – провел Русич пальцами по усыпанной мукой бороде.

Пашка уже настроился на дискуссию, но тут из-за угла показались навьюченные трофеями Лялин с Бураком.

– Бог в помощь! – шутливо бросил опер фасовщикам.

– Во славу Божию! – на полном серьезе ответил ему монах. – Давайте, братья, перекусим и совместно добьем дневную норму.

Быстро сварили пшеничную кашу и липкие сосиски, обрезали гниль с помидоров и огурцов, вскипятили чай. В этот раз никто не жаловался на отсутствие аппетита. Голод, как известно, не тетка, пирожка не поднесет.

После обеда все уселись кружком вокруг мучной кучи. Поскольку совков и мерных стаканов на всех не хватило, Паштет был назначен «старшим по заклейке», а Лялин – упаковщиком малых, двухкилограммовых, пакетов в большие хозяйственные мешки из полипропилена. Спустя несколько часов все свободное пространство помещения было заполнено готовой продукцией.

– Давайте закругляться, мужики! – стопорнул Пашка коллег, направившихся за новым мешком. – Если джигиты зафиксируют наш трудовой энтузиазм, обязательно поднимут норму выработки. Оно нам надо?

– Он прав! – поддержал его Лялин. – Не будем рвать жилы. Посмотрим, как пролезет первый блин. Отряхиваемся, моем руки, убираем рабочее место. И это… мы с бульбашом приволокли много разного добра, которое, надеюсь, улучшит наши бытовые условия. Надо только приложить к этому руки и голову. Где тут у вас инструменты? От их наличия напрямую зависят и наши возможности.

Владик махнул рукой в сторону большого фанерного ящика, подпирающего наполненные мукой рогожные мешки. Там оказались: топор, несколько молотков, ножовка по металлу, пила, коробка с гвоздями, гайками и шурупами, набор отверток, плоскогубцы, кусачки, шило, ножницы, стамеска, долото, зажимы, дрель с набором сверел и прочая дребедень, при помощи которой они в прошлом году мастерили санки и детские коляски.

– Что ж, на безрыбье и рыба – раком, – вздохнул Лялин, перебирая поступивший в его распоряжение арсенал. – Попробуем довести облик нашего узилища до уровня мировых стандартов.

Для начала нужно было составить список обнаруженного в подвале добра и наметить фронт работ. В привычной для себя роли писаря выступил Бурак. Зачерпнув из бочки пригоршню таблеток, он вместе с Лялиным направился к горячим трубам, на которых уже сушились найденные на свалке мешки с пластами технической ваты.

Каллиграфическим почерком артист вывел на трубе цифру 1 и вопросительно уставился на опера.

– Слышь, Иван! – вскинулся тот, дотронувшись ладонью до шершавой металлической поверхности. – Может ли быть такое, чтобы трубы были горячими, а воды горячей в помещении не было?

– Я не по этому делу, – поправил Бурак очки. – В туалете есть только холодная. Для помывки мы греем воду на плитке.

– С тобой все ясно, лицедей батькович! Пошли шукать нужный вентиль.

– Спроба – не хвароба[5], – буркнул тот, топая за правоохранителем.

Искомое обнаружили не сразу. Пришлось провернуть около десятка спрятавшихся среди труб вентилей. Когда же наконец из крана потекла теплая жидкость желтоватого цвета, по коридорам подземелья пронесся победный крик. На шум сбежались все обитатели темницы. Не веря своему счастью, мужчины тут же устроили в умывальниках помывку и постирушку. Без мыла, без шампуня, без стирального порошка, зато с горячей водой, совсем, как в «мирное» время.

– Сюда б еще коврик резиновый на пол, – размечтался Бурак, – и была б душевая точка не хуже, чем в трехзвездочном отеле.

– Будет! – пообещал Паштет. Он болезненно переживал тот факт, что все сегодняшние успехи связаны с инициативой Лялина, а вовсе не с его, Пашкиной. – Будет! – повторил он, – и исчез за дверью.

Оплетенный паутиной, он вскоре появился в производственном помещении, которое, с его легкой руки, все стали называть рабочкой. В руках у него был ворох больших хозяйственных мешков синего, зеленого и черного цвета.

– Вот! – кивнул он подбородком на доставленный полипропилен.

Мужчины недоуменно переглянулись.

– Навозну кучу разрывая, Тетух нашел жемчужное зерно, – перефразировал Крылова Бурак.

– Не Тетух, а Тетух, – поправил его Пашка. Судя по спокойной реакции последнего, текст басни не был у него на слуху. – Объясняю для дебилов, мешки – рабочий материал для будущих ковров.

В этом месте Владик громко засмеялся. Остальные тоже с трудом сдерживали улыбку.

– Че ржете, как кобылы тыгыдымские? – психанул Павел, ожидавший иной реакции «социума» на свои инициативы. – Как-то в зоновской библиотечке мне на глаза попалась брошюрка «Полезные вещи из мусора». Я, по приколу, ее изучил, делать-то на киче все равно нечего. Так вот, коврикам этим там целая глава посвящена. Изготовить их совсем несложно. Нужно по спирали нарезать из пакетов полоски шириной три сантиметра. Связать их между собой и смотать в клубки. Затем при помощи толстого крючка вывязать цепочку из воздушных петель и обвязать ее столбиками без накида. Форма коврика может быть любой: круглой, квадратной, прямоугольной. Лично у меня лучше всего получаются овальные…

Рассказ Тетуха прервал истерический хохот его друзей по несчастью. У белоруса от смеха слетели с носа очки. Русич своей бархатной шапочкой-скуфейкой вытирал текущие из глаз слезы, а сползший на пол Владик дергался в конвульсиях, как припадочный.

– А крестиком ты, случаем, не вышиваешь? – всхлипнул Юрий, держась за живот.

– У ментов нет мозгов ни на децал, – обиделся Павел. – Причем тут крестик? Лежать на мягком каждый хочет, а как помочь, так всем – по сараю. Зубы они скалят… Вы че, сами не видите, что спать на этих досках просто невозможно? Тут коврики нужны в три слоя… и на пол тоже… и в душевую.

– Да ладно тебе, на обиженных воду возят, – обнял его за плечи Бурак. – Мы очень рады, что вы с Юрием у нас появились, как ни кощунственно это звучит. На самом деле, мы давно так не смеялись, все больше печалились. А помощь тебе мы, конечно, окажем. Говори, что нужно делать.

И работа закипела: монах нарезал ленточки, Бурак связывал их между собой, Владик сматывал сырье в клубки, Лялин вытачивал из металлического штыря крючок.

Тетух был счастлив – наконец-то все вертелось не по ментовскому, а по его, Пашкиному, сценарию. Сам он тем временем приволок с мусорной кучи мешок пластиковых бутылок. Из одной вырезал совок, из шести других при помощи проволоки, гвоздя и палки изготовил вполне приличную метелку. Глава «Поделки из пластиковых бутылок» в брошюре «Полезные вещи из мусора» была его любимой.

После ужина, состоящего из кислого, с душком, творога, подгнивших бананов и все того же жуткого чая, стали готовиться ко сну. На зоне Пашка как «белый человек» всегда спал внизу, но здесь предпочел верхотуру – от проходящей рядом трубы исходило тепло, да и грызуны на второй этаж не допрыгивают.

К ужасу новеньких, выяснилось, что спать придется при включенном свете, иначе не избежать визита крыс. Последние до того обнаглели, что умудряются не только хозяйничать в коробке с продуктами, но и безнаказанно скакать по спящим людям.

– Не, мужики, так не пойдет, – зазвенел металлом голос Тетуха. – Мне световых пыток хватило в следственных изоляторах. Надо что-то другое придумать.

– Уже придумал! – соскочил с нар Лялин, направляясь за угол. Вскоре он вернулся с несколькими оранжевыми строительными касками, предварительно отмытыми им от слизи и грязи. Опер нахлобучил их на защитные проволочные каркасы лампочек, получились вполне приличные бра, съемные в рабочее время суток.

От зависти у Пашки аж в глазах потемнело – опять мент обошел его в сноровке. Он долго вертелся в своем спальнике, стуча зубами от холода, пока его не осенило: бутылки!

Еще в его первую ходку они с пацанами грелись зимой при помощи наполненных горячей водой двухлитровых пластиковых бутылок. Шутили, что те заменяют им женщин. Запаса тепла двух горячих емкостей хватало на всю ночь. Однако бывали случаи, когда отдельные сидельцы получали во сне ожоги, не почувствовав прямого соприкосновения бутылки с голым телом. Тяжелые были времена.

С подачи своего муженька, матушка от него отказалась. Гревака не было совсем – ни писем, ни свиданий, ни посылок. Отчим считал, что он, Пашка, – «позор семьи» и не заслуживает даже панировочных сухарей. Руководство колонии злобствовало: за малейшую провинность – дубинкой по почкам, ШИЗО, лишение ларька. Чтоб не стать калекой и не потерять авторитет в глазах «честных бродяг», приходилось крутиться, изворачиваться, обдумывать каждый шаг, напрягать все извилины… Тогда ему казалось, что он переживает худший отрезок своей жизни. Но нет! Вышло совсем, как в анекдоте: «Помнишь, я говорил тебе, что жизнь – дерьмо? – Помню. – Так вот, в сравнении с нынешней, она была повидлом». А ведь еще сутки назад он даже представить себе не мог, что жизнь начнет выписывать такие зихера, что тюрьма ему покажется раем.

– Але, гараж! – издал возглас триумфатора Павел. – Предлагаю простое и эффективное средство для сугреву. Набираем в пластиковые бутылки горячей водички, обкладываем себя со всех сторон и до самого утра смотрим африканские сны. Дешево и сердито!

Пашкина идея пришлась узникам по душе, благо, бутылок в подвале было по ноздри и выше. Впервые за годы плена «старички» спали в тепле с мягким притушенным светом.

А вот Тетух с Лялиным уснуть не могли. Лежали, таращась в потолок, хоть глаза зашивай. Да и как уснешь при таких шумовых эффектах: Бурак всю ночь кашляет, Русич вскрикивает во сне, Владик немилосердно храпит…

А под утро явились крысы, гадкие, огромные, с двадцатисантиметровыми хвостами. Они по-хозяйски обошли территорию и ничего, кроме банановых шкурок, не обнаружили – Юрий успел превратить в холодильник большой герметический шкаф, выбросив оттуда всю противопожарную начинку.

Неожиданные перемены в рационе безумно разозлили грызунов. Диета, по всей видимости, в их планы не входила. Крысы стали возмущенно пищать, шипеть, угрожающе скрежетать зубами. «Погрызут в отместку мои новые кроссы, – с досадой подумал Паштет. – А мусорские шкары, ясен пень, не тронут. Они ж не дебилы, чтобы жрать дешевый китайский дерматин». Мужчина снял со своей лампы каску, и делегацию пасюков, словно ветром сдуло.

– Слушай, я вот что думаю, – подал вдруг голос Лялин. – Бомбоубежище – это, как правило, поддомник. В таком случае, прямо над нами – подвал, а выше – какое-то предприятие или длиннющий многоквартирник.

– И в чем тут трабла? – зевнул Павел.

– Понимаешь, если у нас есть воздух, вода и работает канализация, значит, у бункера имеются хозяева.

– Ну, так чичи – и хозяева. Открыл Америку…

– Да нет, – наморщил лоб опер. – Такие помещения обязательно состоят на учете у местных управляющих компаний. Рано или поздно там должны заметить существование левой точки, потребляющей воду, тепло, электроэнергию.

– Жди, пока заметят, если нечего делать. Я же сольюсь, штурмуя выход. Сначала усыплю бдительность хачей, потом вырублю их чем-то тяжелым.

– Нет, Джавдет мой, – хохотнул Юрий. – Встретишь – не трогай его.[6]

– Ты че, стебешься надо мной? – начал заводиться Пашка.

– Упаси меня бог! Я добрый, белый и пушистый.

– Хороший мент – мертвый мент, – процедил Тетух сквозь зубы, поворачиваясь лицом к стене.

* * *

Открыв глаза, Павел не сразу сообразил, что вокруг происходит. Стена, в которую он уткнулся носом, пахла плесенью, по ней ползали мокрицы и бегали тараканы. На одной ноте гудела труба, проходившая как раз над его головой. Свет в помещении был довольно тусклым, воздух затхлым и влажным. Сам он, полностью одетый, валялся на нарах. С соседних – на него щерилось лохматое небритое существо с лицом землистого цвета. За столом восседал тощий дядька с бабским хвостом на затылке. Макая указательный палец в ложку с белым порошком, он сосредоточенно чистил им свои зубы.

В углу комнаты на коленях стоял самый настоящий батюшка. Уставившись в карманный иконостас, состоящий из трех образков – каждый размером с открытку – он что-то бормотал себе под нос. Пашка прислушался. «Господи, дай мне с душевным спокойствием встретить все, что принесет наступающий день и всецело предаться Воле Твоей Святой. На всякий час сего дня во всем наставь и поддержи меня…».

«Утренняя молитва, – догадался он, переводя взгляд на усатого, коротко стриженного качка, подтягивающегося на вбитой в дверной проем металлической трубе. – Куда я попал? Фантасмагория какая-то!».

Во рту был неприятный медный привкус, живот урчал, в ушах стоял высокочастотный звон, похожий на стрекот кузнечиков. Руки и грудь Павла были покрыты мелкой сыпью и немилосердно чесались. Беспокоила боль в подложечной области. Мужчина попытался встать, сделав рывок корпусом, но приподняться удалось лишь наполовину.

Увидев в своей постели пластиковые бутылки с прохладной уже водой, Паштет вспомнил все. Лучше б не вспоминал… Жил бы счастливо в полном неведении и, подобно Владику, тянул бы всем счастливую лыбу.

– С добрым утром, Павел! – поприветствовал его Русич. – Как самочувствие?

– Издеваешься, бесогон? – спустил тот ноги со шконки. – Как в этом замесе можно себя чувствовать? Только, как камбала, которая уже лежит на сковородке, но глазами еще вращает.

– Ничего, бог управит, – не обиделся Русич за бесогона. – Жизнь от идеала, мил-человек, отличается так же, как метр плотника от эталона в палате мер и весов. Всякое наказание в настоящее время кажется печалью, но после, наученным через него, доставляет мирный плод праведности.

В глазах отца Георгия, пойманных в сетку красных воспаленных капилляров, была такая бездонная глубина, что Пашке стало не по себе. Однако согласиться с услышанным не позволяла натура.

– Че-та я не вкурил: причем тут наказание? Ты что, всерьез думаешь, что твой бозя превратил нас в рабов именно за наши грехи? Лично я за свои уже ответил.

Отложив в сторону карманный молитвослов, монах присел на скамью. Его серые, с прищуром, очи смотрели на собеседника остро и испытующе. Пальцы механически поглаживали длинный черный шнурок, на котором висел простенький крестик из белого металла.

– Один древний философ, проданный в рабство, воскликнул: «Хорошо! Теперь я смогу расплатиться за старые долги!». Мудрые люди понимали, что в своих прошлых жизнях не обошлись без того, чтобы взять в долг. За все приходится платить: за успех, за малодушие, за упоение собственным горем… Я уже не говорю о семи смертных грехах.

Тетух спрыгнул с хлипкой шатающейся конструкции.

– Не, я фигею от поповской интерпретации бытия! – всплеснул он руками. – Грехи смертные! Смешно, братцы. Подумаешь: уныние, чревоугодие, гнев… Да это – обычные качества человеческой натуры! Пусть себе гомо сапиенс гневается, завидует, унывает, ест все, что хочет… Кому это мешает? Ой, сера с небес на меня еще не пролилась? – уставился он «испуганно» в потолок. – Кажись, пронесло… Так вот, Русич, поверь мне на слово: районный суд куда стремнее суда Cтрашного.

Переступив через отжимающегося от пола Лялина, Пашка помчался в туалет – его опять тошнило.

– Мы хотим, чтобы менялись обстоятельства, а Господь хочет, чтобы менялись мы, – бросил ем в спину монах. – Все, что с тобой случается, принимай как доброе, зная, что без Бога ничего не бывает.

Когда Тетух вернулся обратно, все, кроме Юрия, сидели за столом. Лялин же отрабатывал удары на самодельной боксерской груше. «Надо ж как у мусора чердак варит. Я бы не додумался подвесить набитый крупой мешок на торчащий из стены крюк, – подумал он завистливо. – Ну, ничего, на следующем повороте я его, по-любасу, обойду, крест на пузе».

– Павел, что с тобой? Голова не кружится? – прошепелявил монах, натягивая на голову свою скуфейку. – Не делай резких движений, приляг.

– Это не сотрясуха. Это – хронический гастрит… Походу, уже язва.

– Сейчас бы медок хорошо помог, сало, гранаты, алоэ, орехи грецкие… Но нет ведь у нас ничего, даже глины, – расстроился разбирающийся в народной медицине монах.

– Это – судьба. В зоновской медчасти тоже не было никаких лекарств, кроме цитрамона. И откуда только эти хвори берутся?

– Злоупотребление спиртным, неумеренное курение, малоподвижный образ жизни, неправильное питание, – отчеканил опер, направляясь в «душевую».

Как ни странно, Паштет не взвился. То ли притерпелся уже к лялинским моралите, то ли счел замечание справедливым.

– Питание? – хмыкнул он. – Трехразовое: понедельник-среда-пятница. Обычное дело для штрафного изолятора, где день – летный, день – нелетный. В летные – жрачка жирная, жуткого качества. Опять же, нервяк на взводе.

– Тебя посодют, а ты не воруй, – процитировал белорус героя Анатолия Папанова.

Это был явный перебор. «Одно дело терпеть подколки мента, доказавшего свое физическое превосходство, и совсем другое – «понаехавшего в «нерезиновую» клоуна из Бульбостана», – рассудил Тетух, разворачивая корпус в сторону Бурака.

– Слышь ты, комедиант! Шуруй на Хутор Угрюмого Йоргена, и будут тебе счастье великое и пряник к чаю. Кстати, о прянике, че нам сегодня господь подогнал?

В этот день Создатель поскупился, как никогда, послав рабам своим прокисший творог и раздувшиеся пакеты кефира. Аппетита у Павла не было совсем, но он хорошо усвоил: если утром не перекусить, замучают изжога и ноющая боль в подреберье.

– Мужики, кто-нить нормально готовить умеет? – скривился он, держась пятерней за живот.

– Оладушки, например.

– Для них сахар нужен, а его у нас мало. На Новый год бережем, – развел руками отец Георгий. – Без сахара никак – нужно кислоту приглушить. Сам видишь, какая у нас молочка.

– До Нового года еще, как до китайской границы, можно и не дожить, – стоял Тетух на своем. – Давайте себя сегодня побалуем.

После некоторых раздумий Русич махнул рукой.

– И то правда. Бог даст день, даст и пищу!

Пока кипятили воду на чай, монах растер ложкой творог, добавил туда кефира, сахара, муки и все размешал. Получилось жидкое, с пузырьками воздуха, тесто. На хозяйстве оказалась бутылка просроченного растительного масла. На нем и жарились оладьи. Вкус у них оказался совсем, как у сырников. Радости узников не было предела. Давно они не едали вкусненького. Так, благодаря Павлу, завтрак превратился в настоящий праздник желудка. Оно и понятно, сырники – не вчерашняя каша на воде.

– А ты – молоток, – стал подлизываться к нему белорус. – И вязать умеешь, и балаболишь потешно, и поешь, и чечетку бьешь … Прям, человек-оркестр!

Глава 4

Паштет

Павел любил, когда ему льстили. И чем грубее была лесть, тем больше она ему нравилась. Во-первых, он сильно недобрал похвалы в детстве и юности. Во-вторых, по природе своей, был артистом, остро нуждающимся в комплиментах, восхищении, знаках внимания. Если б еще на старте его жизнь сложилась по-другому, возможно, сейчас он раздавал бы автографы, купался в свете юпитеров, растворялся в громе аплодисментов.

И все ведь к этому шло: он сочинял уморительные тексты, успешно участвовал в конкурсах рэп-исполнителей, создал собственную музыкальную группу. А многочасовые репетиции в гараже, когда от гитарных струн пальцы превращались в мозоли с прорезями и нужно было наклеивать на них подушечки из лейкопластыря? А конкурсные стрессы, когда победитель определен заранее, а остальные нужны лишь для массовки? И он, Пашка, готов был преодолевать преграды, терпеть унижения, проходить через горнило испытаний, только бы стать звездой. Не стал…

– Сегодня мы пакуем таблетки, – прервал его размышления отец Георгий. – Владик, вытирай стол насухо, Ваня кати сюда бочку с пилюльками, Юрий, ставь на стол вооон тот картонный ящик с наклейками и коробочками.

«А говорил, что у них нет бригадира, – подумал про себя Пашка. – Хотя… Кому ж еще контролировать производственный процесс? Не Зомби же, прибитому пыльным мешком, и не бестолковой богеме, способной лишь языком молоть».

– Значит так, братья мои, засыпаем пилюльки в пластиковые дозаторы – по сто штук в каждую. Иван наклеивает на емкости этикетки и пломбы-голограммы. Да не вверх ногами, как в прошлый раз…

– Бес попутал, – буркнул Бурак, виновато улыбаясь.

– …Ты, Влад, как обычно, мастеришь из заготовок коробочки, засовываешь в них инструкцию по применению и дозаторы, ровненько складываешь все в большой ящик. Ровненько! Чтобы вся тысяча уместились и крышка свободно закрылась…

Владик закатил свои водянистые глаза, приложив к груди грязные костлявые руки, что означало: «Понял, не дурак».

– … Предваряю вопрос новеньких: на глазок засыпать нельзя – не крупа. Если покупатель недосчитается нескольких таблеток, может поднять шум – означенное на этикетке лекарство стоит немалых денег. Всем понятно?

Монах обвел присутствующих глубоким бархатным взглядом. Мужчины закивали головами.

– Тогда приступим, помолясь, – и он зашевелил губами. – … прошу благодати Твоей: помоги нам, грешным, дело сейчас начинаемое нами благополучно завершить. Аминь.

Работа закипела: замелькали руки, зашелестела бумага, сгибаемых Зомби инструкций, застучали по пластиковым тубам фальшивые таблетки.

– Скучно. Ни радио, ни телика, ни прессы, – констатировал Пашка. – Расскажите хоть че-нибудь. Под бла-бла-бла веселей работается.

– Вот ты и расскажи! – толкнул его Иван локтем в бок. – Про жизнь свою, например.

– Ладно, давайте за «жили-были» калякать, – не стал кочевряжиться подобревший после еды Паштет. – Моя жизненная стезя извилиста, как путь анаконды в мусоропроводе. Первый раз загремел я на малолетку в шестнадцатилетнем возрасте. Меня здорово подставили. Жил я тогда с отчимом, Сан Санычем Чмырюком, будь он трижды неладен… Не жаловал он меня, на дух не переносил. Считал неизбежным злом, полученным в довесок к любимой женщине. Мать делала вид, что не замечает его придирок ко мне, а, может, и впрямь не замечала. Она была благодарна судьбе за то, что ТАКОЙ МУЖЧИНА взял ее замуж. Не предложил сожительство, а дал свою фамилию, забрал из Ленинградской области к себе, в Подмосковье, прописал на своей жилплощади.

Познакомились они в сочинском санатории неврологического профиля. Нервишки на тот момент пошаливали у обоих. Сан Саныч как раз развелся с супругой-изменщицей и пережил серьезную проверку столичного главка. Да и должность у него была еще та – начальник оперчасти исправительной колонии строгого режима или, как говорят зэки, кум. При такой работе надо иметь нервы из титановой проволоки. Вот он и отправился на юг их «закалять».

Мать же давно страдала депрессией. Жизнь в коммунальной квартире на четырнадцати метрах вместе с сыном-подростком, более чем скромная зарплата, отсутствие плеча, на которое можно опереться и перспективы что-либо изменить, сделали из цветущей жизнерадостной женщины разочаровавшуюся в жизни пессимистку, убежденную в том, что на ее улице никогда не перевернется грузовик с пряниками. И тут… предложение руки и сердца. Ей, ничем непримечательной гатчинской библиотекарше! Матери-одиночке, никогда не бывшей замужем! Женщине без приданого, с ребенком, у которого в графе «отец» стоит прочерк! И кто? Офицер в звании майора! С высокой зарплатой и собственным домом! Иномаркой и моторной лодкой! Без детей и алиментов! С хорошим чувством юмора и гусарскими усами! Повезло так повезло.

И как при таких раскладах я мог втолковать ей, что Чмырюк наносит мне психологические травмы. То лгуном объявит, то запретит играть на гитаре – «не бренчи на наших нервах, музыкант из тебя все равно не получится», то в краже несправедливо обвинит. Последнее было самым обидным. В то время я был настолько честен, что, найдя на улице червонец, доставал бы каждого прохожего вопросом, не он ли обронил деньги.

Где-то я, конечно, понимал: на отношение отчима к людям тяжелый отпечаток наложила его работа. Всю жизнь общаясь с уголовниками, он в каждом встречном видел своего потенциального «клиента». Как говорил в свое время Дзержинский, отсутствие у вас судимости – это не ваша заслуга, а наша недоработка. Вот Саныч и дорабатывал дома, оттачивая на мне методы дознания, устраивая ловушки и провокации. Проводя дежурные профилактические беседы, Чмырюк доставал мой мозг через уши и жрал его столовой ложкой, пророча при этом долгую дорогу в казенный дом.

В ответ я хватал гитару и под музыкальный аккомпанемент огрызался: «Тра-ля-ля-ля, нас путать не надо… Тра-ля-ля-ля-ля, мы – из Ленинграда», сбегал из дому, ночевал в гараже. А что мне было терять? В воспитательной политике отчима пряник отсутствовал напрочь: подарков они с матерью мне не делали, карманных денег не давали, на море с собой не брали. На все лето сливали к бабке в деревню, что было для меня равносильно декабристской ссылке.

Последняя акция у Чмырюка проходила по графе «Профилактика правонарушений в отдельно взятой семье». На собственные правонарушения он внимания не обращал, считая взяточничество делом житейским. О последнем я узнал, заглянув в его партбилет, где были отмечены уплаченные им партийные взносы, которые составляли три процента от заработной платы. Заглянул и получил потрясение. Откуда при таком окладе у майора ФСИН[7] – собственный двухэтажный дом, дорогая машина, катер, швейцарские часы «Вашерон Константин», а у матери, всю жизнь проходившей в обдергайчиках на рыбьем меху, – сразу две шубы: норковая и мутоновая?

Мерзкий лицемер! Повесил у себя в кабинете растяжку с афоризмом Петра I: «Тюрьма есть ремесло окаянное, и для скорбного дела сего истребны люди твердые, честные и веселые» и на полном серьезе считал себя таковым.

С тех пор на все его «ля-ля-тополя» я неизменно отвечал: «Я вас, папенька, тоже очень люблю! Потерпите мое присутствие еще два года».

Терпеть Саныч не стал, избавившись от меня значительно раньше, и я ему в этом здорово помог.

Все началось с создания музыкальной группы. Играли мы с пацанами хорошо, но профессиональной аппаратуры, ясен пень, не имели – одно любительское гауно. Нам нужны были электрогитары, клавишный синтезатор, ударная установка, к ней – том-томы, тарелки, педали, малые барабаны и прочая лабуда, без которой звук – не звук, а завывание падающего с минарета муэдзина.

Мы уже все мозги себе исфоршмачили, а где взять денег на инструменты, так и не придумали. Просить у отчима я даже не пытался – результат знал заранее.

Пушистый полярный зверек, как это обычно и бывает, подкрался с подветренной стороны. Позвонил мне по телефону какой-то незнакомый олень: «Я от Андрея, клавишника вашего, узнал, что вам аппаратура нужна. Могу поспособствовать».

Выяснилось, что наш районный Дом культуры купил себе новые инструменты, а старые собирается списать. Они, правда, здорово потасканы, но вполне исправны – еще вчера играли на «булкотрясе». Если мы поторопимся и к десяти вечера подгоним машину к служебному входу, то сможем избавить руководство очага культуры от лишних забот по утилизации.

Короче, добакланились мы с оленем о встрече на погрузке. Он сказал, что может задержаться. В этом случае, мы можем начать сами. Дверь служебного входа будет открыта, как и дверь подсобки, в которой хранятся инструменты. Последняя находится на втором этаже, прямо напротив лестничного пролета.

От радости я чуть не подпрыгнул и так рванул к Степке-барабанщику, что аж кроссовки задымились. У них была новенькая «Волга», но ни отца, ни старшего брата дома не оказалось, а время поджимало. Не знаю, как я уговорил Степана без спросу взять ключи от машины, но через полчаса мы уже ехали к Дому культуры. Всю дорогу я клялся трясущемуся от страха парню, что никто не узнает о нашем самоуправстве. Что ехать нам всего два квартала. Что я прекрасно вожу автомобиль, дай бог здоровья моему бывшему соседу по гатчинской коммунальной квартире. Что нам несказанно повезло и, благодаря этой аппаратуре, мы сможем не просто выпендриваться перед девками, но и нехило зарабатывать на собственные нужды.

Доехали мы без приключений, поднялись на второй этаж. Дверь в подсобку, и впрямь, оказалась открытой, и там, действительно, находилась списанная аппаратура. Ждать Андрюхиного знакомого мы не стали, к погрузке приступили самостоятельно. Справившись с задачей, тут же помчались обратно – в любой момент мог вернуться отец Степана, которого он боялся, как праведник смертного греха. Скорость, естественно, превысили. Когда до их гаража оставалось всего триста метров, нам под колеса бросился велосипедист, решивший пересечь практически пустынную улицу. Сбив парня, я так растерялся, что вывернул руль вправо и врезался в столб. Передок «Волги» – конечно, всмятку, но на нас со Степкой – ни царапины.

Осознав весь ужас произошедшего, приятель стал биться в истерике. «Запомни, гад, меня в машине не было! Упорол косого – сам и разруливай! Ключей я тебе не давал, понял?! Ты их у нас из дому выкрал, когда ко мне заходил. Угнал ты нашу «Волжану» – покататься хотел. Не буду я из-за тебя рисковать своей шкурой. Это – твой личный головняк!», – проорал он и засверкал пятками в сторону своего дома.

Когда я вылез из-за руля, у меня волосы встали дыбом во всех местах. Мужик валялся на проезжей части и тихо стонал. Велик его стал похож на цирковой уницикл, а «Волга» – на вскрытую консервную банку. Я – без прав да еще и угонщик… Тут я не только печенкой – всем ливером почуял, что тупо попал в жаровню.

Из уличного автомата позвонил отчиму. Вскоре тот примчался вместе со скорой помощью и раздолбанной гаишной «Пятеркой». Велосипедиста забрали в больницу, а меня – в мусарню. Я не сомневался: неприятности будут, но чтоб такие… Родаки за меня вписываться не стали. Ни в больницу – с извинениями, ни к Степкиному отцу – с бабками не пошли. А ведь можно было замаксать – нычка у Чмырюка была нехилая. Но тот – рыльняк рубаночком и – «нихт ферштейн».

Через пару дней выяснилось, что кто-то ограбил Дом культуры, приватизировав не только инструменты, но и музыкальный центр, низкочастотные колонки, микрофоны, радиосистему, микшерный пульт. И тут порядкоблюстители вспомнили, что похожее добро видели на днях в багажнике раздолбанной мной «Волги». В ходе дознания выяснилось, что никакого оленя Андрюха ко мне не посылал, что он вообще впервые слышит о списанной аппаратуре. Степка, как и обещал, врубил Павлика: кататься на машине он мне не разрешал, об ограблении очага культуры ничего не знает. Стоял на этом непоколебимо, как пост ГБДД в кустах у дороги.

Короче, сшили мне дело не просто белыми – фосфоресцирующими нитками. Ведь если по чесноку, виноват я был только в ушибах и сотрясухе велосипедиста, который через неделю благополучно выписался из больницы.

Близкие сдали меня, как стеклотару. Мать даже на суд не пришла. А Саныч… тот явился. Вы бы видели, сколько злорадства было в его взгляде, когда приговор зачитывали! А как же! Он ведь столько раз предрекал мне казенный дом – получите и распишитесь.

Позже я узнал, что матушка все же пыталась подписать Чмырюка на дорогого адвоката, но ему удалось убедить ее в том, что колония для несовершеннолетних преступников – лучший выход для подростка, вставшего на кривую дорожку. Что там я пойму жизнь, научусь ценить родителей и отвечать за свои поступки и вообще. В итоге – высад в три года и

Журавли над лаааагеерем,

В сердце острый клииин.

Журавли над лаааагеерем –

Ангелы земли.

Такой срок в шестнадцатилетнем возрасте – это тебе не баран чихнул. Это – курсы молодого бойца под девизом: «Не верь, не бойся, не проси»… Они мне очень пригодились, я ведь там свое совершеннолетие встретил, и третий год отбывал уже на взросляке.

– А по УДО освободиться нельзя было? – закашлялся белорус.

Паштет сверкнул своими синими, бесшабашно-наглыми глазами.

– Увы! Паинькой я не был. Темперамент не тот – всегда умудрялся вписаться в блудняк, оказавшись в ненужное время в ненужном месте. За это не раз заезжал в ШИЗО. На моем личном деле была «полоса», означающая «склонен к бунту». В результате, получил следующую характеристику: «…положительного поведения не закрепилось. Требования режима содержания и правил внутреннего распорядка не выполнял. К труду относился отрицательно. Участия в общественной жизни отряда не принимал. Эмоционально неустойчив, раздражителен…» и т. д. и т. п. Какое при таких раскладах УДО? С самого начала нельзя было за решетку попадать. Зона не исправляет, она шлифует преступные навыки.

– Дааа… Неправый суд разбоя злее, – покачал головой монах, прищелкивая крышечку к корпусу дозатора.

– Ужас! – выдохнул Бурак. – Так это отчим тебя подставил с аппаратурой?

– Не исключено, – почесал Тетух шрам на виске. – Но знаю точно: если б он захотел, я получил бы условный срок – Чмырюк знал всю мусорскую и прокурорскую движуху. На зоне я спал и видел: отомщу ему так, что мало не покажется. А по выходу решил, что бог его и так покарал. Зеки в колонию приходят и уходят, а Саныч за колючкой пожизненный срок мотает. К тому же, матушка померла, пока я сидел – тромб у нее оторвался. Этот гад так убивался, что поседел весь. Посмотрел я на него издалека и отменил вендетту.

– А шрам у тебя с малолетки? – робко поинтересовался Владик, которому эта тема была до боли близка.

– Не-а, это уже позже менты приложили меня башкой к ребру металлического сейфа. Признание выколачивали. Сначала пакет на голову надевали, потом по почкам били вот такими же пластиковыми бутылками, наполненными холодной водой…

– За-чем? – одновременно произнесли Бурак, батюшка и Владик.

– Чтобы следов не осталось, – удивился Паштет их неосведомленности. – Если вода в бутылке достаточно холодная, даже синяки не появятся. И бьют ведь, мрази, пока не обоссышься. Если грамотно приложить в живот или со спины по почкам, организм сработает чисто рефлекторно, защищая мочевой пузырь от возможного разрыва… После таких ударов возьмешь на себя все, вплоть до нераскрытых терактов.

– Ангел с хрустальной арфою во длани и одуванчиками в перстах, – презрительно хмыкнул Лялин. – Трижды ошибочно изолированный от общества, трижды оговоривший себя под пытками, три срока отмотавший ни за что ни про что… Знакомая песня. Каждый зек уверен, что он не виновен. Виноват всегда опер, следователь, прокурор, адвокат, система, скверные друзья… В социальной психологии это называется фундаментальная ошибка атрибуции.

– А разве шел базар о трех разах? Два следующих срока я схлопотал абсолютно за дело…

– Расскажи, а, – стал канючить Владик.

Тетух для порядка поломался, искоса поглядывая на Лялина, но благодарная публика уговорила его продолжить исповедь.

– Судьба забросила меня на Дальний Восток. Там мы с корешем моим продавали лес одной японской фирме. Она нам – валюту на счет, мы ей – качественную древесину. Нанимали пьяниц, селили их на делянке. За жрачку и самогон мужики пилили деревья, грузили их на лесовозы…

– А криминал-то в чем?

– А в том, что разрешение у нас было лишь на старые больные деревья. Если б алкаш один не окочурился, подставив свою тушку под падающее дерево, жил бы я сейчас, господа, на собственном острове в каком-нибудь экзотическом море. Лечил бы свою язву, наслаждался танцами прекрасных аборигенок, вкушал с утра до вечера нектар и амброзию…

– А вы, поэт, ваше благородие! – вставил Юрий свои пять копеек. Ну, не мог он не зацепить рассказчика, ибо был тем самым «зятем», который не ходит без шуток мимо тещиного дома.

– Есть такое дело, сочиняю, – на полном серьезе ответил Пашка оперу. – Опять же, я – сын библиотекаря и за первые пятнадцать лет прочел столько, сколько ты за всю свою жизнь не осилишь. Папашки-то у меня не было, дедка с бабкой за тридевять земель жили, в садике и школе я все время болел, вот и провел полжизни у матери на работе. Сидел, в уголке, как мышонок, читал классику. Не детективы с анекдотами, а Джека Лондона, Марка Твена, Жюля Верна, Майна Рида, Стефана Цвейга…

– Не отвлекайся, – дернул его за рукав Владик, – рассказывай про вторую ходку.

– Повязали меня, короче. Если б я покаялся, подельничка за собой потянул, деньги сдал, с правохрЕнителями поделился, много бы мне дали, но… как говорят евреи, шоб я сразу был такой умный, как моя Сара – потом. В общем, пошел на принцип – «и вот опять предо мной: параша, вышка, часовой».

Я ведь, лошара, думал, что, оставляя дружка на воле, обеспечиваю присмотр за нашим с ним счетом. Опять же, на гревак рассчитывал и на моральную поддержку, а главное – на то, что, отмотав срок, смогу вести праведную обеспеченную жизнь, но… Время показало, что дружбану моему на меня – полный барабир: на свиданке ни разу не появился, на письма и звонки не отвечал, а через год вообще растворился на бескрайних просторах Вселенной. До сих пор числится в пропавших без вести. Меня по жизни часто предавали, но этот удар я перенес с трудом. С тех пор не верю никому. Не верю, не боюсь и не прошу ничего ни у кого.

– А третья судимость? – не отставал Владик.

– Третья? – сделал паузу Павел, отсчитывая очередную сотню таблеток. – Это я уже в зоне «раскрутку дал».

– Что… дал? – не понял Бурак.

– Совершил преступление в ИТК, за что мне докинули два с половиной года «за дезорганизацию деятельности исправительного учреждения и причинение средней тяжести вреда здоровью представителя власти». Проще говоря, дал по рогам одному борзому дубаку, который смотрел на зеков, как на последнее дерьмо. Эту жестоковыйную скотину давно надо было за бейцы подвесить – достал сидельцев до глубины мочевого пузыря.

Так вот, на основании семидесятой статьи, «по совокупности приговоров, путем частичного присоединения неотбытой части наказания по предыдущему приговору суда» грузанули меня на пятерочку особняка[8]. Чтоб осознал, так сказать, где кончается жизнь и начинается судорога. «Я понял, мне не видеть больше сны, Совсем меня убрали из Весны», – прохрипел Тетух голосом Высоцкого.

– Мужики, а что это у вас так тарабанит? – привстал со своего места Лялин.

В ответ раздалось тройное «где?».

– Да вы че, совсем глухие? Вот же! – поднял он вверх палец. – Ба-бах! Ба-бах! Ба-бах!

Все замерли, прислушиваясь к глухим звукам, доносящимся через зарешеченное отверстие вентиляционной системы.

– А, вот вы про что! – расслабился белорус. – Так это – наша единственная связь с большой землей. Оттуда к нам крысы приходят, там иногда филин ухает и дождь шумит… А то доносится колокольный звон, по которому мы воскресные дни определяем. У отца Георгия слух отменный. Он, как колокол заслышит, сразу креститься начинает. Ну, и мы, нехристи, – следом за ним: вдруг да поможет.

– Воистину так! – кивнул головой Русич. – Икона – это молитва в красках, храм – молитва в камне, а колокол – молитва в звуке, икона звучащая. И если колокольный звон – наш календарь, по которому мы недели отсчитываем, то этот грохот – будильник. Видать, недалеко стройка находится – в восемь утра уже начинает громыхать.

Опер напряг слух.

– Дизель-молот, – определил он. – Хотя нет… свайный вибропогружатель. Под окнами моего дома в Кунцево – такая же дискотека. Надо б у джигитов выпытать, что наверху строят. Тогда мы определимся с нашим местоположением.

– Мне в падлу контачить с чуркобесами, – вскочил Паштет на ноги, рассыпав на пол свои таблетки. – А вы, долбоклюи, унижайтесь дальше, тьху на вас…

– Совсем на башку отбитый! – констатировал Юрий. – Чтобы выбраться на волю, нужно установить психологический контакт с самым их слабым звеном, которое может стать: а) источником информации, б) поставщиком необходимых нам благ, с) помощником в осуществлении плана побега.

– Капитан дело говорит, – оживился Бурак, отдирая от дозатора приклеенную вверх ногами этикетку.

– Ну, и целуй его в десны, а хачиков – в задницу, – выкрикнул Тетух, и его рука снова потянулась к шраму. То, что недавний поклонник так быстро переметнулся во вражеский стан, взбесило мужчину, и он еще долго бубнил себе под нос различные ругательства, самым приличным из которых было «гастролер из Бульбостана».

Бурак был совершенно невозмутим. Коленца, которые выбрасывал новенький, его уже не пугали, а развлекали.

– Художника должен обидеть каждый, – картинно поправил он сползшие с носа очки. – Таков удел творца!

Глава 5

Бурак

В трудах праведных день промелькнул удивительно быстро. После ужина, состоящего из консервной банки кошачьего корма и двух кусков хлеба, на душе у Павла было особенно тяжело. Нет, к паштету, оказавшемуся внутри емкости, у него претензий не было. Вполне себе съедобная намазка и просрочена-то всего на неделю, но то, что он дожил до положения домашнего животного, не давало покоя уязвленному самолюбию. В его, полной авантюр, жизни бывали ситуации и похлеще. Чего только стоила параша в общей камере СИЗО, где на глазах у всех нужно было справлять нужду. А соседство с туберкулезниками и ВИЧ-инфицированными, отбывающими наказание вместе со здоровыми? А закрытая жестянка с консервами на завтрак, когда нет ни ножа, ни открывалки? Сидишь на корточках и трешь банку о бетонный пол, пока не стешешь жестяной край. Как говорится, бывало и хуже, но реже…

Но самое обидное то, что до уровня животного его низводят какие-то лезгиночники. В местах заключения «детям гор» сразу разъясняют их место в подлунном мире, а на воле они берегов не видят. Понаехали в столицу и давай барагозить: из ружей палят, наркотой торгуют, людей воруют, на Курбан-байрам режут своих баранов прямо на детских площадках. Была б его, Павла, воля, он бы всю эту дикую орду загрузил на ледокол и вывез бы куда-нибудь в Антарктиду. Пусть бы перед пингвинами распальцовывались.

Лялин сейчас раздумывал над тем же.

– Мужики, – обратился он к старожилам, – расскажите мне о бандитах все, что знаете: сколько их, как кого зовут, кто из них главный, как себя ведут…

– Видим мы их дважды в неделю. Приезжают на машине ближе к ночи или ранним утром, – начал, прокашлявшись, Бурак, больше года ведущий «персональную картотеку» на трубах подземелья. – Главный у них – Аслан. Мы его ни разу не видели, но неоднократно слышали, как эти черти упоминали между собой его имя. С почтением таким, с придыханием, как говорят о строгом, но справедливом начальнике. Галдели, конечно, по-своему, но по интонации было понятно, что они пугают им друг друга. Мол, если Аслан узнает, на нитки расплетет.

Являются они, как правило, тройками – один входную дверь стережет, пока два других продукцию к машине выносят. Состав банды таков: Муса, Иса, Нияз, Умар и Заман. Да, есть еще один – безымянный. Он у них – на побегушках. Между собой мы зовем его ППП – подай-принеси-пшел вон. За все время мужик не издал ни звука. Скорее всего, немой. Бригадир этого зверинца – Муса. Он и по-русски сносно говорит, и соображает лучше других, и выглядит цивилизованно. Симпатичен, высок, накачан, руки постоянно согнуты в локтях – поза драчуна, готового к нападению. Одевается элегантно: кашемировое пальто, шелковое кашне, твидовый костюм.

Нияз и Умар по-русски говорят чуть хуже, но мы их и так понимаем. Выучили уже, что бид – это дерьмо, хак – свинья, тхо диц ма де – закрой рот. Самый добрый из них – Заман, он не ругается, не угрожает, не штрафует. За него это делает Иса. Этот жесток до крокодильства и примитивен до крайности. Любит издеваться. Покажет что-то съедобное в ящике – кусок колбасы, рыбий хвост, пирожок с ливером – и со словами «лучче сабака на улица пакармлю» забирает обратно. К тому же, он редкий урод: невысокий, кривоногий, с ручищами, достающими до колен. В любое время года – в белых кроссовках, кожаной куртке и спортивных штанах с лампасами.

Заман тоже не красавец: плотный, лысая башка прямоугольной формы, иссиня-черная борода, в коротких толстых пальчиках все время теребит четки. К нам относится нейтрально, в отличие от брызжущего слюной Нияза. Тот – сильно дерганный, вечно всем недовольный, постоянно жует жвачку…

– Насвай[9], – вырвалось у Паштета, хорошо ориентирующегося в подобных вещах.

– Может, и «цвай», – пожал плечами белорус, – я в жвачках не разбираюсь. Так вот, Нияз этот высок, угловат, неуклюж. Черные волосы ниспадают на лоб, полностью закрывая левый глаз. Шею пересекает безобразный лиловый шрам. Руки дергаются, как у нервнобольного. Зол, как бездомный пес, и вонюч, как скунс. У нас тут тоже не розарий, но после его визита – хоть кислородную маску надевай.

Паштет нервно забарабанил пальцами по столу.

– Весело у вас в колхозе… Да ты продолжай, продолжай.

– Его напарник Умар та еще пачвара[10]: стеклянные отмороженные глаза, толстый мясистый нос с вывороченными ноздрями, мощные выпирающие челюсти, покрытая веревками вен шея, вечно взъерошенные волосы. Большой любитель китайских спортивных костюмов и толстых золотых цепей.

Да, чуть не забыл: у всех у них, кроме Мусы, во рту – золотые коронки.

– Так это чичи или даги?

– Хрен их поймет. Я кавказцев вообще не различаю.

Какое-то время Юрий молчал, обдумывая услышанное.

– Стало быть, самое слабое звено – толстяк Заман. С ним и будем работать.

– Работать?! – дернулся Тетух, как ужаленный. – Завалить всех в ухнарь, и все будет в елочку!

– Ну да… – задумчиво протянул Лялин, постукивая по столу пустой кружкой. – Война – фигня, главное – маневры.

– Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию, – едва слышно произнес

Русич.

– Глохни, сектант! И ты, мент упоротый! И ты, лицедей самодеятельный, тоже глохни! Можете и дальше смотреть на этих ублюдков, как бараны на забойщика скота, мне с вами не по пути, микроцефалы вы тупорылые! – вскочил он на ноги и скрылся за углом.

– Если оппонент переходит на личности, значит, он плохо владеет предметом дискуссии, – спокойно заметил отец Георгий.

– Скажу больше, – добавил Бурак. – Если у Боба – проблемы со всеми, то проблема – сам Боб.

– Плюсую. Жаль, что мы больше не увидим нашего друга Паштета! – с серьезным видом произнес Лялин, и все дружно засмеялись.

Из-за угла тут же показалась рука Тетуха с выставленным вперед средним пальцем. Убойный аргумент! Оно и понятно: драться – себе дороже, а покинуть «подводную лодку» нельзя – все люки задраены.

Отца Георгия трудно было вывести из себя. Он отличался спокойствием и библейским терпением, какое бывает в генах только у обладателей многовековой культурной матрицы.

– Не судите его, братья, да не судимы будете, – прошелестел монах сухими губами. – Душа Павла мается, без веры ей опереться не на что. Ему бы открыть сердце Господу да посмотреть на мир без злости… Вера – это внутренний стержень, помогающий людям пережить глубокие потрясения. Об этом, кстати, и Солженицын писал в своем «Архипелаге», и Гроссман в романе

«Жизнь и судьба».

– Блажен, кто верует – тепло ему на свете, – с ироничной улыбкой процитировал Чацкого Бурак.

– Господь любит атеистов. Они не грузят его своими проблемами, – хмыкнул опер.

– В окопах атеистов нет, – философски заметил Русич. – Когда беда случается, человек ищет точку опоры. Ежели у него все ладно, он в церковь не ходит, посты не соблюдает, не молится, не исповедуется, не причащается, Закона Божьего не знает, Библию не читает, а потом удивляется, что Господь ему не помогает.

Что же до Павла, то парню просто не хватает любви. Человек – арена борьбы добра и зла. Сам по себе он ни хорош, ни плох, и принимать его надо таким, как есть.

– Принять мужчину таким, каков он есть, может только военкомат! У остальных есть требования. Да и кому сейчас любви хватает? Тебе, Иван? Тебе, Владик? Или, может, мне? Времена нынче не шибко вегетарианские. Так что ж нам теперь… кидаться друг на дружку? Зарывающемуся человеку необходимо указывать границы дозволенного.

Поняв, что спор повышает градус напряжения, Бурак решил вмешаться:

– Вот что, други мои, давайте сделаем перерывчик, позовем Павла и почаевничаем. Интересно, где он сейчас.

– Бродит по лабиринту, как арестант по Нерчинскому тракту. Не по понятиям ему общаться с нами, козлами валдайскими, – предположил Лялин.

– Павлуша, э-ге-гей, – сложил Русич ладони рупором. – Мы тебя ждем. Война – войной, а чаепитие – по расписанию.

Тот сразу же вышел из-за угла, где сидел на корточках, подслушивая речи сожителей. За стол он не сел, а с обиженным видом взобрался на нары, достал крючок, клубок с полипропиленовыми полосками и принялся вязать коврик.

– Как хочешь! – сдвинул плечом Русич. – Была бы честь предложена.

Иван достал из металлического шкафа хлеб и изрядно засахаренное варенье, сделал небольшие бутербродики – гулять, так гулять! «Завтра у нас – «родительский день», – сообщил он Лялину, разливающему кипяток по кружкам. – Будет новый подвоз хлеба, чая и, очень надеюсь, варенья. А то у нас с сахаром всегда напряженка.

Тетух громко сглотнул слюну.

– Ну что, Вань, теперь ты расскажи о себе, – запихнул Юрий в рот сладкую тарталетку.

– Вообще-то в моей жизни ничего примечательного нет. Но слушайте, если охота.

Мне полста лет. Родился я в Западной Беларуси, в городе Гродно в театральной семье. Родители служили в областном драматическом театре. Матушка руководила литературно-драматургической частью, батя – столярным цехом, занимающимся изготовлением декораций. Белорус я лишь наполовину – по отцу. Бабка по линии матери, Алисия Болеславовна Закржевская, – из польских дворян. Махровая католичка. Таскала меня в детстве в костел, там и окрестила без ведома родителей – мать была членом партии, отец – православным. Они бы не одобрили ее самодеятельности.

Баба Лиса ежегодно, в июле, отправлялась в паломничество к почитаемой католиками Будславской иконе Божьей Матери. Когда мне было восемь лет, она взяла с собой и меня. По дороге я от нее сбежал. Мне было жутко стыдно за бабку-богомолку, и я панически боялся встретить по дороге кого-нибудь из знакомых.

Чтоб уже не возвращаться к вопросу веры, скажу сразу: я – агностик. Верю в Абсолютный Космический Разум, а никак не в то, что насочиняли «торговцы опиумом для народа». Как сказал один мудрый философ, религия – это иррациональная вера и беспочвенная надежда, существующая с тех пор, как первый лицемер встретил на своем пути первого дурака. Убежден, что есть законы Природы. Соблюдаешь их – живешь в Гармонии, нет – погибаешь. А «Евангелие» вообще полно противоречий. Да и у Христа хватает заповедей, которые никто не соблюдает по причине их абсурдности. Человека карают только те боги, в которых он верит. А, значит, надо действовать по обстоятельствам. Так, чтоб и совесть не мучила, и он сам был собой доволен. Что же до общения с Господом, тут я солидарен с поэтом-сатириком:

С Богом я общаюсь без нытья

И не причиняя беспокойства;

Глупо на устройство бытия

Жаловаться автору устройства.

– А еще есть классный анекдот, – перебил белоруса Лялин. – «Святой отец, я хочу исповедаться. – Заведи Твиттер и отвали!» Ха-ха-ха-ха!

На губах Русича была умиротворенная улыбка. Он смотрел на них с Иваном, как отец смотрит на неразумных детей. Его открытое одухотворенное лицо вызывало безоговорочную симпатию, а плавные движения рук и тихий голос просто завораживали. Опер вглядывался в отца Георгия и не мог отделаться от мысли, что раньше его уже видел. Вот только где?

«Если ты не веришь в Бога, это еще не значит, что Бог не верит в тебя, – стряхнул он крошки с бороды. – Христос сказал: «Где двое и более соберутся вместе, там и я между вами». У каждого из нас должно быть собственное распятие, помогающее выпрямить спину, когда мозг и сердце отказываются работать».

– На эту цитату у меня есть другая: «Опасайтесь верующих, ибо у них есть боги, которые прощают им всё», – парировал Бурак.

– Вспомнил! – заорал вдруг Лялин дурным голосом. – Я вспомнил, где раньше видел твое лицо.

– Это вряд ли, – покачал головой Русич. – До этого пристанища я несколько лет жил в монастыре, в Калужской области.

– Да точно! Я ориентировку на тебя видел в позапрошлом году. И не только в Управлении. Листовки с твоим портретом «Внимание! Пропал человек» были расклеены на всех углах, остановках и станциях метро – ваши монастырские постарались, они и волонтеров из семинарии подключили. Тебя здорово искали, а ты, как сквозь землю провалился…

– ПОД землю, прости Господи мои прегрешения, – перекрестился монах.

– А меня, случаем, никто не искал? – с надеждой в голосе произнес Бурак.

Опер всмотрелся в бледное лицо с фиолетовыми прожилками, выдающими в Иване страстного поклонника Бахуса. Высокий лоб с небольшими залысинами, четкие надбровные дуги, аккуратная аристократическая бородка. Умные внимательные глаза, глядящие из-под стекол модных очков, костяные заушники которых находятся не за ушами, а поверх них, туго прижимая последние к черепу…

– Тебя б я запомнил. Да ты не расстраивайся. Батюшку вон искали, а результат-то один: все мы опустились не просто ниже плинтуса – ниже канализационных труб.

В глазах белоруса блеснули слезы.

– Не в этом дело, где я сейчас, а в том, что нет на свете никого, кто мог бы меня недосчитаться. Правду говорил великий Вертинский: «Актер всегда один. Зато он Бог! А Боги одиноки».

– Скромненько и со вкусом, – хмыкнул опер. – Не зря в старину лицедеев, хоронили за кладбищенской оградой. Заслужили, видать.

– Добрый вы у нас, Юрий, милосердный… Прям, дядя Степа из детской книжки.

Лялин снисходительно ощерился.

– Некоторые считают, что у них доброе сердце, хотя, на самом деле, у них – слабые нервы… и подвижная психика.

– Не обращай на мента внимания – он тебя троллит, – приступил к евербовке союзника Павел. – Рассказывай дальше.

Тяжело вздохнув, Иван продолжил:

– Родители мои умерли, друзей не нажил, жена с дочкой живут в Польше, они от меня отреклись…

– Почему? – вытаращил глаза Владик.

– Пил горькую. Как сказал персонаж Островского по фамилии Шмага, мы – артисты, и наше место в буфете…

«Не зря я в ВШМ[11] так дотошно физиогномику изучал, – подумал Юрий. – Теперь по любому фейсу читаю, как по «Букварю».

– … Нет, на жену я не обижаюсь. Ее достал мой образ жизни. Она со мной здорово намучилась: подшивала, кодировала, гипнотизировала, у бабок заговаривала, читала надо мной молитву «Да воскреснет Бог». Увы… Пьянство стало для меня образом жизни. Как премьера – ресторан, танцы на столах, битье посуды, стрельба из бутылок шампанского, солидные чаевые официантам. Домой являлся синий, как Аватар. Получив зарплату, раздавал долги. Опять же, супружеские измены по пьяни… Как пел гениальный Вертинский:

Я знаю: даже кораблям

Необходима пристань.

Но не таким, как мы! Не нам!

Бродягам и артистам!

Супруга сначала роптала, потом сделала себе «Карту поляка» (в ее генеалогическое древо затесался один захудалый пшек) и стала ездить торговать в Польшу – жить-то на что-то надо было. Там познакомилась с ляхом Болеком и навострила лыжи в Евросоюз. Со мной развелась, но оставила все добро: квартиру с обстановкой, машину, гараж. За это я подписал ей разрешение на вывоз Алеси за границу. Профукал ребенка по пьяни. Дочь мне не пишет, не звонит. Слежу за ее взрослением по социальным сетям, где она выставляет свои фотографии. Виноват я перед девчонкой: мало внимания ей уделял, часто забывал о своих обещаниях, бывал несправедлив.

Когда они эмигрировали, пить стал еще больше. Одиночество душило меня так, что потребность в горячительном стала регулярной. Сначала я пил не много, потом все больше, и вскоре ежевечерние три бутылки стали нормой. Я даже на спектакли являлся с белочкой на плече. Долго этого терпеть не стали – выгнали вон. И тут я окончательно понял, что не могу жить один. Что мне нужны забота и внимание. В крайнем случае, перебранки. Сошелся я с одной санитаркой из морга, которая таскала с работы спирт. Употребляли вместе, допиваясь до глюков. Однажды она приперла денатурат, и я чуть не отдал богу душу. Когда вернулся из «беличьего питомника» домой, с удивлением обнаружил, что я – в долгах как в шелках. Что меня лишили водительских прав. Что обо мне, как о чеховском Фирсе, все дружно забыли. И в антрепризе, и на телевидении, и в рекламных агентствах, где я иногда подрабатывал. Что денег нет не только на пойло, даже на сухари… Бяда! Пришлось продать машину и гараж.

Кинулся я в ноги режиссеру антрепризы. Напомнил ему, что играл в «Тряпичной кукле», «Возвращении Дон Жуана», «Мамаше Кураж», а за роль Уоррена в «Полете над гнездом кукушки» даже Специальный приз получил на международном фестивале «Славянский венец». Бесполезно. Тот ответил, что талант без дисциплины – как кофе без чашки: не напьешься, а только ковер испачкаешь. С тех пор моим единственным заработком стали поездки по стране с литературно-музыкальной композицией, составленной из стихов советских поэтов. Ах, какие это поэты, мужики! Один Александр Володин чего стоит! Вы только вслушайтесь:

А легко ль переносить,

сдерживать себя, крепиться,

постепенно научиться

в непроглядном рабстве жить?..

…Мол, дотерпим до зимы…

Проползли ее метели.

Так до лета неужели

как-то не дотерпим мы?

А потом до той зимы…

Иван оказался талантливым чтецом. Хорошо поставленный, насыщенный обертонами голос, безупречная дикция, пластичные движения тонких аристократических пальцев втягивали слушателей в его орбиту и побуждали к сопереживанию. К концу декламации в глазах у Владика стояли сентиментальные слезы. Русич смотрел куда-то невидящим взглядом, и лишь легкое подрагивание рук свидетельствовало о том, что Бураку удалось задеть глубокие струны его души. Даже у Паштета, молча, орудовавшего крючком, перехватило горло и по скулам заходили желваки. Правду говорят, талант не пропьешь.

– А вот еще одна очень сильная вещь…, – дорвался до свободных ушей соскучившийся по сцене белорус.

– Вань, завязывай с кладбищенской лирикой. На душе и так тошно, – скривился глухой к поэзии Лялин. – Расскажи лучше, зачем в лицедеи подался. Не мог ведь не знать об их «профессиональной» болезни.

– А куда я еще мог податься, если вырос в театре? – поправил тот сползающие с носа очки.

– Дужки надо поджать, – заметил опер. – Давай сюда свой пердимонокль. Я правильно произнес это слово?

– Нет, – замотал головой артист, протягивая капитану очки. – «Пер дю монокль» – это старый театральный термин, означающий крайнюю степень удивления, при котором взлетает бровь и из глаза выпадает монокль. Обычно сие выкрикивают при полном восторге или полной неудаче.

– Надо же! Век живи – век учись.

– … а дураком помрешь, – процедил Паштет себе под нос.

Пока Лялин возился с очками, батюшка еще раз вскипятил воду. Чтобы придать чаю хоть какой-то вкус, порезал яблоко на тонкие, почти прозрачные, пластинки и опустил их в разлитый по кружкам кипяток.

– Так вот, – продолжил свой рассказ белорус. – Театр стал для меня преодолением комплексов. Затюканный мальчишками, незамечаемый девчонками, я был мишенью для острот во дворе, школе, пионерлагере. А все из-за своих огромных, дико торчащих ушей.

Не видевшие до сих пор отклонений во внешности Бурака мужчины стали пристально изучать его уши. Ради этого Пашка даже свесился со своей полки. Не прижатые к голове дужками очков, они оказались не столько большими, сколько оттопыренными. «Разве это трагедия для мужика?» – подумал каждый из присутствующих.

Видя недоумение в глазах сожителей, Иван продолжил:

– «Вот идут трое: Ванек и его уши», – сыпала соль на незаживающую рану математичка Гордислава Ладимировна, и весь класс покатывался со смеху. Друзей у меня не было, приятелей тоже, разве что сосед Генка, с которым мы вместе ходили в школу.

Именно поэтому я все свободное время проводил в театре. На артистов смотрел, как на небожителей и мечтал, что когда-нибудь мои обидчики придут в театр, увидят меня на сцене в главной, обязательно героической, роли и поймут, как были неправы, потешаясь над щупленьким, стриженым «под чубчик», ушастым пареньком.

– Кака трагэдь! – хохотнул Лялин, обсасывая яблочную пластинку. – Дети всегда дразнятся. Меня, например, в школе Лялькой обзывали. Мне это жутко не нравилось, но ничего – выжил.

– Вы, Юрий, часы и трусы не сравнивайте, – махнул Бурак рукой в его сторону. – У вас было отфамильное прозвище. Это не обидно. А я все школьные годы проходил Апахавэлаком.

– Кем? – не поняли мужчины.

– Апахавэлак по-белорусски – Чебурашка. И надо ж было так совпасть, чтоб и соседа моего звали Генкой. Идем мы с ним после школы домой, а нам в спину кричат: «Апахавэлак и яго сябр Алигатар Геннадзь!». Ну, вы поняли: «Чебурашка и его друг крокодил Гена!». От отчаяния в эти минуты я готов был самоубиться.

Видимо, в качестве компенсации природа подкинула мне завидную память. Голова у меня, как мусорное ведро – все, что услышу, аккумулируется и остается там навсегда. Что интересно, я и позже никогда не забывал текст, в каком бы подпитии ни находился. Так вот, ежедневно околачиваясь на репетициях, я автоматически выучил весь репертуар. Весь! Текст каждого актера в каждой пьесе. Когда это выяснилось, меня стали использовать в качестве суфлера, а чуть позже и актера. Я переиграл все детские и подростковые роли репертуара. К моменту поступления в театральный у меня уже был такой послужной список, что нужно было пройти только собеседование.

Можно сказать, что моя детская мечта осуществилась, но… ни лирических, ни героических ролей мне ни разу не предложили, все больше комедийные. А всё они – уши. Что я только с ними ни делал: прикрывал волосами, клеил к голове при помощи жевательной резинки. Чуть позже в ход пошел скотч, затем – клей для гримирования. Я много лет играл с приклеенными ушами. Дома носил обруч, на улице – бейсболку. Сколько себя помню, собирал деньги, сначала на отопластику, затем – на лазерную коррекцию ушного хряща, но не справился – слишком дорогое удовольствие. Осилил лишь очки по спецзаказу, с пружинами, прижимающими уши к голове.

– Что за чушь! – возмутился опер, сжимая и разжимая пружины дужек. – Ты что, голубой? Дмитрию Певцову его оттопыренные уши не мешают быть секс-символом и играть героев-любовников. Или этот… голливудский звездун… – защелкал он пальцами, припоминая фамилию. – Уилл Смит! Этот с лихвой компенсирует лопоухость природным обаянием и чувством юмора. Тут, батенька, дело в чем-то другом.

– Сегодня это совсем не проблема, – подключился к дискуссии Русич. – У нас в монастыре послушник один проживает – Максим, так у него за ушами находятся специальные силиконовые корректоры. Их не видно, они прозрачные. Держатся долго и параллельно лечат ушной хрящ.

– Да ты что! – аж подскочил артист. – Где они продаются?

– Как только отсюда выберемся, подарю тебе этих заушников на пять лет вперед, – протянул ему Юрий очки. – Ты не отвлекайся, рассказывай, как дошел до такой жизни.

Бурак водрузил свой «монокль» на нос, прижал дужками уши и продолжил:

– Когда я уже окончательно махнул рукой на лицедейство, раздался международный телефонный звонок. На том конце провода был мой бывший коллега Димка Ксендзевич. В свое время он женился на москвичке и перебрался к ней в Белокаменную. Супруга воткнула его в кинотусовку. Теперь Димон почти в каждом сериале снимается, поочередно играя то мента, то бандита. Он, когда устроился, и меня туда звал, но я струхнул. Лень, печать никчемности, страх перемен – мои Эринии, витающие над головой, куда б я ни подался. Да и страшно было подвести человека, зная, что вдохновение свое черпаю граненым стаканом…

На этот раз Ксендзевич предложил мне конкретную работу: «Мы запускаемся с сериалом «Послание с «того» света». На трехминутный эпизод нужен актер, способный убедительно сыграть поэта-алкоголика. В кадре он будет пить и читать прозаику-собутыльнику свои стихи». Сказал, что уже показывал мое фото режиссеру. Тот сразу одобрили предложенную кандидатуру, выкрикнув: «Какой типаж!». Вот до чего я допился… Какой срам!

С ответом я долго не раздумывал. Понял: это – последний шанс, и если я его не использую, удача всегда будет отвечать одно и то же: «Ждите ответа… ждите ответа… ждите ответа…». Дав приятелю предварительное согласие, я стал спешно приводить себя в порядок. Пить бросил. Купил палки для скандинавской ходьбы, шагомер с определителем расстояния и потраченных калорий. Утром и вечером ходил на Тропу Здоровья в наш местный лес под названием Пышки. Довел нагрузки до шести километров. Стал принимать контрастный душ. В общем, начал новую жизнь.

Вскоре курьер принес мне билет на поезд, я собрал чемодан, отдал соседке ключ от квартиры и отправился в Первопрестольную. Доехал благополучно. На вокзале познакомился с молодым человеком, он тоже приехал из Беларуси. Поскольку оба хотели есть, – в вагоне-ресторане цены «кусались» – мы решили где-нибудь перекусить. Ну, а дальше, я вам уже рассказывал, зашли мы в кавказскую закусочную, рядом с магазином «Спортивное питание». Съели по два чебурека, выпили по бокалу пива. По всему телу разлилась предательская слабость. Мне сразу стало так хорошо, что уходить не хотелось, однако нужно было еще добраться до моего отеля. Земляку оказалось со мной по пути. Он поймал какую-то машину – какую, убейте, не вспомню, – сильно кружилась голова и асфальт уже плыл под ногами. Бросил я чемодан в багажник, сел на заднее сидение и… все. Больше ничего не помню.

– Ясен перец! – чертыхнулся опер. – Одна капля препарата в напиток, и ты уже – получеловек. Причем, известный всем клофелин уже отошел в небытие. Расслабляющие препараты, которые сейчас применяют преступники, не относятся к сильнодействующим и свободно продаются в аптеках. Надо просто знать, с чем их смешивать и в каком количестве. Тогда даже самого крепкого чела развезет от одного глотка.

– Да разве ж я спорю? – произнес Иван с досадой. – Был бы умным, не сидел бы сейчас за этим столом. Не остался бы без денег, без документов, без мобильника. Спасибо, хоть чемодан вместе со мной забросили. У меня ведь там: туристический раскладной нож с вилкой, ложкой и штопором, две смены белья, банное полотенце, аптечка, несессер с бритвенными принадлежностями… Повезло. Но главная удача в том, что, в отличие от батюшки, попал я сюда в ноябре и был по-зимнему экипирован. Теперь вот своим пуховиком укрываюсь, как одеялом. Набив капюшон полипропиленом, сделал из него подушку. Опять же, термобельишко на мне из шерсти мериноса – кальсоны и футболка. Без них бы уже загнулся – у меня сосуды слабые.

– Дааа, свезло, так свезло, – задумчиво произнес Лялин. – Лучше б ты у вокзальной торговки кулек вареной кукурузы купил.

– Каб чалавек ведав, дзе спатыкнецца[12]. А Ксендзевич… тот, конечно, в розыск не подал.

Ему известно мое пристрастие к зеленому змию. Решил, видно, что я «запил и забил».

– Ладно, мужики, давайте уже спать ложиться.

Поняв, что «тюремное радио» вещание прекратило, Паштет спрыгнул с нар и с ковриком подмышкой потрусил в душевую. Кожа зудела нестерпимо. Мелкая красная сыпь покрыла уже все тело. Как избавиться от этой пытки, он не знал. Случись эта беда три дня назад, он поднял бы на ноги всех «шкуроведов» столицы. Те бы поставили капельницу, выписали нужные таблетки, помазали кожу правильной мазью, а тут…

Тетух долго стоял под струей горячей воды, направляя ее на самые болезненные участки, но облегчение наступало лишь на несколько секунд. Вытереться было нечем. Для этой цели пришлось использовать сохнущий на горячей трубе рогожный мешок с технической ватой. Одно радовало мужчину: под его босыми ногами была не холодная кафельная плитка, а удобный, массирующий подошвы коврик. Завтра его увидят все остальные и поймут, какой он, Пашка, полезный член коллектива.

Когда он пришлепал обратно, Бурак, Лялин и Владик уже лежали на нарах. И только Русич, стоя на коленях перед своим «иконостасом», сосредоточенно шевелил бескровными губами: «Господи, помоги не судить других, а отдаться воле Твоей! Дай, Господи святый, выдержать все, что ты попустишь…».

«Надо б ему молитвенный коврик сварганить, – подумал Павел. – А то, не ровен час, расквасит о бетонный пол cвой храповик».

Глава 6

Злыдень

Для Паштета эта ночь оказалась ничем не лучше предыдущей. Зарывшись с головой в спальник, отец Георгий громогласно «сражался» со своими ночными бесами. Иван насиловал слух сожителей противным лающим кашлем. Владик храпел, как рота пьяных стройбатовцев. Лялин все время ворочался, то и дело сдавливая свои пластиковые бутылки. Последние издавали щелчки, похожие на выстрелы. А еще Павлу в ухо гудела проходящая рядом труба.

«Зачем я только выбрал эти верхние нары? – подумал он с раздражением. – Все остальные спят внизу, один я, как горный орел, «высоко сижу – далеко гляжу». Завтра же оборудую спальное место где-нибудь подальше от бабахалок и тарахтелок, да хоть между цистерн с технической и питьевой водой».

Головная боль становилась невыносимой. Настолько, что мужчина на время забыл о страшном кожном зуде. Какая-то злая сила проламывала черепную коробку, взрывала мозг, заливая все внутренности горячей жижей. Сон никак не шел. Он уже и овец считал, и числа в уме складывал, и баюкал себя песнями собственного сочинения…

Только под утро Павлу удалось впасть в забытье. Снилось ему лето в деревне у родителей Чмырюка, куда мать с отчимом отфутболивали его на все каникулы. И так там было сейчас хорошо и совсем не скучно, как ему казалось раньше. Не жизнь – приволье, разворачивающее душу на ширину плеч. Соловьи поют, солнышко светит. Банька, истопленная яблоневыми поленьями, пахнет свежими березовыми вениками. А как сладок сон в шалаше из еловых лап! И грибная «охота» с сельскими мальчишками, и утренние обливания колодезной водой, и рыбалка с дедом Егором. А запахи природы? Пряный аромат левкоев, гармония боярышника, можжевельника и шиповника, оглушительная свежесть озерной воды и утренней росы… А бабВерины пироги с клюквой и брусникой? А чтение «Графа Монте-Кристо» в гамаке под старой сливой? «Каким же я раньше был дебилом, – корил себя Пашка. – Когда меня в следующий раз надумают слить в Дубровку, упираться не буду – сам туда попрошусь».

Павла вернул в реальность какой-то неясный шум. С каждой секундой он становился все более звучным и отчетливым. Мужчина открыл глаза, прислушался. Стук когтей по бетону,

громкое шуршание хвостов по полипропилену, писк и противное шипение свидетельствовали о том, что повторный обыск не принес грызунам удовлетворения. Нет еды в привычных местах и все тут! Оно и понятно: все запасы муки и круп были вчера засыпаны в сосуды, сделанные из пластиковых бутылок, а «недельные выбросы» уже третий день находились в противопожарном шкафу.

«Опять приперлись, утырки! – психанул Тетух, снимая с лампы каску. – Ведь только-только уснул». Испугавшись света, часть крыс благоразумно ретировалась. Но не все. Некоторые продолжали бесчинствовать: ворошили пакеты, грызли ножки стола, прыгали по мешкам с готовой продукцией, бегали по ногам Владика – их привлекал запах, который издавали его гноящиеся раны. Самое забавное, что сам он при этом спал сном праведника. «Интересно, прекратил бы Зомби храпеть, если бы крысы отгрызли ему причинное место? – проскочила в голове Павла озорная мысль. – А что? С них станется. Вымахали до размера выдры, хвосты вон – длиннее, чем у кошки и, определенно, толще. Не пасюки, а мутанты, переместившиеся в реальность из старого пиндосовского триллера «Крысы».

Тут два самых наглых грызуна вскочили на стол, и Пашкина кружка, которую он перед сном тщательно ополоснул кипятком, брякнулась на пол.

«Все, сволочи, вам не жить!» – скрипнул он зубами и метнул в них свою, уже остывшую, бутылку с водой. Издав странные звуки, пасюки бросились наутек, причем, не вниз, в подпол, а наверх по вертикальной стене, к воздуховоду. «Фига се, паркурщики! – проводил он их восхищенным взглядом. – А я не верил трепу Леньки Беспалого о крысах-почтальонах, натасканных зеками на переноску маляв по воздуховоду. За это в конце пути «крысокурьеры» с привязанным к ним «грузом» получали лакомство. Таким образом, сидельцам удавалось передавать даже мобильники. Дешево, сердито, надежно и безопасно. А к таким мутантам, какие водятся здесь, на пузо можно не то, что телефон – бутылку водки скотчем примотать и кусок сала на загривок».

Паштет имел собственный опыт дрессировки крыс и знал, что те отличаются умом и сообразительностью. Познакомился он с ними в карцере, куда в очередной раз загремел за нарушение режима. Трюм – это тюрьма в тюрьме. Там наступает совершенно иной отсчет времени, а само время становится безразмерным. За пятнадцать суток (если не грузанут еще пятнадцать), которые нужно провести в темноте и одиночестве, сиделец проживает целую жизнь. Вначале он отсыпается на три года вперед, потом от безделья начинает сходить с ума. Заниматься в карцере совершенно нечем – нары привинчены к стене, табурет – к полу. Доходяжная лампочка в нише над дверью едва мерцает. Ни книжки, ни радио, ни собеседника… Сидишь весь день на табурете, перебирая в памяти эпизоды своей бестолковой жизни. Или стихи сочиняешь, которые записать все равно не на чем. Тоска… И тут – они, родимые… Услышали щелчок дверной форточки, через которую еду подают, и – тыг-дым-тыг-дым-тыг-дым – всем стадом. Знают, звери, что арестанту харч подогнали. Стало быть, и им обломится.

Никогда и никому Павел не был так рад, как тем, трюмовским, грызунам. Вначале они привыкали к новому хозяину и подбирали «упавшее с барского стола» с некоторой опаской. Недели через полторы животные уже выползали из нор по хлопку Тетуха, хватая еду прямо из его рук. А к концу срока даже участвовали в крысиных бегах, которые он им устраивал.

Но это было давно. Сегодня же Павел был зол на хвостатых. Его несказанно раздражала их шумная возня, страшила возможность подхватить какую-нибудь заразу. Еще неизвестно, откуда у него сыпь по всему телу. Носятся тут, как наскипидаренные, посуду переворачивают, трясут над ней своими стрептококками. Пока не запустишь в них чем-то тяжелым, не ретируются. Бутылка с водой, кстати, помогла. Она не просто шмякнулась о бетонный пол, но еще и «выстрелила», хрустнув, как сучок под ногой. Грызуны тут же покинули облюбованные угодья. И сразу же наступила тишина. «Этот креативчик надо бы застолбить», – подумал Тетух, все еще не решаясь превратить лампу в ночник.

И тут его взгляд уперся в нечто, сидящее на втором ярусе нар у противоположной стены, как раз над головой у свернувшегося калачиком Владика. Нечто оказалось чрезвычайно упитанной крысой с гладкой глянцево-серебристой шерстью. Ее длинный толстый хвост свисал вниз. Забавные, слегка закрученные усы шевелились, так же, как и мохнатые закругленные ушки. Узкая мордочка скалилась острыми желтыми резцами. Животное совершенно не боялось лежащего напротив мужчины. Сидело и причмокивало, широко открывая рот. Совсем как человек, у которого между зубами что-то застряло.

«Вот же злыдень! – проворчал Паштет. – Всем крысобратьям страшно, а ему нет. Знает, что может по щам получить, а все равно рискует. Совсем, как я».

На слове «злыдень» пасюк издал странный звук, будто хотел опротестовать данную ему характеристику. «Не нравится? Привыкай. Не всем зекам по сердцу их погремухи, однако ж отзываются». Тот спорить не стал, но уходить не собирался. Сидел и, не мигая, смотрел на Павла, будто гипнотизировал.

«Ладно, иди сюда, – неожиданно для себя произнес мужчина. – Будешь себя прилично вести, возьму на баланс. Дружить тут больше все равно не с кем – одни муфлоны».

Два раза повторять не пришлось. Крыса бесстрашно соскочила с верхотуры на стол, перебежала по нему на другой конец и, прыгнув на свисающую вниз куртку Паштета, взобралась по ней к нему на шконку.

Тот чуть дар речи не потерял. Нет, он и раньше знал, что крысы, помимо сообразительности, отличаются терпением и упорством. Что состав их крови, геном и некоторые другие особенности организма близки к человеческим. Что известны случаи, когда ручные пасюки помогали хозяину выбраться из плена, перегрызая путы или принося ключи от темницы. Но он никогда не слышал о грызунах, понимающих человеческую речь.

Примостившись на краю спальника, животное уставилось на Пашку, мол, зачем звал? Тот, растерявшись, молчал. Крыса терпеливо ждала, не сводя с него своих необычных глаз: левый был черным, а правый – рубиновым. Наконец он взял гостью на руки, погладил ей щечки, шею и за ушами. Шерстка животного, состоящая из чередующихся серебристых и темно-серых волосков, стала вздыматься, обнажая рыжие участки с черными и белыми полосками. Мужчина осторожно приподнял вверх мощный серый хвост, под ним оказались два продолговатых яичка, размером чуть меньше желудя. «Выходит, ты у нас – крутопацан, – уважительно произнес он. – Ну, что, дружить будем?». Крысак встал на задние лапы и начал делать мордой круговые движения. При этом он шевелил усами, принюхиваясь к Паштету. Получив необходимую информацию, пасюк облизал хозяину руку. Стало быть, присягнул на верность. Тетух с облегчением вздохнул. Каким бы отмороженным не считали его окружающие, он остро нуждался в чьей-то, если не любви, то хотя бы привязанности. Что делать, если в роли друга судьба послала ему крысака? Видно, не заслужил он у нее других приятелей.

– Ладно, Злыдень, я ложусь спать, – зевнул Павел, поглаживая грызуна по хвосту. – А своим передай: увижу здесь хоть одну крысиную морду, – о присутствующих речь не идет – устрою геноцид. Давай-ка я тебя помечу, чтоб, часом, не пришибить. А то глаза твоего рубинового издалека не видать.

Из-под спальника он достал клубок с синей полипропиленовой нитью и, оторвав кусок, завязал его бантиком на шее нового друга.

– Красавец! Все твои сородичи от зависти удавятся – гарантирую.

Пискнув что-то в ответ, животное метнулось к воздуховоду. «Нет, фауна тут, конечно, стремная, не подчиняющаяся закону всемирного тяготения, – подумал мужчина. – А, может, этот, поглотивший нас, черный колодец нереален? Может, мы попали в иное измерение и, пройдя через портал, вскоре вернемся обратно, каждый – в свою привычную жизнь? Артист будет играть алкашей в сериалах, мент ловить бандитов, батюшка – венчать-крестить-отпевать. Владик подастся искать родаков в телепередачу «Жди меня», а я буду дальше торговать телефонами и коцанными иномарками, втюхивать дебилам БАДы[13] и играть на спортивном тотализаторе»… На этой мысли сознание Павла «отключилось от сети».

Разбудило его доносящееся с воли глухое баханье, которое Лялин назвал работой свайного вибропогружателя. Пашка открыл глаза. Все остальные уже были на ногах: батюшка молился, мент боксировал у самопальной груши, Владик дежурил по кухне, белорус наводил марафет: подравнивал ножницами свою бородку, маленьким густым гребешком расчесывал брови, выщипывал пинцетом волоски из ноздрей, чистил зубы порошком из фальшивых таблеток.

«Перед кем он тут выпендривается, аккуратист гребаный? – с раздражением подумал Тетух, у которого не было ни зеркальца, ни несессера с бритвенными принадлежностями, ни полотенца. – Сразу видно польскую шляхту с батистовыми носовыми платочками и кальсонами из шерсти мериноса».

Сейчас в Пашке говорила зависть. Он не выспался, был измочален и изрядно помят. Ему хотелось согреться и закурить, но ни то, ни другое не представлялось возможным. Холод на поверку оказался для него самой страшной пыткой. Курточка у Павла была стильной, но довольно тонкой, джемпер, надетый на голое тело, тоже. Это не пуховик белоруса, который тот носил внаброску поверх шерстяной футболки, рубахи и жилета.

«Пора алкаша раскулачить, – твердо решил Тетух, дрожа все телом. – Подсажу на карты, а потом выиграю у него самые теплые кишки[14]. Во-первых, он весьма азартен, во-вторых, знаком с понятием «долг чести».

В том, что его замысел осуществится, Пашка ни минуту не сомневался. Опыт мгновенного распознавания людей приходит в местах заключения очень быстро и остается на всю жизнь.

– Всем доброго утречка и не самого похабного денечка! – поприветствовал он сожителей, соскакивая с нар на пол.

Павел вел себя так, будто не помнил о своих вчерашних закидонах. Он был вспыльчивым, но не злопамятным. Жил по принципу: «Кому я должен – всем прощаю!».

Русич, Бурак и Владик ему ответили. Опер же, молча, отрабатывал удары на «груше». Он был раздет до пояса, и, казалось, совсем не чувствовал подвального холода. Богатырский рост, воловья шея, покатые плечи в буграх мышц, тренированный пресс не могли не вызвать у Паштета острой зависти. «Везет же некоторым, – думал он с досадой. – Робокоп, а не человек».

Сам Павел был далек от занятий спортом. Подобная мысль даже не закрадывалась в его черепную коробку. Ему бы как-то избавиться от жуткой чесотки, не дающей покоя ни днем, ни ночью…

Сняв джемпер, Тетух с опаской посмотрел на свой живот и ужаснулся. Вместо вчерашней сыпи, тело украшали огромные красные волдыри. «Нельзя было расчесывать, – корил он себя. – Да че уж теперь? После драки кулаками не машут».

– Мужики, че это со мной? – растерянно простонал Пашка.

– Как говорил ослик Иа, душераздирающее зрелище, – присел перед ним на корточки белорус. – Не иначе, холодовая аллергия. Не привык еще организм к низким температурам. У Владика в позапрошлом году такая же забубень была.

– И как он ее лечил? – вопрос был адресован Бураку, хотя Зомби находился рядом и был в состоянии ответить.

– Дык утренней мочой. Как гласит реклама уринотерапевтов: «Теплая моча против снадобий врача!».

Лицо Тетуха налилось кровью, на лбу набухла вена. Липкая горячая волна рванула от желудка к горлу. Закрывая рот руками, он помчался в туалет. По возвращении долго рассматривал расчесанные волдыри в зеркальце белоруса, прикидывая, чем бы можно было заменить мочу.

– Паш, а что это у тебя на боку за шрам? – оседлал любимого конька Владик, заливая кипятком китайскую лапшу из пакетика.

– След от ножевого ранения, полученного за Сигуриану.

– За кого? – вытаращил глаза Бурак.

– Да вы все знаете эти «поющие трусы» с нечеловеческим силиконовым бюстом. Ее голос звучит сейчас из каждого утюга.

Я бы тебе отдалась – ась,

Но я боюсь, не возьмешь – ёшь.

Нет, это не ерунда – да,

А настоящий песец – ец,

– пропел Тетух тонким писклявым голосом.

Лица слушателей не отразили никаких эмоций. «Нашел с кем обсуждать достоинства отечественного секс-символа, – подумал Павел. – Та еще аудитория: монах, иностранец и чел, потерявший память».

– Ладно, не в том трабла, – махнул он рукой. – Сидел я, короче, по второй ходке с хачем одним, большим ее поклонником. Задрал он уже всех дебильными песнями Сигги, которые круглосуточно гугнявил.

Однажды на рабочке я не выдержал и высказал ему свое мнение о творчестве певицы и о ее «неземной красоте». Хач выхватил из кармана сделанную из ложки заточку и пырнул меня в бочину. Вся моя непутевая житуха за миг пронеслась перед глазами, и я растекся лужей аккурат под плакатом: «Запомни сам, скажи другому, что честный труд – дорога к дому». После операции лепила[15] сказал мне, что я – фартовый, так как лезвие прошло в сантиметре от печени. Ливерка и крупные сосуды чудом спаслись – не изошел кровянкой. Шрам, знамо дело, остался, но с зеками эстетикой не заморачиваются – скажи спасибо, что вообще залатали.

После завтрака Русич сделал из технической ваты тампоны и, пропитав их чайной заваркой, прошелся по волдырям Павла. Затем присыпал их порошком из меловых таблеток. Чего-чего, а этого добра было у них выше крыши.

– Ты крещеный? – поинтересовался монах.

– Да, – произнес тот после некоторой паузы. – С какой целью интересуешься?

– Ложись на мое место и закрывай глаза.

Пашка безоговорочно выполнил указания отца Георгия. Он готов был на все, лишь бы прекратились зуд и жжение.

«О Господь мой, Создатель мой, прошу помощи Твоей, даруй исцеление рабу Божьему Павлу, омой кровь его лучами Твоими. Прикоснись к нему силою чудотворною, благослови все пути его к выздоровлению. Боль отступит, и силы вернутся, и раны заживут его телесные и душевные, и придет помощь Твоя. Слава и благодарность силе Господа. Аминь», – шептал Русич над страждущим, осеняя его крестным знамением. Маска страдания постепенно сходила с бесцветного, словно оберточная бумага, лица мужчины, и он уснул, убаюканный тихим монотонным голосом монаха.

– Где вас гипнозу учат: в монастыре или в семинарии? – поинтересовался Лялин, наблюдавший за действиями батюшки. – Ушептал ты нашего буйного, прям, как Каа Бандерлогов.

– Тихий голос дальше слышен, – улыбнулся тот. – Не гипноз это, а молитва, через которую человек подходит ближе к Богу и становится недоступным для болезней.

– Даже такой человек, как этот?

– В музыке всего семь нот, а какое количество произведений сочинено! Вот и людей в мире миллиардов семь, не могут же все жить одинаково. У кого-то получается лучше, у кого-то хуже. Было бы желание жить, никого не осуждать, никому не досаждать. А ты, Юрий, себя блюди, а за грехами других смотрит Праведный Судья.

– Не могу, батюшка, – развел тот руками. – Работа у меня такая – следить за грехами других. Стало быть, я и есть тот самый праведный судья. Упрощенный земной вариант.

– Все мы под Богом ходим. Не суди, да несудим будешь, – поправил скуфейку на голове отец Георгий. – Владик, иди сюда. Будем твои раны обрабатывать.

Тот закатал штаны выше колен и уселся на скамью, что-то ворча себе под нос.

– Говорил я тебе, упрямцу: не ерепенься. Моча – мочой, а ничего целебней святой воды еще не придумано. Я вон на ней заварочку чайную настоял, чтобы цветом панацею твою напоминала…

Лялин расхохотался в голос. То, что происходило вокруг последние три дня, напоминало ему сумасшедший дом. Он чувствовал себя Алисой, по недоразумению, попавшей в Страну Чудес.

– Прошу прощения, что прерываю ваш диалог, – приложил опер руку к груди, – но не могу не поинтересоваться: где вы здесь взяли святую воду?

– Из крана в туалете, – простодушно ответил Владик.

От нового приступа смеха Юрий сполз на пол. «Как можно всерьез общаться с этими комическими персонажами?» – не давала ему покоя назойливая мысль.

Закончив обрабатывать язвы Владика, батюшка повернулся лицом к хохочущему Лялину.

– Любая вода, набранная из крана в ночь с восемнадцатого на девятнадцатое января с 0 часов 10 минут до 1 часа 30 минут испокон века считается чудотворной. В это время «открывается небо» и молитва, обращенная к Богу, будет услышана.

– А как вы время без часов узнаете, если даже дни отмечаете таблетками на трубах?

– Так Храм Божий рядом, – прошелестел Русич сухими губами. – Крещенский сочельник – великий праздник и единственное время, когда с колокольни можно услышать особый Водосвятный Перезвон, сообщающий мирянам о чине Великого освящения воды. Его не спутаешь ни с каким другим. Это – поочередные удары от большого колокола к малому – по семь раз в каждый.

– Ну, слава богу! – выдохнул Лялин, заподозривший окружение в слабоумии. – Не так все и запущено в нашем колхозе.

– Не поминай имени Господа Бога всуе. Нехорошо это, – погрозил ему монах пальцем.

– Да ради бога! – ответил тот, и оба одновременно рассмеялись.

Дневную норму выполнили без Паштета – тот проспал до самого вечера. От мешков с готовой продукцией уже ступить было некуда. Все с напряжением ждали прихода бандитов. Тем временем пили чай и, как выразился белорус, плявузгали[16] о том, о сем.

Проснувшись, Тетух обнял Русича:

– Спасибо, батюшка, за помощь и сочувствие. Волдыри все пока на месте, но чесотка и кожный жар поутихли.

– Не меня благодари – Господа. Человек очищается и просветляется только через боль и страдания. А болезни посылаются нам для того, чтобы мы стали лучше и добрее. Не так важно, что с нами случилось, как то, как мы это восприняли, какие уроки вынесли из случившегося.

Паштет сел за стол, протянул руку к своей кружке с погнутой ручкой. Она была наполовину полной.

– Что тут?

– Святая вода. Попей-попей, не бойся. И каждое утро начинай с этого. Глядишь, и зарубцуется твоя язва. Негоже каждый день рвотой встречать.

Павел залпом осушил свой «тромбон».

– Так что ты там говорил о восприятии событий? Не въехал я. Типа, надо радоваться, что меня этой фигней обсыпало? А то б я не вкурил, как классно жить без заразы?

Русич уперся спиной о стену, разгладил рукой бороду, обвел присутствующих глубоким бархатным взглядом.

– Случайностей в жизни не бывает – все происходит по Божьему промыслу или попускается ради нашего спасения, отражая наше внутренне состояние и потребности.

На лицах присутствующих блуждала снисходительная улыбка. Один Владик был внимателен и серьезен.

– Послушайте лучше притчу и сами все поймете, – не терял надежды вразумить «паству» отец Георгий. – В больнице в одной палате лежали два тяжелобольных человека. Один – у окна, другой – у двери.

– Что там видно на улице? – как-то спросил тот, что лежал у двери.

– О! – оживился первый. – Я вижу небо, облака, напоминающие зверушек, озеро и лес вдалеке.

Каждый день он рассказывал соседу о том, что происходит за окном. Мужчина видел лодку, рыбаков с огромным уловом, детей, играющих на берегу, юных любовников, не сводящих друг с друга сияющих глаз.

В то время, как он наблюдал эти удивительные события, его соседа мучила глухая злоба. «Это несправедливо, – думал он. – За какие заслуги у окна положили его, а не меня, лицезреющего лишь дверь с облупившейся краской?».

Однажды, лежащий у окна сильно закашлялся и стал задыхаться. Он пытался дотянуться до кнопки вызова медсестры, но не сумел. Сосед наблюдал за происходящим. Ему ничего не стоило нажать на свою кнопку, но он этого не сделал. Через некоторое время первый затих и вытянулся на своей постели.

Когда его унесли, оставшийся попросил медсестру, чтобы его переложили к окну.

Девушка выполнила просьбу больного и, убедившись, что тому удобно, направилась к двери. Вдруг ее остановил удивленный возглас:

– Как же так! Это окно выходит на глухую серую стену! Умерший ведь рассказывал, что видел лес, озеро, облака, людей…

Медсестра печально улыбнулась:

– Он вообще не мог ничего видеть. Ваш покойный сосед был слепым.

Мужчины какое-то время молчали, обдумывая услышанное.

– Зачетный крест тебе в карму, батя Георг! Душевная байка, – одобрительно кивнул Паштет. – Давай ты будешь нам регулярно притчи рассказывать – и нам не скучно, и тебе – амвон и внимающая паства.

– Почему нет? – согласился тот, обеспокоенно поглядывая на верхнюю галерею. – Паш, ты, когда явятся эти сатаноиды, не барагозь, ладно?

Тетух нервно заерзал на месте.

– Ниче се! Кодла отмороженных бакланов беспределит, а я должен сидеть, как мышь под метлой. Кто-то же должен остановить этот мутный движняк!

– Капитан остановит. В свое время, – появился металл в голосе Русича. – Ты – человек горячий, можешь нам всем навредить. Не лезь поперед батьки в пекло.

– А то что? Только не надо меня пугать Страшным судом – еще неизвестно, кто кого больше испугается. Или, может, анафеме меня предашь?

– Ты, Паш, опасен для коллектива. Не умеешь держать себя в руках. Верно я говорю, капитан? – повернул он голову в сторону Лялина.

«Дашожтакоэ! Опять пальму первенства отдают менту!» – скрипнул Тетух зубами в бессильной злобе.

Входная дверь загремела, заскрипела и отворилась. По ступенькам протопали две пары ног и лязг снова повторился.

– С нами крестная сила! – прошептал отец Георгий, сжимая в руке молитвослов. – Святой Боже, Святой Крепкий, Святой Бессмертный, помилуй нас!

Пыхтя и чертыхаясь, на верхней галерее появились два кавказца с большими картонными ящиками в руках. Один – маленький, некрасивый до безобразия, в адидасовском спортивном костюме и лыжной шапочке с надписью «BOY», по самые брови натянутой на голову. «Умар! – пронеслось в голове у Лялина. – С такой внешностью хорошо живодерить где-нибудь на таежной звероферме». Другой – высокий, худой, с закрывающей пол-лица длинной челкой. Одет в черную кожаную куртку и зеленые треники с белыми лампасами. Парень безостановочно что-то жевал, время от времени сплевывая себе под ноги. «А это, стало быть, – Нияз. Тот, который не в меру психован и вонюч. Предположительно, наркоман».

– Ище трипыхаитесь? – заржал Умар, сверкнув золотым зубом. – Может, вас кончить на месте, четоб не мучились?

– Товарищ Сухов говорил, что лучше сначала помучиться, – подобострастно хихикнул Бурак.

– Плахой у тебя товарищ. Саафсем неумный, – звякнул он опоясывающей шею толстой золотой цепью.

Косточки на сжатых в кулаки руках Паштета побелели. Он сдерживал себя от участия в приветственном диалоге, но спазматически дергающаяся щека демонстрировала предельную степень напряжения, с которым он пытался справиться.

Умар нажал на кнопку подъемника. Звякая и дребезжа, платформа поехала вниз.

– Мужики, какая на улице погода? – дружелюбно поинтересовался Лялин.

Нияз сделал брови домиком.

– А тибе зачем? Прогулки в нашем трудовом лагере ни это…

– Я к тому, что холодно уже… Вы бы нам одеяла подкинули, что ли. И одежонку потеплее с какого-нибудь секонд-хенда. Как можно работать, когда от холода руки сводит?

Нияз скользнул по узникам мутным питоньим взглядом, в котором не было ничего человеческого: ни интереса, ни сочувствия, ни соучастия.

– Не будет нормы – не будет и еды. Диета будет. Фсе!

«Ад пуст. Все бесы здесь», – театральным шепотом на всю рабочку процитировал Бурак Шекспира.

На опустившуюся вниз платформу узники загрузили ящики с лекарствами, и она медленно поползла вверх.

– Слышь, Нияз, ты, случаем, не в курсе, как сыграли «Терек» с «Динамо»? – как ни в чем не бывало продолжил общение опер. – А то я все новости пропустил с вашим трудовым лагерем.

Кавказец уставился на Юрия глазами мороженой селедки. В его тупой башке не укладывался смысл прозвучавшего вопроса. Даже не смысл, а целесообразность интереса потенциального трупа к событиям, которые его уже никогда не коснутся.

– 3:1. Наши прадули из-за прадажного судейки, – хлопнул себя по ляжкам Умар, которому тема футбола оказалась куда ближе. – Нада жалаба в УЕФА писать.

– А еще можно настучать в Гадский[17] трибунал, как говаривал один мой сокамерник, – проворчал Павел себе под нос.

К упакованным лекарствам у бандитов претензий не было. Сделав поверхностный осмотр, они потащили груз наверх. Тем временем вниз опустилась платформа с продуктовыми ящиками. В одном из них оказались несколько сеток полусгнившего лука и картофеля, пакеты потемневшей моркови, сморщенных яблок и штук десять желтых кукурузных початков. В другом были обрезки, даже не сала, а какой-то плевры, пачка соли, бутылка растительного масла, пакет черной трухи, именующейся чаем третьего сорта. Вместо сахара – пластиковый дозатор с таблетками сахарозаменителя. Опять жестянки с морской капустой и кошачьим кормом. Опять испорченный кефир и влажный «резиновый» хлеб. Практически ничего съедобного, если не считать брикетов с китайской быстрорастворимой лапшой, бульонных кубиков и нескольких пакетов с гороховым супом.

Первым вернулся Умар. Пока наверх ехали мешки с расфасованными крупами и мукой, Лялин попытался выяснить координаты бомбоубежища.

– Слышь, Умар, ты, я вижу, мужик толковый. Небось, в курсе, что происходит наверху. Весь день кто-то бабахает, будто снаряды взрывает. Над нами что, боевые действия проходят?

– Пачиму вайна? Этот машина свая забивает. И другой тоже, их там много. Депо какой-то строят, да. Очень балшой депо.

При появлении Нияза мужчина сразу замолчал. Стали разгружать мешки, и тут из, невесть откуда возникших дырочек, как из душа, на головы узников заструилась мука. Затем, как манна небесная, посыпалась крупа. Мешки оказались поврежденными, будто простроченными рядом острых зубов.

– Эта чиво ищо за такое? – заметался Нияз вдоль платформы. Из его груди вырывался тяжелый свист. Вены на шее вздулись. Казалось, вот-вот лопнут.

– Крысы! – поморщился Лялин. – Они каждую ночь нас терроризируют. Приходят всем стадом и жрут все, что найдут.

Унизанные печатками пальцы Нияза мелко затряслись. Кого-то он очень боялся. Может, хозяина, а, может, и бригадира Мусу.

– Вот что, мужики, – почесал Юрий за ухом, – передайте Аслану, что нам нужны мощные крысоловки. Не домики, а те, которые перешибают насмерть. Штук десять. Это – первое. Также требуются моющие средства: мыло, стиральный порошок, гель для мытья посуды, тряпки, веник, швабра, ведро, большой таз, полотенца – все, чем хозяйки порядок наводят. В чистых местах крысы не появляются. Там им делать нечего. И еще, надо, чтоб вы забирали отсюда биологический мусор: очистки, объедки, крысиные трупы. В противном случае, грызуны будут постоянно уничтожать готовую продукцию, нанося тем самым Аслану материальный ущерб.

При слове «Аслан» у обоих джигитов глаза забегали, как у сломанной куклы.

– Короче, мы вас предупредили, чтоб потом не было разговоров на тему невыполнения плана. Испорченные мешки можете спустить обратно – переупакуем. А можете взять с собой, чтобы продемонстрировать хозяину масштаб бедствия.

Парочка топталась на месте, не зная, как поступить. Наконец Умар принял «соломоново» решение:

– Пере… эта… упаковывайте! Ми за ними завтра приедем!

– За авральную работу премию платят. Тут нужно сутки работать, без перерыва на сон и еду, – категорично заявил опер.

– И чиво ты хочиш? – покосился на него Умар.

– Белого хлеба пару буханок, сливочного масла пару пачек, пакет сахара, чая нормального. Упаковок десять антибиотиков широкого спектра действия…

– Чиво-чиво?

– Таблетки: ампициллин, пимафуцин, цифазолин… Ну, и одежонки теплой: свитера, носки шерстяные, костюмы лыжные. Шапочки вязаные, как у тебя, а то просыпаешься утром, а в каждом ухе – по таракану…

– И сигарет со спичками! – прокричал Паштет, напрочь забыв, что общение с хачами –

конкретное западло.

– Курить вредна! – презрительно процедил Нияз. – Много жрать тоже – жопа слипница.

– Хозяин – барин! – резюмировал Лялин. – Я свое слово сказал, а вы сами решайте, как относиться к имуществу Аслана. Лично мне фиолетово, сколько его добра превратят в дерьмо наши подвальные монстры.

На лицах кавказцев застыла маска ужаса. Даже воздух уплотнился от напряжения.

– Ладна, работайте! Будит вам премия, – неуверенно произнес Умар. – До завтра!

Глава 7

Мозговой штурм

– Юююю-ххуууу, мужики, мы в Митино! – раздался радостный возглас Паштета. – Слышали, что этот ачхоз сказал? Депо какое-то строят. Это – митинское электродепо, зуб даю! Про него без конца по радио трындят. Типа, станет оно самым большим в Европе. Там площадь стройки около двадцати пяти гектаров.

– Плюс колокола, – включился в мозговой штурм Лялин. – Рядом церковь. Какая? Батюшка, соображай!

– Я, право, не знаю… В Митино есть Храм Всемилостивого Спаса… Храм Рождества Христова…Есть Крестовоздвиженский, но он – малый, деревянный, без звонницы… Стало быть, либо Спаса, либо Рождества.

– Уже неплохо! – потер руки опер. – Свое приблизительное местоположение мы установили. Теперь бы его на волю передать. Если наши координаты наложить на карту подземных коммуникаций, то… Ну, сколько старых бомбоубежищ может находиться в районе митинского электродепо? То-то же.

Ладно, давайте делом займемся. Иван с Владиком, вы переберите яблоки и овощи. Всю гниль.

– в пустой мешок, завтра его джигитам на горб закинем. Нормальные – в пустые бочонки из-под таблеток. И крышку плотно закройте. Так крысы до них не доберутся. Подпорченные освободите от гнили и – в большую кастрюлю. Ими займется отец Георгий.

Затем, Вань, вы чистите моркошку и лук с картофелем, режете их на пластинки и поджариваете на этой белой брюшине. Не сало, конечно, но под лучок пойдет. И не забудьте посолить. Хорошо хоть хунвейбины соль забросили с растительным маслом, а то у нас уже – все по нулям…

– А ты, типа, будешь осуществлять общее руководство? – ехидно изрек Паштет, сверля опера острыми буравчиками глаз.

– Нет, Паша! Я буду переупаковывать мешки. Кто-то же должен отрабатывать обещанную премию.

– Один?! – удивились все.

– Ассистенты мне не нужны. Я только нижние мешки повредил. И то лишь частично…

Синие миндалевидные глаза Тетуха сделались совсем круглыми – совиными.

– Так это не крысы?

– Нет, други мои. Это я поработал шильцем.

В помещении воцарилась звенящая тишина.

– А если б они… – начал батюшка фразу, но закончить ее так и не смог.

– Кто не рискует, тот не пьет… чай с сахаром, не ест белый хлеб с маслом, не моет руки с мылом.

И мужики грохнули смехом. Хохотали раскатисто и долго. Организм требовал снятия нервного напряжения.

Ужин в этот вечер удался на славу. Аромат жареной на «сале» картошки плыл по всему убежищу, смешиваясь с менее приятными запахами. Имеющаяся в хозяйстве сковородка была не достаточно вместительной для пяти голодных желудков. Понадобилось три захода. Зато наелись от пуза. Когда настоялась свежая заварка, приступили к чаепитию. Несмотря на сахарозаменитель, напиток узникам показался божественным.

– Вам не кажется, что в заварку добавили каркаде с бергамотом? – мечтательно произнес белорус. – Я чувствую какую-то приятную кислинку.

– Какаду с бегемотом? – захлебнувшись чаем, закашлялся Владик. – Ниче себе!

– Держи карман шире, бульбашидзе, – оскалился Павел, изучая этикетку на пакете с трухой третьего сорта. – И бальзам туда пульнули, и мяту, и лимончик – все для нашего удовольствия.

Стены бункера содрогнулись от дружного мужского смеха. Громче всех хохотал Паштет, запрокинув голову назад и выгнув дугой спину. Вдруг он резко оборвал смех и уставился на решетку воздуховода. Оттуда на него внимательно смотрела крыса с синим бантиком на шее.

– Иди сюда! – махнул Павел рукой, и грызун слетел вниз, как будто им выстрелили из рогатки. Сначала он шмякнулся на нары Тетуха, затем на пол и, в конце концов, оказался на коленях у Паштета. Взобравшись по его джемперу на уровень груди, пасюк огляделся по сторонам и, оценив эффект, произведенный его появлением, вызывающе оскалился на сидящих вокруг мужчин.

За столом воцарилось гробовое молчание. Лица присутствующих выражали полное недоумение.

– Мой друг Злыдень, прошу любить и жаловать, – представил он крысу честной компании. – Обижать не рекомендую. Я его крышую. Это – мое личное домашнее животное.

Опер катнул желваками по скулам. Лицо Бурака, испытывающего перед крысами мистический ужас, исказила жуткая гримаса. У отца Георгия начался приступ икотки. Владик же сказал «ага!», и продолжил чаепитие, будто каждый день на него с потолка падают крысы с бантиками на шее.

– С людьми дружить не пробовал? – произнес Лялин, с интересом рассматривая пасюка.

– Люди – это звери. Они предают, продают, изменяют, подставляют. Другое дело – животные, они – самые верные и преданные друзья.

– Предупреждаю сразу: если твоя домашняя скотина хоть раз окажется на столе, в продуктах или на наших шконках, самолично придушу… ее же синим бантом. Или подвешу на нем вон на тот крюк. В отличие от тебя, я крышую людей. Работа у меня такая.

Отойдя от шока, узники сгрудились над Злыднем.

– Че он башкой-то все время вертит? – поинтересовался Владик.

– А у крыс зрение никудышнее, – со знанием дела пояснил Бурак. – Они таким образом резкость наводят, создавая контраст между дальними и ближними предметами.

Мужчины тыкали в грызуна пальцами, что-то выкрикивали, давились от смеха.

– Все, концерт окончен, – психанул Тетух, засовывая пасюка за пазуху. – Ща мне его заикой сделаете.

Но возбужденные мужики не могли успокоиться. Продолжая «чайную церемонию», стали вспоминать своих домашних животных.

– Как-то у меня дома жил хомяк по кличке Жужа, – разоткровенничался Русич. – Уж не знаю, как ему удалось выбраться из клетки, но однажды этот хулиган съел мой пионерский галстук, который бабушка вместе с формой оставила на моей кровати. Я туда, я сюда – нету! Гляжу, а у Жужи изо рта торчит алый язычок. Потянул я за него и вытащил свой галстук. Был он в плачевном состоянии: мятый, мокрый, весь простроченный хомкиными зубами. Надевать такое было нельзя, пришлось идти без галстука. В школе заставили писать объяснительную записку, звонили бабушке, перепроверяли историю с хомяком. После занятий я понесся в магазин, купил новый галстук. Когда пришел домой, клетки с Жужей уже не было. Во избежание повторных идеологических диверсий, бабуля подарила грызуна соседской девчонке. С тех пор никаких животных у меня не водилось.

– А я зверей дома не держу. От меня сливается все живое, которое может бегать, ползать, летать, – поправил зажимы для ушей белорус. – Я вообще не по этому делу. Флора и фауна меня не умиляют. Не могу я за кем-то ухаживать, кого-то выгуливать, выкармливать, за кем-то убирать и проветривать. Я понимаю, что «мы в ответе за тех, кого приручили».

– А у меня, кажется, рыбки были, – смахнул Владик набежавшую слезу. – В аквариуме… … большом… с выгнутой передней стенкой. Скалярии, меченосцы, вуалехвосты… Я им корм покупал в специальном магазине… Не для себя рыбок держал… Для кого-то другого. Не помню для кого…

– А у меня как-то зимой сверчок жил, это было волшебство! – печально проронил Паштет, скармливая уже успокоившемуся Злыдню остатки псевдосала. – Он питался сладкими кукурузными палочками и тихо так стрекотал…

– Эй, мужики, отставить! Че это вы в минор скатились? – встревожился Лялин. – Такое впечатление, что вместо чая самогоночки нахлебались.

– Была бы водка, а к ней бы глотка, и остальное – трын-трава, – картинно махнул рукой Бурак. – Сейчас бы водочки белорусской пятиступенчатой очистки. Или конины армянской звездей на пять. Это, я вам скажу, нечто!

– Не трави душу, бульбаш, – состроил Тетух недовольную мину. – Соскакиваем с темы.

– Правильно, Павел! – поддержал его Лялин. – Ручка или карандаш у кого-нибудь имеются?

Все отрицательно замотали головами.

– Плохо. На повестке дня у нас – мозговой штурм.

– Что мозговое? – сузил глаза Владик.

Опер достал из бочки пригоршню меловых таблеток и, смахнув с деревянной столешницы крошки, написал на ней цифру 1.

– Значит, так, мужики. Сейчас мы все вместе будем искать варианты нашего вызволения. Рассматриваются любые предложения, даже самые абсурдные. Каждый должен выдать на-гора максимум идей. Позже мы отфильтруем все жизнеспособные. Итак…

Паштет поднял руку вверх.

– Я – за воздушного змея!

– Ты че, мухоморов объелся? – озаботился его здоровьем Лялин.

Остальные даже ухом не повели. «Клоун – он и есть клоун», – читалось на их лицах.

– Зеки в норильском лагере замутили восстание. Чтобы сообщить на волю о своем замысле, изготовили кучу листовок. Присандалили их к воздушному змею и в момент его запуска подожгли прикрепленный внизу фитиль. Пока кайт поднимался в небо, огонь добрался до шпагата, которым были перевязаны листовки, и пережег его. Ветер разнес бумажки на километры. Кучеряво?

– Кучеряво, – хмыкнул опер. – Но одно рациональное зерно в речи Павла все же имеется: в самое ближайшее время нам нужно вымутить у бандюг бумагу и карандаши, а лучше – пару ручек.

«Добыть письм. принадл.», – написал он таблеткой на столе.

– Заставить их спуститься к нам вниз и спереть у них из кармана мобильник, – засветились озорными огоньками глаза Тетуха.

– Задача, сказал бы дедушка Ленин, архисложная и весьма рискованная, – покачал головой Лялин.

– Когда терять нечего, можно рискнуть всем. Лично я по-любасу уйду отсюда – «хоть тушкой, хоть чучелом». Не хватало еще, Новый год встретить в вашей компании.

– … А, во-вторых, не берет сотик в бункере на такой глубине. Жаль, но отпадает.

– Когда достанем ручку, можно записки написать с нашими именами и координатами и вложить их на дно коробочек с таблетками или пакетов с мукой, – продолжал креативить Павел.

– Что скажет стая? – обратился опер к присутствующим.

Стая молчала.

Безучастный к происходящему Владик, молча, вырезал из синих мешков ленточки, связывал их между собой и сматывал в клубки. Сегодня он был сыт и доволен жизнью. Участвовать в чем-то «мозговом» ему не хотелось. «Мозговой» этот оказался совсем неинтересным – ни про еду, ни про зверей, ни про побои никто больше не рассказывал. Болтали о чем-то скучном и малозначимом.

– Лично я не способен на подвиги из-за полного отсутствия пассионарности, – наконец произнес Бурак. – Да, я – трус и очень боюсь, чтобы потом не стало еще хуже. Как гласит белорусская поговорка, высокия пароги не на нашыя ноги.

– Не, ну запара, в натуре! – недобро покосился на него Паштет. – Этот мурковод[18] будет покорно ждать своей участи. Всю жизнь хочет проехать пассажиром. Типа, это не его головняк. Вы там, дебилы, шебуршите, а мне – бздынь-пара-ла-пупа. Не проканает! Каждый должен определиться, хочет он подохнуть или будет бороться за свою жизнь. Я все понимаю – ссыкотно, но, как сказал один крутой персонаж, наше положение таково, что может только улучшиться.

– Видите ли, Павел, – закатил глаза белорус, – мне совершенно неясен механизм реализации ваших идей, да и способы их внедрения в жизнь выглядят крайне нереалистично. То вы хотели стену разобрать, то намеревались подкоп устроить, то собирались «навалять печенегам». По мне, так стратег из вас, как из снеговика кочегар – ни-ка-кой.

– Ядрена балалайка! – хлопнул Лялин рукой по столешнице. – Паштет хотя бы пытается найти выход из тупика, а ты, Иван, только критикуешь, не предлагая взамен никакого конструктива.

– Вкладывать записки в готовую продукцию – это даже не сук пилить. Это – теребить кольцо гранаты. Эдакая изысканная форма суицида, – обижено скривился белорус.

– Че ты жало морщишь? – вызверился на него Тетух. – Сам-то что предлагаешь?

Бурак растерянно молчал. На помощь ему пришел Русич.

– Не ссорьтесь, братья, в среднесрочной перспективе нам отсюда не убежать. Мы сами создали свою тюрьму. Господь поможет нам вырваться наружу, когда убедится, что мы приняли его волю, осознали свои ошибки, отринули жадность, похоть, ненависть, себялюбие.

– Эх, батюшка, непротивленец ты наш! – снисходительно улыбнулся Лялин. – Успех всегда – в действии. Все остальное – бессодержательная лирика.

– Правильно! – одобрил последнюю реплику Павел. – Батюшку с бульбашом, если послушать, выйдет, как у богатыря: «Направо пойдешь – песец. Налево пойдешь – песец. Прямо пойдешь – тоже песец». Они не въезжают, что в каждом отдельном случае, песцы эти – разного цвета и толщины.

Сравнение их незавидного положения с пушным полярным зверьком рассмешило всех, даже Владика, который тут же открыл рот в ожидании смешных историй про животных.

– Ладно, мужики! Отложим штурм на некоторое время, – вздохнул Юрий, стирая со столешницы запись о письменных принадлежностях. – Сегодня вы здорово устали, ложитесь спать. Завтра у нас – еще один «родительский» день. Полагаю, что премию мы таки получим, но… не в заявленном нами количестве. Главное, чтобы Нияза завтра не было. От этого психа с рваным пульсом можно ожидать чего угодно.

– Была б моя воля, эта вонючка висела б уже вооон на том крюке в позе ласточки, – кивнул Павел на торчащий из стены гак.

– Погоди малеха! – усмехнулся опер себе в усы, – «будет нам и белка, будет и свисток».

Тусклые спиральки лампочек два раза мигнули.

– Ну вот, – взглянул на них Бурак, прикрывая ладонью раздираемый зевотой рот. – Теперь и у нас – полночь, как в том Петропавловске-Камчатском.

И опять все дрыхли так крепко, будто своевременно заплатили все налоги. А Павел, выспавшийся на сутки вперед, снова бодрствовал. Устроившись удобно под лампой, он принялся вязать коврик для Русича. Крысак уселся рядом и неотрывно следил за руками хозяина. Что интересно, в эту ночь его собратья на шабаш не явились. То ли окончательно поняли, что поживиться у двуногих решительно нечем, то ли Злыдень и впрямь имел на них какое-то влияние.

Вскоре пасюк устал от монотонных движений Тетуха. Крысы – существа коллективные, социальные, им необходимо общение. К тому же, ночью у них – самый пик активности, а тут: вжик – воздушная петля, вжик – столбик с накидом… Тоска. Чтобы привлечь внимание Павла, Злыдень подпрыгнул на месте. Потом еще раз и еще. Тот – ноль внимания. Тогда зверек стал изгибаться и покусывать его за локоть. Мужчина отложил вязание в сторону.

– Что, малый, заскучал? Ну, давай поиграем.

Пасюк обнюхал руку Павла и вдруг куснул его за указательный палец. Основательно так, от всей души. Тетух вскрикнул. Хотел было прогнать зарвавшуюся скотину, но сжалился. «Сам виноват. Повязал на шею животному бант и успокоился. Питомцем нужно заниматься», – резонно рассудил он.

И стали они играть. Злыдень многократно взбирался к Паштету на плечо и спрыгивал оттуда ему на руки. Затем были догонялки: крысак бегал за рукой хозяина и, догнав, легонько ее покусывал. Потом он стал подпрыгивать вверх, пытаясь ухватить зубами хвостик оторванной от клубка ленточки. Павел поднимал ее все выше, и грызун вынужден был подолгу стоять на задних лапках. Убедившись, что стойка у него получается, мужчина усложнил задание. Теперь зверек должен был удерживать равновесие, стоя на бутылке с водой, сначала в горизонтальном положении, затем в вертикальном. После каждого удачно исполненного элемента Тетух, почесывал Злыдню щеки и спинку. Тот отвечал на ласку легким покусыванием. Вскоре Павел осознал, что общение с питомцем – увлекательное занятие, помогающее обрести душевное равновесие.

Как мало, оказывается, нужно человеку, чтобы почувствовать себя кому-то нужным! В местах заключения он был совершенно один. Практически ко всем на длительные свидания приезжали родственники. Сидельцы шли в зоновский «Хилтон», где их потчевали домашними пирогами и котлетами, отпаивали ароматным кофе и чаем. С ними до утра вели задушевные беседы и делились новостями. Их ждала жаркая любовь на скрипучих расшатанных кроватях и горькие слезы при расставании. Как же он им завидовал!

У кого не было родственников, те «клеили» заочниц. Некоторые умудрялись так охмурить одиноких теток, что они с ними расписывались и таскали потом на зону харчи, курево, собственные тела, не подозревая, что их «семейная» жизнь завершится одновременно с освобождением супруга. Этим разводилам Павел не завидовал, он их презирал, хотя и был согласен с главной заповедью афериста: «Лохов нужно лошить!».

Лично у него с бабами вообще не складывалось. Как будто кто сглазил. Пока он был на воле и при деньгах, отбоя от них не было. На место содержанки баллотировалось столько мамзелек – вдоль Каширки раком не переставить. А, как только он попадал за решетку и финансы пели романсы – ни одной не было рядом. Все четко по схеме: «Есть бабло – Иван Иваныч, нет бабла – горбатый хрен».

Лилька, последняя его зазноба, не стала исключением из этого правила. Вспоминать ее Пашке было неприятно, ведь если б он не поехал к ней в тот роковой вечер, лежал бы сейчас не на нарах в обнимку с крысаком, а на собственном сексодроме в объятьях какой-нибудь студенточки.

Убаюканный ласковыми поглаживаниями теплых человеческих рук, Злыдень затих. Он спал, положив морду на хвост, чем сильно напомнил Паштету Удава из мультика «38 попугаев». «Не всякий йог способен завернуться в такой рулет», – подумал он, глядя на питомца. Теплая волна умиления накатила на мужчину, и ему вдруг захотелось прижать зверька к груди и заплакать.

Чтобы не разбудить его, Павел отодвинулся к холодной стенке, подтянул колени к подбородку и, отгородившись от реальности, мысленно перенесся к свету. В другую жизнь, где люди нюхают цветы, едят разносолы, пьют коньяк, обнимают женщин, танцуют в ночных клубах, смотрят телевизор…

Тетух анализировал свою жизнь, пытаясь понять, когда он подпортил свою карму, где накосячил. Отчего в местах заключения он проводит гораздо больше времени, чем на воле. Почему не имеет друзей и с детства окружает себя предателями.

Сотканный из оттенков и противоречий, Паштет всю жизнь собирал себя в кучу, как большую мозаику. Никто им всерьез не занимался. Некому было. Ни отца, ни бабок с дедками, ни теток с дядьками. Мать была вечно занята на работе и озабочена устройством личной жизни. Он по пальцам мог пересчитать случаи, когда его гладили по голове, да и то посторонние люди: воспитательница в детском саду, соседка по коммуналке, родительница Чмырюка… С одной стороны, понятно – нежеланный ребенок, принесший своим рождением только проблемы и неудобства. Но он ведь на свет не просился! Маман накосорезила. А потом всю жизнь срывала на нем досаду за «нескладывающуюся семейную жизнь». Все жаловалась подружкам, что женщину с ребенком мужики рассматривают лишь в качестве постельного варианта, а брать ответственность за чужое чадо никто не хочет. Чмырюк оказался единственным, кого не остановило наличие «прицепа». Но, как потом выяснилось, он не собирался тратить на пасынка ни время, ни деньги, ни душевные силы и при первой же возможности сбросил «балласт» за борт.

Выходит, кара божья постигла его, Павла, гораздо раньше, чем он успел нагрешить. И, если следовать логике батюшки, карму свою он подпортил еще в прошлой жизни… Фигня какая-то получается!

Ночь была бесконечной, мысли невеселыми, жизненный тонус низким. «Скорей бы наступил новый день!», – подумал Паштет и наконец впал в забытье.

Утром он пасюка не обнаружил. Тот уже смылся в свою крысиную банду, оставив на память о себе продолговатые зерна какашек. «Вот злыдень!» – чертыхнулся мужчина, смахивая экскременты на пол.

Подниматься со шконки ему не хотелось – сильно недоспал. Лежал и смотрел, как Лялин делает на турнике «солнышко». Молодец, додумался вбить трубу в удачный проем: до потолка далеко, по бокам просторно. Только б эта перекладина с места не соскочила – там живого весу пудов семь, не меньше. Бык стоялый, а не мужик.

Сам Пашка «солнышко» делать не умел. Для этого нужны ловкость, хорошая координация, сильные руки. На зоне он часто висел на турнике, но совсем с другой целью.

Рост у него был совсем никакой – метр семьдесят. Что это за рост для дерзкого мужика? Девки не замечают, рослые парни посматривают высокомерно, зеки и дубаки всерьез не воспринимают. Он долго пытался преодолеть свой комплекс – не вышло. Тогда решил побороться с природой. В зоновской библиотечке нашел книжку «Изменить себя», где вычитал, что, ежедневно вися на перекладине, можно вытянуть позвоночник на два сантиметра и больше. Оказывается, во время висения снимается нагрузка на позвонки и хребет растягивается. В таком положении следует продержаться минуты три, затем сделать перерыв и приступить ко второму подходу. А если еще и прикрепить к ногам гири, со временем увеличивая их вес, то рост можно вытянуть даже на шесть-восемь сантиметров.

На турнике Пашка висел ежедневно и по утрам иногда добивался небольшого результата, но к вечеру отвоеванный сантиметр утрясался обратно, оставляя парня в полном разочаровании. Причиной неудачи он считал невозможность достать гири. После того, как один из сидельцев гантелей разбил охраннику голову, на все тяжелые спортивные снаряды был наложен запрет. А без гирь, считал Павел, позвоночник не удлинишь.

На завтрак сварили кукурузу, оказавшуюся вполне съедобной. Раньше Тетух считал ее кормом для свиней и ел лишь однажды – в деревне у Чмырюков. Сейчас же признал «удобоваримой» и даже попросил добавки – бытие определяет сознание.

Не успели приступить к работе, как послышалось лязганье замков. Сегодня кавказцы явились во внеурочное время, обычно они дожидались ночи. Состав группы несколько изменился. Вместо Нияза, Умара сопровождал бородатый толстячок с четками в руках. Его широкая куртка-разлетайка не могла скрыть объемное пузо, а наброшенный на голову капюшон – глубокие залысины.

– Как зовут этого чуркобеса? – одними губами проартикулировал опер.

– Заман, – подсказал белорус. – Слава богу, что сегодня нет вонючки.

– Как заказывали, – оттопырил Паштет большой палец. – Наркот вмазался и «отъехал».

Бандиты поставили на пол большой картонный ящик, нажали на кнопку подъемника и тот поплыл вниз.

– Как поживаете, гяуры? – криво улыбнулся чернобородый.

– Бывало и получше, – ответил ему Лялин, погружая на платформу мешки с готовой продукцией. – А у вас?

– А чиво нам зыдэлается? – раздвинул Умар мощные акульи челюсти, улыбнувшись на ширину приклада.

– Какое у него хайло выразительное! – вполголоса «восхитился» Паштет. – Такое надо в кино снимать или в цирке показывать.

– Чиво-чиво? – сузил тот свои стеклянные глаза.

– Говорю: всякое бывает. В области вон грипп свирепствует. Власти кипишуют, что эпидемия надвигается.

– На все воля Аллаха! – закатил Заман глаза к потолку.

– А у нас говорят: на бога надейся, а сам не плошай! – подвел итог Тетух, косясь на монаха.

Пересчитав мешки и заглянув в один из них, Умар громко свистнул. Через мгновение, на свист прилетело тощее небритое существо по кличке ППП и, взвалив на спину тяжелую поклажу, понеслось наверх.

«Стало быть, он не глухой, – подумал Паштет. – Просто немногословный».

Следом за ним, к машине направился и навьюченный мешками Заман.

– Эй, Умар! Че твой шнырь молчит, как рыба об лед? – пристал к бандиту любопытный Пашка. – Ни тебе «здрасьте», ни мне «покедова»…

– Многа лишнева разговарывал – язык и отрезали. Аслан болтунов не любит. Ты минэ понял?

Паштет кивнул и заткнулся, обдумывая степень серьезности прозвучавшей угрозы.

Появившиеся на верхней галерее носильщики схватили новую порцию груза и исчезли с глаз. Умар же, поставил на платформу картонную коробку от телевизора и нажал на кнопку спуска.

Самодовольная гримаса исказила его, и без того уродливое, лицо.

– Прэмия! Джигит сыказал – джигит сыделал.

В коробке оказались две буханки белого хлеба, две пачки сливочного масла, упаковка сахара-рафинада, двухсотграммовый пакет «чая черного байхового мелколистового».

– Антибиотики где? – поднял глаза на чеченца Лялин.

– Нэт биотик. Тетка сказал: «Рецепт давай». Адыяла тожэ нет. Есть три куртка военный, два шерстяных кофта с Олымпиада, шапочки на лыжи и один носки теплий.

– Тааак… А где мышеловки, моющие средства, полотенца?

– Следующий раз, если Муса разрешит.

– А ручки, карандаши?

– Какой ручка? Зачэм писать?

– Мы же договаривались с тобой, – блефовал опер. – Я тебе вчера объяснял, что, упаковывая дозаторы с таблетками в ящики, мы подсчитываем их количество и без конца сбиваемся. Если б у нас были ручки и карандаши, мы бы прямо на коробках делали пометки и не теряли время на новый пересчет.

На челе джигита отразилась интенсивная работа мысли, в межбровье залегли глубокие морщины, стеклянные глаза застыли, как у свежемороженого окуня. После некоторого молчания он испустил благодушное кряхтение:

– Ладна, слэдущий раз.

Глава 8

Положительная динамика

После ухода бандитов Лялин приступил к распределению материальных благ. Каждый получил по лыжной шапочке с игривой надписью «Мачо». Высокие, до самых колен, вязанные из толстой пряжи носки были отданы Владику, у которого не было ни нормальных брюк, ни толковой обуви. Три куртки никак не делились на пятерых. Первую Юрий опять-таки отдал Владику, вторую – батюшке. За третьей подскочил было Бурак, но «обломался».

– Ты и так кудряво живешь. У тебя барахла, как у кота Матроскина гуталина, – кивнул опер на его чемодан.

Иван поджал губы куриной гузкой, всем своим видом демонстрируя справедливость известного афоризма об обиженном всеми художнике.

Поскольку какая-никакая куртка у Тетуха все-таки была, третий экземпляр достался Юрию, попавшему в подвал в спортивном костюме. Зато Павла Фортуна осчастливила шерстяной олимпийкой с триколором и гербом России.

Оставалась еще одна, такая же, и Лялин отдал ее разобиженному служителю Мельпомены. Тот тут же натянул трофей под пиджак и стал окончательно похож на кочан капусты.

Юрий обвел взглядом принарядившихся в обновки мужчин и расхохотался.

– Кутюрненько! – заметил он, глядя на Русича в подряснике, полевой куртке камуфляжной расцветки и шапочке с вышивкой «Мачо».

Рабочего настроения у мужчин не было. Да и откуда ему было взяться, если на весь подвал пахнет свежим белым хлебом и маслом, пачку которого батюшка развернул «для ускоренного размягчения». На этот запах даже Злыдень прискакал во внеурочное время. Ему, «сове», еще бы спать и спать, так нет, взобрался на плечо к Паштету, спустил ему на грудь лиану своего хвоста и уткнулся взглядом в желтый брикет, лежащий в алюминиевой миске.

– Ладно, мужики, будем дегустировать новый чай, – не выдержал всеобщего напряжения Лялин. – Все равно ваши мысли сейчас далеки от трудового процесса. Владик, бери чайник, иди за водой.

Хлеб с маслом оказались настолько вкусными, что белорус чуть не расплакался.

– Спасибо, Юр. За два года я уж и забыл запах сливочного масла. Дай тебе бог здоровья!

– Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам, – завел Русич свою шарманку.

– Кончай, батюшка, распылять здесь свой религиозный опиум, – махнул кружкой Тетух в его сторону. – Причем тут твой бозя? У мента чердак хорошо варит. Это – его замутка, ему и спасибо надо сказать. Ему, а не господу.

– Вот и скажи, раз хочется, – ехидно улыбнулся Лялин.

Паштет растерялся. С одной стороны, все правильно – за доброе дело следует поблагодарить. А с другой… Выходит, что он капитулирует перед «мусором», признавая тем самым его превосходство. Сильная внутренняя борьба отразилась на лице мужчины: шрам налился кровью, губы поджались, брови съехались в одну линию. Было слышно, как в его голове скрипят шестеренки. В конце концов, человеческая сущность победила.

– Бла-го-да-рю, – произнес он по слогам. – Ты это… в натуре… Ну, ты понял…

– Понял, не дурак, – отхлебнул опер глоток крепкого обжигающего напитка. – Дурак бы не понял.

В сравнении с тем, что мужчины пили до сих пор, этот, вполне обычный чай показался им сингапурским императорским напитком. Владик от удовольствия даже глаза прикрыл. Кусочек рафинада на кружку кипятка до недавнего времени был для них непозволительной роскошью.

– Эх, сюда бы сейчас мою фирменную чашку-колобок! Большую, пузатую, расписанную синей гжелкой по белым бокам. Да дольку лимончика туда, да ложечку-другую рома «Капитан Морган», – размечтался Бурак.

Тетух тяжело вздохнул, делясь с крысаком своей пайкой. У него был собственный список того, «чего сейчас не дурно было бы сюда». Вот только дразнить сожителей, в отличие от белоруса, он не стал. Понимал, что это – изощренная форма мазохизма.

Пашка сделал из своего погнутого «тромбона» три больших глотка. Сонливость вмиг улетучилась, на душе стало теплее, захотелось поболтать за «жили-были».

– Сидел я по второй ходке с одним забавным таджиком, – начал он, поглаживая Злыдня по шерстке. – Звали его Рашад. Он так чай заваривал, «шо мама дарагая». Спиртного мужик не пил – вера не позволяла… Пить не позволяла, а тырить у бабулек пенсию – пожалуйста…

– Чье б уже мычало на тему господних заповедей, а ты бы даже не подмукивал, – презрительно фыркнул Лялин.

– Ты хрен с пальцем не путай, – ощетинился Паштет. – Я не людей, я государство накрячил, у которого сколько не воруй, а своего все равно назад не отобьешь.

– Ну да, ну да, – понимающе закивал Бурак. – Робин Гуд, Владимир Дубровский, Юрий Деточкин, Павел Тетух… Благородные разбойники, мил человек, экспроприированное отдавали бедным, а вы, небось, в кабаках, притонах и казино все прожигали.

– Завидуй, молча. Мне сейчас хоть есть что вспомнить. А что можешь вспомнить ты? «Кушать подано!» во втором составе в выездном спектакле Распердяй-Задрищенского театра?

– Гродненского, – поджал губы артист.

– Слышал, Злыдень? Грод-нен-ско-го, – скривился Пашка, пряча грызуна за пазуху. – Горжусь знакомством со столь звездной личностью. Ты наверняка и в «Гамлете» играл?

– Представьте себе! У нас эта пьеса шла под названием «Трагедия принца Датского».

– И кого же ты там воплотил? Тень его отца?

– Стражника, – выдавил из себя Бурак после длительной паузы.

– Со словами, стало быть, роль не доверили? С «кушать подано!» я погорячился…

– Да что вы понимаете в искусстве! – вскочил Иван на ноги. – В этой пьесе почти нет возрастных ролей! Я, между прочим, Бессудного в «Бойком месте» играл. Кочкарева в «Женитьбе», Телегина в «Дяде Ване»…

– Понял-понял! На тебе весь репертуар держался. Тока у Злыдня вопрос возник: «Че ж ты тада по Бульбостану мотаешься со своими композициями смехотворными?».

– Стихотворными, – поправил тот очки. – Сейчас не самое благоприятное время для творческих работников. Приходится подрабатывать.

– Бухать надо меньше творческим работникам. Тогда и жены уходить не будут, и дети презирать, и режиссеры на дверь указывать, – ударил Тетух в самое больное место белоруса. А не фиг было менту подгавкивать! То, что он мог заглотать от Лялина, не собирался заглатывать от Бурака. – Кстати, анек прикольный всплыл в тему: «Батюшка, а могу я пить водку во время поста? – Вкушай, но без радости!».

Все, кроме Русича, засмеялись, даже Иван.

– А вот еще один, – воскликнул опер, дожевывая свой бутерброд. – «Свидетели Иеговы, позвонившие в квартиру пьяного преподавателя философии, через полчаса приняли ислам прямо возле домофона».

На этот раз хохотали все, и громче других – отец Георгий, у которого в связи с услышанным возникли собственные ассоциации.

На сытый желудок работать хотелось еще меньше, чем на голодный, но, как пел Высоцкий, есть план, хоть удавись. Надев самодельные полиэтиленовые пелерины, бывшие когда-то хозяйственными мешками, мужчины приступили к фасовке муки. Настроение у всех было отличное.

– В нашем мировосприятии наблюдается положительная динамика, – заметил Лялин. – Так держать, мужики!

Все согласились с тем, что ругаться неконструктивно, а, стало быть, нужно выбирать для бесед нейтральные темы. Например, о бабах, охоте, рыбалке, футболе… Нет, о футболе, пожалуй, не нужно. Там тоже много подводных камней. Лучше остановиться на бабах, которых, по мнению Паштета, нужно любить, как ротвейлера, властно и отстраненно. Иначе с цепи сорвутся, что собственно, и произошло с его последней зазнобой.

– Это ты о той, к которой на такси ехал, когда к хачам в руки попал? – сыпанул Юрий соли на Пашкину рану.

– О ней, овце клонированной.

– Что ж вы о девушке-то своей так грубо? – произнес Бурак осуждающе.

– О бывшей девушке. Я Лильку на конкурсе красоты подснял. Она там утешительный приз «зрительских симпатий» получила. Это притом, что самой породистой была из всех тридцати мартышек, жаждущих торгануть своим обнаженным скелетом. Клянусь, мужики, это не девки, а призраки на ходулях. Мечта извращенца.

Так вот, протиснулся я за кулисы, а она там поливает слезами корзинку с эксклюзивной косметикой и сертификатом на тур по Золотому кольцу России. Как водится, представился продюсером какой-то труднопроизносимой хрени, забрал ее в ресторан на «переговоры», а оттуда – прямиком в коечку. В средствах я не особо стеснен, так что, вместо Золотого кольца, полетели мы с ней в Париж. Там она все по бутикам копытила, рвалась в Мулен Руж и мишленовские рестораны. На Эйфелевой башне фотосессию устроила, в Диснейленде на качельках сутки провела. Ни о Лувре, ни о Нотр Дам де Пари, ни о кладбище Пер-Лашез даже слышать не захотела. А учится девица, заметьте, на искусствоведа в МГУ. Дура дурой, но cиськи – «троечка» и глаза офигенные. Да и в постели такие рулеты заворачивает, будто в самой Индии Камасутре обучалась. На это я, собственно, и подсел.

Отец Георгий недовольно скривился.

– Пардонь, батюшка, что в твоем присутствии мы перетираем наши земные потребности, – приложил Павел руки к груди. – Но согласись, что мы с тобой читаем похожие книжки – Библия учит любить ближнего своего, а Камасутра объясняет – как именно. Уж прости меня за откровенность.

– Бог простит! И да пребудет с тобой разум и совесть, – перекрестил Русич хохочущего Паштета.

– Ты это… не отвлекайся, – обеспокоился Владик сменой темы. – Сиськи офигенные… Что дальше?

– Думал я, что влюбилась девка. А она меня просто использовала, навешав на уши быстрорастворимой китайской лапши. Сама-то Лилек бедна, как церковная мышь: стипухи не получает – учится так себе. Родакам ей помогать особо нечем. У них в Пензе, кроме нее, еще двое младших на горбу сидят. Да и что можно взять с учителей, кроме анализа? Вот она и кинулась в «красавицы», чтобы поднять свою цену полученным «сертификатом». С ним с престарелых буратин можно слупить куда больше.

Тогда я этого, конечно, не знал. Снял ей квартиру поближе к унику, шмотки покупал, культурную программу обеспечивал…

– Тебя че, паяльником пытали? – удивился опер. – Добровольные пожертвования, так сказать.

– Да не оскудеет рука дающего, – поддержал его монах. – Давайте, и дастся вам.

– Да мне не материального жаль! – выронил Павел из рук мерный стакан. – Меня бесит ее неблагодарность.

– Стряхни свои обиды, как прах, и не жди благодарности ни от кого. Христос исцелил десять прокаженных, и только один поблагодарил его. Так почему ты считаешь, что ты достойнее?

На последний тезис монаха Тетух не нашел контраргумента. Речи Русича всегда отличались логикой и продуманностью.

– Я ведь собирался с ней съехаться, ребенка завести, – пытался Пашка пробить слушателей на сочувствие. – Даже квартирку на сорок шесть квадратов присмотрел в двенадцатиэтажке, в пяти минутах ленивой ходьбы от станции метро Аннино. Пять с половиной лямов, между прочим.

– Хрустящих зеленых джорджиков? – аж всхлипнул белорус, услышав столь фантастическую сумму.

– Деревянных, – успокоил его Тетух. – Так вот, перед тем, как озвучить свои намерения, решил я, на всякий пожарный, пробить зазнобу по интернету, мало ли… Социальные Сети – это такое палево, похлеще, чем татуировки на собственной шкуре. Сто лет назад хрюкнул два слова в каком-нибудь комменте – и на всю жизнь вошел в историю. Ментам сейчас и бегать никуда не надо. Сел за монитор, заложил данные в поисковик и – собирай урожай.

Я сделал то же самое. Фамилия с именем ничего не дали – девка ником прикрылась, зато номер ее мобильного и электронный адрес вывели меня на один б…ский сайт, где Лилек зарегистрирована. Там за определенную сумму клиент получает доступ к откровенным фотографиям девушки, а за еще большие деньги может провести с ней время. Взглянул я на ее страничку и охренел. Кроме фоток полуголых и контактных данных, нашел я там и заполненную анкету, где моя зазноба информирует будущих пользователей ее тела о своем размере груди, татуировке на левой ягодице, пирсинге в причинном месте. Рядом – прейскурант. Оказывается, Лилька готова не только дефилировать в нижнем белье, участвовать в «креативных» фотосессиях, танцевать гоу-гоу, заниматься стриптизом, оказывать эскорт-услуги. Не погнушалась, прошмандовка, даже такой фигней, как консумация.

– А что это? – выкрикнул заинтригованный белорус.

– Привлекательные девки за определенный процент раскручивают в кабаках богатых папиков: комплименты им делают, соблазняют, возбуждают, раздают авансы, дабы те заказали как можно больше дорогого пойла.

Родаки ее понятия не имеют о том, что их наследница перевелась на заочное отделение и в стрипбаре трясет своей голой тушкой. Гейша, блин! – сплюнул он прямо в пакет с мукой. – Тогда я глазам своим не поверил. Решил, что Лильку кто-то подставляет. Написал письмо на указанный в анкете электронный адрес. Так, мол, и так, готовлю «частную мужскую вечеринку», набираю группу незакомплексованных девчонок для «крутого отрыва». Форма одежды № 1, то есть, голышом.

– Сколько платите? – по-таксистски грубо подошла к вопросу Лилек.

– Договоримся, – отвечаю. – А с пенсионерами работаешь?

– Обожаю антиквариат!

– Тогда встречаемся у фонтана в ГУМе, там и аванс получишь. Хочу видеть товар лицом. А то на фотке бывает одно, а на встречу приходит жаба болотная, обыкновенная.

До последнего я надеялся, что не придет она. Или придет не она. Одно дело – по пьяни заявку подать, совсем другое – ее отработать. Пришла. Расфуфыренная. Подаренным мной парфюмом за версту прет. Я к ней, ясен хрен, не подошел. Издалека наблюдал, как моделька моя восьмерки выписывает на лабутенах да на мобилу свою нервно поглядывает. И так мне, мужики, противно стало. С кем, думаю, съехаться собирался? С бл…щей, которую, как пиццу, можно по интернету заказать? Одним словом, прошла любовь, и сиськи набок.

С тех пор пользовал я Лильку только по прямому назначению, да и то с презиком, чтоб заразу какую-то на якорь мне не намотала. Ни о какой долгосрочной программе речь больше не шла.

– Как-то это не по-мужски, – вытер Бурак руки о новую шерстяную олимпийку. – Решил дать отставку – заяви об этом и больше барышню не эксплуатируй.

– А нефиг добру пропадать, – на полном серьезе заявил Павел. – Не хватало еще, чтоб она клиентов стала водить в квартиру, которую я оплатил на полгода вперед. А так – все время будет на стреме, у меня ведь имеется второй комплект ключей.

– Дааа, при таком спонсоре не расслабишься. Правильно она подстраховывается, – хмыкнул Лялин. – Ты что ее в ЗАГС позвал? Венчаться предложил? Фамилию свою дал? Нет! Ты просто подумывал съехаться и… завести ребенка. Какая вменяемая девка станет рожать от перманентного зека внебрачного ребенка? Бабам нужны гарантии. Природа в них заложила инстинкт ответственности за будущее потомство. Вот они и ищут того, кто в состоянии содержать и защищать это потомство. Нет, есть, конечно, клинические дуры, для которых больше важна форма носа и густота шевелюры. Есть неудачницы, которые из двух зол всегда выберут большее. Есть невостребованки, которым за счастье зацепить хоть какие-нибудь штаны. Но твоя-то – красавица, модель, будущий искусствовед с дипломом МГУ. Она себе цену знает и даже … готова ее обсудить, ха-ха-ха…

– Не моя она больше. Я себе другую наметил – Верону. Ротация кадров, так сказать. Ее на дискаче гопнули два урода. Трубку отжали и портмоне со стипухой, цепочку с крестиком с шеи сняли, колечко с пальца стянули. Она как раз ревела на улице, когда я мимо проезжал. Посадил я ее в машину, стал катать по городу. В мусарню она обращаться не стала – не верит правохрЕнителям. Так вот, повезло нам в ту ночь несказанно – узнала Верка своих обидчиков – сидели на корточках под киоском, пиво из банок потягивали.

Решил я их надрать с оттягом. Оба – дохелы, смотреть не на что. Сначала упирались: мол, не брали ничего – овца порожняк гонит. Пришлось одному разбить фаберже, другой отхватил в табло. Забрал я у них паспорта и выставил чисто символический штраф – полштуцера зеленых. Предупредил: если цинканут куда, ждут их пять сквозных ударов вилами в тушку и контрольный тычок в глаз. Кроме того, станут они героями Ютуба – профилактическую беседу Верка снимала на мобильник. Хлопчики вовремя вдуплились и замаксали. Бабосы я отдал пострадавшей. Та на радостях мне чуть на улице не отдалась. Я, как благородный разбойник, порывом девушки не воспользовался, пообещал при случае позвонить. И позвонил бы – зачетная телочка, ничем не хуже Лильки, пропади она пропадом.

– Бедная девушка, – вздохнул Бурак, давно заметивший, как Павла злит его солидарность с опером.

– А ты, бульбаш, не переживай за нее. Девица из эскорта за ночь зарабатывает косарь евро. За одну ночку! Вот ты в своем Бульбостане за месяц такую сумму наколотишь? Фигли! Потому-то половина вашего населения у нас и батрачит. И мы вас, нищебродов, вынуждены здесь терпеть.

– Вот вам и разговор о бабах, – сверкнул очками Иван. – Вот вам и положительная динамика.

Какое-то время мужчины работали молча. Тетух обижался на Русича с Лялиным за то, что те не приняли его сторону в вопросе порицания девиц легкого поведения. Артист тоже гневался на них за отсутствие должной реакции на выпад о понаехавших. Дулся, сопел, кряхтел и все-таки не выдержал.

– Вот вы, батюшка, умный, все знаете, объясните мне, недалекому провинциалу, почему русские такие ксенофобы. Почему им так трудно терпеть рядом с собой чужаков?

Монах поставил на стол свой мерный стакан, задумался.

– На протяжении своей истории русский человек всегда мечтал о двух вещах – выгнать нерусских из России и уехать жить за границу, – улыбнулся он виновато. – А ксенофобия, Вань, досталась нам в наследство от наших животных предков, у которых основной формой межвидовых взаимоотношений была борьба за выживание. Перестав быть животными, люди не прекратили эту борьбу. Просто межвидовое взаимодействие сменилось межнациональным. У homo sapiensa cохранился генетический страх перед чужим и непостижимым, а потому опасным и враждебным. Особенно это касается чужаков монголоидной расы. Со времен монголо-татарского ига в нашем фольклоре сохранилось огромное количество былин, сказов, пословиц и поговорок: «Нежданный гость – хуже татарина», «Бей сполох, татарин идет!», «Это – сущая татарщина»… Они веками передавались из уст в уста, из поколения в поколение. И это отложилось в нашей исторической памяти.

– При Советском Союзе этого и в помине не было!

– Было, Вань, было, но в облегченном варианте. В условиях тоталитарного режима любые попытки разжигания межнациональной вражды жестко пресекались. К тому же, внутри страны не было интенсивных миграционных потоков. Да и вообще народы СССР добрее относились друг к другу.

Проявления ксенофобии возникают обычно при столкновении сильно различающихся культур. Тут на первый план выходит уже не столько национальная нетерпимость, сколько неприятие чужих, противоречащих принятым у коренного населения моделей жизни, нравственных принципов и традиций. Отрицание чуждых культурных моделей всегда сопровождается и отторжением их носителей, подобно тому, как иммунитет отторгает чужеродные клетки. В ксенофобии есть составляющая, связанная с самосохранением целостности народа, его образа жизни, менталитета. В человеческом подсознании, как в ПВО, функционирует система распознавания «свой – чужой». Отсюда нелюбовь к инородцам, нежелание «портить породу», подозрительное отношение к чужакам.

– Ну, ты даешь, батяня Георгий! – восхищенно покачал головой Паштет, считавший монаха затюканным сектантом, не разбирающимся ни в чем, кроме религиозных догм. – Неужели вас так в монастырях натаскивают?

– Я ведь не всегда монашествовал, – сложил тот руки лодочкой. – Много лет был доцентом кафедры философии религии и религиоведения Московского государственного университета имени Ломоносова. Пятнадцать лет обучал студентов, занимался научной деятельностью, публиковался в зарубежных изданиях.

– Фигасе! – присвистнул Пашка. – Как же тебя, болезного, так покрутило? Для того, чтобы слиться из мирской жизни, надо иметь охренительные причины.

– Они у меня были, – улыбнулся Русич одними уголками губ.

Глава 9

Русич

– Расскажи, нам жутко интересно. Лично я с живым монахом ни разу не сталкивался. Никогда не мог понять мужиков, отказавшихся от баб, телика, бухла и сигарет во имя … непонятно чего.

– Я тоже, – поддержал Пашку Лялин.

Отец Георгий обвел присутствующих своим бархатным взглядом.

– Монастырь – учреждение не человеческое, а Божеское, и цель его – отдалить христианина от сует и попечений мира. Посредством покаяния соединить его с Богом, помочь ему вырваться из порочного круга бездушия и жестокости в мир, где высшими принципами являются терпимость и любовь.

– Но для того, чтобы понять это, вовсе не обязательно отрекаться от мирской жизни, – подал голос белорус.

– Так никто никого не неволит. Отречение от мирской жизни – сознательный выбор каждого, находящегося в обители. Возможно, для мирского человека мы и кажемся странными, уже хотя бы потому, что большую часть суток проводим в молитве, а не в угождении своим страстям и утробе. На самом же деле, мы не считаем, что лишили себя чего-то важного. Для нас жизнь вне мира – не лишение, а приобретение возможности спокойно мыслить, воспринимая себя Божьим созданием.

– Но монахам ведь ничего нельзя! У них – запреты похлеще, чем на зоне. Да и подъем в такую рань, что…, – захлебнулся Тетух в негодовании.

– Подъем в обители в полчетвертого утра. С четырех до восьми – утреннее богослужение. Затем трапеза, после которой вся братия отправляется на послушания. В двенадцать – отдых и чтение. В 13.45и— пятнадцатиминутная трапеза. Затем снова послушания. В восемнадцать начинается вечерня. За ней следует вечерняя трапеза и повечерие, после которого не следует вести никаких бесед, а только отдаваться келейной молитве. В обители запрещено курить. Не принято также ходить по келиям «в гости». Необходимые разговоры можно вести только в библиотеке. Спит братия, как правило, по пять часов в сутки. У кого есть потребность в более продолжительном сне, час могут доспать во время дневного отдыха.

– Офигеть! – покачал головой Пашка. – На строгом режиме живется полегче. Вас там хоть нормально кормят или вечные посты?

– Со временем у братии вырабатывается привычка мало спать и мало есть. Так что, мы не страдаем. В постные дни (понедельник, среду и пятницу) для подкрепления телесного вкушаем хлеб и чай, овощи, фрукты, крупы, макароны. Мяса не едим совсем – от него «возникает либо сонливость, либо игривость», а ни то, ни другое братии не к лицу. В обычные дни едим творог, масло, рыбу, орехи. Крепких спиртных напитков нет и в помине, но натуральное вино не возбраняется.

– А что делаете в свободное время, когда уже намолились до белой горячки? – почесал Лялин вилкой у себя под лопаткой.

– А его у нас почти нет. Не менее семи часов в день занимает пребывание на церковной службе, а еще – келейная молитва и послушания. Монахи не должны предаваться праздности. Их руки всегда что-то делают, а голова размышляет.

Мужчины обменялись скептическими взглядами. В глазах каждого из них читалось: «Лучше попасть в тюрьму».

– И при всем при этом вы считаете себя счастливыми людьми? – удивился Бурак.

– Считаем. Мы не мечемся в погоне за материальными благами, не боимся потерять работу, не гневимся на соседа, не страдаем завистью, не мучаемся от комплексов, не пытаемся играть какую-либо роль, навязанную нам обществом. Все внешнее, наносное нас не интересует. Мы не требуем от жизни невозможного, не горюем о непоправимом, не беспокоимся о вещах, которые не подчинены нашей воле. Мы живем с молитвой на устах и Богом в сердце. Разве это не счастье?

– Бла-жен-ный, – протянул по слогам изумленный Павел. – Как же ты дошел до такой житухи? Поведай, батя Георгий, не тихарись!

Русич замялся. Вспоминать жизнь, от которой отрекся, ему явно не хотелось, но отмолчаться было бы невежливо по отношению к сожителям, которые, достав скелеты из своих шкафов, уже выставили их на всеобщее обозрение.

– Ничего особо интересного в моей жизни нет, – произнес он тихо. – Отнюдь не «Житие протопопа Аввакума». Я – коренной москвич. Когда осиротел, мне было всего три года. Мои родители увлекались горным туризмом. В один из своих отпусков отправились на Алтай и погибли там при переправе через бурный горный поток. Жил я с бабушкой на Арбате в доме сталинской постройки с высокими четырехметровыми потолками, украшенными лепными ангелами. Бабуля сказала мне, что два ангела, расположившиеся прямо над моей кроватью, – души мамы и отца. Что они всю жизнь будут охранять меня от невзгод и опасностей. И когда приходило время укладываться спать, я всегда смотрел в потолок, обращаясь к ним с просьбами, жалобами или просто за советом. И что интересно: совет я всегда получал. Во сне. Просыпаясь, я точно знал, как мне следует поступить в той или иной ситуации.

Учился я блестяще. Бабушка жизнь положила на то, чтобы воспитать из меня вундеркинда. Она водила меня в театры, филармонию, планетарий, цирк, на передвижные выставки. Возила в Питер, Прибалтику, Ташкент, Киев. Каждое лето – на Черное море. Я увлекался художественным чтением, живописью, танцами. Посещал кучу учебных кружков, занимался с репетиторами. В итоге, школу закончил с золотой медалью и без проблем поступил на философский факультет МГУ.

Когда я был на втором курсе, бабуля умерла. Эта потеря стала самым большим горем в моей жизни. Я чувствовал себя преданным во второй раз. «Как она могла оставить меня один на один с этим жестоким миром?» – мучил меня вопрос, ответа на который просто не существовало.

Чтобы не думать ежечасно о своем горе, я полностью окунулся в науку. Загружал себя по самые брови: изучал латынь и церковнославянский язык, организовывал концерты и КВНы, просиживал в читальных залах библиотек, штудировал религиозную литературу, чтобы предметно дискутировать с «заблудшими душами». Я, хоть и крещен был во младенчестве, в Бога не веровал. Более того, возглавлял клуб воинствующих атеистов. Ездил с агитбригадой по предприятиям, колхозам, школам, училищам, критикуя служителей культа и высмеивая верующих людей. Читал лекции на темы: «Отрицательное влияние религии на советскую молодежь», «Является ли церковь силой добра?», «Советские писатели о религии». Чего стоило одно чтение «Крещения» Демьяна Бедного:

Дьячок Кирилл и поп Ипат

У старенькой купели

Под писк ребят

Козлами пели…

Как вспомню это кощунство, так вздрогну! За глумление над верой Господь меня здорово покарал. Я уже позже понял, что несчастья случайного не бывает. Что причину его нужно искать в себе. Правду говорят: «Если бы вам удалось надавать под зад виновнику большинства ваших бед, вы бы неделю не смогли сидеть». Согласен, сложно обвинить человека, которому на голову упал кирпич… А если он перепрыгивает с крыши на крышу забавы ради или куражится, как это делал я, над соблюдением духовных законов?

– Извини, батюшка, что перебиваю, – не смог промолчать Лялин, который уже давно ерзал на своем ящике, – но я категорически не согласен с твоей мировоззренческой позицией относительно неизбежности кармического наказания. В нашей жизни так много случайностей и совпадений, не зависящих от… – задумался он, подыскивая правильное слово.

– Понял – отвечаю, – кивнул головой Русич. – Человек заблуждается, думая, что он самостоятельно строит свою жизнь и имеет свободу выбора. Внешне это, вроде бы, так и выглядит: ты можешь выбрать одну профессию, а можешь – другую, можешь повернуть на перекрестке налево, а можешь – направо. Но все равно в конце пути ты выйдешь на ту площадь, на которую тебе предначертано выйти. По-другому не бывает. И погибает человек не в тот момент, когда не знающий промаха снайпер нажимает на курок, а тогда, когда полностью выполнил свою земную миссию. Но мы немного отвлеклись от заявленной темы.

Так вот, вуз я закончил с красным дипломом, поступил в аспирантуру, работал над диссертацией. За год до защиты женился на своей студентке, умнице и красавице. Казалось, фортуна повернулась ко мне лицом. Рядом со мной снова был верный и любящий человек. Я буквально на крыльях летал. Единственное, чего не хватало для полного счастья, это – ребенок. Но супруга с материнством не торопилась. «Дурное дело нехитрое, – говорила она. – Сначала ты защитишься, потом я получу диплом, выйду на работу и тогда уже пойду в декрет. Нельзя плодить нищету. Наш ребенок ни в чем не должен нуждаться».

На тот момент я считал, что в ее словах есть резон и полностью погрузился в пучину научных изысканий. К тридцати годам я уже был кандидатом наук, доцентом кафедры философии религии и религиоведения, стал неплохо зарабатывать. Купили мы машину, сделали в квартире евроремонт, поменяли мебель, съездили в круиз по Средиземному морю. Лена училась в аспирантуре, я корпел над докторской диссертацией. Очень уставал, страдал головными болями. Со временем у меня появились галлюцинации, сонливость, апатия. Я стал забывчивым. Меня начали раздражать яркие вспышки света, резкие запахи, странные монотонные звуки. Врачи диагностировали глиобластому. Это – рак головного мозга, с прогнозом на жизнь – максимум год. В тридцать пять лет я пережил серию тяжелейших операций, стал инвалидом. У меня удалили всю правую половину мозга. Как ни странно, я совершенно не утратил своих умственных способностей. Тем не менее, с преподавательской работы пришлось уйти. Бывшие коллеги и студенты от визитов ко мне воздерживались, как будто боялись заразиться. А, может, просто не знали, как себя вести с потенциальным покойником. Меня все списали. В том числе и супруга.

Лена, правда, сдалась не сразу. Вначале она за меня боролась. По врачам носилась, Интернет перелопачивала в поисках чудодейственных средств. Возила меня в дацан, к ламе-травнику. Записку с просьбой о моем исцелении носила к Софьиной башне, что в Новодевичьем монастыре. Кто не в курсе, это – наша местная Стена плача. Квартиру освящала. Экстрасенса ко мне приглашала…

Так вот, пока у нас были какие-то сбережения, жена держалась неплохо. А когда пришлось продать автомобиль и кое-что из обстановки, настроение резко изменилось. Ее стали раздражать коробки с лекарствами, упаковки одноразовых шприцов, многочисленные блистеры и пузырьки, лежащие на всех горизонтальных поверхностях комнаты. Жену угнетали мои ночные стоны, бесил заполонивший квартиру запах лазарета.

Как-то мне удалось на воскресенье отпроситься из больницы. Вернулся я домой сюрпризом, хотел Лену обрадовать. Открыл дверь своим ключом и услышал обрывок ее телефонного разговора с подругой. Супруга жаловалась, что завис я между мирами, как муха в глицерине – и жизни во мне нет, и смерть меня не берет, хоть доктора отпускали не больше полугода. Мол, ни на что я уже не годен: ни на секс, ни на научную деятельность, ни на домашнее хозяйство. Все ною, скулю, настроение ей порчу. И атмосфера в доме такая, что ей с работы возвращаться не хочется, а на сиделку денег уже нет. Опять же, квартира в центре. Как из нее уйдешь? Без доплаты двушку на полноценные однушки не разменять. Разве что на комнатки в коммуналке где-нибудь за МКАДом. Одним словом, от меня – один геморрой и денег ноль нарисованный. Остается лишь ждать моей смерти, а я все не отдаю концы.

Осознав, каким тяжким бременем являюсь для жены, я вернулся в больницу. Особой обиды у меня на нее не было. Я понимал, что Лена очень устала и что возиться с онкобольным для молодой цветущей женщины – тяжелое испытание. Всяк свой крест сам нести должен, не пытаясь его взвалить на ближнего. Скорее, я обижался на себя. За то, что так некстати заболел. Что превратился в обузу. Что не успел защитить докторскую и родить ребенка, а, стало быть, никакого следа после себя не оставил…

О своей трагедии Русич рассказывал сухо и отстраненно, как будто о ком-то совершенно чужом. В его глазах читались смирение и всепрощение. Время от времени отец Георгий всматривался в лица слушателей, опасаясь, что утомил их столь невеселой историей. Поскольку мужчины не выказывали признаков скуки и раздражения, он продолжил свою исповедь.

– Во всех онкологических отделениях есть комната-церковь. Что-то меня толкнуло туда сходить. Поставил я свечки всем святым, чьи лики там увидел. Произнес молитву богу, в существование которого никогда не верил, и что-то щелкнуло в моем мозгу, вернее, в том, что от него осталось. И как-то легче на душе стало, будто с нее упала бетонная плита. Вышел я в коридор и лоб в лоб столкнулся с пожилым мужчиной. Тот оказался известным психологом Федором Селиным. Мы перебросились парой ничего не значащих фраз и поняли, что интересны друг другу. Стал он меня регулярно проведывать. От него-то я и узнал, что причина любой онкопроблемы – нелюбовь к себе из-за невозможности реализовать желаемое по своему сценарию, а также загнанные внутрь обиды на собственных родителей. Обиды эти со временем накапливаются и усиливаются всякий раз, когда какое-нибудь событие напоминает о старой психологической травме. Приходит день, человек достигает своего эмоционального предела и начинается рак, являющийся физической блокировкой отрицательных эмоций.

Селин объяснил мне, что исцеление людей, переживших в детстве серьезную психологическую травму, состоит в переосмыслении ими своей жизненной ситуации, изменении отношения к себе и своим близким. И ведь он оказался прав! Я долго жил с комплексом покинутого. Не мог простить родителям своего сиротства, а позже – и бабушке ее ухода. Чувствовал себя несчастным, преданным самыми близкими людьми. Мне предстояло сделать самое трудное – простить не только родных, но и самого себя за недобрые мысли и неосознанное стремление отомстить.

Федор Степанович дал мне еще один совет – кардинально изменить обстановку и образ жизни. Рассказал, как один его знакомый с раком желудка уехал из Москвы в Казахстан и более года жил там в горной пещере с каким-то не то шаманом, не то целителем. Когда же он вернулся обратно, врачи ахнули – никаких признаков рака у их бывшего пациента уже не было.

Крепко засели эти слова в мою, наполовину безмозглую, голову. Стал я перебирать в уме географические точки, способные заставить меня изменить образ жизни. Но они были слишком далеки, экзотичны и требовали огромных финансовых вложений.

Я уже совсем пал духом, как вдруг разговорился с нашей палатной нянечкой бабой Клавой. Пожалела она меня. Уж очень я на сына ее покойного был похож. От нее-то я и узнал о святой обители в Боровске. «Поезжай, – говорит, – в монастырь, к иноку Власию. Он – чудотворец. С Божьей помощью сам себя от рака исцелил. К нему страждущие и болезные тянутся не только со всей страны, но и с ближнего и дальнего зарубежья. Ночами в очереди стоят, лишь бы его напутствие услышать. Если тебе кто и поможет, то только он».

Через день я уже стоял на Киевском вокзале в ожидании калужской электрички. Доехал на ней до станции Балабаново, потом на маршрутке до «Рощи», а дальше пёхом – в новую жизнь. Когда увидел вдалеке зубчатые деревянные башни, «падающую» свечу колокольни и золотые купола, над которыми парят облака из белоснежных голубей, едва сознание не потерял от охватившей меня благодати. И тут, как знамение, над моей головой появились сразу три радуги. Понял я тогда: провидение посылает мне шанс, для чего-то моя жизнь еще нужна.

Так я стал сначала трудником, а затем и послушником Рождества Богородицы Свято-Пафнутьева Боровского монастыря. Предваряю ваш вопрос: послушания в монастыре разные, есть и такие, с которыми впору управиться больному человеку. Лично я помогал братьям в канцелярии, библиотеке, печатне, иконно-книжной лавке. Если начинали кружиться голова и слабеть ноги, уходил отдыхать. Когда привык к послушаниям и распорядку, заявил монастырскому начальству, что имею твердое намерение остаться. Меня благословили жить и питаться вместе с братьями, носить подрясник и скуфейку.

И в одно из воскресений решился я наконец исповедаться отцу Власию. Когда подошел к нему вплотную, все у меня внутри задрожало, будто ток через тело пропустили. Плохо помню, что я ему рассказывал. Было ощущение, что нахожусь в состоянии гипноза – смотрю на седую длинную бороду старца, в его бездонные глаза, увеличенные линзами очков, лопочу что-то о своей болезни, а сам, словно в ином измерении нахожусь – голова плывет, а душа становится легче, невесомее, светимее.

Слезы очищения потекли из глаз, и так мне стало хорошо, так спокойно, как не было никогда ранее. Я наслаждался внутренней тишиной и ощущением сброшенного с плеч бремени житейских проблем. Раскрылись задеревеневшие створки моей души, прояснился взор, растопился воск, годами залеплявший уши… Выйдя из состояния транса, я услышал слова отца Власия: «Любая болезнь дается человеку не за что-то, а для чего-то. С нею не бороться нужно, а принять как знак Божий, который предлагает пересмотреть жизненные ценности и шаг за шагом начать меняться. Болезнь – дорога к раскаянию, а раскаяние – самый верный путь к Богу. Часто близкая к отчаянию душа не знает, что стоит уже на грани, за которой начинается новый путь. Иди. Молись, трудись, и от твоего рака не останется и следа».

Ушел я в свою келию глубоко верующим человеком. Усердно молился, много трудился. Пил целебную воду из источника святого Пафнутия, ел запаренный на ней монастырский хлеб, посещал купальню, построенную на лечебном ключе, с головой окунаясь в чудодейственную водицу, потому как «все бесы на макушке сидят». Ловил рыбу в монастырском пруде, наслаждаясь тишиной намоленного веками места. Длань божья коснулась моего сердца и обратила тьму души в свет. Мой мир изменился, наполнившись беспредельной красотой и добротой. Я стал другим человеком и окончательно понял, что не вижу себя в мирской жизни с ее суетой, беготней, расталкиванием локтями конкурентов. Проинформировал я об этом отца наместника, получил его благословление и стал готовиться к постригу. Для начала съездил домой, дал супруге развод, переписал на нее квартиру и оставшееся имущество. Заскочил к своим эскулапам. От удивления те даже рты открыли, ведь, покидая больницу, я ковылял на костылях. Правду сказал отец Власий: мой пресноводный свистун сменил прописку и даже смс-ку ни разу не прислал. Попрощался я со всеми, кто мог меня хватиться и отринул свое прошлое, как змея сбрасывает старую кожу.

Приняв постриг, я стал монахом, о чем ни разу не пожалел. Пару лет был гидом паломнических служб в монастырском Миссионерско-просветительском центре. Со временем понял, что хочу быть иеромонахом[19] и поступил в Московскую Православную Духовную Академию, где до пленения благополучно постигал богословские науки. Ну, а дальше было паломничество в Городну, к святому источнику Николая Чудотворца. Перегрелся я на солнце, потерял сознание, очнулся уже здесь…

Господь не случайно послал мне это испытание. Во всем есть его промысел. Возможно, он так проверяет крепость моей веры и ее истинность.

Бурак поднялся с ящика, размял спину.

– Допустим, вас тестируют, так как готовят в священнослужители. Но что здесь делаю я? В чем божий промысел в моем случае? В доведении меня до самоубийства? А, может, это – эксперимент, и Небеса проверяют нас на психологическую совместимость? Поскольку за пару лет мы друг дружку так и не сожрали, нам подкинули новых фигурантов. Теперь вся небесная канцелярия сидит с попкорном на облаке и потешается над нашим реалити-шоу.

– Не святотатствуй, Иван, грех это, – прошептал Русич, обхватив голову руками.

– Что с вами, батюшка? – испугался белорус. – Чем помочь?

– Да что-то в голову вступило, – виновато улыбнулся тот. – Само пройдет.

– В нашем возрасте само уже не проходит. Вы прилягте пока, а я чайку заварю.

– Спасибо, Ванюш, – скривился от боли отец Георгий, стягивая с головы лыжную шапочку «Мачо». – Подай-ка мне лучше мою скуфейку. Ее складки создают вокруг головы знамение креста – через минуту-другую боль должна отступить.

«О, великий угодниче Христов, страстотерпче и врачу многомилостивый Пантелеимоне! Умилосердися надо мною, грешным рабом, услыши стенание и вопль мой, умилостиви небеснаго верховнаго Врача душ и телес наших, да дарует ми исцеление от гнетущаго мя недуга…», – тихо прошелестело в полутьме подвала.

Глава 10

Джураев и Обама

Начало новой недели плена ознаменовалось очередной встречей с кавказцами. Мужчины, как обычно, были на взводе – от бандитов можно было ожидать чего угодно. Вот и на этот раз не обошлось без сюрпризов. Вначале Заман со своим безмолвным шнырем забрали готовую продукцию и пищевые отходы, затем спустили вниз четыре пятидесятикилограммовых мешка с сахаром, картонный ящик с провизией и большой хозяйственный пакет с какими-то вещами. Обрадованные пленники приняли его содержимое за одеяла, но там оказались ведро, швабра, совок, цинковый тазик, щетка для подметания, пятилитровая канистра с жидким мылом, упаковка кухонных мочалок, большая коробка стирального порошка, упаковка свечей, десять коробков спичек и рулон неразрезанных вафельных полотенец.

Закончив ревизию, Лялин поднял голову вверх.

– А где же одеяла?

Заман растопырил в стороны толстые короткие ручки.

– Нету! Муса сыказал: закаляться нада.

– Крепитесь, люди, скоро лето! – прошипел Паштет.

– Туды его в качель! – закашлялся мерзляк Иван.

– На все воля Божья! – осенил лоб крестом отец Георгий.

– Ну, а тряпки где? – нахмурился Юрий. – Чем мыть пол и посуду, чем вытирать стол?

– Тряпка тожэ нет. Сам сыделай, – указал тот пальчиком-сарделькой на рулон вафельных полотенец.

– Ну, а шампунь, гель для душа, зубная паста? Вы что, не понимаете, что цивилизованному человеку необходимы элементарные средства гигиены?

Заман нажал на кнопку подъемника, и тот задребезжал вверх.

– Муса сыказал: всех панимат, панималка отсохнет.

У Тетуха задергались на лице мышцы. Русич положил ему руку на плечо и слегка его сжал. Мужчина немного успокоился. И очень вовремя, так как минутой позже на верхней галерее появился Нияз в сопровождении невысокого коренастого паренька со спальным мешком подмышкой.

Кавказец, как обычно, был раздражен и искал к кому бы прицепиться.

– Что, гяуры, ищо живы? Жалка! Будете плоха работать, забрасаю вашу яму дымовыми шашками. Поняли, свиньи? Га-га-га.

Лялин был спокойнее психоаналитика.

– Че ж тут не понять? Мы на интеллект не жалуемся.

Реакция опера не понравилась бандиту. Он усмотрел в ней скрытую дерзость.

– Тхо диц ма де! Бид! – в бешенстве затрясся Нияз. – Закрой свой рот, дерьмо!

– Не вопрос! – присел Юрий на мешок с сахаром. На его губах играла миролюбивая улыбка, но правая рука то и дело сжимала кистевой эспандер, а мозг просчитывал варианты развития конфликтной ситуации. Последняя в любую секунду могла выйти из-под контроля. Если Владик с батюшкой и артистом слились со стенами и не отсвечивали, то Паштет демонстративно присел на соседний мешок. Вскинув голову вверх и поигрывая желваками, он дышал шумно и часто, как корова перед дойкой. Казалось, еще мгновение – и сжатая до упора пружина выстрелит…

– Кубики свои подбрось! – процедил сквозь зубы Лялин, стремясь переключить Пашкино внимание на другой объект.

Как ни странно, тот подчинился. Выпавшая комбинация ему не понравилась, и, к удовлетворению опера, тот потух.

Тем временем Нияз затолкнул на платформу паренька и нажал на кнопку. Подъемник задребезжал вниз.

– Вот вам ищо адын… гы-гы-гы, – дернул головой джигит, и его черная нечесаная грива тут же закрыла пол-лица. – Скора будит многа работа.

При ближайшем рассмотрении паренек оказался молодым мужчиной восточной наружности. Ширококостный, крепенький, с беззащитными, как у ребенка, глазами и печально опущенными уголками губ, он пошатывался на кривых ногах, боясь уронить на пол свой бесценный груз.

Тетух помог новичку спрыгнуть с платформы, забросил его спальник на свободные нары, жестом указал на скамейку у стола.

– Рахмат, – едва слышно прошептал тот.

– Павел, – протянул ему руку Паштет.

Бандиты уже собрались уходить, но Заман вдруг ударил себя по лбу пухлым кулачком:

– Савысэм забыл!

Наклонившись вниз, он поднял с пола небольшой рюкзак, стал расстегивать молнию.

– Каторый тут прасыл мышейловку? Палучи! – и на голову новенького с визгом приземлился черный котяра.

Парень вскрикнул и брякнулся оземь вместе со вцепившимся в его волосы животным. Упав на пол, кот подпрыгнул, как футбольный мяч, и в мгновение ока растворился в глубине подземелья. Бурак бросился за водой, Русич с Владиком – к лежащему без сознания новичку.

В это время на верхней галерее кавказцы покатывались со смеху. От хохота Нияз подавился шариком насвая и долго откашливался.

– Что это было? – поинтересовался Лялин, дождавшись, пока бандиты успокоятся.

– Сказал же, мышейловка, – глумливо улыбнулся Заман. – Сам же прасыл.

– Я просил десяток мощных крысиных капканов, а не еще один рот, который нужно кормить. Где кошачья пайка?

– Его пайка – крыса, да, – хихикнул толстяк. – Нэ будет лавыть крыса, можешь сыделать из него шашлык.

– Из тебя, кабанюра, знатный бы шашлычок получился, – вполголоса проворчал Тетух.

– Чиииво? – сверкнули огнем близко посаженные глаза кавказца. – Ищо одыно слово, и ты умирош.

Поймав на себе умоляющий взгляд Русича, Пашка промолчал. Он никак не мог привыкнуть к тому, что теперь должен учитывать интересы окружающих его людей.

После ухода бандитов все сгрудились над нарами Лялина, куда Бурак с батюшкой уложили новенького. Паштет плеснул ему в лицо холодной водой, и тот открыл свои карие глаза, обрамленные густыми черными ресницами. Взгляд парня выражал страх и покорность судьбе.

– Представься честной компании, – улыбнулся ему отец Георгий.

– Джамшед… Джураев, – разлепил тот пересохшие губы.

– Вот те здрасьте! – вытаращился на него Тетух. – А пять минут назад прикидывался Рахматом.

Новенький замахал на Паштета руками.

– Рахмат – это по-таджикски «спасиба».

– Так ты – гастарбайтер?

Мужчина утвердительно кивнул головой.

– По-русски понимаешь?

Тот снова кивнул.

– Сколько пальцев видишь?

– Чор… четыре.

– Ну, вот и славно! Жить будешь. Поднимайся, оправляйся, мой руки. Сейчас будем ужинать. Владик, покажи Джамшеду, где у нас туалет.

Ужинали вполне сносной гороховой кашей, сдобренной рыбными консервами. Новенький удивленно таращился на сидящую на плече Паштета крысу с синим бантом на шее, но вопросов не задавал. Он вообще был немногословен. Сам ничего не рассказывал, на вопросы отвечал односложно, в обсуждении дел насущных участия не принимал. Ел жадно и очень быстро, как будто боялся, что сейчас у него отнимут тарелку. На вопрос отца Георгия, добавить ли ему каши, мелко затряс головой.

– Жрет, как блокадник, в натуре, – сочувственно произнес Павел, подсовывая новенькому дополнительный кусок хлеба. – Кстати, где наш котяра? Небось, уже натрамбовался крысятиной и скоро явится за пойлом.

– Лучше бы не являлся, – чихнул белорус. – У меня – аллергия на кошачью шерсть.

– И у меня на котов – идиосинкразия, – признался опер. – Они меня тоже не жалуют – я пахну собакой.

– Не повезло усатому. Крышевать его некому, да Злыдень? – дернул Пашка за хвост крысака, доедавшего с его руки комочек гороховой каши. В подтверждение слов хозяина тот скрипнул зубами. – Как бы там ни было, а дать имя новому жильцу мы обязаны. Какие будут предложения?

В помещении воцарилось молчание.

– Можно назвать Боцманом, – неуверенно предложил Русич.

– Или Маркизом, – поправил очки Бурак.

– Обама! – выкрикнул Лялин. – А что? Кот черный, как негр, и с гонором, будто он – голубых кровей. Игнорирует наше общество, хотя жрать наверняка хочет.

На том и порешили: если потеряшка объявится, будет отзываться на Обаму. Явление кота народу произошло минут через двадцать. Весь в пыли и липкой паутине, усеянной останками мошек и пауков, с дикими глазами и топорщащейся шерстью, Обама робко приблизился к людям. Пытаясь выпутаться из пыльной вуали, усатый потерся спиной о мешок с сахаром, жалобно мяукнул и присел на задние лапы.

Злыдень недоуменно уставился на пришельца, затем повертел головой по сторонам, будто ожидал разъяснений от сидящих за столом мужчин. Момент десантирования кота он пропустил и сейчас не знал, как себя вести. Поскольку никаких команд от хозяина не поступило, крысак решил, что благословлен на подвиги.

Взмахнув своим длинным хвостищем, он соскочил на пол и, угрожающе шипя, пошел на Обаму. Последний отступил шаг назад и всем телом вжался в мешок.

– Эй, Злыдень, выключай борзометр, – хлопнул Паштет в ладоши. – Не хрен тут дедовщину разводить.

Пасюк даже ухом не повел. С хищным огоньком в глазах он приблизился к коту вплотную и, зашипев, оскалился. Шерсть грызуна встала дыбом, уши прижались к голове, в глазах сверкнули недобрые огоньки.

Усатый мелко завибрировал, и под ним начала растекаться теплая желтая лужица.

– Харэ, сказал! – вскочил со скамьи Тетух. – Ишь, разошелся, как дерьмо на лопате.

И уже обращаясь к Обаме:

– А ты что исполняешь, мышеловка хренова? Вместо того, чтобы Злыдню башку откусить по самый бантик, трясешься, как трусливая субстанция. Отстой, в натуре!

Пользуясь паузой, кот прошмыгнул под стол и, громко урча, стал тереться о ноги Джураева. Тот взял его на колени, стряхнул с черной шерстки паутину, погладил животное по спине.

Тетух развел руки в стороны.

– Вот так, крысиная морда! Теперь за свой беспредел отвечать будешь перед обамовской крышей. Не смотри, что та «дика, печальна, молчалива, как лань лесная, боязлива». В тихом омуте… Да, бабай?

Джамшед провокацию проигнорировал, но от шефства над котом не отрекся.

– Пакармить нада, – тихо произнес он, не поднимая глаз, – и вада дать.

– Лично я не стал бы кормить его на ночь. Глядишь, и проснется охотничий инстинкт, – зевнул Пашка. – Пусть жрет мышей. Во-первых, они вкусные, во-вторых, экологически чистые.

Животное бросило на него укоризненный взгляд и повернулось в сторону Русича, который уже нес ему баночку «Китикета» и пластиковую плошку с водой. Косясь в сторону Злыдня, Обама выхлебал всю жидкость и жадно накинулся на харч.

– И этого не кормили, сволочи! – констатировал Тетух. – Как же они всех достали! Совсем русскому человеку ступить некуда на своей земле. Вокруг – одни джигиты и узкопленочные. Прям, нашествие диких орд.

– Если ты, Паш, о гастарбайтерах, – вклинился отец Георгий, – то работают они, как правило, там, куда москвичи устроиться не стремятся. Бороться следует не с мигрантами, а с теми, кто на них наживается. Нужно упорядочить миграционное законодательство, ужесточить практику въезда в Россию. Приезжие обязаны регистрироваться, сдавать экзамен на знание языка, а их работодатели – платить налог на иностранную рабочую силу. Наконец следует создать человеческие условия труда и быта, тогда у наемных рабочих исчезнет желание нарушать законы и традиции принимающей их страны.

– А как же столкновение цивилизаций, нашествие ислама, защита христианских ценностей? Я, например, не хочу, проснувшись однажды, выяснить, что оказался в Азии. Вон Западная Европа дала слабину и горько за это поплатилась. Чуркобесы не нужны Москве. От них – грязь, бескультурье, наркотики, изнасилования, болезни, бесконтрольная рождаемость. Что полезного они делают для России, кроме увеличения ее народонаселения? И проблемы будут только нарастать, когда миллионы молодых иностранцев возьмутся качать права. Сначала они начнут на каждом пустом квадрате строить свои культовые сооружения, потом – требовать статуса, а там уже один шаг и до размывания нации. Мало вам, что хазары за сто лет уничтожили половину русского этноса?

Лялин в дискуссии не участвовал, хотя и разделял точку зрения Тетуха. Он, конечно, понимал, что не от хорошей жизни трудовые мигранты запрудили Россию. Что таджики живут на родине на два доллара в день, и двести-четыреста для них – манна небесная, позволяющая содержать многочисленную родню. Что в Таджикистане денежные переводы из России обеспечивают половину ВВП страны и, если лишить их этого заработка, регион просто взорвется. Туда, как обычно, явятся американцы со своей «демократией», и в стране начнется полный ататуй. Нельзя допустить у себя в подбрюшии возникновения второго Афганистана. Вот и приходится держать крышку приоткрытой, чтобы стравливать пар, принимая у себя среднеазиатских рабочих.

Все это он понимал умом, но душой не принимал. Его, так же, как и других москвичей, напрягали арабская вязь на айпадах и восточные завывания рингтонов в сотовых телефонах пассажиров, едущих с ним в одной маршрутке. Вызывало тревогу появление черных бородатых мужчин в вагоне метро, бесил голос муэдзина, в два часа ночи призывающий правоверных на утреннюю молитву и нарушающий право на отдых неправоверных. И кому только в голову взбрело воздвигнуть главную мечеть в самом центре Москвы?!

Лялин вспомнил, как однажды, опаздывая на самолет, он попал в пробку как раз на Ураза-байрам. Вокруг мечети народу собралось немыслимое количество, и такси незаметно оказалось в плотном кольце черноволосых мужиков в темной одежде. Водитель сигналил, требовал, чтоб машине уступили дорогу, но толпа расступалась очень неохотно. И тогда у него возникло чувство парализующего страха, будто он попал в извергаемую вулканом липкую горячую субстанцию, которую невозможно остановить.

Или взять Митино, где живет его коллега Генка Сивокоз. Район постепенно превращается в криминальный кишлак, который коренные москвичи в темное время суток обходят десятой дорогой – боятся, чтоб их не поймали и не пустили на шаурму. Славянских лиц мужского пола там почти не увидишь. Во дворах играют кавказские и азиатские дети русских матерей. Последние сидят у подъезда, карауля сохнущую на веревках одежду своих чернявых сожителей. А уж на Курбан-байрам – там полный отрыв. Прямо на детских площадках происходит массовый забой баранов. Нельзя в чужой монастырь ходить со своим уставом. Нельзя и все тут.

Да бог уже с ними, с теми баранами. Их публичную казнь раз в году можно и пережить, а вот остальное… Остальное Юрий узнавал из криминальных сводок. Взять хотя бы массовое побоище на Хованском кладбище. В результате кровавых разборок между кавказцами и представителями очень Средней Азии несколько человек погибли, десятки были ранены, пострадали обычные посетители, оказавшиеся в «ненужное время в ненужном месте».

Лялин, как и многие муровцы, не был сторонником «политики открытых дверей» и свои аргументы мог бы сейчас озвучить, но поддерживать наглого урку не захотел.

– Где ваша толерантность, Павел? Где терпимость, мультикультурность, интернационализм? – кривил рот Бурак, не любивший разговоров о понаехавших. – По мне, так от мигрантов – сплошная польза, ибо они повышают конкуренцию, чем оздоравливают рынок труда. И пашут гастары до глубокой ночи, тогда, как «белые люди» давно потягивают пиво перед телевизором.

– Наплыв безграмотных канавокопателей прогресса не несет. Неквалифицированная рабсила тормозит рост производительности труда, провоцирует использование лопат вместо машин. Идет отток финансовых средств в Азию, утаиваются налоги, стимулируется коррупция. И самое печальное – размывается российская культура.

– А вы уверены, что сами являетесь чистокровным русаком?

– На сто процентов! Зуб даю, что даже татары нигде не потоптались!

– Конгениально! Насколько я помню ваш рассказ, Павел, папашку своего вы и в глаза не видели. В метрике прочерк стоит, так что… нагулять вас матушка могла от любого Алибабаевича, да простится мне мой французский.

Ничего более обидного в свой адрес Тетух никогда не слышал. Предположение о том, что он может быть отпрыском азиата, вызвало у мужчины атомную реакцию. Он вскочил на ноги столь стремительно, что Злыдень кубарем скатился с его плеча прямо под стол. Обама в ужасе отскочил от своей миски и беличьими прыжками метнулся прочь.

Пашка тем временем ухватил белоруса за края олимпийки и, приподняв его вверх, бросил прямо на мешки.

– Ты че, фуфломет, мне под панцирь лезешь? Какое тебе дело до моего происхождения? Если хочешь знать, я специально ДНК-тест на Y-гаплогруппу сдавал, чтоб убедиться в том, что я – истинно русский.

Вместо того чтобы промолчать, Бурак продолжал бодаться:

– Права была бабелевская мадам Криворучко: «Если у русского человека попадается хороший характер, так это, действительно, редкость».

Последняя реплика артиста завела Паштета еще больше. Он схватил Ивана за шиворот и трясонул его так, что очки последнего слетели с носа и грохнулись о бетонный пол.

– Япона мать! Вы что ж это, ушлепки, творите? – кинулся Лялин Бураку на подмогу. – Мало нам проблем с чуркобесами, так вы решили к ним собственные добавить?

Он завернул руку Павла назад и отбросил его от белоруса. Не удержавшись на ногах, Тетух приземлился прямо на очки. Те жалобно хрустнули и разломились пополам.

– Без них я слеп, как летучая мышь, – близоруко прищурился артист, поднимаясь с мешка. – Как я теперь буду работать?

– Не хрен было психа доставать! Знаешь ведь, что он самовоспламеняющийся – только чиркни, а все равно нарываешься.

Разгоряченный Пашка присел на скамью, сверля обидчиков зверским взглядом.

– Сам ты псих, мент поганый! А ты, алкаш бульбостановский, еще пожалеешь о своих гнусных намеках!

– Вот так и живем! – бросил Лялин в сторону перепуганного Джураева.

Тот сидел на краешке скамейки, сжавшись в комок. Мышцы его лица были напряжены. В межбровье залегли глубокие морщины, соединенные треугольником, смахивающим на Эйфелеву башню. В бегающих глазах плескался ужас. Шрамик от неискусно прооперированной заячьей губы покраснел. Плотно сжатые губы выдавали крайнюю степень озадаченности. – Так-то мы ребята неплохие, но больно уж нервные – бытие определяет сознание.

– Битие, – поправил опера ковыляющий к своим нарам Бурак. Его движения были робкими и неуверенными, а сам он походил на беспомощного щенка, то и дело натыкающегося на стены, коробки и мешки.

Владик в это время сосредоточенно прихлебывал чай, не обращая на потасовку ни малейшего внимания, отец Георгий сотворял молитву о примирении, Обама по-пластунски пробирался под стол, чтобы вновь забраться на колени Джураева, а Злыдень… тот вообще испарился, получив сотрясение мозга.

– Ты, Джами, нас не бойся, – похлопал опер таджика по плечу. – Мы тут тоже не по своей воле находимся. Меня Юрием зовут, я – полицейский. Иван Бурак – артист из Гродно, отец Георгий – священник.

– Пока просто монах, – уточнил Русич, – ибо еще не рукоположен во священство.

– Владик о себе ничего не помнит, – продолжил Лялин. – А Павел, он же Паштет… эээээ… мелкий предприниматель. Всех нас бандиты выкрали, бросили в подземелье, под страхом смерти принудили к рабскому труду.

Таджик поднял вверх затравленный взгляд.

– Бандиты? Па-чи-му?

Мужчины переглянулись.

– Патамушта, – перекривил его Пашка. – Ты что, по доброй воле сюда пришел?

Из сбивчивого рассказа Джураева выяснилось, что его никто не похищал. Что он полгода работал на какого-то Айдамира, который был не то хозяином, не то посредником между гастарбайтерами и работодателем. За пятьдесят долларов в месяц Джамшед клал плитку на стройке, копал шестидесятиметровые колодцы, стриг кусты, работал грузчиком на базаре. Жил со своими земляками в обитом железом вагончике, обнесенном забором и колючей проволокой. Спал на двухэтажных нарах, питался намазанными майонезом черствыми хлебными батонами. Первые два месяца им платили исправно, и он все, до последней копейки, отправил семье в Пенджикент. Затем начались проволочки с обещаниями исправить ситуацию в кратчайшие сроки. Спустя какое-то время мужчина понял, что их обманывают, и стал подбивать земляков на бунт. Наутро те отказались садиться в автобус, развозивший их по рабочим местам. Стояли, как ишаки, повторяя одно и то же: «Запляяту кадаа будет?». На разборки приехал Айдамир, посадил Джамшеда в свой джип и повез его в банк «за зарплатой для всего коллектива», но таджик почему-то оказался не в банке, а у знакомого Айдамира – Мусы. Тот представился его новым работодателем, пообещал отдать долг за приятеля, вручил ему спальный мешок и повез «на новое место работы». Последнее Джураеву однозначно понравилось: кормят хорошо, работа сидячая, места много, людей мало. К тому же, здесь не жарко. Раньше всю смену он корячился на солнцепеке. К тому же, крыша их вагончика за день так раскалялась, что спать на верхних нарах было просто невозможно.

– Без лоха жизнь плоха, – грустно констатировал Бурак, выслушав коллегу по несчастью.

Лялин же наоборот – развеселился:

– Все познается в сравнении. Мы и не догадывались, что у нас здесь – курорт. Ни тебе жары, ни окриков бая, ни тесноты. Коридоры такой длины, что можно делать утренние пробежки. А рацион… так после сухаря с майонезом, наш суточный выброс, действительно, может показаться птичьим молоком. Одно плохо: денег нам не платят. Вообще. Мы – рабы. Пашем за хавчик. Света божьего тоже не видим – прогулки не предусмотрены. Скажу больше: живыми нас отсюда никто не выпустит. Так что, попал ты, Джами, как кур в ощип. Лучше б ты сдался эмиграционной службе, и та бесплатно депортировала тебя на родину.

Какое-то время таджик тупо смотрел на опера, не желая верить услышанному.

– Я не могу умирать – дети кормить должен, – увлажнились его бархатные широко посаженные глаза.

– И много их у тебя?

– Панч, – растопырил мужчина пальцы правой руки. – Файзуллох, Сангибек, Ситора, Барфина и савысем маленький Шукрона.

– Ничего себе! – хмыкнул Бурак. – Прям, перекличка из «Белого солнца пустыни». Кстати о гареме, сколько у тебя жен?

– Адын – Гулянда! На больше нету денег.

– Если че, я без наезда, – вклинился в беседу Тетух. – Просто хочу понять: зачем вам, бабаям, такие выводки. Объясни мне, идиоту, на хрена при такой нищете вы плодитесь, как кролики?

– Все в руках Аллаха – сколько пошлет нам детей, столько и примем.

– А если он на штук двадцать не поскупится?

– Двадцать будет.

– А Гулянду – ну, и имечко! – тебе не жалко? Хроническая беременность вредит женскому организму. А детей, которые уже имеются? Ты ж не эмир бухарский, а голь перекатная.

– Была бы халава, а тюбетейка найдется, – стоял на своем таджик.

– Вот загнешься ты в этом подвале, и что будет с твоими тюбетейками? – поддержал Лялин Паштета. – Таким безответственным поведением вы собственных детей толкаете на криминальный путь.

Джураев нервно крутанул четки из благородного серпентина, которые носил на запястье, как браслет. Их ему несколько лет назад подарила жена. Эта, дорогая его сердцу вещица накопила энергию молитв мужчины и стала талисманом, помогая Джамшеду в самых разных жизненных ситуациях. Перебирая освященные бусины, он активизировал точки, связанные с различными системами своего организма, заживлял раны, приводил в порядок нервную систему, избавлялся от бессонницы и депрессии, гасил тревогу.

– А у русских – детей адын или саавсем нету, это харашо, да? Кто старых отец-мать кормить будет? Атвечай, Юра-ака!

«Упертый, но недалекий, – подумал Лялин. – Организовать бунт он, пожалуй, может, а просчитать последствия своего поступка – нет».

– В отличие от тебя, мы тут все – люди ответственные, – почесал Пашка шрам на виске. – Лично я даже кота не завожу. А ты? Настрогал целое стадо и пропал навеки. Нет, это ж элементарно – предохраняйтесь. Не в средневековье живем! Есть же презервативы, таблетки всякие, спирали, свечи… Можно самому прооперироваться, можно жене трубы перевязать. В конце концов, аборт сделать… Им жрать нечего, а они, знай, икру мечут. Прям, как в анеке: «Непонятно, каким способом размножаются таджики. Все мужики в России, а бабы рожают и рожают», га-га-га-га!

Растерянно сопя, Джураев устремил взгляд на Русича.

– Не ведают, что городят, – кивнул тот в сторону сожителей. – Намеренный отказ от рождения детей обесценивает брак и является несомненным грехом. Зарождение человеческого существа является даром Божиим, и всякое посягательство на жизнь будущей человеческой личности преступно.

В глазах таджика отразилось глубокое удовлетворение, и он перевел взгляд на своих визави, мол, получите и распишитесь.

Тетух шутовски поклонился Русичу.

– Благодарим за поднятые веки, мессия, теперь все прояснилось.

– Отец Георгий пытается свое понятие об устройстве мира экстраполировать на других, – разъяснил Бурак новенькому. – Но… миссия невыполнима – аудитория подкачала. Если б не разность вероисповеданий, ты бы мог сыграть роль батюшкиной паствы.

Джураев озадаченно захлопал ресницами. На его высоком лбу образовалась гармошка из морщин.

– Ты сам-то понял че завернул? Или спецом витийствуешь, чтоб чебурек ни во что не въехал? – хрустнул Пашка суставами пальцев. – Выражайся просто и ясно, не на сцене, поди.

– А с тобой, невменько, я вообще не разговариваю до тех пор, пока не отремонтируешь мне очки.

Паштет встрепенулся, намереваясь продолжить потасовку, но Лялин силой усадил его на скамью.

– Рога в землю, олень! Счетчик обнуляется. Объявляю отбой.

После магического слова «отбой» у мужчин от зевоты стало выворачивать челюсти, и спустя полчаса все, кроме Юрия, оказались в объятиях Морфея.

Глава 11

Лялин

В эту ночь оперу совсем не спалось – одолевали невеселые мысли. Количество голов в их бригаде увеличилось до шести, а он так и не нашел выхода из тупика, в котором они оказались. На людях Лялин старался держать марку правоохранителя: пыжился, надувал щеки, мол, «наше дело правое, враг будет разбит». На самом же деле, он просто не знал, как выбраться из этого склепа живым и здоровым, как сохранить людей, ставших ему нечужими. Сделать это с каждым днем становилось все труднее, потому что каждые сутки, проведенные в подземелье, все больше отдаляли узников от прежней жизни.

Ну, сколько они смогут продержаться без солнечного света, свежего воздуха, медикаментов и нормального питания, не потеряв рассудка и человеческого облика? Месяца три-четыре организм протянет на старых запасах энергии и витаминов. А дальше – снижение иммунитета, исчерпание резервов, болезни, истощение, нарушение душевного равновесия.

Вон у Владика, три года живущего в подземелье, деградация уже наступила. Лялин бросил взгляд на тощее небритое существо, мечущееся на своей шконке, как поросенок в мешке. Столь активен несчастный бывает только во сне. Днем он сомнабулически заторможен и способен лишь на условные рефлексы. К нормальной жизни его уже не вернуть.

Бурак тоже – на грани. На первый взгляд, его состояние не критично: шутит, ерничает, играет на публику, следит за своей внешностью, но есть в нем какой-то внутренний надлом. Часто заговаривает о самоубийстве, провоцирует Пашку, прекрасно понимая, что огребет. Работу выполняет абы как, допускает брак, хоть и знает: китайских предупреждений не будет – бандиты его убьют и закопают где-нибудь на пустыре.

У Юрия было ощущение, что артист подсознательно стремится ускорить свою кончину. Два года неволи – слишком много для экстраверта, привыкшего быть в центре внимания. Отсюда и перепады настроения – то рот не закрывает, цитируя персонажей книг и кинофильмов, то сидит, поджав ноги, не сводя глаз с торчащего из стены металлический крюка.

Опер перевел взгляд на Паштета, который всю ночь ворочался и брыкался, как ишак. Даже во сне он «держал оборону», не допуская ничьих посягательств на свою личную территорию. В сравнении со сроками остальных невольников, неделя – сущая ерунда, но с учетом всех предыдущих отсидок, процесс деградации шел у него шпагатными шагами. В местах заключения у Павла изменилось сознание, упростившись до «наших и немцев». Полутонов он не видел, оттенков не наблюдал. Был агрессивен и категоричен. При маломальском раздражителе не выходил, а вылетал из себя. Юрий понимал, что эти выплески были для Тетуха способом сбросить многолетнее напряжение, компенсацией за зависимое, униженное положение зека, но дела это не меняло. Поведение камикадзе, несущегося на амбразуру, обещало парню бытие яркое, но недолгое. Он был первым кандидатом на «выбывание», а, стало быть, самым слабым звеном в цепочке жизней, которые Лялин обязан был сохранить.

Джураев, одетый и обутый, лежал на шконке поверх спальника. Не догадался залезть внутрь, а спросить, где у мешка застежка, постеснялся. Одет он был в серые спортивные брючата, заправленные в войлочные ботинки с молнией посредине. Поверх старомодного турецкого свитера – толстовка с капюшоном, на голове – черная шерстяная шапочка, натянутая по самые брови.

До нашествия на Москву азиатских гастарбайтеров Лялин был уверен, что у таджиков – узкие глаза, приплюснутый нос, плоская, будто раскатанная скалкой, физиономия. Глядя на Джамшеда, он убедился, что это не так. Выразительные, широко распахнутые глаза, высокие скулы, аккуратный прямой нос, средний по смуглости цвет кожи делали его похожим на Антонио Бандераса. «Этот вполне может продержаться парочку лет без особого ущерба для психики, – подумал Юрий. – Его нынешняя жизнь мало чем отличается от жизни прежней. К тому же, парень осторожен, по-восточному хитер, умеет сливаться с окружающей средой. За него можно не волноваться».

Русич беспокойства у опера совсем не вызывал. Несмотря на длительное пребывание в рабстве, монах продолжает вести привычный для него образ жизни: рано просыпается, мало ест, много работает, без конца молится, напутствует паству. Выглядит он, конечно, не очень: нездоровая худоба, запавшие носогубки, прореженные авитаминозом зубы, серо-белая кожа, зато глаза… с живым блеском, совершенно спокойные, отражающие уверенность в завтрашнем дне. Он не истерит, не паникует, не впадает в уныние. Воспринимает свое положение как испытание и абсолютно уверен, что, в конце концов, будет спасен своей божественной «крышей». Как говорят буддисты, нашел свой Дзен и умиротворился. «Мне бы так, – мысленно позавидовал опер отцу Георгию, – а то засело внутри тоскливое состояние безысходности и не дает покоя ни днем, ни ночью».

Уткнувшись взглядом в яркое пятно каски со светящейся внутри лампочкой, Лялин искал ответ на вопрос: когда ж он умудрился так нагрешить, что вынужден мотать срок, как обычный уголовник. Вроде ж, все делал по уму, по совести. Взяток не брал, барыг не крышевал, наркоту уркаганам не подбрасывал. Прессовал только особо упоротых, коим самое место в каком-нибудь забытом богом Едренефеневе, в цехе по пошиву брезентовых рукавиц.

Впервые в жизни Юрий радовался тому, что нет у него ни родителей, ни жены, ни детей, что никого не травмировало его исчезновение. Разве только Спинозу, снова оставшегося в одиночестве. Дааа, не везет псу с хозяевами, хронически не везет. Видать, тоже несет наказание за грехи, совершенные в прошлой жизни.

Юрию овчарка досталась в наследство от попавшего в тюрьму коллеги, а тому – от погибшего в автокатастрофе друга. Первую травму Спиноза пережил с трудом – сидел на груди покойного и выл, никого к нему не подпуская. В день похорон исчез, а потом сам пришел на кладбище. Долго искал могилу хозяина и, что интересно, нашел. Лег на нее и лежал всю ночь. Утром убежал искать пропитание, а ближе к вечеру снова был на посту. Так продолжалось около месяца, пока Сашке Уфимцеву, коллеге Лялина, не удалось заманить пса сначала к себе в машину, а затем и домой. И только Спиноза прижился у старлея, как – новая трагедия – Сашка попал в тюрьму за убийство жены.

Та была редкой оторвой: курила, как исландский вулкан Эйяфьядлайекюдль, здорово выпивала, была слаба на передок. Руки и шея дамочки были в татуировках, полбашки сбрито, в брови и губе – металлические кольца. Когда их новорожденный сын во время кормежки видел маму, орал от ужаса так, что чуть грыжу не выкричал. Пришлось бабке с дедкой везти мальца к знахарке, выкатывать испуг яйцом. Как Уфимцев мог ее выбрать, для всех было загадкой. Если Тоньку пожиже развести, ее хватило бы на весь город. Часто она не ночевала дома, оставляя ребенка одного. Сашка искал ее по району и иногда находил, пьяную, обкуренную, агрессивную.

В ту роковую ночь он возвращался домой через парк и вдруг на скамейке, у кустов, увидел свою благоверную. Тонька сидела на коленях у лица глубоко неславянской наружности, потягивая из бутылки очередной «антидепрессант». В голове у Сашки что-то щелкнуло, он выхватил из кобуры пистолет и направил его на незнакомца. Вскочив на ноги, тот рванул прочь по парковой дорожке. Уфимцев выстрелил ему в спину. Промахнулся. Мужчина поддал жару и по-заячьи начал прыгать из стороны в сторону. Глядя, как скачет ее хахаль, Тонька зашлась в истерическом смехе. Хохотала так, что аж присела. Сашку охватило бешенство. Он развернулся и выстрелил ей прямо в лицо. Женщина упала, но опер продолжал палить в нее до тех пор, пока не закончились патроны. Когда понял, что натворил, вызвал на место происшествия своих же ребят, с которыми только что брал банду налетчиков. Суд учел смягчающие обстоятельства: состояние аффекта, связанное с длительной психотравмирующей ситуацией, возникшей на почве аморального поведения потерпевшей, наличие несовершеннолетнего ребенка, характеристику с места работы и отправил Уфимцева на три года в специальную «ментовскую» зону. Малыша забрали Ленкины родители, как ни странно, приличные люди. Спиноза же не вписался в интерьер их малогабаритного жилища и был отправлен в собачий питомник, где его и нашел Лялин по Сашкиной просьбе.

Вначале Спиноза очень тосковал по Уфимцеву, не желая признавать нового хозяина. Он выл, на команды не реагировал, удобрял паркет лужами и кучами. В довершение акции протеста стащил с полки служебное удостоверение Лялина и пожевал его, превратив в жалкую тряпицу. Последнее было ударом ниже пояса, и Юрий в сердцах чуть не вернул пса обратно в питомник.

Со временем опер понял, что был неправ. Животное не виновато: его нужно вовремя кормить и регулярно выгуливать. Он же, никогда не имевший никакой живности, кроме тараканов, нагло игнорирует потребности своего питомца: приходит с работы, перехватывает разогретый полуфабрикат прямо со сковородки, ложится на диван, щелкает телевизионным пультом минут двадцать и засыпает. «Когда мне с ним возиться? Я сутками дома не бываю», – оправдывал себя Лялин до тех пор, пока пес не сбежал от него через открытую дверь. Нашел его опер на могиле первого хозяина. Спиноза лежал там, свернувшись калачиком, и жалобно скулил.

Сердце мужчины сжалось от жалости. Он присел рядом с псом на корточки, погладил его по спине:

– Прости меня, дружище. Это больше не повторится. Пойдем домой.

С тех пор их отношения кардинально изменились. Услышав шаги хозяина на лестничной площадке, Спиноза встречал его на пороге с комнатными шлепанцами в зубах и подавал Лялину лапу. Когда к Юрию в гости приходили опера, Спиноза вместе со всеми усаживался за стол и во время беседы переводил любопытный взгляд с одного говорящего на другого, будто понимал каждое произнесенное мужчинами слово. Вскоре он даже внешне стал походить на хозяина. «Ничего удивительного, – шутил Лялин, – у нас обоих – собачья жизнь».

И, как бы ни уставал Юрий на работе, вечером, после ужина, они обязательно отправлялись на прогулку. Утром пес тоже с хозяином не церемонился: приходил с поводком в зубах и толкал его в бок сырым черным носом. Если сразу не удавалось добиться своего, стоял над душой, мел по паркету хвостом, подсовывал под руку Лялина свою голову. В конце концов, тот выползал из постели и, умывшись, плелся в парк. Там животное резво носилось по берегу озерца, распугивая мелких собак и уток. Благодаря Спинозе, вечно рвущемуся с поводка, опер здорово накачал обе руки. Прекратил курить, так как от дыма у пса начиналось неудержимое чихание. Не злоупотреблял спиртным – выпивших тот на дух не выносил. Обожраться с ним тоже не удавалось, приходилось делиться – аппетит у овчарки был, как у троглодита. Так, благодаря питомцу, Лялин стал приверженцем здорового образа жизни, что благотворно сказалось на его внешности, самочувствии и общем тонусе организма.

«С кем он сейчас? Кто о нем заботится? Не попал ли снова в собачий приют?» – вертелись в голове мысли, назойливые, как свидетели Иеговы.

Прикрыв глаза, Юрий мысленно перенесся из неуютного подземелья в свою однушку, не так давно взятую в ипотеку. Если быть точным, брал он не квартиру, а бетонную коробку на 52 квадрата, даже дверей не было. За год довел жилплощадь до ума своими собственными руками. Раньше он скитался с женой по съемным квартирам. После развода жил в ведомственном общежитии. И когда наконец обзавелся собственным кровом, снова оказался в голых бетонных стенах. А ведь за время его отсутствия хатку-то банк на торги выставит, чтобы вернуть выданный ему кредит. Тогда не только Спиноза, но и он сам превратится в бомжа.

Если б он только мог знать, какие последствия будет иметь его ночной поход в супермаркет, и во что ему обойдутся пакет «Педигри», коробка мюслей и бутылка молока…

Лялину нестерпимо захотелось оказаться сейчас в своей постели. Подремать в обнимку со Спинозой под тихий бубнеж телевизора. Разгадать судоку повышенной сложности, прихлебывая кофе со сливками. Почитать под уютным торшером свежий детектив, купленный на книжном развале у Курского вокзала. Мужчина вдруг понял, что эти обыденные, незамысловатые вещи были тем самым незаметным счастьем, которое начинаешь ценить только тогда, когда его уже нет.

На Юрия нахлынули воспоминания из его прошлой жизни. Вот отец хлещет его ремнем за кражу калькулятора, работающего от солнечного света, а после порки идет вместе с ним к обворованному однокласснику и ждет за углом, пока он, Юрка, блеет что-то в свое оправдание, возвращая вещь хозяину.

Несмотря на то, что он был единственным и очень поздним ребенком, родители его не баловали. Вещи покупали только самые необходимые, дешевые и практичные. Ему очень хотелось иметь импортные игрушки, модную одежду, красивые школьные принадлежности, но после случая с калькулятором, чужого не брал никогда – слишком памятной была наука, заложенная отцом через «задние ворота».

Вот он, будучи третьеклассником, решает заниматься карате и несколько лет успешно обучается в школе «Шотокан». К тринадцати годам уже имеет сломанный нос и выбитые зубы. Зато местная гопота железно усвоила: Лялька – псих, и его лучше не трогать.

А вот – первый и последний случай, когда он поднял руку на отца. Тот, как обычно, был «на кочерге» и снова избил мать. Юрка ему тогда крепко накостылял, пообещав убить, если у мамы появится еще хоть один синяк.

Обычно старший Лялин сидел во дворе, в сараюшке, переоборудованном под мастерскую, и зарабатывал на очередную поллитровку. Руки у отца были золотыми: мог из любого дерьма сделать конфетку, любой «труп» реанимировать, любую блоху подковать. Он ремонтировал квартиры, разбирался в сантехнике, автомеханике, электротехнике, слесарил и плотничал, чинил бытовые приборы. Ему несли часы, утюги, велосипеды, кофемолки, магнитофоны, телевизоры, игрушки… Рассчитывались, как водится, бутылкой. Семью тянула мать-инвалид, которая днем работала портнихой в местном ателье, а по ночам строчила частные заказы. Несмотря на это, отец ходил по ней, как по асфальту. В подпитии, становясь совсем дурным, гонялся за женой с сыном с тем, что под руку попадет, чаще всего это был топор. Не единожды они, в чем были, выскакивали ночью из постелей и босиком бежали к соседям. Мать и рада была от него уйти, да некуда – детдомовка. Она часто болела, постоянно лежала в клиниках, и ему, Юрке пришлось многому научиться. Он и готовил сам, и овощи на зиму консервировал. Помогая матери выполнять заказы, поднаторел в кройке и шитье. Не напрягаясь, мог сшить себе не только костюм, но и пальто с полушубком. О ремонтах, столярке, слесарке и говорить не стоит. Руки у него выросли из правильного места, к тому же, он с детства ассистировал отцу в его мастерской, зарабатывая «на конфеты». И, если бы тот не пил, может, и выбрал бы вслед за родителем стезю хрестоматийного Левши, но желание, как можно скорее, покинуть родной дом, привело парня сначала в юридический лицей, а затем и в университет МВД на факультет «Правоохранительная деятельность».

Вспомнилась ему и их с Алкой свадьба, скромненькая такая, в кругу близких жены. Его собственных родных к тому времени уже не было в живых. Когда он учился в лицее, от почечной недостаточности умерла мать. Папашка же нахлебался на поминках стекломоя и отправился вслед за супругой.

Промелькнуло в памяти и первое их с Алкой жилье – съемная однушка в Кузьминках. Потолки давно не белены, дверные наличники и подоконники ободраны, обоев и линолеума нет. Все пришлось делать самим. Когда же квартиру привели в божеский вид, хозяйка заявила, что рассорилась с зятем и намерена вернуться на свою жилплощадь – смекнула, что квартиру теперь можно сдать куда дороже. Возместить затраты по ремонту отказалась, так как ни обои, ни линолеум ей «не глянулись». На поиски нового жилья дала молодой семье всего месяц. Ох, и злы они были на нее. Так злы, что неделю сдирали со стен обои, резали на кусочки половое покрытие, смывали краску с батарей и наличников раствором каустической соды. И все ради того, чтоб на прощание увидеть изумленные глаза алчной квартиросдатчицы.

Всплыла в памяти и их с Алкой неудавшаяся семейная жизнь. Шесть лет выбросили коту под хвост, даже ребенка завести не сподобились. Может, оно и правильно. Служба-то у него – на большого любителя: зарплата смешная, рабочий день не нормирован, отсутствие горячего обеда – перекус где придется и когда придется, суточные дежурства, отпуска не дождешься. Времени на близких катастрофически не хватает – у преступников нет выходных. На работу уходишь – жена еще спит, приходишь домой – уже спит. Выходит, не живешь в семье, а арендуешь койку в семейном жилище. Да и характер у него еще тот… Правильно сказал классик: «Женщины – они, как птицы – улетают от холода». Вот супруга и захотела покоя, достатка, тепла, простого бабьего счастья.

«Правильный ты, Юра, как буквы в школьных прописях. У тебя и тапочки стоят параллельно, и книги выстроены по росту, и диски пронумерованы. Ты даже ночью, перед уходом в туалет, заправляешь свою постель. Делаешь все по расписанию, не прощаешь окружающим их слабостей, гордишься своими нерушимыми принципами… Тебе и невдомек, что чрезмерной любовью к порядку и приверженностью закону, ты отравляешь существование каждому, кто попадает в твою орбиту», – заявила она на прощание и ушла. Кстати, правильно сделала. Все лучше, чем ежедневно клевать ему печень.

В это время у противоположной стены что-то зашуршало. Лялин повернул голову на шорох. Это Джамшед продирался к выходу сквозь баррикаду из ящиков и мешков. Наклонился, поднял с пола кусок полипропилена и мелкими шажками посеменил за угол. «Странный тип, – хмыкнул Юрий. – На фига ему в сортире эта пелерина?».

Все остальные крепко спали, в том числе и Обама, свернувшийся в клубочек на широкой трубе. Над этой трубой проходила другая – узкая, но горячая. Не зря говорят, что коты способны находить самое теплое место в помещении. Впрочем, не только коты. Вон и Бурак выбрал нары в одном прыжке от той самой, теплой, трубы. Сколько бы вещей он на себя ни напялил – все равно мерзнет. Оно и понятно: низкое давление, вялый тонус сосудов, нарушение кровообращения. Да и возраст уже далеко не юный, хотя… Батюшка вон – на два года старше, а на холод не жалуется… И таджик пока не скулит, хоть он – человек южный, теплолюбивый. Кстати, где это Джами застрял? Уж не заблудился ли с непривычки в полутемных лабиринтах?

Юрий вскочил с нар, обулся и тихонько направился к туалету. До последнего он не дошел, тормознул у двери в техническое помещение. Именно оттуда раздавался гул ламп дневного освещения. Лялин потянул на себя дверь и через узкую щель увидел Джураева, стоявшего раком на куске полиэтилена слева от гидранта для пожаротушения.

Что это он тут распластался? Может, рассудок от страха потерял? Открыв дверь пошире, опер уставился в задницу таджика и его ступни в прохудившихся носках. Войлочные сапожки новенького стояли в коридоре за дверью.

Джамшед вдруг поцеловал пол, погипнотизировал его немного и наконец разогнулся. Его руки были скрещены на груди, губы беззвучно шевелились. «Нашел укромное местечко и общается с Аллахом, – догадался Лялин. – А ведь не взял коврик, который Тетух презентовал батюшке, хотя тот лежит на видном месте. Это характеризует новенького с положительной стороны».

Джураев встал с колен, произнес: «Аллах Акбар!», и у Юрия прошел по коже мороз. «Надо ж какую реакцию выдает подсознание на некогда обычное восхваление мусульманского бога, – промелькнуло в мозгу опера. – М-дааа, Запад есть Запад, Восток есть Восток, и им не сойтись никогда».

Таджик тем временем повернул голову направо, пробормотав: «Ас Салам Алейкум ва Рахматуллахи ва Баракатуху», затем повторил то же самое, повернув голову налево. «Судя по всему, закругляется», – решил опер и бесшумно двинулся в направлении рабочки. Привычно перепрыгнув через ящики, он отбросил с прохода пустую пластиковую бутылку и ужом втянулся в свой спальный мешок.

Вскоре в помещении появился Джамшед. Переступая через ящики, он не удержал равновесия и всем телом приземлился на ту самую пластиковую бутылку. Раздался треск, подобный оружейному выстрелу. Обама с визгом соскочил с батареи прямо на голову спящего Бурака. Тот с усилием отодрал от себя наглеца и швырнул его на пол. Тяжело шмякнувшись о бетон, кот истошно замяукал. Все, кроме Владика, вскочили на ноги. «У меня – аллергия на кошачью шерсть», – голосил белорус, растирая кулаками глаза. «Грехи наши тяжкие!» – крестился Русич, нащупывая ногой свою обувку. Слетевший с верхних нар Паштет встал в боксерскую стойку, силясь определить источник и направление выстрела. Лялин пытался объяснить коллегам происхождение звука, но душивший его смех не позволил этого сделать.

Наконец присутствующие заметили насмерть напуганного таджика. Он стоял неподвижно с мраморно-белым лицом, прижатыми к груди руками и мольбой в глазах. «Прастыте минья… я туалет хадыл… не хатэл наступить… всех разбудить…».

На Джамшеда было жалко смотреть: его губы и подбородок мелко подрагивали, на виске заметно пульсировала жилка, левый глаз непроизвольно помаргивал.

– Он на бутылку наступил, – продолжал хохотать Лялин, – а Обама испугался… ха-ха-ха… и прыгнул на Ивана. А Иван… га-га-га-га… ой, не могу…

Паштет, обессилено, присел на корточки.

– Ориентироваться без компаса в наших лабиринтах – это тебе не мешок урюка таскать. По ночам рекомендую мочиться в бутылку, пока нас всех из-за тебя не обнял святой Кондратий.

В глазах Джураева стояли слезы.

– Прасты, Пашка-ака. Прасты, Иван-ага. Не нужен мине вапще эта туалет… я болше… не пайду…

Опер ободряюще похлопал его по плечу.

– Не трясись ты, как целлюлит. Все о`кей. Европа-Азия – бхай-бхай!

Глава 12

Адаптационная фаза

Когда едешь по пустыне, и пейзаж не меняется часами, каждый дорожный столб становится желанным. Узники с нетерпением ждали следующего столба, следующей временной вехи, отмечающей срок их заключения. Они были рады любому происшествию, способному нарушить монотонность их бытия, но жизнь разнообразием не баловала. Мужчины фасовали крупы и сахар, притирались друг к другу, обживали подземелье. Паштет дрессировал Злыдня, собачился с Лялиным и Бураком, вязал коврики. Таджик пять раз в сутки молился и возился с Обамой. Русич кашеварил, развлекал сожителей притчами и библейскими историями, разряжал периодически накаляющуюся обстановку. Бурак находился в глубокой депрессии – мало того, что без очков он ничего не видел, так еще и жутко мучился от аллергии. После приснопамятного прыжка Обамы он стал сильно чихать, задыхаться, умываться соплями. Кожа его лица покраснела и покрылась сыпью, из воспаленных глаз беспрерывно текли слезы. Работать, как все, он уже не мог, и часами валялся на нарах в позе коряги.

Чтоб избежать нового столкновения с котом, Ивану пришлось перебраться на верхние нары у противоположной стены. Там не было теплой трубы, но из двух зол следовало выбрать меньшее. Состояние белоруса у всех вызывало сострадание, однако помочь ему было трудно. Требовались антигистаминные препараты, а где их взять? Бандиты и слушать не стали ни о каких лекарствах. Предложили убить кота. Или Бурака. На выбор. Таджик тут же схватил в охапку Обаму и понесся в глубину лабиринта, сделав тем самым выбор в пользу животного.

Когда вернулся, джигитов уже не было. Лялин с Русичем разбирали коробку с продуктами, Владик увлеченно калякал по картону фломастерами, которые наконец передали бандиты. Паштет сидел на мешке и, задрав вверх голову, пытался остановить хлещущую из носа кровь. Оказывается, Аслан шутки ради, запустил в него сверху пачкой каменной соли. Попал прямо «в десятку».

– Прастыте минья, – прошептал Джураев, пряча глаза от сожителей. – Обама – мой друг. Нелзя убивать.

– А бульбаша, значит, можно, люля-кебаб тебе в харю? – цикнул зубом Тетух. – Правильно вас, басмачей, советская власть гоняла.

– Прастыте, Иван-ага! Шайтан папутал… Я не сразу падумал. Патом падумал, кагда кота в коробка спрятал. Прастыте! И нада уже делать працедура.

Бурак поморщился. Не нравилось ему лечение, придуманное таджиком, но дышать после него, действительно, становилось легче. Джураев каждые два часа делал в кружке свежий солевой раствор и уговаривал белоруса, закрыв одну ноздрю, другой втягивать воду так, чтоб она проходила через нос и стекала в глотку. Затем делал крепкую чайную заварку, заливал ее в формочки, вырезанные Лялиным из донец пластиковых бутылок, и промывал воспаленные глаза Ивана. Процедура эта была своеобразной: Бурак должен был опускать свои воспаленные очи в жидкость и интенсивно моргать.

Потом наступала очередь отца Георгия. Его головные боли Джураев купировал раствором пищевой соды. Язвы Владика он смазывал кефиром и давал их вылизать Обаме. Что интересно, раны и впрямь начали заживать. С желудочными болями Паштета возни было несколько больше. За полчаса до каждого приема пищи Пашка должен был выпивать по полстакана картофельного сока. Тереть сырую картошку на терке три раза в день никому не хотелось и, в первую очередь, самому Павлу. В конце концов, наладился бартер: Джамшед готовил чудо-зелье, а Тетух ему за это связал для намаза коврик и из старенькой автопокрышки смастерил спальное место для Обамы.

В данный момент Тетуху было не до язвы – кровотечение не прекращалось. Он и холодный компресс прикладывал, и крепко зажимал крылья носа, и запихивал в ноздри тампоны, сделанные из лоскутков вафельного полотенца – все напрасно.

– Падними верх правый рука и падержи так, – посоветовал ему Джураев.

Глаза Пашки полезли на лоб, тем не менее, он подчинился. Как ни странно, кровотечение прекратилось.

– Слышь, Джами, откуда ты сечешь такие вещи? У тебя что, в генеалогическом древе были шаманы?

– Зачем шаманы на дереве? – захлопал тот густыми ресницами. – Я сам – доктор.

– Кто? – синхронно воскликнули все, кроме Владика.

– Зверский врач. Эта… Ай…болит.

На то, чтобы водворить на место отвисшие челюсти мужчинам понадобилось около минуты.

– Ты фельдшерские курсы закончил? – предположил Лялин.

– Зачем курс? Аграрный университет имени Шириншо Шотемура.

И снова в помещении воцарилась тишина.

– А че ж ты сколько молчал? – воскликнул Пашка. – Сказал бы сразу, что – авторитетный бабай. Были б тебе уважуха безмерная и респект преогромный.

– А никато не сыпрашивал, – виновато улыбнулся таджик. – Я же доктор не челавечный, а зверский…

Взрыв хохота заглушил его следующие слова.

– Зеленый травк ложится под ногами,

И сам к бумага тянется рука,

И я шепчу дрожащие губами:

«Велик могучим русский языка!

– продекламировал вдруг Владик.

Все головы автоматически повернулись в его сторону, все глаза удивленно уставились на мужчину.

– Владик, к тебе что, память вернулась? – обрадовался отец Георгий, лепивший коржики из того, что осталось после отжима картофельного сока.

– Нннет…

– А откуда ты знаешь этот стишок? Кто тебе его рассказал?

– Не помню… Выскочило само собой…

– Счастливчик! – промолвил Бурак, вытирая новую порцию соплей. – Хочешь каждый день знакомиться с интересными людьми, бывать в незнакомых местах, ежедневно попадать в экстремальные ситуации? Потеряй память!

– Не смешно! – рассердился Лялин. – Болезни присутствующих не могут быть предметом для шуток и острот.

– Прошу прощения, – смутился белорус. – Больше не повторится.

На запах жареной картошки примчался Злыдень. Резво взобравшись на плечо Паштета, стал высматривать Обаму. Не обнаружив последнего, заволновался – троллинг кота был обязательным номером его вечерней программы.

За ужином стали расспрашивать Айболита о его жизни. Тот не настроен был вести монолог – стеснялся своего произношения. Пришлось устраивать допрос. Говорил он тихо, сбивчиво, не глядя никому в глаза. Информацию из него вытягивали клещами и все-таки выяснили, что родился Джамшед в небогатой многодетной семье десятым, последним по счету, ребенком. Его мать умерла во время родов. Отец, не справлявшийся с таким количеством детей, отправил последыша в город, к своему двоюродному брату Джурабеку. У последнего не было сыновей – только дочери. Куском хлеба родичи мальца не попрекали, но все равно он чувствовал себя чужим: боялся выразить недовольство, пожаловаться на недомогание, что-то попросить. Учился Джамшед прилежно, особенно любил зоологию. По характеру был замкнутым и робким, с городскими детьми не дружил. Все свободное время проводил с домашними животными Джурабека. Школу он окончил успешно. С отцом и родными братьями-сестрами практически не общался. Те считали его причиной смерти матери, из-за чего парень жил с постоянным чувством вины, с детства страдая нервическими болезнями. Джурабек воспитывал племянника в строгости, но понапрасну не гнобил. После окончания школы помог Джамшеду поступить на ветеринарный факультет Таджикского аграрного университета. Пока тот учился, поддерживал материально.

Получив диплом ветеринарного врача, Джураев поехал работать в Кумсангирский район Хатлонской области. Там женился на семнадцатилетней девушке, родились сыновья, сначала Файзуллох, затем Сангибек. На четверых его зарплаты хватало с трудом, но спасали огородик, козочка и корова.

Потом его перевели в Согдийскую область на должность главного санитарного врача Пенджикентского района. Зарплату повысили, да и люди стали «оказывать уважение». Все было хорошо, живи да радуйся. Жена родила девчонок-близнецов: Ситору и Барфину. А через полгода случилась беда: в их районе произошла вспышка бруцеллеза. Были поражены девять процентов овечьих отар и козьих стад. Как следствие, упал объем производства мяса и молока. Заразились люди, употреблявшие непастеризованную молочку. Много голов тогда полетело, но нужен был главный козел отпущения. И его нашли. Джамшеда вышвырнули с работы «за провал профилактической вакцинации животных». Чудом не посадили.

Наступили тяжелые времена. Найти нормальную работу он не смог. Везде платили не больше пятнадцати долларов в месяц. Выжить на эти деньги семье из шести человек было невозможно. Хорошо, что к тому времени у них были десять соток земли. Жили на доходы от огорода. Жена продавала овощи, молоко, творог. И все бы ничего, но начали болеть дети. Близнецы попали в больницу. А что это за лечение, если на закупку лекарств для одного больного из госбюджета выделяется двадцать дирамов[20] в день, а на питание – от двадцати до сорока. Дома дети тоже не наедались. С мясных блюд из говядины и баранины семья перешла на молочные продукты и лепешки. Гулянда стала по ночам плакать, старшие сыновья – подворовывать на базаре. Иного выхода, как занять денег у Джурабека и отправиться на заработки в Россию, у мужчины не было. Когда он наконец приступил к работе, счастью его не было предела. Думал, отдаст дядьке долг, поставит Гулянде золотые зубы, купит семье плазменный телевизор с большим экраном, а новорожденной Шукроне – импортную коляску. Не судьба!

«Патом я в этот турма попал, абыдно. Савсем негодный морда мой – семья голодает. Думал, Аллах мэне поможет, и этат гюрза дэнги верниет», – закончил Джураев свой рассказ, вытирая слезы.

– Не менжуйся, братан! Все у тебя еще будет: зеленые хрусты, золотые челюсти, ясноглазые гурии, – пообещал ему Павел, подбросив вверх свои гадальные кости. – Верняк! Это тебе говорю я – пророк Паштет, да благословит меня святой Кондратий.

С этого дня Джураев получил «тюремную прописку», и Павел стал уважительно называть его «лепилой»[21].

Дни летели за днями, похожие друг на друга, как однояйцовые близнецы. В сознании узников они спрессовались в один пыльный ком, катающийся по лабиринтам их замкнутого ада, подобно перекати-полю. Обычное дело в ситуации, когда не отличаешь дня от ночи. Когда в помещении нет, не только окна, даже дырочки, через которую можно увидеть белый свет.

Лялин мысленно сравнивал существование их команды с жизнью диких африканских племен, измерявших время произошедшими событиями. Прошел сезон дождей, значит, промелькнуло полгода. Не было осадков – не было и этих шести месяцев. Жизнь «рабов божьих» провалилась в виртуальное временное хранилище, которое аборигены восточной Африки называют словом «замани». Там все произошедшее находится на одной полке прошлого, и что за чем следует – неясно. Именно по этой причине Бурак забросил ведение календаря. «Какая разница: шестое сегодня или двадцать шестое? Что это меняет, если все равно мы все здесь подохнем? – подбрасывал он дров в топку охватившего всех пессимизма.

Психическое состояние сожителей серьезно беспокоило Юрия, и он твердо решил покончить с Днем сурка[22]. Для поднятия боевого духа узников нужна была встряска. Вот только с чего начать?

«Прежде всего, следует всем постричься и побриться, – решил Лялин, рассматривая свое лицо в отражении мутного зеркала, висящего в туалете над умывальником, – а то ведь совсем одичали».

Он, и в самом деле, стал сам на себя не похож: глаза запали, под ними залегли черные тени, лицо осунулось. Нос заострился, зубы пожелтели, борода отросла какими-то клочками, усы обвисли, как у моржа. «А ведь Паштет прав – усы мне совсем не идут, как впрочем, и борода, – невесело подумал он. – Темная растительность пугающе контрастирует со слишком бледной кожей. Вот что значит – ни света, ни воздуха, ни витаминов. Интересно, сколько ж кэгэ я здесь сбросил…».

– Так, мужики, начинаем новую жизнь, – заявил опер, вернувшись к сожителям. – Сегодня у нас – день личной гигиены. Жидкое мыло у нас есть. Из имеющегося рулона вафельного хлопка отрежу каждому по метру. Пометьте фломастером свои куски – ткань у нас в дефиците. То, что осталось в резерве, пойдет на медицинские цели. После купания будем стричься и брить бороды, а то уже смахиваем на моджахедов.

Паштет, Русич и Джураев оживились – какое-никакое разнообразие. Владика же с белорусом полученная информация оставила равнодушными. Первый кашлял, не переставая, жаловался на слабость и повышенную утомляемость, к происходящему вокруг него был безучастен. Он давно не мылся, не стирал одежду, не расчесывал свои спутанные лохмы. От мужчины пахло, как от китобойного судна. На замечания сожителей, у которых его вид и запах вызывали неудержимые рвотные позывы, реагировал дебильной улыбкой, скаля остатки разрушенных коричневых зубов.

Бурак, конечно, до такой степени не опустился, но и его внутренняя пружина здорово ослабела. Он посерел, потемнел, осунулся, потерял интерес к собственной внешности. Больше не делал зарядку, не чистил зубы, не подстригал ножничками разросшиеся брови, не маскировал свои торчащие уши – сдулся, как проколотый воздушный шарик. Тем не менее, в душевую отправился и даже побрился.

А вот Владика, срочно нуждавшегося в длительной термической обработке, пришлось волоком тащить в помывочную и насильно намыливать. Он визжал, уворачивался от водной струи, царапал Паштета кривыми желтыми ногтями, но тот крепко держал его в своих объятьях, давая возможность Лялину смыть с неряхи толстый слой серой пергаментной кожи и убить наконец стойкое головокружительное амбре.

– Ну, и че ты извивался, как пойманный черт? – поинтересовался опер у Владика, вытирая его голову вафельным полотенцем.

Тот одарил Юрия сонно-рыбьим взглядом, растянув рот в привычной улыбке.

– Больше грязи – толще морда, – ответил за него Тетух. – А ты, мент – молоток. Рассеиватель забабахал – шикардос. В натуре. И делов-то: натыкал шилом дырок в пластиковой бутылке, примотал ее к шлангу, закрепил на стене – и готов аэратор для душа.

Банный день закончился стрижкой и бритьем. Для этого пришлось экспроприировать бритвенные принадлежности Бурака. Во время поиска оных в его чемодане, Лялин случайно обнаружил круглую пластиковую коробочку с контактными линзами, которые белорус возил с собой на съемки, и о которых совершенно забыл.

После этого жизнь Ивана заиграла новыми красками. На радостях он придумал собственный «Театр миниатюр», в котором все роли исполнял сам. Бурак разыгрывал сценки, читал стихи, рассказывал юморески и даже пел, чем здорово поднимал настроение своим друзьям по несчастью. Поскольку мужчины часто засыпали под его неиссякаемые байки, артист получил кличку Птица Говорун.

Его здоровье тоже пошло на поправку. В значительной степени, это было заслугой Джамшеда, но Бурак считал иначе: «Когда на полноценную врачебную помощь рассчитывать не приходится, активируются собственные защитные силы». Несмотря на активизацию последних, он десятой дорогой обходил Обаму, панически боясь дотронуться даже до плошки, из которой кот пил воду.

Лялин тем временем работал над улучшением быта сидельцев и разнообразием их досуга. Он привел в божеский вид пустую техническую комнату: убрал с потолка и стен бахрому паутины, очистил от грязи лампы дневного освещения, ликвидировал расползшуюся по полу большую зловонную лужу, занялся изготовлением мебели из подручных материалов, которыми было забито все соседнее помещение.

К всеобщей радости, «комнату отдыха» вскоре заполнила вполне приличная мебель: стеллажи и этажерки, сбитые из дощатых ящиков, низкий «журнальный» стол, сооруженный из огромного поддона, кресла и диванчики, изготовленные из автомобильных покрышек. «Розочкой на торте» стал гипсовый бюстик Ленина, найденный Юрием на все той же свалке и любовно водруженный им на пустующий пока стеллаж.

Наблюдая бурную реакцию сожителей на расширение их жизненного пространства, Пашка расстроился. Зависть проняла его до седалищного нерва, и он вступил с опером в соревнование за звание главного Самоделкина бункера. Из дощатых ящиков мужчина сколотил удобные скамеечки с дыркой посередине – не унитаз, конечно, но Русич с его больными ногами и спотыкающийся на ровном месте Бурак были ему весьма признательны. Затем из пластиковых бутылок Пашка вырезал емкости для туалетной бумаги и прикрепил их на стенки рядом новыми «унитазами». С бумагой в подвале была напряженка, но он и тут проявил находчивость, слой за слоем отодрав нужные по размеру куски от гофрированного картона, из которых были изготовлены брошенные на свалке коробки.

Для сушки постиранных вещей Тетух в несколько рядов протянул в «душевой» кабель, сделал из найденной палки швабру, из пластиковых бутылок – пальму, украсившую комнату отдыха.

Не успел он порадоваться значимости своих заслуг, как хваткий опер из пустых металлических бочек соорудил декоративную стену-перегородку, отделяющую жилую зону от рабочей.

– Все по фэн-шуй! – восхитился Бурак. – Да с такими руками и головой тебя оторвет любая фирма. Уходи из полиции!

– Нееее, – засмеялся польщенный Лялин, – менять мир к лучшему, искоренять скверну, ловить воров, убийц и насильников – это призвание, а мастерить полезные в быту вещи – хобби. Не зря же я столько лет отцу ассистировал. Руки-то, оказывается, все помнят.

Раздосадованный Тетух закусил удила, и через несколько дней на стене в комнате отдыха уже висела большая, разделенная на сектора, мишень для игры в дартс, а на широком «журнальном» столе лежали пачка самодельных карт и расчерченное на квадратики игровое поле, нарисованные фломастерами на кусках китайского прессованного картона. Рядом находилась коробочка с «шашками» – красными и синими крышечками от пластиковых бутылок и дротики для дартса, сделанные из стальной проволоки, пластиковой бутылки и небольших тридцатимиллиметровых гвоздей.

– Молодчина! – похвалил Лялин Паштета, попав дротиком прямо в «яблочко». – Не зря ты осваивал книжки для рукодельников.

– Не лаптем щи хлебаем, – самодовольно отозвался мужчина, готовый узлом завязаться в погоне за похвалой. – Я, как Кот Матроскин, – много в чем варщик[23].

– Знаем мы, в чем ты варишь больше всего.

От внезапно накатившего гнева на лице Тетуха задергались мышцы, поджались губы, налились кровью глаза.

– Ну, убей меня за то, что я сидел! – с удавленной хрипотой заорал он.

– Мне твоя смерть нафиг не уперлась, но я – за кармическую справедливость для людей с перевернутыми мозгами. Она благотворно влияет на эволюционный процесс.

– Еще один исповедник нарисовался. Немного пожиже, но тоже бредит зачетно. Живу – грешу, умру – отвечу!

Напуганный криками Джамшед крепко прижал Обаму к груди.

– Привыкай. На нашем паровозе – народ горячий, – сообщил таджику Бурак. – Чуть что – сразу зашквар!

– Че ты тут паришь, вошь закулисная? – набросился Павел на подвернувшегося под руку белоруса. – Видишь, чуваки терки трут, не залипай – сиди на жопе ровно, грей клюв о кружку с кипятком.

– Япона мать! Как же ты меня достал, – выдохнул Юрий. – Я бы не возражал, чтоб подобных индивидуумов использовали в качестве компоста для картофеля. Хоть какая-то польза! Глядишь, через пару десятков лет генофонд и улучшится. Вас на киче кормят, поят, одевают. Один день сидельца обходится налогоплательщикам в сто евро! А потом вы освобождаетесь и продолжаете таскать все, что плохо лежит и некрепко прибито.

– Наговариваете вы на нашу семью, Глеб Егорыч! Грех это. Что ж до пойла-еды-одежды, не смеши, мент, моего Злыдня, он и так ржет. – Явившийся на ужин крысак, действительно, скалил свои острые желтые резцы. – На ваши, блин, налоги протягиваем ноги.

– Так, может, вас в пятизвездочные отели с «алл-инклюзив» переселить по двое в номер, предварительно протестировав на совместимость? Холодильники вам подогнать, мобильники, компы, мягкие матрасы, жратву ресторанную. Так завтра полстраны побежит воровать, дабы попасть в такой санаторий!

А в Гуантанамо не хочешь? В одиночку! Где нет ни часов, ни календаря. Ни прессы с книгами, ни телика с радио. Ни писем с посылками, ни свиданий с передачами. Нет телефонных звонков и прогулок. Душ – раз в неделю. За любой проступок – побои без оглядки на то, останутся ли следы. А еще пытки – током, водой, лишением сна. Удары дубинкой и электрошокером на этом фоне – куличики в детской песочнице. Куда там нашим «Дельфинам», «Лебедям» и «Совам»[24]. Уголовное наказание должно сопровождаться лишением всех земных благ, чтоб такие выродки, как ты, до заикания боялись снова попасть на кичу.

Сердце Тетуха хрюкнуло где-то под ключицей, в голове затикала бомба. Зрачки мужчины стали вдруг расширяться, и на какой-то миг голубые круги радужки поглотила чернота.

– Ах, ты ж муфлон понторылый! – бросился он на опера с кулаками.

Злость накатила на Лялина, вскипев до шума в ушах, и он с разворота ткнул Павлу под дых зажатым в кулаке эспандером.

Того тут же скрутило в бублик. Раздалась нецензурная брань.

– Эх, Цусима-Хиросима! Жизнь совсем невыносима, – захлопнул Русич «Молитвослов». – Не ссорьтесь, ребята. Вы – оба молодцы. Паша, Юра, давайте жить дружно!

– Идите все на фиг! Злыдень, за мной! – вздернул подбородок Тетух, и его тяжелые шаги отозвались эхом в глубине подземелья. Грызун послушно последовал за хозяином.

– Прям тебе чеховская дама из рассказа «Ушла», удалившаяся от мужа в другую комнату, – нервно хихикнул Бурак, который всегда имел мнение, перпендикулярное Пашкиному.

– Братья мои, вы не объективны по отношению к Павлу, – сложил руки лодочкой отец Георгий.

– Объективен только счетчик Гейгера, а я был, есть и буду субъективен, – резко отчеканил Юрий. – Каждый человек по умолчанию считается хорошим, пока дважды не докажет обратное. Первую неуважительную выходку я еще могу списать на настроение, несварение желудка, непредумышленность. Но после второго «коленца» уже ничто не помешает мне объяснить наглецу его неправоту. Агрессию по отношению к окружающим не оправдывают ни родовая травма, ни детское питание из чернобыльских продуктов, ни воздействие тяжелых наркотиков. Я не бог, я не прощаю. За каждый свой поступок взрослый человек обязан отвечать, иначе он никогда не адаптируется в социуме.

Глава 13

Тюремные будни

– Юр, все хочу спросить у тебя, почему ты с эспандером не расстаешься. Талисман? – поинтересовался любопытный белорус.

– Шутишь? – хохотнул Лялин. – Руку я разрабатываю. Во время задержания одной гнуси, отбиравшей у стариков пенсию, пришлось прыгнуть из окна второго этажа. Приземлился крайне неудачно – перелом лучевой кости со смещением. И что интересно, уже в третий раз в одном и том же месте.

Впервые я сломал ее в десять лет. Был тогда в деревне у тетки, двоюродной сестры отца. Мы с пацанами играли в догонялки, носились по сросшимся между собой кронам деревьев. Это были старые, близко посаженные клены шестиметровой высоты. Вот оттуда я и спикировал. Кровищи было море. Сломанная кость, пробив кожу, торчала наружу. Вместо того, чтобы мчаться в находящийся рядом медпункт, я понесся домой, на другой конец села. Оно и понятно: болевой шок плюс сотрясение мозга. Тетка меня ухватила за здоровую руку и – назад к медпункту. Местные эскулапы не захотели заморачиваться с городским пацаном. «Ищите машину, везите в район», – вот и весь сказ.

Положили меня в хирургическое отделение. Лечили как попало. От острой боли я не спал ни ночью, ни днем. Сестрички жалели меня и ночью кололи сильнодействующие препараты. Но и они давали покой лишь на два-три часа.

Тетка вызвала отца. Увидев, как я корчусь, он вмиг протрезвел и уже на другой день привез ко мне областное хирургическое светило – Исаака Абрамовича Фельдмана. Тот внимательно изучил снимок и заявил, что кость моя срастается неправильно, отсюда и невыносимые боли.

Хирург сел рядом со мной, велел вытянуть вперед руку, стал ее ощупывать.

– Ну, Тарзан, рассказывай, как ты по деревьям скакал.

Пришлось мне в сто первый раз излагать свою печальную историю, а доктор возьми да и грохни моей рукой о свое колено. Кости хрустнули, и от боли я потерял сознание. Когда пришел в себя, сквозь пелену слез увидел, как Фельдман на краю стола устанавливает на место мои кости. Оказывается, после всех обезболивающих, которые мне в больничке кололи, наркоз был категорически противопоказан – сердце могло не выдержать. Странно, что оно выдержало болевой шок от нового перелома. Тридцать лет прошло, а я до сих пор помню эту «советскую анестезию».

К Исааку Абрамовичу я еще пару лет ездил на реабилитацию. Он-то мне и внушил необходимость разработки руки эспандером. С тех пор моя лучевая кость дважды ломалась, и каждый раз утерянные функции я восстанавливал при помощи этой немудреной штуковины.

– Че-то холодно сильно, – закашлялся Владик, почесывая голое колено.

– Ничего удивительного – ноябрь на дворе, – произнес отец Георгий, разливая по кружкам чайную заварку. – Завтра будет еще холоднее.

– С чего ты взял? – встрепенулся Бурак. – Прогноз погоды по трубам передали?

– Нет, Вань, Обаму увидел. Погляди на него.

Все тут же уставились на кота, дремавшего на нарах Джамшеда. Животное лежало на животе, подвернув под себя все четыре лапы.

– Моя бабушка говорила, что это – верный признак похолодания.

– Мдааа, – протянул Юрий задумчиво. – До пояса мы худо-бедно экипированы, а ниже… Как бы нам фаберже не отморозить. Самое плачевное положение – у Владика. Это не брюки, а сплошная бахрома. Надо что-то делать.

– Что, например? – оживился белорус, понимая, что у бандитов снега зимой не выпросишь.

Лялин долго молчал, грея руки о свою кружку с кипятком.

– Придумал! Я сошью всем зимние портки! – заорал он вдруг и тут же помчался в «котельную», где на горячих трубах сушились мешки с рулонами толстой технической ваты. Ухватив несколько штук, опер помчался обратно. Ему не терпелось, как можно скорее, раскроить мешковину, простегать ее с вложенным внутрь слоем ватина и соединить швы при помощи Пашкиного вязального крючка. За неимением ремня и резинки, он втянет в кулиску шнурок, сплетенный Тетухом из полиэтиленовых полосок. А, если сделать кулиски внизу каждой штанины, вставив и туда по шнурку, получатся герметичные «лыжные» штаны.

Пробегая мимо «мечети» Джураева, Лялин услышал громкие команды: «Стоять!.. Служить!.. Барьер!..». Свихнулся там Пашка, что ли?

Юрий приоткрыл дверь и ахнул. Вся молельня Джамшеда была заставлена дощатыми ящиками, еще недавно валявшимися на мусорной куче. Они стояли по кругу, образовав мини-арену, по которой, как угорелая белочка, носился сейчас Злыдень. Ничего забавнее Лялину наблюдать не доводилось. Нет, он, конечно, знал, что Тетух – приколист, но чтоб до такой степени…

Опер бросил на пол свои мешки и, сев на них верхом, уставился на «манеж», благо, из темного коридора не был заметен «циркачам».

Паштет отламывал кусочек от брикета с сухой лапшой, который спер для Злыдня из бочки с продуктами и, держа его над головой грызуна, отдавал команды. При правильном исполнении скармливал лакомство животному.

К удивлению Юрия, Злыдень умел «стоять» не только на ладони дрессировщика, но и на донышке пластиковой бутылки, которую Тетух держал горлом вниз. Он легко взбирался на пирамиду из ящиков по сплетенной Пашкой лесенке. Правильно реагировал на команды «сидеть!» и «ко мне!», по свисту хозяина брал на бегу барьеры. А вот прыгать с ящика на ящик боялся. Это нервировало Паштета. «Позорняк! – заорал он на питомца. – Не сливайся так бездарно! Будешь ручным тормозом, уйдешь на свободный выпас».

В ответ Злыдень издал тонкий свист, но прыгнуть так и не решился. Тогда Тетух перевернул ящики набок, уменьшив высоту вдвое, и сдвинул их ближе друг к другу. Теперь расстояние для прыжка составляло сантиметров тридцать. Павел с хрустом отломил от «Доширака» новый кусочек и стал водить им перед носом крысака таким образом, чтобы тот все время поворачивался за ним. Вскоре Злыдень сделал свой первый прыжок, потом еще один и еще. «Можешь же, если захочешь», – осклабился Павел, увеличивая расстояние между ящиками на десять сантиметров.

В это время в «рабочей зоне» раздался шум. Сначала что-то с грохотом упало, потом кто-то заорал, а несколькими секундами позже в помещении возникла перепалка. «Хачей нелегкая принесла, – напрягся Юрий. – Больше орать некому – Пашка здесь, Джами… тот собственной тени боится, Владик из-за надсадного кашля вообще голоса не подает. Не батюшка же бузит, в конце концов!».

Подхватив мешки, Лялин бросился на помощь сожителям. Прибежав, облегченно вздохнул – от внепланового визита джигитов бог миловал. Столкновение носило локальный характер. На этот раз барагозил Бурак.

– А я сказал: кот нарочно перебежал мне дорогу. Специально дождался, когда подойду ближе, и своим микробным хвостом – прямо мне по ногам.

– Неправда гаварыш, Иван-ака, Обама не хотела. Она нечаянна. Она спала, а ты чайник на земля бросил. Она испугалась и пабежала, кланус!

– Из-за этой твари я сплю в геопатогенной зоне, разрушающей мое, и без того слабое, здоровье. Сказал, отравлю, значит, отравлю! – продолжал орать белорус.

Отец Георгий в перебранку не вмешивался.

– Господи, верю, что терплю должное и получаю то, что я заслужил. Но Ты, Господи, по милосердию Твоему, прости и помилуй меня, – тихо шептал он, не сводя взгляда со своей иконки.

– Нелзя травить, Иван-ака, – почти плакал Джамшед, обнимая кота. – Она савсем болной. Прастудилса. Лечить нада.

– А я, по-твоему, здоровый? – истерично визжал артист. – Из-за твоего блохастого, кстати, и болею.

– Япона мать! – Лялин бросил мешки прямо под ноги Бураку. – Че ты голосишь, как потерпевший?

– Я – потерпевший и есть, – вздернул тот подбородок. – Считаю бесчеловечным ваше равнодушие по отношению к немолодому болезненному аллергику. Любой контакт с кошачьей шерстью вызывает у меня физические страдания, и вы просто обязаны вернуть бандитам этого монстра.

Мужчина не притворялся. Он, и впрямь выглядел болезненно: потухший взгляд, темные набрякшие веки, мучнистая бледность породистого лица. В словах Ивана была своя сермяжная правда. Здоровье человека – куда большая ценность, чем наличие в бункере кота. Но тут налицо столкновение интересов – за Обаму «зверский доктор» уроет любого. Не так-то он и забит, как может показаться на первый взгляд. Когда дело касается принципиального вопроса, Джамшеду плевать на его акцент, физическое превосходство противника и последствия собственного демарша.

К тому же, котяра у них уже прижился. Вначале он выглядел глубоко несчастным, мрачно сверкал глазами из-под нар, шарахался от любого звука. От воя труб вообще впадал в панику. Потом осмелел, стал брать корм из рук и даже попрошайничать. К Джураеву льнул, как к родному: ходил за ним по пятам, сидел у его ног, свернувшись калачиком, спал на его нарах, вытянувшись во весь рост.

И со Злыднем у них отношения наладились. На первых порах он обходил крысака десятой дорогой, а при его внезапном появлении мчался прочь впереди собственного визга. Но от Злыдня разве отвяжешься, когда тот весь вечер нарезает круги, как акула вокруг дайвера. Стоит коту задремать, и грызун тут же начинает к нему подкрадываться: сделает шаг и замрет. Обама пошевелится – крысак немного отступит, но спустя мгновение снова движется к цели. В итоге, запрыгивает коту на спину, и начинается привычная возня. Обама извивается штопором, пытаясь сбросить наглеца на пол. Злыдень же, уцепившись в густую черную шерсть, гарцует на нем, как заправский жокей. Может запросто отобрать у кота приглянувшийся кусочек снеди или пробежаться по лежащему на полу приятелю, даже не заметив последнего. Почему Обама все это терпит? Да потому, что он – трус, лентяй и флегмат, лишенный охотничьего инстинкта. В отношениях лидирует не тот, кто сильнее, а тот, кто наглее.

– Так что будем делать с мурзилоидом? – настаивал артист на немедленном решении своей проблемы.

– Война план покажет, – отмахнулся от него Юрий, как от назойливой мухи. Бурак ему изрядно надоел своими капризами. В последнее время он стал совершенно невыносим: провоцировал конфликты, отказывался работать, бесконечно ныл, предрекая всем близкую смерть. Однажды Иван довел Лялина до белого каления, и тот грозился привязать его к нарам.

Юрий достал из коробки синий фломастер, а из ящика с инструментами – ножницы, разложил на столе мешки, прикидывая, на сколько штанов хватит материала.

Белорус не спускал с него взгляда, полного укоризны. Лялин скрипнул зубами.

– Что смотришь на меня, как мать-одиночка, не дождавшаяся алиментов? Сказал же: все будет хорошо.

– А если не будет? – продолжал долбить мозг гродненский дятел.

Кровь ударила Лялину в голову.

– Значит, станет еще хуже! – заорал он дурным голосом. У таджика от страха подогнулись колени, и он медленно осел на скамью. Обама, от греха подальше, забился под нары. Владик с головой укутался в спальный мешок и лежал неподвижно, как мумия.

– Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного! – крестился отец Георгий, с опаской поглядывая на опера с белорусом.

– Нет совершенства в подлунном мире, как нет в Исландии змей и железных дорог, – криво улыбнулся Бурак и, как ни в чем ни бывало, потопал на свое место.

«Энергетический вампир, – сообразил Юрий. – Подхарчился выброшенной мной энергией и успокоился. Понятно теперь, зачем он Паштета заводит».

Пока остальные заканчивали дневную норму, Лялин сделал раскрой. Ватина у него было с лихвой, а вот мешковины хватило только на четыре экземпляра. «Опять будет свара, – с досадой подумал он. – Паштет с Бураком своего не упустят».

На этот раз мужчина ошибся. Когда штаны были готовы, и Владик их примерил, артист скривился, как от зубной боли:

– Сие я на себя не надену. Это – унижение человеческого достоинства.

– Не, в натуре, вид, как у голимого утырка, – хихикнул Пашка. – Такие портки были у этого… огородного пугала… ээээ… Страшилы из «Волшебника изумрудного города».

– Вам их никто и не навязывает, – обрадовался Лялин. – Материала хватило лишь на четверо штанов, а нас здесь шестеро. Так что, двое – все равно в пролете. Отрадно, что самоотвод взяли именно вы. У Ивана есть термобелье, а у тебя, Павел, – горячая кровь. Так что, все справедливо. А для нас, убогих, главное – здоровье, форсить здесь не перед кем.

– Рахмат тебе, Юра-ака, – радовался Джамшед, обрядившись в термоштаны. – Очен теплий тепер, очен.

– Да, Юр, спасибо, – обнял опера Русич. – Дай тебе Бог здоровья! – и Владик мелко затряс головой, присоединяясь к предыдущему оратору.

– Ну, вот и славно! – улыбнулся Лялин, натягивая «страшиловы шаровары» поверх своих тонких спортивок. – А излишки ватина мы пустим на матрасы. Влад, неси сюда скотч, ножницы и большие хозяйственные мешки, будем конструировать перины.

Этой ночью все спали, как убитые. Спальные мешки узников покоились теперь на толстых, двадцатисантиметровых матрасах, и каждый из мужчин чувствовал себя принцем на горошине. Кем чувствовал себя Злыдень, устроившийся на ночевку прямо в шерсти Обамы, можно было только догадываться.

Вечером следующего дня предстояла встреча с бандитами, но, вопреки обыкновению, те явились рано утром. Отец Георгий как раз молился, Лялин отжимался от пола, Владик с Паштетом спали, Джураев лечил кота.

Последний совсем расклеился: потерял аппетит, был грустным, чихал и температурил. Его нос был сухим и горячим. Из покрасневших глаз текли слезы.

Напоив Обаму теплым чаем, Айболит раздавил две таблетки псевдоантибиотика (вдруг поможет?), раскрутил фломастер, высыпал порошок в пластиковую трубочку. Затем зажал питомца между коленями и, крепко удерживая его передние лапы, с силой открыл коту рот. Тот извивался, злобно сверкал очами, испускал низкое рычание, но Джураев воткнул трубочку ему в горло и энергично в нее дунул. От неожиданности хвостатый икнул и сразу обмяк. «Тэрпи, Обамка», – погладил таджик животное по густой шерсти.

В это время наверху лязгнул замок, по ступенькам загрохотали тяжелые шаги. «Приперлись, хунвейбины! – проворчал белорус. – Нет на вас генерала Ермолова».

– Как жизнь, гяуры? – нависла над головами узников туша Замана.

– Мухам бы понравилась, – процедил Лялин сквозь зубы.

– Пачиму мухам? Тут мухов нет – холадна.

– О том и речь. В прошлый раз Умар обещал подогнать нам одеяла. Или слово джигита уже ничего не стоит?

В кривой улыбке бородач показал свои золотые коронки.

– Умар абищал, его и спрашивай. Я ни абищал, – нажал он на кнопку подъемника.

Пересчитав коробки с упакованным сахаром, Заман вытащил один из пакетов.

– Не гадицца, да. Видиш, расклеиваеца, патом рассыпаецца.

– Немудрено. В ожидании отправки пакеты стоят в ящике по три-четыре дня, а тут – ужасная сырость, самоклейка просто не выдерживает.

– Муса сказал: нада клей варить и акуратна заклеивать. У вас есть печка и балшой малированный миска. Клей – в каробка.

– А не проще ли степлером скреплять?

– Муса сказал: клей варить, – тупо повторил толстяк, спуская вниз коробку с провиантом.

Ничего аппетитного там не было – обычный недельный выброс с подозрительным душком и две пачки сырья для варки клея.

– Опять дерьмо? – не выдержал Юрий. – Сам такое небось и нюхать не станешь.

– Ай, ни нада завидоват, эта – плахой привычка, панымаеш, да? – добродушно произнес Заман.

– Вы всерьез считаете, что на голодный желудок можно качественно работать?

– Гяур на голодный желудок работать ни можыт, а на сытый – ни хочит. Радуйтесь, что живы, и да будет Аллах доволен всеми нами…

Заман свистнул и к нему по ступенькам сбежали два молодых кавказца – юная бандитская смена. Парни резво подхватили ящики с готовой продукцией и понесли их наверх.

– Чтоб вы все сдохли, сволочи! – вскочил вдруг на ноги Бурак. – Уроды! Плесень! Гнусь в кубе!

– Вань! – ухватил его Русич за плечи, но тот вырвался, продолжая истерично орать.

Его глаза лихорадочно блестели, на лбу вздулась крупная рельефная вена, над верхней губой проступили капельки пота.

Заман с интересом наблюдал за тем, как немолодой ушастый мужчина брызжет слюной, сжимает кулаки и сыпет проклятиями в его адрес.

– Глупый гяур, ты умирош, и Аллах мне поможет!

– Пошел в жопу, бандитская морда! – сплюнул Иван на пол. – Видел я тебя в гробу, в светлой обуви!

– Раз жить надаела, захади на платформа! Ишак!

Бурак свернул ему кукиш.

– Выкуси, мразь! И как вас, гнид, еще земля носит?!

– Господи, имя Тебе – Любовь: не отвержи нас, заблуждающихся. Господи, имя Тебе – Сила: укрепи нас, изнемогающих. Господи, имя Тебе – Свет: просвети души наши, омраченные злобой и гневом. Господи, имя Тебе – Милость: не переставай миловать нас, – шептал отец Георгий, крепко сжимая пальцами свой крест.

«Комедиант сломался, несите другого», – пробубнил Паштет себе под нос и, будто услышав его пожелание, на верхней галерее появились молодые джигиты в сопровождении сутулого пацана лет пятнадцати, и настолько худого, что встреченный им людоед мог бы рассчитывать исключительно на холодец.

Подмышкой у парня был спальный мешок, в руке – большой металлический чемодан, на голове – капюшон.

«Ротация кадров», – озвучил свои наблюдения Тетух, сканируя новичка с чемоданом.

Для ноябрьской Москвы одет тот был более чем странно: канареечного цвета толстовка со множеством карманов, узкие лиловые штанишки с мотней на уровне колен, шерстяной джемпер с монстром, растянувшим рот в жуткой улыбке на всю его худосочную грудь. В ухе болталась серебряная серьга странной конфигурации. На цыплячьей шейке – пестрый шарфик с бахромой. Ни дать ни взять – фрик из гей-тусовки.

И вел себя новый узник как-то… нетипично для ситуации, в которую попал: балагурил, шутил, приставал к бандитам с вопросом:

– Это – «Форт Боярд» или «Охотники за адреналином»?

Потом бросил взгляд на будущих «сокамерников» и капризно заявил:

– Что за команду вы мне подобрали! Не было геймеров помоложе? Это же – ящеры доисторические!

– Не валнуйса, дарагой, – хохотнул Заман. – Эта – очен падхадящий кампания. Садись в «лифт».

И тот шагнул на платформу.

Глава 14

Алтунин

– Всем пис, мейк лав, нот вар и все такое! – поднял парень в приветствии указательный и средний пальцы, растопыренные в виде латинской буквы V.

Мужчины обменялись недоуменными взглядами. Либо малец неадекватен, либо и впрямь не понял, куда попал. Да и пахарь из него еще тот – две кости и стакан крови.

– Не втыкаю, – продолжал комментировать Тетух, – на фига нам подогнали этого малолетнего дрыща? Он тут уже через день загнется…

– Дааа, в отряд ниндзя его бы точно не взяли, – согласился Лялин, в упор рассматривая «пополнение».

Парень был похож на героя детского мультика: ежик светло-русых волос, огромные зеленые глаза, длинные, как у теленка, ресницы, разбрызганные по всему лицу веснушки, девчоночьи губки цвета раздавленной малины. Вернее сказать, был бы похож. Полному сходству мешали впалые щеки, торчащий кадык и выпирающие ключицы, будившие желание немедленно накормить подростка.

– Ниндзя – это команда наших соперников? – спросил хлопец и, не дожидаясь ответа, закатал правую штанину почти до колена, достал из длинного черного носка сверхплоский мобильник. – У меня в клубешнике уже два сотника смылили, приходится ныкать.

Затем стал делать селфи на фоне нар и мешков с крупами. Закончив с интерьером, переключился на людей.

– Если не возражаете, я вас малеха пощелкаю и сразу же солью в Инста[25]. Улыбаемся, дядьки! Держим лицо! Больше позитива! Пазитифф – наше все!!!

От абсолютной несуразности происходящего брови Паштета поползли вверх.

– Ну, это ваще отжиг! Гыыы…

– Все пучком, дядьки! Вы – персонажи моих будущих постов. Мои фоты всегда набирают бешеное количество лайков…

– Количество чего? – сузил глаза пришедший в себя белорус. – Ругани[26]?

– Есть, конечно, и тролли-завистники, плюющиеся ядом в своих каментах, но это, скорей, исключение, чем правило. Фолловят же меня более ста тысяч юзеров. Я блогер.

– Кто? – подал голос Владик.

– Делаю постинг фоток и видео в «Инстаграм». Мои посты каждую неделю – в топе. В аккаунте много «луков» и «селфи». А вообще я – лютый киберсквоттер: веду личный блог, имею пачку аккаунтов на разных социальных сервисах, куда идет кросс-постинг материалов из блога: в Твиттере, Вконтакте, «мордокнижнике»[27]… Да везде, куда ни зайдете. Кста, найти меня можно по логину sphinx. Это – мой постоянный никнейм….

Пытаясь переварить услышанное, мужчины дружно молчали. Куча незнакомых слов в одной реплике их явно озадачила.

Увидев выражение лиц коллег, Пашка расхохотался.

– Анекдот в тему: «Бабулька подралась с внуком, доказывая ему, что мышь – животное, лайки – собаки, а ссылка – это Ленин в Шушенском», бу-га-га-га…

Вместе с Паштетом смеялся только Мажор. Остальные лишь недоуменно переглядывались.

– Перевожу для «ящеров», как выразилось наше юное дарование: «Я живу в Сети, виртуальный срач – моя стихия. Без выхода в Интернет у меня – страшная ломка. Ни к чему я больше не пригоден. Ичотакова? Раньше писали на заборах, теперь пишут в Инете для «друзей». Последние, в свою очередь, обязаны угорать в комментах и долбить клювом по кнопке «Like», поднимая индекс популярности моего блога. Кто эту почетную миссию игнорирует, тут же безжалостно «расфрендживается». Пардон, исключается из списка «друзей». А Сфинкс – мое погоняло.

«Посты, никнеймы, лайки… Молодняк совершенно заглючен на вирте, – с грустью подумал Лялин. – Раньше звонили по телефону, ходили друг к другу в гости, а сейчас часами топчут клавиатуры да пачкают слюнями мониторы, «зафрендив» всех реальных приятелей».

– А имя у тебя есть? – улыбнулся новичку отец Георгий.

– В России – Сергей Алтунин. В Германии – Серж фон Регенштайн. У меня – два паспорта и две фамилии – одна по русскому отцу, другая по отчиму-немцу.

И опять все растерянно замолчали. Никто из присутствующих раньше не слышал о том, что подростки могут иметь паспорта на разные фамилии.

– Ладно, малец, времени у нас впереди много, поговорим еще, – махнул рукой Юрий. – Сначала инструктаж.

– А вы тут типа админа?

– Да, сынок! На этом сервере рулю я. Павел, познакомь новенького с присутствующими, покажи ему туалет и душевую точку. Иван с Джами, займитесь завтраком. Отец Георгий, помоги мне разобраться с продуктовым ящиком. Сегодня подогнали отборное дерьмо, чтоб им попасть под кислотный дождь!

Последний комментарий напряг Алтунина. Питаться отбросами он не подписывался, как впрочем, и спать на нарах.

– Значит так, Серега, – приступил Пашка к обязанностям гида. – Тот, кого ты назвал админом, – Юрий Лялин, наш инквизитор. Шучу, шучу – местный комиссар Мегрэ. Избавитель общества от мирового зла. Работает в кривоохранительных органах. Держит форму, занимается спортом, рукаст, головаст и, в принципе, мужик неплохой, если только шлея не попадет ему под хвост.

– О как! – хмыкнул опер, продолжая складывать продукты в металлический бочонок, служащий узникам холодильником.

– Слева от него – Иван Бурак, мрачный ипохондрик. Ворчлив и капризен, как беременная баба. Выедает окружающим печень своей гениальностью и недопонятостью. Что поделаешь, возрастные изменения психики плюс особенности характера! Вообще-то он – звезда эпизода. В душе – великий актер. В натуре – художественная самодеятельность деревни Заплюево. Сегодня бросался на амбразуру, пытаясь изобразить Александра Матросова. Если б мои гадальные кости не показали, что его этюд не засчитают, пришлось бы за дурака вписываться. К счастью, пронесло. Заман, конечно, не Станиславский, но даже он не поверил.

– Если вам что-то во мне не нравится, не стоит ставить меня об этом в известность, – насупился белорус. – Постарайтесь пережить этот шок самостоятельно.

– Эк тебя торкнуло! До чего ж ты, бульбаш, нервный…

– Чье б уже мычало, – отмахнулся тот, не желая устраивать свару при новеньком.

Тетух выпил картофельный сок из поставленной перед ним кружки и, благодарно кивнув таджику, продолжил:

– Это – Джамшед Джураев, главный варщик по медицине. Без него у нас всех давно б уже наступил Загиб Петрович.

Рядом – батюшка, отец Георгий. Он нам грехи отпускает. У тебя есть грехи? – Александр утвердительно кивнул. – Вот он и отпустит, если ты, конечно, раскаешься. Кстати, батюшка – самый настоящий монах. Оч-чень образованный человек. Отличается библейским терпением и такой же библейской верой в чудо. Живет в выдуманном им мире розовых пони, которые парят в небесах, орошая землю радугой. В его вселенной господствуют любовь, братство и справедливость.

И наконец Владик. Он у нас – «старший куда пошлют». Флегматичен, как эстонский хуторянин. Очень исполнителен, незлопамятен, неболтлив. Если у тебя есть тайны, можешь их смело ему доверить. Не выдаст даже под пытками.

Да, совсем забыл о себе. Зови меня дядя Паша. Я, как Свиборг, брутален, но справедлив. Детей стараюсь не обижать, если те не достанут меня до самых печенок. Это все. Теперь камон[28] в наше дристалище!

Из сортира Алтунин вернулся в глубокой задумчивости. Он, конечно, понимал, что реалити-шоу типа «Последнего героя» рассчитаны на преодоление трудностей, закалку характера, воспитание чувства коллективизма, изживание мелкособственнических инстинктов, но вытирание задницы мятым картоном и прием душа из дырявой бутылки было уже явным перебором.

– Воон твое место, – махнул Лялин на бывшие нары Бурака. – Льготное, между прочим, – рядом проходит горячая труба. Кстати, как ты к котам относишься?

– Резко отрицательно. Особенно к черным. Они мне всегда приносят неудачу. У мачехи есть шотландская вислоухая кошка и бесхвостый меконгский бобтейл. Терпим друг друга с трудом. Особенно после того, как папахен выписал ветеринару чек на пять килобаксов, чтобы тот кастрировал нашего котохлопца. Мне же в тот день даже полтонны не дал на участие в фестивале граффити «Энергия мечты». Я потом, правда, запостил в «Инстаграм» фотки кастрированного питомца. Лайков было – мама дорогая. А шотландка как-то гепатит схватила. Так мачеха ее уложила в институт экспериментальной ветеринарной медицины. Ей там капельницы ставили, витамины кололи, делали лечебный массаж, взгромоздив перед мордой аквариум с рыбками, чтоб, типа, не скучно не было. На эти фоты народ тоже живо реагировал. Пост даже в топ-десятку попал.

– Фотоснимки домашних котов нельзя демонстрировать кому ни попадя, – вкрадчиво произнес белорус. – Согласно древнему поверью, кот, живущий в доме больше двух лет, является его защитником и оберегом от злых сил. Если животное выставить на обозрение посторонним людям, оберег теряет действенность и навлекает беды на хозяев дома.

– А собак снимать можно? – захлопал ресницами парень, выложивший в «Инстаграм» уже не один десяток песьих фотоморд.

– Собак можно, они питаются положительной энергией. В отличие от котов, которые ложатся на больное место у человека и впитывают в себя весь его негатив. Испугался?

– Вот еще! – фыркнул Алтунин, раскатывая на самодельном матрасе свой спальник. Пока он знакомился с отхожим местом, Лялин на скорую руку упаковал оставшийся ватин в два синих хозяйственных мешка, скрепив их по центру скотчем. – Тварь я дрожащая аль аккаунт имею?

На столе уже стояли миски с горячей пшеничной кашей. Вместо масла и мяса, на гарнире лежали обрезки какой-то желтой плевры. Справа от мисок покоились алюминиевые ложки, слева – куски хлеба и кружки с чаем.

– Все, малец, доставай из чемодана теплую одежду, обряжайся и садись завтракать, – скомандовал изрядно проголодавшийся Лялин.

Алтунин метнул в сторону стола полный брезгливости взгляд. Было ясно, что эту трапезу с коллективом парень вряд ли разделит.

– А разве мне форму не выдадут? – удивился он. – Я ведь теперь – член команды. У вас кишки вон какие прикольные. Особенно портки из мешковины. Америкосы их называют багги-уош. Я тоже такие хочу. И шапочку «Мачо», она такая кавайная. Щаз надену, сфотаюсь, подпишу: «Бомжара с теплотрассы» и выставлю в Инсту. Френды неделю будут угорать.

– Вообще-то я терпим к свихнувшимся от безделья тинейджерам, – вздохнул Лялин, – но Сереня меня уже подкумарил.

– Какой я вам тинейджер? – возмутился тот. – Сегодня в мой колокол ударила четверть века. Юбилей. Я как раз шел в клубешник шизгарить. Меня там кореша ждали. И тут – хренак… папашкин сюрприз. Решил мне, походу, острые ощущения подарить. Прикольно, канеш, но я ждал ховерборд Lexus. Промуфлонил меня старик в очередной раз…

– Чего ты ждал? – не понял Паштет. – Автомобиль?

– Неее, машина у меня есть. Я ее под клубом оставил, хоть бы не свистнули. Батя обещал подарить мне на днюху летающий скейтборд. Кульная шняга! Силу земного притяжения преодолевает при помощи охлажденных жидким азотом до – 197° сверхпроводников и специального магнитного покрытия в скейт-парке.

– Детский сад – штаны на лямках! – всплеснул руками отец Георгий. – В двадцать пять лет на досточке катается!

– Вы че, дядьки?! – сделал парень ближневосточные глаза. – Эта «досточка» стоит пять килобаксов! Ее в кинофильме «Назад в будущее» показывали!

– Так ты, выходит, мажор? – дошло наконец до Павла. – Сказал бы сразу, что имеешь лавэстовых родаков, и чичи украли тебя ради выкупа.

Парень поежился, и на его физиономии промелькнула некоторая растерянность.

– В каком смысле «украли»?

– В прямом, – принялся за кашу опер. – Ты попал в плен к кавказским бандитам. Мы – их рабы. Пашем за хавчик с утра до ночи в надежде когда-нибудь отсюда вырваться. Такой, понимаешь, нежданчик!

Ноги у новичка сделались ватными.

– Не надо маленьких дурить, – прошептал Алтунин и, закатив глаза так, что стали видны только белки, плавно стек по стене на пол.

– И на фига ты его приземлил? – осуждающе произнес Тетух. – У пацана – тонкая душевная организация. Такую информацию до его сведения нужно доводить постепенно. Пусть немного обвыкнется, тогда и ошарашишь…

– Ты прав, воспитание у меня окопное, – пожалел Юрий о содеянном. – Когда очнется, скажу, что пошутил. Пусть пока думает, что снимается в шоу.

Мажора подняли с пола, положили на нары, стали брызгать в лицо водой. Тот открыл глаза, обвел мутным взглядом склонившихся над ним людей и снова смежил веки.

– Пульс – норма, дышит ровна, – констатировал Джамшед.

– По ходу, спит пацан. Надо же, – удивился Лялин.

Джураев вытер с лица парня капли воды.

– Эта – стресс. Такой бывает. Психик защищаецца. Пускай адыхает.

– Мужики! – заорал вдруг Тетух. – У нас у самих от стресса мозги встали раком. Это – не фотоаппарат, – поднял он с пола сверхплоский айфон последней модели. – Это – те-ле-фон.

– Япона мать! – стукнул Юрий себя по лбу. – Быстро давай сюда!

Набрав свой рабочий номер, опер замер в ожидании. Сгрудившиеся вокруг него мужчины с нетерпением и надеждой вслушивались в каждый звук.

– Не ловит сеть, – сплюнул Лялин на землю. И, побегав по бункеру в поисках сигнала, обессиленно опустился на скамью. – Несите сюда три ящика!

Узники подтянули стол к стене, взгромоздили на него дощатую пирамиду. Взобравшись на верхний ящик, Юрий поднял руку с телефоном прямо к зарешеченному окошку вентиляционной системы.

– Глухо! – чертыхнулся он, спрыгивая со стола.

– А давай СМС его папику отправим или через WhatsApp прохрипим: «SOS!!!», – предложил Пашка. – Вот, кстати, и он в адреске – под кликухой Папахен.

– Ядрена Матрена! Ты что, тупой? – вскочил на ноги Лялин. – Какие СМС? Какой WhatsApp? Сеть, говорю, не ловит!!! Мы – в бункере.

Тетух присел на корточки, продолжая щелкать кнопками телефона.

– Да тут любовная переписка, други мои! Кто бы мог подумать! Сердечки, цветочки, котята. Жаль, что все по-немецки. Даму, кстати, Эфой зовут. Прям, гадюка песчаная. Может тут и фоты гадючьи есть? А как же! Держите меня семеро! Знал, конечно, что немки уродки, но чтоб такие!

Забыв о давно остывшем завтраке, кавказские пленники со всех сторон облепили Павла.

Истосковавшись по новостям с «большой земли», зрелищ они жаждали куда больше, чем хлеба. Тем более, что хлеб, который им поставляли, не стоил и доброго слова.

– Не, мужики, эта немецкая Джульетта, конечно, умат! – все не мог успокоиться Тетух, пролистывая фотоснимки девушки. – Понятно теперь, почему Германия дала миру столько философов!

– Шайтан! – прошептал Джураев, заглянув на дисплей через плечо Павла.

– Серж тоже не добрый молодец, – глубокомысленно изрек белорус. – Какой шел, такую и встретил. Правда, с его деньгами…

– О том и речь! Это вкус такой у чела. Прям, как в анекдоте: «Женился, значит, один крендель и рассказывает друзьям о молодой жене: «Она прелесть! Она картина! Она просто мечта художника!». Входит новобрачная – зубы вкривь, глаза вкось, волосы, как проволока. Крендель замечает недоуменные взгляды друзей и говорит с горечью: «Конечно, если вы не любите Пикассо…».

Бункер заполнился неудержимым хохотом, заставившим мужчин ухватиться за животы. Смех смехом, но возлюбленная Алтунина и впрямь не тянула на невестку нувориша: синие взъерошенные волосы, бритый затылок, на зубах брекеты, в крыле носа – смахивающий на бородавку пирсинг. На шее – синяк татуировки в виде китайского иероглифа. Лицо – белый холст, не выделишь из толпы. Сутулая, доскоподобная – ни выпуклостей, ни округлостей. На всех фотографиях – в мешковатых футболках с нелепым принтом и везде – с сигаретой.

– …оспади… прям, насекомое богомол. Я таких даже с перепою не беспокоил, – покачал головой Бурак. – Впрочем, девица могла бы успешно играть характерные роли в каком-нибудь провинциальном ТЮЗе.

– Редкая чупакабра, – согласился Тетух. – Такую в подворотне встретишь – инфаркт получишь. Когда аист принес ее родителям, зря те не оставили аиста. Вместо сисек – прыщи, которые впору прижигать зеленкой. Татуха отстойная. Проволока на зубах, как намордник. Поцелуешь – проблюешься.

– Злые вы, ребята, – вздохнул Русич. – Может, она человек хороший.

– Может, и хороший, – допустил Паштет. – Только я не тащусь по курящим, тифозно стриженым, татуированным и пирсингованным девкам. Таких на бабской зоне – море разливанное. Их дубаки только за деньги чпокают или за пачку сигарет из передачки.

– Я вот о чем думаю, – изрек Бурак, доедая уже холодную кашу. – Страшная же, как атомная война, а голову держит гордо. И взгляд победный, будто только что Рейхстаг взяла. У этих феминисток нет никаких комплексов. Ценят себя, уважают, излучают энергию уверенности. Этим, наверное, и берут своих мужиков.

Экран айфона неожиданно погас – кончилась зарядка.

– Сдох, мля! – чертыхнулся Пашка. – Екарный же ж бабай, что за непруха!

– А телефон-то какой! – с печалью в голосе произнес артист. – Моя полугодовая зарплата. Всю жизнь вкалываешь, как гребаная пчелка, и ничего не можешь себе позволить. А эти «золотые мальчики» с совершенно пустыми глазами только и делают, что подчеркивают свою статусность и номер полки в курятнике, с которой удобно гадить на тех, кто ниже.

– Завидуй молча! И пей меньше, – фыркнул Пашетет, обыскивая карманы Алтунина в поисках зарядного устройства.

– Открывай чемодан! – скомандовал ему Лялин.

– Сам открывай! Чемоданы – не мой профиль.

Щелкнул цифровой замок, откинулась металлическая крышка, и взору мужчин предстало что-то непонятное. Все внутреннее пространство чемодана было заполнено какими-то дезодорантами с разноцветными колпачками. На внутренней поверхности крышки – инструкция на немецком языке.

– Что это за химлаборатория? – вытаращил глаза Бурак. – Немецкий кто-нибудь знает?

– Я дойч в школе учил, давно это было, – почесал Павел затылок. – В башке остались лишь несколько фраз в объеме словаря военнопленного.

Бурак, молча, пододвинул чемодан к Тетуху. Тот пробежал глазами инструкцию.

– Так это – краски, – уверенно произнес Пашка. – Аэрозольные. С колпачками-насадками разных размеров… Тока на фига они ему здесь? Мент, ты, часом, не знаешь?

– Я знаю только одно: теплой одежды у мажора нет. Вообще… ничего нет. Видимо, нам придется скинуться, чтобы этот задохлик не окочурился.

– Я отдам приглянувшуюся ему шапчонку, у меня есть скуфейка, – решил отец Георгий.

– Ядрит-мадрит! – проявил великодушие Бурак. – Уступлю пацану свою жилетку. Я в ней.

Серебрякова играл в «Дяде Ване».

– Тебя давно пора разбаулить, – решил Тетух потроллить бульбаша. – А слабо пацану кальсоны с начесом отдать? А то его «говносручки» годятся лишь для пидарского свидания.

– Как ты назвал его штаны? – зашелся в хохоте Владик.

– Говносручки. Трое гадили – один носит. Так на зоне называют лохопедрионские штаны с мотней у колен. Правильных бродяг они конкретно вымораживают. Юная поросль просто не в курсе, что мода эта зародилась в пиндосовских тюрьмах, где зекам запрещено иметь ремни. Такое ношение портков означает, что заключенный готов вступить в половые сношения с другим сидельцем. Поскольку вслух говорить об этом не принято, они придумали этот своеобразный сигнал. Чем штаны ниже, тем выше у гомика готовность к соитию…

– Тьху, содомиты! – перекрестился отец Георгий. – Господи, спаси и сохрани наши души грешные!

Глава 15

И снова здравствуйте!

Алтунин проснулся как раз к ужину. Мужчины уже закончили работу, отмывали руки от клея и рассаживались за столом. Вечерняя трапеза состояла из баночки кошачьих консервов, двух кусков хлеба, фигульки джема в пластиковом контейнере и кружки чая.

Приняв сидячее положение, Сергей стал всматриваться в полумрак. Он был похож на нахохлившегося голубя, сонного и заторможенного. Ему хотелось есть, пить и, главное – понять, что вокруг него происходит.

Со временем глаза парня привыкли к полумраку. Окружающие предметы стали ярче и четче, как будто их обвели рейсфедером. Первое, что бросилось юноше в глаза – сидящая рядом с ним на трубе черная кошка.

«Только этого мне сейчас и не хватает, – пронеслось в его мозгу. – Самая фиговая примета из всех возможных».

Наконец Алтунин рассмотрел сидящих за столом людей. Они были странно одеты, имели странные прически, ели что-то странное.

– Дядьки, а вы кто?

– Кони в пальто, – невесело отозвался Тетух, поглаживая хвост Злыдня. – Рабочие битюги в серых яблоках.

Парень удивленно вскинул брови. Полученные файлы никак не укладывались в его голове.

– И снова здравствуйте, герр Алтунин-фон Регенштайн. Как почивали? – попытался вернуть хлопца в реальность Иван Бурак. – Мы – твоя команда.

Юноша сморщил лоб, повертел головой по сторонам и, увидев на трубе, рядом с нарами, лыжную шапочку, жилетку и штаны из мешковины, пожалованные ему Лялиным, хлопнул себя по ляжкам:

– Сбылась мечта идиота! Раз форму подогнали, значит, вы мне не приснились…

Вскочив на ноги, он запрыгнул в штаны. Те оказались ему велики – по самые подмышки.

– У америкосов есть поговорка: «Самый лучший «Педигри» не улучшит породу собаки», – хохотнул Лялин. – Сэкономил боженька материал на создании этой модели.

– Че вы в моделях шарите? – снисходительно скривился Сергей. – Алтунины – это соль земли русской!

– Соль че-та нынче пошла экстра-класса, оч-чень мелкого помола, – оскалился Паштет. – Над твоим самомнением, Мажорка, даже Злыдень угорает.

Не успел парень обидеться на новую кличку, как на плече у Павла разглядел крысу, огромную, саблезубую, с потрепанным синим бантиком на шее.

От смеха его согнуло пополам. Задыхаясь и трясясь от хохота, он несколько раз пытался что-то сказать, но ему не хватало воздуха.

– Шапокляк с крыской Лариской! – наконец произнес он дрожащим голосом. – Ну, вы, дядь Паш, даете. Стопэ! А где тут камеры? Так закамуфлировали, что сразу и не вычислишь. Реалити в темноте ща в мейнстриме.

– Скрытые, – заговорщицким шепотом произнес Бурак. – Тссс!

Не стесняясь своего клоунского вида, Алтунин затянул под грудью шнурок от штанов, поправил на шее шарфик, поискал глазами зеркало. Не обнаружив оного, не расстроился.

– Вполне себе няшно! – сделал он реверанс мужчинам. – Сюда б до комплекта еще ватничек приталенный и валеночки на лабутенах. Кста, надо в Инста фотку запилить. Разве я не круть?

– Крут-крут, как козий орех, – ухмыльнулся отец Георгий. – Сереж, ты, правда, школу уже закончил?

Тот выдал самую наглую ухмылку, на которую был способен.

– Я, батюшка, уже однажды сказал и готов повторить: мне двадцать пять лет. Учусь в Кельнском университете на факультете «Экономика, менеджмент и социальные науки». Имею степень бакалавра. Для магистра же нужно еще лет пять корпеть. Живу я в Германии с матушкой и отчимом. Сюда приехал к папахену свой хеппибездник отметить, четверть века – это вам не баран чихнул.

– Что же вам, любезный, в Германии не фестивалилось? – поинтересовался белорус, вымазывая кусочком хлеба остатки кошачьего паштета.

– Вы че, прикалываетесь? В Дойчландии – тоска смертная. Видели б вы эти немецкие днюхи, да и вообще студенческие пати. Толпа балбесов в идиотских клоунских колпаках на бошках хором выкрикивает поздравление. Затем идет вручение подарков. Как правило, это – билеты в кино, постер с красным автомобилем на фоне черно-белого небоскреба, самодельная юмористическая открытка в стихах. В лучшем случае, цедешка Rammstein или Tokio Hotel. Потом все напиваются пива, заедая его солеными орешками, чесночным хлебом или жевательным мармеладом. Гремит музыка, об имениннике все забывают. Одни дергаются в танце, другие курят дурь, третьи трахаются в туалете, четвертые засыпают прямо на столах, чтобы завтра, встретившись снова, сказать друг другу: «Здорово ж мы вчера пошизгарили!». Совсем иное – Россия. Это – экстрим, драйв, движняк, жизненный оптимизм…

– Ну да, ну да… – задумчиво протянул Тетух. – Мы – вообще страна оптимистов. Все пессимисты давно за бугор слиняли. Как говорит один мой знакомый, отъезд из России – это не эмиграция, это – эвакуация… Ладно, садись ужинать небось проголодался за день.

Мажор устроился на табурете во главе стола, откуда хорошо просматривались все члены коллектива.

– Сорян, конечно, – произнес он немного смущенно, – но выглядите вы так, будто всю жизнь вкалывали в каменоломнях. Это такой специальный грим для усиления эффекта?

Мужчины озадаченно молчали, обдумывая ответ на столь непростой вопрос. Выручил, как обычно, Паштет.

– Лучше выглядеть изможденным, чем гомосеком, – перевел он беседу в совершенно иное русло. – Вот лично тебе не стремно носить этот шарфик, сережку в ушке, светящиеся кроссовочки и педерастические штанишки, подчеркивающие твой рахитизм?

– Ну, вы, дядь Паш, и тундра! – состроил парень недовольную мину. – По-вашему, молодежи надо юзать олдовские бручки со стрелками и негнущиеся ботинки фабрики «Ортопед»? Откройте глаза: на мне Nike Air MAG с подсветкой и автоматической системой шнуровки! Их носил Марти Макфлай в фильме «Назад в будущее». Эти кроссы подстраиваются под движения владельца! В них ноги совсем не устают. И стоят они таких денег, каких вам… Впрочем, неважно.

Лицо Паштета исказила гримаса презрения.

– Отдать пол-ляма за один ботинок – полный идиотизм, даже если его и пошили из кожи, содранной с жопы дракона.

– Завидуйте, молча! – раздраженно фыркнул Мажор.

– Чиииво? – привстал Павел со своего места.

– А того, что нетолерантно высказывать свои субъективные критические суждения и порицать кого-то на основании того, что его внешний вид и модель поведения не соответствуют навязанной обществом консервативной парадигме.

Все дружно открыли рты, пораженные услышанным звукорядом. Подобной зауми не выдавал даже Бурак.

Первым нашелся отец Георгий:

– Как вышел человек нагим из утробы матери своей, таким и отойдет – ничего не возьмет от труда своего, что мог бы понесть в руке своей.

– Какие ж вы все отсталые! – вздохнул Алтунин. – Сплошной паноптикум!

– Ага! – заржал Тетух. – Прям, как в анеке: «Дедуль, купи мне Reebok! – Зачем? У тебя же аквариума нету».

«Шутку юмора» оценили не все. Часть коллектива совершенно не ориентировалась в брендах спортивной обуви.

– Что же касается сережки, то геи носят ее не в левом ухе, а в правом, – продолжал отстаивать свою позицию Сергей. – К тому же, это пацифик – международный символ мира и антивоенного движения.

– Мы тоже тут – все пацифисты. Если надо, отпацифиздим по полной программе, потому как не любим фриков. И не спрашивай, почему. Почему верблюд вату не ест? Потому что не любит.

– А я и не фрик вовсе. Я – випстер.

– А кто это?

– Випстеры – это элита хипстеров!

– А хипстеры что за звери? – не удержался от вопроса батюшка. – Хиппи, надо понимать?

– Как бы это вам попроще объяснить, – снисходительно улыбнулся Мажор. – Ну, модник, по-олдовски[29], что ли… Чувак, находящийся в мейнстриме, в струе, то есть.

Тетух намазал изрядно засахаренный джем на свой кусок хлеба.

– Перевожу для отставших от поезда: хипстеры – это обычные задроты, сидящие на шее у богатых родителей. Зарабатывать самостоятельно даже не пытаются. В лучшем случае, лепят уродищ из полимерной глины или рисуют кривую фигню, называя сие концептуальным искусством. Искренне жалеют тех, кому приходится ежедневно ходить на работу. Их вечера заняты тусней в умажоренных клубах, где они слушают андеграундную жвачку и выпендриваются друг перед другом своими «луками», сплетенными на их глазах тутовыми шелкопрядами. Иначе, как объяснить заоблачную цену этих тряпок? А еще хипстеры, как самцы куриканов, рисуются купленными родителями тачками. Читают книги «просветленных», «фтыкающих» серой массе об устройстве мира, добавляя их цитаты себе в «мордокнижник». Короче, все они офигенны, и жизнь у них явно удалась.

– Да лан… дядьки…Че заедаетесь? Вы просто не в теме молодежных «задвигов», – огрызнулся Алтунин, всем своим видом давая понять, что вынужден общаться с полными дебилами. – У меня с моими – та же история. Возраст, увы, не улучшает характер и не прибавляет ума.

– Понесли ботинки Митю! – с ухмылкой заметил Лялин.

– Компенсировать хамством неспособность осмысливать реалии – не лучшая стратегия для того, чтобы подвигнуть кого бы то ни было на продолжение дискуссии, – витиевато завернул Бурак, которого возмутили бестактные намеки новенького. – Такое мое непросвещенное мнение.

– Святая правда, – поддержал Паштет сожителей. – Базар – он, как вода. Чем лучше его фильтруешь, тем меньше проблем с почками. Укурил, малый?

Мажор нервно заерзал на табурете. «Не хватало в первый же день на глазах у телезрителей получить люлей от дедов, – подумал он, пытаясь высмотреть в полутьме камеры видеонаблюдения. – Нужно срочно активировать режим «пофиг».

Ему тут же вспомнился недавно увиденный фильм «Стая», где некая туристическая фирма предлагала состоятельным господам двухнедельный экстрим-тур в самом настоящем концлагере – с бараками, трудовыми работами, надзирателями, обысками, допросами и прочими атрибутами настоящего ГУЛАГа. К ужасу «отдыхающих», вскоре выяснилось, что лагерь – вовсе не развлекательный, а самый что ни на есть настоящий… «А, может, и папахену подсунули нечто подобное? – посетила его шальная мысль. – Ни разу не удивлюсь, если выйти отсюда можно будет лишь за солидный выкуп. В таком случае, ссориться с «сокамерниками» – себе дороже».

– Пардоньте, дядьки. Никого не хотел обидеть. Банальная драма непонимания поколений. Приятного всем аппетита!

– Ты тоже на нас не серчай, – улыбнулся отец Георгий, пододвигая к Алтунину его пайку.

– Я вообще не умею обижаться по причине отсутствия у меня подобной опции, – скосил он взгляд на консервную банку с просроченным кошачьим паштетом. – Это вы так шутите? Устраиваете новенькому «прописку»?

– Какие шутки, о, мудрейший! Курорт закончился, начался крематорий, – вздохнул белорус, отхлебывая из кружки горячий чай. – Питаемся мы недельным выбросом из супермаркета. Таковы условия игры.

Мажор изменился в лице.

– Сурово тут у вас! Ни па-деццки, аднака! – нервно сглотнул он. – Я, пожалуй, позвоню отцу, откажусь от подарка.

– Не получится, – осадил его Тетух, завязывая на шее Злыдня новый бантик. Старый он укатал в хлам. – Твой телефон разрядился.

– Дядьки, у кого есть зарядка? – прошептал парень, боясь услышать отрицательный ответ.

– Ни у кого. Наши телефоны сразу же отобрали, а то б мы уже давно отказались от участия в этом шоу.

От осознания безнадежности своего положения Алтунину хотелось орать, плакать, топать ногами, но он не смог проронить ни звука! Его била внутренняя дрожь, дергался глаз, непроизвольно текли слезы.

– Дядьки, а когда дедлайн игры?

– Что? – не понял Русич.

– Крайний срок… ну, когда заканчивается реалити? – сошел он на фальцет.

– Мы бы сами хотели это знать, – честно признался Юрий.

У Сергея закружилась голова, перед глазами запрыгали цветные пятна, звуки перемешались и слились в нескончаемый свист… Он опустил голову на лежащие на столе руки и, казалось, отключился.

Павел стал трясти его за плечо.

– Эээээ, Мажор! Не хрен прятаться от реальности, как страус. Такого приключения, как у тебя, не было и никогда не будет ни у одного твоего хипстера, випстера и мистера Твистера. Уедешь к себе в гейропу, будешь немцам рассказывать – никто не поверит. Узбагойся, как пишут в Сети, все у тебя будет адидас.

– Сирожка кушать давать нада – сила будет, – заметил Айболит. – И сладкий чай пить чучуть.

– Замастырь и нам свеженького, не откажемся, – потер руки Тетух, уже забыв, что недавно зуб давал «не есть дерьмо и не пить бурду». – Был бы я блогером, непременно бы сфотографировал нашу трапезу.

Слово «блогер» включило сознание Алтунина. Он поднял голову, обвел присутствующих мутным взглядом и произнес трагическим голосом:

– Я могу неделю не есть, день не пить, три дня не спать, но… сутки не юзать джейлбрейкнутый айфон выше моих сил… У меня там все! Серфинг Инета, фотки, видеоролики, выход на мои группы, игры…

Мужчины переглянулись, диагноз был налицо: сетевой наркоман.

– Анек в тему, – хохотнул Пашка, помешивая сахар в новой порции чая:

– Алло, это полиция? Мой друг пропал, хочу подать заявление.

– С чего вы взяли, что он пропал?

– Так уже три поста не лайкнул.

– Может ваши посты – дерьмо?

– Да нет! Анекдот и две угарные фотки.

– Не баяны?

– Неее, уже по двадцать лайков, а его все нет.

– Странно… А в личку писали?

– Да, молчит.

– А сам постит?

– Нет! Уже три часа ни лайка, ни репоста.

– Я понял. Диктуйте адрес, наряд выезжает.

Так что, Серый, тебя уже ищут все, включая Интерпол. Возможно, с собаками.

Узники долго смеялись, хохотал и Алтунин. Но одним смехом сыт не будешь – урчание живота следовало заглушить. Парень открыл банку, понюхал содержимое и, поддев крохотный кусочек черенком ложки, поднес его ко рту. Тугой рвотный ком, обдирая внутренности и перекрывая дыхание, покатился к выходу. К счастью, блевать было нечем. Желудок был совершенно пуст.

Мажор поставил баночку на пол. «Кис-кис-кис!» – позвал он кота, трущегося о ноги Джураева. Два раза повторять не пришлось. В доли секунды Обама оказался рядом с лакомством. Пировал он недолго. Спустя несколько мгновений в жестянку вставил свой нос Злыдень, спрыгнувший с плеча Паштета.

– Мог бы вначале мне предложить, – раздался обиженный голос Владика.

– Извиняюсь, не догадался, – смутился молодой человек, пытаясь намазать джемом свой ломтик хлеба. – Как вы его едите? Это же – глина! Ни проглотить, ни сухарей насушить, ни гренки поджарить.

– Пашка из этой глины фигурки лепит: слоников, лягушек, птичек, а однажды, смеха ради, изготовил пистолет ТТ в натуральную величину. Если заготовку покрасить гуталином, от настоящего не отличишь.

– …из хлеба вылепили дуру[30] Пугать салагу из ВОХРы, – запел Тетух голосом Гарика Кричевского. – А чем я хуже вождя мирового пролетариата?

По реакции Мажора было видно, что он не понимает, о чем идет речь.

– Эээх, молодежь! – осуждающе покачал головой белорус. – Вы книги-газеты читаете?

– Не-а, мы ходим в Интернет! – детским голосом пропищал Алтунин.

– Интернетом задницу не подотрешь, – глубокомысленно заметил Паштет. – «Книга – не только источник знаний, но и надежный друг, способный оказать помощь в трудные моменты жизни», – писал Алексей Максимович. Ты Горького-то читал?

– Ниасилил, многа букафф, – соорудил Мажор идиотскую улыбку.

– Лень-матушка, – поставил диагноз опер.

– Не лень, а прокрастинация, – продолжал тот троллить «стариков». – Звучит трендово и солидно.

Парень цинично улыбался. К пожилым людям он относился не всегда с уважением, но, как минимум, со снисхождением, потому как был уверен: старость – это такое время жизни, когда вы знаете ответы на все вопросы, но об этом вас уже никто не спрашивает.

– Историю своей страны надо знать, – продолжал морализировать обуреваемый классовой ненавистью Бурак. – Владимир Ильич в тюрьме из мякиша хлеба делал маленькие чернильницы, наливал туда молоко и между строк легальных писем строчил этими «чернилами» статьи для большевистских газет. Как только раздавалось щелканье дверного замка, вождь моментально съедал чернильницу, и надсмотрщик ни о чем не догадывался…

В это время у жестянки с кошачьим кормом происходила немая битва: то крысак отбросит кота от кормушки, то кот крысака.

– Вот марамои! Особенно Обама, – ударил Тетух ложкой по столу. – Эта наглая тварь вообще забыла, с какой целью к нам прикомандирована. Если б не Злыдень, пасюки до сих пор бы у нас столовались.

Услышав клички животных, Мажор едва не свалился с табурета. «Прикольные деды, – подумал он. – Будь здесь сносные бытовые условия, я бы потусил с ними недельку-другую».

Обама тем временем ухватил из банки последний кусок и рванул прочь. Злыдень – за ним. Спасаясь от преследователя, кот с разбегу угодил в тазик с клеем, оставленный Владиком на полу. Раздался дикий визг. Все бросились спасать животное, но процесс этот оказался весьма трудоемким. Сначала кота мыли горячей водой под краном, втирая в шерсть жидкое мыло. Затем смазывали кожу бедняги подсолнечным маслом. Крик прекратился, но ненадолго. Длинная пушистая шерсть сбилась в колтуны и топорщилась «иголками», как у дикобраза. Обама орал, извивался и шипел. Боль доставляла ему невыносимые страдания, а клей все не отмывался. В конце концов, приняли решение стричь шкодника, возможно, наголо. В ход пошли единственные ножницы узников. Были они не особо острыми, поэтому щипали. К тому же, в панике было трудно разобрать, где кончается шерсть и начинается кожа.

Кот скалил зубы и дыбился, Владик с батюшкой его крепко держали, Паштет стриг. Устроившись на верхних нарах, Злыдень наблюдал за экзекуцией с ужасом в глазах. На каждый визг Обамы он реагировал писком и зубовным скрежетом. Оно и понятно: кромсали его персональную перину.

– Что, паразит, доволен? Довел кореша до облысения? – бросил Павел в сторону пасюка.

– А ты, котяра, терпи. Сия операция для тебя обязательна, как для еврея обрезание. Шерсть не кости – вырастет новая.

После стрижки Обама выглядел, как представитель «инопланетной» породы сфинкс. Он был смешным и жалким. Без своей роскошной шубы страшно мерз, и Лялин из обрезков ватина пошил ему телогрейку.

Два дня Мажор держал голодовку, не прикасаясь к «помоям». На третий окончательно понял, что голод – не тетка и пирожка не подаст. Пришлось, нарушив данное себе слово, уверетенить миску доширака, не первой свежести сардельку, подозрительный творожок и глинообразный хлебушек, намазанный слегка горчащим маслом.

К вечеру парня скрутило в бараний рог. Он валялся на нарах в позе эмбриона, доставая коленями до подбородка.

– Где болит? – нахмурил лоб Лялин, ощупывая его живот.

– Не трогайте меня, – стонал Алтунин. – Так мне еще хуже.

– Не боись, мелкий, солдат ребенка не обидит. Здесь болит? – надавил опер на верхнюю часть.

– Нннет. Где-то справа, – ткнул тот пальцем в район поджелудочной железы. – Сильно колет.

Все были в растерянности. Забалтывали Сергея, смешили его, утешали, но реально помочь не могли. Батюшка открыл «Молитвослов», нашел молитву о болящих, начал читать. Не помогло. Мажор продолжал корчиться, как грешник в церкви. Из глаз парня ручьем текли слезы.

– Атайди все ат нее, – скомандовал Джураев. – Ты, Сирожка, эта… нога опусти, распрям савсем… ищо… ищо. Савсем ровно лежи.

Таджик принес Обаму, пристроил его на нары больного. Сначала кот просто сидел рядом, вздыхал и качал головой. Затем нервно дернул хвостом и запрыгнул на грудь молодого человека. Мгновением позже он встал на задние лапы и, упершись передними в шею, принялся слизывать слезы со щек Мажора. Чуть позже животное переместилось в район живота, свернулось клубочком и, прижавшись мордочкой к больному месту, закрыло глаза.

Прошло минут двадцать.

– Там у нас есть еще сильный лекарства от коликов, – показал Айболит пальцем на бочку с таблетками. – Давайте сюда! И теплий вода тоже.

Мужчины оторопели, но указание выполнили. Алтунин выпил две таблетки, и ему сразу стало легче.

– Но-шпа? Толковые колеса, – натужно улыбнулся он. – Спасибо, Джами!

– Мархамат[31]. Не за шта.

От изумления присутствующие вытаращили глаза. Казалось, еще немного и они выкатятся из орбит.

– Эффект плацебо, – прошептал белорус на ухо Лялину. – Не проговоритесь с Пашкой, что пилюльки – обычный мел.

– Ясен пень, – кивнул тот. – Мы че, Алеши?

Глава 16

Смириться с неизбежным

Cпустя неделю пребывания в бункере Алтунин заподозрил неладное. Уж очень непохожим на известные ему реалити-шоу было это, «подаренное отцом». Во-первых, не было никаких соперников, а, следовательно, и духа состязательности. Во-вторых, отсутствовала «игра навылет». В-третьих, условия пребывания были слишком уж жесткими. Таким дерьмом не питались даже участники шоу «Последний герой», даром что жили на острове. Контакты с родней не предусматривались. Событийная картинка не менялась: работа-сон-работа. Разве что, перед отбоем можно было поиграть в самопальные шашки, карты, домино или побросать в мишень дротики. Медицинская помощь больным участникам тоже не оказывалась. У Владика, судя по характеру кашля, тубик. У батюшки – жестокие мигрени. У Айболита – псориаз. Дядя Паша мается язвой, Бурак – психически нестабилен. Сам он, переболевший в детстве всеми болезнями, перечисленными в медицинской энциклопедии, то в обморок грохнется, то не слезает с унитаза после приема пищи.

На весь бункер – один дядя Юра здоров: отжимается, крутит «солнышко», принимает ледяной душ, боксирует. Остальных нужно срочно развозить по больницам. Не развозят. На жалобы отвечают хамством и угрозами. Да и выглядят организаторы, как бандиты из дешевого боевика. А вдруг Лялин тогда правду сказал, и его, Серегу, действительно, украли?

Животный нутряной страх заполнил все существо парня. Полумрак и холодные голые стены погрузили его в пучину ужаса и тоски. «Нужно сегодня же прояснить ситуацию, – твердо решил он. – Отловлю монаха один на один и поставлю вопрос перпендикуляром. Соврать не сможет, греха побоится».

Улучив момент, когда Русич пошел в туалет, Алтунин рванул за ним.

– Батюшка, скажите правду, – ухватил он отца Георгия за борта куртки. – Это – шоу или мы здесь, и впрямь, рабы?

Тот опустил очи долу и после некоторого замешательства прошептал:

– Рабы, сынок… Но, в первую голову, Божии.

Ощущения от услышанного были труднопередаваемы. Подобные возникают, когда тебе меж лопаток вгоняют тесак. Сердце бешено колотилось, качая пересыщенную адреналином кровь. Парень хотел закричать, но не услышал своего голоса – из горла вылетел лишь слабый сип.

– Полноте, Сереня, – обнял его Русич. – Когда не знаешь, что делать, доверься Промыслу Божиему и не думай больше об этом.

– Как не думать?! Ну, как не думать?! – метался Мажор по бункеру, воя, как заводная игрушка. – Я домой хочу! В Германию! Аааааааааааа… ууууууу… ыыыыыы…

На шум прибежали Лялин, Бурак и Павел. Без лишних вопросов сразу все поняли и стали наперебой увещевать Алтунина.

– Сергей, возьми себя в руки!

– У бога еще не закончился попкорн. Он хочет это кино досмотреть до конца, так что…

– Не очкуй, малый! И на твоей улице будет Майами!

Тот никого не хотел слушать. Сидел на кафельном полу, упершись спиной о стену, и выл, протяжно, громко, безысходно.

– Мы все здесь погибнем… уууууууууу… Я долго не выдержу… оооооооо…

– Куды ж ты денисси с подводной лодки? – хлопнул его по плечу Лялин. – Веди себя, в конце концов, как мужик.

Парень бросил на него взгляд, полный ненависти.

– Не пытайтесь форматировать мои мысли и эмоции! Я сам знаю, как мне себя вести!

– Гляньте, православные, этот опарыш еще и огрызается, – решил сменить тактику Павел. – Не покатит! От твоего былинного плача у всех уже уши заложило.

Не успел он закончить фразу, как раздалась новая порция воя.

– Ни дать ни взять – ирландский баньши, – вздохнул Бурак, потирая виски.

– А кто это? – шепотом поинтересовался Паштет.

– Фольклорный персонаж, который только и делает, что воет у дома обреченных, предрекая им близкую кончину, голод и моровую язву.

Пашка за капюшон поднял на ноги парня и вытолкал его в коридор.

– Шевели поршнями! И не делай нам головняк, если не хочешь получить по ботве.

Мажор тут же перестал голосить. Как бабка отходила. Привести его в чувство, по всей видимости, могла только грубая сила.

С трудом перебирая ногами, Алтунин двинулся в направлении рабочки. Бурак с Лялиным – за ним. Паштет же решил ополоснуть лицо холодной водой.

– Что, батюшка, смотришь на меня, как солдат на вошь? Дырку во мне протрешь! – фыркнул он, умываясь.

– Бог сказал: «Бойся слез обиженного тобой человека, ведь он будет просить меня о помощи, и я помогу».

– Не трать на меня силы, отец Георгий. Займись лучше этим чмом на тонких ножках. Низкая способность осознавать причинно-следственные связи приведет парня к печальному финалу.

– Бог рассудит! – лаконично заметил монах, перекрестив спину удаляющегося Павла.

Добравшись до своих нар, Алтунин свалился на них в режиме внезапно разрядившегося аккумулятора. У него не было ни сил работать, ни желания общаться. Мажор впал в транс.

Мужчины, как могли, старались помочь парню: Русич молился, Владик заваривал крепкий чай, Айболит скармливал ему «успокоительные» таблетки.

В конце концов, все устали нянчиться с барчуком и приступили к работе. Слово за слово, и мужчины вышли на тему веры в бога.

– За день до своего пленения, смотрел я, короче, по зомбоящику одну документалку и прифигел: Бога-то, оказывается, нетути. Есть инопланетяне, которые десять тысяч лет назад создали генномодифицированный продукт – человека, чтобы тот на них пахал. В общем, сплошная тоска. Как дальше жить не знаю, – начал Паштет провоцировать батюшку на дискуссию.

Отец Георгий был невозмутим.

– Надо было побрызгать экран святой водой и тщательно протереть его тряпочкой.

Ответ монаха Павла не удовлетворил – слишком уж был лаконичен, – и он повторил попытку:

– Против верующих я ничего не имею. Это – личное дело каждого. Есть претензии к служителям культа.

– Конкретизируй, любезный, – улыбнулся Русич, зачерпывая мерным стаканом сахар из мешка.

– Получить культовую услугу сегодня столь же легко, как и любую другую. В особой моде – освящение помещений и автомобилей. Дошло до того, что в храмах висят «прайсы». Да и сами храмы… Много позолоты, ярко, пышно, попы – в парче, а святости нет.

Слышал я из открытого окна, как бабульки на скамейке обсуждали молодого священника из близлежащей церкви. Говорили, что появляется он в храме очень редко, только по главным праздникам. Не было его ни в Прощеное Воскресение, ни на одной из Великопостных служб с чтением Покаянного канона. Приезжает всегда на Мерсе с личным водителем. Одет в джинсовый костюм, пахнет дорогущим парфюмом. Заходит в боковую дверь, куда свита на плечиках заносит и «батюшкино облачение». Там «переодевается в священника», выходит весь на понтах, сует прихожанам руку для лобызания. Одним словом, балаган с ряжеными. А на звоннице, нет колоколов. Давно не могут закончить иконостас. Как торчали несколько лет назад деревяшки вместо второго ряда икон, так и торчат. А «батюшка», знай, ухмыляется своим земным мыслям прямо во время Литургии.

– Я не собираюсь сейчас оправдываться и выступать адвокатом церкви. Но призываю тебя с должным почтением относиться к благотворительным делам последней и к могущественной позитивной силе, которую придают верующим людям их религиозные убеждения. Огульничанье – дело неблагодарное. Каждому из нас Бог дал свой путь, и осуждать других людей – значит осуждать Бога, который их таковыми создал. Лучше подумай о собственной душе.

Тетух достал из коробки весы, взвесил расфасованный по пакетам сахар, затем содержимое каждого полил водой и снова взвесил. Удовлетворенно крякнув, передал пакеты на заклейку.

– Вынужденная мера, – пояснил он вытаращившему глаза таджику. – Мы три месяца чай без сахара пили. Теперь делаем запасы. Нюхом чую: на днях вернемся к фасовке муки, и будет опять, как в анекдоте: «В тюрьме надзиратель объявляет заключенным: «Сегодня на завтрак будет только чай». Новенький спрашивает: «А он хотя бы с сахаром?». Надзиратель хохочет: «Может, ты еще и заварки попросишь?».

Отсмеявшись, узники вернулись к прерванному разговору.

– Ты, батюшка, не уползай раком за камень, – бросил Пашка на Русича хитрый взгляд. – Бога, стало быть, осуждать нельзя, а все, что с нами происходит – его воля. Выходит, у него относительно нас имеется какой-то многоходовой план, который, в конечном итоге, рассчитан на наше благо. Так?

– Воистину!

– Исходя из вашей мировоззренческой концепции, нам следует смириться с неизбежностью? – сощурился размешивающий клей Бурак.

– Скорбно, да истинно! Как сказал Паисий Святогорец, я бы сошел с ума от несправедливости этого мира, если бы не знал, что последнее слово останется за Господом Богом.

Паштет и Лялин одновременно фыркнули.

– Послушайте лучше притчу, братья мои. Христос ходил с проповедями из города в город, из села в село. Время было уже к ночи, и он со своими учениками, увидев большой дом, попросился переночевать. Вышел тучный, полупьяный хозяин и выгнал их со двора. Нашлись добрые люди, подсказали, что на краю села есть бедная вдова, которая с радостью всех принимает. Она и впрямь не только предоставила путникам кров и питание, но и вымыла им ноги. Утром они поблагодарили женщину и ушли. По дороге ученики спрашивают: «Скажи, Учитель, какая награда ждет эту вдову и какое наказание богатого скупца?». Господь отвечает: «У женщины падет последняя корова, а у богача будет еще больше богатства». Ученики возроптали: «Как же так, Господи? Где же справедливость?». Христос и говорит: «Вы не знаете воли Божией. Этой вдове немного не хватает слез, чтобы оплакать свои грехи, после чего она получит блаженство рая. У богача же нет чувства покаяния. Воля Божия такова: пусть он хоть здесь, на земле, поживет в свое удовольствие, потому что его ожидают вечные адские муки».

– Треш и угар! – выдавил из себя Павел.

– Ты, батюшка, бесспорно, мужик неглупый, – задумчиво произнес Бурак, – но твои притчи – вид спорта сильно на любителя, навроде керлинга.

– Плюсую, – отозвался Юрий, явно разочарованный моралью байки. – Все население планеты делится на «овец» и «пастухов». Между ними лежит огромная пропасть в психологии, привычках, поведении, самооценке. Пастухи – люди действия, разума, силы воли, самостоятельного мышления. Они не станут ждать следующего воплощения, дабы зажить по-человечески. И скорей погибнут, чем смирятся с неизбежностью.

Мажор в дискуссии не участвовал. С осунувшимся лицом и потухшим взглядом, он напоминал чучело совы. Был аморфен, недвижим, равнодушен ко всему происходящему. В голове у парня не было ни одной целой мысли – сплошные обрывки. Как он ни тужился, но собрать пазлы в единое полотно все не получалось.

Спустя несколько часов тупого лежания на нарах Алтунин начал различать звуки и даже улавливать их смысл. Коллеги по несчастью – друзьями их он бы не назвал – толковали о смирении перед неизбежностью. А он, Серега, с нарушением своих жизненных планов смириться не мог.

Самых первых часов плена он почти не запомнил. Казалось, что все происходило не с ним – с кем-то другим, а он, будто смотрел новый блокбастер, и ждал, что с минуты на минуту хорошие убьют всех плохих. Затем по экрану побегут титры, и в зале зажжется свет… Сейчас он окончательно понял: свет не зажжется. Его дальнейшая жизнь, если ее можно назвать этим словом, будет протекать в полумраке, сырости и холоде.

Последний был главным врагом Алтунина. Парня постоянно бил озноб. Не помогали ни бутылки с горячей водой, ни самодельная перина, ни активное ворочание во сне. Особый колотун зверствовал по утрам, сразу после подъема. Ближе к обеду тело немного привыкало к холоду, но дрожь все равно не унималась.

Но самым тяжелым испытанием для парня было отсутствие компьютера. Без выхода в Интернет он совсем потерялся. Глобальная сеть была его самым верным другом. Он мог обойтись без приятелей, без родителей, без любимой девушки, но без «окна во Вселенную» – никак. По компу он слушал музыку, смотрел фильмы, узнавал новости и погоду. Дружил, влюблялся, ссорился. Играл, путешествовал, занимался шопингом. Получал ответы на все вопросы, сплетничал, заводил поклонников и единомышленников. Обучался, зарабатывал деньги, собирал нужную информацию… И сейчас он был, как без рук. Как без глаз. Как без дыхания. Алтунин готов был пожертвовать пальцем, ухом, ребром, лишь бы просочиться сквозь толстые бетонные стены и оказаться сейчас в Кельне, у Римского парка, в своем двухэтажном пентхаузе с видом на Рейн. «Что я натворил?! – пульсировало в его мозгу. – Предлагала же мамка отметить юбилей в Париже, так я сюда за ховебордом приперся!».

За обедом мужчины стали обсуждать варианты побега. Инициаторами очередного мозгового штурма ожидаемо стали Лялин и Паштет.

– Попыток, ясен пень, у нас не до фига, – начал Тетух, – но кое-что предпринять все-таки можно. В порядке бреда, предлагаю чем-то тяжелым стучать по трубам, лучше азбукой Морзе. Кто-нибудь да услышит.

– Действительно, бред, – скривился Бурак. – Рядом – стройка, и так с утра до ночи бабахает. Если и услышат, просто не обратят внимания.

– Согласен, не айс. Ты-то что предлагаешь?

– Надо голову в кучку собрать, – почесал тот затылок. – Можно попробовать кота наверх отправить через воздуховод. Сделать ему ошейник, завернуть в него записку с обращением к нашедшему. Так, мол, и так: мы такие-то, находимся в плену у бандитов там-то. Имейте сочувствие: отнесите эту записку в полицию. SOS!!!

– Зачем так делаиш, Иван-ака? – взвился Айболит. – Пачиму Обаму? Патаму, что ты иё не любиш?

– А кого? Злыдня? – поперхнулся смехом белорус. – Или, может, сам полезешь?

В ответ Джураев пробубнил что-то по-таджикски.

– Ты нам тут Равшана не включай, – зыркнул на него Пашка. – Формулируй свои мысли четко и ясно. Не среди басмачей, поди.

– А давайте напишем с десяток записок и воткнем их в пакеты с сахаром, – предложил Русич. – Так они определенно попадут в руки людям.

– А если чичи их найдут при контроле партии? – дрогнул голос Бурака. – Они нам этого не спустят. Лично я боюсь.

– Я тоже, – промямлил Джураев.

– И я, – закашлялся Владик, и у него на губах выступила розовая пена.

В подвале вдруг стало совсем тихо. Каждый взвешивал шансы на освобождение способом, предложенным Паштетом. С одной стороны, нужно было срочно выбираться на волю. С другой, никому не хотелось разделять наказание, которое непременно последует в случае провала.

Шло время, все молчали. Тишина просто оглушала. Первым не выдержал Лялин.

– Если я правильно понял, безмолвие присутствующих означает отказ от попытки побега? Нас истребляют, а мы даже из водяного пистолета не отстреливаемся… Печалька.

– Юр, а может, твои коллеги сами нас как-то найдут? – наивно предположил артист.

Тетух презрительно скривился.

– Тебя, премудрого пескаря, уже несколько лет ищут. Если баблом не пахнет, мусора и собственную задницу не найдут без миноискателя.

– Не быкуй! – бросил опер беззлобно, в очередной раз подивившись коктейлю, наполнявшему Пашкину голову. Начитанность, образная речь, богатый лексический запас мирно сочетались в нем с воровскими понятиями, тюремными привычками и блатным жаргоном. – Позицию Ивана, Владика и Джамшеда я понял – моя хата с краю. А что скажешь ты, отец Георгий? Будем ждать воли господней или малеха поможем Создателю?

– Если вы боретесь, вы можете проиграть, – кротко улыбнулся Русич. – Если не боретесь, вы уже проиграли.

– Переобулся в прыжке! – хлопнул Пашка в ладоши. – Недавно утверждал, что плен – наше испытание, которое надо принять со смирением. Что мы его заслужили своим неправедным поведением. Что только после раскаяния и принятия воли божьей можно рассчитывать на изменение участи и «вот – но-вый по-во-рот…».

– А разве я отрекаюсь от сказанного? Если нам удастся вырваться из плена – это и будет воплощение воли Божией.

– Не, ну, вы слышали? – возбудился Тетух. – Чем не схоластика? Библейские законы, как дышло – можно трактовать так, а можно эдак. Согласны со мной, Шерлок?

Лялин был согласен, но атеистический диспут в его сегодняшние планы не входил. Нужно было решить вопрос с подготовкой к побегу.

– Паш, кончай флеймить. На повестке дня – серьезный вопрос. Трое из нас…

– … пастухи, – вставил Паштет. – А трое – овцы, покорно бредущие на заклание. Поэтому голос Мажора станет решающим. Эй, принц наследный!

Алтунин даже бровью не повел.

– Молчит, как карась в осеннем пруду… Игнорирует старших… Демонстрирует неуважение, что может вылезти парню боком… сильно его повредив.

Сергей никогда не отличался смелостью. Он боялся смерти, болезней, высоты, замкнутых пространств, бедности, одиночества, голода, холода, хулиганов. Последних – особенно. В школьные годы его здорово отбуцкали три гопника, забрав при этом теннисную ракетку, мобильный телефон и портмоне с деньгами. Вещей было жалко, но самым страшным было пережитое унижение. Когда Серегу били его же теннисной ракеткой, он обмочился на глазах у грабителей. С тех пор панически боялся попасть в подобную ситуацию.

– Я могу воздержаться? – спросил он сдавленным голосом.

– Нет! Воздержание хорошо в сексуальных отношениях. Здесь же – правила строго шахматные: взялся за фигуру – ходи!

– Видите ли, дядь Паш, в нашей ситуации любой ход игрока ведет к ухудшению его положения. Немцы называют это цугцвангом. Хуже только мат.

– Перевожу на русский язык, – повернулся к коллегам Тетух. – Я – трусливый поц и феерический удолбыш, хотел бы получить все ништяки от удачно проведенной вами операции. Если же последняя закончится крахом, я вас вообще не знаю и не прощу вам ухудшения условий моего содержания под стражей.

– Вы не совсем правильно поняли мою позицию, – пытался оправдаться Мажор.

– Залепи дуло, чмошник! – презрительно бросил Павел в его сторону.

– Кончаем гнать порожняк! – подвел Юрий итоги. – На данный момент мы не готовы принять решение. Вопрос откладывается на неопределенное время.

Глава 17

Экзамен на человечность

Совершив утреннюю пробежку по коридорам лабиринта, Лялин принимал холодный душ. Открылась дверь, и с вафельным полотенцем на шее к умывальнику протиснулся Мажор. Выглядел он откровенно плохо: бледное лицо, вспухшие веки, покрасневшие глаза, под ними – синие полукружья. То ли плакал всю ночь, то ли просто не спал. Последнюю неделю парень ходил как в воду опущенный, почти ничего не ел – все не мог привыкнуть к мысли, что ЭТО – всерьез и надолго.

– Что за шум стоит на базе? – поинтересовался Юрий, прополоскав горло.

– Все, как всегда: Бурак с дядь Пашей лаются, батюшка их брейкует, – без особого энтузиазма ответил Серж.

– А Джами уже проснулся?

– Этот – в мечети. Стоит задницей кверху, «алла-мулла» исполняет.

– А ты, походу, исламофоб…

– Да нет. Мне на них – полный барабир. Просто… вымораживает эта их поза во время молитвы. Ну, и, конечно, концовочка. Я, когда этот «акбар» слышу, у меня защитный рефлекс срабатывает – хочется рвануть подальше и залечь в укрытие.

– Да ты вообще – пацан дерганый, – заметил опер, вытираясь. – Нервишки ни к черту. Удар не держишь. Эмоции не контролируешь. Тебе не экономистом нужно быть, а свободным художником.

– Единственный толковый коммент во всем говновбросе последнего времени, – проворчал себе под нос Алтунин. – В душе – я художник. Хотел поступать в Штедель[32], да отец не позволил. Он видит во мне продолжателя семейного бизнеса. Батя – владелец консалтинговой компании.

Опер присел на стоящий у стены ящик.

– Вооо как!

– Ну да. Мне еще и трех лет не было, когда моя нянька тетя Вера подарила мне цветные мелки. С тех пор я почувствовал потребность отображать окружающий мир через форму и цвет. Я обрисовывал все, что попадалось на моем пути: стены, двери, мебель, обои. Меня за это наказывали – отнимали мелки. Я тут же начинал «болеть». Родители пугались и возвращали мое «орудие труда». Но имущества им было все-таки жаль. Тогда отец на задворках поместья возвел длинную бетонную стену, которую я пачкал сначала мелками, затем углем, а чуть позже красками в аэрозольных баллончиках. На них я и подсел. Краски эти имеют очень яркие цвета, играют всеми оттенками, можно сказать, поют. Тогда я окончательно понял, что нет ничего тоскливее вида голой стены.

Чтобы не впасть в депрессию, homo sapiens занялся в свое время наскальной живописью. Так родилась техника граффити – нацарапанных на поверхности изображений. Я свою депрессию лечил тем же способом, все свободное время проводя «у стены». Мечтал участвовать в выставках, разрисовывать серые будни яркими красками, делать жизнь окружающих более радостной.

В подростковом возрасте связался по Инету с единомышленниками. Стал приглашать их к себе домой, чтобы вместе тренироваться – хотел создать собственную арт-группу. Отец с мачехой не одобряли моих новых приятелей, считали последих ухоботьем. По их мнению, дружить я должен исключительно с ребятами из своей социальной ниши – детьми наших соседей по охраняемому коттеджному поселку. Мне же они были совсем не интересны. С ними очень скучно. Только и разговоров, как они катаются на яхтах, играют в сквош, занимаются вейкбордингом и отрываются на вечеринках. Стал я убегать из дому на «большую землю». Там с другими райтерами[33] набивал руку на ВДНХ и на мосту Ярославского направления МЖД через Яузу. Мы разукрашивали в солнечные цвета самые угрюмые и серые кварталы: гаражи, заборы, старые хрущевки – и город сразу заулыбался. У отца, который не раз платил штрафы «за порчу коммунального имущества», мое увлечение оптимизма не вызывало. Он считал его плебейством, желанием получить дешевую популярность среди гопников. В мой талант он просто не верил. Говорил, что я – обычный стилизатор, способный транслировать форму, но не способный сказать миру что-то новое, оригинальное. Мне было очень обидно, ведь наша арт-группа получила приз «за фотореалистичность» на фестивале Moscow Street Art, после чего нам стали делать заказы на разрисовку гаражей и служебных будок. А после финала фестиваля «Энергия мечты» мы получили право расписать в Химках три пятиэтажки по всему периметру.

Если б отец не отправил меня в ссылку, к мамашке с отчимом, я бы на этом поприще многого добился. Но пришлось переквалифицироваться в экономисты. Роди мачеха пацана, батя б от меня отвязался. Но появилась София-Кьяра, и мои надежды на «самоопределение» накрылись медным тазом. Начались интенсивные занятия с репетиторами немецким, английским, алгеброй… Последняя – вообще лютый ужас. Еще в школе бедные педагоги пытались в этом направлении что-то во мне раскопать. Но залежи были так глубоки, что буровые работы не дали положительных результатов. Я уже думал, пронесло. Но нет! Отец пригнал в имение автора вузовского учебника, доктора математических наук Натана Абрамовича Левенгука, и через год я уже учился в Германии.

– Значит, в твоем чемодане – аэрозольные краски для граффити?

– Ну да, и колпачки-насадки для нанесения линий разной толщины. Я их из Германии пацанам в подарок привез. Они без меня круто поднялись. Пока я в Дойчландии фигней маялся, парни стали бомберами.

– Кем?

– Ну… это – такие граффити-райдеры, которые рисуют на труднодоступных стенах: над железнодорожным полотном, на опоре моста. Недавно создали два огромных арта на торцах двадцатиэтажного дома. Экстремальные ребята. Лично я на такое не способен – боюсь высоты, а они без капли страха взбираются на многоэтажки, рисуют, делают кадры для Инстаграм. Я им очень завидую.

– Почему ж ты не отдал им свой подарок?

– Так не успел, – нахмурился Алтунин. – Мы добазарились в клубе сконнектиться. Припарковался я, значит, иду с чемоданом. Тут мужик какой-то просит показать ему на карте дорогу. Подсел я к нему в машину и, судя по всему, получил по чердаку…

– Номера не запомнил?

– Темный микроавтобус «Хендай-Старекс». В номере есть две двойки…

– Это уже кое-что, – потер руки Лялин. – Мы знаем их имена и средства передвижения, свои приблизительные координаты и привязку к торговле таблетками и продуктами. Скорее всего, у этого Аслана есть собственный супермаркет и выходы на аптечный склад. Только как передать на волю имеющуюся у нас информацию? Ладно, пошли завтракать.

За трапезой Юрий сообщил сожителям, что, поскольку кавказцы вчера не явились, готовую продукцию не забрали и новых сыпучих не завезли, сегодняшний день – выходной, и каждый может заниматься своими делами. Новость порадовала узников – выходных у них еще не было. Даже в воскресенье приходилось работать. Впрочем, они давно уже не фиксировали дней и недель. Во времени ориентировался лишь Джураев. Работать по пятницам он категорически отказывался, мотивируя саботаж тем, что джума – священный день. Согласно хадису Пророка, он является более благим, чем даже Курбан-байрам и Ураза-байрам. Как Юрий ни пытался вернуть таджика по пятницам к трудовой деятельности, тот стоял на своем: «Низзя! Аллах накажет». Вмешательство отца Георгия предотвратило конфликт, и Джураев получил право делать свою норму после полуночи.

Выходной рабы божии проводили по-разному: Русич молился, Паштет со Злыднем разучивали новые трюки, Мажор своими люминисцентными красками рисовал на бутылочных крышечках шахматные знаки – игру в шашки он считал примитивной. Бурак самодельными картами раскладывал пасьянс. Лялин мастерил коллегам подушки – не давал покоя избыток ватина.

Владик лежал на нарах. Всю ночь его знобило и бросало в пот. Яркий румянец на щеках несчастного резко контрастировал с пергаментной бледностью лица. Очередной приступ глубокого надсадного кашля завершился кровохарканьем. Жалобно застонав, Владик сплюнул в комок грязной ветоши.

Джураев, кипятивший воду для ингаляции, поднял на него глаза.

– Выставай, Владик, нада паравая баня делат.

Тот с трудом принял вертикальное положение.

– Не возись со мной… Умру я скоро.

Айболит свел на переносице густые черные брови, придающие его лицу суровость и сосредоточенность.

– Зачем умират? Лечицца нада.

И, оглянувшись на Лялина, добавил:

– Мине с табой, Юра-ака, пагаварить нада после працедура. Не здес.

– Не вопрос, – кивнул тот, набивая ватином «наволочку» из полипропилена. – Кстати, почему ты меня называешь «ака», а артиста с батюшкой «ага»?

– Ты еще молодая, но я тибя уважаю, значит – «ака». На старого мужчину нада гаварить «ага». А на женщину после тридцати лет – «апа».

– После тридцати? – удивился опер. – Рано ж у вас баб в старухи переводят. Хотя… при таком количестве детей и уровне жизни до старости можно и не дожить.

Напоив Владика горячим компотом, сваренным из подпорченных фруктов, Русич, Лялин и Джураев переместились в комнату отдыха.

– Мажор, сгоняй кабанчиком за Пашкой, есть тема для коллективного обсуждения, – скомандовал опер.

– Кабанчиком? – захлебнулся в смехе Бурак. – Да этого «хряка» за шваброй не видать – тридцать восемь попугаев и одно попугайское крылышко.

– А обзываться обязательно? – возмутился Алтунин. – Я же не повторяю на каждом шагу, что вы – любитель выпить.

– Любитель? Обижаете, юноша. Я – профессионал! – продолжал веселиться белорус

Недовольно сопя, Мажор отложил в сторону баллончик с краской и потрусил на «арену цирка».

Вскоре появился Тетух со Злыднем на плече.

– Че фейсы у всех кислые, как бочонок клюквы? Случилось чего?

– Случилось, – невесело отозвался Лялин. – Айболит утверждает, что у Владика – открытая форма туберкулеза, и все мы подвергаемся огромной опасности. В общем, он должен быть изолирован от здоровых, так как заражение происходит воздушно-капельным путем, а также через личные вещи, посуду и тэ дэ. Какие будут предложения?

Новость не на шутку огорошила узников. Отец Георгий перекрестился, Мажор от страха сжался в комок, Бурак стал растирать ладонью область сердца, Паштет нервно затеребил хвост Злыдня. Все молчали. Напряжение в воздухе ощущалось физически.

Белорус вытер испарину со лба.

– А что мы, по-твоему, можем предложить? Пусть чичи забирают его наверх. Не можем же мы из-за Владика рисковать своим здоровьем. Здесь он по-любому загнется.

– Фигась ты гуманный! – скривился Пашка. – Как будто не знаешь, что чичи его убьют и закопают. Хотя нет, закапывать не станут. Отвезут на ближайшую свалку и выбросят, как бомжа. Сливать своих – самое отстойное дело.

– А подвергать опасности здоровье остальных – не отстой? Сейчас у нас – один больной. Через месяц будет семеро! Это, по-твоему, разумно? А нам, между прочим, еще норму выполнять. Не справимся – сдохнем с голоду!

Юрий опустил глаза в пол.

– Тубик в наших условиях – это, действительно, страшно. Лучше застрелиться самому.

– Больным туберкулезом нужны свежий воздух, отсутствие стрессов, масло, виноградный сок, белокачанная капуста, рыбий жир, отвар сосновых почек, два литра молока в день…

– Лучче кумыс… – задумчиво произнес Джураев.

– Когда речь идет о потерях, надо думать, как сохранить трудоспособное большинство, – стараясь унять нервную дрожь, прохрипел Мажор.

– Убиться об стену! – заорал Тетух, и Злыдень тут же спикировал под стол. – Шустрые, блин, как понос от незрелых яблок. Взяли, стало быть, курс на сбрасывание со скалы старых и больных! От тебя же, батюшка, подобного я никак не ожидал.

– Так разве я …, – пытался оправдаться тот, но Пашка уже сверлил взглядом Джураева.

– А ты, Айболит, что молчишь, как бестолковый баран, понимающий в медицине чуть больше, чем ни хрена?

– Я, как все, – проблеял тот, покрываясь красными пятнами.

– В натуре, зверский доктор! За кота уроет, а человека, не моргнув глазом, спишет в расход.

– А что это ты раздухарился? – возмутился Бурак. – Все вокруг – сволочи, один ты – в белом и с крыльями за спиной. Может, возьмешься ухаживать за безнадежно больным?

– И возьмусь! На его месте мог оказаться любой из нас. Отдать Владика чичам – все равно, что подписать ему смертный приговор. Как вы после этого жить-то будете? Как будете в зеркало смотреть на свои мерзкие хари?

«А ведь Пашка прав, – с горечью подумал Лялин. – Что-то не так в нашем королевстве. Истинная сущность человека проявляется в экстремальной ситуации, когда одни бросаются на амбразуру, а другие – в кусты. Экзамен на человечность мы сегодня не сдали. Не коллектив, а стадо напуганных эгоистов. Изо всех нас один Пашка оказался приличным человеком. Если б я и пошел с кем в разведку, то только с ним».

Озвучить свои мысли Юрию не позволила гордыня, и он произнес следующее:

– За то, чтобы Владик остался с нами – трое: я, Павел и… Что скажешь, отец Георгий?

– Пути господни неисповедимы…

– Звучит как «администрация ответственности не несет». Конкретизируй свой тезис.

– Есть в Библии такая притча. Спросили Иисуса Христа: «Зачем на земле страждущие, больные и убогие? Зачем то, от чего нет пользы? В чем тут смысл?». И он ответил: «Чтобы люди здоровые и сильные могли проявить по отношению слабых свою человеческую сущность».

Опер уже привык к многословию монаха и терпеливо ждал окончания его речи. Когда тот плавно провел рукой по своей цепочке вниз к кресту, Юрий резюмировал:

– Трое – за. Серж и Иван – против. Джамшед воздержался. Таким образом, Владик остается в подвале. Мы изолируем его в другое помещение, освободим от трудовой повинности. Будем лечить, проведывать, развлекать, чтобы он не чувствовал себя одиноким.

– Теперь все кошерно! – расслабился Тетух. – Пошел искать подходящую для «изолятора» комнату. Злыдень, за мной!

После долгих раздумий мужчины остановились на «цирковом» помещении. За несколько часов узники соорудили для Владика удобный диван из покрышек, сделали небольшой прикроватный столик, перенесли в «изолятор» пальму, украшавшую комнату отдыха.

– Все равно здесь как-то неуютно, – скривил губы Паштет. – Голые бетонные стены сильно давят на психику.

– Это исправимо, – улыбнулся Лялин. – У нас есть талантливый райтер с целым чемоданом красок. Скоро вы это помещение не узнаете.

Алтунин с энтузиазмом приступил к любимому занятию. Стоя под потолком на хлипкой лестнице, сколоченной Пашкой из ящиков, Сергей упивался запахом красок, широким фронтом творческой деятельности, возможностью импровизации. Граффити было для него вовсе не работой, а психотерапией. Когда он рисовал, то совершенно забывал обо всем. Он снова был маленьким мальчиком, пачкающим мелками стены дома и верящим в то, что однажды он станет большим художником.

Для своего панорамного полотна Мажор выбрал морскую тему. Замысел был следующим: когда человек стоит в центре комнаты, у него должна создаться иллюзия, что он находится далеко в море: впереди, сзади, слева и справа – сплошная вода. Потолок – небо, пол – морская пучина. Рисовал он несколько суток с короткими перерывами на естественные потребности. Когда краски высохли и выветрился запах, Алтунин пригласил сожителей на презентацию. Войдя в помещение, те потеряли дар речи. Мужчины ожидали увидеть большую картину в стиле Айвазовского, но лицезреть пришлось нечто иное.

Узники попали в трехмерный анимационный мир моря с высокими крутыми волнами, опрокидывающими свои пенные гребни у самого берега. Все было настолько реальным, объемным и выпуклым, что хотелось погладить стены руками. Вокруг зрителей была самая настоящая морская вода: чистая и прозрачная. Сквозь нее хорошо просматривалось дно с диковинными водорослями и нежно-кремовым, практически белым песком. Цвет воды поражал воображение. Он был изумрудно-бирюзовым, переходящим от более темного, на глубине, к совсем светлому, у самого берега. Слева просматривалась изрезанная бухтами и заливами береговая линия: изогнутый ковшом песчаный пляж, усеянные соснами обрывы, отвесные скалы необычного рыжего цвета. Справа – намытый штормовыми волнами валунный пляж, бухта с перекинутым через нее красивым мостом. На самой высокой точке мыса – причудливая башня маяка. Вдали – покрытые густой зеленью вершины сопок. Над головой – высокое небо, синее-синее, с реющими в нем парапланеристами. Одним словом, шедевр стрит-арта, который невозможно отличить от реальности.

– Япона мать! – только и смог выдохнуть Лялин. Когда он был по-настоящему чем-то потрясен, его словарный запас катастрофически скудел.

– Латофат… зебой… зарофат… – шептал себе под нос восхищенный Джураев.

– Ну, ты и варщик в этом деле! – похлопал Пашка художника по плечу. – Не ожидал!

– «Он сразу смазал карту будня, Плеснувши краску из стакана», – процитировал Маяковского Бурак. Классовая неприязнь к «барчуку» не позволила ему озвучить собственную похвалу.

– У тебя, сынок, дар Божий, – обнял Алтунина отец Георгий. – Береги его.

Сергей был по-настоящему счастлив. Он весь светился, будто проглотил лампочку. Признание его таланта этими чужими, по сути, людьми было для него куда важнее диплома экономиста, степени магистра и наследования отцовского бизнеса.

За вечерним чаем он расчувствовался и поведал дядькам о своей нелегкой судьбе. Те слушали, открыв рот. Истории из серии «Богатые тоже плачут» всегда пользовались повышенным интересом у «небогатых».

– Родаки никогда меня не понимали, не вникали в мои потребности, не заглядывали в душу. Были где-то рядом, но двигались параллельно, не пересекаясь со мной. Как рельсы. Были не родителями, а «кошельками на ножках». Я им: «Хочу быть художником», в ответ: «Это – не профессия, а завуалированный вид безделья». И так во всем. Постоянное унижение человеческого достоинства, ограничение свободы личности и творческой инициативы. Занимаюсь я не тем, чем следует. Друзья у меня не такие, как надо. Сам я – позор семьи, компрометирующий ТАКОГО отца. Да, папашка мой многого добился, занимается благотворительностью, мелькает на экране телевизора. Но в жизни он – обычный тиран. Сначала у мамашки моей кровь пил, теперь дрессирует мачеху, силиконовую дуру с однобитным мышлением. С работы домой приезжает на нервах и начинает срываться на домашних и прислуге. Может зарядить в башку пепельницей или телефоном. Мачеха боится ему слово поперек сказать, а я бунтую. Знаете, какое животное нельзя накормить ничем, кроме того, что оно ест в природе? Лягушку! Так вот, я – лягушка. Меня невозможно заставить делать то, чего я не хочу. Я плыву по течению жизни, и оно выносит меня в правильное место.

Когда отец начинает быковать, я сливаюсь из имения в город. У нас в Хамовниках квартира есть на сто квадратов.

– А где у вас имение? – завистливо поинтересовался Бурак.

– В Подмосковье, на Дмитровском шоссе.

– Большой домишко-то?

– Поместье занимает полгектара. Чего там только нет! Прямой выход к воде, причал, где швартуется папашкин катер, большой гараж на несколько машин, бассейн с тренажерным залом, дом для гостей, теннисный корт, зона барбекю, отдельный дом для охраны и прислуги, спа-комплекс с сауной. Но самый главный прикол – бункер. После истерии 2012 года, когда все ожидали конца света, наши соседи по коттеджному поселку начали строить бункера. Отец тоже поддался этому модному веянию. В конец света он, конечно, не верил, но для защиты от задымления во время пожаров сделал за десять лямов небольшой подземный бункер. Папахен использует его для бытовых целей. У него там – винотека, бильярдная и корт для сквоша.

– Что же ты смылся из такого-то рая? – не мог взять в толк Паштет.

– Я не смылся. Меня отправили в Европу, чтоб «из Германии туманной привез учености плоды». Отец решил, что я – его инвестиционный проект, и мне необходимо «толковое образование». Купил мне квартиру в Кельне, загнал меня в тамошний уник. Но я-то знаю: не обо мне он парится – готовит запасной аэродром, если здесь его возьмут за задницу.

– Кто? – выкрикнули мужчины хором.

– Да кто угодно: бандиты, бизнес-партнеры, государство, которое, как известно, не терпит конкуренции. У него есть домишко в Черногории, но недвижимость в Германии для получения гражданства – аргумент более весомый.

– Все пральна, – оживился Паштет, скармливая Злыдню остатки хлеба. – Я бы и сам от такой перспективы не отказался. А ты, я погляжу, все харчами перебираешь.

– Да нет, Дойчландия, на самом деле, классная. Просто жить среди немцев – тоска. Никакой движухи, никакого экшна. Там даже матушка моя мается от сплина. Некому ей наряды свои демонстрировать – ни тебе сплетен, ни интриг, ни светских тусовок с обязательным появлением на страницах глянца: «Такая-то была с супругом, одетым в …». Отчим-немец – вообще мертвяк. Вкалывает круглосуточно, в выходные – церковь и бильярдный клуб. Я к ним стараюсь пореже заглядывать. Все равно нет взаимопонимания. Полный контакт у меня только с моей девушкой Эфой.

Белорус отхлебнул из кружки большой глоток чая.

– А что это у нее за имя такое зверское?

– Почему зверское? – удивился Мажор. – Библейское. Немцы так произносят наше «Ева».

– Вон оно что… – протянул Пашка. – А ты ее, в самом деле, любишь? Уж очень она страшненькая. Мы ее фото в твоем телефоне видели.

Алтунин напрягся. Он с детства терпеть не мог, когда его вещи трогали посторонние.

– Она не страшная, – насупился парень. – Эфа естественная. Ничего из себя не строит, не притворяется, не стремится быть той, кем на самом деле не является. Я уже давно не ведусь на рублевских див с силиконовыми мячами вместо груди. У них – все искусственное: загар, зубы, ресницы, волосы, ногти. Брови у всех, как у Джамшеда. О губах я вообще молчу: не девчонки, а мультяшные персонажи. И главное – все на одно лицо, как клоны. На них противно смотреть. К тому же, им нечего предложить миру, кроме своего «дакфейса».

– Дак… чего? – поинтересовался монах.

Юноша тяжело вздохнул. Общаться с «дедами» без переводчика было совсем непросто.

– Ну, губы такие… уточкой. На фотах у дур в соцсетях.

– А что предлагает миру твоя зазноба? – сделал наивные глаза Паштет.

Мажор немного задумался.

– Эфа – очень интересный человек. Она не ест мяса. Исповедует буддизм. Увлекается энергетическими тренингами. Занимается йогой, Ей абсолютно пофигу, кто и что о ней думает. Это такая… саморегулирующаяся система. Рядом с ней обретаешь внутренний покой и становишься свободным.

– И где ж ты ее откопал? – «позавидовал» чужому счастью Бурак.

– В Интернете, где ж еще! Там перетирала свои дела группа «голых туристов». Мне стало интересно, и я туда вклинился.

В глазах Лялина зажглись огоньки любопытства.

– Стоп-стоп, с этого места поподробнее. Что значит «голые туристы»? Нудисты?

– Нет. Нудисты отдыхают на пляжах, а эти покупают специальные ботинки и палки, садятся в автомобиль и едут в горы. Там раздеваются догола и идут в поход. Для них разбиты специальные маршруты. Чтоб не шокировать одетых, везде висят таблички: «Осторожно: ню!».

– Фрицы вообще бесстыдные, – фыркнул белорус. – И порнуху они снимают самую крутую, и в термальные бассейны лезут голыми. На нудистских пляжах трясут своими причиндалами на глазах у детей. Теперь еще и в походы отправляются голышом. Эксгибиционисты какие-то. Ладно, пора нашего больного в морской зал переводить.

Глава 18

Минус один

Гримаса исказила лицо Владика, его глаза выпучились, в груди заклокотало. Наружу вырвался стон, перешедший в громоподобные раскаты кашля. Шаркающей крабообразной походкой мужчина двинулся в указанном Бураком направлении. С трудом переставляя отекшие ноги, дошаркал-таки до нужной двери и окунулся в «морскую пучину».

Совершенно ошеломленный, он стоял посреди комнаты, вертя головой во все стороны. Потом вдруг расплакался.

– Чито случилос, Владик? Пачиму плачиш? – бросился к нему Айболит. – Эта Сирожка для тибя нарисавал. Тибе не нравицца?

Словно проблеск молнии очистил сознание мужчины, обратив тьму во свет. Он перевел благодарный взгляд на Алтунина.

– Спасибо, сынок. Это – Уссурийское море. Я на нем вырос.

– Вот что, Владик, – усадил его Лялин на новый лежак, – устраивайся поудобнее. Тут не так шумно, воздуха побольше. Опять же – красота вокруг…

– Я не Владик…

– А кто? – вытаращил глаза опер.

– Игорь… Зотов.

– А почему на руке «Владик» наколото?

– Так из Владика я.

– Из ко-го?

– Из Владивостока, – захрипел Зотов, отхаркивая остатки легких в выданное Лялиным новое вафельное полотенце.

– Был я там однажды. Красивый город. У вас красная икра тогда стоила, как кабачковая, – пристроился Паштет на прикроватный столик больного. – А что ты в Москве делал?

– Так внучку, Анечку, на операцию привез. У нее сложный порок сердца. Жаль, что с ней уже не увижусь.

Зотов сильно закашлялся и стал задыхаться. На побуревших полосках губ припеклась ссохшаяся корочкой слизь со сгустками крови.

– Присядь, батюшка, рядом, исповедуй меня, – издал он не то скрип, не то стон. – Прости мне мои грехи.

Русич махнул рукой мужчинам, и те резво скрылись за дверью.

– Бог простит… Нет у меня благодатной силы рукоположения во священство… Не могу я вести богослужения, не имею права отпускать грехи…

– А можешь просто поговорить со мной? Помираю я…

– Скорый ты, братишка, как поезд, – погладил Русич его костлявую руку. – Придет время, все помрем. Не раньше и не позже, чем предначертано Господом.

– Я знаю, что говорю… Чувствую… Страшно мне…

– Не бойся, Вл… Игорек. Это совсем не страшно. Ты просто выйдешь из своего тела в бесконечный мир золотого света и навсегда в нем останешься. Этот мир тебе все даст и всех заменит. Твои нынешние плотские желания станут для тебя мелкими и неинтересными. Там ты окунешься в океан невесомости, будешь летать в бесконечных пространствах и чувствовать себя безмерно счастливым. Это и будет твоим настоящим домом. На Земле ты – просто гость и мытарь.

Зотов изо всех сил сжал руку монаха. Его изможденное лицо с ввалившимися глазами стало похоже на посмертную маску. Тело сотряс сильный приступ кашля. Через некоторое время несчастный затих.

– Поспи, дорогой. Слишком много энергии отняло у тебя возвращение в реальность, – перекрестил его Русич, плотно прикрывая дверь.

* * *

– Абздольц Владику… Походу, окуклился! – разбудил сожителей крик Паштета. – Иду я из тубзика. Дай, думаю, проведаю нашего больного… А он уже не дышит, и пульса нету…

– Отмучился, счастливчик, – завистливо вздохнул белорус, нащупывая ногой свою обувку.

Спустя минуту, узники уже сгрудились над покойным. Его застывший взгляд был направлен в «лазурное небо» с парящими в нем чернохвостыми чайками. На бескровных губах запечатлелась умиротворенная улыбка.

Бурак присел рядом с лежанкой на корточки.

– Я знал, что ему недолго осталось. Заметил, как Обама ускоряется, проходя мимо нар Владика. Сначала идет нормально, потом вдруг – фуррр, как белка-летяга.

– Причем тут Обама? – нервно щелкнул суставами пальцев Паштет.

– Если человек скоро умрет, его кожа начинает издавать запах тлена. Коты это прекрасно чувствуют.

– Это мы виноваты! – заголосил вдруг Алтунин. – Владик понял, что мы его изолируем, и ушел от нас. Пока мы все находились в одном помещении, он был жив.

Голос парня вибрировал, руки дрожали, по щекам текли слезы.

– Это я виноват! Я голосовал за то, чтоб его забрали наверх. Никогда себе этого не прощу!

– Успокойся, сынок, – потрепал его монах по волосам. – Ты ни в чем не виноват. Владик очень благодарен тебе за шикарную морскую панораму. Своей работой ты скрасил усопшему последние часы жизни. Он умер с улыбкой на губах. Ему сейчас хорошо.

Русич закрыл Владику глаза.

– Прими, Господи, новопреставленного раба Твоего Вл… Игоря. Со Святыми упокой, Христе, его душу и прости ему вся его прегрешения, ведомая и неведомая, вольная и невольная, и сотвори ему вечную память, яко Благ и Человеколюбец. Аминь.

Он перекрестил покойного и, вытирая рукавом нос, пошел в рабочку за свечкой и спичками.

– Помянуть надо! – прошептал Алтунин, размазывая по лицу сопли и слезы. – И накрыть чем-то, чтобы крысы не погрызли.

За столом все долго молчали. Каждый думал о том, что на месте Владика мог бы оказаться любой из них.

– Вот так, други мои, – начал панихиду Лялин. – Наша статистика печальна: сегодня у нас – минус один. Чтобы выжить в этом склепе, нам нужно щадить и поддерживать друг друга. А Владик… он был хорошим, дружелюбным, неконфликтным товарищем. Нам будет его не хватать. Царствия ему небесного…

– Царствия небесного после сорока дней желают, – едва слышно произнес Русич. – А сейчас… пусть земля ему будет пухом… покойся с миром.

– Кто-то из великих сказал, что смерть приходит не со старостью, а с забвением. – подхватил эстафету Бурак. – Если это так, то Владик всегда будет жить в нашей памяти. Мир его праху.

Мужчины, молча, ели пшеничную кашу, молча, пили чай. Разговаривать никому не хотелось. Джамшед и Алтунин плакали. Первый сожалел о том, что обнародовал диагноз Владика, второй не мог простить себе трусливого голосования.

– Что за хрень! – бросил Пашка ложку, и та брякнулась на пол. – Ни креста, ни оградки, ни даже заросшего травой бугорка… Ничего человек у боженьки не заслужил.

– А давайте оставим Владика в подвале до лучших времен! Закроем в герметичное помещение…Чичи все равно его на помойку выбросят, как бомжару, – предложил Пашка.

– Здесь его крысы на молекулы разберут, – покачал головой Лялин. – А потом туберкулезную палочку к нам притащат. Хотя… лишний паек в наших условиях – аргумент серьезный.

– Нет, братья, следует исполнить волю усопшего, – решительно произнес Русич. – Владик просил не оставлять его здесь. Хотел, чтоб хоть мертвое тело «увидело» солнечный свет и «вдохнуло» свежего воздуха. Он ведь дольше всех нас прожил в подземелье – года четыре.

До слуха узников донесся приглушенный звук колокольного звона.

– Христианския кончины живота нашего, безболезненны, непостыдны, мирны, и добраго ответа на Страшнем Судищи Христове просим, – перекрестился Русич. – Надо обмыть тело нашего брата.

Пока он ходил за тазиком, Юрий вложил в рот покойному заплавленный на огне свечи полиэтиленовый шарик с запиской внутри. Такой способ передачи информации на волю казался ему самым надежным. Если Владика не закопают, а выбросят на свалку, где бомжей больше, чем мусора, его труп, скорее всего, окажется в «криминальном» морге. Вскрытие, конечно, покажет естественную смерть, но заодно и обнаружит его, Лялина, послание.

Втайне от сожителей он уже дважды отправлял «SOS» на волю – один раз в записке, вложенной в пакет с мукой, другой – в письме, написанном на вывернутом наизнанку бумажном мешке с сахаром. Реакция нулевая. Если покупатели и обнаружили послание, то, скорее всего, приняли его за глупую шутку. С отправкой тела Владика на волю их шансы на освобождение многократно возрастали.

– Прости нас, друг! – прошептал Юрий, подвязывая подбородок Зотова принесенным батюшкой шнурком, еще недавно служившим Паштету сырьем для изготовления ковриков.

– Упокой, Господи, душу раба Твоего новопреставленного Игоря и даруй ему Царствие Небесное! – тяжело вздохнул монах, смахивая слезу.

Владик, теперь уже Игорь, лежал на своем новом топчане, обмытый и спокойный, со связанными лодыжками и кистями рук, сложенными лодочкой на груди. Уголки его губ были слегка приподняты, что создавало иллюзию полуулыбки. А, может, и впрямь, душа мытаря Зотова уже купается в океане золотого света, летает в бесконечных воздушных пространствах вместе с дальневосточными чайками и счастлива так, как не была никогда раньше.

Куртки на покойном не наблюдалось – Лялин снял. «Чичи ее все равно выбросят, чтоб не спалиться, а Мажор днем и ночью зубами стучит», – резонно рассудил он.

Бандиты появились лишь на следующий день, причем, в расширенном составе во главе с Мусой. Как чувствовали, что нужны будут лишние руки.

– У нас – двухсотый, – сухо объявил им Лялин. – Забирайте наверх, пока не сбежались на пир все крысы подвала. Вы теперь всегда будете являться раз в неделю?

– Не твое свинячье дело! – рявкнул раздосадованный Муса. Возня с трупом в его сегодняшние планы явно не входила. – Грузите на подъемник мешки с расфасовкой!

Пока бандиты выносили к машине готовую продукцию и спускали вниз коробку с едой для пленников, Муса нервно названивал Аслану. Сигнала не было, и ему пришлось выйти на улицу. Вернулся злой, как сто чертей, остервенело отряхивая испачканные полы своего модного кашемирового пальто.

– Несите свой трупешник! – состроил бригадир недовольную мину. – От чего он загнулся?

– От хорошей жизни, – буркнул опер.

– А точнее?

– Туберкулез.

По щеке кавказца скользнула судорога. На холеном породистом лице застыла гримаса брезгливости.

– Заверните его в два слоя хозяйственных мешков. Нет, лучше в три.

Пока батюшка с Паштетом хлопотали над саваном Владика, Юрий решил «простучать» Мусу.

– Ты где так хорошо по-русски говорить научился?

– Я здесь родился. А что?

– Трудно, небось, жить в Москве с таким именем? Столица нынче басурман не жалует.

От гнева у Мусы задергались мышцы на лице, губы поджались, глаза налились кровью.

– А у меня для гяуров – другое имя. Понял, свиноед?

– Че ж тут не понять? – потер виски опер. – А насчет свиноедов… так это было в прошлой жизни. Для поддержания нашего имиджа, мог бы хоть раз мясца подкинуть.

Муса сделал брови домиком. Наглость Лялина его обескуражила.

– Щаас подобью копыта и кинусь за свининой. Может, и водочки еще прихватить?

– Было б неплохо – поминки как-никак.

Джигит согнул руку в неприличном жесте.

– Не баре, чаем помянете. Ну, где там ваш двухсотый, земля ему стекловатой?

В это мгновение в помещение вошли Русич, Бурак и Пашка с телом Владика. Мужчины бережно положили его на подъемник, и тот понес усопшего вверх, на волю…

Ни у кого из мужчин не было желания общаться. Перекусив на скорую руку, Паштет со Злыднем отправились в «морскую» комнату, чтобы продолжить тренировки. Джураев ушел молиться в «мечеть». Лялин всю свою злость начал вколачивать в висящую на боксерскую грушу. Русич занимался сортировкой поступивших продуктов и составлением недельного меню. Бурак так перенервничал за день, что свалился в постель и сразу отключился. Мажор удалился в комнату отдыха создавать новый шедевр. Ему так сильно хотелось увидеть солнце и вдохнуть свежего воздуха, что парень замыслил превратить глухую торцевую стену в распахнутое окно, через которое были бы видны небо, дома, деревья, люди…

Когда-то, в детстве, он плыл с матерью по Волге на круизном лайнере. Каюта была без окна. На его месте висела картина с подсветкой. На ней были изображены пасущиеся на лугу коровы. Если б не эти коровы, Сергей сдвинулся бы от страха – не мог он находиться в замкнутом пространстве, не мог не видеть божьего света. Именно тогда стало понятно: это – клаустрофобия. С тех пор парень не ездил в лифтах, не катался в закрытых кабинках аттракционов, не лазил в гроты и пещеры, не спускался в отцовский бункер. Но закона подлости никто не отменял. Как гласит народная мудрость, кто чего боится, то с ним и случится. Большего ужаса, чем надолго – а, может, и навсегда – оказаться в бетонном склепе, Алтунин не мог себе даже представить. Поэтому окно, широко распахнутое в мир, было для него насущной необходимостью.

Сожители Мажора не беспокоили – понимали: парню нужно время для притупления чувства вины. К работе его не привлекали, в комнату отдыха не заходили. А когда наконец зашли, остолбенели.

Темное сырое помещение совершенно преобразилось. Оно было залито ярким солнечным светом. Через распахнутое настежь высокое аркообразное окно в комнату врывался свежий воздух. Его было столько, что у присутствующих стала кружиться голова. Подобного «эффекта присутствия» не вызывала у них еще ни одна картина. Разве что, морской пейзаж того же автора.

Голые бетонные стены, по воле художника, превратились в керамогранит с ярко выраженными мраморными прожилками. Каждая из облицовочных плиток представляла собой отдельное произведение искусства с ни разу не повторяющимся рисунком. Оконная рама выглядела настолько «живой», что была различима структура древесины со всеми ее углублениями и микротрещинами. По ее арочному верху вилась лиана сочного вьюна с изумрудными глянцевыми листочками.

Но самое главное было за окном: на фоне лазурно-голубого неба, утыканного клочками слоистых облаков, навстречу солнцу вздымались ввысь золоченые купола. Они блестели и переливались, демонстрируя хорошо различимые зазубрины и стыки между золотыми пластинами. А над маковками, увенчанными крестами, парила стая белоснежных голубей, предвещая всем благость, любовь и счастье.

Алтунин использовал в своей картине светлые краски – белую, рыжую, бежевую, золотую, голубую. Они играли, переливались, искрились. Создавалось ощущение, что «полотно», сотканное из тысяч солнечных зайчиков, купается в лучах щедрого света, зовет всех на улицу, обещая исполнение самых сокровенных желаний.

Замершие от восхищения мужчины не могли найти слов, чтобы выразить свои эмоции. Из глаз батюшки потекли слезы.

– Храм – это место, где соединяется земля и Небо. Место видимого присутствия Бога среди людей. Теперь ни одна наша молитва не остается неуслышанной, – перекрестился он на изображение храма.

– Реальный крышеснос, – присвистнул Паштет, ощупывая «мраморную плитку» на стенах. – От настоящей не отличить! А баксы нарисовать сможешь?

Мажор отрицательно замотал головой.

– Да прикалываюсь я. Не менжуйся! – хохотнул Паштет.

– Ребята! Взгляните лучше на Обаму, – рассмеялся Лялин.

Мужчины повернули головы в сторону кота, приплевшегося в комнату отдыха следом за Джамшедом. Животное выглядело так, будто только что увидело привидение. Открытый рот, вытаращенные глаза, хвост трубой, шерсть дыбом.

Придя в себя, Обама метнулся к стене, вскочил на игровой стол, затем на этажерку. Попытался лапой достать до голубей. Не вышло. Пришлось вскочить на голову вождя мирового пролетариата. Высота бюста несколько приблизила его к цели, но до птиц он так и не дотянулся. Раздосадованный неудачей, кот подпрыгнул вверх, и рыбкой «нырнул» в окно. Суровая реальность со всего маху «ударила» усатого по башке. Ахнув, Джураев бросился на помощь питомцу.

– Великая сила искусства! – констатировал Лялин.

– Так рисовать – не харчи со стола тырить, да, котяра? – погладил Паштет ушибленное стеной животное.

– Серега – ты гений, – пожал Бурак парню руку. – Ввести в заблуждение Обаму – это, знаешь ли… высший пилотаж!

И снова в душе Мажора заиграли скрипки. Он снова получил подтверждение своей догадки о том, что ангел поцеловал его в темечко. Жаль, что в последний раз – краски практически закончились.

* * *

Как кот на мягких лапах, к узилищу пленников подкрался Новый год, самый любимый праздник бывших советских граждан. О его наступлении узники вспомнили лишь двадцатого декабря.

– А давайте организуем себе новогодний праздник! – выдвинулся с инициативой Бурак. – Украсим помещение, приготовим что-нибудь вкусненькое, устроим праздничный концерт. Каждый подготовит к нему какой-то номер. Можно петь, танцевать, декламировать…

– Пир во время чумы, – процедил сквозь зубы Алтунин.

– Утренник в дурдоме, – поддержал его Пашка, подбрасывая вверх свои кубики.

Взглянув же на результат, он расплылся в улыбке:

– Хотя… если удастся у чичей вымутить водочки, а к ней мясной нарезочки, то возможны варианты.

Ближе к ночи наверху послышалось лязганье замков и топанье ног.

– Явились, сатаноиды! – привычно констатировал отец Георгий. В его словах не было ни злости, ни страха, ни ненависти. К бандитам он относился как к орудию, призванному исполнить Божью волю. А какие претензии могут быть к ружью, из которого по тебе выстрелили?

Пока верхняя галерея пустовала, узники делали ставки. Паштет утверждал, что сегодня появится вонючка Нияз, Бурак намеревался лицезреть «интеллигента» Мусу, Лялин же поставил на отмороженного Умара. Не выиграл никто – за готовой продукцией явился толстяк Заман со своим немым шнырем. Мужики выдохнули с облегчением. Заман был единственным из всей банды, кто никак не напрягал.

– Слышь, Заман, Новый год на носу, – зацепил толстяка Паштет.

Тот свел свои широкие брови в одну линию:

– На какой носу?

– Праздник скоро.

Заман привычно перебирал толстыми короткими пальчиками черные горошины своих четок.

– И чито далшэ ти от миня хочешь?

– Надо бы рацион разнообразить. Колбаски копченой палочку, мясца немного, пачку масла, пару буханок хлебца бородинского… Чтоб по-людски все было. Новый год все-таки.

– Эсли Аслан узнает, резат будет кусками, мамой кланус!

– А он не узнает! Ты ведь ему не скажешь? Мы тоже, поскольку – сторона заинтересованная.

– Ти слишал мой атвет! – возмущенно произнес кавказец. – Я до вашей колбаса даже рукой ни датронус. Грех эта.

– А единоверца держать в плену не грех? – кивнул Паштет на Джураева.

– Ээээ, эта не мой грех. У меня начальники эсть, панимаешь, да?

– Ну, тогда принеси говяжьей колбасы, на свиной я не настаиваю, – как ни в чем не бывало, продолжил Тетух. – И пару пузырей огненной водицы, а мальцу – «Колы».

– Ээээ, слюшай: чай пиешь – орелом летаешь, водку пиешь – свинем лежишь!

Заман взмахнул рукой, демонстрируя полет орла, и на головы узников градом просыпались черные горошины его разорвавшихся четок.

– Вах, талисман! – ухватился тот за свою лысую голову. – Будь проклят вэс этат ваш Новый год!

– Плохая примета, – злорадно констатировал Бурак, подбирая с пола глянцевую, как спинка майского жука, бусину. – Оч-чень плохая.

– Да, – поддержал белоруса Лялин, – без талисмана жди беды. – Заман заметно задергался и, что называется, сошел с лица. – Но я мог бы собрать все бусины и отремонтировать четки. С твоей же стороны, потребуется «алаверды[34]».

– И чито тибе нада, кроме водка?

– Сказал же, колбаски пару палочек, тушенки пару банок, колы пару бутылок, маслица, хлеба бородинского…

– Эта многа… – нервно произнес кавказец. – Баюс я.

– Ну, как знаешь, – развел Юрий руками, направляясь в туалет.

– Эй! Слишыш, да? Вернис! Принесу я твой колбаса-водка-кола. Саранча бояться – хлеба не сеять.

Юрий не заставил себя долго ждать.

– Еще, притащи переноску с мощной лампой. Тут же темно, как у Обамы в заднице, а надо бусины собрать, все до одной.

– Кагда сдэлаиш?

– Утром – деньги, вечером – стулья.

– Какиэ ищо стулья? – удивился Заман.

– Шутка, – осклабился Лялин. – Неси харч и лампу, а моя будет очень постараться.

Глава 19

Новогодний банкет

Тридцать первого с самого утра в бункере царила праздничная атмосфера. Все были заняты приготовлениями к новогоднему банкету. Паштет из пластиковых бутылок мастерил елку и гирлянды. Джамшед делал генеральную уборку. Мажор украшал комнату отдыха самостоятельно изготовленными поделками из бутылочного пластика и полос, нарезанных из синих хозяйственных мешков. Его бабочки, медузы, ежики и цветы могли составить конкуренцию гирляндам Тетуха. Но коронным номером были, конечно же, Дед Мороз и Снегурочка, которых парень умудрился изготовить из ватина, раскрасив остатками своих красок.

Лялин прилаживал над игровым столом полученную от Замана мощную лампу-переноску. Отец Георгий сновал по подвалу, проверяя продуктовые закрома и составляя праздничное меню. Бурак ему помогал.

– Нет, батюшка, макароны под тушенку не пойдут! – категорично заявил белорус. – Мы что, сицилийские мафиози недоваренным тестом давиться? В праздник – только картофан! Правильно говорю, Джами?

– Ха, – утвердительно кивнул тот.

– Картошки мало. Если сейчас ее оприходуем, суп потом будем из одной вермишели варить, – растерянно произнес Русич, заглядывая в бочку с продуктами. – Может, все-таки каши наварить? А? Дешево и сердито!

– Не гонялся бы ты, поп, за дешевизной! – балагурил Бурак в предвкушении скорой выпивки. – В конце концов, я – бульбаш и ни разу не макаронник.

Откупорив банку с говяжьей тушенкой, монах тяжело вздохнул:

– Погляди, Иван, на это безобразие: вместо мяса – жилы, жир и шерсть. Этого даже Обама есть не станет.

Кот, и впрямь, окончательно обнаглел. Если вначале он робко выпрашивал лишний кусочек, проникновенно заглядывая в глаза и жалобно мяуча, то со временем стал мгновенно пожирать не только то, что предложено, но и то, что не успели спрятать. Без зазрения совести норовил стащить со стола чью-либо пайку, в поисках колбасы рвал полиэтиленовые пакеты с продуктами, научился открывать зубами консервы с «Китикетом».

– Давай сделаем так, – предложил Бурак. – Жилы скормим домашним животным, шерсть выбросим, а жир пустим на жаркое из картофанчика с курочкой.

Синюю тощую куру, умершую в пенсионном возрасте, им подкинул Заман, так и не решившийся дотронуться до свинины. Еще он принес кольцо конской колбасы «Казы», пачку сливочного масла, две буханки бородинского хлеба, две бутылки колы и две поллитрушки водки «Базарвокзал». Все, разумеется, самое дешевое. Не разоряться же ему, в самом деле, из-за порванных четок?

Тем не менее, отец Георгий был Заману очень признателен. Особенно за личную инициативу. Таковой оказалась литровая банка с яичным боем. Для сидельцев это было настоящим богатством. Яиц они не едали с момента их заключения. К тому же, любая выпечка без яиц была просто невозможна, а так хотелось к празднику соорудить какой-нибудь пирог.

Русич с Бураком разложили на столе имеющие ресурсы: две упаковки просроченного фарша, банку огурцов-корнишонов, несколько побитых жизнью кабачков, горку уставшего вида яблок, десяток среднего размера луковиц, штук двадцать картофелин. Разложили и призадумались.

В результате их размышлений, праздничный стол превратился в скатерть-самобранку. Главным блюдом банкета стала курица, запеченная на корочке из соли и фаршированная яблоками. Рядом с ней лежали крышки от металлических бочек, исполнявшие роль блюд и подносов. На них покоились: горка жареной на говяжьем жире картошки, нарезка из конской колбасы, ароматные блинчики, баночные огурчики, пахнущие укропом и чесноком, тушеные с луком и морковкой кабачки и даже пирог с яблоками.

Запахи, весь вечер доносящиеся с «пищеблока», будоражили воображение сидельцев и не давали покоя подвальной живности. Первым на аромат жаркого пожаловал Злыдень. За ним подтянулись и его сородичи, которых уже давно не было видно на обжитой людьми территории. Пришлось отрядить Паштета на охрану «государственной границы». Тот, со Злыднем на плече и увесистой палкой в руке, патрулировал подступы к «кухне» не хуже, чем Никита Карацупа со своим верным псом Индусом.

Наконец поступила команда приступить к трапезе. Мужчины бросились к столу, сбивая друг друга с ног. И все у них в этот вечер было, как у людей: праздничное настроение, красавица-елка, под ней – Снегурка с Дедом Морозом, накрытый стол и даже водочка…

– В застольях главное – компания хорошая и водка холодная, – изрек Бурак, прижимая к щеке бутылку «Базарвокзала». – И это, господа, именно то, за что я готов продать родину. Кстати, а где вторая?

– В надежном месте, – оскалился Юрий. – Надо что-то и на медицинские цели оставить.

Губы Ивана задрожали.

– Стоп! Давайте разбираться. Сколько у нас претендентов на эти несчастные пятьсот граммулек. Джами, ты пьешь?

– Не, – мотнул тот лохматой головой.

– Респектабль! А ты, мелкий? – обратился он к Мажору.

– Тоже пас. У меня – аллергия на спиртное.

– А ты, батюшка, к огненной воде как относишься? Категорически или прополощешь зобик?

По лицу Русича пробежала тень сомнения.

– Разве только пригубить… пополам с колой.

– Крайне похвальное решение, – потер белорус руки. – Но смешение ценного зернового продукта с американской химией – ни что иное, как бесовство. Газированные напитки ускоряют всасывание алкоголя в десятки раз, а входящая в их состав углекислота в сочетании со спиртом – киллер для слизистой желудка и кишечника.

– Золотом вышью твои слова! – поддержал артиста Пашка. – Не переводи добро на дерьмо, а то в рай не пустят.

Ухмыльнувшись в бороду, монах решительно махнул своей бледной ладошкой:

– Ладно! В праздник не грех и от хлебного злака испотчевать!

Бурак бросил полный надежды взгляд в сторону Лялина с Паштетом – вдруг они откажутся.

– Вас, так понимаю, можно не спрашивать?

– Правильно понимаешь! – оскалился Паштет, смачно хрустнув огурцом-корнишоном. – Разливай горючее, а то мотор глохнет.

Как выяснилось, Бурак обладал редким талантом – умел с точностью штангенциркуля разделить имеющееся спиртное на равное количество емкостей. Когда кружки коллег были заполнены, белорус поднялся с места и торжественно произнес:

Ну, что ж, друзья, поднимем тост,

Чтоб этот год был добр и прост.

Так веселей поднимем же бокалы

И выпьем чистое вино,

Пускай, и горькое оно,

Лишь только б наша жизнь горчей не стала.

Мужчины чокнулись и, опрокинув спиртное внутрь, утробно закрякали. Отец Георгий отхлебнул один глоток, скривился и замотал головой, как конь, отбивающийся от слепней. Затем подлил в кружку колы, еще раз хлебнул и, улыбнувшись, оставил недопитое «на потом». Джамшед же с Алтуниным, промочив горло «американской химией», жадно накинулись на исходящую парком картошку и куру-пенсионерку. Рассыпчатые картофелины разваливались в руках у Джураева, – о существовании ложки он напрочь забыл – куриное мясо, сдобренное дольками яблок, брызнуло соком в разные стороны. Мажор бросил на соседа укоризненный взгляд. Три дня назад он с трудом отстирал куртку, доставшуюся ему в наследство от Владика, и теперь ее правый рукав снова был в пятнах.

– Прасты, Сырожка, я нечайна, – смутился таджик. – Очень кушать хочецца. Я пастыраю.

– Ладно, не парься. Вещи не стоят нервов, – проявил великодушие тот.

– Неистово плюсую, – неожиданно для всех произнес отец Георгий. – Не собирайте блага земные, где моль и ржа и воры промышляют, собирайте блага духовные.

– Батюшке больше не наливать! – заржал Паштет, заглядывая в кружку монаха. – Еще чуть-чуть и он полностью перейдет на блатной жаргон.

– Верняк! – ковырнул тот ложкой кусок кабачка. – Я, между прочим, не только церковно-славянский изучал, хи-хи-хи… Я знаком со всем богатством оттенков негативных коннотаций обсценной лексики.

– Ууууууу, – протянул Иван, лаская пустую бутылку взглядом преданного поклонника зеленого змия, – предупреждал же: нельзя смешивать напитки, приготовленные из разнородного сырья. Если уж пить, то только «родственные». С точки зрения физиологии, самый подходящий для продолжительного застолья напиток – это водка. Второй по «безвредности» – текила. На третьем месте – белое вино, которое, в отличие от красного, не оказывает на сосуды выраженного эффекта и не вызывает приступов внезапной мигрени…

– Озверительно вкусно! – прервал его лекцию Тетух. – Полуфабрикаты достали уже до глубины мочевого пузыря. Каждый день бы так.

– Нектар и амброзия! – поддержал его Русич, налегавший, в основном, на нарезанный крупными кольцами репчатый лук. Десны у него здорово опухли и кровоточили, зубы шатались. Многие уже выпали, а те, что были в наличии, служили, по его словам, исключительно для боли. Полоскания раствором соды помогали мало. Вся надежда была на дефицитный витамин С.

– Эх, сейчас бы сюда зажаренных ребрышек молочного поросенка, салатика из рукколы с рокфором и маслинами да горячих чесночных гренок, – мечтательно закатил глаза Лялин.

– А я бы не отказался от печеночного торта и тазика оливье, – прошамкал набитым ртом Бурак. – А еще – от селедки под шубой и торта «Наполеон». Хорошо бы пошли цыплята в жареных бананах, брокколи в соусе и семга под байкальскую водочку.

– Ну а я заскочил бы сейчас в тайский ресторанчик и хищно проглотил бы полвитрины лобстеров, осьминогов и королевских креветок, – сыто икнул Паштет. – Выпьем, мужики, за то… что конец срока неизбежен!

Тромбоны узников сошлись в одной точке – цок! – и по пищевым трактам понеслась «огненная вода», столь необходимая для снятия напряжения.

– А у нас в театре сейчас – «елки», – прослезился белорус. – Дедов Морозов катастрофически не хватает, вот мне и подкидывают халтурку по старой памяти. Урожайное время! Везде усаживают за стол, наливают, дают хорошие чаевые… Народ в праздники сентиментальный и щедрый… А я так некстати здесь околачиваюсь…

Водка пробила каналы, посшибала тормоза. Вроде, Лялин и выпил немного, а распалился, как мартеновская печь.

– Отлично вштырила «Базарвокзалка», – констатировал Пашка. – Прям, как на киче. Там на Новый год все на ушах стоят. Передачи приличные к празднику загоняют. Начальство радует конфетами и сдобными булочками. Ну, водяра – само собой. За мзду нехилую дубаки хоть цистерну припрут. Все, как в песне:

С Новым годом. С Новым годом.

Новый год уже у входа.

Обшмонают и запустят

В зону Новый год.

Новый год встречает зона

И по случаю такому

Принаряжен и усилен

Караульный взвод…

Дело не в том, как выжить в тюрьме, а в том, как в ней остаться человеком. Никто не может лишить тебя свободы, если она живет в твоем сердце.

В пьяных философствованиях коллег Джураев участия не принимал. Шумно причмокивая, он поглощал лежащее на блюдах со скоростью пылесоса. «Жрет, как удав», – сказал бы Тетух, если бы все его мысли не занимал вопрос: «Как вымутить у Лялина вторую бутылку?».

Отцу Георгию ста двадцати пяти граммов хватило по самые брови. Он хохотал от каждой услышанной фразы, лез со всеми обниматься, обещал простить грехи всем, даже Обаме. А вот Бураку с Паштетом эта доза – что слону дробина – только раззадорились.

– Жизнь прекрасна и удивительна, если выпить предварительно. Так, многодетный отец? – обратился Бурак к Джамшеду.

Тот, как китайский болванчик, привычно кивнул головой и тут же засунул в рот три кольца конской колбасы.

– Бутылка водки – а как меняется жизнь! Правда, Лялин? – многозначительно посмотрел Иван на пустую бутылку, которую убрать под стол не поднималась рука.

В предчувствии подвоха опер сразу же напрягся.

– Вставляет, шо мама дарагая! Куды там тому шампанскому, – бросился Паштет на помощь собутыльнику. – Ща будут куранты бить, а мы, как лохи последние, встретим Новый год насухую…

Оборону Юрий держал недолго, пришлось-таки расстаться с НЗ. Он и сам был не прочь выпить – после десяти месяцев нечеловеческого напряжения нервной системе нужно было расслабиться.

– Только стоп, други мои! – остановил он энтузиастов. – Разливаем на всех. Доля трезвенников пойдет на благие цели. Антисептиков у нас нет. Случись завтра с кем беда, обработать рану будет нечем. Возражения не принимаются.

По лицу Бурака пробежала тень, но протестовать он не решился. Тяжело вздохнув, артист стал разливать по кружкам вторую бутылку. Безалкогольники же разделили между собой вторую бутылку колы.

– А как мы узнаем о наступлении Нового года? – поинтересовался Алтунин.

– Не боись, не пропустим. Скоро салюты начнут греметь в нашей иерихонской трубе, – махнул Иван рукой в сторону отверстия вентиляционной системы. – И захочешь, не прозеваешь.

– А давайте не будем нарушать традицию и перед боем курантов загадаем желания, – предложил захмелевший Лялин. – Чувствую, они обязательно сбудутся. Вот ты, батюшка, чего хочешь? Не завтра-послезавтра, а в глобальном смысле. О чем мечтаешь?

Русич молчал, лаская мутным взглядом золоченые купола на стене комнаты отдыха.

– Отец Георгий! – прикрикнул Юрий.

– Аушки? – встрепенулся тот.

– Если б господь сейчас выполнил любое из твоих желаний, что бы ты попросил?

– Хочу попасть в царство Божие, – не задумываясь, ответил Русич.

– Тьху ты! – испустил Пашка разочарованный вздох. – Надо об этом свете думать, а наш ангел бескрылый абонемент в рай выторговывает. Вот я, например, когда выберусь отсюда, куплю пиНджак с отливом – и в Ниццу! А если серьезно, то хочу быть свободным, здоровым и богатым. Оч-чень богатым. Чтоб о хлебе насущном не пришлось думать никому из моего окружения. Мечтаю поездить по миру… Попасть в восточную сказку… Массажи с экзотическими маслами, кальянчик, девочки, танцующие с голыми животами… Нет, совсем голые. Острых ощущений хочу получить до отвала, чтоб не закиснуть в своем богатстве, как наш принц наследный, – кивнул Тетух в сторону Алтунина.

– Зря вы, дядь Паш, язвите, – оторвался тот от колы. – Не хочу я батиного наследства. Я на Гоа хочу. Чтоб никакой цивилизации, никакой конкуренции, никаких обязанностей. Тропический климат, сказочно низкие цены, дружелюбные аборигены. Сидишь с компом на пляже рядом со своим бунгало: задница – в песке, башка – в Инстаграм. Попил соку, съел манго и гоняй себе покемонов по пляжу.

– Ну да… – задумчиво протянул Лялин. – Когда есть все, можно и почудить. Тебе бы проблемы Джамшеда… А, Джами? Хочешь на Гоа?

Джураев наморщил лоб. Слова «Гоа» он никогда не слышал, но признаться в этом постеснялся. Он и так чувствовал себя самым тупым в коллективе.

– Не, – подцепил таджик ложкой хрустящий завиток лука. – Я хачу заработать многа денег, открыть звериный клиника и перевезти свой семья в Расия.

– Вполне конкретные земные желания, без завихрений и зауми, – констатировал Лялин. – А ты, Иван? Какую мечту затихарил?

Бурак на вопрос отреагировал не сразу. Он любовно грел в руках свою кружку с водкой, напряженно прислушиваясь к звукам, доносящимся в комнату отдыха с рабочки. Статус «интеллигента» не позволял ему вылакать свою водку до первых разрывов салюта.

– Я? – встрепенулся белорус. – Так это… Короля Лира хочу сыграть, но главное – погулять на свадьбе дочери. Она уже в том возрасте, что не сегодня-завтра пойдет под венец. Хочу, чтоб на фото, сделанном на ступеньках ратуши, рядом с ней стоял не толстый пшек, ее отчим, а я – в смокинге, с бабочкой на кадыке и букетом белых роз. Хочу подарить ей автомобиль, а лучше – собственный дом с лужайкой, на которой будут резвиться мои внуки. Дожить бы…

«Бабах! Бабабах! Бабах!» – заглушил его слова грохот салюта. Белорус поднял вверх свою кружку:

– Вздрогнули, ребята! За всех военных и за свободу пленных!

– За сбычу наших мечт! – растянул Тетух губы в пьяной улыбке.

Фейерверк длился минут пятнадцать. Трус Обама все это время не вылезал из-под стола – в укрытии оно спокойнее. Опять же есть полезные находки: куриные косточки, кусочки пахнущей говядиной картошечки, оболочка от конской колбаски. И Злыдня под столом нет – он на плече у хозяина. Сидит там, как барин, ждет, когда Пашка поднесет к своему рту кусочек снеди. Тогда он приподнимается на задних лапах и протягивает вперед морду с приоткрытым ртом, что означает: «Дай!».

– Переходим к культурной программе! – торжественно объявил Бурак. – Каждый из нас подготовил какой-то номер. Самое лучшее выступление будет отмечено… званием народного артиста нашего бункера и…, – он вопросительно посмотрел на Лялина.

– … освобождением от трудовой повинности на завтрашний день, – продолжил опер, знающий, что выходной первого января будет у всего коллектива.

– Первым выступает… – бульбаш обвел присутствующих хитрым взглядом, – заслуженный артист Беларуси Иван Бурак. «Письмо Деду Морозу». Исполняется впервые. Мужчина вытащил из-под елки ватную фигуру хозяина праздника, поставил ее на стол и, обращаясь к ней, начал:

Ну, че, здорОво, Борода!

Готовишься, поди?

Пишу заявку, как всегда,

Уж ты не подведи.

А то тут Дед Мороз один,

Что в прошлом годе был,

Наобещал подарков, блин,

А принести забыл.

Я сильно много не прошу,

Не бойся, Красный Нос.

Сейчас я список напишу:

Компьютер, пылесос,

Утюг, дубленка, печка-гриль,

Мобильник (лучше – три),

Сервиз, духи, автомобиль,

Жене что – сам смотри,

Шампанское, само собой,

И пару коньяка,

Ну, там, закусочки какой,

А то – совсем тоска.

Все упакуй, в мешок положь,

Чтоб было по уму.

А не поместится – ну что ж!

Я еврами возьму.

Ведь должен ты, япона мать,

(Поскольку чародей),

Материально поддержать

Порядочных людей!

Все хохотали, как буйнопомешанные, особенно Лялин, вычленивший в «художественном» произведении свою любимую прибаутку и радостно повторявший: «Япона мать! Япона мать!».

– Следующим номером нашей программы, – заливался соловьем Иван, – будет песня в исполнении капитана нашей подледной водки…

– Оговорочка по Фрейду, – погрозил ему пальцем Паштет.

– Прошу прощения, – приложил тот руки к груди. – … кэпа нашей подводной лодки капитана Лялина. Итак, «Кризисный вальс», пародия на известный всем «Диалог у новогодней елки».

В отличие от Паштета, Лялин музыкальным слухом не обладал, а потому хрипел, сипел и кое-где давал петуха. Самое интересное, что этого никто не заметил. Трезвых за столом было только двое – Мажор и Джамшед, но они никогда не слышали вальс из фильма «Москва слезам не верит», да и самого фильма не видели.

– Что же за всем этим будет?

– А будет шандец.

– Будет шандец, вы считаете?

– Да, я считаю.

Я ведь с утра Интернет и газеты читаю, ящик смотрю, да и чувствую сам наконец.

– Что же из этого следует?

– Да не вопрос!

И не такое – вы вспомните – переживали.

– Вы полагаете, надо стреляться едва ли?

– Я полагаю, что надо забить на психоз.

– Шедевр! – зааплодировал Русич, налившийся яркой бордовой краской. – Предлагаю последнюю строчку сделать нашим девизом. Присутствующие его поддержали. Самым важным для них сейчас было сохранение боевого духа.

Когда пришла очередь выступать Джамшеду, тот вдруг начал раздеваться. Заинтригованные мужчины взирали на этот стриптиз в недоумении. И только батюшка двоящейся ложкой продолжал вылавливать лук в блюде с остатками тушеных кабачков.

Когда таджик уже был топлес, Пашка догадался, что будет дальше. У них на зоне тоже был мужик, на котором держались металлические предметы, даже чугунный утюг не падал. Висел на животе, будто приклеенный. О ложках, вилках, ключах и прочей мелочи даже говорить не приходилось. У него и кличка была соответствующая – Магнит.

Джураев тоже оказался магнитом. Он облепил себя ложками, кружками, плошками, крышками от металлических бочек. Все держалось на нем, как рыцарские доспехи, даже когда Айболит прыгал.

Зрители восхищенно зааплодировали. Джами стушевался. Он никогда не считал «магнетические» способности своим достоинством. Скорее, наоборот. В комплекте с ними ему достались и другие странности: его било током в транспорте, когда он хватался за поручень. Перед дождем не мог приблизиться к людям – сразу искрило. У него никогда не шли наручные часы, рядом с ним останавливались будильники, ломались электроприборы. А однажды между его рукой и ручкой холодильника образовалась электрическая дуга длиной в пятнадцать сантиметров. Медики ничем помочь не могли, лишь констатировали повышенную электропроводимость организма. Местный шаман пытался изгонять из Джамшеда шайтана, но не справился – тот так и остался в своем обиталище. Все это очень смущало Айболита. Он тщательно скрывал от окружающих свои аномалии, но сегодня вдруг решил приоткрыться. Оказалось, не зря.

– Главный претендент на выходной и звание народного! – обнял таджика Алтунин и тут же отскочил от него, получив удар током.

Раскачать на выступление Русича было очень непросто. Он плохо держался на ногах, все время хихикал, беззлобно нравоучал своих братьев во Христе. В конце концов, сошлись на очередной притче.

– Только это… – обнял Паштет батюшку, – давай не библейскую, а какую-то более современную, доступную нашему умишку.

Тот посмотрел на Тетуха мутными слезящимися глазами.

– Чудаки, право слово… Впрочем, любой каприз за ваши деньги!

Отец Георгий чинно раскланялся и, вытряхнув в рот последние капли из своей кружки, приступил к делу:

– Некий человек попал в рай и, поскольку привык работать, попросил себе какое-нибудь занятие. Ему поручили разбирать картотеку от сотворения мира. Сначала он бездумно сортировал бумаги, потом прочитал одну из карточек… Там рядом с фамилией и именем жителя рая было указано, какие блага полагались ему в земной жизни. Заинтригованный мужик тут же разыскал свою карточку и узнал, что у него должны были быть в жизни отличная работа, собственный трехэтажный дом, красавица-жена, двое талантливых детей, три автомобиля…

Мужчина расстроился и, решив, что его обманули, побежал с жалобой к райскому начальству.

В ответ услышал следующее: «Когда ты заканчивал восьмой класс, мы тебе приготовили место в элитной школе, но ты пошел в ПТУ за углом. Потом мы припасли тебе жену-красавицу, ты должен был встретиться с ней на юге, но ты решил сэкономить деньги и попросил в жены «хоть Люську из соседнего подъезда». Мы не смогли тебе отказать… Была у тебя возможность иметь дом, когда тебя тетка просила приехать. Ты отказался, а она собиралась оставить тебе наследство… Ну, а с машиной совсем смешно вышло: мы не раз подсовывали тебе лотерейные билеты, но ты купил недорогой «Запорожец» с рук… Мораль сей байки такова: мы сами виноваты во всех своих бедах.

Благодарная публика зааплодировала.

– Следующим номером нашей программы будет дрессура! Цирк зажигает огни! Выыссступает знаменитый дрессировщик Павел Тетух со своим питомцем Злыднем! – торжественно объявил Иван. – Зрителей прошу перейти на арену цирка.

Все тут же бросились в «морской» зал, где в центре были расставлены ящики для Злыдня, а чуть подальше – для зрителей.

– Служитель культа, просыпайся! – пытался растолкать батюшку Бурак. – Самое интересное проспишь!

– Изыди! – махнул тот рукой перед его носом.

Иван запихнул в рот сразу два блинчика и помчался к публике.

На арене уже кипела жизнь. Бегая по кругу, Злыдень брал метровые барьеры. После окрика: «Сидеть!» он медленно опускался на попку. По команде: «Служить!» становился на задние лапы и стоял до тех пор, пока не раздавалось: «Вольно!». Зверек перескакивал с ящика на ящик на полутораметровой высоте. А когда стал прыгать через самодельный обруч, публика завизжала от восторга. Дальше – больше. Паштет скомандовал: «Умываться!» и крысак стал елозить себя по мордочке передними лапками.

Коронным же номером оказался трюк под названием «Толкач». Павел положил перед Злыднем деревянную катушку для кабеля, пустую, но увесистую. Тот встал на задние лапы, упершись передними в центр ее шейки. Шерсть пасюка встала дыбом, зубы обнажились. «Ээээх, ухнем!» – выкрикнул Тетух. Злыдень скрипнул зубами, и «атлетический снаряд» потихоньку покатился ее по кругу.

Зрители были в таком обалдении, что отвисшие челюсти им приходилось фиксировать кулаком. Джамшед с Обамой на коленях сидел в полутора метрах от выступающих и все руки отбил в аплодисментах. Вскоре он заметил, что взгляды присутствующих сосредоточились на нем самом. Мужчины просто покатывались со смеху. Таджик посмотрел на Обаму и сам чуть не захлебнулся от хохота. Глаза у кота были размером с голубиные яйца, рот открыт, розовый язык болтался, как галстук. От увиденного животное явно опупело. Такое выражение морды у Обамы было лишь однажды – когда он без парашюта приземлился на голову Джураева.

– Это тебе не в тапки гадить! – давился смехом Лялин. – Это – природный талант. Бесспорно – первое место.

Его мнение зрители поддержали аплодисментами и одобрительными выкриками. Паштета, чей мотор работал на бензине тщеславия, распирало от гордости. Сегодня он сделал то, чего мент не сделает никогда, сколько бы ни тужился.

Потом мужчины отнесли монаха на нары и стали чаевничать, вкушая ароматный пирог с яблоками. Джураев наклонился к блюду, вдохнул запах сдобы и от удовольствия закрыл глаза. В последний раз чем-то подобным он лакомился еще дома вместе Гуляндой и детьми.

Наевшись до отвала, узники истерично хохотали, пели старые советские песни, выплясывали пьяную матросскую джигу…

Наутро от банкета остались лишь теплые воспоминания. Неубранный после ночного кутежа стол украшали грязные миски с остатками засохшей пищи. Проснувшийся раньше всех Обама работал в комнате отдыха пылесосом и посудомоечной машиной одновременно. Он облизывал тарелки и ложки, подбирал языком крошки и упавшие под стол кусочки.

Пробудившись, Бурак с трудом принял вертикальное положение. Его мышцы ныли, не желая подчиняться, во рту было сухо и горячо, голова раскалывалась. Болезненно щурясь, он разглядел в углу комнаты отбивающего поклоны отца Георгия.

– С добрым утром, батюшка! Ну, ты вчера и навыкидывал крендебобелей, – решил Иван подколоть монаха. – Матерился, валялся фейсом в салате, ловил по бункеру чертей…

– Прости, Господи! Бес попутал! – перекрестился тот.

– … Господь заглядывает под лежанку монаха и спрашивает: «Люций! Ты вчера этого кадра искушал? – Нет! – Так и запишем – еще и на Князя Тьмы наговаривал…», – заржал подключившийся к троллингу Паштет.

Глава 20

Встряска

Время шло, а в жизни узников ничего не менялось, кроме того, что встречи с бандитами стали более редкими. Сначала они сократились до одного раза в неделю, потом до одного раза в десять дней. Боевой дух мужчин постепенно сходил на нет. С воли тоже не было никаких вестей. Стало быть, Владика все-таки закопали, а послания Лялина на упаковках отправились в мусор непрочитанными.

Юрий понимал, что коллективу, теряющему надежду на вызволение, нужна встряска, иначе не избежать скандалов, психических срывов, деградации.

– Что делать будем, Пашка? – спросил он Тетуха, уединившись с ним в «морском» зале. – Ты – единственный, на кого я могу опереться в сложившейся ситуации. Наши пацифисты, как ты понимаешь, не в счет.

– Как не понять, чай не чурка березовая, – кивнул тот головой. – Сегодня – ровно год, как эта черная дыра поглотила нас с тобой и незаметно переварила.

– Уже год? Япона мать! – выдохнул опер. – А я был уверен, что за пару месяцев мы отсюда выкарабкаемся. Неисповедимы пути господни, как любит говорить наш батюшка.

– И что ты предлагаешь?

– Помнишь, в прошлом году ты собирался вырываться на волю с боем? Я тогда тебя тормознул…

– Ну, и…

– Нужно как-то подняться на верхнюю галерею и попытаться высадить дверь, ведующую наружу. Если не получится, забросим туда парочку увесистых «головоломок», вырубим свет и будем дожидаться чичей. Потом каждому – по черепушке и – на выход.

– В натуре, не запара, – почесал Тетух затылок, – но замутка в том, что мы не знаем, когда они появятся. Сколько ж нам в засаде сидеть придется?

– Пока не знаю, но делать что-то надо! Другого выхода из бункера нет.

Паштет достал свои гадальные кости, подбросил их вверх. Взглянув на результат, тяжело вздохнул:

– Масть ложится вилами. Вангую, что попытка прорыва закончится для нас пуком в лужу.

– Вынь из ушей бананы! – психанул опер, презирающий гадания, камлания и ворожбу. – Повторяю по слогам: дру-го-го вы-хо-да из бун-ке-ра нет! У нас все получится. Есть еще порох в пороховницах…

– … и ягоды в ягодицах, – невесело продолжил Тетух. – Выноси на голосование.

– Не вижу смысла, – обвел Юрий взглядом морскую панораму. – Его итоги мне известны наперед. Батюшка изречет какую-то хрень типа: «Спасение приходит лишь по милости Божией». Одичавший в Сетевых лабиринтах Мажор скажет: «Я не в компьютерной игре – у меня не десять жизней». Театральная богема провозгласит какую-нить заумную речь. Джами, потупясь, проблеет: «Я, как все». Овцы, Пашка! Так что, выход искать придется лишь нам с тобой.

– Ладно. Давай выберемся наверх, а там… будет видно.

Пока Тетух искал «ударные» инструметы, Лялин перебирал варианты подъема на девятиметровую высоту. Он пододвинул к стене стол, взгромоздил на него пирамиду из ящиков. Затем сделал лассо из мотка кабеля, забросив петлю на торчащий из стены крюк. Получился страховочный пояс. Еще метра полтора и удалось бы вскарабкаться на зависшую над его головой платформу.

– Паш, подь сюды! Взбирайся на ящики, а я встану тебе на плечи, – свистнул он напарнику.

Тот, нехотя, выполнил команду.

– Ох, ни фига ж себе кабанюра! – взвыл Тетух от непосильной нагрузки. – Я не битюг орловский таскать тебя на горбу. Так у меня спина до задницы треснет, а дальше я и сам развалюсь.

Остальные члены коллектива с удивлением наблюдали за маневрами «пастухов».

– Дядьки, а что вы делаете? – поинтересовался заинтригованный Мажор.

– Ща объяснительную на твое имя напишу, – гаркнул Лялин, подтягиваясь на платформу. С последней было уже рукой подать до ограждения верхней галереи. Выбравшись наверх, Юрий отправил «лифт» за Паштетом.

Вскоре они уже ощупывали ведущую к выходу металлическую дверь. Ни отверстия для ключа, ни ручки, ни скобы, ни выступа у нее не было – ухватиться просто не за что.

– Защитно-герметическая, – расстроился Лялин. – Стало быть, с той стороны – механизм задраивания.

– Попытка – не пытка, а спрос – не беда, – оскалился Павел. – Коп, отойди-ка в сторонку.

Юрий отступил к перилам, взглянул вниз. «Не дай бог кувыркнуться отсюда, – подумал он про себя. – Надо бы отодвинуть в сторону стол с печкой, а на их место положить мешки с мукой. Береженого бог бережет».

Тетух тем временем разогнался и со всей дури лупанул ногой по двери. Потом еще и еще раз.

– Бесполезняк, Шерлок – копыта не казеные. Дверка на ядерный взрыв рассчитана.

– Остается вариант «Засада», – не сдавался опер. – Забросим сюда шины, сделаем себе лежанки и будем ждать. В сортир и пожрать – строго по очереди. А сейчас спускаемся. Ты занимаешься «дубинками», я репетирую отключение света.

По выражению лиц «овец» было видно, что те не в восторге от происходящего.

– Позвольте поинтересоваться: что у нас происходит? – приподнялся Бурак, отряхивая с себя муку.

– Ищем выход, – раздраженно бросил Паштет. – Пора выбираться из этой задницы.

В помещении воцарилась тишина. «Овцы» бросили работу и с тревогой наблюдали за действиями «пастухов». Те же, забыв о сожителях, погрузились в мир таинственных приготовлений, в котором не было места старикам и детям, слабакам и трусам, перестраховщикам и пацифистам.

Паштет с головой зарылся в ящик с инструментами, устроив последним кастинг на звание «ударного». После недолгих поисков остановился на двусторонних баллонных ключах, год назад найденных под шинами на свалке. Они отвечали всем требованиям, предъявляемым к «головоломкам»: увесистость, набалдашник для гаек на верхней части инструмента и отверстие – на нижней. Оставалось продернуть туда шнур, сделав для руки петлю.

Лялин тем временем экспериментировал в электрощитовой с отключением света в рабочке. Звать кого-то на помощь не стал, так как уже имел печальный опыт. Полгода назад он поручил Джураеву отрубить электроэнергию на момент ремонта поврежденного крысами кабеля. Джамшеда тогда так тряхнуло током, что мужчина потерял координацию – его еще сутки сносило налево. С тех пор работами, связанными с электричеством, Юрий занимался «тихо сам с собою». Пометив красным фломастером нужный рычажок, он захлопнул металлический шкаф и отправился к сожителям, уставшим разгадывать его ребусы.

– Харэ ишачить, мужики! – дал он отмашку. – Давайте лучше отодвинем вправо стол с кухонной утварью, а на его место перенесем мешки с мукой.

– Все страньше и страньше, – процитировал Бурак Алису из Зазеркалья. – Разыгрывается спектакль, не объявленный в программе. Нам, как я понимаю, отводится роль массовки. Может, озвучите наконец свои тайные замыслы?

За обедом Лялин сообщил коллективу, что спасение утопающих – дело рук самих утопающих, и они с Пашкой планируют штурм входной двери.

От неожиданности Джамшед выпустил ложку, и та плюхнулась в миску с супом, подняв фонтан брызг. У Мажора от страха округлились глаза. Он хотел что-то сказать, но из горла вырвался лишь слабый хрип.

– Приятный нежданчик, – хмыкнул белорус. – Каждый раз, когда вам с Паштетом приходит в голову очередная гениальная идея, можно услышать два короткиж щелчка – это нервно прикуривают ваши ангелы-хранители.

– А ты, батюшка, что скажешь? – обратился опер к Русичу.

Тот отложил ложку в сторону, провел рукой по бороде сверху вниз. Он всегда так делал, когда его раздирали сомнения.

– Не подняв руки, не перекрестишься. Видно, и впрямь пришло время для решительных действий, – произнес монах тихо. – Господи Премилосердый! Не оставь нас своею милостию, спаси и сохрани рабов Твоих грешных.

– Спасибо за поддержку! – приобнял его Юрий. – Помощь божья нам сегодня ой, как пригодится. И не только божья. Давайте, хлопцы, сделаем так: как только мы с Пашкой подадим вам сигнал, все, кроме Ивана, несутся в комнату отдыха. А ты, Вань, бежишь в электрощитовую, вырубаешь свет и присоединяешься к остальным. Вы плотно закрываете дверь и не высовываетесь до тех пор, пока не поступит команда «отбой». Батюшка, перенеси туда продукты. У вас там должна быть вода, еда и пустые пластиковые бутылки.

– Зачем бутылка? – удивился Джураев.

– Мочиться туда будешь, когда приспичит! – хихикнул Пашка. – Сменки-то у вас нетути.

На Алтунине и так не было лица, а после шутки о сменных штанах у парня начался нервный тик.

– Дядьки, а, может, не надо? – жалобно простонал он. – Если что-то пойдет не так, они же нас поубивают…

Тетух разделял опасения Мажора, но продолжал храбриться, ведь это именно он год назад требовал от сожителей собраться с силами и навалять печенегам.

– Не падайте духом, поручик Алтунин, все у нас будет в елочку.

Последняя реплика Павла напрягла Джамшеда. Не поняв, что она означает, он, на всякий случай, посадил Обаму в загончик, чтоб не искать его при эвакуации.

Бандитов ждали ближе к ночи, а пока взялись за оборудование лежбища на верхней галерее. Паштет выбрался наверх по кабелю, заранее закрепленному за перила смотровой площадки, и поднял наверх платформу с Лялиным. Тот привез покрышки для сооружения топчанов, коробку с сухпайком и водой, холодное оружие, игровое поле с шахматами и карты.

Время шло, а кавказцы не появлялись. Обычно они совершали визиты ближе к полуночи плюс-минус час.

– Боюсь, на сегодня – отбой, – с досадой произнес Юрий. – Ложитесь спать, братушки! Операция «Прорыв» переносится на завтра.

Мужчины с облегчением вздохнули.

– Спасибо, Господи, что не допустил нынче греха смертоубийства, – перекрестился Русич, укладываясь на нары, и вскоре бункер огласил громогласный храп Владика.

Притихли и Лялин с Паштетом, которые уже не играли, а механически передвигали фигуры на шахматной доске.

– Я, пожалуй, тоже – на боковую, – зевнул Тетух. – Услышишь топот копыт, бей сполох. Если что, живи долго, гуляй, пей, ни в чем себе не отказывай.

– Типун тебе на язык, – буркнул Лялин, взбираясь на платформу.

– Ты куда?

– В сортир. Мочить бандитов. Согласно директиве Президента.

«Как бы они нас не замочили, – подумал Паштет, сворачиваясь калачиком на топчане из покрышек. – Мои двенадцатигранники еще ни разу не соврали».

Когда опер уже завернул за угол, раздался громкий крик Павла: «Идут, долбонавты! Юрка,

вырубай свет!». Лялин мигом бросился в щитовую, и рабочка погрузились во мрак.

– Все сюда, япона вашу мать! – крикнул он на сожителей, бестолково мечущихся по темному помещению. Те окончательно проснулись и побежали на его голос.

Павел же, просунув руку в петлю «головоломки», замер перед металлической дверью. Для него начинался квест, ставки в котором были очень высоки. Как ни странно, он не чувствовал ни паники, ни отчаяния, ни страха. Их вытеснили ясность мышления, контроль над эмоциями, готовность к любым неожиданностям.

Раздался металлический скрежет, дверь отворилась, и два человека осторожно сделали шаг в темноту. Зазвучала чеченская речь. Судя по интонации, джигиты ругались. Один из голосов Пашка узнал сразу. Он принадлежал вонючке Ниязу. Второй идентифицировать не удалось. Впрочем, это не имело значения, так как в следующее мгновение на голову одного из визитеров обрушился сильный удар. Вскрикнув, тот рухнул на пол. Его спутник бросился на Тетуха, завязалась борьба. Были слышны звуки глухих ударов, сдавленные хрипы, матерные выкрики Паштета.

Лялин вихрем носился по рабочке, не зная, как помочь Павлу. Без электричества подъемник не работал. Взобраться в потемках по кабелю не представлялось возможным. Оставалось только молиться, но Юрий не знал ни одной молитвы. «Господи, спаси раба твоего Паштета, – прошептал он себе под нос. – Помоги ему, и я поверю в твое существование! А если нам удастся выбраться отсюда в полном составе, приму крещение».

Но господу было явно не до Пашки. Видно, в тот момент кто-то нуждался в его помощи гораздо больше. В темноте сверкнула яркая вспышка, и одновременно с ней прогремел выстрел. «Падла!», – проорал Тетух, и что-то тяжелое рухнуло с девятиметровой высоты.

Внутри у Лялина все похолодело. Он еще надеялся на то, что на полу «рабочки» валяется кто-то из бандитов, но наверху звучала перемежающаяся стонами чеченская брань. Спустя минуту на звук выстрела с улицы прибежали еще двое. Подхватив раненого подельника, бандиты понесли его к выходу.

– Все, шакалы, вам – смерть, – зазвенел металлом голос Мусы. – Бункер станет вашим склепом. Не пройдет и пары месяцев, как вы сами сожрете друг друга.

Впервые за все время плена Юрий по-настоящему испугался. Не за себя, за доверившихся ему товарищей. Они так не хотели открытой стычки с бандитами, так боялись ее. Даже безбашенный Пашка собирался прислушаться к «голосу» игральных костей, а он, Юрий, настоял на своем. Теперь за его ошибку будут расплачиваться ни в чем не повинные люди.

– Прощайте, гяуры! – продолжал куражиться чеченец.

– Сдрисни, перхоть грибковая, – скривил губы опер. – Недолго вам, бандюгам, осталось на воле гулять. Не сегодня-завтра отъедете в места не столь отдаленные.

Муса выстрелил на звук. Пуля пролетела чуть левее Лялина, в нескольких сантиметрах от его уха. «Лучше б он попал, – пронеслось в мозгу опера. – Тогда б не пришлось сообщать мужикам столь убийственную новость».

Лязгнула дверь, глухо протопали удаляющиеся наверх шаги. Опер бросился в электрощитовую, зажег свет и помчался обратно. Там, на мешках с мукой, лежал истекающий кровью Пашка. Он был без сознания. Лялин приложил два пальца к шее мужчины, нащупал пульсирующую жилочку. «Жив! Остальное неважно», – с облегчением вздохнул он, вытаскивая из джинсов Тетуха кожаный ремень.

Юрий только сейчас понял, насколько он привязан к этому парню – отчаянному, веселому и непосредственному, как ребенок. Из которого фонтаном прет жизнь, заражая окружающих своей энергией. Несмотря на все бзики и чудачества, Павел вызывал у Лялина симпатию, исследовательский интерес и желание разгадать секрет привлекательности этой сотканной из противоречий натуры.

У Паштета не было высшего образования, но, в отличие от Юрия, он был знаком с произведениями Ницше, Троппера, Фрая, Коэльо. Читал Фэнни Флегг и Харуки Мураками. Он клал на окружающих с пятидюймовым прибором, но когда тех незаслуженно обижали, бросался в бой, забывая, что под ним – игрушечная лошадка, а в руках – деревянная сабелька. Внезапно порывистый, как дурной конь, Павел мог устроить свару из-за мелочи. А мог отказаться от чего-то значительного, уступив его тому, кто больше нуждается. Утром он мог быть мизантропом и прожженным циником, а вечером – романтиком и святой наивностью. Тетух фонтанировал идеями. Первым шел на амбразуру. Не боялся признавать свои ошибки. Его реакции были спонтанными, поступки непредсказуемыми, чувства неподдельными. Он был многогранной личностью, сгустком креатива, таким Маугли, которого куда не кинь, везде приживется. Но самое главное – Пашка был приличным человеком: не тянул на себя одеяло, защищал слабого, боролся с несправедливостью. «Мне б на службе такого напарника», – подумал опер, стягивая с Паштета пропитанные кровью джинсы.

– Дядь Юр, нам уже можно выходить? – высунулась из-за угла голова Мажора.

– Черт, я совсем о вас забыл! – вскинулся опер. – Вскипяти воду и тащи сюда из вон той бочки отрез вафельных полотенец.

Мажор кивнул головой, но остался стоять на месте.

– А че случилось с дядь Пашей? Это – кровь?

– Ща пошлю тебе интерфакс по интернету с подробным описанием его увечий! Гони сюда Айболита. Мухой! – и парень растворился в глубине лабиринта.

Пока Лялин накладывал Пашке жгут его же ремнем, к месту происшествия подтянулись все узники. Без лишних слов Русич кинулся кипятить воду и рвать на ленты вафельную ткань. Увидев рассеченную бровь Тетуха и его окровавленную ногу, слабонервный Бурак ухватился за сердце.

– Я говорил… Я вас предупреждал, что добром эта выходка не закончится. Они хоть коробку с едой оставили?

– Ваши вибрации, дядь Вань, несут огромный заряд диссонирующей энергии, – дрожащим голосом произнес Алтунин. Парень изо всех сил пытался сохранить самообладание, но от вида крови едва не потерял сознание.

– Юноша, не утруждайте себя поисками профанаций, – обиженно фыркнул белорус. – Я недосягаем для ваших дерзновенных аргументов.

Юрий даже головы не повернул в сторону сожителей. Он внимательно изучал найденную на полу пулю.

– Крупнокалиберная… резиновая… с металлическим сердечником. Диаметр 15,3 миллиметра, вес 12 граммов. Выпущена из травмата «Оса», – монотонно, как робот, произнес Лялин. Именно таким голосом следователь обычно диктует протокол осмотра места происшествия. – Выстрел сделан практически в упор. У потерпевшего – глубокое проникающее ранение в левое бедро. Рана имеет рваные края и большую зону ушиба…

Это был явный психический срыв. К нему привели чрезвычайное напряжение физических и моральных сил, чувство вины и страха за жизнь ближнего.

Отец Георгий похлопал опера по плечу.

– Юр, не переживай ты так. Господь не оставит нас Своей милостью и пошлет Павлу исцеление. Давайте порадуемся, что пистолет оказался не боевым, а травматическим.

– Ну, почему на нем не было ватных штанов? Толстый слой одежды защищает от глубокого проникновения, а тонкие джинсы…

– Эээ, Юра-ака, не правилна гаварыш, – замотал головой Джураев, обрабатывая рану водкой,

сэкономленной Лялиным на новогоднем банкете. – Ватний штаны – эта… ошен плоха. Вата грязний, не стерил. Он забивалса в рана, и был эта… эээээ…

– Нагноение, – подсказал Мажор.

– Рахмат, – бросил на него Айболит признательный взгляд. – Правилна – нагной. Эта может делат заражения крови и… смерт. А тонкий штаны – толка дырка. Рана ровный, инфекция, кажица, нет. У Пашка-ака – балной шок. Должна быт ооочен болна, даже тмитса перед глазами. Нада нашатыр нюхат.

– Подсунь ему под нос свои носки – сразу очнется, – посоветовал белорус.

– Часта стират – парвуцца, – стал оправдываться наивный таджик. – Он и так в многа дырка. Нада нашатыр… антибиотик… раствор хлоргексид.

Джамшед наложил на Пашкину рану повязку. Обработал раствором водки рассеченную бровь. Потрогал огромную гематому на левом боку.

– Там может бит перелома или трещина ребров. И в голова – трясение мозгов.

– Грехи наши тяжкие, – вздохнул отец Георгий, смывая мокрой вафельной тряпицей кровь с лица и тела Павла. – Если б знал, где упал, то соломки б подостлал.

– А мы и подостлали, – важно объявил Бурак. – Как в воду глядели, когда пристраивали под балконом мешки с мукой. Получилась мягкая посадка. Вот эти четыре я лично укладывал.

– Поклон тебе низкий в самые портянки, – проворчал опер, которого уже достала болтовня белоруса.

– Не за что! – ничуть не смутился тот. – Вы, Юрий, слазили бы все-таки наверх… посмотрели, вдруг чичи там ящик с едой оставили.

– У нас тут – пипец кровавый, а ему, проглоту, жрать подавай! – сорвался на крик Лялин.

Став в стойку Юрия Цезаря – подбородок вверх и вбок, белорус с пафосом произнес:

– Как говорил персонаж пьесы Эжена Скриба, план был великолепен, но я не учел, что в замке крутая лестница – скатился с нее и сломал ногу. За свою неудачу, капитан, вы срываетесь на пожилом нездоровом человеке, который, между прочим, предупреждал вас о последствиях этой безумной авантюры. К тому же, там, наверху, остались ваши вещи.

Лялин мысленно согласился с лицедеем. Тот и впрямь попался ему под горячую руку.

– Не будем ссориться, – включил он заднюю. – Я полез наверх, а вы осторожно уложите Пашку на мою шконку.

Коробки с продуктами Юрий наверху не обнаружил. Стало быть, чичи собирались сначала забрать расфасовку и лишь потом сбросить рабам объедки. Печалька! «Около месяца мы еще продержаться сможем. Есть запасы крупы и сахара. Да и муки у нас – выше крыши, – раздумывал Лялин над сложившейся ситуацией. – А дальше начнется голодный бунт, а за ним и каннибализм». Опера пробил холодный пот. Вниз он ехал, как в преисподнюю. Отвечать на вопросы сожителей ему не хотелось.

Натянув на Павла ватные штаны Владика и накрыв его своим спальным мешком, Юрий собирался ознакомить присутствующих с их невеселыми перспективами, но не так судьба велела.

Очнувшись, Пашка увидел сгрудившихся над ним сожителей. В их глазах было столько жалости и сострадания, что он не на шутку испугался.

– Че за фигня у нас происходит? – пошевелил «воскресший» запекшимися губами.

– Ждем возвращения блудного сына, – c шекспировским трагизмом изрек Бурак, и все дружно рассмеялись.

Глава 21

Голод

С момента последней встречи с бандитами прошло два месяца. Как Муса и обещал, бункер все больше стал походить на склеп. Если раньше у узников существовал хоть какой-то отсчет времени – от одного визита кавказцев до другого, то теперь не было и его, как не стало продуктов питания и работы. Отсутствие последней оказалось наиболее ощутимым минусом нового этапа жизни мужчин. Именно работа была стимулирующим и организующим фактором их существования в неволе. На самокопание и рефлексию времени просто не оставалось – нужно было выполнять план, спущенный сверху. Пленники так уставали, что, едва добравшись до горизонтальной поверхности, проваливались в сон, чтоб наутро снова приступить к ненавистной работе.

Время показало, что отсутствие занятости – зло куда большее, чем физические перегрузки. Без выполнения ежедневной нормы мужчины внутренне размагнитились. Бурак слонялся по лабиринту в поисках геопатогенных зон и, казалось, слегка повредился рассудком. Мажор ежедневно закрывался в туалете и протяжно выл. Джураев с утра до ночи ходил в обнимку с котом, нашептывая ему на ухо что-то по-таджикски. Пашка постоянно скандалил то с белорусом, то с Мажором. Любое возражение последних вызывало у него желание убить обоих, предварительно испытав на них все пытки средневековья.

И только отец Георгий был невозмутим и спокоен, как горьковский Лука – всех мирил, учил терпению и всепрощению. «Избавь меня, Господи, от слабости в моем сердце, от страха и сомнения, укрепи мой дух!» – взывал он ко Всевышнему, когда температура в бункере поднимала градус.

Лялин прекрасно понимал: причина сбоя привычного ритма – голод. Из провианта у пленников остались лишь мука, соль да спички. Запас круп и сахара, в свое время сделанный батюшкой, полностью исчерпался. Еще неделю назад мужчины ели пшеничную кашу на воде. Теперь же приходилось давиться клейстером из муки.

Русич виновато разводил руками:

– Было б хоть немного дрожжей, можно было бы просвирки испечь, а так…

Тетух вздохнул, вспоминая посыпанную солью горбушку хлеба, съеденную им два дня назад.

– Не забывайте: у нас в резерве имеется Обама.

Айболит вскинулся, как ужаленный:

– Кушать кот?! Ты, Пашка-ака, савсэм сильна халава ударил!

– Ударил, не спорю, – почесал тот ушибленное место. – Однако это – выход. По дуроскопу рассказывали, что в Китае ежегодно съедают четыре миллиона кошек, зуб даю.

– А я читал в Интернете, что в семнадцатом веке, когда на кораблях заканчивалась провизия, команда начинала есть трюмных крыс, – задумчиво пробубнил Алтунин, глядя на Злыдня, сидящего на плече у Павла. – Для матросов их просто отваривали, а на офицерские столы грызуны подавались жареными, тушеными или в виде котлеток. Судовые повара называли их «перепелами океана». Крысятина щедро приправлялась гвоздикой и кориандром, но все же сохраняла специфический запах.

– Тоже вариант! – поддержал Мажора Бурак, находящийся в состоянии перманентной войны с Тетухом. – Крыса, дожившая до трех лет, – уже долгожитель! За эту отметку «переваливают» единицы. Сколько времени Злыденьу нас околачивается?

Лицо Пашки вмиг посерело.

– Это че, наезд? – свел он брови в одну линию, и всем стало понятно: скандала не миновать.

Лялин шустро втиснулся между мужчинами.

– Стопэ, олени! Вот выберемся на свободу, приглашу вас всех в «Пекинскую утку». Нигде в Москве вкуснее ее не готовят.

– Жаль только – жить в эту пору прекрасную уж не придется – ни мне, ни тебе, – процитировал Некрасова белорус. – Наш шанс на выживание – ноль целых, хрен десятых.

– А я позову вас в нашу обитель на «архиерейскую» уху, – кинулся разряжать обстановку Русич. – Пальчики оближете. Это – не обычная уха, а кулинарный шедевр на петушином бульончике.

– Что нам Репина палитра,

Что нам Пушкина стихи:

Мы на брата – по два литра,

По три порции ухи!

– скороговоркой произнес Тетух.

Брови артиста поползли вверх. Услышать от Паштета строки Галича он никак не ожидал.

Тем временем рты у мужчин наполнились слюной. Они ее шумно сглатывали, пытаясь обуздать разыгравшееся воображение.

– Братья мои! Не ссорьтесь, – засуетился батюшка. – Я сейчас приготовлю затируху. Обжарю муку, добавлю воды и соли. А назавтра сделаю лепешки: замешу тесто, раскатаю его и оставлю заветривать до образования корочки. Затем будем отрезать небольшие куски, раскатывать их и жарить. Корочка разделится на мелкие кусочки. После жарки они так аппетитно хрустят! Правда, для этого нужно растительное масло, но, как любит говорить монастырский отец эконом, за неимением гербовой пишут на простой…

После слов Русича мужчины заметно подуспокоились. Джамшед остался помогать монаху, Бурак с Алтуниным отправились в комнату отдыха играть в шахматы. Опираясь на костыль, сооруженный из подручных материалов, Паштет потянулся за Лялиным в «морской» зал. Юрий переселился туда после того, как Бурак объявил его угол «геопатогенной зоной, вредоносно влияющей на здоровье».

Тетух плюхнулся на лежанку опера, сложив ноги на его прикроватный столик.

– Атмосфера в коллективе близка к критической. У трагика совсем забрало упало – целыми днями ползает по подвалу со своим отвесом в поисках вчерашнего дня. Мажор воет. Того и гляди – с мозгов спрыгнет. У Айболита в последнее время тоже тюбетейку сносит: забил свой обрезанный на намаз, уцепился в Обаму, как черт в грешную душу, и все ему по фигу. У одного тебя, Юр, нервы крепкие, как нейлоновая удавка. Я весь обзавидовался…

– Если кому-то из нас завидовать, то только отцу Георгию…

– Брось ты! – фыркнул Павел, механически поглаживая раненую ногу. – Батюшка – чел с сумеречным сознанием. Такое впечатление, что в его мозг вживили чип с особой программой, по которой он живет, не испытывая ни малейшего драматизма. А это тоже патология.

– Что ты предлагаешь? – прервал Лялин его тираду.

Пашка сдвинул плечами.

– Не знаю. Но боюсь, что с голодухи может начаться такой движняк, на фоне которого Иероним Босх со своими ужасами покажется шаловливым мультипликатором. Я как-то смотрел фильмец пиндосовский, «Голод» называется. Так там один недоумок проводил жуткий эксперимент: загнал пять молодых людей в обвешанный видеокамерами подвал и больше месяца наблюдал за своими жертвами, оставив им лишь питьевую воду и скальпель. Еды у них не было, и люди стали терять человеческий облик. Ради выживания они были готовы на все, вплоть до каннибализма. Так вот, если что… я за себя не ручаюсь. Сам знаешь, у меня периодически вышибает кингстоны.

– Вышибает их у тебя исключительно на Мажора с Бураком. Как цепной пес, на них бросаешься.

– А на кого мне еще кидаться? – простодушно поинтересовался Паштет. – Поп с Айболитом повода не дают. На тебя не бросишься – прилетит по хлебалу пара свежих лещей. А эти… Лицедей меня бесит своими мудрствованиями. Пусть научится излагать свои мысли просто и доходчиво. Тошнит уже от выпендража: «Ваши слова, милейший, – бурлеск чистой воды, равно как и вы – акциденция современности», – довольно точно спародировал он интонации белоруса, натянув на лицо его выражение.

– Да ты, Пашка, артист. Вам с Бураком нужно дуэтом работать, – рассмеялся Лялин. – А мальца-то за что обижаешь?

– Мажор еще та… амфибия двуликая. Изображает бунтарство, а сам от родаков все ништяки имеет. Гены пальцем не раздавишь… Куршевели ему, видите ли, уже не вставляют – на русский экстрим приперся. Так пусть получит его по самые гланды. И нехрен возрастом прикрываться. А то умничает, как взрослый, а когда летит харчок в пятачок, поднимает вой в стиле Паниковского. Открыл пасть не по делу – получи и распишись! В любом животном cообществе существует иерархия, и ее следует соблюдать. И не вписывайся за этих пассажиров! Пусть сами выстраивают «коммуникативное взаимодействие», как выражается наш театральный деятель.

Юрий задумался над словами Паштета. В чем-то тот был, несомненно, прав, но в любом обществе должна быть не только иерархия, но и порядок. Сильный не должен обижать слабого только потому, что тот не может ему симметрично ответить. А нервы сейчас у всех на винте, включая его самого.

– Как нога? – сменил тему опер. Что делать дальше, он просто не знал.

– Да ноет пока. Ощущение такое, что по ней все время ползают муравьи. Джинсов жалко. Справные были портки, крепкие, плотные…

«Ребятки, ужин готов!» – раздался из рабочки голос отца Георгия, и мужчины поспешили на трапезу.

Затируху хлебали, молча, без особого энтузиазма. Всем хотелось вернуться в то «счастливое» время, когда на столе перед каждым из них стояла консервная банка кошачьего корма, миска каши, сдобренной комбижиром, жестянка морской капусты и кусок влажного «резинового» хлеба.

– Дядь Юр, как вы думаете, чичи к нам уже никогда не придут? – робко поинтересовался Сергей. – Что они вам на прощание сказали?

– Ничего, – ответил тот неуверенно. – Выстрелили в Пашку и ушли. Раз не приходят, значит, их уже повязали.

– И они в полиции про нас расскажут?

– А как же! – зло хохотнул Тетух. – Делать им больше нечего, как вешать на себя еще несколько статей.

Алтунин заметно сник.

– Стало быть, мы умрем здесь, и ни один археолог не найдет наших костей?

– Не исключен и такой вариант, – с прозекторским хладнокровием произнес Лялин, уставший работать психотерапевтом.

Узники надолго замолчали, ухнув каждый в свое. Да и о чем можно говорить, когда доедаешь последнего ежа без соли? Хотя нет, полпачки каменной соли у них еще было. Не было ежа. Только престарелый крысак да кот-дистрофик.

– Мужики, вы слышите запах чебуреков? – забредил вдруг Бурак. – Отчетливый такой, как в детстве. У нас, в Гродно, рядом с кинотеатром, ларек был. Там жарили пирожки, беляши и чебуреки. Мы, пацаны, перед сеансом всегда там в очереди стояли. Какая это была смакота! Ничего вкуснее тех чебуреков никогда не едал!

– А мне вчера детсадовский омлет приснился, – признался отец Георгий. – С привкусом соды. Ее туда специально подмешивали, чтоб он высоко поднимался и был плотным. Бабушкины омлеты были гораздо вкуснее, а приснился именно садиковский, надо же…

– А мне, хлопцы, не жрачка, а курево снится. Засыпаю с мыслью о них, с ней же и просыпаюсь. Во сне вижу гаванские сигары в огромной деревянной коробке. Запах умопомрачительный, – подключился к беседе Тетух. – И главное, никогда сигар не курил. Все больше «Данхил», «Сенатор», «Капитан Блэк». В худшие времена доводилось дымить и самокрутками из низкосортного табака. Но сигар сроду в рот не брал, а поди ж ты…

Лялину же давно ничего не снилось. Вообще. Падая на лежанку, он мгновенно засыпал, независимо от того, какие потрясения пережил за день. Юрий вообще был не очень впечатлительным. Бывшая супруга ему не раз пеняла: «В тебе намертво засел тяжелый ментовский дубизм». «А, может, она была права?», – подумал опер, поглядывая в сторону раскатанного на столе теста.

Заветрившись, оно превратится в аппетитную лепешку, и фортуна немножечко им улыбнется. Эта мысль здорово напугала Лялина. Он вдруг с ужасом осознал, что понятие счастья ассоциируется у него с куском теста. А это уже – край, днище. Ощущение того, что ты являешься личностью, куда-то вдруг испарилось. Все мысли были сконцентрированы на животных желаниях. Ему хотелось лишь еды и тепла. Что же говорить об остальных?

В последнее время мужчины стали быстро уставать. У них постоянно кружилась голова. Из-за дурных условий существования в воздухе витали недовольство, раздражение и агрессия.

Хуже всех переживал пленение белорус. Еще совсем недавно это был импозантный мужчина с претензией на светскость. Сегодня же на нарах сидел сгорбленный, пожилой дядька, жалующийся на нехватку воздуха, многочисленные болячки, ощущение приближающейся смерти. Черты его лица сильно обострились, сделав его похожим на старика Хоттабыча. Кожа на шее превратилась в пупырчатый дерматин. Под красными слезящимися глазами образовались мешки. Жидкая козлиная бородка артиста была схвачена аптечной резинкой, такой же, как и седой хвост на затылке. Он уже давно не делал зарядку, не чистил зубы, не расчесывался. «Какая разница? – отмахивался Иван от замечаний сожителей. – Все равно все скоро загнемся».

Русич, обладавший сверхчувствительностью, первым уловил биотоки отрешенности Бурака от его физической оболочки. Сходные он уже улавливал в онкологической клинике от людей, потерявших вкус к жизни, доживавших свои последние дни без надежды на лучшее.

Несколько раз монах пытался пробиться к душе артиста сквозь толщу безразличия и отрешенности, но встречал лишь потухший взгляд и сжатые в тонкую ниточку губы. «Не лезьте под кожу – я в исповеди не нуждаюсь!» – всем своим видом говорил Иван, и тот деликатно отступал.

Однако дурные предчувствия не давали покоя отцу Георгию, и после ужина он решил пошептаться с Лялиным. Уединившись с опером в «морском зале», монах начал издалека:

– В своей прошлой жизни я читал повесть Феликса Кривина. Уж не помню, как она называется, но сюжет там следующий: группа, приговоренных к смерти заложников знает с точностью до минуты время своей гибели. Надежды на спасение нет. Тогда смертники договорились между собой по-иному пересчитывать остаток своей жизни, принимая секунду за десять минут. Тогда минута становится равной десяти, а сутки – году и восьми месяцам. Переведя в новый масштаб отпущенные им дни и часы, заложники получали впереди целую жизнь. Чтобы этот замысел не оказался фикцией, нужно было иным образом «наладить» свое существование, проживая каждый миг с десятиминутной полнотой.

– К чему эта преамбула, батюшка? – наморщил лоб Юрий. – До меня и так в последнее время все доходит, как до утки – на третьи сутки.

Русич положил руку на плечо собеседника.

– Перехожу к «амбуле». Поскольку мы сейчас находимся в точке бифуркации…

– В какой точке? – округлились глаза Лялина.

– В которой невозможно предсказать дальнейшее развитие ситуации. Нам следует вернуться к прежнему ритму жизни. Нужна интенсивная занятость. План. Соревнование. Смысл существования, в конце концов. Понимаю, непросто заставить взрослых мужиков делать что-то без стимула. Но его ведь можно и придумать. Объявим завтра утром, что мне приснился вещий сон, в котором Ангел Небесный велел нам всем искать в катакомбах НЕЧТО с подсказкой выхода из бункера – книжку, записку, карту… И как только мы это найдем, наша судьба изменится.

Услышать подобное от отца Георгия Юрий не ожидал.

– Но это же откровенная ложь?!

– Во спасение, а не корысти для, – лукаво улыбнулся монах. – Пока будем разбивать помещение на квадраты и просеивать каждый, глядишь, психоклимат и наладится. Ребята сдружатся, отринут дурные мысли, сосредоточатся на поставленной цели. Главное, чтобы все поверили в целесообразность поисков. Вера – приемник и вместилище благодати…

– Тебя, батюшка, послушаешь – сам поверишь, что, в конце концов, найдется запасной выход из этого склепа.

– Всевышний творит чудеса. Насколько веры, настолько и привтечения Божеской силы. «По вере вашей да будет вам», – сказал Господь двум слепцам, и тотчас отверзлись очи их.

– А ведь ты прав, – отозвался опер после некоторых раздумий. – Пусть лучше ищут «секретики». Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало.

В эту ночь Русич засыпал с легким сердцем. Если хоть ненадолго в их маленькой общине воцарятся мир и покой, он будет считать, что сегодняшний день прожит не зря.

Остальные тоже спали спокойно. Никто не храпел, не вздыхал, не кашлял. Даже Злыдень не гонял по рабочке и не пилил острыми зубами ножки стола.

И Бурак, в последнее время вскрикивавший во сне, был тих, как никогда. Иван лежал на боку, лодочкой сложив руки под ухом. Ему снилась родина, деревня Вески, где он проводил каникулы у матери отца, бабы Василины. В отличие от Алисии Болеславовны, баба Вася давала ему полную свободу. Он мог весь день не появляться ей на глаза. Кататься на лодке по озерной глади, густо поросшей ивняком и вербой. Собирать в лесу землянику и грибы-великаны, достигающие ему почти по колена. Часами валяться в высокой траве, глядя на небо, похожее на перевернутое море. Гулять по косогорам, вересковым полянам и заливным лугам, утыканным веснушками одуванчиков. Помогать деду Лявону выбирать мед из садовой пасеки…

Иван улыбался. Сейчас он находился в Весках. Был свободным, безмятежным, счастливым! Мог идти куда угодно, делать все, что заблагорассудится, вдыхать полной грудью деревенский воздух – чистый, душистый, густой, хоть на хлеб намазывай.

Только Юрию никак не спалось. Разглядывая потолок остановившимся взглядом, он обдумывал предложенный Русичем план. В общем и целом, замысел монаха был неплох, но где набрать столько комнат, дыр и закоулков для ежедневной занятости шести человек? Почти все помещения пусты. Ну, просеют они повторно свалку – это день-два. Ну, ощупают каждый сантиметр труб, обнюхают каждую паутину, осмотрят каждый угол коридора – еще два. А дальше что?

«Бог даст день, даст и пищу, – прозвучало вдруг где-то в мозгу. – Утро вечера мудренее», и Лялин тут же провалился в сон.

Проснулся он от какого-то грохота и крика сожителей. Вскочив с лежанки, помчался в рабочку. Его воображение рисовало жуткие картины расправы бандитов над сонными узниками, но то, что он увидел, повергло Юрия в ступор.

На бетонном полу лежал Бурак с мертвенно бледным, практически белым, лицом. На его худой, с громадным кадыком, шее болталась сделанная из кабельного шнура петля. Рядом валялись обломки деревянных ящиков и вырванный из стены ржавый металлический крюк.

Лялин поднял голову. Вверху, под зарешеченным отверстием вентиляционной системы зияла внушительная дыра. Еще недавно на этом месте торчал крюк, поддерживавший нитку черного кабеля. Их длинный «свадебный» стол был вплотную придвинут к стене. На нем находился один из ящиков. Стало быть, этой ночью белорус пытался свести счеты с жизнью.

Опер обвел взглядом присутствующих. Батюшка стоял на коленях перед своим иконостасом и истово молился. Мажор тоненько подвывал, зажав рот ладонью. Пашка с Айболитом занимались реанимацией: один делал искусственное дыхание «изо рта в рот» и «изо рта в нос», другой – непрямой массаж сердца.

Ноги у Юрия ослабли, и он плюхнулся на скамейку. Мужчина почувствовал, что смертельно устал, что силы его практически исчерпались, и нет больше мочи поддерживать имидж стойкого оловянного солдатика. «Когда ж это все закончится? – стучало в его голове. – Может, Иван не так уж и неправ?».

Бурак судорожно закашлялся и приоткрыл глаза. И тут Лялин разглядел, что верхняя часть его лица – синюшно-багровая. Белыми были только щеки и подбородок. Он подошел к ожившему, провел рукой по его губам – мука. Опер оглянулся на то место, где вчера заветривалось тесто – пусто. Картина была ясна. Артист не справился с чувством голода и схомячил мучную заготовку. Осознав же низость своего поступка, струсил и таким образом решил уйти от ответственности. До чего довели культурную единицу!

У Паштета взбухла вена на лбу.

– Ты нам, падла, жизнь не усложняй. Нам и так – фиговей некуда! – тряхнул он висельника за грудки. – Интелихент хренов!

Иван втянул голову в плечи так сильно, что его огромные уши разлеглись на плечах.

– Мне плохо, – жалобно простонал он изменившимся голосом.

– Откуда ж тут хорошему взяться, если сожрать такой шмат сырого теста, – проворчал Лялин. – Мог бы сэкономить усилия, загнувшись наутро от заворота кишок.

Бурак хотел что-то ответить, но не смог – его скрутило в штопор. Мужчина дополз до стоящего в углу ведра, встал на колени и вывернулся наизнанку. Блевал долго и основательно, до желчи, будто хотел вытошнить весь последний, рабский, кусок своей жизни.

Этот процесс жалости у Тетуха не вызвал.

– Батюшка, расскажи ушастому, что ждет душу самоубийцы в небесной канцелярии, – повернулся он к Русичу, – а то наш суицидник не одупляет, что творит.

– Оставь его, Паша, – нахмурился тот. – Не время сейчас. Ему надо чаю теплого выпить и в постель лечь, хорошо укутавшись.

– Нет для Бульбаша чаю. Все! Снят с довольствия. Еще раз в петлю полезет, я его сам удавлю.

Неуверенной походкой Бурак подошел к Паштету.

– Удави, только спасибо скажу, – просипел он, держась рукой за горло. – Не могу я в клетке сидеть. Мне воздуха не хватает. На меня стены давят. Как говорил дед Щукарь, хучь сову об пенек, хучь пеньком – сову, все одно сове не жить. К невольничьей жизни я не привыкну. Так и буду стоять у входной двери, как коняга в неснятом пальто.

Павел взглянул в глаза белоруса, испещренные мелкоточечными кровоизлияниями, на его цыплячью шею, перечеркнутую синей странгуляционной бороздой, на испачканные мукой бескровные губы и дал заднюю:

– Стой, хоть в пальто, хоть в кальсонах. Но стой! Тебе еще короля Лира играть.

Глава 22

Ищите и обрящете

Наутро о ночном происшествии уже никто не вспоминал. Все было, как всегда, если не считать вещего сна батюшки, о котором тот за завтраком поведал сожителям. К удивлению Лялина, желающих вышутить услышанное не нашлось. Даже Пашка не стал скалить свои крупные желтые зубы, как делал это обычно при словах «бог», «ангел» и «чудо». Подбросив вверх свои гадальные кости, мужчина взглянул на выпавшую комбинацию и произнес: «Идея годная. Подсказку найдем. Но сдристнем отсюда не сразу».

Присутствующие оживились – у них появилось занятие и стимул для дальнейшего существования. Юрий разбил коллектив на две группы. Первая – Паштет, Русич и Айболит – должна была обследовать помещения, находящиеся справа по коридору. Вторая – Лялин, Бурак и Мажор – те, что находятся слева. Мега-свалку будут просеивать вместе. Победителя суток решили объявлять ежевечерне, во время ужина. Им будет признана та команда, которая сумеет за день отыскать что-то полезное.

– Базара – ноль! – вскочил на ноги Паштет, назначенный капитаном своей команды. Он был очень азартным человеком, и новая игра вызвала у него прилив адреналина. – Да втроем мы за день весь бункер прочешем!

Прочесывать пришлось вдвоем с Джамшедом. Русич был оставлен на кухне. Всех уже тошнило от затирухи, и мужчины мечтали о заявленной позавчера лепешке.

К тому же, команда противника состояла из двух человек – Бурак не был мобилен. У него кружилась голова, ныла шея, были проблемы с глотанием. При взгляде на тесто, которое замешивал отец Георгий, Ивана начинало мутить, и монаху пришлось сделать импровизированную загородку из ящиков.

Оставив тесто заветриваться, Русич взял бутылку со святой водой и подсел на нары к белорусу.

– Не ведаешь, что творишь, Ванюша…

– Я, батюшка, личность творческая – иногда творю, иногда вытворяю, – после свистящего продолжительного вдоха прошептал Бурак. – Ничего мне уже не надо, кроме покоя. Годом раньше, годом позже от всех нас останется лишь черточка между двумя датами. Лично я свой лимит уже выбрал.

Монах умыл мужчину святой водой и, перекрестив его, засунул в щель у изголовья открыточку с изображением Пантелеймона-исцелителя.

– Побойся Бога, Иван! Тебе ж только пятьдесят с хвостиком.

Тот криво улыбнулся.

– Не только, а уже. В нашем роду все мужчины умирали, едва перевалив за пятьдесят пять. Ни один не дожил до пятидесяти шести.

Косматые брови Русича приняли форму коромысла.

– Тяжелое проклятие висит над Бураками с 1920 года. Тогда шла советско-польская война. Мой прадед был красноармейцем и лихо рубил снюхавшихся с Антантой белополяков. А однажды прямо в костеле снял массивное золотое кольцо с пальца убитого им ляха. Перед смертью тот успел проклясть семь поколений его потомков. С тех пор мужики в нашем роду завершают свой земной путь сразу после юбилея. Я, батюшка, и так маленько лишканул…

Из коридора послышались возбужденные голоса и спустя минуту в рабочке материализовались Лялин и Мажор с каким-то пыльным ящиком в руках. На шум прибежала команда соперников.

– Что там? Открывайте уже! – пританцовывал от нетерпения Тетух. – Бля буду, там – подсказка от ангела.

Юрий дернул за ржавую скобу, крышка ящика подалась вверх. Внутри лежали брикеты прессованного грузинского чая. Мужчины переглянулись.

– Неюзабельное дерьмо, – вырвался вздох разочарования из груди Мажора. Он был уверен, что его находка приблизит сожителей к свободе, а тут… прессованная пыль грузинских дорог.

– Где ты это нашел? – завистливо поинтересовался Паштет, чувствуя, что его команда сегодня уже не выиграет.

– В помещении с резервуарами. Ящик служил подпоркой для цистерны с технической водой.

Лялин взял брикет в руки.

– ГОСТ 1940-75. Дата введения в действие 01.01.1977. Дата упаковки 1990 год, – прочел он вслух. – Теперь такой днем с огнем не найдешь. Накрошил, залил кипятком и хлебай. Для туристов, охотников, рыбаков – самое то!

– Исключительная редкость, раритет, – с видом знатока произнес Пашка. – Его можно по унциям продавать на аукционе по цене золота.

– Ты не далек от истины, – усмехнулся отец Георгий. – Я когда мальцом был лет семи-восьми, вместе с соседскими пацанами играл на пустыре в войнушку. Там недалеко заключенные больницу строили. Однажды они перебросили нам через забор сварочный электрод с самодельной золотой печаткой и запиской, в которой были условия «контракта»: за два брикета вот такого чая – этот перстень. Старшие ребята сочли предложение невыгодным и сделали обратный перекид.

– А на вид – прессованные опилки, – поморщился Алтунин. – Если будете пить, процедите через мелкое ситечко.

– Ага, щас! Конфискуем у Остапа Бендера и процедим, – осклабился Паштет.

– У какого Остапа? – не понял Мажор.

– Каждая жаба считает себя подводной лодкой, а элементарных вещей не знает, – тяжело вздохнул Тетух. – Чаще нужно книгу в руки брать и меньше в чатах сидеть.

– У современной молодежи – иные приоритеты, – огрызнулся Сергей. – Я, например, на трех иностранных языках говорю. На трех, Карл!

Глаза Тетуха выкатились из орбит.

– Бредишь, малец? Меня вообще-то Павлом зовут.

Мажор звонко рассмеялся.

– Видишь, дядь Паш, ты тоже элементарного не знаешь, потому что не ходишь в чаты, а только книжки читаешь.

Павел растерянно покрутил по сторонам головой, не просекая, в чем подвох.

– Дааа, – протянул Русич, ухмыляясь в бороду. – Современная молодежь, в отличие от нас, грешных, совсем иным смыслом наделяет предложение: «Мальчик в клубе склеил модель», – и все, кроме Джураева, расхохотались. Даже Бурак, рискнувший принять вертикальное положение.

– Ладно, давайте находку дегустировать, – предложил Юрий. – И хватит тесто заветривать. Запекай уже, батюшка, а то я с голодухи сейчас стены грызть начну.

Все повернули головы в сторону стола. На месте теста покоился лишь тонкий слой муки.

– Кто? – прошипел Пашка зловеще.

Все озадаченно молчали. «Поисковики» переступили порог рабочки минуту назад. Русич был вне подозрения. По его словам, белорус все время лежал в постели. Мистика какая-то!

Лялин подошел к столу, присел на корточки, провел взглядом едва заметную мучную дорожку, ведущую под нары Айболита.

– Котэ! – объявил он результат расследования. – Пока все были увлечены находкой, Обама совершил кражу.

– Таскать у своих – крысятничество, – скрипнул зубами Тетух, заглядывая под нары. – На зоне за такое в толчке топят.

– Обама не виновата! – бросился на Павла Джураев. – Она – зверь. Нечайна. Проста кушать хочет.

Резким движением руки Паштет отбросил таджика на нары.

– Я – тоже зверь. И тоже хочу кушать. И они хотят, – махнул он рукой на сожителей. – Но не могут. Потому что каждый раз у них из-под носа крысят их еду. И, заметь, не Злыдень, которому сам бог велел! А твой подопечный и… старый опытный камикадзе.

Пашка оглянулся на сгорбившегося артиста и осекся – понял, что повел себя «не кошерно».

– Не поддавайтесь дьявольскому искушению! – взмолился отец Георгий, прижимая к груди испачканные мукой руки. – Не стоят того лепешки. Я сейчас новые сделаю. А заветривать мы больше не будем. Они и без хруста съедобны.

Мужчины, молча, сели за стол. Пока монах возился с новой порцией теста, Паштет заварил чай. Тот оказался густым и крепким, ни дать ни взять – чифирь.

– С этим артефактом, мужики, хорошо проводить шаманские пляски, – крякнул Юрий после первого глотка.

– Правда говоришь, Юра-ака, – отозвался вдруг Айболит. – Шамана пиет такое. И пастухи. В кастрюлька гарячий овциный молока бросают такой чайный плитка, жир, соль, перец черний и пиют.

– Жуткое варево, но очень питательное! – погладил Русич свою поредевшую бороду. – Кстати, заключенные, которые чай на золото меняли, не пили его, а жевали, как ковбои табак. Я об этом уже позже узнал.

– Батюшка, ты – голова! Перед нами не напиток, а курево! – поднял Пашка над головой черный брикет. – Это – самая гениальная мысль, прозвучавшая в этих стенах за последний год. Дай тебе бог здоровьица!

– Всегда пожалуйста, – улыбнулся тот. – Приходи еще, может, у меня свежие мысли появятся.

Пока отец Георгий разрезал колбаску из теста на кусочки, которые потом раскатывал в лепешки диаметром пятнадцать сантиметров, Тетух дробил заварку и делал самокрутки из бумажных пакетов для муки. Навертев штук десять, забрался на верхние нары, чиркнул спичкой и сделал затяжку.

Лялин с интересом наблюдал за сожителем, вспоминая студенческие семинары, на которых будущие борцы с преступностью тренировали свою наблюдательность.

Павел держал «козью ножку» сомкнутыми в кольцо большим и указательным пальцем, как бы пряча ее в ладони, что является признаком стойкости и упрямства. А еще он практичен, знает, чего хочет от жизни, ставит перед собой конкретные цели, прилагая все усилия для их реализации. Спичкой чиркает в направлении от себя. Стало быть, является экстравертом. Чувствует себя уверенно, поскольку пепел стряхивает довольно редко. Дым выпускает вверх, значит, в данный момент находится в хорошем расположении духа. Впрочем, нет. «Хорошее» – слишком скромная оценка. Выражение Пашкиного лица было таким блаженным, какое бывает у завсегдатая китайской опиумной курильни.

– Термоядерная штука, – закашлялся никогда не куривший Мажор. – Почти как ниязовский насвай… А правда, что последний делают из пепла саксаула и ишачьего дерьма?

– Потеряйся, барчук, не ломай мне кайф, – беззлобно произнес Тетух и снова приник к «козьей ножке», как аквалангист к шлангу.

– А я ведь тоже курил в подростковом возрасте, – ударился в воспоминания отец Георгий, выкладывая лепешки на посыпанный солью противень. – С пацанами на пустыре. Как сейчас помню, болгарские «Шипку» и «Балкан». Высшим пилотажем считалось выпускать дым через нос.

– А кто-нибудь помнит «Беломорканал»? – просипел Бурак. – «Памир» за двенадцать копеек, «Приму» за четырнадцать? «Яву» за восемьдесят – та вообще считалась элитной.

– Отстой, – брезгливо скривился Алтунин.

Тетух сделал глубокую затяжку и, чуть скосив глаза, проследил за кольцами дыма, плавно уплывающими под потолок.

– Тебе, конечно, виднее. Ты не застал тех смутных времен, когда на рынках продавали литровые банки с окурками, собранными на земле. И, представь себе, их покупали! Для каторжан папиросы без фильтра были тогда божественным нектаром, отбивающим аппетит минимум на полдня.

– Виноват, не застал! Вы, дядь Паш, еще блокаду Ленинграда вспомните и упрекните меня за то, что я не ел подвальных крыс.

– У тебя все впереди, наверстаешь.

– Буддистское колесо Сансары сделало полный круг, – бросил Сергей в сторону Паштета. Мужчины сочувственно качали головами. Им было жаль молодого человека, несущего околесицу. После эзотерических заумствований тот, как правило, бежал в сортир и выл там минут двадцать. Сегодняшний день не стал исключением.

– Пусть выпустит пар, – остановил Лялин Русича, направившегося вслед за парнем. – Это – его способ снятия напряжения. Эмоции нельзя загонять внутрь, их нужно выплескивать, иначе мозг взорвется.

Пока Алтунин голосил, а Паштет курил, Юрий снимал напряжение по-своему: отжимался от пола, крутил «солнышко», остервенело колотил боксерскую грушу.

Айболиту приспичило в туалет, но он терпел – боялся оставить забившегося под нары Обаму один на один с Тетухом. Кто знает, что тому в голову взбредет в его отсутствие?

Наконец обед был готов. Дурманящий запах свежего хлеба кружил голову. Узники сели за стол. Каждый из них получил персональную лепешку на корочке из соли. Заварили свежий чай, гораздо более слабый, чем в первый раз.

Аромат выпечки выманил Мажора из туалета, и он, как ни в чем не бывало, прошел к столу и плюхнулся на скамью. Глаза у него были красными, шея мокрой. Не говоря ни слова, Сергей впился зубами в свою лепешку. Та была теплой, мягкой и очень вкусной, куда там немецким кондитерам с их кухенами, штолленами и креблями. Молодой человек ел быстро и жадно. При этом у него двигались уши и поршнем ходил кадык.

Увлекшись поглощением «деликатеса», он не забыл о своей обиде. Ведь именно он нашел чай, который сейчас все пьют и который теперь курит Тетух. И хоть бы кто из присутствующих сказал ему простое человеческое «спасибо», похвалил, назвал его по имени… Так нет же! Для всех он – «барчук», «мажор», «гейропеец», «блоХер», «хипстер», «буржуин»… Была б рядом Эфа, он бы не чувствовал себя так одиноко. Ну, ничего. Сейчас он возьмет фонарь и продолжит поиски «подсказки». Сам, без помощников и ассистентов. И когда найдет, всем будет стыдно за то, что так его недооценивали.

– Ты куда? – выкрикнул Лялин в спину удаляющемуся парню.

– К Стене Плача, – ответил за него Паштет, потягивая чай из своего «тромбона». – У «рыцаря печального образа» был перерыв на обед.

Подкрепившись, мужики решили отложить поисковую кампанию до завтра. Павел шустро взобрался на прежнее место и продолжил дымить в потолок. Обессиленный Бурак тщетно пытался уснуть. Русич принялся делать новую заготовку. Чтобы досыта накормить шестерых мужиков, ее следовало увеличить в размерах раза в три.

Косясь на Павла, Джамшед выковырял из-под нар облепленного тестом Обаму и вместе с ним помчался в туалет. Ощупав живот питомца, Айболит помрачнел. Сожранное голодным животным лежало в его желудке тяжелым камнем. «Хорошо, что у батюшки не оказалось дрожжей, – подумал Джураев. – Если бы кот все вокруг обдристал, Пашка-ака убил бы нас обоих».

Убедившись, что все сожители – «при деле», Лялин ушел в комнату отдыха. Растянувшись на «тахте», он подложил руки под голову и уставился в распахнутое настежь окно, за которым над позолоченными маковками храма парили белоснежные птицы. Минут через десять голуби начали двигаться. Сначала едва заметно, как в замедленной киносъемке, потом быстрее – в режиме реального времени. Позолоченные кресты поблескивали на солнце. По небосводу плыли переносимые ветром пушистые облачка. Минуя купола, они сливались между собой, образуя новые, более плотные и крупные, облака.

«Схожу с ума в этом зоопарке, – с ужасом подумал опер. – Не зря ко мне Владик являлся».

Вчера ночью Юрий, и в самом деле, видел покойного. Тот пришел к своему лежаку, на котором теперь спал опер, и присел рядом на корточки. Почувствовав чье-то присутствие, Лялин приподнялся на локте. Гость, молча, смотрел на него воспаленными слезящимися глазами. Его седая борода и клочки волос на голове шевелились от обилия вшей. Зотов был одет в похоронную затрапезу, и все время ежился от холода.

Сердце Юрия бешено заколотилось, тело покрылось липким холодным потом.

– Прости меня, Владик, за куртку, – прошептал он виновато. – Я посчитал, что Сереге она нужнее, чем тебе.

Тот оскалил пеньки коричневых зубов и беззлобно махнул рукой.

– Как ты сам-то? Тебя похоронили?

Мужчина отрицательно замотал головой.

– А внучку твою прооперировали? Она здорова?

Владик коротко кивнул, распустив губы в улыбке.

– Скажи: нас еще ищут?

Призрак снова замотал головой. Потом махнул костлявой дланью в сторону морской панорамы.

– Активно ищут только Алтунина, – догадался опер.

Похлопав Юрия по плечу, Владик встал с корточек.

– Стой! Не уходи! Ответь: мы выберемся из этого склепа?

Мужчина утвердительно кивнул.

– Каким образом?

Зотов жестом велел следовать за ним. Приведя Лялина в рабочку, он поднял вверх руку, указывая на дыру в стене. Ту самую, которая осталась от крюка, не выдержавшего веса Ивана.

– Советуешь нам повеситься? – вытер опер испарину со лба. – Я – в ауте.

В это время Обама, мирно кемаривший на теплой трубе, стал колотить по ней передними лапами и злобно шипеть на Владика. Тот не стал затягивать свой визит и мгновенно растворился в пространстве.

«Привидится же такое, – подумал Юрий, наблюдая за движущимися перед его глазами картинками. – Расскажи мужикам, не отмоешься от клейма шизоида. Впрочем, все мы тут – с крепким дружеским приветом. Прямо как в мультике «Алиса в стране чудес»: «Откуда вы знаете, что я не в своем уме?» – «Конечно, не в своем. Иначе как бы ты здесь оказалась?».

– Дядь Юр, вы где? – раздался из коридора возбужденный голос Мажора.

– В Караганде! – отозвался Лялин, принимая вертикальное положение.

Дверь открылась, и в комнату отдыха ввалился опутанный паутиной Алтунин. В правой руке у него был фонарь, в левой – какая-то табличка формата А4.

Парень поднял ее над головой.

– Вот!

– Что это?

– Подсказка небесных сил.

«Совсем крышечка поехала, – покачал головой Лялин. – Хотя… чему тут удивляться? Голод, холод, авитаминоз, недостаток кислорода, терки с Паштетом… Тут любой свихнется».

Мужчина с жалостью смотрел на Сергея. Тот был похож на Маугли: всклокоченные волосы, безумный взгляд и счастливая – от уха до уха – улыбка триумфатора.

– Подсказка, дядь Юр… Экспликация помещений бункера. Висела на стене, справа от пожарного шкафа. Тут может быть обозначен запасной выход…

Последние два слова вернули Лялина «в строй», включили в работу его мозг, изменили выражение лица. Выхватив из рук Мажора пожелтевший листок, зажатый шайбами меж двух мутных кусков плексигласа, он впился в него взглядом.

Шапка была крупной и вполне читабельной: «План защитного сооружения и пути эвакуации». Сама же схема оказалась мелкой, бледной и расплывчатой. Чтобы в ней разобраться, нужны были увеличительное стекло и хорошее освещение. Глубоко вздохнув, Лялин отложил табличку в сторону.

– Что делает Пашка? – поднял он глаза на Алтунина.

– Дымит, как вся Рурская область вместе взятая.

– Какая область? Русская?

– Рур-ска-я, – по слогам повторил парень. – Бывший центр угольной и металлургической промышленности Германии.

Поняв, что бить в барабаны и дудеть в вувузелы никто не собирается, он совсем сник: взгляд его потух, улыбка сползла с губ, руки повисли, как плети. В глазах Мажора читалось такое разочарование, что Юрий решил его подбодрить.

– Молоток, Серега! Ставлю тебе жирный лайк! Пока все балбыжничали, ты и чай нашел, и схему эвакуации. Ищите и обрящете, как говорит наш батюшка.

Опущенные вниз уголки губ вмиг подтянулись, разъехавшись в самодовольной улыбке.

– Служу Отечеству! – гаркнул Алтунин, вытянувшись в струну.

«Совсем ребенок, – подумал Юрий, – и, как все благополучные иностранцы, не приспособлен к жесткачу».

– Оставь мне фонарь и пригони сюда Паштета, пока он там не укурился в зюзю-маму.

– Яволь, герр гауптман! – отчеканил Мажор, строевым шагом удаляясь в коридор.

Глава 23

Новые горизонты

– Че-то я туплю, Юрец, – наморщил лоб Пашка, вглядываясь в план убежища. – Ну-ка, подними фонарь повыше… Все равно ни фига не видно. Надо раскурочить эти пластины, достать листок и подсушить его на огне свечи.

– Серый, ты куда сквозанул? – выкрикнул опер в открытую дверь. – Тащи сюда отвертку и плоскогубцы!

Вскоре на пороге возник Мажор, сгорбленный под тяжестью коробки с инструментами. Признаться в том, что он не знает, как выглядят плоскогубцы, ему было стыдно.

– Засушенный Геракл! – громко расхохотался Тетух. – Пока твои ровесники мышцы в спортклубах накачивали, ты тупо размалевывал фигней заборы, Том Сойер недоделанный.

– Не тупее, чем с детства зону топтать, – окрысился парень.

От неожиданности Пашка выпустил из рук план бункера. Не в силах поверить в то, что этот «андрогинный дрыщ» с сережкой в ухе посмел перечить ему в столь грубой форме.

– Ильич, вставай – буржуи оборзели! – устремил он взор на бюст Ленина. – На зоне подобные выверты называют «зайти за звездюлями».

Последнее слово вмиг отрезвило Алтунина. Бросив инструменты на пол, он пулей выскочил за дверь. Паштет метнулся за ним, но, споткнувшись о коробку, вынужден был прекратить преследование.

– Не, ну ты видел? – чертыхнулся Тетух. – Совсем, кизяк, не сечет поляну.

Лялин помог ему подняться.

– Береги ногу, чай, не казенная. И отлипни наконец от бойскаута. Лучше бы поблагодарил его за курево.

– А разве брикеты не ты нашел? Неужели Мажорка? Тада пущай живет, – и мужчины снова углубились в план эвакуации.

Убежище на схеме было разделено на отсеки. Каждый из них имел свой номер. Помещение, которое Пашка в свое время окрестил рабочкой, было обозначено цифрой «1». Дальше шел коридор, поворачивающий то налево, то направо под углом девяносто градусов.

– Смотри: вот – электрощитовая, это – отсек с гидрантами пожаротушения, под номером семь – «технический зал», – водил опер отверткой по схеме. – А что написано здесь, в квадрате № 9? Вот же почерк у людей…

– Пост дежурного, – прищурился Тетух, наводя резкость. – Между прочим, это – наша комната отдыха, и мы в ней сейчас сидим.

– Да ладно…

– Точняк! Там, за стеллажом, присобачена инструкция «Обязанности дежурного по убежищу».

Юрий отодвинул сбитые между собой ящики, поднял над головой фонарь. На стене, и в самом деле, желтел листок с машинописным текстом: «После отбоя воздушной тревоги следует: 1) открыть двери, 2) выпустить людей, 3) проветрить убежище, 4) подготовить его к повторному заполнению по сигналу «воздушная тревога».

– Да, Паш, мы – на правильном пути. Дальше на плане – сортир. Видишь, «М» и «Ж» написано? Потом «H2O»…

Собеседники недоуменно переглянулись.

– Зал с технической и питьевой водой! – ударил себя Тетух по лбу. – Стало быть, помещение № 10 – «морской» зал, № 11 – наша гранд-свалка, № 12 – система очистки воздуха. Помнишь, там в стенке зияет дыра, которую Бурак обозвал порталом в преисподнюю?

– Ну да, – задумчиво кивнул опер. – Я одного не пойму: откуда на схеме столько отсеков? По моим подсчетам, помещений должно быть не больше восемнадцати, а их тут – аж тридцать шесть! Гляди: «Склад имущества ГО», «Медпункт», «Пищеблок», «Пункт управления ГО», «Учебный класс», «Лекционный зал», «Узел связи», «ДЭС»…

– Кажется, я въехал в замес, – нашло озарение на Павла. – Тут не один бомбарь, а два. За дверью помещения под номером 18 находится тамбур, соединяющий два убежища в одно целое. Видишь, на схеме сужение? Это – отсек коридорного типа, а дальше, на левом крыле, – бомбарь № 2. Там, как и у нас, – одна дверь налево, другая направо.

– Похоже на то! Ну-ка, бери фонарь, пошли искать эту пещеру Алладина.

Мужчины двинулись по лабиринту, раз за разом упираясь в тупики. В конце концов, наткнулись на массивную металлическую дверь с двумя штурвалами механизма задраивания: маленьким и большим. Ту самую, с которой полтора года назад Лялин с Бураком справиться не сумели.

– Знакомая герма, – вздохнул опер. – Знал бы раньше, что за ней прячется, ежедневно б долбился тут, как дятел-многостаночник.

Ухватившись за большой штурвал, он крутанул его сначала по часовой стрелке, затем – против. Тот даже с места не сдвинулся.

– Нет сцепления, япона мать. Может, дверь с той стороны заварена?

– Ну-ка, убери щупальца, – отодвинул его в сторону Тетух. – Ща дядя Паша покажет класс!

Показать дяде Паше не удалось даже ясельную группу.

– Сюда бы автоген с резаком, – сплюнул он себе под ноги. – Или гидравлический домкрат с низким подхватом. А так – тухляк реальный!

Дверь держалась на длинных массивных петлях. Высота нижнего ребра петли вполне позволила бы стоящему на полу домкрату упереться в ее нижнюю часть. Но где его взять?

– Давай я еще раз попробую, – не сдавался опер. – Не случайно Мажор нашел этот план. Мы просто обязаны попасть в соседнее убежище. Нюхом чую, что именно там нас ждет решение всех проблем.

Он широко расставил ноги, потер руки одну о другую и, громко крякнув, рванул штурвал влево. Тот провернулся на 180 градусов, издав характерный щелчок. Дверь, тем не менее, не открылась. Лялин рук не опустил и предпринял очередную попытку. Рычаг провернулся еще на 180 градусов, снова раздался щелчок. На этот раз колесо окончательно заклинило. Ни влево, ни вправо оно больше не проворачивалось.

Юрий уперся лбом в холодный металл. «Батюшку, что ли, позвать, чтобы побрызгал тут святой водой?» – в отчаянии подумал он.

– Нам бы сюда РПГ-7 с термитным зарядом и было бы все нарядно, – продолжал фантазировать Тетух. – Звезданули б разок и, вместо двери, – лужа из жидкого металла.

– Детсадовские фантазии, – потрепал его Юрий по плечу. – Пойду за инструментами и ящиками, не стоять же нам всю ночь на ногах.

«Как всю ночь? – поперхнулся Пашка, сверля взглядом спину удаляющегося опера. – Я че, похож на стахановца с плакатом: «Пятилетку – в три дня!»? Не проканает! Во-первых, я жрать хочу, во-вторых, курить. В-третьих, ноге нужен отдых…»

Около минуты он мысленно дискутировал с оппонентом, потом достал из кармана гадальные кости, подбросил их вверх. Выпавшая комбинация «3/2» гласила: «Задуманное исполнится в любом случае».

Воодушевленный ответом Судьбы, Павел повернулся к двери и, крутанув влево маленькое колесо, ласково произнес: «Сезам, откройся!». Но тот не торопился выполнить просьбу незнакомца.

«Если долго мучиться, что-нибудь получится», – решил мужчина, напуганный перспективой ночного дежурства.

Ухватившись за большой штурвал, он медленно повернул его против часовой стрелки, и тот плавно двинулся в нужном направлении. Павел докрутил колесо до упора, потянул дверь на себя.

С едва слышным пневматическим вздохом герма слегка приоткрылась.

Ошарашенный неожиданной удачей, Тетух присел на корточки. Вся его жизненная энергия ушла в эти несколько поворотов штурвала, и он ощутил себя воздушным шариком, из которого выпустили весь воздух. От переизбытка чувств на глазах мужчины выступили слезы. Неужели это все не сон и, благодаря ему, Пашке, вся их пестрая команда скоро окажется на свободе?

– Не падайте духом, поручик Павлуша… – фальшиво гнусавил показавшийся из-за поворота Лялин, глядя на сидящего на корточках приятеля. – Щас будем преодолевать полосу препятствий.

– Уже, – кивнул тот на приоткрытую дверь.

Увидев щель, Юрий выпустил из рук коробку с инструментами.

– Как?.. Как ты умудрился?

– Методом научного тыка, – произнес Паштет устало. – Большой штурвал был заблокирован малым. Нужно было сначала мелкий открутить и только потом переходить к основному.

Опер обессилено присел на корточки. Еще полчаса назад ему казалось, что, открыв дверь, он вихрем ворвется в бомбарь № 2, найдет там запасной выход и выведет сожителей на свет божий. И вот препятствие устранено, а он сидит, как чучело, страшась сделать пару шагов в сторону свободы.

Душу Лялина разъедали сомнения. Вдруг там ничего нет? Вдруг во втором убежище такие же пустые помещения, такие же голые бетонные стены, те же сырость, полумрак и безнадега? Тогда – хоть вешайся. Ой, не зря Владик указывал ему на место совершения суицида.

Чтобы развеять свои опасения, Юрию нужно было просто встать и переступить порог комнаты № 18, но он боялся потерять последнюю надежду на вызволение. ТАК страшно ему еще никогда не было. «Только бы Пашка не заметил моего состояния», – метнул он взгляд на Тетуха.

Тот стоял перед дверью и блажено улыбался, как ширнувшийся ханкой наркоман.

– Ну, че, Юрок, двинули? А то уветюра сильно затянулась.

– Не уветюра, а увеРтюра, – нервно сглотнул опер, поднимаясь с ящика.

– Тебе шашечки или ехать?

– Ехать, Пашка, ехать!

Напарники толкнули дверь внутрь. Издав жалобный скрип, та впустила их в гермотамбур. При свете фонаря помещение выглядело фантасмагорически. С потолка до самого пола вниз свисали тысячи тонких пыльных паутинок. Потревоженные чужаками, они плавно колыхались, как водоросли под водой. Казалось, еще чуть-чуть и гигантский паук накроет непрошеных гостей своей густой сетью.

Луч фонаря выхватил из темноты еще одну ржавую дверь. С металлическим скрежетом затворы отодвинулись, и на поисковиков дохнул затхлый запах сырости.

– Кажись, мы – во втором бомбаре, – предположил Павел, нащупывая на стене выключатель.

Вспыхнули неяркие лампочки, свисающие вниз с двух длинных, параллельно натянутых тросов, осветив коридор с многочисленными гермодверями.

– Приступим, помолясь, – чихнул Лялин, открывая первую с табличкой «Склад № 1».

По всему периметру комнаты стояли высокие металлические стеллажи, на которых под трехсантиметровым слоем пыли покоились совковые и штыковые лопаты, пилы, мотки толстой веревки, трубки ламп дневного освещения, герметически упакованные коробки с таблетками сухого спирта, защитные строительные каски, багры, огнетушители и прочая хозяйственная дребедень.

– Для начала неплохо! – потер руки Паштет. – В хозяйстве все сгодится.

Помещение под номером двадцать оказалось лекционным залом, заполненным сбитыми в ряды стульями. В левом углу стояла лекторская трибуна с гербом СССР. Над ней висела кумачовая растяжка с надписью: «Проявление беспечности и благодушия в вопросах ГО – преступление перед Родиной». Правую стену «оживляла» огромная картина, изображающая руины городских кварталов после бомбардировки. Вдоль левой – выстроились стеллажи с многочисленными брошюрами и листовками.

– А вот и туалетная бумага, – расплылся Тетух улыбке, засовывая в карман пачку листовок. – Не все ж нам очко картоном драть.

– Редкий фарт! – фыркнул опер.

Павел сдвинул плечами. Перепад настроения Юрия его удивил. Нет бы, порадоваться, что герма открылась, расширив тем самым горизонты пленников. Вместо этого, на лице у Лялина был кисляк, в глазах – печаль, в голосе – напряжение.

Павел хлопнул его по плечу.

– Еще не вечер, Юрец! В бомбари всегда завозили средства индивидуальной защиты, аптечки, продовольствие и прочие ништяки, которые мы просто обязаны найти.

Правоохранитель оптимизма не излучал.

– Все уже украдено до нас!

– Не согласен, кэп! Побывав здесь, НАШ человек никогда б не оставил на произвол судьбы сухой спирт. Сгрыз бы его весь, не отходя от стеллажа. Стало быть, за дверь под номером 18 нога чужака таки не ступала. А это значит, что у нас с тобой есть шанс обнаружить тут все, что угодно, вплоть до бесследно исчезнувшего «золота партии» и тайных архивов КГБ.

– Твоими б устами да мед пить, – отозвался Лялин, направляясь к двери с табличкой «Склад имущества ГО».

Это помещение оказалось куда более просторным, чем «Склад № 1». В отличие от последнего, стеллажи здесь заполняли всю площадь комнаты, как в библиотеке. На полках одних в несколько рядов стояли ящики с костюмами химической защиты и противогазами. Другие были уставлены новыми, в заводской упаковке, рациями, дозиметрическими приборами и портативными газоанализаторами советского производства. На третьих возвышались горы запаянных полиэтиленовых мешков с резиновыми сапогами и валенками. Четвертые были забиты санитарными брезентовыми носилками. Пятые – ящиками с серым потрескавшимся от времени мылом, способным убивать микробы одним своим видом.

При виде такого количества ничейного добра глаза Паштета хищно заблестели.

– Зачетный хабарняк! – выдохул он, доставая с верхней полки мешок с валенками. – Наконец-то я отогрею свои замороженные копыта.

Подбитая толстой резиной обувка оказалась тяжелой и неуклюжей. Причем, вся она была одного размера – сорок шестого.

– Эти шкары на монстров рассчитаны, – ворчал Тетух, вытряхивая из валенок характерно пахнущие кристаллы нафталина. – Я со своим сорок вторым буду болтаться в них, как карандаш в стакане. И по высоте они мне по самые фаберже.

– Их поверх кроссовок надо носить, – предположил Лялин. – На крайняк, забьешь носок ватином – обрезки у нас еще остались. Они вообще-то на ядерную зиму рассчитаны. Добротная вещь. Нам бы еще пуховички и можно будет исполнять хит всех времен и народов «А чукча в чуме ждет рассвета».

Лялин примостился на соседний ящик с наклейкой «Партия № 20», вытащил из упаковки противогаз, попытался натянуть его на голову. Задуманное удалось лишь с третьей попытки. «Слоник» немилосердно стягивал кожу и волосы. От времени он ссохся. А, может, изначально был рассчитан на школьника. Стекла для глаз были посажены слишком близко, причем, левое – значительно выше правого.

Юрий в противогазе выглядел куда комичнее, чем Пашка в валенках. Глядя на него, Тетух чуть не помер от смеха. Стянув с опера намордник, он попытался натянуть его на себя, но так и не смог – от хохота тряслись руки.

– Классный фильтр для очистки самогона, – постучал он костяшками пальцев по противогазовой коробке. – Братва на зоне прогоняла косорыловку через угольный порошок. Башка после нее три дня гудела, как церковный колокол.

– А самогонку где брали?

– Сами гнали из браги. У нас в отряде спец был – золотые руки. Аппарат забабахал из деталей, сделанных на промке. Простенький такой, без выкрутасов, но работал безотказно. Градус мы проверяли поджиганием. Горит – стало быть, готов. Потом процеживали, добавляли апельсиновые корки и настаивали. Иногда прогоняли по второму кругу. Получалась огненная вода под семьдесят градусов. Вставляет так, что мама дорогая…

– А руководство куда смотрело?

– А они че, не люди? Им тоже надо семьи кормить. Приняли на карман – и все в елочку.

Юрий тяжело вздохнул. Видно, права была экс-супружница, называвшая его ментовским лохом. Он и впрямь никогда не брал мзду. Ему, в самом деле, было «за державу обидно». Только где сейчас эта держава? Почему она барчука ищет, а честного мента нет? Наверняка ведь, можно было проверить все камеры видеонаблюдения рядом с его домом, опросить кассирш супермаркета и продавцов уличных ларьков, отследить местоположение его мобильника, привлечь экстрасенсов, в конце концов…

– Але, гараж! – прервал Пашка грустные размышления опера. – Собирай кости в кучу и – айда! Впереди – масса необследованных объектов. Лично меня распирает от любопытства.

Лялин снял валенки. Передвигаться в них было жутко неудобно.

– Я из них всем сапожки забацаю, удобные, по размеру. А если их покрошить хорошенько, можно сделать наполнитель для матрасов и одеял.

– А что наполнять будем?

– Распорем костюмы химзащиты.

Ни того, ни другого делать не пришлось. Соседнее помещение оказалось спальней или «комнатой отдыха», как было написано на дверной табличке. И там, кроме металлических кроватей с панцирными сетками, находились прикроватные тумбочки, стол, десяток деревянных табуретов, низкий длинный шкаф с раздвижными дверями. В последнем пылились поролоновые подушки, блеклые фланелевые одеяла и свернутые в рулоны полосатые матрацы.

– Хренасе барские покои! – присвистнул обалдевший Пашка. – Полтора года я, как последний петушара, проспал на жердочке. А в это время в соседнем помещении стояли вполне себе няшные коечки с подушками и одеялками.

– Это я виноват, – потупил взгляд Юрий. – Когда дверь нам с Иваном не поддалась, нужно было тебя позвать.

– Я и говорю – ментовский беспредел. Не лицедею же мне предъяву кидать. С него, убогого, взять нечего, кроме анализа.

Лялин раскатал матрац, бросил его на кровать. Пашка тут же прыгнул сверху, подняв в воздух фонтан пыли.

– Кайфы голландские! – зажмурился он от удовольствия. – Сегодня же устраиваем переезд.

– На нашем крыле куда теплее, там везде – горячие трубы, – заметил Юрий, проверяя на упругость поролоновые подушки. – Я бы оборудовал спальню в «морском зале». Там теплее и места до фига. Опять же, эстетический момент. Зря, что ли, Серега стены размалевывал? Перенесем туда шесть кроватей, тумбочки и шкаф, – постучал он кулаком по раздвижным дверям. Те даже не шелохнулись. – Во мебель в Совке делали – на века! Ээээх, какую страну развалили…

– Я тоже думал об этом, когда в «лекционном зале» шарился. Увидел трибуну с гербом Советского Союза и такая ностальгия в душе разыгралась. Захотелось вернуться в прошлое, повязать на шею красный галстук и отдать салют.

В глазах Лялина промелькнуло недоверие.

– Зуб даю! – сделал Тетух характерный жест рукой.

Юрий был великодушен:

– Оставь себе, еще пригодится.

Пашка взмахнул в воздухе ногами, обутыми в валенки, и вскочил с кровати.

– В сортир хочу, умираю.

Лялин взглянул на план.

– «Санузел»… Ячейка № 24. Беги, а я пока в «Учебный класс» наведаюсь.

Не успел Павел пристроиться к писсуару, как услышал громкий крик опера:

– Ты куда, япона мать, фонарь засандалил? Аааааааа…

Тетух дернулся в сторону и чуть не обмочил штаны. «Совсем мент оборзел! – мысленно возмутился он. – Тут лампочка вообще не фурычит. Попробуй отлить без фонаря в незнакомом помещении».

Закончив процесс, Пашка ринулся на крик товарища. Заскочил в открытую настежь дверь учебного класса, где еще полминуты назад что-то с грохотом упало на пол. Луч фонаря выхватил из тьмы черный квадрат выключателя, зажглись тусклые лампы дневного света, и перед глазами Павла предстала странная картина. Лялин недвижимо лежал на полу в обнимку с каким-то мужиком. Рядом с ними, спинами к двери, стояли еще два человека – мужик и баба. Оба были в защитных комбинезонах и противогазах. У бабы на руке была белая повязка с красным крестом, на ее плече болталась полевая сумка с такой же маркировкой. Медик, стало быть.

– Эй, ребятки! – окликнул он присутствующих.

Никто не шелохнулся. «Это – духи подземелья! Они охраняют свой бункер от чужаков! – промелькнуло в воспаленном мозгу. – Юрку уже укокошили. Теперь моя очередь». От страха Павел выронил фонарь. Брякнувшись о его валенок, тот отскочил на пол, но не разбился.

Едкий комок подкатил к горлу, заныла затянувшаяся рана, нестерпимо зачесался шрам на виске. «Господи, прости меня за жизнь мою непутевую, бестолково прожитую, – стал он мелко креститься на портрет Ленина, висящий над школьной доской. – Спаси и сохрани раба твоего Павла от привидений, демонов и злых духов».

Мужик, лежавший на Лялине, вдруг зашевелился. Ужас, холодный, как змея за пазухой, поднимался откуда-то из желудка, затопляя все тело Тетуха, парализуя конечности, провоцируя выброс феромонов, именуемых «запахом страха». Пашка читал о них в специальной литературе. Знал, что их выделение происходит на подсознательном уровне. Участки мозга, отвечающие за страх, становятся более активными и высвобождают его из организма вместе с химическими веществами. Отсюда и специфический запах «панического пота».

Но одно дело – теория, относящаяся к посторонним объектам, и совсем другое – практика, когда этот напуганный скунс – ты сам. Впервые в жизни мужчина слышал этот мерзкий запах от себя. И что интересно, его не было ни тогда, когда он услышал в суде свой первый приговор. Ни тогда, когда довелось очнуться в этом бетонном склепе. Ни тогда, когда вступал в единоборство с бандитами на верхней галерее. А сейчас этот запах был, и Павел себя за него ненавидел.

Незнакомец снова пошевелился. Тетух в ужасе замер, даже дышать перестал. Если б он мог сейчас дотянуться до куска мела, лежащего на краю школьной доски, то, подобно Хоме Бруту, очертил бы вокруг себя «магический круг».

– Че за фигня тут творится? – раздался вдруг голос Лялина, выбирающегося из-под мужика в комбинезоне. – Здорово ж я башкой навернулся об эти дрова, – махнул он рукой на древнюю деревянную парту с откидной крышкой.

– Ты жи… вой? – всхлипнул уже простившийся с жизнью Паштет. – Я уже думал, что привидения тебя убили…

Юрий стянул с головы мужика противогаз и громко расхохотался.

– Паш, это – манекены, ха-ха-ха-ха! Я сам очканул, приняв их за людей.

– Ма-не-ке-ны? – прошептал тот, и его истерический хохот заполнил все пространство бомбаря № 2.

Он подошел к «медсестре», снял с нее сначала противогаз, затем и комбинезон. Оценив нагую фигуру, резюмировал:

– Резиновая Зина – моя!

– Это почему? – притворно обиделся опер.

В этот день Паштет был великодушен.

– Ладно, будешь задействован в массовке, – и мужчины снова расхохотались.

Юрий с трудом протиснулся за парту и опустил крышку. Подобных «бронтозавров» он уже не застал. На таких сиживали его родители. Вот здесь, посередине, в круглой лунке, стояла чернильница, и, макая в нее перо, они царапали что-то в своих тетрадях. Потом были пипеточные чернильные ручки, затем поршневые, чуть позже – шариковые, дальше – гелевые. А сейчас вообще никто не пишет, давят кнопки клавиатуры. И всем плевать, какой у тебя почерк. Как далеко ушел прогресс…

Лялин завертел головой, изучая помещение. Кроме парт и доски, в классе был учительский стол, стеллажи с муляжами человеческих органов и учебниками по гражданской обороне. На стенах висели многочисленные таблицы и наглядные пособия.

– А это че за шняга? – схватил Паштет с полки какие-то цветные формочки.

– Походу, набор накладных «ранений» для отработки навыков оказания первой помощи.

– А давай пуганем мужиков, – загорелись озорством глаза мужчины. – Пришпандорим все это мне на рыльняк. С трагическим выражением лица, типа, «Пашка – все», ты заносишь меня в рабочку и бросаешь на мешки с мукой.

Хочу услышать «надгробные» речи своих сожителей. Ну, с батюшкой мне все заранее известно: «он прочтет мне модный, очень популярный В нашей синагоге отходняк», – пропел он голосом Александра Розенбаума, – а вот бульбаш с Мажоркой имеют шанс проявить себя с положительной стороны. Потом я, конечно, воскресну и накажу тех, кто хреново скорбел.

– Ерунду городишь, – отмахнулся Юрий от балабола.

– Ну, а че? Если хочешь узнать, как к тебе относятся, умри!

– Заигрывать со смертью опасно. За это можно поплатиться.

Пашка вмиг вспомнил зловонное дыхание Нияза, яркую вспышку выстрела, острую боль в бедре, свою пикировку с верхней галереи и окончательно понял, что не готов снять ксерокопию с той жуткой ночи.

Глава 24

Скатерть-самобранка

Мужчины обошли почти все помещения, ничего ценного там не обнаружив. Самое главное – запасным выходом нигде и не пахло. Если верить плану, оставалось совсем немного: еще один туалет, медпункт и пищеблок.

Туалет их не впечатлил. Он был однояйцовым близнецом их родного сортира. Не было в нем ни сушилки для белья, ни душевой точки, ни удобных стульчаков над туалетными дырками – всего того, чем они «облагородили» свое «отхожее место». Зато здешние умывальники были оборудованы смесителями, и можно было мыть руки теплой водой.

Медпункт оказался совсем небольшой комнатой. В левом углу стояли стол и стул для врача. Рядом – покрытая клеенкой кушетка и прислоненная к стене двухсекционная ширма. Справа – педальное мусорное ведро и двухстворчатый стеклянный шкаф. В шкафу – почкообразные металлические лотки, ртутный градусник, кружка Эсмарха и резиновая грелка.

Из груди поисковиков вырвался вздох разочарования. Где, как не здесь, могла притаиться бутыль медицинского спирта. На худой случай, спиртовые травяные настойки. Так нет, снова – фига без мака! Верней, кулак, изображенный на длинном, почти до пола, плакате. Кулак принадлежал мужчине, рука которого выше локтя была перетянута жгутом. Ни дать ни взять, конечность наркомана. Внизу огромными буквами алел текст: «Быть донором – великая честь для патриота!».

Раздосадованный Паштет ударил ногой по направленному на него кулаку. Стена вдруг подалась вперед. Мужчина не удержал равновесия и растянулся на полу. Чтобы подняться, пришлось встать на четвереньки – валенки ограничивали маневренность.

Юрий сорвал плакат. За ним оказалась дверь, открывающаяся внутрь довольно вместительной кладовки, на полках которой стояли одинаковые картонные коробки.

– Опаньки! – обрадовался он. – Приступаем к инвентаризации.

В коробках находились тщательно запечатанные коллективные аптечки для бомбоубежищ и индивидуальные аптечки «АИ-2», в каждой – по сто упаковок. На этикетках отмечено: «Дата изготовления 22.08.90. Срок хранения 4 года».

Тетух заметно расстроился.

– Все норм, Паш. Это же не продукты. Тут почти нечему портиться, – разорвал он одну упаковку. – Гляди: ножницы, пинцет, пипетка, термометр, жгут кровоостанавливающий, резиновые перчатки, лейкопластырь, вата, бинты, чайная ложка, стаканчик для приема лекарств, перекись водорода, йод, зеленка, вазелин, нашатырь, этиловый спирт, уксусная кислота, питьевая сода, марганцовка…

– Врешь, как адвокат! Не верю я, что в аптечках совсем нет лекарств.

– Есть, конечно, – согласился Юрий. – Вот – валидол, нитроглицерин, корвалол, димедрол, настойка валерианы, активированный уголь… Но… есть такие таблетки, которые и через сто лет исправно действуют. Да и кто тебя заставляет их принимать? Лечился же ты столько времени святой водой, и ничего… Вон даже рана зажила, как на собаке.

Какое-то время Павел молчал, обдумывая полученную информацию.

– Когда-то я вычитал у классика: «Рыбу сначала давали дедушке: если он не умирал, ела вся семья».

– Это ты к чему?

– У нас ведь есть Обама. Лекарства можно испытывать на нем, – задумчиво произнес тот.

– Ну-ну, – усмехнулся Лялин, – гляди, чтоб за подобные эксперименты Айболит не сделал из тебя чучело. Если что, я вписываться не стану.

– Тогда пусть бульбаш дегустирует, ему все равно жить надоело, – заявил Пашка на полном серьезе, раскурочивая оранжевую пластиковую коробочку с надписью «Аптечка индивидуальная».

Внутри коробки, в специальных ячейках, лежали пеналы с лекарствами.

– Тааак, что здесь? – развернул Тетух инструкцию. – Радиозащитные «Цистамин» и «Калия йодид», противорвотное «Этаперазин», противобактериальные «Сульфадиметоксин» и «Хлортетрациклин». Гыыы, а шприц-тюбики с тареном и афином, ясен болт, отсутствуют, – ткнул он пальцем на два пустых гнезда в верхнем левом углу коробочки. Ох, они и вставляют, мама дорогая… Приход у них жестче, чем от спайса и длится до суток. Один мой кореш в юности принял на грудь всего три табла и на неделю в дурку попал. Сначала он сидел на холодильнике и ржал, как лошадь. Форточка ему, оказывается, анекдоты прикольные травила. Потом куда-то дернул. Нашли пацана в соседнем городе. Ходил босиком по железнодорожным путям, с воронами разговаривал.

– У моего бати тоже такая коробочка была. Кто-то ею с ним за ремонт рассчитался, – вспомнил Юрий. – Отец сделал из нее папиросницу, так как туда идеально умещалась пачка «Примы». А до этого батя попробовал эти чудо-таблетки. Не знаю, сколько штук слопал родитель, но гастроль он давал знатную: доставал из помойного ведра картофельные очистки и складывал их себе за пазуху, убеждая нас с матерью, что это – деньги.

Матушка распсиховалась, вытолкала его на лестничную площадку и закрыла дверь. Потом очень об этом жалела, так как отец, потерял равновесие и упал в лестничный пролет. Сломал руки, ногу, ребра и основание черепа. Я уже позже узнал, что при употреблении наркотических анальгетиков человек не в состоянии правильно оценить расстояние до окружающих его предметов. Они ему кажутся более близкими, чем на самом деле. Сосед, который как раз поднимался наверх, рассказывал, что, теряя равновесие, отец пытался ухватиться за перила, но не смог до них дотянуться.

С тех пор прошла четверть века, а я до сих пор помню каждую минуту совместной жизни с человеком, не контролирующим свое поведение. Когда вез его на «скоряке» в больницу, дал себе слово, что к наркотикам не прикоснусь никогда и спиртным злоупотреблять не стану. Слово свое я сдержал, даже курить не пробовал.

Пашка изобразил аплодисменты.

– Горжусь тем, что живу с тобой в одну эпоху. Если выберемся отсюда, куплю тебе медаль!

– Да ну тебя! – притворно обиделся Лялин. – Понеслись дальше, а то мужики нас уже в розыск объявили. Мы ведь сорвались сюда, никого не предупредив.

– Ага, ищут они… Набили жало лепешками и давят массу. Сиеста у них.

У Юрия громко заурчало в животе.

– Я бы тоже перехватил чего-нибудь, – сглотнул он слюну. – Вот, кстати, и пищеблок.

Довольно просторное помещение делилось на две равные части: кухню и столовую. В кухне находились: огромная плита, электронагреватель, подтоварник для грязной посуды, две моечные ванны, ряд вместительных шкафов, холодильник, стеллажи с кухонной утварью и посудой. Все грязное, покрытое пылью, жиром и плесенью.

В столовой наличествовали лишь стулья и столы с инвентарными номерами. Зато вся левая стена комнаты, от пола до потолка, была уставлена огромными ящиками.

– Гадом буду, если это не харчи! – пустил слюни Тетух.

Первый же ящик, к которому подскочили мужчины, потряс их воображение своей наклейкой: «Сухари армейские ржано-пшеничные. 100 кг».

– Ско-ка? – прошептал Лялин, не веря своим глазам.

– По центнеру в каждом, – подтвердил Пашка. – С таким количеством хавчика можно пережить даже ядерную зиму.

Голодные узники бросились стаскивать ящики вниз. Потом Пашка побежал за инструментами, брошенными Юрием у входа в бомбарь № 2.

Вскоре столовая стала походить на караван-сарай. По всему помещению валялись столярные инструменты, крышки от ящиков, коробки с продуктами, разорванная упаковка. Подмостив под ягодицы по валенку, мужчины сидели на полу и с упоением хрустели ржано-пшеничными армейскими сухарями.

– Это мы хорошо зашли, – потянулся Паштет к каменному брикету вишневого киселя. – Ништяков тут несчитово!

– Да, – согласился Лялин, высыпая в рот пакетик яичного порошка. – Прям тебе, скатерть-самобранка.

Тетух мечтательно закатил глаза.

– Меняю скатерть-самобранку на аналогичную простынь.

– Расслабься, приятель, у тебя есть резиновая Зина.

– Точняк! – загоготал Пашка, лупя молотком по двухсотграммовому брикету «Супа рисового с мясом и томатом». – Наши домашние звери здесь бы здорово порезвились. Кстати, ты Злыдня нигде не видел? Дня три уже нос не кажет.

– Так батюшка епитимью на него наложил после того, как тот с голодухи погрыз его «Молитвослов».

– Очкует, стало быть, – резюмировал мужчина. – «Молитвослов» – это тебе не комикс. Наш клирик за него и анафеме мог предать.

Настроение у приятелей было просто эйфорическое. Теперь у них в достаточном количестве были: сахар-рафинад, соль, сода, сухое молоко, яичный порошок, спички, «Детское питание», чай, подсолнечное масло, каменные брикеты фруктового киселя, гречневой и овсяной каши, картофельного супа с мясом, горохового супа-пюре, рисового пудинга, пшеничного крупеника, яблочного мусса и разной другой продукции комбината пищевых концентратов Министерства пищевой промышленности СССР.

– В последний раз такое я видел в детстве, в старой бабушкиной книге «Кулинария», – заметил Юрий, высыпая в ладонь из коробки порошок «Детское питание».

– Ну, а че? – оскалился Тетух, откусывая от брикета внушительный шмат вишневого киселя. – Нормальные советские продукты, без ГМО. Все качественное, натуральное. Не то, что сейчас – сплошная химия. Все можно хранить тыщу лет, потому как на эту дрянь с привкусом пластика даже микробы не зарятся. А тут погляди: кроме продукта и консерванта, ничего нет. Химический состав: белки, жиры, углеводы, минеральные соли. Ни тебе красителей, ни усилителей вкуса, ни эмульгаторов… Блин, хочу назад, в СССР.

– Все хотят… И бульбаш, и Джамшед Алибабаевич. Даже служитель культа, как это ни странно. Ну, и мы с тобой. Только Мажорка отмалчивается. Оно и понятно: молодой, не знает толком, что такое великая сильная страна. Не было у него такого счастливого детства, как у нас. Серега еще в пеленки мочился, когда буржуины Союз валили. Все продали, сволочи, все разбазарили. Мой сосед, полковник запаса, рассказывал мне, что в бытность его службы в Приамурье был у них армейский командный пункт. С развалом СССР о нем забыли, ибо те, кто его «консервировал», уволились, спились, разлетелись по странам СНГ. Землю же, на которой он стоял, отдали под дачные участки. И вот спустя годы о стратегическом объекте вдруг вспомнили. Можешь представить себе обалдение хозяина дачи, когда к нему на участок нагрянула «зондеркоманда» с лопатами и стала вскапывать его огород. На глубине двух метров бойцы нашли металлический люк. Вскрыли его, забрались внутрь, а там… около двух километров сухих помещений в три яруса, с вентиляцией, мебелью, сантехникой, дизелями, водоснабжением, продуктами и прочими необходимыми для жизни вещами. Хозяина участка чуть кондратий не хватил, еле водкой потом отпоили. Знал бы мужик, какое богатство у него под ногами, стал бы местным олигархом. Если б, конечно, не выпендривался, а потихонечку осваивал найденное. Многие продукты, из тех, которые в «закладках» оставляют, съедобны десятилетиями.

– Вот и проверим. У нас есть галеты, какао, сгущенное молоко и две коробки меда, – заметил Тетух, долбя отверткой дырку в крышке банки с жутко засахаренным пчелиным продуктом. – А мед, Юрок, это что? Это – зачетный ништяк, ибо является идеальным лечебным средством, недосягаемой средой для бактерий и единственным продуктом в мире, имеющим вечный срок годности… В отличие от остальных харчей, произведенных в тысяча девятьсот лохматом году.

– В любом случае, Паш, мы с тобой сегодня – молотки. И по этому поводу сейчас должно раздаться троекратное «ура!».

– Ура! Ура! Урааа! – разнеслось по пищеблоку, и мужчины бросились к водопроводному крану. Желудки, нафаршированные пищевыми концентратами, срочно требовали жидкости.

Новость о существовании параллельного бомбаря, принесенная в рабочку Пашкой и Юрием, ошарашила остальных узников. Особенно их впечатлил рассказ о пищеблоке. Не сговариваясь, мужчины ринулись на левое крыло – хотели убедиться, что их не разыгрывают. Первым мчался Мажор, за ним – Айболит с Обамой подмышкой, следом – несколько дней не встававший с постели Бурак. Замыкал забег отец Георгий, которому явно мешали длинные полы его усыпанного мукой подрясника.

Глядя на белоруса, Паштет толкнул опера в бок.

– Где больной, а где перпетуум-мобиле. Говорю же: старый опытный камикадзе.

– Злой ты, Паша. Легко стебать других, когда сам уже пузо набил.

В глазах Тетуха промелькнула обида. Не желал он пересматривать свою теорию об «овцах и пастухах».

– Ускоримся, Юрец, а то мужики получат с голодухи заворот кишок.

Мужчины, и в самом деле, обнаружили сожителей в столовой. Те, как шкодливые коты, пихали в рот все, что видели.

– И этот человек будет запрещать мне ковыряться в носу, – произнес Алтунин, высокомерно поглядывая на Бурака, пихающего в рот одновременно брикет мясного супа, яичный порошок и две галеты.

– Стопэ! – заорал Лялин дурным голосом. – Что за япона мать!

«Мародеры» застыли на месте. Айболит был единственным, кто додумался развести свою находку водой и по очереди с Обамой вылизывал из тарелки детское питание.

– Если человек искренне молит и не получает просимое, значит Господь готовит ему большее и лучшее, чем он просит, – изрек Русич, улыбаясь во весь, наполовину беззубый, рот. В отличие от коллег, он не шнырил по ящикам, а, стоя на коленях, воздавал господу благодарственную молитву.

– Так, мужики, – резюмировал Юрий. – Прекращаем набег. Берем с собой суп, яичный порошок, бутылку подсолнечного масла, сухое молоко, сухари, пакет сахара и пачку соли. Дома батюшка сварит нам первое и сделает омлет. Попьем чайку с сахаром и сухариками. И все. На сегодня. После чаепития на общем собрании решим, где и как будем жить дальше.

– Сами-то все перепробовали, – шмыгнул носом Иван, указывая на раскуроченные «пастухами» ящики.

– Что позволено Юпитеру, то не позволено быку! – презрительно фыркнул Паштет. – Самоубийцам вообще слова не давали.

Пока Русич варил суп, Джураев готовил медовую водичку для совершенно осипшего Бурака и раствор угольных таблеток для маявшегося животом Обамы. Остальные переносили с рабочки на кухню мешки с мукой.

Несмотря на древность продуктов, суп и омлет оказались вполне удобоваримы, а чай с сахаром – просто божественным. Насытившись, все стали хвалить батюшку за кулинарное мастерство.

– Да ладно вам, – скромничал последний. – Какая там амброзия… Обычное варево. Вот бабуля моя – это даааа.

Когда она готовила, я всегда рядом крутился. Чуть позже стал ей ассистировать. Особенно любил с тестом возиться. Запущу в него руки по локти и давай играть «липучкой». Уже к седьмому классу мои пироги от бабушкиных почти не отличались. А какие я делал хрусты с сахарной пудрой и кексы с изюмом! Надо было мне в кулинарный техникум идти, а не в МГУ поступать.

Во время чаепития кавказские пленники устроили, по определению Паштета, «толковище». Подавляющим большинством голосов было решено перебираться на левое крыло. Причем, немедленно. Никакие увещевания Лялина о более благоприятном температурном режиме правого крыла эффекта не возымели. Всем хотелось начать «новую жизнь». Никто не желал бередить душу старой, о которой напоминали верхняя галерея, лежак Владика в «морском» зале, и дырка в стене на рабочке.

Начали с генеральной уборки бомбаря № 2. Из спальни вынесли все лишние кровати, вытерли там пыль, убрали паутину, тщательно подмели бетонный пол, застелили постели. Батюшка с белорусом отчистили содой мойку, плиту, посуду, кухонную утварь и приступили к холодильнику, который, как ни странно, оказался действующим. Гудел, правда, как разворошенный улей, но работал исправно.

Пашка с Лялиным перенесли в новый сортир все «удобства». Из учебного класса сделали «игровую комнату», поместив туда мишень для дартса, низкий широкий стол и шесть сделанных из шин, кресел. Самодельные стеллажи им не понадобились – в достаточном количестве имелись фабричные. На картину, изображающую руины городских кварталов, мужчины не позарились. А вот бюстик Ильича прихватили, взгромоздив его на принесенную из лекционного зала трибуну. Должен же глаз хоть на чем-то отдыхать.

«Доисторические» парты пришлось вынести в гермотамбур, так же, как и лишние столы из столовой. Из кумачовой растяжки, предостерегающей от беспечности и благодушия в вопросах гражданской обороны, нарвали тряпок и вымыли ими все горизонтальные поверхности. Разложили на стеллажах карты, шахматы, домино и старый телефонный аппарат, найденный Мажором в помещении «Узла связи». Мелочь, а создает иллюзию свободы. Возможности в любой момент снять трубку и заказать капризным голосом такси, пиццу или девочку нетяжелого поведения.

В последующие дни отец Георгий проводил учет посланной Господом «манны небесной». На оборотной стороне листовок составлял меню на неделю, учитывая количество имеющихся продуктов. Сухарей, например, им должно было хватить надолго, а вот сгущенное молоко и мед следовало экономить.

Джамшед практически не выходил из медпункта. После генеральной уборки помещения он занялся ревизией лекарств. Все инструкции и надписи на коробочках были на русском. При помощи батюшки ему удалось-таки разобраться в своем хозяйстве и заполнить полки медикаментами по одному ему понятной схеме.

Мажору с Бураком были поручены уборка и подробная инвентаризация технических складов, и они с воодушевлением отдались новому занятию. В потухших глазах обоих появились искорки интереса к жизни.

Паштет с опером мастерили зимние одеяла. Первый ножом превращал валенки в стружку, второй заполнял ею сшитые вместе фланелевые одеяла. Затем отверстие зашивалось, и полуфабрикаты мелко простегивались.

В общем, все были при деле. Прав был отец Георгий, придумавший игру-поиск: матерью всех пороков является праздность.

Глава 25

Последний рывок

Уже полгода узники жили в бомбаре № 2. Там встретили очередной Новый год и отметили дни рождения Лялина и Русича. Последнему мужчины подарили старый воронкообразный громкоговоритель, обнаруженный Пашкой в комнате пункта управления ГО. С тех пор при помощи архаичного усилителя звука батюшка созывал сожителей на обед.

Во время выноса мебели в гермотамбур Алтунин обнаружил внутри парт три книги: «Сборник задач по алгебре для 9 класса», пятый том «Полного собрания сочинений В. И. Ленина» и старый зачитанный сборник рассказов Чехова. По внешнему виду книг нетрудно было определить: популярностью у поколения 80-х пользовался лишь Антон Павлович – Ленин и задачник местами имели склеенные страницы.

Спустя десятилетия тенденция не изменилась. В сборник рассказов вцепились сразу трое: Бурак, Мажор и Паштет. Во избежание скандала, Юрию пришлось принять волевое решение, поручив белорусу читку классика вслух. Сам Лялин узурпировал математический сборник и, как орехи, щелкал задачки по алгебре, чего нельзя было сказать об Алтунине, имевшем степень магистра экономического факультета. К сборнику молодой человек даже не прикоснулся.

После переезда на левое крыло жизненного пространства у мужчин стало заметно больше. Если раньше они круглосуточно мозолили друг другу глаза, то теперь в полном составе собирались лишь за трапезой и перед сном.

Отец Георгий большую часть дня проводил за готовкой и молитвой. В пищеблок он забрал с собой псалтырь, свой «иконостас» и молитвенный коврик. Чуть позже перенес туда топчан из медпункта – мучили боли в спине. Топчан он выменял у Джамшеда на металлический противень, который тот приспособил под кошачий туалет. Высыпал туда полведра песка, находившегося в противопожарном ящике, и поместил его в кладовку.

Джураев с самого начала объявил, что они с Обамой будут жить в медпункте, куда он перенес свою кровать и тумбочку. Позднее Юрий понял мотивацию Айболита, увидев в углу за установленной двухсекционной ширмой коврик для намаза. Теперь Джамшед мог молиться когда угодно и сколько угодно, не опасаясь реакции сожителей.

Трое из шести членов коллектива продолжали посещать правое крыло. Лялин делал пробежку на рабочку, где отжимался, подтягивался на перекладине и боксировал. Но это был лишь предлог. На самом деле, опер рассчитывал на новую встречу с бандитами. Последние были единственной ниточкой, связывавшей узников с внешним миром. Да и запас еды, казавшийся поначалу неиссякаемым, таял буквально на глазах. Еще месяц-другой, и им снова придется питаться исключительно мучным клейстером.

Монах приходил в рабочку по праздникам и воскресеньям, чтобы послушать колокольный звон. Он садился на скамью под забранным решеткой отверстием вентиляционной системы и жадно ловил «глас Господен», доносящийся со звонницы Божьего храма. Слушая благовест, Русич на физическом уровне ощущал, как его мелодичные звуки очищают окружающее пространство, исцеляют хвори, возвращают душе гармонию.

Пашка же на старое место жительства являлся по ночам. Был уверен: Злыднь обязательно объявится. Умом он, конечно, понимал, что с момента исчезновения последнего прошло слишком много времени, но сердце не хотело мириться с очевидным. Тетух терпеливо искал грызуна, подавал ему свистом сигналы, приносил аппетитно пахнущую еду – безрезультатно. В помещении шныряли лишь его сородичи, не годящиеся Злыдню даже в подметки.

Шшшшух! – проскакивали они мимо, задевая Паштета своими длинными хвостами. Усы в стороны, зубы оскалены, уши оттопырены, в глазах – ни проблеска интеллекта. «А говорят, незаменимых нет!» – с горечью думал Павел, высматривая в полумраке голубой шейный бантик.

В очередной раз не дождавшись встречи с питомцем, он отправлялся в старую комнату отдыха, ложился на «шиномонтажный» лежак и, упершись взглядом в распахнутое окно, пел:

Голуби кружат над куполами,

Голубям нигде преграды нет,

Как бы мне хотелось с голубями

На родную землю улететь…

Как-то Юрий, явившийся в рабочку за своим спальником, застал приятеля за этим занятием.

– Чего не спится в ночь глухую? – толкнул он Пашку в плечо. – Твоя Зина уже заиндевела в ожидании супруга.

– Вот-вот! – флегматично отозвался тот. – Холодна, как нанайская юрта, а корчит из себя великую гейшу. Уволена она. Можешь взять себе.

Лялин присел рядом с Павлом на корточки.

– Не нравится мне твое настроение. И Айболит на тебя жалуется.

– Вертел я его жалобы на минарете со скоростью десять в пятой степени оборотов в секунду, – нервно дернулся Тетух, и кружка с недопитым чаем, стоящая у него на животе – «грею язву» – брякнулась на пол.

– И все-таки, зачем ты устроил шмон в медпункте? Что искал в отсутствие Джамшеда?

Паштет достал из кармана пластиковую оранжевую коробочку с «Аптечкой индивидуальной».

– Вот! Приспособил под портсигар для самокруток. Ты сам, между прочим, подал мне эту идею, когда про батю своего рассказывал.

– А на фига Обаму опоил валерьянкой? Проверял на пригодность лекарство?

– Да нет, – замялся Паштет. – Сюрприз собирался сделать к днюхе Джамшеда. Хотел вместе с Обамой отрепетировать номер «Матрос на палубе». Я уже и бескозырочку маленькую смастырил и воротник в полоску… Но знешь… он такой тупой, как афганский ишак. Последовательность действий запомнить не может, а поощрения требует ежеминутно. У меня и в мыслях не было его спаивать… Он же потом на опохмел приходить будет! Просто этот тупица прыгнул на стол, сбил пузырь на пол и тут же слизал всю лужу… Знал бы ты, Юрка, как я скучаю по Злыдню. Каждую ночь прихожу сюда в надежде его увидеть…

В глазах у Павла плескалась такая тоска, что сердце опера сжалось от сострадания.

– Не жди его, Паш. Неживой он.

По щеке Тетуха прокатилась слеза.

– Значит, это правда. А я не хотел верить Владику.

– Кому? – встрепенулся Лялин.

Паштет достал из кармана спички, прикурил самокрутку.

– Вообще-то я не хотел этого рассказывать… Не подумай, что у меня колпак поехал… В общем, это… Владик ко мне приходил … У него на плече Злыдень сидел…

– И что он тебе сказал?

– Ничего. Притрушенный был, как и при жизни, – постучал мужчина спичкой по виску. – Показывал пальцем на дырку в стене. Я ни хрена не понял. Тогда он фаснул на меня Злыдня. Тот перескочил на мое плечо, потерся носом о шею, аж бантик зашелестел, прикинь… Потом запрыгнул на верхние нары, стал карабкаться по вертикальной стене в сторону дырки и, обогнув ее, погнал дальше. В конце концов, сиганул за решетку воздуховода. Владик проследил за моим взглядом, одобрительно кивнул и исчез. Вместе со Злыднем.

Услышанное потрясло опера. Если Владик являлся не ему одному, значит, это – не галлюцинация, а знамение, к которому стоит прислушаться. Только что он хотел сообщить? Что Злыдень мертв? Допустим. Зотову стало жаль Пашку, и он решил развеять его иллюзии. Тогда что это за история с дыркой в стене?

– Знаешь, Паш, Владик ведь и ко мне приходил, – встал Юрий с корточек.

Тетух поднял на него голову – глаза по пять копеек.

– Да ладно!

– Клянусь! И тоже показывал мне провал в стене. Я, грешным делом, подумал, что он рекомендует мне повеситься. Теперь понимаю: здесь что-то другое. Ну-ка, пошли в рабочку.

Мужчины стояли и смотрели на изуродованную дырой стену.

– Куда, говоришь, Злыдень скрылся?

– Вооон туда! – махнул сигаретой Павел на зарешеченное окошко воздуховода.

Лялин долго молчал, прокачивая в мозгу варианты значений полученного сигнала и наконец все понял. Это было прозрение. Инсайт.

– Они, Паш, нам дорогу на волю показывали. Единственный выход отсюда. А мы, идиоты, информацию не восприняли, потому что боялись выглядеть спрыгнувшими с мозгов.

Приятели пододвинули стол к стене, взгромоздили на него пирамиду из ящиков. Взобравшийся наверх Паштет без особого труда снял решетку с окошка, ведущего в воздуховод.

– Нам, Юрец, нужны: фонарь, веревка, каска, противопожарный багор, брезентовые рукавицы и защитный костюм моего размера.

– Почему твоего?

– Ты диаметр окна видишь? Тут даже мои габариты могут не проканать, – подбросил он вверх свои гадальные кости. – Ну вот: 5/3 – шансов очень мало. Но, как говорил один мой сокамерник, кто копает – у того и погреб.

Принеся все необходимое со склада, мужчины занялись приготовлением экипировки. При помощи изоленты Лялин примотал к каске фонарь. Тетух втрое укоротил рукоять противопожарного багра. Обвязав его веревкой, получил вполне сносную «кошку», способную зацепиться своим металлическим крюком за любую трубу.

Когда все уже было готово, Пашка снова помчался в бомбарь № 2. Что он там делал, рассказывать не стал, да Лялин и не приставал, погрузившись в свои переживания.

Если бы пару лет назад кто-то сказал, что трижды судимый уголовник станет для него самым близким человеком, он плюнул бы ему в глаза. Но жизнь оказалась куда более сложной, чем наши представления о ней.

Сейчас ему трудно было вообразить, что эти два года неволи он мог бы провести без Пашки, ведь тот был для коллектива и библиотекой, и театром эстрады, и бесплатным кино, и цирком шапито, и круглосуточным радио, и курсами рукоделья. А главное – человеком, способным на поступок. Мужиком, который не сдрейфит, не предаст, не подставит. Единственным из всех «жителей подземелья», кого Лялин без обиняков мог бы назвать другом.

И вот сейчас его единственный друг уходит в неизвестность, откуда может не вернуться. На глаза Юрия навернулись слезы. Хватанув ртом воздух, он не нашел слов, на которые мог бы его потратить.

– Ну, Юрок, – обнял его Пашка. – Если че, не поминай лихом. Классный ты мужик. Даст бог, выберемся – обязательно куплю тебе медаль. Шоколадную.

Украдкой смахнув слезу, опер поправил фонарь на каске приятеля. В своем дивном облачении тот был похож на бомжеватого астронавта из фантастического боевика. Прорезиненный защитный костюм безобразно топорщился на его фигуре. Руки в необъятных брезентовых рукавицах были похожи на ласты. Каска на голове смотрелась, как ночной горшок без ручки. Талия была обмотана веревкой – вдруг пригодится. На импровизированном поясе болтался укороченный багор. От нападения злых духов он был полностью застрахован. Как впрочем, и от всякой живности, которая, увидев перед собой ТАКОЕ, тут же получит разрыв сердца.

– Зрелище посильнее, чем «Фауст» Гете, – пытался шутить Лялин, но его голос дрожал, как дрожало и все тело.

Тетух взобрался на вершину пирамиды из ящиков, поднял вверх руку и пропел:

Он сказал: «Поехали!»,

Он взмахнул рукой,

Словно вдоль по Питерской, Питерской

Пронесся ПОД землей.

Затем перекрестился своей неуклюжей ластой, почему-то по-католически – слева направо, и растворился в круглом отверстии вентиляционной системы.

Минуты для Юрия текли долго и медленно, как слюни у голодной собаки. Не находя себе места, он нервно щелкал суставами пальцев, мерил шагами рабочку, отжимался от пола. Самым жгучим его желанием в данный момент была не свобода, а благополучное возвращение Павла.

Последний же в это время пытался просочиться через небольшой лаз, ведущий из боковой штольни в тесную галерею-ракоход. Он уже преодолел часть пути, вытворяя в трубе чудеса акробатики, где ему пришлось ходить по стенам руками и ногами. Внутри тоннеля обнаружились фильтрационные отсеки. Трубы от них уходили в параллельную гермофорточкам стену, на которой крупными лохмами висели остатки зеленой потрескавшейся краски. Луч фонаря выхватил из темноты сделанную мелом нечеткую надпись: «Вентиляционная камера. Сектор В».

Немного передохнув, Паштет продолжил путь. Широкая труба постепенно перешла в узкую. Передвигаться по ней можно было только на четвереньках. Там было холодно и мокро. Колени то и дело упирались в острые камни и крысиные трупы, а локти – в ржавые арматурные прутья, торчащие из стен, как ребра музейного мамонта.

Вскоре Павел почувствовал, что у него очень болят ноги, особенно левая, поймавшая в свое время пулю. Он прополз еще метров сто и обнаружил, что ракоход сузился до улиткохода. «Пролезть туда не сможет даже в хлам бухой диггер, а трезвый… тот и пытаться не станет, – подумал мужчина, прикидывая на глазок диаметр трубы. – В эту щель сможет пройти лишь глист, подобный Мажору. И то не факт».

Нужно было возвращаться на «базу», но теперь – задом наперед. Развернуться не было ни малейшей возможности. Подсветить себе дорогу тоже. Пришлось двигаться в темноте, по-пластунски и очень медленно. Лежа на животе, мужчина подтягивался назад, поочередно упираясь о дно трубы локтями и коленями.

Обратный путь показался Паштету бесконечным, как лента Мебиуса. Он уже выбился из сил. Ему хотелось в туалет, а еще пить и курить. Но ни одно из перечисленных «благ» ему не светило. С собой у Павла была лишь батюшкина иконка, за которой он возвращался в пищеблок.

Преодолев очередной десяток метров, мужчина уперся ногой во что-то твердое. Видимо, это был тупик, и следовало повернуть направо. Но как?

У Павла на лбу обильно выступили капельки пота. «Во влип! – промелькнуло в голове. – Только такой идиот, как я, мог так бесславно подохнуть в ракоходе».

Последняя мысль не на шутку взбудоражила Тетуха, представившего себе жуткую картинку: диггеры находят его мумифицированный труп. Стоящий раком и обглоданный крысами. Делают фотки, выкладывают их в Сеть. Стыдняк же! Братва на зоне его бы точно не поняла. «Нужно срочно выбираться из этой западни! – паниковал Павел. – Господи, помоги мне, крещеному атеисту!».

Он сделал судорожное движение ногой, и стопа резко подвернулась внутрь. От острой боли помутилось сознание, и он упал лицом в холодный бетон. Когда пришел в себя, долго боялся открыть глаза, опасаясь увидеть рядом архангела Михаила. Но вместо него, на Пашку пялилась мертвая крыса. Глаза у нее были разными: левый – черным, правый – рубиновым. «Злыдень!» – повисло в пустоте сердце Паштета. Синий бантик на шее трупика, лежавшего на спине лапками кверху, не оставлял никаких сомнений – это Злыдень.

Из груди Павла вырвался тяжелый вздох. Завернув в рукавицу останки питомца, он положил ее за пазуху и повторил маневр. На этот раз удалось нащупать проем в правой панели и спустить в него ноги. Спустить удалось, а вот встать на них – нет. Любая попытка опереться на правую конечность вызывала сильную боль. «Походу, связки порвал, – обожгла его внезапная мысль. – Как же теперь добраться до базы?».

Тетух оперся на найденный в трубе арматурный прут и, стиснув зубы, двинулся в направлении боковой штольни.

* * *

Непонятная возня где-то под потолком заставила Лялина вскочить на ноги. Взобравшись на стол, а затем и на ящики, он попытался заглянуть в нутро воздуховода.

– Паш, ты, что ли? – прокатилось эхом по трубе колодца.

В ответ раздалось натужное пыхтение. Затем из дыры высунулась рука в брезентовой рукавице. За ней – оранжевая каска со сбитым набок фонарем.

– Дай руку, Юрок! Самому… мне… не выбраться – связкам трындец… Хрррр…

Подхватив приятеля подмышки, опер втащил его в помещение. Встать на ногу тот не смог, и Лялину пришлось снести его вниз на руках.

Уложив Павла на бывшие нары Русича, Юрий не без труда снял с него кроссовок. Пашкина стопа здорово отекла, превратившись в сплошной сгусток боли.

– Потерпи, браток! Я – за Айболитом, – уже на бегу прокричал Лялин. – А ты пока вспоминай, куда пристроил свой костыль.

Вскоре Павел услышал топот ног и громкие голоса сожителей. Первым в рабочке показался запыхавшийся Джураев. Следом за ним – сонный батюшка с бутылкой святой воды и белорус с костылем. Минуты через две в помещении материализовались Лялин с Алтуниным, тащившие брезентовые носилки.

Айболит по-таджикски бубнил себе что-то под нос, надавливая пальцами на предполагаемое место надрыва. Пациент орал благим матом.

– Если даст Аллах, завтра мала-мала легче будет, – утешал он Пашку с виноватым выражением лица.

– А что с ним такое? – недоумевал Алтунин. – Вчера ж, вроде, здоровый был.

Джамшед, как мог, перевел свою мысль на русский:

– Парвала… завязка. Надо тугой бинтом и мороженный вода для холод.

Сожители погрузили Пашку на носилки и перенесли его на кровать в бомбаре № 2. Айболит наложил на область сустава тугую давящую повязку, пристроив сверху грелку с холодной водой. Батюшка побежал на кухню стряпать завтрак. Лялин занялся изготовлением специальной обувки из валенок, понимая, что ходить в кроссовках Пашке придется нескоро.

– Серж, подойди поближе, – позвал Тетух Мажора, – дело есть.

– Что-то подать, дядь Паш? – присел тот на край кровати.

– Дружище, не будет ли тебе в тягость оказать мне услугу, – начал он по-бураковски витиевато. – Дело в том, что я нашел трупик Злыдня. Похоронить бы надо. А я… выбыл из строя. Он в рабочке. На столе лежит. В брезентовой рукавице…

– Не вопрос! – вскочил Алтунин на ноги. – Положу его в коробку от дозиметра и похороню в противопожарном ящике с песком. Пойдет?

Павел благодарно кивнул головой. Каждое слово давалось ему с трудом.

К вечеру острая боль отпустила, сменившись ноющей, и Паштет поведал сожителям о событиях минувшей ночи. Начал он издалека:

– В любом бомбаре главное – не запасы воды и еды, а чистый воздух. И живы мы до сих пор лишь потому, что здесь имеются фильтрационные установки и воздуховод. Эта «трубосистема» связывает нас с внешним миром. Стало быть, надо валить.

– Кого? – выпалили дуплетом Алтунин и Бурак.

– Не кого, а куда. Слиться мы попробуем через вентиляционную шахту.

В глазах «овец» застыло недоумение. Мажор с белорусом опасливо переглянулись, Джамшед втянул голову в плечи, отец Георгий перекрестился. Никто из присутствующих не видел себя в роли диггера, карабкающегося по ржавым ступенькам узкого бетонного колодца.

– Если бы речь шла о простом подъеме наверх по скобам трубы, мы бы все уже давно были на воле, – резонно заметил Тетух. – Но выбираться придется ползком, раком, боком, на спине, задом наперед. Не исключено, что потребуется завернуться спиралью.

Присутствующие переменились в лице, будто увидели собственный некролог.

– Этой ночью мне удалось преодолеть часть пути, но добраться до финиша не позволили мои габариты. Там есть место, где галерея-ракоход сужается до улиткохода. Ввинтиться в последний сможет лишь ОЧЕНЬ худой чел. Худой и верткий, как опарыш.

Взгляды присутствующих пересеклись в одной точке, и точкой этой был Мажор.

– Дядьки, вы че, прикалываетесь? – заблажил парень фальцетом. – Можете закидать меня валенками, но в трубу я не полезу – у меня клаустрофобия. Я дико боюсь замкнутых пространств… Я в лифт никогда не сажусь… В метро не спускаюсь… МРТ не делаю… Я даже туалетную кабинку никогда не закрываю!

– Бог дал человеку свободу и право ее отвергать, – процитировал классика Бурак. При этом никто не понял: то ли он осуждает юношу за трусость, то ли поддерживает его право на свободное волеизъявление.

Лялин положил руку на плечо Алтунина.

– Может статься, Серега, что этот поступок окажется самым важным в твоей биографии. Что на свет божий ты явился именно для того, чтобы спасти шесть человеческих жизней, включая свою собственную…

– Господи, ну за что мне все это? – простонал парень, встретившись глазами с Русичем.

– Не «за что», а «для чего» – улыбнулся тот. – Бог дает человеку не то, что он хочет, а то, что ему надо.

Опустив глаза вниз, Мажор нервно теребил сережку в ухе. Сдохнуть, застряв в каком-то «улиткоходе» ему совсем не хотелось. Впрочем, до этого дело не дойдет. Он умрет гораздо раньше, чем доберется до означенной Тетухом точки. От страха.

– Нашли лоха, – просипел Мажор севшим от волнения голосом. – Лучше я умру от голода здесь, чем от ужаса в узкой ржавой трубе.

* * *

– Если ты на измене, включи заднюю прямо сейчас, – бросил Павел Мажору в конце инструктажа.

– Проехали, дядь Паш. Впереди – следующая станция.

Мужчины по очереди обняли одетого в «космонавта» парня.

– Всем чмоки, не болейте! – расплылся тот в широкой гагаринской улыбке, и лишь подергивание левого века выдавало крайнюю степень напряжения и страха, угнездившуюся в его душе.

– Ангела-хранителя тебе! – перекрестил Алтунина отец Георгий, и Сергей обреченно нырнул в «черную дыру».

«Дядьки» еще долго не могли успокоиться. Пашка одну за другой курил самокрутки. Русич, не переставая, молился. Бурак, как маятник, мотался туда-сюда. Джамшед тихонечко плакал, уткнувшись носом в холку Обамы.

– Харэ нагнетать, мужики! Идите на левое крыло, отдыхайте, – прикрикнул на них Юрий. – Не нужны вы тут сейчас. От слова «совсем».

– А ты? – обиделся Пашка.

– А я подежурю здесь. Если что, сразу вам маякну.

Недовольно ропща, болельщики удалились в бомбарь № 2, и в помещении стало тихо-тихо. Было слышно, как булькает в трубах вода, как крысы цокают по бетону когтями, как где-то наверху тревожно ухает горлица.

Уставившись стеклянным взглядом в отверстие воздуховода, Лялин механически курил самокрутки, забытые Пашкой на столе. Ничего другого он делать сейчас не мог – только сидеть и ждать. Сколько времени прошло с момента их прощания с Серегой, Юрий не знал – весь ушел в себя. Настолько глубоко, что не услышал ни скрежета вгрызающейся в металлическую дверь болгарки, ни звука работы автогена, ни топота ног, обутых в берцы «Фарадей». Очнулся он лишь тогда, когда люди в черных касках спецназа заполнили всю верхнюю галерею.

* * *

Поежившись от утренней прохлады, Лялин принялся тереть кулаками привыкшие к полутьме глаза. «Молодцы, что проводят операцию на рассвете, – подумал он отстраненно, – дневной свет ослепил бы нас и привел к потере зрения».

Прищурившись, Юрий навел резкость. В десяти метрах от него стояли автобус спецназа и газель МЧС, за ними – три машины скорой помощи. Чуть подальше – два внедорожника «Тойота Лэнд Крузер» с до боли знакомыми номерами. «Наши где-то здесь! – часто и гулко забилось сердце мужчины. – Молоток, Мажорка!».

Лялин ущипнул себя за ногу, чтоб убедиться: происходящее не сон. Ему таки удалось сохранить почти всю свою команду – миссия выполнена.

Мозг послал нервной системе сигнал «отбой», и Юрий почувствовал себя совершенно выжатым и опустошенным. Тяжело осев на самоходную тележку газового резака, он тупо наблюдал, как крепкие парни, которых на полицейском сленге называют «тяжелыми», под руки выводят из бункера его друзей по несчастью. Хватающего ртом густой холодный воздух Бурака. Отца Георгия, заслоняющего «Молитвословом» отвыкшие от света глаза. Айболита, прижимающего к груди напуганного шумом Обаму. Опирающегося на самодельный костыль Паштета, обутого в обрезанные до щиколоток валенки.

Худые, заросшие, бледные до синевы, они неторопливо двигались в сторону карет скорой помощи. У всех у них неудержимо текли слезы, то ли от счастья, то ли от мучительной рези в глазах. Навстречу мужчинам уже бежали люди в синей медицинской униформе. Увидев их, Бурак неожиданно пошатнулся и рухнул на влажный после ночного дождя асфальт. Ивана положили на каталку и, оглашая сиреной окрестности, помчали по улицам просыпающегося города.

Из медитативного состояния Лялина вывел собачий лай. Мужчина повернул голову в сторону звука и увидел своего питомца. За время разлуки Спиноза вымахал в огромного, страшного на вид пса. Узнав хозяина, он стал бешено рваться с поводка, крепко зажатого в кулаке капитана Сивокоза. За спиной последнего маячили коллеги-опера, искавшие глазами своего, «воскресшего из мертвых», товарища.

Спиноза все-таки умудрился вырваться. В несколько прыжков он преодолел расстояние, разделявшее его с Юрием. Бросившись оперу на грудь, пес стал обнимать его лапами, облизывать лицо теплым влажным языком.

У Лялина перехватило дыхание, к горлу подкатил ком. Оказывается, его не забыли. Оказывается, он не одинок.

– «Тяжелые» с южной стороны еще одну дверку подломили, – крепко обнял мужчину майор Мамаев. – Мы тебя выпасали там, а ты, хитрован, на этом крыле схоронился.

– Куда только не схоронишься, когда работать лень, – похлопал коллегу по плечу Генка Сивокоз.

– Не лень, а прокрастинация, – улыбнулся Лялин устало. – Звучит трендово и солидно.

Эпилог

Выписавшись из больницы, Бурак вернулся на родину. Перенесенный инсульт поставил крест на его гастрольной деятельности и творческих халтурках. Он стал забывать не только прочитанный текст, но и дорогу к собственному дому. Однажды Иван не смог объяснить стражам порядка, кто он такой и где проживает. Поскольку близких родственников у него не оказалось, мужчину отправили в Мозырский психоневрологический дом-интернат, где он сейчас и находится.

Джураева с Обамой Мажор привез в поместье отца и поселил в доме для прислуги. Теперь Джамшед курирует «барских» животных и очень прилично зарабатывает. Скучать ему не приходится. Под его опекой – целый зоопарк: конюшня с американскими миниатюрными лошадьми, два мраморных дога, оцелот, шотландская вислоухая кошка, маленький дымчатый леопард, бесхвостый меконгский бобтейл, два дикобраза и попугай жако. Раз в год Айболит летает на родину. Привозит семье деньги и подарки, «сотворяет» жене очередного ребенка и возвращается на Дмитровку, где его с нетерпением ждет сожительница Оксана, няня малышки Софии-Кьяры. Перевозить семью в Россию Джамшед передумал. От мысли о собственной ветлечебнице тоже отказался. Ему и так неплохо живется.

Окунувшись в «экшн» по самые брови, Мажор вернулся в «скучную и предсказуемую» Германию. Пытался продолжить образование, но вскоре понял, что оно ему не пригодится. Наследовать отцовскую «империю» парень категорически отказался. Тусовки с отпрысками толстосумов стали ему казаться дурновкусием и бессмысленным расходованием психической энергии. Он потерял интерес не только к вечеринкам и социальным сетям, но и к авангардной музыке, брендовой одежде, дорогим автомобилям… Сергей углубился в духовные практики, совершил паломничество на Тибет, а затем вместе с Эфой перебрался жить на Гоа. Арендовав хижину на берегу Аравийского моря, парочка занимается ментальным самосовершенствованием. Вдохновленный роскошной тропической природой, Алтунин пишет необычные эзотерические картины и чувствует себя бесконечно счастливым человеком.

Пашка Тетух стал настоящим медийным персонажем. В Москве не было ни одного телеканала, который бы не пригласил артистичного «раба» на свое ток-шоу. Следом подтянулись радио, интернет-издания и печатные СМИ. Поскольку остальные «кавказские пленники» отказались от участия в «ярмарке тщеславия», Паштет в одиночку вкусил плоды свалившейся на его голову популярности. Собрав гонорары за приправленные буйными фантазиями «выступления», Павел вложил их в создание и раскрутку фирмы «Экстрим». Последняя занимается организаций приключений для тех, кому в жизни не хватает острых ощущений. Диапазон «экстремальных услуг» достаточно широк: добыча гранита в каменоломнях, поиск драгметалла на золотых приисках, катание на ручной дрезине по заброшенным участкам железной дороги. Проба сил в роли проститутки, попрошайки, магазинного вора. Щекотание нервов в тюремной камере, ночевка в склепе или специально оборудованном гробу. Общение с дикими животными, пребывание в психиатрической клинике, многодневный поход «на каторгу» в полосатой униформе с прикрепленным к ноге чугунным ядром… Как говорится, «любой каприз за ваши деньги». За ОЧЕНЬ БОЛЬШИЕ деньги.

После освобождения из плена Лялин принял крещение. Крестным отцом опера стал его закадычный друг Пашка Тетух. Юрий намеревался распрощаться со своей профессией и жить, как обычный человек с нормированным рабочим днем. Мужчина подвизался начальником службы безопасности в фирме Паштета, но вскоре понял, что не может отказаться от привычных ему тревог, ночных дежурств, преследований и засад. Не зря говорят: «Опер – это не профессия, это – диагноз». Он вернулся в свой отдел и недавно получил звание майора. Большую звездочку Лялин обмывал с Пашкой в приснопамятном бомбаре, который сегодня арендует фирма «Экстрим». Айболит и отец Георгий от приглашения вежливо отказались. Ни тот, ни другой не хотели вспоминать пережитое. Пришлось приятелям самим ехать на плов к Джураеву и на архиерейскую уху к настоятелю храма Всемилостивого Спаса отцу Георгию.

Да-да, Русич поднялся по «служебной лестнице». Монах экстерном закончил духовную академию со степенью кандидата богословия. После рукоположения в священный сан был принят в клир Московской епархии и назначен настоятелем храма. Того самого, чей колокольный звон услаждал его слух на протяжении четырех лет плена. Отец Георгий с воодушевлением служит Христовой Церкви и не устает славить Господа за свое исцеление от смертельного недуга и чудесное вызволение из бетонного склепа. В свободное время батюшка взбирается на звонницу и восторженно наблюдает за белоснежными голубями, беззаботно парящими над золотыми куполами его церкви.

Примечания

1

Чечетка.

2

Всероссийский конкурс песни среди осужденных.

3

Игорь Губерман.

4

Казанский вокзал.

5

Попытка – не пытка (бел.).

6

Реплика Саида, героя истерна «Белое солнце пустыни».

7

Федеральная служба исполнения наказаний.

8

Особый режим.

9

Никотиносодержащий продукт, наркотик в виде маленьких зеленых шариков с неприятным запахом.

10

Чудовище (бел.).

11

Высшая школа милиции.

12

Если б знал, где упал… (бел.).

13

Биологически активные добавки.

14

Одежда.

15

Врач.

16

Трепались (бел.).

17

Гаагский.

18

Человек, проявляющий нерешительность.

19

Монах, имеющий сан священника.

20

Пять центов.

21

Медицинский работник.

22

Жизнь, в которой один день в точности напоминает другой, отсутствие новых событий.

23

Специалист (тюр. жаргон).

24

Самые строгие тюрьмы России.

25

Твиттер в картинках, где выкладываются фотографии с их кратким описанием.

26

Ругань по-белоруски – лаянка.

27

Facebook

28

Пойдем (англ.).

29

По-стариковски.

30

Пистолет.

31

Пожалуйста (тадж.).

32

Высшая школа изобразительных искусств во Франкфурте-на-Майне.

33

Граффити-художник.

34

Ответная благодарная акция, от «Аллах возвращает».

Content

Татьяна Окоменюк
Голуби над куполами

Глава 1 В каменном мешке

Глава 2 Ориентирование на местности

Глава 3 Притирка

Глава 4 Паштет

Глава 5 Бурак

Глава 6 Злыдень

Глава 7 Мозговой штурм

Глава 8 Положительная динамика

Глава 9 Русич

Глава 10 Джураев и Обама

Глава 11 Лялин

Глава 12 Адаптационная фаза

Глава 13 Тюремные будни

Глава 14 Алтунин

Глава 15 И снова здравствуйте!

Глава 16 Смириться с неизбежным

Глава 17 Экзамен на человечность

Глава 18 Минус один

Глава 19 Новогодний банкет

Глава 20 Встряска

Глава 21 Голод

Глава 22 Ищите и обрящете

Глава 23 Новые горизонты

Глава 24 Скатерть-самобранка

Глава 25 Последний рывок

Эпилог

Примечания