Алексей Гагач

Как стать никем

Апокалипсис по-питерски

Рассказы

* * *

© Алексей Гагач, текст, 2024

© Алексей Петров, илл., 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Как стать никем? В наше время тренингов и семинаров, когда спикеры, коучи и иные «различных дел мастера» учат быть всем, кем хочешь – художником, музыкантом, бизнесменом, инвестором, проактивным долбодятлом с сертификатом, мне остаётся лишь обратное – научить снова быть никем, используя свой неоспоримо богатый, накопленный с годами опыт. Хотя ладно, зачем сразу пугать читателя? Никого учить я не буду.

Эта книжка про меня и про всё, что меня окружает, сконцентрированное в одной квазиличности – Алексее Гагаче – пареньке, что родился в СССР, рос в девяностые, возмужал в двухтысячные, помудрел в десятые и обмудел в двадцатые. Сборник юмористических рассказов, или «роман в рассказах», я писал с 2017 по 2024 год, особо не спешил, выкладывал потихоньку в интернет и радовался реакции читателей. Уверен, что тебе тоже понравится, если ты, конечно, не принадлежишь к белопольтной моралфажистой прослойке нашего излишне современного общества.

Мне помогали. Вот они, добрые люди: литературный редактор – Юрий Жуков (Мори), ошипки на первой стадии написания рассказов правила – Наташа Wisdom, художествами занимались Алексей Петрофф и Ринад Ахметов, Алексей Петрофф ещё занимался всяческой моральной поддержкой и порою заслуженными хвальбами (читать на обложке), Ольга Гарина помогла привести в адекватное состояние синопсис, а mobilshark и Антон Пункт задрали планку жанра контркультурного рассказа на недостижимый для меня уровень, но я всё же попытался прыгнуть. Поверила в меня и в книгу ведущий редактор издательства «Астрель» Ирина Епифанова. Но больше всех мне помогли вы – читатели сайтов ЯП, udaff.com, различных литературных сообществ, салонов, подписчики моих соцсетей. Низкий мой вам графоманистый поклон.

Глава 1. Мальчик

Могучие столпы литературы отбрасывают на землю тень, называемую – графомания.

Когда рождается графоман, великие классики всего мира делают в гробу полный оборот, словно бы приветствуя «сутулых дел» страдальца, предваряя долгое совместное физическое и философское взаимодействие, как инь и ян, как электрон и атом, как качели в мороз и язык любопытного дурака.

Я родился в самом подходящем для счастья месте – в городе Сочи. Родители рассказывали, что зачали меня под пальмами на правительственной даче Бочаров Ручей, в ауре власти и уверенного советского счастья. Гм. Кому ручей, а кому и речка-говнотечка, над которой нависал наш деревянный сортир.

Мы жили на Клубничной улице. Живописное, заросшее тропическим лесом место, неподалёку от побережья, которое нынче изнасиловано застройщиками.

Забор президентской резиденции был через железную дорогу от нас. Я даже сохранил воспоминания о том, как мы, перелезая через ограду, купались на пляже, ещё помнящем разлапистые шаги Брежнева и отпечатки его бровей. Я-то был совсем малышом, но ловкие старшие двоюродные братья успешно переправляли меня туда и обратно. Когда дача пустовала, охранники нас почти не гоняли. Да и смысл?

Гальку в промышленных масштабах мы украсть не могли. Море – тем более.

Начинался сезон. Над домом то и дело пролетали вертолеты, низко-низко, доставляя на отдых Андропова, потом Горбачёва, а заодно пугая меня до усрачки.

Сочи – это место для отдыха, не для политики. Рядом с нашим домом росли пальмы, инжиры, фейхоа и прочий невзрачный фундук. Бабушка с дедушкой разводили уток и кур, выращивали тюльпаны на продажу, у них – дико звучит в наши промышленные времена окостеневших мегаполисов – были свои голубятня и виноградник.

Длилось моё сочинское счастье три с половиной года. Родители-кочевники, прекрасные врачи, обрубили отцовскую пуповину и, в поисках независимости, покинули вотчину, притаранив бедного ребёнка в Ленинградскую область.

Это было жестоко!

Помню, как пучил свои глупые зенки на залитое солнцем окно и не верил, что пора ложиться спать. Маме приходилось завешивать окна плотной тканью. Но меня этот фокус не устраивал: я понимал, что за окном всё так же светло, и орал до изнеможения.

От распирающего щуплую грудь чувства внутреннего протеста я стал капризен и рассеян. Новая реальность дико мне не нравилась. Холодно и страшно.

Тропический рай остался в недосягаемой дали.

Родителям тоже переезд не пошёл на пользу. Мама ударилась в работу, а отец семейным обязанностям предпочёл крепкий алкоголь. В результате я бывал забыт в детском садике не менее раза в неделю. Бедные воспитатели выучили места, где можно было обнаружить кого-либо из моих предков, и таскали подкидыша по всему городу, в надежде сдать на руки нерадивым «шнуркам».

Садик…

В детском садике меня взяли главным героем на финальный праздник – выпускной. Ответственность огромная, опять же родители очень гордились. Радовался и я, ибо уже начинал смутно подозревать, что расту дуралеем. А тут вот нате – не дуралей. Мне доверяют, меня любят, на меня рассчитывают. Чувствовал себя самым важным и счастливым ребёнком на Земле; бегал, суетился, повторял песни, реплики и стишки, раздуваясь от важности, как воздушный шарик.

Чемпион и победитель. Я почти простил переезд.

На финальный смотр представления пришла заведующая и ещё какая-то, ранее невиданная тётя. Кудрявая, как барашек, толстая, очень строгая.

– Так! – сказала тётя, посмотрев выступление. – Почему столько артистов беззубых?

– Это же дети! – напряглась заведующая. – Молочные зубки выпадают…

– Я знаю! – перебила заведующую тётя и топнула ножкой. – Безобразие.

– А где я зубастых-то возьму? – возмутилась заведующая.

– Да хоть где! В соседнем садике займите, в школе! Выкрутитесь. У нас выпускной, а дети ротики беззубые раскрывают. Как будто в Советском Союзе цинга лютует! Тут проверки, комиссии! А у ЭТОГО ещё и рожа глумливая! Его точно вон!

Перст судьбы был направлен на меня.

Вот так, секунду назад я был всем, а теперь, указанием строгого пальца, я превратился в нуль. По тону жирного барашка стало ясно: сказка закончилась навсегда.

Я заревел. Воздушный шарик лопнул. Так «глумливая рожа» и осознал, что счастье – оно скоротечно. Однако жизнь только начинала свои эксперименты…

Глава 2. Гагарин

Вот раньше были детские площадки – да-а-а, не чета нынешним: скрипучая карусель с оборонного завода, песочница, обоссанная котами, и качели. В комплектацию «люкс» входила железная ракета, где завсегда было насрано. Я там первый раз покурил, в ракете, волнуясь перед первым в моей жизни Первым сентября. Слово «первый» при описании стартовых этапов жизни будущего гражданина вполне уместно, даже пусть и по три раза в предложении. После «взрослой» дозы никотина я почувствовал себя Гагариным, позеленел, как марсианин, сошёл по трапу, как Армстронг и, пошатываясь, направился на торжественное мероприятие как обычный лох. Вот такие вот ракеты у нас были на детских площадках. И сигареты «Космос».

Площадки, созданные для генерации нехитрого детского счастья, окружали тёмные покосившиеся сараи и унылые панельки с одинаковыми тюлевыми занавесками в тусклых окнах. Качели конструктивно различались – бывали с планкой и осевые. Если осевые, то можно было делать полный оборот, если с планкой, то нельзя – перекладина мешала, ограничивая амплитуду. Но я тогда не знал, что нельзя.

Попал я как-то в незнакомый двор и решил опробовать тамошние качели. Раскачался как следует, чтобы выйти на полный оборот, и – бац! Нулевое перемещение, слышали? Нахожусь в песочнице, которая котами обоссана. Что я там делаю? Нахожусь…

Качели качаются в сторонке, пустые. Как в фильме ужасов. У подъезда серенькие тётки с раскрытыми ртами стоят и смотрят, дополняя картину хоррора. А у меня голова вся в песке. Чудеса!

– Мальчик, иди-ка сюда! – позвали тётки.

Я подошёл, пошатываясь.

– У тебя всё хорошо?

– Всё хорошо! – ответил я.

– Ладно, иди.

Я зашагал в произвольном направлении, широко расставив глаза, ступая по лужам, в которых отражалась действительность. На несколько десятков секунд я узрел в небе северное сияние и какого-то мужика с бородой.

– …Я Гагарина тоже тут не видел! – неожиданно заявил мужик. – Передай всем, гуд?

Я кивнул, и морок исчез.

Осталось только выяснить, как я в песочнице очутился? Я направил стопы к качелям, изучил конструкцию. Так и есть – перекладина. Глянул на песочницу – далеко. Неужели долетел? Ну а какие ещё варианты? И во дворе, как назло, безлюдно, кроме тёток, никто не видел подвига. Да и подвиг ли? Вот если б орал во время полёта что-нибудь эпохальное, бессмертное – «поехали», например, или «слава КПСС», – то да, это подвиг. А я летел и молчал. И вообще, процесса полёта не помню. Единственный плюс – в отличие от Гагарина, я таки кого-то узрел. Но кто поверит?

Может, я попаданец и переместился в иную реальность? Ещё хуже, чем была раньше? Дома я подразнил кошку – поцарапала. На лестничной площадке загремело, захлопало, закричала тётя Наташа. Дядя Боря опять нажрался качественного авиационного спирта и отстаивал своё конституционное право быть пьяным. Всё нормально, всё как всегда.

Скорее всего, я не попаданец, а таки обыкновенный дуралей. От мысли этой на душе полегчало.

Глава 3. Татьяновна

Первый класс. Мы столпились у ворот школы. Стены заведения пугали нас своей сахарной белизной, сиянием кварцевой штукатурки. Было похоже, что строители взяли куски рафинада и проделали в них прямоугольные отверстия, выполняющие функцию дверей и окон. Толпа детишек была растеряна. Может, за дверями школы нас ждёт газовая камера или скотобойня? Иначе к чему такая торжественность? Детей приносят в жертву. Ясно как белый день. И мы не зря волновались: нас приносили в жертву Татьяновне.

За пару недель до старта занятий ко мне приходила знакомиться классная руководительница – Татьяновна. На самом деле Татьяна Изяславовна, но кому хотелось выговаривать эту белиберду?

Татьяновна протянула мне газету и попросила прочесть отрывок какой-то статьи. Я выполнил задание. С пяти лет я свободно читал.

– В конце статьи ты съел предлог «в», – заявила Татьяновна. У моей мамы полезли глаза на лоб. Ничего, что я вообще не обязан был уметь читать и писать?

Первое впечатление о Татьяновне оказалось верным. Я ещё не знал тогда, что бывают такие люди – сучки. Потом понял: Татьяновна была первой сучкой в моей жизни. Всё то, что дети подбирали на продлёнке, оседало в карманах Татьяновны. Кто-то нашёл двадцать пять рублей. Невиданная удача. Татьяновна тут же развела лоха на бабки, рассказав тому про какие-то взносы, которые он погасит за родителей. Я денег не находил, но, так как мы гуляли в сосновом лесопарке, часто находил съедобные грибы. Мне ни разу не удавалось скрыть находку от цепкого взора нашего надзирателя.

– Ой, Алёша, спасибо! – говорила Татьяновна и тянула хищную длань. – Ты опять мне грибочки нашёл?

Татьяновна била нас указкой, рисовала на лбу обидные слова, оценки. Однажды я умудрился выиграть в «Поле чудес». Был тестовый запуск новой популярной игры на параллели. Призов была куча. Организаторы явно просчитались с количеством баллов, которые можно набрать за игру. В результате в класс я вернулся со стопкой цветных коробок. Там меня поджидала Татьяновна.

– Лёшенька, правда, ты оставишь это всё в классе, чтобы дети могли играть в эти игры? Ты же не жадный мальчик? – Татьяновна била наверняка, и больше этих игр я никогда не видел.

Как-то во дворе старшие дети научили меня рисовать вагину. Да-да, мы тогда её называли пиздой. Рисуем лодочку, делим вертикалью напополам, сверху рисуем кустик.

В школе на перемене я научил рисовать пизду Ваню и Стаса. Мы упоённо тренировались на «ненужных» школьных плакатах, которые пылились в углу и никогда не разворачивались. А потом мы этими плакатами ещё и подрались.

Татьяновна, войдя в класс, сразу почуяла неладное.

– Кто это сделал?

В классе стукачей шансов уйти от возмездия не было. Татьяновна долго орала, била нас этими плакатами, а потом выставила за дверь, наказав достать точно такие и без них не возвращаться.

Миссию возглавил я. Рядом с сахарной школой высился такой же кварцевый кубик Центра детского творчества, где базировалась художественная школа.

– Там рисовать умеют, вот и нарисуют! – трезво рассудил я.

Но мои расчёты не оправдались. Преподаватель художественной школы, внимательно рассмотрев подранные плакаты с вагинами, сказал, что они такое не рисуют. Нам оставалось одно – пропадать.

Лютовал снежный февраль – морозы и метели. Пропадать надо было обязательно в лесу, в горах. Чтобы наверняка. Горами мы называли два высоких холма – Стрельбище и Штурмовой, которые высились в нескольких километрах от окраины города, отгораживая воинскую часть. В хорошую погоду там было весело кататься на лыжах. Сколько лыж, санок и ног там было переломано горожанами! Но в тот день на холмах не было никого. Только навсегда изгнанные из человеческой стаи дети.

Катались мы до темноты, до посинения губ, до промокания последней нитки ткани. Ваня и Стас взбунтовались, да и мне помирать расхотелось. Леденея на ходу, мы побрели обратно в город, просить, чтобы наши ничтожные тельца взяли домой без наличия таких важных плакатов. Надежды, конечно, было мало.

Вьюга замела тропинки. Мы шагали по сугробам через силу, с остервенением. Сквозь чёрные ели иногда было видно далёкие огоньки тёплых окон. Глупо было погибать, глядя на них. Я уже не мог поднимать ноги и наваливался на сугробы всем телом, как ледокол, прокладывая путь бредущим сзади одноклассникам.

Выбравшись из зарослей на простор, я увидел у одного из подъездов пятиэтажной панельки толпу взрослых людей. Я встал на четвереньки и пополз.

Я помню, как замолкли взрослые, глядя на выползающих из леса детей. Помню в толпе бородатое лицо отца. Помню колючие глаза Татьяновны. Помню, как кто-то крикнул: «Это она сказала им не возвращаться!» Помню, как отец взял Татьяновну за голову и приподнял сучащую ногами учительницу. Помню, как с её сапог посыпались в снег жёлтые ягоды морошки, облепихи, они растапливали снег, закапывались в землю, всходили молодыми побегами, вырастали, обвивая стеблями и ветвями Татьяновну, заползая ей в глаза, в рот, в уши.

Через месяц, когда я вернулся в школу, вылечив воспаление лёгких, Татьяновны там уже не было, кто-то замещал её. А потом нашли новую постоянную учительницу для первого класса. Круглую, уютную, добрую. На первом же уроке она рассказала нам про взаимоотношения полов, упоминала тычинку и пестик, оперировала понятиями «краник», «пещерка». Я поднял руку и нарисовал на школьной доске большую пизду. Девяностые годы шли по стране уверенной поступью.

Глава 4. Как посрать интеллигентно

Осень девяносто второго была тревожной. Ёмкой на события. Тёмной, мрачной и пугающей, как силуэт постового мента в свете фар. Особенно для некоего Алексея Гагача, единственного сына в распадающейся семье нищих врачей.

Стало быть, для меня.

Утешения и примеров для подражания в свои девять лет я искал в книгах. Их мои родители-бессребреники, в отличие от денег, накопили уже в гигантских количествах, хоть печь топи. Исторические романы, классики нашей и не совсем литературы уносили меня далеко от событий, страшных для ребёнка, который видел, как рушатся страна и собственная семья.

Вести себя я старался подобающе героям книг, честно и благородно. Не наступать никому на горло, да и себе на шею никого не сажать стало моим жизненным кредо. Неплохо для юного перестроечного интеллигента.

Как-то раз меня пригласили на день рождения к однокласснику.

Идти было неловко, я очень стеснялся. Именинник был выходцем из появившегося недавно в стране молодого класса нуворишей. Нуворишей, так скажем, стартаперов. Выражение «новые русские» не проникло ещё в толщу русского языка, я его тогда и не знал. Родители приятеля не до конца потеряли свои пролетарские корни, поэтому пригласили на именины к сыну почти всех его дворовых друзей и одноклассников.

Дарить мне было особо нечего: какая-то картонная коробка с дешёвой игрой. Кому-то, может, и пофиг было в девять лет, главное, сладостей нажраться в гостях, но… Но #яжинтеллигент, как бы написали сегодня в соцсети, всеми фибрами души ощущал свой классовый разрыв с хозяевами и жутко комплексовал по этому поводу.

Впрочем, поводов комплексовать у меня хватало и без этого.

Увидев пренебрежительный взгляд, коим окинули мой подарок родители именинника, я зажался ещё больше. Свернулся в шар на манер зверя броненосца, знакомого мне по иллюстрациям к Альфреду Брему. Даже когда нас отвели в большую комнату, где стоял огромный надувной бассейн, наполненный разноцветными пластиковыми шариками – невиданную на то время роскошь, – я отреагировал сдержанно.

В кого-то кидался, конечно. Машинально уворачивался от летящих в меня шаров, скромно улыбался и нервничал.

Признаться, скованности мне добавляло неудержимое желание какать.

Ни один, ни один литературный, с-сука, герой на страницах прочитанных книг так ни разу и не захотел справить большую нужду. Ни Том Сойер, ни Гекльберри Финн, ни, мать его, дядюшка Том нисколечко не обосрались во время своих приключений. Даже когда Том Сойер заблудился в пещерах с девочкой Бекки, он не решился посрать в присутствии дамы. Да что там! Даже индеец Джо, питавшийся свечным огарком и уханьскими летучими мышами, злодей и родственник Дарта Вейдера, так и умер, не обосравшись.

В общем, примеров для подражания у меня не имелось.

Казалось бы: вон туалет возле кухни, где сидели и выпивали родители именинника с родственниками. Берёшь и идёшь, сохраняя скромность, но не теряя внутреннего величия. Но вход в туалет был очень и очень близко к ним. Надо было осмелиться зайти туда на виду у всех, а потом смыть своё достоинство в унитаз, под звуки фанфар, издаваемых молодой интеллигентной жопой.

Да, даже у Пикуля не было инструкции, как вести себя в такой щекотливой ситуации. Позднее оказалось, что Пикуль многое не предусмотрел в моей последующей жизни…

Вот и сейчас красномордый отец именинника забежал в комнату и позвал детей на развлечения: с завязанными глазами срезать подарочки, подвешенные на нитки, сбивать палкой лошадь, набитую сладостями.

– Айда, детвора, безобразить! – орал богатый папа. – Камон, бейбиз!

И детвора побежала безобразить, оставив меня в комнате наедине с доеденным тортом, бассейном с шариками и неминуемой, надвигающейся как цунами, дефекацией. Я ещё раз подумал о туалете возле кухни и в ужасе помотал головой. Нет! Пердеть во всеуслышание в сортире? Отставить!

Пикуль мысленно улыбался мне в густые будёновские усы.

На глаза попались чистые салфетки, лежащие возле тарелки из-под торта. Я подбежал и схватил их. Инстинкт вёл меня неприхотливой дорожкой мелких пакостей по нарастающей. Половина дела была сделана.

Тут мой взгляд, блуждающий в поисках решения второй части вопроса, остановился на бассейне с шариками. Экстренно прошуршав в голове миллионами прочитанных страниц и не найдя в них ответа на вопрос об этичности и интеллигентности задуманного, я решился: «Том Сойер поступил бы так же!» – и нырнул в бассейн.

На самом дне я разгрёб руками под собой пещерку, в которую с удовольствием и насрал, искренне считая, что туда никто не доберётся. Тщательно подтёрся и встал. Цветные шарики, тихо шурша, укромно скрыли мою кладку.

Потом, много позже, я видел по телевизору откладывание яиц галапагосскими черепахами… Посмотрел и прослезился от идентичности деяний, от суровой физиологии этих больших кожаных зверей, так недалеко ушедших от нас своими яйцекладками.

Веселье было в самом разгаре, когда я незаметно примкнул к празднику и умудрился выиграть в конкурсе бутылку пепси. Настроение заметно улучшилось, тучи над головой и в кишечнике рассеялись. Жизнь была похожа на сказку со счастливым концом до тех пор, покуда родители именинника не погнали всех детишек назад в комнату.

Мною овладело смутное беспокойство.

Я скромно пристроился в углу комнаты и начал играть с машинками, в то время как не все, но большая часть детишек с визгами и писками снова полезли в чудо-бассейн. Я с ужасом смотрел на них, но остановить не решался. Через пару минут кутерьмы в комнате стало сильно вонять. Ребята один за другим останавливали озорство и недоумённо разглядывали себя и друг друга, морща носы. Потом нюхали свои одежду и пальцы. Воздух. Пол, стены и потолок.

Бассейн превратился в настоящую домашнюю говномешалку с высоченным КПД. Наконец, из шариков вынырнул именинник, с прилипшей ко лбу салфеткой, которой я вытер ранее афедрон.

– Па-а-па-а-а! – рыдал бедный мальчик, по уши вымазанный в какашках.

В комнату ворвался встревоженный папаша, за ним все остальные гости. Сцена, представшая перед моими глазами, была достойна пера живописца. Или кисти поэта. Обосранные с головы до пят дети в бассейне с шариками и кучка выпавших в осадок взрослых на почтительном расстоянии. Последние не решались подойти ближе.

Практически весь свой ругательный словарный запас я почерпнул из последующей речи богатого папы:

– Вы… бля… охуели? Серуны кривопиздые! Да я… я… да я вас ща всех хуем порешаю! Тримандаблядская пиздопроушина вам в полный рост!

И так на пять минут, с руладами, оттяжкой и фиоритурами.

Наконец очнулась одна из родственниц, чей ребёнок айсбергом дрейфовал в говнованне, ища если не «Титаник», то хотя бы какой-то выход.

– Стасечка, вылазь быстрее! – позвала она ребёнка, пока папаша именинника переводил дух.

– Стоять! – заорал вошедший в раж папан. – Вдруг это он насрал?!

Стасечка от такой обиды скуксился и заревел, несмотря на свои не детсадовские уже годы, размазывая по лицу слёзы и говно.

– Точно он! – не унимался папаша. – Вон как какахи свои по еблу упоённо размазывает! Своё не пахнет!

Тут бы мне встать и честно-благородно признаться: «Так и так, дамы и господа. Я, Алексей Гагач, насрал в ваш красивый бассейн, полагая по примеру классиков мировой литературы, что в туалете в гостях срать неинтеллигентно!» Но папаня был настолько грозен, что я побоялся отхватить недетских трындюлей. Поэтому просто пониже нагнул голову и энергично водил машинкой по полу, притворяясь, что меня всё это не касается.

– Ты чо, охуел, баран недоёбанный? – взревела мамаша. – Да это твой Борька и обосрался от радости, что мы ему «сегу» из Америки на день рождения привезли!

Ага, блядь! «Сегу»! Моя картонная игра упала в рейтинге подарков ниже подвала, и я задумчиво промолчал.

– Нийя-я-я! – завыл Борька и кинул в неё салфеткой.

Богатый папа не выдержал такого оскорбления и засандалил родственнице по уху. В бой тут же вступил её муж. Комната наполнилась криками, визгами, дерущимися людьми. Я вообще считал, что бить женщин – некультурно. Мой отец, каким бы пьяным ни был, мать ни разу не тронул.

А тут сразу видно – люди книг не читали.

Такое ёблобитие образовалось, хоть свет туши. Кстати…

Я подошёл к выключателю и вырубил свет. Возня в комнате поутихла, а я взял свою куртку, башмаки и тихо выскользнул в коридор. «Хуясе, – думал я, – у парняги обильный день рождения выдался. И „сегу“ ему подарили, и в бассейн насрали, и батьку отпиздили. Будет что вспомнить. „Богатые тоже плачут“ какие-то!»

Дома меня встретил пьяный бедный папа.

– Пап, а почему ты пьёшь? – спросил я.

– Не знаю, – грустно пожал плечами отец.

– Может, эта водка такая вкусная?

– Нет, сынок, горькая.

Я тоже пожал плечами. Тогда вообще непонятно, зачем её пить. Но тут пришла с дежурства мать и начала распекать отца за пьянство. Обычный вечер в нашей семье.

Я взял «Баязет» Пикуля и приступил к чтению.

«Когда-нибудь, – думал я, шурша страницами, – буду тоже писать книги. Про то, как в жизни бывает по-настоящему! И про говно напишу. Обязательно…»

Влекомый творческим порывом, я написал-таки во втором классе некую книженцию под названием «СПРУТ» про приключения «Камиссара Катане». Во время чтения родители чуть не погибли, валяясь по полу, дрыгая ногами и плача от смеха. Благодаря людям, с помощью которых появился на свет, я осознал свой жанр, можно сказать – амплуа, но писательскую стезю отложил на потом. Предстояло взросление!

Глава 5. Фира Филькенгауэр

Годы шли, шли. Был ребёнок, читал классиков, и – бац! – нет ребёнка, есть отрок. Беда была бы не бедой, если бы ребёнок внимал отечественным классикам, допущенным до читателя строгой цензурой, нет – окаянные родители заказали американца-СэШэАиста – Картера Брауна, полное собрание сочинений!

На одну книжку – целых три детектива! Истории американского классика отличались друг от друга, как сосны в бору. Одна повыше, другая пониже, следующая с дуплом, а на иной сидит белка. Ушлый писака менял цвет волос роковых красавиц, размер их сисек, форму челюсти детектива… больше ничего не менял. Но читал я Брауна не для эстетического наслаждения. В каждой серии кого-то эпично жахали! Драли блондинку с крепкой троечкой, дрючили брюнетку с осиной талией, лизали влажный кудрявый мох знойной шатенке. Именно этого не хватало постсоветскому бесноватому отроку – влажного кудрявого мха. Половой вопрос стоял колом, а из подходящей литературы – газета «СПИД-Инфо», с весьма противоречивым и отнюдь не приоткрывающим завесу женских тайн содержанием, да фишки-лизалки с голыми моделями. И где тут подростку брать гуманизм и мораль, завещанные нам глыбами литературы, когда всё его внимание обращено на пол на женский? Особенно – стойкость духа, целомудрие и предначертание? Где, спрашиваю?

Современным отрокам развивать мысль и фантазию не нужно, у них всё в смартфоне есть. Бабу голую – на. Двух баб голых – на. Математику можно так изучать. Сколько будет, если одну маленькую белую женщину поделить на пять здоровых негров? Правильно – полмиллиарда просмотров. Заодно и сочинение можно написать – «Первый кастинг Наташи Ростовой», «Что видел кожаный диван?», «Пьер Вудман – француз в плену у русских».

В отличие от миллениалов, мне, как и многим моим ровесникам, приходилось усиленно фантазировать ввиду отсутствия под рукой наглядных, тык сказать, пособий. И от этой напряжённой работы ума такие философия, гуманизм и мораль произрастали, что Нобелевская премия мира маячила ровно на расстоянии вытянутой мозолистой руки.

В мечтах, когда школьные красотки были трахнуты по сотне раз при всех возможных обстоятельствах, во всех возможных позах, озорной глаз юного гуманиста-фантазёра упал на персону попроще.

Я уверен, что Фира Филькенгауэр очень удивилась бы, если не сказать – охуела, узнав, что в школьные годы на неё кто-то вздумал дрочить. Да, глубокому мыслителю приходилось поднапрячься, чтобы выдумать обстоятельства, при которых соитие с Фирой было бы возможным, ибо девушка махнула рукой на половую жизнь ещё в первом классе. Блёклая, тонкая, длинная и угловатая Фира, слегка выпучив свои белёсые глазки, оттопырив ушки, с хрустом грызла гранит науки, намереваясь получить все золотые медали и прочие регалии, причитающиеся отъявленным зубрилам и ботанам. Поговаривали, что если выиграть все районные олимпиады, то победительницу ждёт интеллектуально-развратная ночь с Максимом Поташёвым или даже с Фёдором Двинятиным.

Единственным поступком, которым Фира запомнилась одноклассникам, был психоделический бросок стулом в учительницу по русскому языку, которая посмела поставить Фире четыре с плюсом за рядовое сочинение и оттого едва не попрощалась со своей низкооплачиваемой постперестроечной жизнью. Фира всерьёз рассчитывала на знатоков-дефлораторов и сметала все препятствия на пути.

Ваш покорный слуга тоже не искал лёгких путей. Визуализировать красоток каждый дурак может, а ты попробуй подрочи на долговязую Фиру Филькенгауэр, что из десятого «А». Решение творческой задачи я нашёл примерно в такой фантасмагории:

Прогуливаясь у речки, я застаю Фиру в отчаянном положении, при попытке наложить на себя руки, и спасаю деву в последний миг.

– Фира, – взываю я, – что заставило тебя совершить сей необдуманный поступок?

– Алексей, – плачет Фира, – никто не алчет сорвать невзрачный цветок моей невинности. Так и увянет он в поле у тропинки…

– Всему есть решение, Фира, – уверенно отвечаю я. – Главное, не впадать в отчаяние. Приходи ко мне после школы, и я покажу тебе выход из сложившейся ситуации. (Уже тогда я был склонен к канцеляриту.)

Фира, конечно, приходит. Неуверенно комкает свой серый беретик и теребит край платьица:

– Ах, Алексей, напрасно это я к вам припёрлась…

– Нет, Фира. Вы нашли силы, чтобы переломить свою судьбу через колено.

С этими словами я ставлю Фиру напротив зеркала. На нас смотрит заплаканное личико испуганной лупоглазой девчушки.

– Смотри, Фира!

Я начинаю освобождать обомлевшую девушку от мешковатой одежды, обнажая худенькое, стремительное тельце, однако не лишённое женской приятности. Лишь вихрастые волосы на сосках, в подмышках и в паховой области мешают назвать сие прозрачное тулово желанным. Мы идём в ванную, где я папиной опасной бритвой освобождаю девушку от волосяного покрова в одних местах, в других – лихо накручиваю на мамины бигуди и маминой же косметикой маскирую выпученные глазёнки да наштукатуриваю румянец. Непослушные уши прихватываю к черепу клеем «Момент».

– Смотри, Фира! – подвожу я девушку к зеркалу.

Прошу заметить, тогда не было на экране ток-шоу, проходящих по сходному сценарию. Мою идею создатели нагло свистнули из общего информационного эфира.

Фира открывает глаза и плачет уже от радости – на неё смотрит Джулия Робертс!

– Лёша, Лёша… – плачет она. – Что ты наделал?

– Ну что опять, Фира? – недоумеваю я.

– Ведь я совсем не умею трахаться! – стенает несчастная. – А с такой внешностью как не поебаться!

– Не беда, Фира Филькенгауэр! Я вас таки всему сейчас научу! – заявляю я и расстёгиваю ширинку…

Где-то, подсматривая мои фантазии, с улыбкой счастья плачет Чехов, кивая, гладит бороду Толстой, волнуется Пушкин. Уж мы-то знаем, господа, – где только ваша не пропадала. Теперь и вы всё знаете – больше гуманиста и гиганта мысли, чем простой российский парень – Алексей Гагач, – на свете нет! Подтверждением этому – следующая глава!

Глава 6. Новогоднее либидо Таньки

Нет границ женскому коварству. Когда дама положила глаз на приглянувшегося ей мужчину, все хитрющие рептилоиды, жидомасоны и прочие тамплиеры кажутся детским садом в каканных штанишках, такие многоходовочки она проворачивает, что диву даёшься и завидки берут.

Силу женской мысли, её стратегическую мощь пришлось испытать на себе и мне. Рассказываю по порядку.

В ноябре месяце девяносто восьмого года накосячил я так, что дело дошло до гороно. Разгневанная общественность жаждала моей крови и исключения из школы, но не тут-то было – в гороно, которое должно было утвердить состав комиссии, у меня имелись связи. Начальник учреждения, Михаил Викторович, был моим соседом и ходячей катастрофой. Педагог каждый раз забывал вовремя доставать из жены свою «указку», наплодив армию ребятишек-погодок.

На самом деле многодетные семьи я уважаю, не подумайте чего лишнего. Просто этот кекс реально забывал вынимать, отвечаю. Уж такой он. Жучит жену и думает: «Не пропустить бы момент. А то такую кодлу детишек нарожали, на зарплату учителя не прокормить. За Зюганова пойду голосовать на выборы или за Жириновского, во жизнь настанет…»

Туда-сюда! Ещё один спиногрыз готов. И жена такая: «Твою мать, Михаил Викторович… В честь какого политика на этот раз ребёнка назовём?»

Также он частенько бывал отбуцкан «втёмную» старшеклассниками за домогательства до вдувабельных ранеток, пойманных на курении и распитии алкоголя. Насколько я знаю, сиськи просил показывать. Тут я действия старшеклассников вполне поддерживал, ибо среди пубертатной стаи конкуренция на сиськи росла вместе с уровнем тестостерона и усами. Но соседей не выбирают. Что имеем, то имеем…

Да, а как я накосячил? Не виноват, поверьте!

Бежал по школьному коридору, и нога за ногу зацепилась. Полетел, как ядро, выпущенное из пушки. А впереди учительница наречия Шекспира и Маргарет Тэтчер ковыляла, тичер, так сказать, иноземной мовы.

Бабка была махровая, выдержанная годами, своим бытием ещё время царя-батюшки зацепила. Я боднул её головой прямо под зад и, придав бабке таким образом ускорение, в падении стянул с неё широкую цыганскую юбку вместе с трусами до уровня пола.

Бабка с криками побежала от меня без юбки, но не скажу, что без трусов. Трусняк был зацеплен каблуком и мельтешил по облезлой виниловой плитке вслед за училкой. Мимо толпы первоклашек, возвращавшихся с обеда, мимо остальных учеников разного возраста и пола, прямиком в учительскую.

Я остался лежать на полу с юбкой. Когда истошные вопли училки затихли в школьных коридорах и когда откачали попадавших в обморок первоклашек, слишком рано узревших сады Семирамиды, я решился поднять глаза и осмотреться. Тут-то я её и увидел…

На меня вожделенно смотрела она.

Одним глазом.

Второй глаз смотрел строго на нос. Брежневские брови вороньим крылом чернели над её похотливым взглядом, но всё равно казались ниточками на толстом и усатом лице девушки, тянувшей весом на полтора центнера. Она улыбнулась мне, обнажив крупные лошадиные зубы, и пошла, виляя внушительными окороками. Да, это вам не тощая Фира Филькенгауэр. У меня нехорошо засосало под ложечкой.

Девушку я узнал. Танька с одиннадцатого класса. В Доме пионеров участвовала в коллективе «А ну-ка, девочки!». Стайка бегемотов выходила на сцену и топотала мимо кассы под различную музыку. Танька была там самой худенькой, самолично участвуя в отборе товарок. Откуда в нашем маленьком городке столько страшных толстух, я понятия не имел. Но эта фурия сделала всё, чтобы быть там самой красивой.

Этим же вечером пришёл ко мне «на чай» сосед – вышеупомянутый политический скорострел и начальник гороно.

– Лёша, я обо всём договорился. Поступим так. Я убедил директрису, что тебе нужна социализация и полезные общественные нагрузки. Татьяна Кучмак из одиннадцатого «А» посоветовала, а я поддержал идею… – Тут Михаил Викторович сочувственно на меня посмотрел и покачал головой. – Придётся тебе играть Дед Мороза в новогоднем спектакле в Доме пионеров. Это тебе не школьная ёлка. Будут садики всего города и дети военных с подшефной части. Могу я на тебя рассчитывать?

– Да, Михаил Викторович, не подведу! – легкомысленно пообещал я, удивляясь такому активному участию жирной Таньки в моей горькой судьбине и вспоминая своё несостоявшееся выступление в садике. Как там по-современному говорят, оттопырив мизинец, – «гештальт»?

Через три дня я был уже на репетиции спектакля.

Что приятно, роль оказалась несложной. На самом деле мне даже не нужно было гримироваться. Я играл роль меркантильного мудилы, который шабашит Дедом Морозом, исключительно чтобы нажиться на бедных детишках, предоставляя им услуги класса «табуретка – стих – нассать под ёлку». Занавес открывается, я типа сплю, притопывает Танька в роли настоящего Деда Мороза, будит меня и методом словесного спора, а также вывалившейся из-под кафтана гранаты, прогоняет меня со сцены.

Драматургия зашкаливала, но куда деваться.

Ставил спектакль низенький такой мужичок с огромными очками в толстой оправе, кричавший нам с Танькой: «Вот! Верю! Настоящие таланты!» Мужичка звали Альфред Альфредович, а само представление было его дебютом на должности художественного руководителя Дома пионеров.

Всё это возвело его подход к делу в немыслимую степень.

Танька приносила мне на репетиции домашнюю хавку, смотрела одним глазом как удав на кролика, но своего полового влечения ничем не выдавала. Лишь исправно роняла учебную гранату, предоставленную подшефной военной частью как реквизит, и прогоняла меня со сцены строго по сценарию.

Медленно, но верно настал день премьеры.

Я сидел в подсобке и мандражировал: публики набился полный зал; родители гоняли непоседливых детишек, воспитатели роняли очки в лимонад, приближался апогей. Нарисовалась Танька, загримированная под Дед Мороза. Видок, конечно, у неё был максимально некошерный… Косорылая, толстая, в плешивом розовом кафтане, со сросшимися на переносице чёрными бровями и жёлтыми накладными усами с бородой. Сложная экономическая ситуация в стране в полной мере отразилась на этом новогоднем костюме.

– Лёшечка! А я забыла гранату! – кокетливо подмигнула мне косым глазом Танька. – Будем импровизировать! А после концерта трахнем хереса! Я из дома принесла…

Кучмак ещё раз мне подмигнула и скрылась из виду.

«Блядь! Блядь-блядь-блядь, – запаниковал я. – Какая импровизация? У меня зуб на зуб от страха не попадает! Дык вот как меня собираются трахнуть? Типа мы тут импровизируем, рвём в клочья публику, потом меня спаивают и ебут на волне успеха?! Так! Где херес?»

Я осознал, что мне срочно надо выпить этот сраный херес, чтобы расслабиться и не облажаться. Я забежал в театральный класс, по наитию открыл шкафчик со старым реквизитом. Вот они. Бутылка хереса, штопор, два стаканчика и четыре! четыре, с-сука, презерватива! Упаковка три штуки и ещё один сверху. Трёх ей, блядь, показалось маловато.

Меня собирались изнасиловать в Доме пионеров четыре раза!

Дрожащими руками я открыл пузырь и лихорадочно припал к нему губами. Крепкий, терпкий херес валерианой полился на мои расшатанные нервы.

– Готовность номер один! По местам! – начал орать режиссёр. – Деды Морозы, где вы?

Херес – опасная штука. Кумулятивный заряд для штурма пещер Бора-Бора.

Это не вино и даже не портвейн. Бутылка хереса на рыло гарантированно означает, что будут приключения и безобразия. Тогда я об этом не знал, но откуда-то об этих побочных эффектах напитка знала Танька. Уж она явно хотела безобразий.

На момент сбора я осилил половину бутылки и уже не волновался. Шарахаясь от стены к стене, я выбрался на закрытую занавесом сцену, сел за стол и притворился спящим, как того требовал сценарий. С другой стороны занавеса тем временем нарисовалась уже знакомая нам по первой главе тётка из администрации и стала вещать публике об успехах прошедшего года. Под её мерное гудение алкогольные вертолёты мягко унесли бухую душу в неведомые края…

Меня сильно хлопнули по плечу.

– Кто тут спит такой волшебной ночью?!

Я вскочил как ошпаренный, не понимая кто я, где я и зачем.

– А-а-а! – Какое-то уёбище напало на меня! – …н-н-на!

Хлёсткий удар по еблищу образины прозвучал как щелчок кнутом по твёрдой земле, заставляя почтительно поклониться мне всех киношных ковбоев.

«И всё же – где я?..»

Я оглядел залитое светом пространство, медленно приходя в себя… Освещённая сцена… темнота зрительского зала… Танька в костюме Деда Мороза… шатается… Здоровый глаз смотрит на меня с уважением, типа: «Охуенные у тебя, Гагач, импровизации!» – а зрачок подбитого мною косого глаза степенно переезжает от носа к уху. Пару секунд Танька балансирует в состоянии «грогги» и, не сдюжив удара, китовой тушей падает мне под ноги жопой кверху.

Сознание, покидая тело, как капитан на тонущем корабле, решило дать прощальный гудок. Долгий, протяжный пук, пройдя через примерно сорок сантиметров межбулочного пространства Татьяны, приобрёл неповторимые тёплые обертона и отзвуки.

Зал молчал. Люди за «святые» девяностые привыкли ко всему. Они заряжали воду у телевизора и смотрели Петросяна. Их пьяный президент дирижировал оркестром. Когда на детской ёлке дали пизды Деду Морозу, то никто и не предположил, что это была «импровизация».

«Значит, так и должно быть! – думали родители. – Постмодернизм, хуле. И свежий ветер перемен, как обычно».

– Папа, папа!!! – тишину в зале нарушил тоненький крик малыша. – Деда Молоза отхуялили, и он пёлнул!

– Так точно! – прозвучал чёткий ответ папы-офицера, после чего раздался звук смачной затрещины: видимо, маме не понравилось.

Зал взорвался. Мощный хохот снёс меня со сцены. Я бежал, не разбирая дороги. Не помню, каким образом оделся и очутился на улице. Холодные снежинки падали на моё лицо, а я старался привести мысли в порядок.

«Ударил Деда Мороза, девушку, пусть и страшную. При всём городе! Это же не в моих правилах. Гагач, Гагач… Блядь, конечно, нечего гранату забывать! Что теперь делать? Быть может, права была та кудрявая тётка из администрации, когда в садике меня прогнала?..»

Тем временем в Доме пионеров концерт катился дальше по заданному направлению. Напуганный звукооператор врубил финальную фонограмму, а в это время режиссёр, потерявший ключевую фигуру представления, экстренно выгонял на сцену ребятишек-зверят, которые должны были читать новогодние стишки.

Слонихи из ансамбля «А ну-ка, девочки!» в костюмах оленей, услышав музыку, под которую им нужно было танцевать финальный танец с Дедом Морозом, толпой ринулись на сцену, напугав до истерики бедных детей.

Костюмированные зверята с рёвом начали метаться между пляшущих туш. Режиссёр, потеряв управление спектаклем, безуспешно пытался оттащить бесчувственную Таньку со сцены, но не мог её сдвинуть ни на сантиметр. Та лишь дисциплинированно бздела, когда Альфред Альфредович дёргал её за ногу.

Всё это походило на циничное каббалистическое ритуальное убийство Деда Мороза шайкой новогодних лесных дикарей. Отменный сюрреализм конца девяностых.

От асинхронного топота товарок и плача детей очнулась Танька. На пару мгновений придя в себя, Кучмак вскочила, капая слюной с накладной бороды, ярко сияя свежим синячищем, коротко, агрессивно пёрнула и накренилась под углом в сорок пять градусов. Сместившийся центр тяжести повел её в сторону зрителей. Дробно топоча, Танька боком продефилировала по сцене и эффектно выбросилась на пол. Гренландские киты засвистели от зависти в своих ледяных шхерах. Кто-то догадался запустить занавес…

Но финальную точку спектакля поставил Альфред Альфредович. Когда за Кучмак приехала скорая, в зале оставалась ещё добрая сотня сочувствующих. На сцене горел яркий свет; зрителей так и скрывала темень. Все активно обсуждали случившееся, когда вдруг у занавеса появился кристально синий, как сапфир, Альфред Альфредович, близоруко щурясь под запотевшими от спиртовых паров очками.

Зрители смолкли.

Режиссёр оглянулся, наклонился вперёд и, забыв достать хуй, выссал на светлой штанине замечательную тёмную запятую, похожую на карту Южной Америки. Пару раз подпрыгнул, помахал руками возле паха. Затем, не найдя, пожал плечами, развернулся и ушёл в легенды постсоветского авангардизма местечкового масштаба.

Следующим днём Михаила Викторовича опять избили старшеклассники. Разбираться со мной ему было некогда, поэтому сосед наложил на мои документы простую, но точную резолюцию: «Спасите город. Дайте Гагачу спокойно свалить в институт!»

Глава 7. Финалгон

В двухтысячном году я приехал учиться в Питер из своего захолустного городка. Городок располагался на отдалённой периферии – три часа езды на электричке. Поэтому администрация учебного заведения мудро решила, что я особо не нуждаюсь в государственной студенческой жилплощади, и послала меня лесом.

– Ломоносов из Хабаровска дошёл! – сказала мне женщина – механизм по распределению благ за надменными дверьми администрации.

– Из Архангелогородской губернии вообще-то, это раз. И общагу ему дали, это два! – возразил я.

– Ты, Гагач, не Ломоносов ни хуя! Поэтому песдуй отседова и не забудь первого сентября явиться на сборы. Поедем на месяц в колхоз, собирать картошку!

Ага, практиковался ещё в некоторых учебных заведениях такой атавизм, но уже типа на коммерческой основе.

За колхозную работу таки заплатили, мне хватило денег сразу на три месяца аренды потрёпанной комнатушки в питерской коммуналке с тараканами и дыркой в полу общей кухни. «Жопа кухни», так мы её называли. Не было недели, чтобы из жопы не извлекали кого-то из моих соседей, угодивших туда по пьянке.

Контингент коммунальной квартиры составляла интеллигентная часть питерского алкогольного треш-бомонда и прибившиеся к ним дамы – «профуры карамчуги».

Непонятный термин? А вот да. Ну, профуры в близком родстве с профурсетками, только старше и матёрее печенью, утратили они свой игривый суффикс. Второе слово рождено, как Афродита из пены для бритья, от глагола «карамчить», в наших краях означающего «урвать по мелочи».

Необходимые алкашам для сексуальных утех, профуры являлись постоянным поводом для битв на почве ревности. Весь этот пёстрый люд слегка разбавляла молодёжь, подающая надежды на ниве борьбы с наличием алкоголя на магазинных полках.

Молодёжь эта, в виде девки Юльки и местного хулигана Бориса, собиралась пожениться. На свадьбу в ресторане денег не было, поэтому торжества они готовились провести в квартире. Меня эти приготовления мало заботили, волновало другое – после месяца работы в колхозе, видимо, от холода, царившего по ночам в деревянных бараках, у меня стали ныть яйца.

Не то чтобы нестерпимо болели, просто противно и тревожно ныли.

Профилактика онанизмом никак не повлияла на это нытьё, и я не на шутку испугался. Остаток денег с колхоза потратил на платную клинику, где мне, первый раз в жизни, выписали пивную провокацию, а потом вставили в член палку с ёршиком, типа как барбекю из хрена.

Не буду врать, какую-то жизнь там нашли, но не ту, от которой яйца могут болеть. «Нужны более глубокие и детальные обследования», – сказал доктор.

Я, представив, что мне засовывают ёршик ещё «глубже и детальней», чем в первый раз, вежливо отказался. Но яйца таки ныли, и я решил заняться самостоятельным поиском решения сложившейся проблемы.

В колхозе один наркоман, которого потом изгнали за воровство, шибко мёрз и, выходя в поле, мазал пятки финалгоном. Это такая согревающая мазь. Он наносил её на специальную пластиковую платформу, наяривал ею пятки, надевал шерстяные носки и резиновые сапоги. Бодро прыгая на колхозном поле, он кричал в сторону женской бригады:

– Девчо-о-онки! А у вас пёзды-то, пёзды есть?

И довольно хохотал. Раз наркоман был доволен и алкал размножаться, логично было предположить, что и мне данная мазь не помешает.

Когда я пришёл домой, сжимая в руках коробочку с заветным средством, алкосвадьба уже вовсю набирала обороты. Громко играла музыка, смеялись гости, по длинному коридору коммуналки деловито сновали тётки, бабки, неся с кухни блюда с закусками. Временами застенчиво проходили на перекур мужики, непривычно наряженные в старые советские костюмы.

Я прошмыгнул в свою комнату, переоделся в домашнее: спортивки и футболку с Кобейном, спустил штаны и густо намазал яйца чудо-снадобьем, мечтательно глядя в окно.

Дурное дело – оно ж не хитрое.

Эффект долго себя ждать не заставил. Буквально через десять секунд кокосы начали гореть адским пламенем, сжавшись до состояния грецких орехов и приняв радикально бордовый колер. Мало того, они начали интенсивно шевелиться. Я такого никогда не видел. Не ощущал. Представить себе не мог! Короче, яйца хотели сохранить генофонд и активно пытались сбежать, пока хозяин-идиот не уничтожил их совершенно столь варварским методом.

Как же это было больно!

Я повалился на пол и начал тихонечко выть, пытаясь сообразить, что же мне следует предпринять. Бежать в ванную? Там, сука, столько народу, что увидят, засмеют, тем более дверь в ванную плохо запиралась и зияла широкой щелью в филёнке. Щель обычно служила яблоком раздора в коммуналке. Побоище начиналось с того момента, как правообладатель моющейся в ванной профуры обнаруживал конкурента, подглядывающего за процессом омовения и недвусмысленно мнущего через штаны своё хозяйство.

Выбегавшая из ванной на шум драки Афродита, в морской пене рождённая, доставалась победителю.

Прошли секунды, которые мне показались целой вечностью, и я понял – придётся идти, прорываться. Какой тут, ё-моё, стыд, когда яйца зажаты раскалёнными тисками и невидимый экзекутор потихонечку их подкручивает, усиливая и без того нехуёвые (извините за каламбур) страдания.

«Не плачь, мой палач, лишь меня позови, бей меня, бей, если хочешь любви…»[1]

Я напялил штаны и ломанулся на выход. Удача подвела и тут. В коридоре меня подхватила и понесла в комнату, где проходило основное празднество, весёлая толпа вернувшихся с перекура друзей жениха во главе с самим женихом.

– Лёха, ты чё, не уважаешь меня?! – орал пьяный Борис. – Женюсь я, понимаешь? Женюсь!

Толпа гопников вынесла меня к столу, где немедля вручили полную до краёв рюмку.

– Тихо! Ща студент скажет тост! – скомандовал жених.

Наступила тишина.

Соседи и куча других незнакомых людей внимательно смотрели на меня, взяв стопки в руки. Тут раскалённые тиски сжали яйца ещё на один оборот. От боли брызнули слёзы из глаз. Вместе со мною, приняв мои слёзы за милое проявление сентиментальности, прослезилось ещё полкомнаты. Плакали бабушки, дедушки, дядья и тётки, соседи и жених. Только невесты не было на месте. Что же это за добрый парень Алексей, который так любит новобрачных? Что же он сейчас скажет?

Ничего не скажет! В этот момент безумие нахлобучило меня по полной программе. Отбросив стопку в сторону, я резко спустил штаны, схватил тарелку с крабовым салатом и надел на промежность. Всё произошло в одно мгновение.

– А-а-а! – заорал я от удовольствия.

Прохладный майонезный салат основательно притушил разгоревшийся пожар, вызвав ни с чем не сравнимые ощущения. Какой тут половой оргазм, не смешите! У меня подкосились ноги, остановилось время, салат флегматично падал в спущенные штаны.

Посыпались на тело удары, боли от которых я не ощущал. Это отошли от культурного шока опешившие поначалу гопники, решая все вопросы привычно.

– Борькя, бросай студента! – вбежал в комнату папаша жениха. – Там твою невесту в ванной ябут!

Комната возмущённо взревела, взорвалась и мигом опустела.

Я поднялся, надел устряпанные крабовыми палочками штаны и тихо пробрался в свою комнату. Весь оставшийся вечер я прислушивался к доносившимся из-за дверей звукам побоища и обильно смазывал яйца майонезом.

«Ведь я только что на свадьбе, при всех, чпокнул, суканах, салат! – думал я. – Никогда бы не мог подумать о себе ничего подобного. Я же Пикуля читаю, военно-исторические романы, да… Пикуль о таком не писал и яйца финалгоном не мазал. Вряд ли даже помышлял в минуты сочинения особенно важных эпизодов…

И жениху Борьке не повезло, накуканили невесту. Невесту и крабовый салат. Может, и ещё что-то накуканили, о чём я не знаю. Контингент тут такой, глаз да глаз… Та ещё свадебка».

А потом я заснул, и в наступившей тишине забытья с неба донёсся еле слышный хохот:

– Я ж говорил тебе, какой из него космонавт. Ах-хах-хах… Йумористом чувак растёт. Гагач – Гагарин. Разница в три буквы, но один в космос слетал, другой яйца себе финалгоном намазал. Ах-хах-хах… – То распахивала мне свои объятия вечность.

А яйца? Работают как часы и до сей поры.

Глава 8. Друг, закатай вату

Три года жизни в коммунальной квартире на Английском проспекте стали для меня входным билетом, можно даже сказать, ключом в Санкт-Петербург. Город трёх революций и одной «Авроры», стоящей на мёртвом приколе. На всякий пожарный случай.

Квартира была населена замечательными людьми. Это были незамутнённые кристаллы питерского общажного рая, эссенция бытия и гиганты духа. Они были искренни в своих поступках, понятны в своих желаниях. Там не наблюдалось хамов и хабалок, не было зажравшегося быдла и марамоев: просто опустившиеся на дно люди, которые обрели свободу.

Они могли быть честными забияками, негодяями, маньяками, смешными неказистыми алкоголиками, добряками и неудачливыми ворами. Среди них обретались архитектор, художник, очень крупный ранее бизнесмен, имевший в альбоме фото с сильными мира сего.

Но рассказать я хочу о деде. Имя его я не помню, да и не называл его никто по имени. Пусть будет просто – Дед.

Появился он на второй год моей жизни в Питере. Как он нам потом сообщил – вышел из тюрьмы. За нечто очень страшное на нары он сел совсем молодым, а вышел в пятьдесят лет. Что натворил – Дед никому никогда не рассказывал.

Занял пустующую комнату и сразу взял под патронаж общий туалет. Выглядел новый жилец соответственно: ноги колесом, как будто с раннего детства ездил на бегемоте; при передвижении он пользовался двумя костылями, которыми ловко орудовал в разборках с соседями.

Нос у Деда был сломан несколько раз и представлял собой загогулину в форме латинской буквы S.

Эдакий росчерк от левой брови к правому углу рта. Гарри Поттер со своим шрамом может отсосать, не разгибаясь.

– Засранцы, уёбища, дегенераты! – так начиналось каждое наше утро.

Дед вставал в шесть часов и, гремя костылями, отмывал заблёванный и засранный за прошлый день толчок. Мы всё слышали, так как жили напротив сортира.

Закончив утренние дела, Дед ковылял в синагогу. Та стояла на соседней улице, её присутствие сильно отражалось на жизни Адмиралтейского района. Помимо того, что в ней подкармливали тянувшихся к иудаизму гоев, сюда ордами съезжались ортодоксы со всего города. Антисемитизма это не вызывало, но и обострения любви к маленькому, но гордому народу – тоже.

– Простите, у вас случайно не найдётся сигар-р-реткой р-растр-реллиться? – характерно картавя, спросил у меня как-то на улице молоденький еврей, наряженный соответственно традициям в чёрный костюм и украшенный пейсами.

Я молча протянул ему пачку. Семит быстро засунул сигарету за ухо. Схватил ещё две.

– Ой, спасибо, спасибо! А вы таки случайно не в синагогу собр-рались?

Пришлось счесть это хамством, дюже глумливое выражение лица было у ортодокса. Бить не бил, врать не буду, но подошвой слегка чиркнул по полужопию шустро убегающего юноши.

Но это так, зарисовка, непосредственно к Деду она отношения не имеет.

Вернувшись из синагоги, Дед нам долго рассказывал о преимуществах еврейства:

– Адам был евреем, значит, все мы евреи. Где твой хлеб, там твой дом.

Так он считал, и мы его за это не били. Мы уважали седины, чью бы голову они ни украшали, такой вот парадокс. Но хитрый Дед не оставил и православия, ради бонусной хавки он посещал все храмы, расположенные в округе.

Дед много лет не видел, не щупал и не имел женщин. Часам к шести вечера он наряжался в старый пиджак, рассовывал по карманам два или три пузыря «Снежинки» и отправлялся на Московский вокзал. Иногда возвращался поздним вечером с уловом в виде грязной и вонючей вокзальной бичихи.

Но вы не думайте, что он пал так низко, нет.

Я не знаю, что он делал с профурами в своей комнате, и знать не хочу, но перед визитом в его комнатушку дама должна была пройти процесс посвящения, который состоял из двух стадий. Для начала Дед, не раздевая, купал свою избранницу в полной ванне холодной воды, а затем погружал в некий своеобразный микс православия и иудаизма. Делалось это на «кресле просветления», так мы его называли. Оно стояло в коридоре напротив двери в мою комнату.

Бомжиха пинком усаживалась в кресло, и Дед вопрошал:

– Веруешь ли ты в Христа нашего Иисуса?

– Ты чего, совсем охуел?! – гнусила испуганная алкашиха.

– Не так надо отвечать, грешница! – терпеливо ответствовал Дед и бил её костылём по печени. – Ещё раз спрашиваю, веришь ли ты в Творца нашего, будешь ли ты соблюдать законы кашрута?

– В-верю… б-буду… – начинала испуганно бормотать она.

Не стану вас обманывать, костылём в печень мне не доставалось, но вообще туда иногда били. Клянусь: это очень больно.

– А я вот не верю тебе! Врёшь! – суровел наш Станиславский и хрячил профуру костылём по роже. Ну или куда попадёт. – Ещё раз спрашиваю, веруешь ты…

– Верю, верю! Не ебашь меня!

В этот момент бомжиха понимала, что за ней пришёл апостол и зовёт к воротам рая.

– Не юли перед лицом Господа! – торжественно произносил Дед и охаживал бомжиху костылём ещё раз. Но помягче.

С братской любовью и чисто иудейским расчётом.

К концу своего посвящения профуры в актёрском мастерстве начинали на голову превосходить признанных мхатовских марамоек. Убедить Деда в своей искренней вере и любви к Господу было очень и очень не просто… Иногда требовалось до десятка ударов волшебным костылём, прежде чем падшая женщина начинала пылать неистовой любовью ко Всевышнему. Но всё получалось. После этого двухступенчатого посвящения бомжиха становилась кошерной и начинала подходить для Дедовых любовных утех.

Но однажды у Деда случился прокол.

Процесс посвящения с самого начала пошёл не по тем рельсам; дама отчаянно не хотела мыться. Дед привычно набрал ванну холодной воды и засыпал туда «пемолюкс», но упаковать в чугунину здоровую бомжиху у него, даже вооружённого костылями, не очень-то получалось. Стерва кусалась, царапалась, крушила в ванной мебель и звала на помощь милицию, МЧС и войска ООН.

Надо заметить, что дело происходило глубокой ночью, её истошные крики разбудили меня.

Я встал и открыл дверь, намереваясь приструнить старого развратника, однако в этот момент профура дала Деду с пыра по яйцам и почесала из ванной по холодку. Не особо различая при этом разъедаемыми «пемолюксом» глазами, куда её, собственно, несёт в этот полночный час.

Разумеется, она решила, что дверь открылась ради её спасения. Я и слова не успел сказать, как мимо меня в комнату промчалось мокрое, растрёпанное и воющее существо и юркнуло под кровать спящего Коляна, товарища по общажному несчастью, делившего со мной в те годы тяготы коммунальной жизни.

– Э-э-э! Да чё за хуйня? – возмутился я. – А ну, давай пиздуй отсюда!

Бомжиха из-под кровати завыла ещё громче, уподобляясь болотной птице в приступе ужаса перед ночными хищниками. От этого инфернального звука проснулся Колян.

Он как-то сразу понял, что под кроватью кто-то есть. Немудрено, учитывая мерное биение бичихи головой снизу. Камрад испуганно подскочил и, опасаясь спустить ноги на пол, глазами обосравшейся мыши уставился на меня. Пытаясь не ржать со всего этого заповедника, я развёл руками. Мол, делать нечего, придётся выковыривать.

В комнату приковылял корчащийся от боли Дед.

– Дед, а Дед, что тут за концерт? – возмущённо спросил я. Колян помалкивал, пытаясь спросонья понять, на каком он свете.

– Дед – на хуй надет! Лёха, помоги мне её достать. Страсть она мою разбудила.

Бля-я… Любовь нечаянно нагрянет.

– Японский городовой! – вздохнул я.

Отобрав у Деда костыль, начал тыкать им в орущую дьяволом из преисподней бомжиху. Она внезапно поняла, что мы все – члены одной секты некрофилов-старообрядцев, и внезапно выскочила на четвереньках из-под кровати. Не меняя позы, отчаянно воя, она, как в фильмах про экзорцизм, на четырёх конечностях вынеслась из комнаты и, с пробуксовками на поворотах, скрылась в конце коридора. Такая вот «Формула-1» местного разлива, со звуком и спецэффектами.

Я вытолкал Деда и лёг спать, наступила долгожданная тишина. Только в конце коридора раздавалось мерное гудение Деда. Он «Снежинкой» пытался выманить бомжиху из кладовки. Не знаю, как это у него получилось, но где-то через час мадам снова оказалась в ванной.

– Ты меня хочешь вымыть, а потом изнасиловать! – орала она, кидаясь в Деда нашими зубными щётками. Наивная, она не знала ещё про «кресло просветления»…

Тут проснулся Димон, временно гостевавший у нас. Предыдущий акт марлезонского балета со сменой реквизита его не разбудил, а теперь вот пробрало. Димон включился в Дедову игру: надел форму охранника, в которой подрабатывал ночь через ночь, и пошёл разбираться в ванную.

– Лейтенант милиции Сидоренко! До нас дошёл слух, что несознательные граждане не подчиняются федеральной программе по мытью асоциальных элементов?!

– Вы меня помоете и изнасилуете! – уже неуверенно, нервно поглядывая на человека в форме, промямлила профура.

– Ты себя в зеркале видела, тварь?! – обиделся Димон. – Живо мыться! Коза, бля…

Бутафорский мент с Дедом взяли обмякшую бомжиху под мышки и окунули в ванну. Процесс инициации пошёл как по маслу. Для принятия веры ей хватило всего пяти костылей, а вот будь на её месте… хм, ну хотя бы Ксения Собчак со своим актёрским мастерством – погибла бы на хуй!

В этот раз для Деда всё прошло хорошо. Но сколько бы верёвочке ни виться, всё равно кончик да отыщется. Не брешут народные пословицы.

Однажды, когда мы вчетвером сидели на кухне и готовили поздний ужин, Дед пришёл домой в компании прилично выглядящей женщины, девочки лет десяти и некоего седого субъекта в наколках, представившегося королём бомжей Московского вокзала. Я точно сейчас не помню его «должность». То ли король бомжей, то ли принц воров. Может, кардинал попрошаек. В принципе, не важно. Видно было, что он себя сильно уважал, да и дальнейшие действия персонажа заставили нас проникнуться к нему тем же чувством.

Король пожал всем руку и сказал:

– Эта женщина с девочкой остались брошенными у меня на вокзале. У них нет ни денег, ни дома, ни родных, ни документов (шёл две тысячи первый год, и таких историй было полно, они и сейчас имеют место быть). Мне с них нечего взять. Вы и сами на них посмотрите: какие из них попрошайки? А прогнать жалко. Этот хрыч, – он ткнул в Деда, – сказал, что может их приютить. Я людям не доверяю, пришёл проверить. Вы не обращайте на меня внимания, я на кухне посижу.

Мы обозначили королю диско и предводителю команчей, что доверить Деду приличных людей – вовсе не лучшая идея. Но он решил проверить всё сам.

Достали ещё тарелки, накормили мать с дочкой. Король вежливо отказался. После ужина Дед с новообретённой семьёй ушли устраиваться в комнату, а мы с герцогом остались на кухне. Ему почему-то было весело с молодыми раздолбаями, устал, видимо, от своих попрошаек. Он показывал нам фокусы с картами, монетами, часами, рассказывал разную смешную дичь. На вокзале и честный человек не соскучится, а уж для него изнанка была полна историй. Такие люди вообще интересны, поэтому ночь случилась познавательная.

– Ребята, идите спать, – наконец сказал он. – Я тут… один подежурю.

Мы с Коляном откланялись, ушли в свою комнату и заснули.

Подъём был в десять утра. Быстро оделись, вышли в коридор и направились к выходу, но… Дверь в Дедову комнату была открыта. Сам он лежал на спине с открытым ртом. Его раздутое лицо и пол были в крови, к щеке прилипли выбитые зубы.

Картина маслом. Женщины с ребёнком в комнате не было. Я подошёл к Деду, толкнул ногой, проверяя – живой вообще или уже не особо. Тот застонал.

– Дед, а Дед, кто ж это тебя так отпиздил?

– Дру-уг…

– Какой, на хер, друг?

– Дру-уг, заката-ай вату! – простонал Дед. – Сходите в аптеку, ребятки. Падыхаю…

– Какую, блядь, вату? Тебе башку отбили?

– Эта… с зоны это… Сходите в аптечку.

Ну да, тут делать нечего, надо идти. Кухня располагалась напротив выхода из квартиры, там и сидел король. Он же принц и всё такое. Увидев нас, поднялся и сказал:

– Привет, ребята. Хоть вы наконец проснулись… Не поднимайте кипиш, это я его отпиздил. Сижу на кухне, тишина, думки ночные думаю, вдруг ребёнок заорал. Я туда ломанулся, а эта тварь вырубила мать и пристаёт к девочке. Он-то думал, что я ушёл, уёбок. Ну и… А они у меня на вокзале будут в безопасности, я пристрою. Вас вот дождался, чтобы предупредить. Вы там это, без мусоров, согласны?

Вот тут мы и поняли, за что мог сидеть Дед.

В аптеку – ясен хрен – мы не пошли и дальше общаться с Дедом брезговали. Словно даже от разговора с таким говном можно испачкаться. Да так оно и есть на самом деле.

Он и сам поутих, только бренчал вёдрами по утру в туалете и шепеляво ругался:

– Засранцы, уёбища, дегенераты…

Съехал я с этой квартиры осенью две тысячи третьего. Последний раз она мне аукнулась ещё через четыре года, когда я на Сенной встретил бывшего бизнесмена, а ныне нечистого на руку колдыря Мишу. На нём была моя, пропавшая много раньше, куртка.

О Деде я его не расспрашивал, нашлось о чём потолковать и так.

Глава 9. Питерское

Питер впитал меня, как раскалённый песок Сахары каплю влаги. Секунда – и я растворён в особой атмосфере города, я очарован магическим полумраком питерских колодцев, волшебных и опасных в белую ночь. Мы с друзьями гуляли по набережной от Дворцовой площади до Новой Голландии, бродили по улице Декабристов от Мариинского театра до Английского проспекта, шастали по периметру сахарного Никольского собора. Тут же, на просторах бывшего болота, вокруг задумчивого памятника Глинке, раскинулась консерватория имени Н. А. Римского-Корсакова, рядом вздыбилась психбольница и изогнулся над водной гладью Поцелуев мост.

Время выпускных, белые ночи, июнь. На проспекты и линии Северной столицы выхлынывают когорты дипломированных специалистов разного качества и сферы применения праздновать свои синие, а у кого и красные дипломы.

Выпускники консерватории щедрой, но одновременно талантливой рукой великого композитора раскиданы по старинным улочкам и поют. А как поют выпускники консерватории? Очень хорошо поют, мягко выражаясь.

Шёл я выпимши по Декабристов, а в нескольких шагах от меня, по направлению к психбольнице на Пряжке, двигал цельный выпускной и пьяный хор. И бесплатно пел многоголосье. И как только хор замолчал, отзвучало эхо по стенам доходных домов, я не сдюжил с эмоциями и козлиным тенорком воспарил над атмосферой:

– Ой, то не вечер, то не ве-е-ечер!

– Ой, мне малым-мало спалось! – подхватил хор пьяных выпускников. И полилась песнь казачья. И светило солнышко незаходящее. И душа пела, гуляла по закоулкам городским, светлым пенным утоляя жажду, наполняясь любовью к городу каменному – Петра творенью.

Маховик махровой графомании (о! как сказал-то!) был запущен в этот временной отрезок моей жизни, оправдывая детские мечты о писательстве и предначертании высших сил. Классики беспокойно ёрзали в склепах, а я писал первый и, к счастью, последний акт пьесы «Питерское», такой же ненужной миру, как и сами персонажи:

«Санкт-Петербург. Ночь – знойная и белая, как горячка. Даже самые одиозные бойцы алкогольного фронта обрели тяжёлое забвение в своих конурах. Угол Английского проспекта и улицы Декабристов. Старое здание напротив дома Блока, где восемьдесят лет назад „умер от смерти“ голодающий поэт-символист, в честь которого потом назовут ресторан.

Тёмная комната – узкая, но глубокая. Высокий, украшенный лепниной потолок. Патрон с лампой накаливания, паутина. Скудная старая мебель. Кресло-качалка со сломанным подлокотником. Заляпанные обои с узорами из цветов. Большое прямоугольное окно с облупившейся краской на раме, выходящее в тесный двор. Питерский колодец. В комнату льётся уютный свет из дома напротив. К окну приставлен большой стол. На столе бардак – печатная машинка, остатки ужина, консервная банка с окурками, пустые бутылки (фуфырики, фанфурики, мерзавчики… кому как нравится).

У стены штабелями уложены коробки с книгами, промежутки между коробками тоже заполнены книгами, чтобы выровнять слои кладки. Книги все одинаковые – стало быть, из нераспроданного тиража. Чьи-то ненужные мысли. Раньше тут жил писатель. На коробки брошен матрас, настелено тряпьё. На тряпье спит такой же ненужный алкоголик Миха. Взъерошенный, худой и тревожный. Чёрные жёсткие волосы, усы, щетина, лицо в шрамах, сломанный нос, смуглая цыганская кожа. Ещё пять лет назад – большой бизнесмен, занимающийся оптовым импортом дорогих тачек, имеющий в архиве фотографии с Собчаком и другими шишками и буграми северной столицы. Но сам Миха шишкой не вышел. Изменила Михе любимая жена. Колоссом он был на глиняных ногах – обрушился, остался нищ и гол.

По пьяни, а в другом состоянии его никто и не видел, Миха орёт, что у него под окнами пять „мерсов“ припарковано, что можно устроить гонку, если кто не ссыт. Посему окружающие Миху называют ласково – Гонщик на пиздюлях.

– Миха, на пиздюлях сегодня поедешь? Вон, Олег для тебя палку уже нашёл – покрепче да подлиннее.

– Я братву позову, они Олега накуканят, как сказочного петушка, на его, сукэнэх, палочку. Ща в „мерс“ сяду и поеду за братвой! Не веришь? Вон, под окном у меня, пять „мерсов“ стоит!

А вечером в коммуналку возвращается пьяный и уставший, бывший архитектор, а теперь подсобный рабочий на стройке, алкоголик Олег. Олег дежурно катает Миху на пиздюлях. За что? За то, что Миха – „подлое чмо, пиздун и уёбище“. Так Миха и существует изо дня в день. Но сейчас алкоголик сладко спит, а точнее – телепортируется в новый, неотличимый от других день, где есть фуфырики, „мерсы“, архитектор Олег, гонки на пиздюлях и тараканы.

Тараканы сидят у изголовья книжной кровати. Такие огромные, что размером аж с человека, да и с человеческими лицами, умудрёнными алкоголем и несчастьями, вспухшими и светлыми, как светла полярная ночь. Тараканы поют под гитару вальсовую колыбельную на пронзительный и грустный бардовский мотив.

Куплет.

Пусть снится тебе вобла

И пива реки, раки.

Хорошая квартира,

Кровать где есть

И нож.

Как ты добудешь даму

В свирепой, честной драке.

Как ты её обнимешь

И Бродского прочтёшь.

Припев.

Тик-так, тик-так,

Будильник – враг.

Стучится в дверь

Сосед-мудак.

А тебе просто так

Пусть приснится коньяк

„Александр Бержерак“.

Куплет.

Свободный неформал ты —

Работы нет, прописки.

За комнату не платишь

И пьёшь за чей-то

Счёт.

А может, уже хватит

Мешать спирт и ириски?

Устройся на работу —

Ведь рядом есть

Завод.

Припев.

Тик-так, тик-так,

Мясо собак.

Поём, орём и

Ни дня без драк.

Пусть придёт к тебе

Вдохновение, дурак, и

Сирано де Бержерак.

Во время второго куплета в окне появляется тёмный силуэт, который медленно пробирается по карнизу к центру окна. Тёмный силуэт – это друг спящего, алкоголик по имени Лёха. В отличие от Михи, Лёха никогда не был успешным бизнесменом. Зато Лёха очень успешно бухал с седьмого класса школы. По характеру общителен, в меру агрессивен. Много и вдохновенно врёт. Впрочем, только красоты ради, не для выгоды, обманываться он и сам рад.

Удостоверившись, что попал в нужное окно, Лёха дубасит по раме, создавая жуткий шум, дребезг и звон.

– Мифа, фука, где мой фотоаппар-р-рят?!

У алкоголика Лёхи мало зубов, он жутко шепелявит, гнусит и, вдобавок ко всем имеющимся речевым напастям, безудержно грассирует.

Тараканы бросают гитару и разбегаются кто куда.

Миха спит.

Лёха настойчиво стучит:

– Мифа, откр-р-рывай, фука. Ты что, пр-р-ропил его?

Миша поднимает голову, оглядывается.

Лёха плющит лицо к стеклу. Стучит:

– Мифа, фука, гад! Отдай мой фотоаппар-р-рят!

Миша, пошатываясь, идёт к окну, открывает. Спрашивает испуганно, на выдохе:

– Ты кто?

Лёха:

– Сир-рано де Бер-ржер-рак!

Пробует залезть. Миха узнаёт друга и захлопывает окно перед Лёхиным носом.

Лёха стучит:

– Мифа, ты фто, офуел? Я тебя поймаю, флышишь? Вер-рни фотоаппар-р-рят! Ты его пр-роп-пил, да? А, Мифа-фука?!

Миха ложится спать.

На улице стреляет салют. Слышны пьяные весёлые голоса.

Лёха заворожённо смотрит на небо, униженно втянув голову в плечи. Алкаш со своим потерянным фотоаппаратом выглядит на фоне чужого праздника нелепо. Ну или праздник выглядит нелепо на фоне алкаша.

У Лёхи спадают спортивные штаны, обнажая кривые и тонкие ноги, но он не замечает этого.

– А-а-а! Маньяк! Извращенец! Онанист! – впадает в ненужную истерику какая-то нервная дама.

Лёха пугается и валится с карниза на волнистый питерский асфальт.

Вокруг спящего Михи снова кучкуются тараканы-барды с гитарой, запевая третий куплет:

Ты, сволочь, совесть пропил,

Пустил себя по миру,

Но мира в мире нету,

И в мае труден

Труд.

Как будто кто-то где-то

Когда-то что-то понял.

А понял кто-то где-то,

Что щас его

Побьют.

Припев.

Тик-так, тик-так,

Ты гонщик-слабак.

Отстал, устал,

Кусай свой кулак.

А потом, дурак,

Пей коньяк „Бержерак“,

С Сирано де Бержерак.

В комнате одиноко кружится тополиная пушинка, кружится-кружится, да и приземляется на заляпанный стол. Прилипла…»

Глава 10. Знакомство с дядей

2003 год. Санкт-Петербург. Пара по сопромату. В дверь аудитории заглянул директор нашей шараги по научной работе.

– Гагач, подойди! Простите, Сергей Львович, что прерываю лекцию, – извинился он перед доцентом, – отдам Алексею документ, пока он на месте.

Я быстро подошёл к директору, попутно думая: «Всё? Меня за косяки выгоняют из универа? Что я скажу маме?»

– Гагач, держи письмо от дяди! Отнесись серьёзно, не потеряй! – строго сказал директор и подмигнул, передавая мне конверт. – Всё, давай…

Он дружески хлопнул меня по плечу, и, чего никогда не бывало, пожал мне руку. Я молча взял конверт и вернулся на своё место.

Развернул письмо. Хм-м…

«Алексей! Не знаю, слышал ли ты обо мне или нет. Я твой дядя, Михаил Иванович. Сводный брат твоей матери от первого брака. В 1980 году, на дне рождения твоей бабушки мы с сестрой сильно поссорились и с тех пор больше не общались. Подозреваю, что тебе обо мне никогда не рассказывали. Приезжай на юбилей, познакомимся. Мне будет шестьдесят пять лет. Надо собирать потерянное по крупицам, пока жив. Над подарком сильно не парься».

Далее шёл адрес на Приморском шоссе, инструкция «как добраться для особо тупых» и дядина фамилия с инициалами. Я малость обалдел от таких новостей. Не каждый день неизвестные дяди с Приморского шоссе на юбилеи приглашают. Позвонил маме:

– Ты?!! На юбилей к дяде? А-ха-ха! Ну езжай, никто его за язык не тянул, – посмеялась мама, прикинув мои шансы на успех в роли голубя мира. – Денег на подарок нет.

Денег на подарок и у меня не было.

Даже сейчас, вспоминая нищие студенческие времена, я стараюсь по полной программе выложиться на подарки близким мне людям, трачу последние деньги, чтобы поразить масштабами своей щедрости. А что может презентовать нищий студент? Набор для бритья, подаренный одногруппницами на Двадцать третье февраля, качество и происхождение которого вызывали большие вопросы?! Лучше, чем ничего… но стрёмно. Побреется дядя и распухнет, как бичара. Явно спасибо не скажет.

А без подарка идти ещё хуже…

Поэтому, в день икс, собираясь с утра на лекции, я взял с собою пару запасных носков, три бутылки пива, положил подарок в чёрный пакет и завязал узлом, чтобы не намок, если пиво вдруг слишком растрясёт. После пар предстоял визит к загадочному дяде, который в качестве посыльных использует научных директоров.

Чтобы не вонять носками, я задумал их переодеть по дороге. На станции метро «Старая деревня» был музыкальный ларёк, где всегда торговал кто-нибудь из знакомых. У меня половина «кулька» была в корешах; почти на каждой музыкальной точке города, нанимавшей студентов в продавцы, я мог в любое время выпить пива и хорошо потусить, слушая правильную музыку. Но на этот раз ларёк должен был послужить мне перевалочным центром для смены термоядерных потников.

Выйдя из метро, я увидел обыденный для гостей нашего города бизнес-процесс. Во мраке зимнего вечера бегали какие-то таджики, узбеки, азербайджанцы, фиг их там разберёшь, они орали и усердно мутузили друг друга, решая вопросы производственной логистики. Такой вот обоюдный бизнес-консалтинг.

Ставни музыкального ларька были предусмотрительно закрыты, я постучался в дверь:

– Откройте, это Лёха Гагач!

Из-за двери выглянул напуганный Кирилл.

– Заходи быстрее, тут такой трешак творится, из ларька страшно выйти.

– А чего говном воняет? – спрашиваю я, принюхиваясь.

– Да говорю, страшно выйти, – отвечает тщедушный Кирилл, – пришлось тут посрать. Бережёного, как грицца…

– Да, Кирюха, тебе точно выходить не стоит! – отвечаю я, доставая из сумки своё нехитрое хозяйство и пытаясь отыскать носки. – При виде тебя даже у меня руки чешутся.

Я ничуть не покривил душой.

Кирилл был похож на грустную шнягу. Как это? Вот возьмите свой хер и машите из стороны в сторону, а ещё лучше: направьте из фена на залупу горячую струю воздуха и сушите, пока не уйдет часть влаги. Вот это сморщенное и съёжившееся тельце и будет Кириллом, который только что насрал в пакет из-за боязни получить трындюлей по дороге в «макдак».

Но мне-то до него что? Носки переодел, сложил вещи обратно в рюкзак и поехал на юбилей с энтузиазмом арестанта, бредущего на свою казнь. Аромат говна Кирилла настолько въелся в мозг, что преследовал меня и в маршрутке, и по пути на дядину дачу, когда я, сойдя с маршрутки, топал по каштановой аллее по направлению к берегу Финского залива.

«А кудряво дядя живет!» – подумал я, подойдя к большим воротам, которые преграждали путь к красивому трехэтажному дому. Рядом, на большой площадке, были припаркованы богатые иномарки гостей. Я, как водится, сильно опаздывал.

– Кто? – с удивлением рассматривал меня охранник.

– Гагач Лёха… Ну, Алексей, – ответил я.

– Есть такой! – ещё больше удивился вратарь.

Охранник тщательно проверил документы и пропустил меня, указав направление через сад, утыканный туями, статуями писающих мальчиков и прочим новорусским ампиром.

«Это, бля, я сейчас подойду и подарю богатому дяде мегабичёвский набор для бритья?» Сибарит внутри меня рвал волосья на сосках от ужаса предстоящей миссии, но отступать было поздно.

Я вошёл в залу, где шумело застолье.

«Алексей Гагач Биче-Дрищенский!» – съязвил мой неугомонный внутренний богатей, объявив меня, как это делали в свое время камердинеры и дворецкие. И стукнул жезлом о мрамор, разумеется, мысленно.

В реальности, ясен пень, никто меня не объявлял. Дядя, восседавший во главе стола, заметил меня и махнул рукой, указывая на единственное свободное место у противоположного торца. Фейс ту фейс, глаза в глаза.

За большим столом посреди нарядной залы сидело – навскидку – человек тридцать: пожилые мужики в официально-офисном и разного возраста женщины в вечерних платьях. Дядя внешностью походил на Тинькова или, может, Хворостовского и обладал весьма общительным, можно сказать, развязным характером удачливого понтовщика-барыги.

В его заготовленном для гостей шоу настало время главному номеру, гвоздю, сука блядь, программы – мне.

Дядя приглашающе махнул рукой и торжественно встал. Все затихли и направили жующие, равнодушные рожи в мою сторону. Я тоже встал, взял рюкзак с подарком и на негнущихся от страха ногах подошёл к виновнику торжества.

– Михаил Иванович! Поздравляю с юбилеем! – взял я инициативу в свои руки, расстёгивая рюкзак и доставая бичёвский подарок – завязанный на узелок пакет с набором для бритья.

Снова пахнуло говном. Но мой мозг уже не анализировал ситуацию, я лишь надеялся, что дядя не достанет проклятый набор при всех.

– Мама тут передавала поздравления… – мямлил я, вручая пакет дяде.

Дядя благосклонно взял пакет и начал торжественно толкать заранее заготовленную речь: «Бла-бла-бла, произошло воссоединение семьи, бла-бла-бла, знакомьтесь, это мой племянник от младшенькой…»

Зефир струил эфир, но говном попахивало по-прежнему.

Бомонд слушал сентиментальный спич, насторожённо принюхиваясь к навязчивому шмону, который быстро заполонял пространство; я внимательно рассматривал пакет, коим дядя размахивал, как Ленин кепкой.

Мой пакет был мало-мальски прямоугольной формы снизу, по форме коробки с набором. Этот же, вручённый, висел пустой мошонкой, кокетливо завязанной узелком.

Дядя, на свою беду, был простужен либо недавно перенёс операцию на носе, о чём свидетельствовали тампоны, аккуратно белеющие в ноздрях. Не чувствуя вони, энергично размахивая пакетом, он уже вовсю обрисовывал мои головокружительные карьерные перспективы в его структуре, активно ссылаясь на лестные отзывы обо мне из универа. Лестным отзывам я удивился не меньше, чем непонятному пакету, так как если они и были, то дяде явно нагло наврали.

И тут меня осенило: «Говно Кирилла!!!»

Голова закружилась, мир вокруг поплыл, нарисованная дядей карьерная лестница рассыпалась в пыль, теряя перила, ступени и прочие, блядь, балясины. Бомонд начал переглядываться и перешёптываться, закрывая дыхательно-пихательные органы носовыми платками.

– Мне дурно! – услышал я голос некой расфуфыренной профурсетки, которая попыталась встать из-за стола. Ей, сердито шикая вполголоса, мешал муж.

В этот момент дядя закончил вещание и заинтересовался содержимым пакета. Я стоял ни жив ни мёртв, вообще не в силах пошевелиться.

– Я же просил не заморачиваться с подарком! Но всё равно, Алексей, приятно, – сказал он.

Дядя, шустро развязав узелок, заглянул в пакет. Обманутый пакетным полумраком и сохранившей в некоторых местах белизну бумагой, дяхан выдал:

– М-м-м… карельские деликатесы!

Почему карельские? Карелы мы по бабушке…

«Не пробуй, не пробуй, с-сука слепая, деликатесы», – отчаянно молил я, однако вслух сказать ничего не смог.

Из открытого пакета диффундировал в пространство говнюжник повышенной концентрации, начисто отбивший способность думать тыковкой у всех зависимых бизнес-партнёров и прочих родственников. Собрание, позеленев, стало отнюдь не вежливо выползать из-за стола, двигаясь медленно и плавно, словно космонавты в невесомости.

Дядя был так сильно увлечён важностью и величием момента обретения племянника, что не видел ничего вокруг и действовал по схеме, которую много раз воображал у себя в голове. В мыслях он стопудово представлял, что я явлюсь к нему с килограммом-другим морошки или клюквы, сушёных карельских подберёзовиков. Возможно, с вареньем.

«Чавк!» – услышал я звук попытки извлечь карельский деликатес из шуршащего пакета. Новоиспечённый родственник черпанул рукою говна унылого Кирилла, как заправский экскаватор.

– Пролилось, что ли? Варенье, что ли? Эх, бля! – недоуменно пробормотал дядя и вынул руку из пакета.

Десница была густо перемазана в буром говне, которое величественно, как и подобает на приёме такого уровня, кусками падало обратно в пакет. К тыльной стороне кисти прилип клочок конспекта, коим Кирилл усердно вытирал свою жопу двумя часами ранее.

Тут Михаил Иванович осознал всю красоту момента, глубину падения и прочую метафизическую муть перерождения успешного человека в публичного говнохапа. Бедный дяхан вытаращил глаза на осквернённую руку и шумно глотал позеленевший от миазмов воздух.

Кто-то из гостей не оценил смену среды обитания и смачно фаршманул на пол, запустив цепную реакцию. Это я долго рассказываю, дело-то шло быстро. Я бы сказал – молниеносно.

Не успевшие отойти от стола и на пару шагов поздравлянты начали дружно метать икру направо и налево, толпою продвигаясь к выходу. Поскальзываясь на блевотине, несчастные вставали, выпачканные в рвотных массах, тревожно кричали нечто типа: «Спасите! Помогите! Насрали – не убрали! Я депутат Законодательного Собрания, бу-э-э…», и дальше бежали к своей цели. На шум в залу ворвалась охрана из двух человек; не разобравшись в ситуации, бывшие менты принялись рандомно окучивать попавшихся под руку ублевавшихся гостей.

Наконец, выставив челюсть на пару сантиметров вперёд от своей офонаревшей гычи, весёлым фонтанчиком опорожнил желудок мой бедный богатый дядя. Немного отдышался и, вытерев перепачканной в говне рукою рот, блеванул ещё раз. Начисто проебав наносной лоск, он удивительно стал похож на цыгана Будулая, приобретя вокруг рта бурого цвета усы и бороду.

– Это к богатству! – наконец прорвало меня.

Михаил Иванович почему-то осерчал и метнул злосчастным пакетом, но, пролетев по затейливой траектории, мешок приземлился на голову неудержимо блевавшей в радиусе поражения барышне.

Прекрасная мамзель встрепенулась, пробежала, празднично шурша вонючим девайсом, несколько метров и, эффектно поскользнувшись на фарше, зарядила туфлёю в потолок. Этим она привлекла внимание охраны. Упыри, бросив прежних жертв, принялись старательно поливать девушку перцовкой, одновременно тыкая электрошокером.

«Постапокалипсис… – оглядел я допрежь мажорную залу. – Откровения Иоанна Богослова».

После чего присоединился к разбегающимся, как тараканы из-под тапки, бизнес-партнёрам, коллегам и родственникам моего сводного дяди.

Той ночью спал я тревожно.

Мне снилась делающая элемент «ножницы» – прямо как злоебучий Роналду – красавица с говняным мешком на голове. Снилась грозящая пальцем обосранная рука дяди. Снилось говно, которое начало выливаться из пакета безудержным потоком и затопило весь дядин дом. А я всё бегал вокруг дома и пытался открыть окна, чтобы спасти людей, звал охранников на помощь… Охранники мне не отвечали, лишь молча откалывали стамеской писюны у писающих мальчиков.

Поутру я искренне надеялся, что мне всё приснилось. Мозг отказывался воспринимать реальность произошедшего. Собравшись, я поехал в универ на субботний коллоквиум.

– Гагач… Гагач! – позвал меня знакомый голос из приоткрытой двери дорогого «мерина», припаркованного возле универа. – Залазь в машину!

Узнав директора по научной работе, я сел в тачку на заднее сиденье. Вместе с ним на переднем сиденье находился ректор универа.

Даже со спины я увидел их неестественно красные и глупо ухмыляющиеся рожи.

– Гагач, ты что это… ну как… ходил на день рождения?.. – начал, запинаясь, директор, но его прервал взвизгнувший спутник. За ним протяжно завизжал директор, и они, уткнувшись головами в руль и торпеду, стали хохотать как две гиены.

– Гов… гов… но подарил! Дяде-меценату! Дядя, у тебя всё есть… на-ка говно! – доносились отдельные фразы из их визгов и всхлипываний. – Как в глаза смотреть?

– Не-не… Как теперь руку жать? – проорал седовласый ректор и стал биться головой об торпеду.

– Я могу идти? – обиделся я.

– Иди, Гагач! Иди. А-ха-ха! Хотя, нет, стой. Слушай, Гагач…

– Что?

– На следующей неделе в среду у меня день рождения! Чтоб тебя не видели в универе до четверга, понял?

Это я с удовольствием…

Глава 11. Как я мерил линолеум

– Миленькый, подскажи бабушке, какие коробочки под розетки мне надо купить домой? Электрик наказал приобресть, а я не разбираюсь! – старенькая бабушка в платочке, шамкая, допрашивала меня возле стенда с монтажными коробками.

– А какие у вас стены-то, бабулечка, бетонные, кирпичные или гипрочные? – спрашиваю я.

– Непрочные, ой, милок, непрочные!

«За что это всё мне? – думал я, глядя на глуховатую бабушку. – Вроде жил как все: бухал, курил, прогуливал учёбу. Куча стараний, усилий, и что в итоге? Условно средненькая жизнь от зарплаты к зарплате. А люди создают бизнесы, снимаются в кино, выступают по телевизору, делают всякие великие вещи, творят шедевры! А вот что я, господи, сотворил такого великого? Ничего… Как такое со мной вышло?»

Господь задумчиво молчал…

А вот как:

Однажды мне всё-таки повезло. На втором курсе универа, совершая пьяный променад по Кирочной улице, наткнулся я на кафе с чудовищным по силе воздействия названием «Улыбка». У входа было смачно наблёвано.

Мимо такой рекламы я пройти не мог. В кафе познакомился с разговорчивым продавцом из соседнего строительного магазина, который сообщил, что на лето всегда требуются студенты для замещения ушедших в отпуск сотрудников. Хотя в строительстве я ничего не понимал, свой шанс выбраться в люди не упустил.

Приняли меня, несмышлёного, на работу, выдали комбинезон и отправили в свободное плавание, как кусок нетонущих фекалий, по отделу погонажных изделий. Там продавались деревяшки всякие, профили и рулоны разнообразной непонятной строительной хрени. Я минут пять шкерился от покупателей по углам и уж было расслабился, но тут меня настиг начальник отдела.

– Гагач! Иди линолеума вон того четыре метра отчекрыжь клиенту. Не сцы, студент, это проще пареной репы!

Я схватил рулетку, рысцой подбежал к рулону, поскакал вокруг, соображая. Думаю: «Как же тебя мерить-то? Ага! Для начала надо положить на пол».

Ну, класть-то я умею, на что только не клал.

Взял и, недолго думая, толкнул рулон. Он медленно, величественно стал падать, эдакий Пизанский хуяк на максимальной скорости к полу. То есть рушится окончательно и давит чью-то чрезмерно неосторожную пудельку. Друг человека только пёрнуть успел, выстрелив жопой как из детского помпового ружья сухонькой какашкой. Последний привет, попрыгав по полу, закатился за стеллаж.

Хозяйка внезапно дохлой псины стоит манерная, попкой ко мне повёрнута, и типа ей все громкие звуки до едва прикрытой юбкой кормилицы, то есть до пизды. Дёрг, дёрг поводок. Ощутив непривычно большое сопротивление пуделька, она медленно оборачивается, ведя взглядом вдоль поводка. Зырит, ресницами хлопает и понять не может.

Был белый карликовый пуделёк не установленного мною пола, а теперь на поводке, в буквальном смысле, этот пол и лежит в виде рулона линолеума, к тому же нисколечко не белый. Я стою, улыбаюсь ей, глазки строю. А она как бы догадывается, что не с линолеумом на поводке в магазин пришла, мелкими шажками рулон обходит, чтобы проверить эту гипотезу. Видит торчащие из-под рулона вытянутые в сторону ускакавшей какашки аккуратненькие такие пуделячьи лапки и почему-то сильно расстраивается.

Другими словами – горе накрыло её с головой!

Тёлочка, прекрасная даже с заплаканным личиком, начинает причитать над своим пёсиком. А я всё стою, взглядом стараюсь словить ракурс ей под юбку и думаю: «Выходи за меня замуж. Я нормальный кент, при работе, если чо! Книжки читаю, пьесы пишу. Шаверма за мой счёт! Дядя богатый есть».

О чём ещё мог думать двадцатилетний даун?

– Пупусечка моя, собачушечка-а-а! – плавно льются причитания из её сексуального ротика. – Сволочи, гады, уроды!..

На её мелодичный рёв прибегает начальник отдела:

– Что за хуйня? – Деловой такой. Эффективный менеджер.

– Да вон, – говорю, – не даёт линолеум мерить. Животную ей жаль.

– Э-э-э! К нам с собаками нельзя! Даже с дохлыми! И с Джорджами Бушами тоже! На дверях же написано.

Мы откатили рулон, красавица соскребла остатки своего бобика с пола, бросила в любезно подставленный мною пакет с логотипом магазина и, чем-то пафосно угрожая, удалилась. Начальник убежал по своим делам. Мне же надо было выполнять свою миссию дальше. Я толкнул линолеум ногой, и он раскатился по полу. Я нагнулся, приложил зацеп рулетки к началу рулона, широко раздвинул руки. Смотрю – где-то метр сорок пять. Отнюдь не четыре, значит.

Надо угол сокращать с полом. Геометрия, бля, восьмой класс, это вам не книжки писать.

Лёг пузом на линолеум, раздвинул руки пошире и краешком глаза постарался снять показания с измерительного прибора. Метр пятьдесят три вроде. Слышу чей-то неуместный хрюк.

Оборачиваюсь, смотрю: клиент стоит весь такой покрасневший и оплаченным чеком свой смеющийся паскудный рот прикрывает. Стало быть, я ему линолеум мерю. «Хуй с тобой, – думаю. – Смейся, тварь, раз уплачено!» А он ржёт. Видимо, с момента последнего пуделиного аккорда стоит.

Мысля моя, гуманитарная, растеклась по древу дальше.

Я прижал крючок рулетки ногой, проявляя чудеса эквилибристики, а сам разлёгся на линолеуме в полный рост и вытянул руку с рулеткой. Зрелище, конечно, ещё то! Смотрю… Блядь! Два метра двадцать пять сантиметров. Клиент, пидор, уже икает и пускает сопли на чек. Вот фиг я ему по испорченному чеку товар выдам.

А сучий линолеум всё равно мерить-то надо!

Я с помутнённым невыполнимым заданием рассудком, стремясь во что бы то ни стало не запороть первое партийное поручение, пополз по линолеуму аки диверсант под колючей проволокой. Прижал полотно рулетки своим весом к материалу и толкнул рулон перед собой. Доползаю до трёх пятидесяти и бац, рулон упирается в стену.

Обломингос, амигос, адьёс! Это песня такая, если что. Лебединая.

Я лежу, думаю, что же делать дальше, и тут рулетка с громким шипением сматывается обратно. Это я бёдра приподнял и хер через комбез почесал, чтобы лучше думалось, освободив от своего веса полотно рулетки. Про волшебный фиксатор я тогда был не в курсе.

Сука, покупатель уже, судя по всему, рожал дикобраза против шерсти жопой, сползая по стенке, как сопля! А мне-то обидно. Первые полчаса работы – и такой пердимонокль. Хоть раздавленных собачек на комбезе жёлтой краской начинай рисовать, как звёзды на самолёте. И побитых клиентов…

Я встал, нахмурил брови и грозно двинулся к покупателю.

– Предъявите чек на линолеум, сэр! – говорю я голосом камердинера Дживса из сериала «Дживс и Вустер».

Почему именно сэр? Пёс его знает… От стресса я пипец какой вежливый становлюсь, особенно перед тем, как хорошенько втащить. Но сэр – это ещё ладно. Вот если бы назвал компаньеро…

Тут подлетает вездесущий начальник отдела.

– Чё за хуйня опять?

Я ему рассказал свою грустную, как половое бессилие, историю. Покупатель во время моего повествования, сидя на полу, бился затылком о стену и стонал. По щекам были размазаны слёзы, сопли и размякший от жидкости чек.

– Ты, Гагач, что, дебил?! Линолеум, мать его, меченый по полметра! – орёт начальник.

– А-а-а! – стонет клиент. – Скорую, блядь!!!

Дефективный менеджер заматерился, быстро отчикал четыре метра и протягивает обрезок клиенту.

– Пожалуйста, чека не надо!

– Не то-о-от! – взахлёб давится конским ржачем клиент и сучит по полу ногами, чтобы заглушить звуки своей смеющейся задницы.

– Что?!

– Лино-о-олеум не то-о-о-от! Я другой оплачивал! Ха-ха-ха-ха!

Занавес…

Я, оказывается, рулоном ошибся. Меня за эту историю не уволили почему-то. Оставили. Видимо, скучно им было в этом магазине, а со мной всякое приключалась. Точно не соскучишься!

Красавица всё-таки пришла на следующий день в магазин с каким-то дрыщом и активно тыкала пальцем в мою сторону. Дрыщ вылупился на меня как джунгарский хомячок, но вежливо поздоровался. Затем быстро сделал вид, что выбирает линолеум.

– Что, и от этого животного надо избавиться? – учтиво спрашиваю я её.

Красотка фыркнула, развернулась и ушла в туман, всем своим видом крича: «Свободная касса!»

А я остался думать.

Думалось много. Про клиента, недополучившего по чайнику, про разрушенный мною союз хомячка и красавицы, про убитого линолеумом пуделька. Про… про… про… Много слишком этих «про» для начинающего специалиста. Жизнь – штука сложная. А жить-то всё равно надо.

– Слышь, Джунгар, не расстраивайся. Диктуй телефон мамзели. Куплю ей с первой зарплаты какого-нибудь бультерьера. Скажу, что ты застращал.

– А она поверит?

– А это, Джунгар, уже метафизика…

Глава 12. Как я халтурил

Когда меня переводили на работу в отдел электрики, директор строго предупредил: «Гагач, не ходи на халтуры, ну его, особенно в дома по соседству. Сгорим синим пламенем, тьфу-тьфу-тьфу».

Я покорно кивнул, но в душе возликовал: «А-а-а, сука, здесь есть халтуры, заебись!» Деньги были нужны всегда, особенно молодому, требующему алкоголя и женщин организму.

На первой же халтуре, в соседнем доме, я установил мужику двухклавишный выключатель. Через час после моего ухода он позвонил и спросил: «А это так и должно быть: если я хочу включить вторую лампочку, то нужно обязательно включить первую? По-другому, – говорит, – вторая лампочка не включается. Подозреваю в вашей оказанной услуге хуйню!»

– А как вы хотели? – отвечаю я. – Специальный такой выключатель. Если бы дешевле купили, то такая опция, наверное, отсутствовала бы, а тут вот, пожалуйста, пользуйтесь! Мировая тенденция.

– Н-да? – засомневался дядька. – Меня эта опция бессмысленная напрягает. Нельзя ли ее убрать?

– Никак нет! – отвечаю я, будучи полностью уверенным в своей правоте. – Нанотехнология, уважаемый.

Если бы я знал, что через десяток лет проект «Бизнес Молодость» инициирует тысячи таких же активных долбоёбов, действующих по принципу «взял предоплату, а дальше разберёмся», то сам бы озолотился на их инициации, делясь своим богатейшим опытом.

Короче, дядька понял, что скупой платит дважды, и повесил трубку. А я радовался и ждал следующей халтуры. Долго она ждать себя не заставила.

Поутру в магазин ввалился весьма брутальный мужик, прикидом и лицом смахивающий на Кортнева, только, казалось, больше габаритами. Не прям громила, но мышцы рельефно выпирали через кожанку, челюсть радовала правильными геометрическими формами в виде квадрата.

– Э-э-э, земеля! – подошёл он к Дине, моему старшему коллеге, – мне надо провод к люстре поменять и выключатель, по мелочи там ещё. А то старое всё, как жопа диплодока…

А Диня на меня рукой показывает и говорит:

– Вон стоит молодой специалист, неприхотлив в запросах и производителен, как дядюшка Том. Пашет как негр, иными словами.

Я не смутился брутальности клиента и бойко обкашлял с ним все детали заказа. Миссия казалась выполнимой, оплата – адекватной.

– А чё ты, – говорю Дине с подозрением, когда заказчик ушёл, – добрый сегодня такой? Отдал мне клиента…

– А я по телику видел, как этот кент людей пиздит на ринге. Только не помню, как звать.

– Людей? – опешил я.

– Каких людей, дятел, бойца не помню имя! Ну его нахуй такие халтуры…

Однако вечером после работы, когда я пришёл по указанному адресу, бойца дома не было. Зато наличествовали два совсем юных мажора, накрахмаленные от кончиков волос до пяток.

«Нас, – говорят, – дядя в надзор за тобой поставил. За десять минут управишься? Скоро друзья прикатят, нам на „пати“ надо!» – с ходу выдали мне расклад будущие представители нетрадиционно ориентированной части ансамбля «USB».

Я пошёл глянул на фронт работ. Батюшки! Да в этой комнате старого жилого фонда, где потолки метров пять высотой, проводку наверняка делал ещё какой-нибудь статский советник. А то и вице-губернатор, да ещё в те времена, когда за электричество могли сжечь, а за слова, что Земля круглая, любой поп вдрызг расколотил бы чело.

«За десять минут, – говорю, – я только охуевать перестану. А работы тут на день, не меньше!» Не буду описывать технические нюансы, всё на самом деле было объёмно. Материалов, взятых по описанию клиента, не хватало, но начать работу я мог, в чём и признался мажорам.

Те сразу испуганно загундели, руками замахали, типа «пати века» у них органом мохнатым накрывается. И чтобы я свалил по их указке, они мне предложили неплохую мзду.

– Только дяде не говори, трындюлей нам даст.

За отведённое мне время я успел прикрутить и подключить выключатель, подцепить провод к монтажной коробке, кинуть до люстры кабель с зачищенной на концах изоляцией, закрепить его на временные скобки к потолку. И тут мажоры начали с нетерпением стучать верхними лапками по стремянке: «Пора, мол, выпёздывать, мастер!»

– Я послезавтра вернусь, работу доделаю. Завтра не могу, с другом пиво пить пойдём. Выключатель не трогать, люстру не трогать…

– Ладно-ладно! – торопятся метросексуалы. – Мы дяде всё скажем, не ссы, давай-давай, шнеллер.

Ну, хорошо. Я ж людей понимаю. Сам между вариантами почитать книгу Максима Горького «Детство» или подрочить всегда второй вариант выбирал. Но с возрастом, правда, Горький стал отыгрывать позиции, что говорит о величии классики на все времена.

Поэтому я со спокойной душой покинул делянку и решил забыть до вечера послезавтра о полупокерах и их грозном дяде.

* * *

– Э-а-а-ы-ы! – ревела трубка, неосмотрительно поднятая мною в баре, где отмечали встречу с другом. Зелёный экран «нокии» высвечивал лаконичную надпись: «КЛИЕНТ».

– Алло, алло, говорите понятнее!

– Э-а-а-а! Сукэнэх… Ы-ы-ы-ы… – проревела трубка в ответ. Звонок сбросился, но через минуту телефон снова запищал.

– Игорь Дмитриевич написал на бумажке, что вы «пиздюк» и вам «пиздец», извините, он мне заплатил, сам говорит не может… – затараторил в трубке женский голос.

– А-ы-ы-ы-э! – подтвердил информацию на заднем фоне Игорь Дмитриевич.

– Ещё он сказал, чтобы вы купили в магазине водку, шоколад и ехали в больницу по адресу… Вам всё равно «пиздец», поэтому бежать смысла нет, так хоть мучить не будет, «ёбнет», извините, почти сразу.

– Ы-ы-ы-ы! – кровожадно загудел клиент.

Я молча повесил трубку и стал собираться. Я понял – произошло недоразумение, и сейчас я просто приеду и всё выясню. А бежать на самом деле не стоило. Да и куда бежать-то?

Через полчаса я уже ввалился в больницу с пакетом. Меня сразу опознала и потащила в недра заведения девушка, которая зачитывала угрозы клиента. На все вопросы она упорно отмалчивалась. Мне стало страшно, но я шёл. Я столько успел передумать… если всё записать, то Толстой Лев Николаевич покажется мелким кропателем рекламных брошюр, не более.

Нанографоманом в изгнании.

Клиент находился в отдельной палате. Именно – находился. Лежать – не лежал; стоять – не стоял; был подвешен к какой-то непонятной стойке наискось, как в гамаке для инвалидов, и завёрнут в простынку. В палате чем-то навязчиво воняло. Когда я зашёл, Игорь Дмитриевич вылупил на меня глаза и злорадно засмеялся, активно показывая руками на пакет.

Я достал пузырь и отдал его клиенту. В голове звенело: «Неужели из-за меня?»

Боец присосался к бутылке и принялся азартно, жадно булькать. Опустошив пузырь наполовину, он стал сканировать меня взглядом Ганнибала Лектера, медленно качаясь в своём гамаке. Сверху донизу осматривал, потом снова поднимая планку сканера до головы.

– Хуйпезда! – неожиданно сказал он и обрадовался. – Подействовало! Я уж начал думать, что немым останусь, Алексей-Алёшенька. Кранты тебе, чё смотришь? Я сейчас поговорю, расскажу, за что тебя ёбну, а потом ёбну…

– Чё случилось-то? – хмуро спросил я. Мне не сильно верилось, что меня могут убить в больнице. Хотя… Морг в наличии, крематорий рядом. Удобно.

– Я, Лёша, не из оскотинившихся… Не за бабло всё, а по справедливости, понимаешь? Хотя деньги есть, связи есть, успех в спорте… а всё сам люблю делать. Вот и купил хатку. Думал – сделаю ремонт своими руками, жить приятно будет. Только электричество я не понимаю. Я лучше в тюрьму сяду, чем в щиток полезу. В тюрьме-то я точно знаю – жив останусь, а тут хуй знает. Электричества же не видно! Вот и пришёл к тебе за помощью…

Игорь Дмитриевич отхлебнул ещё глоток и продолжил:

– А ты, сучара… Попросил я своих племянников, Чука и Гека, блядь, посмотреть за тобой, а ты их наебал! Увидел, что не шарят педики, и схалтурил!

На этом моменте я хотел возразить, но клиент посмотрел на меня так, что я осёкся.

– Потом последнее слово скажешь, потом. Приехал, короче, я сегодня в хатку, выгнал отдуплявшихся после пьянки племянников, разделся догола; знаешь, люблю, когда ничего не мешает. Свет-то не включал, светло на улице. Смотрю, висит люстра, провод протянут, выключатель на стенке. Всё заебцом, как и договаривались. Я полез на стремянку – люстру драить. Взялся за основание и чашку приподнял кверху.

Боец выдержал паузу, глядя мне в глаза, и продолжил тихим, сдавленным от воспоминаний о пережитом голосе.

– Тут меня как пизданёт, Алёша! Так на ринге не получал ни разу. Я крутанулся, начал падать вместе со стремянкой, снова уцепился за люстру и повис. Стремянка грохнулась на пол, а меня опять током ебашить начало. Дрыгаю ногами, верещу, как бешеный макак, говно из жопы сыпется, а из хуя молнии бьют, и дуга электрическая проскакивает. Руки разжать не могу. Пробки не срабатывают, старые, сука…

Клиент сделал ещё глоток водки, выдохнул.

– Ебашило, пока люстра с крюка не сорвалась. Я с ней в своё дерьмо и пизданулся. Только в больнице смогли отнять у меня люстру… Алёша, меня все соседи видели, понимаешь? Они ментов вызвали на крики и грохот. Дверь выломали, а я сижу голый, по уши в своём говне, держу люстру в руках, шары размером с пятак, и гукаю как младенец. Хорошо, что переломы есть, так бы в дурку сразу свезли. Мои кореша уже были тут, оставили мне пушку и поехали к соседу, что зеркалкой меня фоткал, в жопу фотоаппарат засовывать. Ёбну я тебя, дурак! Говори последнее слово.

С этими словами Игорь Дмитриевич полез в простыню и вытащил пистолет, я в них не шарю, модели сказать не могу. Выглядело внушительно. Пахло близкой расправой.

Ситуация…

– Игорь Дмитриевич, вы мне сейчас, наверное, не поверите, но я этих ваших, Чука и Гека, просил вам сказать, что не закончил работу. Я же не специально, что я, больной, по-вашему? Завтра набрал бы материалов и доделал всё. Там работы до пизды и больше! В щитке вместо пробок «жучки» стоят, проводка на соплях. Алюминий везде с медью вперемежку. Сделал, что успел, остальное на послезавтра, точнее, уже на завтра перенёс. Да и не должна люстра током бить, разве что с фарфоровыми вставками! А, у вас же с фарфоровыми…

Даже под дулом пистолета я заботился о том, чтобы клиент не поубивал своих племянников, ну и меня заодно, за саботаж первого дня рабочей смены, что привело в дальнейшем к таким последствиям.

Клиент смотрел на меня не мигая.

Лицо его как-то добрело, что ли… Но тогда мне не удалось это узнать. Нервная судорога прошла по его телу; видимо, он вспомнил, как его пиздило током на люстре. От судороги палец нажал на спусковой крючок. Естественно, как это пишут в плохих романах: «раздался выстрел».

Пистолет не был направлен на меня; пуля пошла вверх, подрезав крепление ремней к непонятной стойке. Клиент мешком рухнул на пол и заорал. Сбежался на шум народ, побежал и я, только мимо всех – вон из этой больницы.

В ушах, как пишут всё в тех же никудышных романах, свистел ветер.

Неделю я пил, сказавшись на работе больным. Телефон не выключал, словно ждал от него решения своей проблемы. Ведь я реально думал, что за мной охотится пол-Питера. И ровно через неделю надпись «КЛИЕНТ» высветилась на телефоне ещё раз.

– Лёха, здорово! – бодро проорала трубка.

– Здравствуйте! – неуверенно поздоровался я.

– Пидараствуйте, ёбте! – передразнил меня боец. – Жив-здоров?

– Вашими молитвами, Игорь Дмитриевич…

– Не дерзи. Слушай, Гагач, окажи услугу, а? Повесь-ка ты люстру моей тёще. Сможешь?

Глава 13. Магазин и сумасшедшие

У нас замечательная страна и прекрасный народ. Главное – понимать тайные, скрытые в его глубине механизмы, на первый взгляд невидимые. А когда всё понимаешь, оно и легче становится, с людьми-то.

Потрудившись в магазине стройматериалов, я понял, что это за сила, которая движет всем вокруг. Она называется «вера». Не в Бога, нет, хотя и в Него тоже. Люди верят в атеизм, в науку, в своё право парковаться на газоне. Почувствуйте разницу: не знают, а верят. Во всё подряд, не утруждая себя анализом знаний и опыта – а по зову сердца, не сомневаясь в своём праве судить иноверцев и плевать на них. Да на всех плевать.

Однако не всё так мрачно, скорее, смешно.

Напарник Петя запил в пятницу, на работу не вышел в субботу. Я тоже запил, но вышел. Это сейчас бы столпившиеся в очереди покупатели орали: «Позовите ещё продавцов!», «Где администратор?». А двадцать лет назад стояли смирно у прилавка и жалели мучимого похмельем молодого Алексея Гагача.

А я бегал, как лайка в санях, обслуживая бригадиров, зашедших с утра за инструментом, и с ужасом ожидая «субботников». «Субботники» – это такие люди, которые проснулись утром в выходной день и решили изменить жизнь, самостоятельно затеяв в квартире ремонт.

Я давно понял, что они свято верят в свои возможности, и только ради экономии времени научился общаться с «субботниками» с помощью иронии и сарказма. Так им понятнее.

– Что лучше – дрель или болгарка?

– Возьмите электролобзик, гражданин. Поступательное движение всегда лучше вращательного.

Вот и в ту злосчастную субботу до меня добрались «субботники». Вон он стоит: усишки, кепка, джинсовая жилетка, сумка через плечо. Помню я его, в прошлый день икс купил ручную дрель, «дешевле же, чем электрическая». Ручная дрель – это такой миниатюрный прибор с ручкой, крутишь её – вращается сверло, не крутишь – не вращается.

Это точно он, скупердяй хренов. Кладёт инструмент на прилавок, недовольно заявляет:

– У вас дрель не сверлит.

– А что вы ею сверлили, месьё?

– Как что? Кирпич.

– Ручку крутили?

– Крутил.

– А кирпич-то с ударом сверлится, – говорю. – Надо, чтобы вы крутили, а жена стояла рядом и стучала по кирпичу молоточком.

Очередь гогочет, делать-то ей больше нечего. Мужик понимает, что не прав, идёт смотреть электрическую дрель с функцией удара.

Хихикая, подходит второй «субботник», выкладывает на стол купленную в прошлую субботу болгарку.

– Она у меня не пилит. Диск крутится очень медленно, даже гвоздь не распилить.

Ну что ж, предъявлено серьёзное обвинение. Молча включаю болгарку в сеть, нажимаю на кнопку. Действительно медленно. Смотрю гаду в глаза и кручу колёсико регулировки скорости. Болгарка ревёт и вибрирует. Очередь ревёт и вибрирует, а ещё улюлюкает и смеётся. Сконфуженный клиент вибрирует, но не смеётся, сгребает инструмент и убегает вдаль.

На прилавке появляется ещё одна коробка с дрелью, электрической, ударной. Хозяин заходится от смеха:

– А-ха-ха, у вас сегодня прямо парад уродов! Но у меня другая проблема – некомплект. В прошлую субботу купил дрель, достаю, а она некомплект.

Приняв серьёзный вид, вынимаю дрель из коробки, внимательно рассматриваю. Мне всё нравится. Вопросительно смотрю.

Перемигиваясь с соседями по очереди и хохоча, клиент поясняет:

– Видите на коробке? Дрель изображена с «клювиком», – тычет он в «кулачки» для фиксации сверла, – а на оригинале «клювика» нет.

Вздохнув, кручу патрон, и «клювик» чудесным образом появляется.

Очередь в истерике, очередь бьётся в конвульсиях. А я чувствую себя батюшкой в храме большой и светлой веры народа в свои таланты, в свою непогрешимость. На том и стоим.

Не подумайте, что я тут корчу из себя самого умного, нет. Человек, намазавший яйца финалгоном, подаривший дяде на день рождения пакет с говном, всё о себе знает. Юмор и ирония тут скорее защита, а не нападение. Тем более что навещали строительный магазин не только «субботники», но и обыкновенные сумасшедшие.

Графоман не будет графоманом, если не будет описывать происходящее. Надо ж донести потомкам важное и вечное, не расплескав из ночного горшка по дороге. Так родился следующий триптих рассказов, который называется просто – «Триптих».

Глава 14. Триптих

Рассказ первый

Игорёк

– Девушка, а как вас зовут?

– На бейдже написано! – грубо ответила кассирша строительного магазина подозрительному, неопрятному, высокому, как каланча, с острым, лысым черепом и ушами, как у чебурашки, покупателю.

– Е-ка-те-ри-на! – по слогам прочитал покупатель и малахольно улыбнулся. – Спасибо!

– На здоровье! – буркнула новенькая кассирша, только заступившая на свою первую смену, но покупателя уже и след простыл. Правда, через два часа он снова появился.

– Екатерина, прощения мя алчу, ибо содрочимши на вас! – волнуясь, сообщил клиент кассирше.

– Шо?! – не поняла она.

– Есмь возвеличил и нарисовал в голове нагую и развратную, затем эксплуатировал образ в сатанинских целях. Я содрочимши, Екатерина! Прощения мя алчу!

– Вы… вы издеваетесь? Я сейчас охрану вызову! – заволновалась Екатерина, осознав, что имеет дело с сумасшедшим.

Тут к кассе подрулила начальница смены кассиров – Мила. Дама «глубоко за сорок», без лишних комплексов.

– Что, Катя, и на тебя содрочили?! Добро пожаловать в наш клуб. Это Игорёк. Местный псих. Игорёк, чё новеньких пугаешь?

– Прощения мя алчу!

– Прости его, Катя, а то не отстанет. Он безобидный. Сначала подрочит на тебя, а потом прощения просит. Преступление и наказание. Классика, зря, что ли, в Питере живём? На нас Игорёк «содрочил» уж и не счесть…

– Содрочил, Екатерина! – волком взвыл псих. – Прощения…

– Да прощаю, прощаю, дрочи на здоровье! – в ответ наорала на него новенькая.

Игорёк втянул голову в плечи и, загадочно улыбаясь, побежал к выходу.

– А чего он так странно всё? – спросила у Милы Катя.

– Ну типа согрешил дрочкой. Отсюда – «содрочил». Лет пять к нам уже ходит, как в бордель, – стала рассказывать Мила. – Директор тут дочку свою устроил. Чтобы училась с людьми работать, не росла идиоткой. Мы её, как и тебя, проинструктировать не успели. Тут такое было… Она всё осознать не могла, что на неё, дочь директора сети магазинов, бесплатно содрочили…

– Жесть!

– Ага. И Игорька прощать не хотела. А он, если его не простить, штаны снимает и просит наказать. Так-то. Дело кончилось тем, что дочка – дура-дурой, а психолог тонкий. Сказала, что сама на него взяла и содрочила. Игорёк просил покаяться, а дочка его матом отборным. Убежал в слезах, бедняга. Неделю не было. Обходил стороною. Я бы тоже от психа отвязалась, да язык не поворачивается такую пакость сказать. И что с меня, убудет?

– Да, пускай хоть кто-то… – согласилась Екатерина.

– Пускай! – вздохнула Милка. И обе грустно задумались о своём, о женском.

Рассказ второй

Виталий

Как ты сумасшедшего лекарствами ни пичкай, а он всё равно на свободу ломится. Тезис доказан на примере нетривиального происшествия, случившегося в городе N. Из местного дурдома умудрился сбежать пациент, прихватив с собою одежду и деньги одного из санитаров. Так как санитар только начал смену, а в дурдоме царило разгильдяйство и процветало казнокрадство, в совокупности со сдачей в сексуальную аренду овощеобразных пациенток, пропажу дурика заметили не скоро. А зря…

Дурик обладал высшей степенью непризнанной гениальности. Он считал, что если наглухо запаять церковный колокол и начать в него звонить, то он наполнится «Божественной мелодией любви», и тогда, от резонанса, колокол втрипиздище разорвёт, и на волю вырвется новая, справедливая вселенная, в которой его никто не будет бить по морде и колоть всяческими лекарствами, а красивая врач-психиатр Наталья Юрьевна бросит курить и нарожает ему с десяток чудесных малышей.

На воплощение этого плана у него имелось не так много времени. Для начала Виталий (так звали психа по паспорту) направился в строительный магазин. Варить-паять он не умел, но для себя решил, что нет ничего невозможного для человека, вооружённого интеллектом (c).

– Подскажите, – вкрадчиво спросил он у продавца, подозрительно разглядывающего виталиковую лысую голову и висящую на тощем тельце явно большего размера одежду. – А чем я могу запаять колокол?

Продавец слегка удивился, но задумался.

– Он что, треснул?

Виталик вежливо засмеялся.

– Ещё нет, но будет должен. Это есть цель нашей миссии. Мне надо запаять дно. Наглухо.

Если ты всему удивляешься и бурно на всё реагируешь, то тебе не место за прилавком строительного магазина. Поэтому консультант пропустил слова насчёт «нашей миссии» мимо ушей.

– А какой диаметр у дна этого колокола?

Виталика вопрос расстроил. Такой важный нюанс, а не продумал! Необходимо было взять паузу на раздумье.

– Не хлипковат? – кивнул он на плиткорезный станок. Просто чтобы потянуть время.

– Нет! Хороший станок. Могу включить, – обиделся продавец.

– Не откажусь, – согласился дурик.

Консультант водрузил на прилавок станок и включил. С бешеной скоростью завращался алмазный диск.

– Фирменный станок, профессиональный. Не дёшев, но того стоит, – прорекламировал инструмент продавец. Он понимал, что этот странный дядя станок не купит, но в магазине было очень скучно.

– С Божьей помощью и его остановим! – торжественно сказал дурик, поплевал на указательные пальцы и попытался зажать ими диск на манер тормозных колодок. Продаван только рот раскрыть успел.

Тишину магазина нарушил отчаянный крик, заставивший посетителей вздрогнуть, поронять всё из рук, схватиться за сердце. Виталику было очень больно. С кончиков пальцев диском сняло мясо, полилась кровь. Шлёпая огромными туфлями, надетыми на босу ногу, Виталик побежал из помещения вон.

– Э-э-э-э, товарищ! – закричал ему вслед находчивый покупатель, внимательно наблюдавший эту сцену. – Сто долларов плачу, останови точило зубами, а?!

Плача и дуя на пальцы, сумасшедший пробежал пару кварталов, пока чуть не упал в открытый канализационный колодец. Рядом с колодцем лежал люк. Новый, круглый и красивый. Виталик поднял глаза и в конце улицы увидел церковь, увенчанную, как водится, колокольней. Тут у него пазл и сложился.

Он взвалил на спину люк и, радостно восхваляя Божье провиденье, потащил его к своей цели.

Пятнадцать минут спустя…

Виталий вошёл в церковь, положил люк и перекрестился. Заметил в углу церковную лавку, подошёл к ней.

– Матушка, а где тут вход на колокольню? – спросил он у вооружённой громадными окулярами бабки.

– А тебе зачем, сердешный? – ответила она.

– Колокол запаять надо.

– Ах ты, несчастье-то какое! – заохала бабка. – Там, за алтарём, слева лестница, паяй, коль надо. Несчастье-то какое… Колокол…

Виталий не понял, почему она его миссию назвала «несчастьем», но спорить с бабкой не стал. Взял люк и двинулся дальше.

На лестнице он столкнулся с послушником, метущим мусор. Послушник посторонился, зло проводил взглядом сумасшедшего.

«Кого только в церковь не пускают!» – подумал он и сплюнул на пол. Испуганно оглянулся и перекрестился.

* * *

Главный врач психиатрической больницы Виктор Фёдорович считал себя успешным человеком. Он сумел сделать из запущенного дурдома приносящее неплохой доход предприятие с несколькими направлениями деятельности. Так сказать – рыночная диверсификация. Торговля наркотическими препаратами, это раз. Торговля телами ебабельных пациенток, это два. Утилизация ненужных людей, это три. Справки о невменяемости подсудимым – четыре. Белые билеты призывникам – пять! Кроме того, Виктор Фёдорович потрахивал красивую врачиху Наталью Юрьевну и сейчас, вот в этот самый момент, освящал в церкви свой новый BMW. Черный и самый дорогой, как водится у успешных людей. Будучи предусмотрительным человеком, главврач готовил себе тёплое местечко и на том свете. Полный фарш, в том числе и загробный.

Светило яркое солнышко, слепящими зайчиками отражаясь от куполов, оно заставляло сладко и довольно щуриться. Священник под аккомпанемент церковного трио благостно напевал молитву, обходя машину по кругу и брызгая на неё святой водой. Ничто не предвещало беды.

Тут с небес раздался страшный лязг. Все участники таинства запрокинули головы и открыли рты.

На колокольне какое-то несуразное существо прижало к накрытой канализационным люком груди колокол и пыталось его интенсивно трясти.

– Боженька, прости, что не запаял! Не разумею, не обучен! Может, так сойдёт?! Наполняйся мелодией любви! – орало существо, в котором главврач всё же признал своего пациента Виталика. – Наталья Юрьевна, бросай курить, давай…

«…ебаться», – дозвучала оборванная фраза в голове у Виктора Фёдоровича.

Но его пациент фразу договорить-таки не успел. От тяжести Виталика повело в сторону, и он, с прижатым к груди люком, чёрным ангелом смерти, хлопая по ветру одеждой, упал с колокольни прямо на крышу недоосвящённого автомобиля. Крыша сопротивляться не стала, лишь бодро хрустнула. Пронзительно загудел клаксон.

– Еба-а-а-ать, – схватился за бороду батюшка.

За матюги батюшку накрыл оторвавшийся от интенсивной тряски колокол. «Дынь!» Ибо нехуй…

Вот такая вот ситуация произошла в городе N. Виктора Фёдоровича разъяснили и посадили. Его бизнес и врачиха перешли по наследству к начальнику местного отделения полиции. Батюшку и психа похоронили. Поехавшее головами от увиденного церковное трио отвезли в дурдом, где они очень подошли для описанного выше бизнеса. О судьбе BMW история умалчивает. Но в рай оно точно не попало, как и Виктор Фёдорович.

P. S. «Доброе утро! Продолжу, с Вашего позволения, так вот чтобы что-то взорвать нужно это что-то чем-то наполнить, наполнителем и являеться Звук, но Звук не физический и не социальный,а Божественная милодия Любви, которая словом Правды родилась на Земле в Образе Спасителя. Возьмем колокол, запаяем его и продолжим звонить, со временем он(колокол)взорветься от внутреннего звука. Еще раз извените. С Уважением» (c)

Рассказ третий

Геннадий

Звездец в строительном магазине начался с того момента, как Василию показали хуй. Глядя на Васю, не скажешь, что к нему можно вот так запросто подойти и показать шнягу. Габаритов он больших, выглядит брутально, что не так – рискуешь огрести не по-детски. Мало кто знает, что этот здоровяк мухи не обидит. Однако инцидент с хуем произошёл. Рассказываю.

На дворе стоял 2003 год. По всей стране густо открывались секс-шопы, стремительно вытесняя с рынка торговцев деревянными самостругами.

Техническо-сексуальная революция, так сказать. Новые девайсы требовали батареек и ремонта. Вот и у некой Галины Анатольевны, сорока восьми лет от роду, импортный прибор, помещённый в рабочую среду (сиречь вагину), пару раз рыпнулся и издох, похоронив надежду на оргазм.

«От мужа толку нет, ещё и самотык накрылся», – расстроилась тётка.

– Гена, иди почини Полиграфа! – позвала Галина супруга.

Гена – это, значит, супруг, а Полиграф – это, значит, дилдо. Любила барышня Афанасьевича нашего Булгакова, ничего не скажешь.

– А понюхайте-ка, мадам, мой пролетарский кукиш! – наотрез отказался интеллигентный супруг и ревниво посмотрел на издохшего конкурента.

– Ну-у-у-у, Ге-е-е-ена-а-а! – захныкала Галина Анатольевна. – Какой же ты не современный! Починишь – отпущу на рыбалку, нет – выгоню на улицу к бомжам. Посмотрю, как ты, дрыщ беспородный, там свой кукиш дашь понюхать! Пролета-а-арский, блядь! Был бы пролетарский, Полиграфа не пришлось бы покупать!

Гена задумчиво почесал лысину, покрутил устройство в руках, морально сдался и, как все нормальные люди, потащил непонятный девайс в строительный магазин, предварительно окатив кипятком для дезинфекции.

«Наверняка я не первый с таким вопросом, – думал Геннадий. – Там люди понимающие, разберутся, как надо, современные опять же, не то что я!»

Однако, подойдя к прилавку отдела электрики, за которым стоял упомянутый в первом абзаце Василий, Гена стушевался.

– Что вам? – строго спросил Вася у невзрачного, лысоватого мужичка с сумкой на плече.

– Умняуймался… – испуганно промямлил Гена. С лысины обильно потёк пот, задрожали коленки.

– Не слышу, говорите чётче! – громко, как глухому, сказал продавец. На его голос невольно обернулись остальные покупатели.

– У МЕНЯ СЛОМАЛСЯ ХУЙ! – отчеканил напуганный подкаблучник и резко достал резиновое дилдо из сумки. – Вот, Полиграф…

Мужик держал перед собой огромный, качающийся, натуралистичного цвета бобенис, заслоняясь им от Василия, как охотник на вампиров, обороняющийся распятием от упырей.

Настала тишина. Прифигевший народ, не привыкший к такому разврату, с ужасом разглядывал Полиграфа, Геннадия, Василия, снова Полиграфа.

Видимо, что-то живое в устройствах всё же есть. Не зря их наделяют человеческими именами. Убедившись, что собрал на себе максимальное внимание аудитории, Полиграф заработал…

И дело было вовсе не в батарейках! Гена от испуга так сильно сжал самотык, что благополучно замкнулся нарушенный контакт. Полиграф бодро зажужжал и начал извиваться, как червяк из кинофильма «Дрожь земли».

– А-а-а-а-а!!! – заорал мужик и от испуга бросил Полиграфа в толпу.

Звездец ещё не настал, нет…

Жужжа и извиваясь, член, провожаемый десятком пар глаз, описал дугу и, как мячик в баскетбольную корзину, вошёл в капюшон шабашнику Ашоту. Ашот был единственным, кто не видел происходившего ранее перформанса. Он стоял у стенда с розетками и пытался на пальцах подсчитать, сколько же надо взять, пока ему в спину не ударило НЕЧТО, которое тут же принялось приятно массажировать трудовую спину.

Ашот резко обернулся. С удивлением увидел, что абсолютно весь магазин молча и внимательно на него смотрит.

– Э-э-э-э! Што здэсь? Катёнак, да?! – наивный гастарбайтер полез в капюшон, чтобы достать, по его мнению, пушистого и милого «катёнка». С хуя ли он решил, что ему в капюшон прилетел котёнок, я в душе не ебу. Логику данных персонажей понять трудно, да и не надо – вредно для психики.

Народ в шоке наблюдал, как Ашот достал из-за спины, словно межгалактический герой лазерный меч, азартно извивающегося Полиграфа. Некоторое время он на него смотрел, деля всю свою сознательную жизнь на до и после.

И вот теперь начался звездец! Ашот отбросил Полиграфа и с кулаками бросился бить всех, кого видел. Всё смешалось в строительном магазине. За одну секунду заведение превратилось в азартный вертеп, где Ашот бил людей, а потом люди били Ашота. Один дядька, особенно рассерженный незаслуженными дюлями от гастарбайтера, схватил самотык и, как милицейской дубинкой, начал дубасить несчастного.

А Гена? А что Гена? Он пошёл покупать нового Полиграфа… Иначе никакой рыбалки…

Глава 15. Пивная кружка, или однажды Василий…

Однажды в магазине мне вручили пивную кружку. Расщедрилась одна милая бабушка по имени Фира Лейбовна, проживающая в районе Кирочной улицы.

Фира Лейбовна как-то раз зашла в наш строительный магазин по срочному делу. У неё сломался любимый торшер. Найдя продавца с самыми добрыми глазами, она уточнила стоимость ремонта.

– Приносите, а там разберёмся! – ответил я.

На следующий день Фира Лейбовна приволокла нечто разболтанное, развинченное и нерабочее. В течение пары дней я поменял всю электрическую часть, завинтил, закрутил, подклеил. Раритет заработал краше прежнего. Денег с бабушки я не взял и получил в награду замечательную кружку 1982 года выпуска. Судя по надписи – немецкую.

Мне позавидовал упомянутый в рассказе про Геннадия продавец Василий, у которого в руках всё горело в буквальном смысле – взрывались лампочки, коротили собранные им удлинители, падали на голову клиентам повешенные люстры. Позавидовал Василий не подаренной мне кружке, а искренней людской признательности. Даже продавцам доброго слова хочется, даже такие, как Василий, склонность к доброму делу имеют.

Так получилось, что и к нему пришли старики с бедой – сломался электрический чайник. Осмотр выявил сгоревший ТЭН. Благо – деталь стандартная. Василий прикрутил новый ТЭН, от денег мужественно отказался, трепетно ожидая свой законный сюрприз. Дедушка с бабушкой ушли, благословляя и кланяясь в пол.

В тот же день «благодарные старики» пришли обратно злые, взъерошенные и с фотоаппаратом наперевес. Они фотографировали опешившего Василия, грозили прокуратурой и тюрьмой за покушение на убийство, требовали возместить стоимость чайника, моральный ущерб и срочный вызов электрика. Писали кляузу в книгу жалоб.

На этих неблагодарных старичках васильевская благотворительность и завершилась. А я, будучи графоманистым коллегой, всё за Василием прилежно записывал:

Однажды Василий продавал встроенный галогеновый светильник. Покупатель опрометчиво попросил Васю продемонстрировать работу светильника. Вася рад стараться, но на складе ожидаемо перепутал и цопнул модификацию, рассчитанную на напряжение 12 В. Далее мастер подсоединил к светильнику вилку, положил светильник на прилавок. Попросил покупателя подойти поближе.

– Ближе!

– Ещё ближе!

– Смотрите прямо на светильник! Он же направленного света! – волновался Васёк.

Покупатель послушно навис лицом над светильником. Вася воткнул вилку в розетку на 230 В. Раздался хлопок. Светильник взорвался, свет погас, покупатель упал.

Однажды Василий открывал шампанское, но не открыл. Пробка вылетать не хотела. На глазах у всего коллектива, отмечавшего Восьмое марта, Василий направил бутылку в свой глаз, чтобы выяснить, почему пробка не вылетает. А пробка возьми да и вылети, филигранно поразив цель. Сказав непечатное выражение, Василий рухнул на пол, некоторое время под общий хохот продолжал нецензурно выражаться, затем продолжил празднование, украшая общество позитивным фингалом.

Однажды Василий сказал одну гениальную фразу. На вопрос покупателя: «А это хороший чайник?» – Вася уверенно ответил: «Хороший. Год назад себе купил точно такой же. Уже два года работает, проблем нет!»

Однажды Василий снял трубку. Звонила барышня, озабоченная электрической проблемой. И так они с ней рассюсюкались, что Васёк продолжил милый разговор уже в курилке. А я в это время работал за двоих, между прочим, бегал как ужаленный и горе-напарника клял всеми матерными словами. Напарник на работун не поддавался, гнул свою линию и куртуазно соблазнял милую барышню. На следующий день, предваряя своё появление шлейфом перегара, в отдел ворвалось Нечто. Бесформенное, кривозубое, пьяное существо, которое поставило на витрину банку джин-тоника, тут же опрокинуло и зычно взревело: «Где тут мой Васенька?!» Поганец сразу испарился в любимую курилку, а выдворять его нечаянную любовь из магазина пришлось мне.

Однажды Василий очень спешил. Но под закрытие магазина какая-то тётка купила коридорный блок (розетка плюс выключатель). Василий позволил товар оплатить, но на складе блока не оказалось. Дрожащими от нервов руками Василий начал сковыривать товар со стенда, раздался треск отлетающих от выключателя клавиш, декоративной рамки, винтиков-пружинок. Наконец Василий аккуратно сложил обломки в пакетик и отдал охреневшей покупательнице со словами: «Нате, всё равно дома сами разломали бы».

Вот такой вот продавец – Василий. С теплотой вспоминаю нашу совместную работу.

Глава 16. Как Никитка ограбил квартиру

Никитка парень неплохой, только ссытся и глухой. Так мы говаривали про паренька, появившегося в строительном магазине вслед за мной.

Если я тупил в силу своей творческой натуры, то Никитка изо всех сил хотел казаться нормальным человеком, но у него не получалось из-за генетической предрасположенности. «Как?» – спросите вы… «По блату», – отвечу я. Ибо его старший брат работал в магазине главным менеджером. Первая личность опосля директора, поварихи, уборщицы, бухгалтера и охранника. Иерархия у нас принята стандартная, как по всей стране.

Короче, тупил Никитка непревзойдённо! Мы сначала не понимали, что с ним за беда такая. Обычный паренёк, волосат телом. Имеет привычку заправлять в трусы одежду под свитером – футболку, рубашку. Заправляет так, что всё засунутое в трусняк выглядывает ниже, а трусы он натягивает выше пояса. Получается эдакая юбочка фигуристки, явившейся к вам под злостной белочкой. Гейвропейские кутюрье ещё не додумались до таких прогрессивных нарядов, но Никитка родился в России, а тут всё передовое.

Любвеобилен Никитка не в меру. Посему заделался геронтофилом ещё до того, как это стало мейнстримом в той же хвалёной Франции. Бывает, зажмёт паря на лестнице шестидесятилетнюю кассиршу Любочку и щупает её за сиси, молча пуская слюни и смотря холодными глазами-пуговками на мучения жертвы.

– Никитка! Я ж тебе в матери гожусь! – польщёно причитает Любочка. (Ага, хер там – в бабушки! Прим. авт.) Никитка согласно кивает и технично прихватывает кассиршу под юбкой за то место, откуда, по мнению Любочки, он у неё мог теоретически появиться. В конце концов пелена сексуального бешенства спадала с глаз, парень наспех извинялся и убегал неистово онанировать в туалет.

Было дело, сидел я на унитазе как белый человек, лазил в своём смартфоне. Элегантная «нокия»-раскладушка с поворотным дисплеем и камерой сбоку, вроде как на два мегапикселя. Слышу: бежит! Влетает в соседнюю кабинку, снимает штаны. Затих на минуту… и поехал. Настойчивый такой стук кулака об яйца. Мне стало противно естествовать в таких условиях.

Я вхолостую щёлкнул камерой телефона со вспышкой, и стук сразу затих. Через мгновение Никитка вылетел из туалета, натягивая штаны и размахивая бибислом, как копьём, кончая по дороге с криками:

– Сотрите это, пожалуйста, удалите!

На выходе из клозета он столкнулся с учредителем сети магазинов и батюшкой, приглашённым освящать бизнес по случаю участившихся пожаров по сети.

– Одержимый отрок, – спокойно резюмировал батюшка и перекрестил удаляющуюся спину Никитки. – Три раза «Отче наш» перед сном.

Учредитель согласно кивнул.

Слава о Никитке пошла по всей сети магазинов. Тем не менее брату-менеджеру пришлось взять парня на рыбалку. Собралось человек десять мужчин, из прекрасного пола взяли одну повариху – Катечку. Была она замужем за Сан Санычем из отдела красок. Пила почище мужа и вкусно готовила. Не помешала бы Катечка мужскому коллективу на рыбалке. И Никитка так подумал.

Когда все приехали на место, традиционно оказалось, что кто-то что-то забыл. Пусть будет ящик пива, ибо отрядили за ним в ближайший посёлок аж двоих человек. Сан Саныча и Никитку как тягловую силу. Сан Саныч идёт, молчит. Не хочет говорить с безумным хлопцем. А тот и с этой стороны зайдёт, и с той. Всё хочет снискать расположение авторитетного в рамках магазина мужчины. Наконец Никитка решился поговорить с Сан Санычем про баб, а точнее про Катечку, начисто позабыв про то, что это родная и любимая жена собеседника.

– Сан Саныч, а чё, Катька-то, получается, у нас одна на всех! Гы-ы-ы-ы… – ржёт Никитка.

Сан Саныч флегматично охуевает и поворачивается лицом к пареньку, как башня танка ИС-2 на фашисткий окоп. Багровеет. Никитка, с радостью узрев, что бугор наконец заинтересовался предложенной темой, всеми доступными телодвижениями постарался обыграть свою мысль. И натянул Катюху, и по попке отшлёпал…

Вернулся на место стоянки Сан Саныч один, но с ящиком пива.

– А где Никитка? – встревожился его братан.

– Не знаю, – спокойно ответил Сан Саныч и подозревакой посмотрел на Катеньку. – Я ему промеж яиц дал и за пивом пошёл. Яйца Никитке ни к чему. Думать мешают.

Уже через неделю Никитка снова отжёг. Борис Михайлович, начальник отдела сантехники, степенно разговаривал с постоянным крупным покупателем. Разговор тёк плавно, оба участника будущей сделки были друг другом вельми довольны. Но тут клиент попросил показать ему насос, увеличивающий давление в трубах. Бугор отвернулся, достал насос с полки, повернулся, чтобы продемонстрировать клиенту, а клиента уже нет. «Чудеса», – подумал, разведя руками, Борис Михайлович.

Клиент так не думал и, ползая под прилавком, заливал кровью пол. Много раз мы потом прокручивали этот момент, записанный с камер наблюдения в зале. Вот стоит Пихайлович с клиентом, вот появляется Никитка с тяжёлыми металлическими профилями на плече, вот Никитка видит Любочку, корчит спермотоксикозную лыбу, вот Пихайлович поворачивается за насосом, а Никитка поворачивается за Любочкой, как две шестерёнки в хорошо налаженном механизме магазина. Есть контакт… Клиент молча падает с рассечённым лбом, а Никитка аккуратно кладёт профиля на пол и утекает из магазина прочь.

От так вот! Членовредительство поводом для увольнения не послужило, нет. Брат взял родственника на поруки. Но когда Никитка на коробке с товаром, который заказал у нас «Макдоналдс», написал «MAK FACK» и они подали за эту надпись на магазин в суд, терпение лопнуло. Парень вылетел с работы пинком под зад, успев начудить на дорожку.

Как начудил?

У магазина имелся склад, расположенный во дворе. У меня возникла срочная необходимость забрать редко испрашиваемый тип ламп, и я, взяв связку ключей, направился на «дальняк».

У открытых нараспашку дверей склада меня поджидал директор.

– Гагач! Ебать тя хлебным мякишем! Я тут уже сорок минут стою. Дверь склада открыта, никого нет. Бери чё хошь! Спрашивается: какого хуя?!

– Э-э-э-э-э! Да я только пришёл за лампочками, Николай Иванович.

– Не ври мне, Гагач! Эт тебе не клиента на люстре поджаривать. По глазам вижу – врёшь!

Долго бы он меня колол, но тут у склада нарисовался Никитка, сияющий как медный пятак, с длинной стремянкой в руках.

– Ещё один дятел! – огорчился директор. – Никитка, это ты склад не закрыл?

– Да я ж ненадолго, Николай Иванович! Человеку тут помогал…

– Как «ненадолго»?! Я тут сорок минут хуи околачиваю, жду диверсанта, что склад наш не запер… постой! – осёкся директор. – Кому помогал?

– Ну человеку помогал, – уже не так радостно ответил Никитка. – Он стремянку у меня попросил. Ключи от квартиры потерял, по стремянке в окно залез. Тысячу мне дал.

– А чего тогда ты так долго? – зловеще прошипел Николай Иванович.

– Он попросил подождать, пока вылезет. Дверь изнутри без ключей не отпиралась.

– А нахуя тогда он залез и вылез, раз дверь без ключей изнутри не отпиралась, ёбанаврот?! – заорал Иваныч в припадке бешенства.

– Ну, деньги взять хотел, там, чтобы не голодать, наверное, вещи… – лепетал бедный парень.

– Ты знаешь, что хату ограбил, мудоёбищная скотина? – спросил директор голосом следователя на допросе.

Никитка горько заплакал. В тюрьму он не хотел, да и не сел. Следователи не дознались о его помощи в этом деле, ибо ограбление посредством долбоёба слишком экзотично даже для недюжинного ума Эркюля Пуаро.

Повезло ему. Добавил меня в друзья «ВКонтакте», приглашал Любочку на концерт «Металлики». Это последние новости, которые я о нём слышал.

Глава 17. Первая свадьба Гагача

Двадцать лет – время прорывов, время свершений, время для нового опыта. Клянусь томиками Пикуля, ставшего для меня путеводной звездой в этом холодном мире чистогана и зыбких миражей.

Но, увы, к этому возрасту я имел в активе лишь истерзанного на детской ёлке Деда Мороза, раздавленного рулоном линолеума пуделька, яйца, намазанные финалгоном, и обосранный бассейн с шариками в глубоком анамнезе. Настал срок для более серьёзного свершения – потери невинности.

Да! К девятнадцати годам я никому так и не выписал поебаца, увы!

В этом деле мне мешал излишний романтизм. Возвышенный ум не желал мириться с низменностью интимного процесса, его грязью и безнадёжностью. «В живого человека хуем тыкать?!» – это про меня.

Мне казалось, чтобы такие прекрасные, неземные создания, как девушки, согласились допустить в себя залупообразного питона, нужно было горы свернуть, луну с неба достать и непременно жениться! Даже проститутку не мог унизить деньгами, вот что скажу я вам! Хотя, в это же время, все мои друзья совокуплялись как кролики, а одна из прекрасных принцесс легко и непринужденно обосралась на пьянке.

Но где я, а где реальность? То-то же…

В строительном магазине, где я трудился, всё лето подрабатывали молоденькие девушки-кассирши. Студентки институтов были рады летнему заработку, замещая ушедших в отпуск сотрудниц, а мужской коллектив пытался наставить молодёжь на путь истинный, навязчиво намекая на свою эрудированность и мастерство в плане потрахушек.

Выделялся один я. Девственность сияла с моей честной физиономии, как пуговицы бравого солдата Швейка. Женскую душу понять нереально, поэтому именно этим я и привлёк внимание слабого пола, получив лестную характеристику «самый приличный». Заодно у меня возник статус ценного приза негласного соревнования, проходящего под лозунгом: «Трахнись первой с Гагачом, остальные – ни о чём!»

Естественно, я был не в курсе и всячески ебланил недвусмысленные намёки, принимая их за непонятные женские штучки-дрючки, иногда даже прямые насмешки, сильно тому смущаясь, чем только увеличивал ставки блядского тотализатора.

Последний день летней смены традиционно отмечался шумным корпоративом, на котором, по рассказам старожилов, брались последние неприступные бастионы сисястой интернатуры. Планировал взять какой-нибудь завалящий бастион и я, с интересом поглядывая на хоть и пятидесятилетнюю, но хорошо сохранившуюся бухгалтершу. На всякий случай я прикупил дешёвенькое обручальное колечко, чтобы сразу заходить с козырей.

Веселье уже переваливало за экватор, а храбрости я так и не набрался, хотя в штанах всё ныло и гудело от близости пьяненьких женщин. Тут подле меня нарисовалась кассирша с весьма справедливым погонялом «Принцесса Фиона». Облизнув губы, она развратно произнесла:

– Гагач, тут скучно! Поехали ко мне, а?

От такого неслыханного предложения ваш покорный слуга протрезвел, вспотел и схватился за обручальное кольцо в кармане, как за спасательный круг. В паху стремительно захорошело. Вот оно, вот!

– Я… я… на улицу, машину ловить! – заикаясь, ответил я.

О Фионе даже и мечтать не мог. Начхать, что страшная, зато молодая и добровольно даст. Если уж предельно откровенно: «даст» – было исчерпывающее качество идеальной девушки. На то время, конечно.

Фиона победно кивнула и последовала в женскую раздевалку. Я же выскочил на улицу и принялся голосовать. Почти сразу нарисовалась рыхлая «девятина».

– Шеф! Ленинский, сто тринадцать! Поехали! – услышал я знакомый голос.

С этими словами вместо Фионы на заднее сиденье развалюхи шустро впорхнула её подруга Катюха. Девочка-мечта. Года на четыре меня старше. Крепкая, стройная. Шикарный зад и примечательные сиськи. Катьку хотел взнуздать весь магазин, но девица держалась чопорно.

– Гагач, хватит фейсом щёлкать! Садись в машину. Ко мне поедем!

Я не верил своим ушам. Это что? Шутка такая?

– Ро… розетку п-починить? С-срочно? – заикаясь, брякнул я, падая на переднее сиденье. – Я ж эту, Фион… Карину жду.

– И розетку починим, не волнуйся! Её, заразу, в первую очередь! А с Каринкой я договорилась. Всё на мази! – ультимативно ответила Катюха.

– На мази… – машинально повторил я, глянув в зеркало заднего вида.

В нём промелькнуло изумлённое лицо принцессы Фионы, только вышедшей из дверей магазина.

Было уже достаточно поздно. До Катюхиного дома мы доехали быстро, без пробок, в тревожном молчании. Я подозревал недоброе.

– Ну! Где тут розетка? – робко осведомился я, зайдя в квартиру.

– Ш-ш-ш! – шикнула на меня Катюха, глазами показывая, что в квартире мы не одни. – Вот, здесь… розетка… – прошептала она и приложила мою руку к своей промежности.

Инструмент, коим предполагалось починить Катюхину розетку, тут же постыдно дал холостой выстрел. Я затравленно посмотрел на совратительницу, целомудренно скрестив ноги.

«Теперь точно настал тот самый момент», – подумал я, нащупывая кольцо в кармане.

– Катюха! – начал я брачный ритуал пьяным и хриплым, как у Боярского, голосом.

– Пришей се хуй на ухо… – грубо оборвала меня кассирша и толкнула в сторону ванной. – Пиздуй, подмойся, потом сюда, в комнату. В раковину не ссать, не дрочить, живо!

Дивясь творящемуся разврату, я послушно засеменил под душ, швырнув на вечное хранение трусы под ванну. Скажу, что чувствовал себя очень необычно. Наверное, такие ощущения испытывают старшеклассницы перед выпускным, зная, что их и выпустят, и выебут, и алые паруса покажут – и всё это на халяву.

Единственное, чего я не испытывал, так это ощущения хуя. Предатель сдал экзамен досрочно, а теперь, от незнакомой обстановки, скукожился и в бой идти явно не хотел.

Поэтому после душа я расположился у раковины, напротив зеркала, и принялся оживлять павшего товарища методом нанесения ритмичных ударов об раковину, попутно размышляя, как же грамотней оформить помолвку с кассиршей.

Поначалу получались не удары, а шмяки и шлёпы, но ничего. Я состроил в зеркало лицо побрутальнее и вообразил свой карающий монолог: «Ах ты, распутная пиздень! На, хуем по лбу! Ебстись, не обвенчавшись, возжелала? Выхватывай бибислом по кастрюле! Держи удар, куда глаза в разные стороны… Ртом дыши. Сосредоточься. Выйдешь за меня? То-то же… Хуяк! Контрольный по бестолковке, еблысь! ещё для профилактики!»

«Дэннн, дэннн!» – зазвенела раковина от настойчивых ударов затвердевшим членом.

Тут я поднял взор, чтобы полюбоваться своей мужественностью в зеркало, и замер. За моим плечом в проёме двери стояла какая-то толстая тётка и диву давалась, а точнее – стремительно приобретала крайнюю степень изумления от пикантного зрелища, балансируя на грани между инсультом и инфарктом.

– Ты шо делаешь, хад?.. Хто ты такой? – захрипела тётка.

– Алексей… Гагач… – проблеял я, изрядно растерявшись. Осознав, что дал ответ не полный, добавил почему-то из Булгакова: – Розетку починяю.

В качестве подтверждения своих слов я ещё пару раз стукнул дубинкой об раковину, всем своим видом давая понять, что именно так нынче чинятся розетки. И никак иначе.

Тётка тут же ушла в нирвану. Ухая, как филин, она галопом поскакала прочь.

«Нехорошо с тёщей познакомился, – подумал я. – Ладно, её я разъясню позже. Нужно идти свататься к молодухе».

Захватив обручальное кольцо, я зашёл в комнату. Там обнаружил, что невеста, отдавшись на волю алкоэфира, крепко дрыхла. Причём спала голой на тонком одеяле, для чего-то расстеленном на полу, трогательно свернувшись эдаким сексуальным калачиком. Видимо, чтобы кровать не скрипела.

Из-под попы ярким прожектором на меня светила пилотка, которую я видал по-настоящему впервые. Удобно расположившись рядом со спящей, дрожащими от возбуждения руками я взял её за крепкие, спортивные ягодицы и немного их раздвинул. Из расщелины на меня хмуро глянул пустой и тёмный глаз.

«Это какое-то масонство!» – поразился я открывшимся пейзажем всевидящего ока.

Тем не менее нечто подсказывало мне, что такого шанса больше может и не случиться. В конечном итоге когда-нибудь я женюсь, а вот оказаться с кольцом всевластия в руке рядом с оком Саурона… это вряд ли мне ещё так свезёт! Я почувствовал себя героическим хоббитом.

«Суй палец в жопу, Фродо Бэггинс!» – бил набатом в голове голос Сэма Гэмджи.

И я сдался.

Пару секунд подумал: какой же палец будет уместно засунуть в святая святых? Указательный – слишком строго и неуважительно, мизинец – как-то, блядь, аристократично… Безымянный? Нет! Я ж на нём потом обручальное кольцо носить буду! Большой палец по понятной причине тоже не подошёл. Остался только средний. На том и порешил. Сконфигурировав фак, я обильно смочил палец слюной и ввёл его Катьке в жопу. Прямая кишка, как пустыня Гоби, сразу впитала в себя всю влагу, крепко обхватив перст. «Тепло, – подумал я, – приятно. Резко вынимать нельзя – анус наружу достану».

Тут, в этот беспесды счастливый миг, распахнулась дверь и на пороге комнаты, в лучах бьющего из коридора электрического света, возникла тёща. Десять минут знакомы, а уже никакой от неё жизни нет!

Уперев руки в боки, она торжественно-карающим голосом возвестила неуместную, совершенно нелепую хуергу:

– Ф-фрунзе! Курчатов! – и, быстро переходя на визг: – Йоффе!

Имена великих физиков, как и лириков с маузером, сыпались горохом.

Видимо, поехавшая крышняком маман озвучивала перечень людей, кои, по её мнению, были действительно достойными претендентами на руку дочери, в чьей жопе я беспардонно ковырялся пальцем. Я хотел возразить, что озвученные ею персонажи у нас в магазине не работают, предъяв на Катюху не кидали, мол, по праву проникновение совершаю, но не успел.

Катька от её визгов проснулась и, перепугавшись, резко и неудачно села мне на руку. Палец, надёжно зафиксированный в анусе, глухо хрустнув, надломился. От адской боли я завопил что есть мочи, войдя в резонанс с визжащей мамашей. Почувствовав у себя в жопе инородный предмет, к нашему академическому хору имени Кащенко присоединилась и Катька. Она вскочила на ноги и стала шустро убегать от непонятной, но запердолившей ей в сраку опасности мимо мамки в коридор.

Естественно, стараясь сохранить палец на своей руке, а не оставить в чужой заднице, я послушно вскочил и побежал за ней, как вагончик за паровозиком. Но её крепкие ягодицы так сильно виляли, выкручивая сломанный палец, что через три шага я рухнул в обморок прям под ноги маман.

– Жорес Алфёров! – последнее, что я услышал перед временной кончиной.

Когда я через несколько лет попал в питерский политех, то понял, что мамаша где-то там и работала. Потому и называла фамилии своих кумиров в мире науки, с коих я должен был брать пример, а не размахивать хером в ванной. Их портреты висели на стенах, я любовался ими и представлял, как они стоят в очереди в Катюхину комнату, важно беседуя о науке, а её маман разносит чай.

Забвение длилось недолго.

Очнулся я от дикой пульсирующей боли в среднем пальце. С радостью узрел синеющий и распухающий, но полезный в аргументированных спорах девайс на месте. В ванной бились не на жизнь, а на смерть невеста с тёщей. Я тихонечко повытаскивал шмотки из-под ног дерущихся. Полюбовался красивым и молодым телом, получающим дюлей от более старого и опытного, и, вздохнув, вышел в подъезд.

Утром я предстал перед коллективом со свежим гипсом.

Смена девушек-интернов закончилась, ни Фионы, ни Катюхи в магазине уже не было. Дура Фиона в качестве мести успела растрындеть на пьянке, что Гагач уехал ебать Екатерину. Поэтому первое, что я услышал, придя на работу:

– Гагач, ты чо, палец в жопе у Катюхи сломал? Гы-гы-гы? – ржал мой тёзка из отдела крепежа. Я невесело смех подхватил.

После этого приключения у меня как отшептало и скромность, и скованность в отношениях с женским полом. За это я Катюхе вместе с несостоявшейся тёщей благодарен по жизни.

А вот кольцо я где-то потерял в тот день. Где – не помню.

Глава 18. В каморке, что за актовым залом

Отмотаем время назад, в эпоху старших классов постпубертатного периода, чтобы можно было насладиться ещё одним витком моей борьбы с вечностью. Борьба заключалась в моём старании в вечность пёрнуть, чтоб люди помнили и чтили, а вечность явно избегала процедуры, что вполне понятно.

На беду мамы, которая надеялась вырастить из меня приличного человека, в старших классах школы я не увлекался ни юриспруденцией, ни стоматологией, ни ядерной физикой, ничем таким полезным и перспективным. Усугублялось это тем, что папа отстранился от воспитания наглухо, скрывшись в сочинских субтропиках, не хватало мне суровой мужской руки и внятного направления в жизни.

Зато, грешным делом, занялся я неблагодарным музицированием. Как бы сказала биологичка: подраздел – игра на ударной установке, среда обитания – говнорок.

Такой вот Карл Линней получился. Только барабанов не было.

На низком старте проблема казалась решаемой запросто. Отыскал юннат старые кастрюли, обтянул их толстыми обложками от учебников, повыдёргивал палки-подпорки от цветов и давай копоти давать, Чик Уэбб херов. Приходили в гости друзья с гитарами и давали несколько часов кряду что-то говнарьское и лихое над головой у бедной, непонятно чем нагрешившей пенсионерки Антонины Ивановны. Человека с высшим музыкальным, надо заметить, и утончённым вкусом.

Пенсионерка не бухтела: моя мама-врач, бесплатно, памятуя клятву Гиппократа, прокалывала различными омолаживающими составами вечером после работы все дряблые старческие жопы нашей панельной пятиэтажки. Отпрыску ангела прощалось всё.

– Алэксэй, вы точно увэрены в выбранном направлэнии дэятельности? – поинтересовалась у меня как-то бедная интеллигентная старушка. Речь её звучала довоенно утончённо.

– А что не так? – искренне удивился я.

Антонина Ивановна махнула рукой и, мелко трясясь, последовала к себе домой – в клуб любителей рок-музыки «Андеграунд», как мы прозвали её квартиру. В конце концов рок-музыканты часто кончают жизнь самоубийством. Так Антонине Ивановне рассказывала соседка. Знание помогало жить дальше.

Лиха беда начало.

Наш коллектив заметили и взяли на воспитание в местный центр детского творчества. Там были электрогитары и барабанная установка. Настоящая.

Это песдец, товарищи! Переворот сознания! Дзынь-дзынь, тыщь-тыдыщь.

Едва освоив инструмент на начальном уровне и организовав пару легендарных концертов, за которые мы всем составом были биты гопниками уездного городка, я твёрдо решил стать рок-звездой. Столица рок-н-ролла – Санкт-Петербург – была под боком. Гребенщиков! Горшок! Цой…

Грядущий успех не вызывал сомнений. Питер, держись, Алексей Гагач идёт, звеня кастрюлями фокстрот!

Из уездного говнарьского рок-коллектива «Пропиздоиды» поступил учиться дальше только я. Остальным досталась судьба развлекать местную гопоту, радуя немногочисленную провинциальную публику плохим звуком и ссадинами на унылых лицах – следами от подошв армейских гадов. Свои причудливые синяки музыканты называли ласково и с местным колоритом: «карельские узоры».

Мне – кровь из носа – был нужен новый ансамбль.

И с этим, кажется, повезло. Познакомился в колхозе, куда меня направили перед учёбой, с питерским пареньком Женькой. И не зря познакомился.

Оказалось, существует в некотором доме культуры оркестр подростков-баянистов. Ребята и девчата ездят по япониям всяким выступать, валютой платят, залы в овациях валяются.

Но… Вернее сказать – ездили.

Музыканты, сделавшие оркестру имя, выросли и устроились на работу грузить лопатами уголь, а на смену им пришли выпердыши эпохи перестройки, «гениальные» малыши, запиханные мамашками в престижный коллектив по блату. В результате дом сомнительной культуры получил сборище мажористых ушлёпков, которых даже на отчётном концерте для бабушек показывать стыдно. Старость уважать надо. Часть из этих криволапых недотёп и решила организовать рок-группу, оставаясь репетировать после оркестровых экзекуций. Коллективу нужен был барабанщик…

А опишу-ка я этот паноптикум поёбельно, история должна знать своих героев.

Басист Михуил. Это квинтэссенция басистов, потому как Михуил мог две вещи. Если ему дать басуху, то он мог на ней играть «ми-до-ре», «ми-до-си, ой, блядь, ре». Если басуху отобрать, то Михуил не играл и превращался в мебель системы «где оставил, там забрал».

Я вообще припомнить не могу, чтобы он когда-нибудь произнёс что-то похожее на законченное предложение. Только «да», «нет» и «нинада».

– Михуил, будешь водки?

– Да.

– Михуил, деньги есть?

– Нет.

– Михуил, а по еблищу?

– Нинада.

У Михуила было опущено все: уголки глаз и губ, свисал нос, мелок подбородок, покаты плечи, мешком висела одежда, унылой паклей болтались на голове безжизненные волосья. С таким скорбным еблищем он должен был декламировать на вечерах поэзии в районной библиотеке классиков Серебряного века и безнадежно дрочить на профиль Ахматовой работы художника Тышлера. Но судьба избрала для Михуила иной путь.

Полной противоположностью перхотному недобасисту являлся ритм-гитарист Андрей. Вот этот был да, живенький, помесь Бумбараша с Щелкунчиком. У Дюши пожизняк залипала верхняя губа в районе носа, как у последнего укурка, отчего его идеально белые, ровные, лошадиной величины зубы были постоянно доступны для лицезрения. Добавим румяные щёчки, вытаращенные карие глазки и буйную кудрявую шевелюру.

Я Андрея побаивался, если честно. Создавалось впечатление, что гиперактивный камрад сейчас возьмёт и цапнет тебя ни с чего за палец, за нос, а то и загрызёт. В пароксизме любви к человечеству.

Его манера игры на гитаре называлась «фарш на тёрке». К концу репетиции с гитары потоками стекала вспененная кровь. Медиаторы парень не признавал, считал, что они портят натуральный ламповый звук гитары «Урал». Порой казалось, что кекс бренчит уже не кистью, а окровавленной культёй, но по еблу Андрея страдания были незаметны.

На каждой следующей репетиции, несмотря на понесённый ущерб, кисть у лабуха была как новенькая, отчего я его причислил к ящурам-рептилоидам и старался не оставаться наедине.

Бас– и ритм-гитаристы рядом выглядели ошеломительно.

На бэк-вокале подвывали две барышни – Маша и Даша, обе весьма симпатичные. Двигаться красиво они умели – ну, нам нравилось, я не беру в расчёт мнение критиков из балета Аллы Духовой, – а вот петь не выходило совершенно. Эдакие противные, гнусавые, мёртвые на эмоции голоски лишённых слуха сирен, безуспешно пытающихся завлечь аргонавтов в давно не тыканные хером дебри. Абсолютно все издаваемые ими звуки укладывались поленницей мимо нотного стана.

Сложно будет объяснить логически, зачем вообще в группе нужен женский двойной бэк-вокал. Внедрение подобия американских блюзовых и соул-команд явно не предполагалось, группа «Одноклассники» (бля! да, так она и назвалась…) переживала творческую ломку: от говнарьства коллектив уверенно двигался в сторону разнузданного панк-рока ввиду оглушительных успехов вылезших из того же района города музыкантов «Короля и Шута».

Говорят, что солист и непререкаемый авторитет нашего ансамбля Коля Крабов по кличке Краб был лично знаком с Горшком. Краб на все подробные расспросы отвечал туманно, важно, снисходительно. Типа, мол, чего вам, лошарикам, тут распространяться-то.

Может да, а может и да… Говорят, что кур доят.

Николай – это отдельное кино. Болливуд с элементами ужастиков категории Б.

Я никогда в жизни до того (и никогда после) не видел людей с такой нулевой самокритикой. Краб являл собой выбритые налысо метр девяносто самодовольства и бахвальства, наряженные в квадратные очки, висящие дужками на оттопыренных и тоже квадратных ушах.

Человек каждую секунду времени имел такой вид, будто ему вручают Нобелевскую, Пулитцеровскую премии и дают сертификат об увеличении члена одновременно. Краб с трудом признавал наличие на отечественной рок-сцене иных звёзд (помимо себя) и относился к ним снисходительно, с легкой иронией.

Уж пизже Коли-то нехуй и стараться быть, сиды вишесы херовы.

При этом вокал у лабуха больше напоминал смесь звуков работающей кофемолки, нанайского горлового пения и визга рожающей Годзиллу японской школьницы.

Краб обладал потрясающей энергетикой и даром убеждения. Уже через две репетиции я был уверен, что играю в самом гениальном ансамбле на земле, но чудесным образом у меня куда-то пропало чувство темпа. К концу песни я мог разогнать скорость исполнения более чем в два раза или, наоборот, начать гораздо быстрее, чем нужно, а потом заснуть.

Беспесды, такой талант дополнял и украшал саунд нашего ансамбля. Сам бля. Да…

К своему портрету добавлю следующее: играя на инструменте, я корчу ёбла. Вот будто мне песдец как сложно играть и я, превозмогая невзгоды, всё же нахожу в себе силы стучать. Моя рожа часто пугала людей, которые в результате думали, что играть на ударных сложно, очень больно и навсегда отказывались от затеи пойти в барабанщики.

Хоть какая-то польза от гибели конкурентов в зародыше.

Соло-гитарист Евгений, со знакомства с которым и начался этот рассказ, был лютым сатанисто-металлистом и начинал бешено вращать хаером, как только я давал счёт палочками. Вентилятор на взлёте.

Кекс воображал себя в составе «Сепультуры», скакал как очумелый, вертел на себе гитару, исполнял различные трюки. Говорят, до Михуила был другой басист, но Евгений во время эпичного циркового номера красиво тыцнул грифом прямо в раззявленную варежку бедняги, покрошив в манную кашу его совсем не казённые жернова. Басист от удара окривел и стал нормально так походить на Бабу-ягу. Он устроился на работу в избушку на курьих ножках – блинную забегаловку «Теремок», чтобы оплачивать работу стоматологов, навсегда уйдя из большого рока.

Как вы уже понимаете, более шикарной музыкальной кунсткамеры в Питере было не сыскать. Репетиции придали нам дури, приближался дебютный концерт. На выступление приехали музыканты моего уездного городка – Лёха в люди выбился, надо позырить; стайка хорошеньких одногруппниц из бурсы, друзья и товарищи остальных музыкантов.

Фишкой концерта мы сделали исполнение песен без пауз. Нон-стоп-гоп-стоп-поехали!

Начало. Мандраж. Занавес поехал в стороны, я дал счёт палочками, Женя закрутил хаером, я сделал вступительный брейк и промахнулся мимо тарелки, отчего выронил палочку. Педаль с первого удара проткнула пластик на бас-бочке и застряла в нём до конца концерта.

Смеркалось, как любили писать классики русской литературы.

Краб надменно повернулся жопой к публике, широко расставив ноги и сложив руки на груди.

Михуил уныло загудел расстроенным басом, перепутав песни. Брызнула первая кровь с гитары Андрея, сверкнул белоснежный оскал. Маша взяла ноту хуй-бемоль, Даша вытянула хрен-диез. Взвизгнула пилорама, это Коля проорал первые строки, тоже перепутав песни, выдавая что-то мелодически потустороннее, явно отличное от наших с Михуилом стараний. Из начисто, до дыр протёртых в паху джинсов между широко расставленных ног у солиста вывалилось косматое яйцо.

Я скорчил страдающее ебло.

Зал отозвался восторженным хлопком. Зрителей мы не видели и плохо слышали. Чувствовали, что идём к успеху. От такого кайфа я увеличил скорость подачи. Весело и задорно мы сыграли всё наше говно-панк-попурри. Краб показывал яйцо и жопу зрителям до конца концерта. В последствии он очень этим гордился, типа песдец гениально, никто так не делал, только он один догадался. И яйцо, мол, было запланированным номером. Михуил так ни разу не угадал с песней, гитаристы шатались, один от головокружения, другой от потери крови, а Даша с Машей вызвали дьявола, который сразу в ужасе унёсся обратно в геенну.

Последнее наше произведение подошло к концу, занавес стал закрываться. Евгений выбросил в воображаемую толпу у сцены свой медиатор, я кинул палочки, Даша решительно показала сиськи. Зал восторженно молчал.

По Крабу сразу стало ясно: вот она, блядь, известность. Человек имел вид, словно анально покарал Памелу Андерсон и она слёзно просит ещё. Мы вышли в фойе нашего актового зала раздавать автографы и принимать поздравления. Я приготовил маркер, чтобы ставить факсимиле на сиськах одногруппниц. Фойе было пустым. Ни бурсачек, ни музыкантов уездной группы «Пропиздоиды», никого. Мобильные телефоны в то время были роскошью. Позвонить и спросить, куда это все делись, мы не могли.

Недоумевая, группа «Одноклассники» отправилась отмечать успех. Видимо, решил Краб, засовывая непослушное яйцо в штанину, все настолько охуели, что не знали, каким способом выразить свой восторг знаменитой группе, и, стесняясь своей темноты, скромно разбежались.

Девушек, посетивших концерт, я не видел где-то с неделю. Появились они в бурсе одновременно и, краснея, сдержанно хвалили выступление. Просили звать ещё. Кусали губы, кривили лицо, похрюкивали, как сучары, по точному определению не помню кого.

Только через несколько лет мне рассказали, что бедные люди во время выступления ползали по залу на коленях, помирая со смеху, подслеповато, как котята, тыкались заплаканными мордами друг другу в сраки, кричали от боли, причиняемой сведёнными межреберными мышцами.

Мы этот шум наивно принимали за восторг и поддержку.

К концу фееричного шоу всем пришло осознание, что вот сейчас придётся с серьёзной миной хвалить ЭТО, дабы не ранить в самое сердце гениальных музыкантов. Зрители благоразумно выползли на четвереньках из зала и долгое время не выходили на связь ввиду невыполнимости миссии воспеть нам хвалебные оды. Растеряв всех поклонников на первом концерте, мы стали готовиться ко второму, он был близок.

* * *

У нас в стране принято, что дома с детьми, типа Дома пионеров или Дома культуры, непременно даны в нагрузку какой-нибудь милитаристской организации. Военно-уставной пригляд обязан поднять детское воспитание на недосягаемую допрежь высоту.

По крайней мере, так выходило у меня. В какой дом-чего-нибудь ни приду, над ним обязательно шефствует воинская часть. Только вот… Всё какая-то лажа происходит от этого: то ли во мне дело, то ли в домах, то ли непосредственно в военных. Я так и не смог разобраться, но факт очевиден, как яйцо Краба.

Посудите сами. Приходит директору Дома культуры из части разнарядка: «По нашей информации, полученной от управления внешней разведки, имеется в Вашем распоряжении виртуозный и знаменитый ВИА „Одноклассники“. Просим доставить в военную часть для празднования Международного женского 8 марта в количестве 1 шт. Транспорт и тяговую силу в виде солдат срочной службы предоставим».

Неказистый Штирлиц, давший командиру части донесение о «виртуозном ВИА», радостно потирает клешни, блестя потной лысиной и сверкая дурным глазом за нелепыми квадратными очками.

В назначенный день условленный час приезжает военная машина, выходят солдаты-срочники во главе с командиром неопознанного мною звания. Пусть будет прапорщиком, я человек не военный, мне можно и ошибиться. Солдаты быстро грузят оборудование, закидывают на борт обалдевших от такого сервиса музыкантов, щиплют Машу с Дашей за жопы, и мы, словно Бременские музыканты, отбываем в расположение части.

У военных есть большой актовый зал, оснащённый допотопным, но исправным оборудованием. Имеются колонки-мониторы и микрофон, чтобы начальник части мог туда разговаривать ртом по торжественным случаям.

Местный электрик, которого я прозвал про себя Пых, более походящий на актёра, который в гриме сбежал от режиссёра Тима Бёртона, Восьмое марта, видимо, уже отпраздновал. Досрочно, как это и принято с советских времён, чтобы осталось время на отдых.

Пых шатается, пахнет водкой и канифолью, матерится, давая советы, что куда подключать. Я быстро расставляю барабаны и шляюсь без дела, размышляя, куда можно кинуть кости вечером, и гадая, покажет ли Даша сиськи на этот раз. Эти две мысли переплетаются в голове двойной ДНК-спиралью, подсказывая гениальное решение, что было бы охуенно кинуть кости таки к Даше. Группа таскает и подключает привезённые с собою комбики, усилители и микрофоны. Подходит заведующая залом, бабулька, одуванчик армейский, но гонору как у генерала, и повелительно кричит Крабу, то бишь – по её словам – «долговязому очкастому хую», чтобы он «пизданул для проверки что-нибудь в микрофон», в который будет толкать поздравительную речь командир части.

Голову даю на отсечение – сучья бабка что-то знала. Все они Ванги после шестидесяти.

Краб как раз в этот момент стоит рядом и мучает басуху Михуила.

– Отчего бы и не пиздануть, – опрометчиво пожимает плечами говнарь. – Пиздану.

Я стою спиной к сцене и вдруг слышу пронзительный, чистый, как звонкий ручеёк, фальцет. Знаете, как Витасу защемляет яйцо в припеве? Вот то-то и оно.

Визжит Краб.

Рок-идол впервые в жизни руладами амбициозных нот брал абсолютно недоступные ему ранее высоты, паря музой над концертным залом, выходя далеко за пределы пианинных октав, срамя самого кастрата Фаринелли.

Звезду ебашило током.

К рукам прилипла струнами бас-гитара, подключённая к нашей аппаратуре, а к струнам приклеился микрофон, подключённый к зальной акустической системе. Плюс на минус, фаза на ноль, Доливо-Добровольский, Ампер и Вольт, дядюшка Фарадей, все гуру физики смешались в разнузданную оргию на бас-гитаре, тыкая друг в друга правилом буравчика. Краб напоминал голодного динозавра, схватившего Эмпайр-стейт-билдинг и вытряхивающего вкусных людишек себе на пожрать.

Николай явно метил в небольшую компанию отечественных и зарубежных рок-звёзд, которые померли на взлёте карьеры, будучи подло упизженными своими электроинструментами. Сгорели, как фитили, но остались в истории теми редкими людьми, которые дали согражданам знание того, как звучит напряжение. Вслух. Нечеловеческим голосом.

Электрики-шабашники всех стран, идите лесом со своими специфическими познаниями 220 на 380. Тут совсем другое: электромагнитная дедукция, коэффициент трансплантации и, что скорее всего, фаза на экране. А если не верите – гуглите матчасть и курите усы.

Свистнув конденсаторами, красиво взорвались, задымившись, примочки. Наконец, спасительно хлопнуло, полыхнуло в щитке что-то надёжное, советское. Микрофон нехотя отпал с басухи. Пых очумело ползал вокруг чугунной батареи, пьяно спорил сам с собой насчёт зануления, заземления, звезда-треугольник, фазировка-блядь, очевидно не сходясь и путаясь в терминах. При этом дрожащими руками он уничтожал улики.

В душе ханурик радовался, что удар током принял на себя заезжий лабух, а не вооруженный табельным оружием и полномочиями командир части.

Впрочем, на Пыха никто и не смотрел. Центром внимания было гранитное изваяние Краба, который монументально стоял на сцене в полуприсед, скосоёбив очки, вытянув, как заправский зомби, свои клешни в сторону генеральской бабки. На ладонях стигматами протянулись ожоги от струн. Коля дымился. Он только что испытал судьбу частицы, попавшей в большой адронный коллайдер, и на данный момент испускал бозоны Хиггса. Как только спало электромагнитное возмущение, Краб понизил громкость своего вокала до уровня комариного писка.

– И-и-и, – пищал Николай, – и-и-и…

– Что «и-и-и», сынок? Осторожней, блядь, нужно быть! Тут тебе не гражданка… – начал лепить Пых. Улики были уничтожены.

Краба отпустило, он слетел со сцены, схватил за гриф тяжеленную бас-гитару «Урал» и начал колоть в дрова ряды ни в чём не повинных стульев.

Видя такой вандализм, заведующая залом пустилась в безутешный рёв, переживая за имущество. К потопу присоединились Маша с Дашей. Бумбараш озадаченно лязгал зубами над сгоревшими примочками. Соло-гитарист Евгений смотрел на всё молча и восхищённо шевелил губами. По виду засранца я понял, произошло что-то мощное, отвечающее понятиям нашего сатаниста на все сто процентов.

Чёрная месса по сравнению с хорошим разрядом тока – семечки.

Краб, устав крушить мебель, горько заплакал, дуя на свои обожжённые руки. Стало очевидно, что концерта не будет.

Но кто пойдёт докладывать командиру части?

Прапорщик, явившийся осмотреть место боевых действий, в ярости схватил за шкирку попавшегося первым под руку басиста Михуила и потащил на ковёр. Это он, конечно, зря. Докладчик из басиста и в лучшие времена был так себе.

– Что там у вас произошло?! – рычал командир части.

– Скажи, что произошло, парень?! – переводил стрелки прапор.

– Да, – коротко объяснял Михуил.

– Хуй-манда! – орал начальник. – Концерт будет?!

– Да, концерт будет? – вторил подголосок.

– Нет, – смущался басист и смотрел в пол.

– Почему? Почему?! – брызгал слюной полковник.

– Да, какова причина, доложите? – визжал прапорщик.

Михуил пучил глаза и анус, испуганно глядя на злых военных, на портреты президентов, грамоты, флаги, и понимал, что вот он – пиздец. Ща загребут бегунка, возьмут в ряды и оснастят присягой. Но тут скорбный мозг посетила гениальная мысль – косить под дурика. В голове эхом раздавалась начальственная «хуй-манда», которая чудным образом смиксовалась с Михуиловым завтраком. Моя двойная спираль ДНК померкла рядом с этим шедевром. Басист старательно скосоёбил зенки и голосом конченного дебила выдал эпохальное:

– Патамушта хуй-котлета!

Раздался сдавленный рык начальника части и звук рвущейся одежды.

С доклада вернулись живыми оба. Прапорщик растерянный, с оторванными погонами в руках, а Михуил взволнованный, с башмачным следом на жопе.

– Товарищи музыканты! – дрожащим голосом проблеял прапорщик. – Товарищ командир части выступит с поздравлением перед личным составом, дальше я вас везу обратно. Посидите, подождите… дебилы, мля.

А куда деваться? Мы послушно посидели-подождали. Зал, полный нарядных женщин, майданом ревел от известий об отмене концерта. Какая неудача, жизнь – боль. Но тут где-то вдали из магнитофона спасительно запел Юрий Антонов, помещение мигом опустело, оставив нас одних наедине с несбывшимися мечтами.

Концерт всё же состоялся. Перед отъездом мы решили проверить аппаратуру. Снова включили комбики, усилки, гитары, пусть и без примочек. Грянули проверочную песню.

Антонов даже мёртвым звучал бы лучше.

Дверь в зал распахнулась от удара ноги. На нас неслась, похожая на винегрет, толпа женщин в красных и свекольных вечерних платьях, перемежающаяся зелёными горошками мундиров офицерского состава. Мне показалось, они бежали нас люто пиздить, было у них в глазах что-то такое. Первобытное, как череп неандертальца.

Достигнув сцены, толпа неожиданно принялась танцевать. Как?! Как, с-сука, под это можно было танцевать?

Дамы ритмично трясли огромными персями, поддерживаемыми строго параллельно полу мощными бюстгальтерами-парашютами, наверняка изготовленными в этой же секретной военной части. Вокруг дам, как спутники вокруг планет, скакали козликами худые офицеры.

Мы грянули вторую песню.

Одуревший народ полез на сцену. Я барабанил панк-морзянку, как бешеный заяц-энерджайзер, меня окружала танцующая стена из женских прелестей различного калибра, словно я грёбаный ударник «Ласкового мая».

В редких прорехах я видел толпу зелёных мундиров вокруг Маши с Дашей. Мужчины плясали ритуальный танец сильно хотящих секса самцов – настоящий военный гопак. Над этой тусой то и дело взлетали офицерские штиблеты, приземляясь на кого бог пошлёт.

Андрей по-людоедски улыбался возрастной толпе своих фанаток, так, словно выбирал стейк себе на ужин. Фанатки были не против.

Михуил играл скромно, спрятавшись за басом, танцуя для маскировки вместе с толпой. Даже сатанюга присмирел и играл спокойно, без акробатических номеров, чтобы не покалечить грифом нежданных фанатов.

Краб же горланил от души, не стесняясь слов «хуй-пизда», и обнимался с неведомыми тётками, которые звонко, по-матерински хлопали ему по заднице в наказание за каждый мат и весело смеялись.

В перерывах между песнями толпа орала:

– «Мадам Брошкину», давай «Мадам Брошкину»!

Мы немедленно врубали свой следующий панк-шлягер и – вуаля! – всех всё устраивало. Последнее, что я помню, это пляшущий тектоник командир части, охуевший от негаданного счастья прапорщик и мирно спящий за сценой электрик Пых.

Пахло духами, водкой и канифолью.

Оставим же ВИА «Одноклассники» на этом самом счастливом моменте в их жизни. У Краба, Михуила, Андрея, Маши и Даши музыкальная карьера, слава богу, тем и закончилась. Судьба ещё не раз уебёт ребят тяжёлым молотом по голове, но – я надеюсь – они всё выдержат и будут счастливы.

P. S. В возрасте тридацати трёх лет от удара током погиб, играя на электрогитаре, вокалист ансамбля из Британии The Yardbirds Кит Релеф. В возрасте двадцати семи лет по той же причине погиб в 2015 году лидер уфимской группы «Лезвие» Рустам.

Краб ещё легко отделался.

А что я? Открою вам секрет. Вечности в тот раз сильно повезло. Да и боги придумали для меня миссию, которой позавидовал бы любой Фредди Меркьюри. Какую? Всё расскажу, только читайте!

Глава 19. Успешное собеседование

В некой фирме идёт собеседование на должность менеджера проекта. В современном кабинете начальника отдела за круглым совещательным столом сидят трое. Фоном, не мешая разговаривать, бормочет радио «Маяк».

Алексей – кандидат на должность, скромный симпатичный брюнет, чем-то похожий на основателя популярной социальной сети Павла Дурова, умный взгляд, тесноватый чёрный – при этом излишне нарядный, как на свадьбу, – костюм, туфли из натурального дерматина. Заметно нервничает.

Николай Павлович – руководитель, уверенный в себе успешный мужчина. Сорок пять лет, чёрные волосы с лёгкой проседью, подтянутая фигура. Ведёт непростое для кандидата собеседование.

Светлана – сотрудница отдела кадров, пригласившая Алексея на собеседование. Молодая крашеная блондинка, приятная, нешаблонная внешность, слегка выпученные глаза, американская улыбка системы «голосуй за Трампа». Молчит, делает пометки в своём блокноте.

– Итак, Алексей! – озвучил очередной каверзный вопрос Николай Павлович. – В резюме вижу, что вы блестяще окончили Политехнический университет. Почему не нашли работу по специальности, а занялись продажами?

– Знаете, мне предложили работу по окончании института в одном очень солидном НИИ… Восемнадцать тысяч в месяц. Мне ровно такую же сумму надо платить за съём однокомнатной квартиры. Пришлось искать более хлебную работу. И я нашёл – в прошлой компании получал до сотни тысяч в месяц!

Сказав эту фразу, соискатель украдкой глянул на Светлану, чтобы увидеть, произвёл ли размер старой зарплаты должное впечатление на девушку. Ответ на этот вопрос явно был заготовлен юношей и тщательно отрепетирован. Светлана кивнула и сделала пометку в блокноте.

Иной реакции не последовало.

«Физическое здоровье начинающего человека – это фундамент успешного развития его человеческого гиперинтеллекта. Особь должна быть сыта и накормлена, также полностью удовлетворена в плане размножения, необязательно при этом произведя потомство. Я достаточно ясно выражаюсь?» – влез из радио в собеседование приглашённый в прямой эфир «Маяка» косноязычный эксперт.

– И почему же вы уволились с такой замечательной работы? – ехидно спросил Николай Павлович, заметивший быстрый взгляд Алексея в сторону кадровички.

Алексей приготовил заранее ответ и на этот вопрос, но всё же заметно засуетился, заёрзал в кресле:

– Не все мои креативные методы продаж нашли должное понимание у начальства, – с нарочитым равнодушием ответил он.

И этот момент не ускользнул от внимания Николая Павловича.

«Любая особь должна иметь свободный доступ к самореализации на всех необходимых ей или ему жизненных уровнях!» – прогнусило радио.

– И что это за методы? – полюбопытствовал начальник.

– Я не буду их раскрывать до приёма на работу. Это авторская методика! – пробормотал молодой человек.

Было очевидно, что тема разговора ему неприятна.

«Также начинающий человек должен иметь право на тайну. Это его эрогенная комфортабельная зона. Гм… а слово (шёпотом) „эрогенная“ можно говорить на радио?»

Николай Павлович с досадой поморщился, резко повернулся в кресле и переключил радиоканал. Из приёмника зазвучала тихая и приятная музыка.

– Нам надо знать, за что вас уволили. Если вы нас заинтересуете, мы всё равно позвоним прежнему работодателю и узнаем обстоятельства. Давайте, Алексей, выкладывайте как на духу! – на последнем предложении Николай Павлович добавил в голос больше стали. Это он умел делать мастерски.

Кандидат заёрзал ещё сильнее, покраснел, вспотел, снова украдкой зыркнул на Светлану. Она представилась ему некой девой Марией, утопающей в солнечном свете, а то и Джокондой. Лёша не очень в этих девах разбирался и всегда путался.

«Покайся, как на духу! – воззвала к нему дева и протянула руки. – Честность ценится при приёме на работу!»

Последний аргумент зрительной галлюцинации был решающим. Алексей откашлялся и, поправив галстук, начал:

– Ну, короче, так… Уволили меня не за оригинальные методы продаж, а за некоторые обстоятельства, сопровождавщие этот процесс. Мы уже говорили о полученном мною образовании. Во-от… Во время работы над дипломом я запроектировал и создал, распечатав детали на 3D-принтере, киберруку.

– Киберруку? – удивился собеседник.

С таким он пока не встречался.

Светлана, оторвавшись от блокнота, тоже с интересом взглянула на Алексея.

– Да, киберруку, – сказал, стыдливо потупив глаза, кандидат. – Хорошая вещь! Действует как протез, заменяющий ампутированную конечность. Только я создал себе вторую такую руку и заложил в неё несколько иной принцип действия…

В кабинете повисла тишина. Лишь радио пело: «А ты, ты летишь, и тебе дарят звёзды свою нежность».

– В общем, я создал руку-онанюку.

На этих словах кандидата Николай Павлович поперхнулся и закашлялся. Светлана как бы невзначай уронила блокнотик и полезла за ним под стол.

– А как это связано с работой? – спросил сквозь надрывный кашель начальник.

– По идее – никак! – с готовностью ответил пустившийся во все тяжкие Лёша. – Я встроил руку в свой «дэу матиз», снабдил её датчиками и голосовым сопровождением. Когда мне хочется передёрнуть в пробке, мне достаточно вынуть член из ширинки. Инфракрасный датчик реагирует на термопятно в заданной области, и рука-онанюка берёт заботу о моём пенисе на себя. При этом программа через динамики машины удовлетворяет меня ещё и голосом: «О, какой, Лёша-а, у тебя огромный! О, какой ты саме-ец! Да, да, еби меня, давай!» Можно выбрать любой из заложенных в программу голосов. У меня всегда с собой в кармане цифровой диктофон, могу записать понравившийся голос и загрузить его в руку-онанюку.

– Стойте, стойте! – прервал его красный как варёный рак Николай Павлович. – Я человек толерантный, конечно. Что делает у себя в машине сотрудник, это лично его дело. Позвольте узнать – и мой голос вы тоже можете записать?!

– Вот уж нет, ваш голос я не стану записывать! – сказал Лёша и стрельнул глазами в сторону офонаревшей Светланы. – Я политиков-женщин очень сильно люблю. Новодворскую, Альбац, Хакамаду там… А уволили меня… Слушайте и не перебивайте.

Приехал я на встречу с одной женщиной. Очень важный наш клиент, ключевой, можно сказать. Ей сорок лет, но выглядит она конфетно! Секс-бомба, своя фирма, бизнес-вуман, вся на фарше! Я не удержался и на встрече тайком записал на диктофон её голос. Грубоватый, страстный, хриплый, о-о-о, да, очень, очень редкий голос! Увлекся я им на недельку. Вышло так, что по окончании следующей встречи она вышла за мной из офисного центра, неодобрительно посмотрела на мой «матиз» и попросила подвезти её до парка, мол, она там всегда обедает в летней кафешке. Я с радостью согласился.

Как оказалось, я ей тоже понравился, и обед был предлогом.

По указаниям Евдокии (так её зовут), мы заехали за какие-то гаражи, она отстегнула ремень безопасности и положила свою руку мне на пах…

– И-и-и? – нетерпеливо подогнал Алексея начальник отдела продаж.

Светлана тоже сосредоточилась на рассказе, блестела глазами и глубоко дышала. Оба понимали, что собеседование давно вышло за рамки обычного протокола и они сейчас услышат то, что потом много лет будут рассказывать друзьям в весёлой компании, украшая байкой офисные будни.

– Что «и-и-и»? – зло спросил кандидат. – Сработал инфракрасный датчик, из-под торпеды вылезла рука-онанюка, взяла лежащую на моём паху ладонь Евдокии и начала активную стимуляцию, декламируя пошлости знакомым ей голосом: «О, Алекс, какой он огромный! Вставь его мне, поглубже, да!» Клиентша пару секунд тупо смотрела, как рука дрочит её пальцы, потом пукнула. Газы побудили тело к действию.

Завизжала, будто бы мышь увидала.

Я, Николай Павлович, вообще не переношу этот женский ультразвук. По нервам резануло, и я резко нажал на газ! С передачи тачку не снял. Машина с разгона врезалась в кирпичную стену, а эта нервная вуман вылетела через лобовуху с переломанными в хлам пальцами и, соответственно, тоже тыцнула головой в гараж. На этом моменте её визг и оборвался. До сих пор в больнице лежит, Дусечка…

Последние слова кандидат произнёс с видимым злорадством.

– Сильно досталось от начальства?

Рассказчик вздрогнул от неожиданности. Этот вопрос задала доселе молчавшая Светлана. Она с сочувствием смотрела на соискателя и, казалось, полностью была на его стороне. Голос кадровички оказался звонким и высоким, как маленький серебряный колокольчик. Очень целомудренный голос, надо сказать, был у Светланы.

Алексей повернулся на кресле в её сторону, наклонился вперёд, убрав со стола вспотевшие руки:

– А вы как думаете, Светлана, сильно ли мне досталось? – тихо спросил он. – Ищу же работу, понятное дело – выгнали.

– Думаю, что это в корне неправильно, Алексей! Вы стали жертвой вопиющего циничного харассмента. Я тут полностью на вашей стороне.

Глаза Светланы, смотревшие на Лёшу, излучали нежность и восхищение. Алексей тепло улыбнулся.

«Только в мире нет любви сильнее земной, и здесь во Вселенной меня согревает твоя нежность!» – пело радио, создавая романтичную обстановку.

Молодые люди неотрывно смотрели друг другу в глаза. Николай Павлович сидел и, глядя на них, улыбался чему-то своему. Отзвучали последние аккорды песни. Он очнулся.

– Алексей, – торжественно сказал начальник. – Я понял суть проблемы. Спасибо за откровенность! Ваша необузданная научная фантазия стала причиной утраты фирмой ключевого клиента. Это очень плохо. Но мы-то профессионалы! Ваша личная жизнь – это ваша личная жизнь. Обещайте, Алексей, что вы никогда не будете подвозить наших клиентов и записывать их голос на диктофон, и мы возьмём вас на работу!

– Обещаю! – вскочил с места изобретатель и крепко пожал руку будущему начальнику. – Да что там обещаю: клянусь!

Светило солнце, погожий летний день играл красками. Лёша вышел из офисного центра на стоянку, сел в «матиз» и воткнул ключ в замок зажигания. Немного помечтал, мурлыча услышанную в офисе песенку и нажимая какие-то кнопки на торпеде. Потом он расстегнул ширинку, зачем-то достал хуй и расслабленно откинулся на спинку автомобильного кресла.

– Какой у тебя большой! Я хочу его потрогать! Еби, меня, Алекс, еби! – приглушённо зазвучал из машины звонкий, как серебряный колокольчик, целомудренный голос Светланы.

Жизнь налаживалась с каждой фрикцией.

Глава 20. Серьёзная работа

Я конструктор. Мой офис – Россия. Гостиницы, вокзалы, аэропорты, вагоны поездов. Ещё – похожие на инопланетные города нефтеперерабатывающие заводы, шумящие станками производственные предприятия.

Промышленная Россия бурлит, качает нефть и газ, производит турбины, самолёты, корабли, грузовые машины, трубы различного диаметра, добывает золото, алмазы и уголь. Война и ресурсы. Проклятие старушки Тэтчер.

В моей России я не вижу разрухи. Тут вечно занятые люди, суетливые предприятия размером с провинциальный город. Оптимизация, экономия, ресурсосбережение. С одной стороны – скучные проектные институты, пафосные офисы и пафосные люди, которые в галстуках снуют, курят, садятся в машины, идут на переговоры в ресторан, чтобы решить судьбу поставщика и построить дачу в Рощино не хуже, чем у соседа. С другой – весёлые работяги, эксплуатанты, инженеры производств, дачи им нужны тоже, поверьте. Естественно, кто на что учился – у того такая дача, машина и концентрация кремния в сиськах супруги.

Я технарь с душой гуманитария, мне всё любопытно. Мне любопытно нажраться в поезде по пути в Великие Луки, мне любопытно нахуячиться в «Бургер Кинге», расположенном в аэропорту Пулково, чтобы в Екатеринбурге догнать дозу, проехать на такси до гостиницы, найти рядом «Пятёрочку» или аналог, накупить местных сортов пива, если таковые есть, заснуть после трипа в ленте соцсети, тяжело проснуться и поехать на встречу.

У меня есть примета – не болит голова, толку от встречи не будет. У тех, с кем я разговариваю, тоже, наверное, болит голова. С больными головами мы находим общий язык. Я вообще думаю, что взращённые Дейлом Карнеги люди в России не выживают. На хуй тут кому нужна твоя улыбка, говно. Тьху, блядь. Лыбится он тут. Говно!

А после хорошей встречи надо обязательно пить. Хорошо пить. Каковы последствия?

Я могу себя обнаружить выпивающим с цыганом в потрёпанной «шестёрке» в Чебоксарах. Цыган мне расскажет, что у него только четыре дочки и нет сыновей. Я обзову его Розарием Агро, и мы посмеёмся вместе. Я ему расскажу о своих дедах-фронтовиках, а цыган, оседлав любимый конёк, будет плести мне о стоимости орденов на чёрном рынке. Конечно, я, озверев, с пеной у рта буду долбить его тупой цыганской головой об руль, бибикая на все Чебоксары, сигналя миру о наступлении…

О наступлении чего? О наступлении светлого индустриального будущего, разумеется. Под произведение «Время, вперёд!» Свиридова. Цыгана. Лбом. Об руль. П-и-и-и-и-ип пип пип пип пип пирип п-и-и-и-ип п-и-и-и-ип п-и-и-и-ип. И тройка всхрапывающих лошадей.

На карте нашей огромной страны есть и такие волшебные места, где «Время, назад», где светлое индустриальное будущее ещё не наступило, где можно остановиться, всмотреться в себя и, быть может, что-то наконец понять. Итак…

Подмосковье. Церквушка на церквушке. И народ не такой, как в Москве, неясный для москвичей народ. Что им движет, чего он добивается, чего хочет? Глушь, на самом деле. Как будто Москву с другой планеты привезли, поставили среди игрушечных городков и деревень – словно летающую тарелку, мигающую разноцветными огнями, лоснящуюся стёклами небоскрёбов. Вросла тарелка в местность, покрылась зеленью парков, золотыми куполами храмов, мимикрировала.

На Протвинской автостанции молодой человек по имени Алексей пересел с междугороднего автобуса на местный рейсовый. Он не спешил, времени у него вагон, а с деньгами было худо, поэтому поездка на такси отменялась.

Цель командировки в область – опытный завод «Процесс», крупное даже по московским меркам предприятие. К трём была назначена встреча. Алексей нарядился в деловой костюм, взял на работе шикарный кейс, обшитый крокодиловой кожей. Тяжёлый дипломат, солидный. Алексею с трудом удавалось ему соответствовать.

Вместе с Алексеем в автобус сели люди, или как там при царях говорили – люд. Девушка в простом лёгоньком платьице, седой дед с клюкой в серой заводской робе и белой застиранной кепке, тощий ханурик уголовного обличия, тётка с торчащей из пакетов рассадой, интеллигентный бородатый дядя в старом пиджаке, спортивных штанах и туфлях, огромная бабка-кондуктор в очках, зычная, как пароходный гудок.

– Проезд оплачиваем, проездные предъявляем!

Алексей расплатился, погрузился было в созерцание нехитрого пейзажа, но тут зазвонил смартфон – «Москоу невер слипс».

– Хай, Виктор. Еду, да. Нет, на такси. Ревью подготовил, всё ок. Отправил боссу перед конфколлом, жду фидбек. Ренат Борисович? Он риал тимлид, тащит, не то что в питерском филиале – одни токсики… У меня презентэйшен, митинг. Стандарт программ. Посмотрим, как дальше пойдёт… Бэклог? Чуть не забыл. Всё сделаю в лучшем виде. Лукинг форвард. Давай-давай, отбой…

Алексей убрал айфон во внутренний карман пиджака. Китайский автобус фырчал, трясся по колдобинам, старательно пародируя славный пазик. За окном проплывали невзрачные пятиэтажные панельки, кусты, деревья, теплотрассы. Маршрутный автобус держал путь к дачам, а дальше – сёла, деревеньки.

– Сынок! – проскрипел дед, сидевший за Алексеем, и, приподнявшись, коснулся его плеча. – Ты, часом, не пидор?

Мало кому хочется услышать этот баянистый вопрос в свой адрес. Алексей резко повернулся, зыркнул на старого, намереваясь грубо ответить, нахамить. Но дед смотрел ласково, улыбаясь, добро щуря блёклые голубые глаза, и этим сбил парня с толку.

Из кустов рассады коротко хохотнула тётка; девушка, улыбнувшись, отвернулась к окну; расположившийся на галёрке ханурик, заинтересованно вытянул шею.

– Да ты не сердись, парень, – продолжил добрый дед. – Я просто пидоров никогда не видел. Сколько лет живу на свете – ни одного, а тут – нате, дед Антон, кушайте! Неужели свезло, а? Семьдесят пять годиков мне, слава богу, скоро душу ему отдам, скоро… Пидор, не? Признавайся.

– Да уж, конечно, не видел он пидоров! – возмутилась кондукторша. – А эти жоподёры – Пенкин, Моисеев и Билан? Чем тебе не пидоры?

– То по телевизору, – объяснил дед, – а то вживую. Дочка мне говорила, что гомосексуалисты – это если в блестящем трико и с перьями в жопе, а пидоры – в пиджаках и многое обещают. Этот парень по телефону обещал непонятное, а сразу веришь, даже больше, чем самому себе. И пиджак у него красивый… Пидор ты аль не пидор?

– Фредди Меркьюри, кстати, был гомосексуалистом! – неожиданно проблеял бородатый интеллигент. – Недавно фильм у нас крутили. Но, как по мне, он больше смахивает на пидора.

– Молчи, Егорка! – рассердился дед. – Не отвлекай парня. Пусть рассказывает про своё пидорство без утайки. А мы послухаем.

– Я не пидор и не гомосексуалист! – с трудом сдерживая гнев, сказал покрасневший Алексей. – Камингаута вы от меня не дождётесь!

– Что за каминь аут? – удивился дед.

– Из автобуса выходить не хочет, – пояснила продвинутая девушка в платьице. – Это он по-английски говорит.

Тётка в рассаде ещё раз хохотнула в своё удовольствие, смакуя автобусную юмореску.

– Слышь, американ бой, а где тебе выходить? – прогремела кондукторша.

– У завода, – пробурчал разозлённый Алексей.

– Какого? У нас их много.

Алексей задумался, вспоминая наименование завода. Ох уж этот блядский отраслевой креатив. Промтяжмаши, Электросоюзы, Энергохолдинги, погоняя друг друга, вертятся, путаются в головах у менеджеров и вырываются из их «эффективных» и бесстыжих ртов уже Электротяжмашами, Промхолдингами и Энергосоюзами. Но Алексей ехал в заведение с названием попроще – опытный завод «Процесс». Просто и неброско. В справочник глядеть, как идиоту, чтобы вспомнить? Нет, нужно самому…

– Я свою маруху в кино на эту… «Гасподию» таскал! Прикиньте, какой зашквар, – прогнусил с галерки ханурик. – Самый пиздец был, когда этот петух зубастый на мужика запал, за жопу мацанул. Я бы этому гумасеку рихтанул забрало арматурой. Один точный удар, и свисток в норме…

У Алексея в черепе от уха к уху закружил лихой хоровод ассоциаций: противный – Протвино, Меркьюри – перья из жопы, свисток – арматура, пидоры – Билан, завод – ана… ална…

– Завод «Алмаз»! Опытный завод «Алмаз»! – крикнул он.

– Нет у нас в городе таких заводов, – удивилась кондуктор. – Я тут пятнадцать лет на маршруте, тоже весьма нихуёвый «опыт».

Тем временем дискуссия в автобусе разгоралась.

– Если он не пидор, то кто? – монотонно гнул своё добрый дед.

– Инженер. Менеджер проекта! – огрызнулся Алексей.

– …Меркьюри бы мигом забыл, как полового при исполнении за жопу мацать… – безудержно неслось с галёрки.

– Менеджер? Что за челядь? Не пидор, штоле? – не унимался дед.

– Пидор, дедушка Антон, конечно пидор, – всплеснула руками девица. – У нас на работе один такой менеджер прибился к директору, присосался. «Я знаю, как сократить зарплатный фонд на двадцать процентов, сохранив мотивацию сотрудников», – говорит. И представьте, сократил-таки зарплату. Но мотивацию сохранить не получилось. Поувольнялись все к чертям.

– Дурдом! – схватился за голову Алексей.

– Тихо всем! – рыкнула кондуктор и ласково, как у сумасшедшего, спросила: – А на какой остановке тебе выходить, касатик? Знаешь?

– На «БСИ».

– На «БСИ»? Ну тогда ты проехал, милок.

Тётка в рассаде заржала лошадью, запрокинулась и ногой двинула свой пакет, пороняв растения и рассыпав землю.

– Как? Я же просил высадить! – вскочил с места Алексей и рванул к выходу.

– Прости, братан, заслушался, – подал голос водитель.

– Завод «Алмаз» на «БСИ» отсутствует! – заявил интеллигент. – Парень – американский шпион. Звоните в милицию!

– Есть там такой «опытный завод»! – возразил ханурик. – Только называется не «Алмаз», а «Рубин». Я там работал после отсидки. Всё бы хорошо, но кирять не разрешают. Это если обратно в Протвино ехать, не доезжая до его остановки «БСИ», поворот направо. Там чигирями три километра не сворачивая. Не ошибёшься.

– Остановите! Я выйду.

– Сиди!

Алексея высадили у поворота на «Рубин». Ничем не примечательный поворот без указателей, сам бы он в жизни не нашёл. Узнав, что парень проехал остановку, участливые пассажиры единогласно проголосовали за разворот. На прощание пожелали удач и успехов, в том числе и в личной жизни, всучили яблочко и жменю карамелек. Дед Антон, расстроенный традиционной ориентацией попутчика, всё равно напутствовал Алексея «не быть пидором по жизни».

Дорога на «Рубин» была вымощена жёлтым кирпичом. Грело июньское солнышко, освежал лёгкий ветерок. Дорога шла через сосновый лес, который иногда внезапно прерывался профилированным забором, непонятно что огораживающим. В ясном небе мелькал одномоторный самолёт, выполнявший элемент «штопор». Вверх-вниз, вверх-вниз. Видимо, где-то недалеко аэроклуб. Воздух был насыщен ароматом хвои. Красиво.

Алексей впервые за долгое время обратил внимание на пейзаж. Он с интересом рассматривал незнакомый подмосковный мир, чувствуя что-то новое. Такое ощущение, словно прошлое съели лангольеры. Да, точнее и не скажешь. Буйный автобус, словно чудовище из книги Стивена Кинга, покромсал минувшее, сделав оное ничтожным.

«Что будет дальше?» – думал он.

Дорога из жёлтого кирпича вела не туда. Маленькая артель под гордым названием опытный завод «Рубин», где очень удивились визиту инженера, – это вам не громадный опытный завод «Процесс». Сидя на автобусной остановке, вытирая пот, Алексей думал о том, где найти правильную дорогу из жёлтого кирпича, как не быть «пидором по жизни», и в целом, может, таки стать писателем, а?

– Всё так, Алексей! Становись писателем, – отвечал кто-то сверху. Не настойчиво так отвечал, мягко отвечал, участливо, по-божески.

Глава 21. Переполох в «Занозе»

Прошло пятнадцать лет. Пора встречаться вновь. Отгуляв законный выпускной, мы разъехались кто куда из нашего городка. Ну как разъехались… Большинство рвануло в Питер, как я. Кто-то всё же пригодился на месте, двое погибли в авариях. Один спился и умер, гордый и непонятый, как оно и бывает. Можно подумать, к выжившим мир был приветливее. Всего полтора десятка лет – и у любого класса уже свой некрополь.

Но не будем о грустном.

Когда одноклассники через «ВКонтакте» пригласили початиться, бурно обсудить будущую встречу, я обрадовался. Хотелось разбередить свои чувства, расчесать на предмет ностальгии и прочей сентиментальной чуши. Ведь было, было о чём вспомнить, хотя…

Выпускной класс у нас был на редкость душевным. Девять пацанов и пятнадцать девчат выпустились из одиннадцатого «А». Парней в наш класс взяли силой, как бы страшно это ни звучало, волей завуча, дабы разбавить общество медалисток. На класс «усиленного» образования никто из пацанов, кроме пары ботанов, никак не тянул.

Зато нам было и весело, и вполне мирно.

Даже дюлей никто не огребал. Нет, серьёзно! Когда я нечаянно залепил грязной тряпкой в затылок качку Вадику, списывающему домашнее задание у отличницы Калининой, он лишь нервно вскочил, кинул тряпку в раковину и сел обратно сушить тетрадь.

И это вместо выдачи положенных мне пиздрячек! А я по сравнению с Вадиком был гораздо мельче: рост-то ладно, а вот мускулатурой – да.

А может быть, дело было в Ирке?

Калинина заслуживает отдельного описания. Нисколько не зануда, весёлая и острая на язык, была она обладательницей фигуры любимого мною (и не только) формата – песочные часы. Уверенный третий размер, крутые бёдра, тонкая талия. К этому сверху прилагалось милое личико с карими глазками, светящими изнутри дьявольскими огоньками. Да-а-а… Калинина – та ещё штучка. При этом ощущался в ней и характер: не велась барышня на попытки замутить с нею. Юношеский спермотоксикоз её смешил, да и сохла она по качку Вадику. Но нет в жизни счастья: он, в свою очередь, сходил с ума по Настьке Жамкочан. Такая вот любовная тригонометрия.

Настя – девочка из русско-армянской семьи, обладала утончённой внешностью, белой, почти как у гейши, кожей, которая подчёркивала сочные тёмно-вишнёвые губы. Восток в полный рост. Одалиска при дворе султана.

Вадика понять было нетрудно, но я лично не понимал. Настя, ха! Я мечтал как следует отжубырить Калинину, а он, сука, и бесплатно её не хотел, сливая свой наструганный белок в канализацию с одним только именем на устах. И почему-то не с Иркиным.

Несложно догадаться, что Настя, как и все Насти на свете, ждала принца на белом коне и Вадиком абсолютно не интересовалась. «Такая вот вечная молодость…», лучше и не скажешь.

Все эти школьные любовные перипетии я подробно описываю не просто так. Должна быть понятна логика дальнейших нетривиальных событий, их обострённый временем эротизм пополам с алкогольным угаром.

Мы не выбирали место встречи. Оно само выбрало нас.

Февраль – месяц юбилеев выпускных, поэтому все приличные заведения городка были до отказа забиты престарелыми выпускниками разных сроков выдержки. Нам достался небольшой банкетный зал в отнюдь не ресторане экстра-класса, а – как сказал бы пресыщенный иностранец – low cost забегаловке, официально именуемой «Сосенка». Не трудно догадаться, что «Сосенка» была с ног до головы обита дешевой, но мягкой древесиной, за что в народе была прозвана «Заноза».

Местечко пользовалось дурной славой. Расположение на окраине делало «Занозу» средоточием порока, удобным для посещения обитателями деревянных развалюх поблизости и рабочими местных полукустарных производств. Пролетарии всех стран соединялись, как можно догадаться, на почве любви к этанолу.

Шестеро парней и две девушки собрались на встречу. Ирка с Настей не были подругами. Но Ирка приехала ради Вадика, хотя была замужем, а Настя в свои тридцать два года мужа не имела – принц всё ещё погонял белого коня в неведомых далях, поэтому прибыла просто так. Из женской солидарности, вероятно, я не силён в этом вопросе.

Вечер в «Занозе» набирал обороты.

Сквозь приоткрытую дверь банкетного зала мы наблюдали повседневную жизнь бара, традиционно бурлящую на танцполе под музыку вечного Антонова и ахтунговую, но почему-то незашкварную Верку Сердючку.

«Даже если вам немного за тридцать…», да-да.

Выплясывали мосластые барышни в рабочих комбинезонах, больше напоминающие чудовищ из рекламы «Мишлен». Резиновые, как жертвы обстоятельств. Рядом козликами скакали кавалеры, натянув широкие советские брюки на грудь, так как на хилом теле не было больше места, где они бы могли держаться. Некий здоровяк, звезда танцпола, решил продемонстрировать бой с невидимкой и показать пару приёмов. Невидимка ускользнул, а вот ногой случайной барышне в морду прилетело. Вступился кавалер. Завязалась будничная массовая драка, обыденная до зевоты и скучная, как соитие слонов.

Я решительно взял бутылку водки и подсел к Ирке. В свои тридцать два она была ещё сексуальнее, чем раньше.

– Что, Калинина, – спросил я, – как жизнь замужем? Почему фамилию девичью не поменяла, у мужа «Грантов» была, что ли?

Шутка не блистала изяществом. Но для начала я был доволен собой.

– Нет, Гагач, – холодно ответила Ирка, не сводя глаз с Вадика, который, отбросив свою чопорность, чуть ли не на голове ходил вокруг Насти. – Но ты не сильно ошибся. У мужа фамилия «Приорин».

– Эка ж… – смутился я и торопливо разлил водку. – Ну давай, Калинина, за неразделённую любовь!

Ирка выпила, закусила и с интересом повернулась ко мне:

– А у тебя что, Гагач, любовь появилась? Лебедева или Уткина? Удивляешь…

Тут мой накопленный годами холостяцкий опыт стал подсказывать, как действовать дальше. Вспучился и потёк лавиной, сметая зазевавшихся лыжников и мелкую лесную сволочь.

– Да, Калинина. И не появилась, а была со школы. Жамкочан Настька мне спать не даёт по ночам пятнадцать лет. А вокруг неё Вадик фонит всё время, не подпускает, и она вроде не против его компании.

Ирка понимающе нахмурилась и снова посмотрела на Вадика. Тут Настя как по заказу весело засмеялась от его шутки.

– Тебе тут весело? – ковал я железо, пока горячо. Особенно в штанах.

– Не очень… – отозвалась Ирка.

– Пойдём, место тебе одно покажу… – потащил я одноклассницу за руку в туалет. Быстро, пока она не опомнилась, я завел её в единственный толчок «Занозы», почти затолкнул, и принялся горячо целовать красавицу. Воля рукам тоже была дана полная.

– Что мы делаем? – задыхалась Ирка.

– Мстим! – обозначил я нашу миссию и, повернув её задом к себе, нагнул удобнее, поднимая юбку.

Её великолепная попа в кружевных трусиках под цвет чулочек была лучшим подарком для меня за все эти годы, поэтому я, хоть и насухо, но всё же овладел ею.

Вонзил, не спрашивая. При этом постанывал от дифферента температур тёплой вагины и холодной попы, не скрою. Да и сама Ирка сопела что-то в такт.

Тут в дверь настойчиво постучали, и одновременно кто-то мускулисто прижал мой хуй. Ловушка захлопнулась.

– А-а-а, бля, больно! – дёрнулся я. – Отпустите, кто это?!

– Кто-кто… – зашипела Ирка, – вагинизм!

В этот момент я капитально охуел. Социализм помню, капитализм наблюдаю, а это вот что за неведомая поебень?

– Что-о-о?

– Пиздец нам, Гагач, вот что! Дура я. Дура и замужем… Сейчас нас вытащат и отпиздят, весь город узнает, муж узнает, у-у-у! – завыла Калинина.

– Выходи, с-сука, срать хочу! – В дверь снова начали долбить.

– Иди на хуй, я сам сру! – заорал я. – Ты, Ирочка, можешь расслабиться, а?

– Пизды дам! – проорало существо за дверью и начало дёргать ручку.

Я подхватил охваченную паникой Калинину и развернулся с ней на сто восемьдесят градусов лицом к двери. Как там у Шекспира, единый зверь с двумя спинами? Вот-вот. И зверёк этот был на нервяке.

– Снимай чулки, живо! – приказал я.

– Совсем, что ли?..

– Снимай давай!

Обезумевшая, подвывающая от ужаса Калинина стянула свои чёрные чулки и снова засунула ноги в туфли. Я напялил чулки себе и ей на голову. Глянул в зеркало, охуел повторно. Бонни и Клайд местного разлива, ни дать ни взять! Тарантино от зависти застрелился веником.

Одно было хорошо: если в «Занозе» встретятся старые знакомые, в таком виде опознать нас не смогут. А одноклассники всё равно в банкетном зале.

Им и не видно.

– Помнишь, Калинина, уроки физкультуры? Эстафета «Тачка». Только у нас порно-тачка! – сказал я и подхватил её бедра так, что она была вынуждена упереться руками в пол, выронив из блузки грудь третьего размера.

Как раз вовремя: от мощного рывка дверь распахнулась, явив нашу с Иркой инсталляцию миру, состоящему на тот момент из четвёрки мужиков, собравшихся возле туалета.

Алкаши примирительно подняли руки вверх и расступились. Ещё бы. Я на их месте вообще бы обосрался, не доходя до кассы.

– Пропустите, человеку плохо! – заорал я, подталкивая Ирку вперёд. – Пошла, пошла, родимая!

И Калинина пошла… Высоко задирая ладошки, отчаянно болтая сиськами, она паровозила на руках по «Занозе», как детёныш морской игуаны, несущийся по песчаному пляжу, спасаясь от коварных змей. Я за нею со спущенными штанами семенил пингвиньим шагом, крепко прижимая бёдра Калининой к себе, опасаясь разорвать нашу связь путём нанесения ущерба своему мужскому хозяйству.

Дискавери, блядь, ченнел.

Так мы выбрались на танцпол и почесали на выход. Мне показалось что музыка смолкла при нашем появлении, ибо было слышно, как елозит пряжка моего ремня и бодро шлёпают по грязному полу ладони Ирки. Никто нам не мешал, в «Занозе» происходил массовый сеанс исцеления от пьянства, но я на всякий случай покрикивал: «Это ограбление!», «Осторожно, ведро с краской!», «Всем песдец, товарищи, радиация!» и «Дорогу президентскому кортежу!». Последнее я произнёс уже в дверях.

Выход, две ступеньки вниз, по снегу к такси. Калинина поскользнулась, упала лицом в снег. Я обернулся. Протрезвевшие посетители «Занозы» толпою вывалили на крыльцо и смотрели нам вслед. Радиация, ясен хуй.

– Всем бухло за мой счёт! – проорал я напоследок, не разглядев в толпе одноклассников, и помотал чулком на голове. Никто даже не шелохнулся.

Ирка восстановила равновесие, и мы таки добрались до такси, где, проявляя чудеса эквилибристики, всунулись на заднее сиденье. Побег от ненужной славы удался.

– А… чё?.. – проснулся водитель.

– Шеф, гони, не бойся! – попросил я.

– Да я не боюсь, – обиделся водитель и вырулил на дорогу, – ипотека, микрозаймы, алименты. Я вообще ничего теперь не боюсь.

– Гагач! – глухо позвала меня Ирка.

– Что, Калинина?

– Ты кончил… Вытаскивай.

И на самом деле, пока мы бежали, там всё заработало как надо. Процесс прошёл незаметно, как это бывало со мною по пьяни не раз. И не два, если уж честно.

– Извини, Калинина! Я… Это…

– Не волнуйся! У нас с мужем уже семь лет не получается. И дело не в нём… – Калинина сжалась на заднем сиденье в комочек и заплакала, отходя от пережитого шока.

– Извините, ребята! – вмешался водитель. – Раз вы потрахались, то плюс штука! У меня такая такса…

Через девять месяцев у Приориных-Калининых родилась дочка.

– Надеюсь, не Ладой назвали? – набрал я как-то Ирку.

– Гагач!!!

– Что?

– Иди ты на хуй, Гагач!

– На двадцать лет приедешь?

– Может быть… – сказала Калинина и сбросила вызов.

«То-то принц удивится, то-то принц поразится, что ему придётся снова жениться…»

Глава 22. Минские встречи

Минск-Пассажирский. Бабье лето

«Минск-Пассажирский, Москва – Петушки, архипелаг ГУЛАГ – как много мест и направлений с такими романтичными названиями, – думал я. – Вот бы побывать везде!»

«Увага! Электрычка до Орши пройдзе з другой платформы другога шляху», – объявил диктор, погружая меня в непривычную, но приятную уху языковую среду.

– Это значит – второй путь, вторая платформа, – объяснила Вера, заметив моё изумление.

Я приехал в Беларусь сватать невесту. Веру родня не отпустит абы к кому, ясен перец. Нужно было показать себя с лучшей стороны, чтобы строгая комиссия из родственников доверила мне сокровище на экспорт.

Вот и он. Посёлок-агрогородок на окраине Минска. Её вотчина.

«Сардэчна запрашаем у Калодзишчы». Это типа «добро пожаловать». Такой плакат висел на билборде у поселкового вокзала. Едва я зашёл во двор большого дома, рассчитанного на две семьи, обросшего аккуратными сарайчиками и пристройками, настоящее «сардэчна запрашаем» показал мне сорвавшийся с цепи по случаю моего визита пёс Тузик.

Я-то не знал его блохастых повадок, потянул руки навстречу:

– Ути какой пёсик!

Взвизгнула Вера, ахнули родственники, вышедшие меня встречать. Но было поздно. Тузик хватанул меня от души. Прямо за приветливо протянутую руку.

– Бля-я-яшка ты от ремня армейского! – заорал я.

Ну что, познакомились.

– Ах, какой тощий! Срочно откармливать! – воскликнула тёща, перематывая мне руку бинтом.

– Ты из Питеру? – хором спросили близнецы-дядья. – Почём там бензин? А в доллáрах?

– Симпатичный какой! – умилились тётушки и тут же влюбились платонически.

– А у нас сбор урожая! – прокряхтел дед с намёком.

– Тузик просто так никого не кусит, не зря это, ой не зря! Карма плохая али человек такой, – ворчала бабка.

«Человек такой» краснел, смущался внимания, пэкал, мэкал. Наконец невеста отбила меня от родственников и увела на свою половину отдыхать с дороги.

– Галя! Отдельно им стели! – крикнул тёще дед. – У нас тут – не бордель!

В честь моего приезда был организован званый ужин. На ужине по случаю приезда гостя из России обсуждались новости мировой политики, иные вопросы вселенской важности.

Я пытался поучаствовать. Но, знаете, белорусы, конечно, не согласятся, но понимать коренных жителей деревень старших поколений надо ещё научиться. Они говорят, немного комкая слова, подвывая – «вуулица», мешая фразы из белорусского языка – «трохи», «зробить», «шуфлядка». От этого смысл сказанного доходил до меня не сразу, и я катастрофически не успевал за ходом беседы.

Дед выставил на стол весь арсенал фирменных самогонов, которые я должен был обязательно попробовать. Беседа у меня не шла, и я отдал должное экологически чистым напиткам, наливаясь благодатью и любовью к вновь обретённым родственникам, которые галдели, смеялись, и нет-нет, дуновением ветра по осенней листве, в их разговоре проскакивал лёгкий матерок, лаская слух.

Сразу видно большую и крепкую семью. Как же мне дать понять, что я не молчун какой, а вполне себе душа компании, человек с широкой натурой?

Момент настал. Тётя Наташа заговорила про Петербург, Петропавловскую крепость.

– Ах-ха-ха! Знаете, там есть страшный памятник Пётру Первому. Он сидит такой лысый, худой. Мороз по коже. Ты, Лёша, знаешь, что он символизирует?

Что символизирует памятник, я не ведал. Зато в арсенале имелось много других занятных баек про Петра Первого.

От возбуждения я вскочил на ноги, почувствовав, как от самогона кружится голова и тяжелеет язык.

– Хотите прикол?

Я повысил громкость голоса и махнул забинтованной рукой, чтобы все обратили на меня внимание. Типа: «Эгегей, селяне, ща будут покатухи!»

– …говорят, Пётр пежил женщин через две подушки!

Оглушительное молчание родственников звучало резким диссонансом привычному рёготу моих друзей-дебилов.

– Это какой длины должен быть у него хуй? – я заволновался, чувствуя провал, начал что-то объяснять, дублируя слова характерными жестами. – Вот, допустим, толщина одной подушки, вот двух. А ещё должно остаться сантиметров двадцать для ебли. В то время вёдра у дам были… О! не то что ныне. Это у него должен быть примерно такой…

Я показал рукой расстояние от паха, равное, по моему мнению, длине петровского хера. Ради смеха размашисто изобразил фрикции.

– Господи помилуй! – услышал я возглас и звон.

То в комнату вошла вторая тётка, неся блюда с горячим и застав момент кульминации рассказа. Блюда грохнулись на пол. Дед, с упавшей на стол челюстью, лил самогон в салат оливье. Одинаковые дядья одинаково сурово смотрели в уголок с иконами. Тёща нервно теребила скатерть, кусала губы. За окном взвыл Тузик. Вера сидела красная как рак и смотрела в тарелку. Кто-то перекрестился. Испанский стыд медным тазом накрыл бедных родственников.

Может, ещё не всё потеряно? Спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Так ведь?

– А ещё он ставил раком бояр и вставлял им в жопы свечки!

Где-то сдох от зависти один Петросян.

– Не просто так Тузик его кусил! – проскрипела бабушка.

– Лёша, ты хотел покурить! – сказала красная Вера, ставя точку в моём, да что уж там, и своём позоре.

– Да, да… покурить… – Я суетливо вышел из-за стола, виновато приседая, разводя руками, покинул гостиную, обогнув стоящую над разбитыми блюдами тётку.

Мы сидели на лавочке, смотрели на закат, рдеющий над яблонями. Я курил, дрожа от нервов. Вера положила руку мне на колено.

– Совсем всё хуёво? – с надеждой спросил я, ожидая пощады.

– Да, – ответила Вера. Её губы превратились в упрямую ниточку. – Лёша, ты же не на них женишься. Я-то переживу. Ты, главное, молчи. Молчи, пока здесь. Хорошо?

Я обнял её и прижал к себе. Впереди нас ждало крепнущее год от года чувство крайней нужности друг другу, которое значит даже больше, чем любовь. Хотя и любовь никуда не делась.

Глава 23. Момент вращения

15 апреля 2017 года

Санкт-Петербург. Горный институт. Электромеханический факультет

– И всё же они вращаются! Пам-парам-пам-пам! – доцент Кичбулаев Наиль Рашидович, пританцовывая, ворвался в открытую для проветривания дверь учебной лаборатории. – «Кто молодец? Я молодец! На лабуте-е-нах, нах!»

Пока учёный муж исполнял гангнам-стайл, мятая рубашка выбилась из-под брюк, выронив на пряжку ремня унылую жировую складку, которая, тем не менее, весело подлетала в амплитуде, обратной скачкам Кичбулаева. Коричневый пиджак чернел подмышечными пятнами пота. Наиль Рашидович находился в том возрасте, когда согласие студентки сдать зачёт альтернативным методом уже не воспринималось с должным энтузиазмом, но душой он был бодр и весел.

Профессор Садовников обернулся, оторвавшись от своих приборов, и удивлённо спросил:

– Кто вращается?

– Классики! – с идиотической улыбкой ответил Кичбулаев и изобразил шлёпанье сексуальной партнёрши по заду. – Классики крутятся. В гробах, с-суки, вертятся!

– Коллега, давайте без шуток! – начал сердиться профессор. Не каждый закадычный друг мог вот так вот запросто ворваться к нему в лабораторию. Не говоря о доценте Кичбулаеве, с коим приходилось пересекаться лишь в нескольких научных проектах, и то вскользь. – А то я сейчас сам начну вращаться. В чём дело?

Наиль Рашидович перестал скакать и, сверкая чёрными татарскими глазами, вплотную приблизился к Садовникову, сказал зловеще:

– Сейчас вы, дорогой профессор, не начнёте вращаться! А когда умрёте, как миленький, изволите-с!

«Пизда коллеге. И мне пиздец! – смекнул профессор. – Убьёт психопат!»

У старого учёного, давно забывшего, как выглядит сочный персик молодой и глупой студентки, больно кольнуло сердце. Он был дряхл и немощен, поэтому не смог бы оказать должного сопротивления при покушении.

– Да вы не удивляйтесь, Борис Пименович! – Угомонившийся доцент взял коллегу под локоть и повёл к креслу. – Вы же знаете, что я в командировке был, мы там новый сейсмограф испытывали.

– Ну-у-у… – испуганно согласился Садовников, в мыслях малодушно изменяя атеизму.

– Транзитом на одну ночь были в Свердловске… тьфу… в Екатеринбурге. Я не утерпел, решил его включить, ещё раз проверить сейсмограф этот. В гостинице не включишь: город, вибрации, бляди. А прибор чувствительный. Я взял аккумулятор и поехал с ним на ближайшее кладбище, Ивановское, значит. Запускаю, а там, помимо шумов, ритмичные высокочастотные подземные толчки высрались. Несильные такие. И эпицентр на вершине холма! Представляете?

– Угу!

– Поднимаюсь на холм, а там могила Бажова!

– Угу! – заело слушателя.

– Угу, угу! Хер похож на кочергу! – снова раздухарился доцент. – Включаю сейсмограф, а он, собака, фиксирует толчки на небольшой глубине прямо под могилой!

– Могилой? – слабо спросил профессор. – Наиль, родной, у меня внуки, студенты. Не надо…

– Что не надо? – удивился доцент, принимая слабость и страх коллеги за почтенный научный трепет и радуясь плавному переходу на «ты». – Надо! Мы там целую бучу подняли. Могилу оцепили и ночью эксгумировали. В обстановке строгой секретности! Открываем, а он там бьётся, родимый. Долбится о боковую крышку гроба. Трук-тук-тук, трук-тук-тук! Земля под гробом просела, и он наклонился вправо, сместив ось вращения классика! Так бы хер заметили! Вращался бы себе, и похуй!

Татарин радостно засмеялся.

– Наиль, не волнуйся… На-ка, выпей! – Хитрый профессор незаметно вылил в свой стакан ядовитый реактив из пробирки и протянул напиток коллеге.

– Спасибо! – Кичбулаев поднял руку со стаканом на уровень груди и продолжил. – Неведомая сила поднимает писателя в центр гроба и вращает с бешеной скоростью! Представляешь? И мы всё засняли. Этим уже секретные службы занимаются. Дали санкции на вскрытие всех могил крупных писателей! Совершенно секретно! Только тебе говорю, в свою группу возьму… Это какие возможности для энергетики открываются! Если представить, что писатель – это у нас ротор, а гроб – это статор… ой, даже думать не хочу. Сейчас глоток чаю сделаю и покажу тебе видео. Это чай, да?

С этими словами доцент поднёс чашку ко рту. Профессор вскочил с кресла и ударил коллегу по руке; чашка разбилась о стену. Зашипела, запузырилась краска. Наиль Рашидович очумело смотрел на разъедаемую кислотой поверхность.

– Показывай видео! – прохрипел Садовников.

* * *

23 июня 2035 года

Ленинградская область. Атомная станция в Сосновом Бору

Огромный зал. Сигнальные лампочки, пульты, бегущие светодиодные строки, непонятная установка в центре.

– И как это работает? – спросил президент у главного инженера проекта, умудрённого сединами профессора Садовникова. Бориса, как уже было понятно, Пименовича.

– Вот тут у нас графоманский центр. Сотня отъявленных писателей, так скажем, круглосуточно сменяя друг друга, пишут свои стихи, рассказы, книги. Прямо из-под пера их писанина попадает на бегущие строки в главный энергетический зал для усиления КПД. То есть коэффициента пол…

– Знаю. Дальше! – оборвал его президент.

– А дальше эффект не ясен, но мы можем управлять им и использовать для получения электроэнергии. Классик, находясь вблизи центра сосредоточения отбросов мира литературы, вращается, на нём обмотка, вокруг – статор. Обычный электрогенератор, но гигантской производительности. Станция уже неделю питает весь Санкт-Петербург. Подключаем всё новые мощности.

– А для военных целей?

– Да! Один классик средней руки, например, Гоголь, и один захудалый графоман, например, Гаг… Ай, ладно. Всё равно никто его не знает. Короче, в паре они могут доставить на расстояние двадцать тысяч километров заряд огромной силы, которого хватит, чтобы стереть с лица земли такой город, как Нью-Йорк. Только мы лишимся мощей классика и, собственно, графомана… тела.

– Хорошо, – прищурился президент на бегущую строку, – классиков у нас много…

Бегущие строки высвечивали:

«Горизонт алел румяным цветом. Холодный бриз остужал разгорячённые тела любовников. Смотря на это, обманутый муж спрыгнул со скалистого утёса в озеро…»

«Космонавт покидал гостеприимную планету с чувством досады, горести и душещипательной тоски. Человекообразные гуманоиды махали клешнями и щупальцами. Через поляну мостиком пролегла чёрно-белая радуга…»

– М-да… – произнёс президент. – Ресурсы определённо есть. Проводите испытания дальше! Всё совершенно секретно.

По бегущей строке главного энергетического зала поплыли фразы.

«Василий бежал по улице, сжимая сфинктер. Каловые массы просились наружу, не давая и тени надежды на культурное опорожнение…»

На аппаратуре замигали несколько красных лампочек. Пол под ногами заметно завибрировал.

– Что это? – встревожилась охрана верховного.

– Излишне вырабатываемая мощность, частое явление! Сейчас отработают компенсаторы. Виновному графоману придёт сигнал «Не писать».

– А кто у нас в роторе? – поинтересовался президент.

– Толстой Лев Николаевич! – с гордостью отчеканил директор проекта Наиль Рашидович.

«– Вот забегу в подворотню под арку и насру! – не вытерпел Василий, сворачивая с тротуара. Пять шагов – и он в подворотне.

– Тебе чего, мальчик? – под сводами арки два бугая прижали к стене дядьку в красивом пиджаке.

Все трое уставились на Васю. Дядька смотрел с надеждой. Вася развёл руками. Раздался мерзкий треск и бульканье. Опорожнение началось».

Количество мигающих лампочек увеличилось на порядок. Пол под ногами заходил ходуном. Все присели на корточки.

– Твою ж мать! Отключите этого долбоёба от строки.

– Стоп, стоп! Компенсаторы не работают! Код «Первый», код «Первый».

– Гагач, ты что творишь, сука?! Перестань! – орали работники станции. Пол трясся, сбивая с ног пытающихся добраться до графомана людей.

– Идите на хуй! У меня Пулитцеровская премия намечается! В кои-то веки, блядь!

Графоман замотал головой и усиленно застрочил ручкой по планшету.

«– Срёшь? – принюхиваясь, спросил у Васи один из бугаёв.

– Сру, – меланхолично ответил Вася. Почувствовав, что кал стекает по гачам, он брезгливо дрыгнул ногой.

Говно из широкой штанины разлетелось веером по стене, чуть не угодив в троицу.

– Говно? – спросил у Васи всё тот же тупивший бугай, кивнув на забрызганную стену.

– Говно, – не меняя тона, подтвердил Василий и тоскливо посмотрел на свод арки».

Рушились перекрытия, полыхало пламя, атомная станция погибала. Огромный механизм в центре зала рассыпался, и от него по бетонному полу во все стороны расходились трещины. Люди метались по залу, падали, поднимались, падали.

– Щас ёбнет, щас ёбнет! – причитал доцент, лёжа на полу.

– Нельзя! – спокойно командовал президент. – Отставить! У нас Америка на хвосту, на хвосте, простите.

– Нахуй Америку! Не будет Америки. Ничего не будет… – плакал Кичбулаев, кусая себя за кисть в надежде, что это всё ему снится.

«– Но ведь это не по-пацански! – возразил второй бугай.

– Как-то индифферентно! – продолжил диалог Василий и густо, с прихлёбом, выпустил газы.

– МЕНТЫ!!! – неожиданно заорал дядька в пиджаке.

Бандиты тут же испарились. Вася стоял, смотрел на пиджака и молча докакивал. Пиджак смотрел на Василия».

Кичбулаеву это всё не снилось…

* * *

2115 год. Лето

Постапокалиптический мир. Черноморское побережье близ Ялты

Далеко, у самого горизонта, сливаясь с грозовыми тучами, гигантская рука-онанюка волокла по воде остатки не менее огромного кресла просветления, подёргиваясь и поднимая волну. Сверху во всю конструкцию били молнии, напоминающие внезапно засиявшие ветви мирового древа, Иггдрасиля, или херово сделанную проводку. Не хватало одноглазого лика Одина и глумливой улыбки Локи, но и так смотрелось величественно. Просто охуеть.

– Племя, слушайте наказ предков! – вещал шаман, наряженный в цветные тряпки, по форме напоминающие галстуки, болтая подвешенным на кусок провода к хую картриджем от древнего принтера. – Никто и никогда не смеет записывать свои фантазии! Никто и никогда!

– Никто и никогда! – глухо отозвалось племя.

– Какими бы пиздатыми они вам ни показались!

– Пиздатыми ни показались! – вторил ему нестройный хор.

Маленький Гагач, потомок неисчислимых поколений Гагачей, сидел на корточках в сторонке у кромки воды. Ему было двенадцать лет, и он ещё не имел права участвовать во взрослых ритуалах.

Взяв в руку палочку, он уныло водил ею по песку. Глаза его смотрели в пустоту. А рука сама по себе выводила на песке надпись: «Смеркалось».

Очнувшись, Гагач быстро-быстро стёр написанное, опасливо оглянулся. Вздохнул и снова погрузился в свои детские мысли.

Его родители поссорились со старейшиной и собирались откочевать в Кратер. Так люди называли гигантскую воронку, образовавшуюся на месте Ленинградской области. Там было холодно и голодно. Но папу с мамой трудности не смущали. Лишь бы быть самостоятельными, подальше от бабок и дедок.

Так маленький он и понял, что счастье, оно скоротечно. Да и вообще, капризная старушка Фортуна его почему-то крайне недолюбливает. Интересно, почему?

Гагач вздохнул и уже увереннее написал на песке:

«…кто встретит, передайте, пожалуйста капризной: „Фортуна, здарова! Мальчик написал книжку. Говорят – смешную. Прочитай, а? Может, поменяешь отношение ко мне? Может быть, я стану полезным и востребованным членом общества?“».

В воздухе пахло духами, водкой и канифолью. Начиналась новая жизнь.

Гагарин, сидя на хмурой тучке, такой контрастной с его светлой улыбкой, поднял гранёный стакан, наполненный звёздным светом: «Поехали!» – сказал он.

«Поехали!» – повторил Бог.

«Ась?» – рассеянно спросил Гагач и удивлённо посмотрел на небо.

Вместо послесловия

Дорогой Читатель! Ты держишь в руках прекрасную книгу, наполненную фантастическим юмором, искромётной фантазией и неподдельной жизнью.

(Как длинно нынче приходится расшифровывать слово «офиздинительно».)

Если вдруг смущают неприличные выражения, то вглядись в философию и красоту вкраплённых в повествование истин.

Если бы Сенека жил в наше время, он написал бы именно так. Слово в слово.

Эта книга достойна более подробного отзыва, но я хочу занять место на тыльной стороне обложки из врождённой скромности.

P. S. В общем, смело открывай книгу. Смейся и наслаждайся! А я пока самое главное скажу.

Аннотаций всё равно никто не читает. Настоящий демиург взбалтывает, а не смешивает реальность и фантазию, наблюдая за диффузией жизни.

Алексей Гагач – реальный и гениальный писатель, приготовил для тебя авторский коктейль из своей жизни и мыслей. Пей. Тебе точно понравится.

Алексей Петров,

поэт, прозаик,

член Союза писателей России

Примечания

1

Песня группы «Агата Кристи» «Вольно», слова Глеба Самойлова.

Content

Алексей Гагач
Как стать никем
Апокалипсис по-питерски
Рассказы

Глава 1. Мальчик

Глава 2. Гагарин

Глава 3. Татьяновна

Глава 4. Как посрать интеллигентно

Глава 5. Фира Филькенгауэр

Глава 6. Новогоднее либидо Таньки

Глава 7. Финалгон

Глава 8. Друг, закатай вату

Глава 9. Питерское

Глава 10. Знакомство с дядей

Глава 11. Как я мерил линолеум

Глава 12. Как я халтурил

Глава 13. Магазин и сумасшедшие

Глава 14. Триптих

Рассказ первый Игорёк

Рассказ второй Виталий

Рассказ третий Геннадий

Глава 15. Пивная кружка, или однажды Василий…

Глава 16. Как Никитка ограбил квартиру

Глава 17. Первая свадьба Гагача

Глава 18. В каморке, что за актовым залом

Глава 19. Успешное собеседование

Глава 20. Серьёзная работа

Глава 21. Переполох в «Занозе»

Глава 22. Минские встречи

Глава 23. Момент вращения

Вместо послесловия

Примечания