Николай Черкашин

Тайна гибели линкора «Новороссийск»

© Черкашин Н.А., 2016

© ООО «Издательство «Вече», 2016

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2019

Сайт издательства www.veche.ru

Предисловие

Обычно предисловия к морским книгам пишут флотоводцы-адмиралы, а не матросы. Но здесь, видимо, случай особый. Дело в том, что трагедия линкора «Новороссийск» была трагедией прежде всего матросской, ибо погибли в основном сотни матросов и только с десяток офицеров. Но, видимо, так было угодно судьбе…

Я служил на линкоре «Новороссийск» матросом в должности электрика электротехнического дивизиона боевой части пять. Пережил страшную ночь 29 октября 1955 года. К горечи потерь примешивалась и обида на замалчивание нашей беды. Никаких официальных соболезнований, никакого траура, хоронили моих товарищей молчком по ночам на Северной стороне, как бы стыдясь их подвига. А ведь это был подвиг: моряки спасали свой корабль до последней минуты, и не было их вины в том, что смертельно раненный линкор опрокинулся посреди рейда… Об этой самой страшной трагедии советского флота молчали ровно тридцать три года, пока писатель Николай Черкашин не сорвал покров с мрачной тайны. Его статья «Взрыв», опубликованная в «Правде» 14 мая 1988 года, произвела на общественность эффект взрыва. Как справедливо заметил замечательный ученый-корабел профессор Н.П. Муру, это стало возможным благодаря гражданскому мужеству писателя. Ведь даже в разгар так называемой гласности тема «Новороссийска» ревностно охранялась военной цензурой и Главпуром. Прежде чем написать эту статью, а затем и документальную повесть «За три ночи до полной луны», Николай Черкашин прожил не одно лето в Севастополе, обошел десятки домов, в которых жили ветераны линкора, расспросил всех, кто был хоть как-то причастен к трагедии «Новороссийска». Потом была многоадресная переписка с иногородними «новороссийцами», работа в архивах… То, что сделал Николай Черкашин, можно сравнить с писательским подвигом Сергея Смирнова, открывшего нам всем героев Брестской крепости. Потом были телевизионные фильмы и встречи с читателями. Особенно бурно проходили они в Севастополе, где боль и скорбь о погибших на виду у всего города моряках не притупилась и сегодня. Писатель сполна выполнил свой гражданский и человеческий долг перед моряками «Новороссийска», добившись увековечивания имен погибших, которые выбиты наконец-то на безымянных плитах мемориала «Родина – сыновьям». Немало он сделал и для того, чтобы морякам линкора вернули их законные награды – ордена, к которым они были представлены полвека назад.

Михаил Полковников, матрос в отставке, ветеран линкора «Новороссийск»

От автора

Материалы о гибели линкора «Новороссийск» я стал собирать в конце 80-х годов с легкий руки начальника Аварийно-спасательной службы ВМФ СССР контр-адмирала-инженера Николая Петровича Чикера. Это был легендарный человек, инженер-судостроитель, настоящий эпроновец, крестник академика А.Н. Крылова, друг и заместитель Ива Кусто по международной федерации подводной деятельности. Наконец, самое главное в этом контексте – Николай Петрович был командиром экспедиции особого назначения ЭОН-35 по подъему линкора «Новороссийск». Он же разрабатывал и генеральный план подъема корабля. Он же руководил всеми подъемными работами на линкоре, включая его перевод из Северной бухты в бухту Казачья. Вряд ли кто-нибудь еще знал о злополучном линкоре больше, чем он. Я был потрясен его рассказом о трагедии, разыгравшейся на внутреннем рейде Севастополя, о героизме моряков, стоявших на своих боевых постах до конца, о мученической гибели тех, кто остался внутри перевернувшегося корпуса…

Оказавшись в тот год в Севастополе, я принялся разыскивать участников этой горькой эпопеи, спасателей, свидетелей. Их оказалось немало. К нынешнему дню, увы, больше половины ушли в лучший мир. А тогда… Тогда еще были живы и заместитель командира корабля по политчасти, и командир дивизиона главного калибра, и главный штурман, и главный боцман линкора, и многие офицеры, мичманы, матросы «Новороссийска»… Шел по цепочке – от адреса к адресу… Севастополь, Севастополь… Линкор «Новороссийск» был растворен в этом городе, как растворяется память в клетках мозга.

Вдруг улицы, спуски, набережные, по которым я так безмятежно бродил все свои летние отпуска, стали вдруг тревожными и скорбными. Горе проступало черными пятнами на белых стенах уютных домиков Корабельной, на лепных фасадах Большой Морской… Здесь живет боцман с линкора, там – искалеченный матрос, тут – семья погибшего офицера, а в соседнем квартале – вдова одного из инженер-механиков «Новороссийска»…

Дело мое пугало меня. Сотни «кинолент», на которые гибель линкора была снята с разных точек, разными объективами и на разных «пленках», были разорваны в клочья и рассеяны по всему городу, по всей стране. Я собираю их куски, монтирую эпизоды, отдельные кадры… Жуткие кадры! Но они должны быть выстроены в единую картину.

В те горячие суматошные дни, когда блокноты пухли от записей «показаний» участников трагедии и очевидцев, неожиданно пришла весьма ощутимая помощь от начальника Технического управления Черноморского флота контр-адмирала-инженера Юрия Михайловича Халиулина. Год назад мы ходили с ним на ракетном крейсере «Москва» в Варну, к мысу Калиакрия, почтить память адмирала Ушакова, одержавшего там блестящую победу над турками. Юрий Михайлович пригласил меня в свой кабинет, разложил на столе чертежи «Новороссийска» и документы с не снятым еще грифом «Секретно».

– Читай, – сказал он. – Вникай. Но только ничего не записывай.

Он ушел, оставив меня наедине с бумагами. Я читал и ничего не записывал: я не имел права подводить Халиулина. Ведь он и так пошел на нарушение режима секретности. И сделал это не ради меня, а в память тех офицеров-механиков, которые почти все погибли на боевых постах в недрах линкора. Юрий Михайлович, сам корабельный инженер-механик, хотел, чтобы подвиг его коллег был не забыт, был бы достойно отражен в будущей книге. Я всегда плохо запоминал цифры. А здесь, в документах, их было множество. Тогда я стал затверживать по три числовых значения; потом выходил в туалет и там записывал, что называется, на манжетах: площадь пробоины, глубина под килем, расстояние линкора до берега. Потом возвращался, и снова запоминал три важных цифровых величины, и снова отправлялся в туалет: быстро набрасывал – количество погибших при взрыве, количество погибших после опрокидывания, точное время поворота оверкиль… Если бы за мной вел наблюдение какой-нибудь особист-режимщик, он бы точно решил, что у меня приключилось расстройство желудка. Однако через год-другой все эти цифры и многие другие цифры и факты, засекреченные в 1988 году, были обнародованы в книге Бориса Каржавина, который получил допуск для работы с архивными документами по «Новороссийску». Я этот допуск не оформлял. Документы могут лежать в архивных папках десятилетиями, а живые участники события, знающие многое из того, что не отражено в официальных бумагах, уходят из жизни каждый год. Поэтому я искал и расспрашивал, расспрашивал и искал. И не только в Севастополе, но и в Москве, и в Питере… Это были те самые люди, на показаниях которых составлялись документы Госкомиссии. Но только тогда они были придавлены прессом страха перед большими чинами, они еще не оправились от пережитого шока, а сейчас они вспоминали и рассказывали все – без оглядки на строгих следователей в погонах. У следователей есть поговорка: «Врет, как очевидец». Да, люди по-разному воспринимают одни и те же вещи, по-разному излагают одни и те же события. Но ведь и документы пишут тоже люди, да еще с оглядкой на то, что эти бумаги будут читать большие начальники. Поэтому и в документах не всегда запечатлена истина. Книга Каржавина, построенная на одних архивных документах, вызвала самые противоречивые толки среди уцелевшего экипажа «Новороссийска», заставила их писать коллективные протесты. Как бы там ни было, но я работал в первую очередь с людьми, быть может, повторяя их заблуждения, неточности, но вбирая в себя боль матросской души, впечатывая в свою память их мужество, их разумение причин и следствий самой страшной нашей морской трагедии.

По великому счастью, меня познакомили с вдовой командира электротехнического дивизиона Ольгой Васильевной Матусевич. Она собрала обширный фотоархив, в котором можно увидеть лица всех погибших на корабле моряков – свыше шестисот портретов.

Мне удалось разыскать и побеседовать с вдовой героически погибшего на «Новороссийске» начальника Техупра ЧФ инженер-капитана 1-го ранга Виктора Иванова – с Ниной Григорьевной Зленко, со вдовами старпома капитана 2-го ранга Григория Хуршудова и помощника командира капитана 2-го ранга З. Сербулова, офицеров БЧ-5 Михалюка и Мартынова… Крупицы правды о гибели линкора я узнавал из первых уст. Мне удалось поговорить даже с бывшим командующим Черноморским флотом в тот роковой год – вице-адмиралом Виктором Пархоменко. Информационный диапазон был предельно широк – от комфлота и командира аварийно-спасательной экспедиции до матросов, которым удалось выбраться из стального гроба… Дюжина блокнотов с рассказами очевидцев, пакеты с фотографиями, ксероксы документов, схем, рисунков… В папке «особой важности» хранилась запись беседы с командиром отряда боевых пловцов Черноморского флота капитаном 1-го ранга Юрием Плеченко, с сотрудником контрразведки ЧФ Евгением Мельничуком, а также с адмиралом Гордеем Левченко, который в 1949 году перегонял линкор «Новороссийск» из Албании в Севастополь.

И я засел за работу. Главное было не утонуть в материале, выстроить хронику события и дать каждому эпизоду объективный комментарий. Довольно объемный очерк (на две газетных полосы) я озаглавил названием картины Айвазовского «Взрыв корабля». Когда все было готово, отнес очерк в главную советскую газету – «Правду». Очень надеялся, что этому авторитетному изданию разрешат сказать правду о гибели «Новороссийска». Но даже в эпоху горбачевской гласности это оказалось невозможным без разрешения цензора. «Правдинский» цензор отправил меня к военному цензору. А тот – еще дальше, точнее выше: в главный штаб ВМФ СССР.

– Вот если начальник главного штаба подпишет, тогда печатайте.

Начальник главного штаба ВМФ СССР адмирал флота Николай Иванович Смирнов лежал в госпитале имени Мандрыко. Он проходил обследование перед увольнением в запас и согласился встретиться со мной в палате. Еду к нему в Серебряный переулок. Палата с уютом хорошей двухкомнатной квартиры. Адмирал внимательно прочитал привезенные гранки, вспомнил, что и он, тогда еще капитан 1-го ранга, принимал участие в спасении «новороссийцев», оказавшихся в смертельной ловушке стального корпуса.

– Я предложил использовать для связи с ними установку звукоподводной связи. И они услышали под водой мой голос. Я призывал их к спокойствию. Попросил обозначить стуком, кто где находится. И они услышали. Корпус опрокинувшегося линкора отозвался ударами по железу. Стучали отовсюду – из кормы и носа. Но вызволить удалось только девять человек…

Адмирал Смирнов подписал мне гранки – «Разрешаю к публикации», но предупредил, что его виза правомочна только на ближайшие сутки, поскольку завтра будет приказ о его увольнении в запас.

– Успеешь за сутки напечатать?

Я успел. Наутро 14 мая 1988 года газета «Правда» вышла с моим очерком – «Взрыв».

Любопытная вещь: вскоре после моей публикации – ровно через неделю! – возглавлявший в 1955 году разведку ВМФ контр-адмирал Б. Бобков заявил в газете «Красная звезда»: «Еще в 1955 году я сразу же пришел к выводу, что взрыв линкора – дело рук диверсантов Боргезе». Ему, как говорится виднее… Так или иначе, но именно в те дни была пробита брешь в завесе молчания над линкором «Новороссийск».

Главный инженер экспедиции особого назначения, доктор технических наук, профессор Николай Петрович Муру подписал мне свою брошюру «Поучительные уроки аварии и гибели линкора “Новороссийск”»: «Николаю Черкашину, положившему начало гласности о трагедии». Для меня эта надпись была высшей наградой, так же как и памятная медаль «Линкор “Новороссийск”», которую мне вручил председатель совета ветеранов корабля капитан 1-го ранга Юрий Лепехов. И еще воспринимаю как награду слова контр-адмирала Николая Никольского, бывшего в 1955 году начальником штаба эскадры, который отметил в своей книге «Почему погиб линкор “Новороссийск”»:

«Огромную работу провел писатель Николай Черкашин, собравший и обобщивший большое число воспоминаний и фактического материала. Прошло 30 лет, пока “гласность” позволила Н. Черкашину, первому из писателей, показать истинный героизм моряков. Когда умер Горшков, стало возможным через “Правду”… во весь голос сказать правду о героях-“новороссийцах” и добиться разрешения вырезать на мраморе имена погибших…»

Контр-адмирал Николай Никольский в годы войны командовал эсминцами, в начале 50-х годов стал начальником штаба эскадры кораблей Черноморского флота. В часы борьбы за живучесть корабля находился на борту линкора «Новороссийск». Обо всем увиденном, пережитом, передуманном написал книгу «Почему погиб линкор “Новороссийск”». Это единственная книга, написанная участником морской трагедии, да к тому же занимавшим немалый пост в командной иерархии Черноморского флота – и.о. командира эскадры. Храню эту книгу, как ценный документ, ибо ее написал единственный из всех семерых адмиралов, стоявших в ту роковую ночь на борту гибнущего корабля. Заставил себя написать. Все остальные промолчали.

Автор весьма признателен всем ветеранам линкора «Новороссийск» и членам семей погибших моряков-черноморцев, поделившимся своими воспоминаниями, а также адмиралу флота Н.И. Смирнову и контр-адмиралу-инженеру в отставке Н.П. Чикеру, контр-адмиралу М.В. Короткову, О.В. Матусевич, ныне, увы, покойным; контр-адмиралу Ю.М. Халиулину, художнику-историку Андрею Лубянову, И.Е. Руденко, редакции газеты «Слава Севастополя», всем лицам и организациям, которые оказали помощь в сборе материалов для этой повести.

Москва – Севастополь. 1988–2015 гг.

Часть первая. За три ночи до полной луны…

Женщины бились в надгробных венках, рыдали и голосили, проклиная море, судьбу, корабль, адмирала… В их глазах еще стояло страшное ночное видение: черная туша опрокинувшегося линкора, скопище людских голов в воде, бурлящей от вырывавшегося из корпуса воздуха, от предсмертных вздохов, от взмахов сотен рук, плывших и утопавших. Они плыли к берегу, где с высоты железнодорожной насыпи взывали к ним их жены и дети. Они тонули у них на глазах, и жены, мертвея, превращались во вдов, сыновья – в сирот. Стена людского горя остановила ночной экспресс, шедший в Севастополь 29 октября 1955 года… Машинист и пассажиры, разбуженные горестным воем, вглядывались в темень бухты, исполосованную лучами прожекторов. Там разворачивалась одна из самых страшных в истории мореплавания трагедий…

Имя этого корабля я услышал давно – еще школьником. Его произносили вполголоса: так и должно было быть – в знак скорби. Но при этом оглядывались – не подслушал ли кто государственную тайну? Шел пятьдесят пятый год… В те времена еще не привыкли называть вещи своими именами. Однако ни тогда, ни теперь гибель линкора «Новороссийск» не составляла и не составляет никакой особой тайны. Не могла быть тайной весть, облетевшая весь флот, сотни семей, все крупные газеты мира…

Несколько лет назад НАТОвские военные журналы, комментируя события тридцатилетней давности, писали, не скрывая злорадства: «Самая крупная катастрофа в истории Вооруженных Сил Советов – результат технического авантюризма большевистского флота. Трагическая гибель большого корабля в центре военно-морской базы, сотни и сотни жертв, унесенных на дно перевернувшимся линкором, десятки заживо погребенных, к которым спасатели так и не смогли прийти на помощь, красноречиво говорят о морской выучке русских, отсталости советской инженерной мысли, жестокости большевистских уставов».

«Русские потеряли самый крупный свой корабль, доставшийся им от итальянского флота как трофей, только потому, что они не смогли овладеть слишком сложной для них западной техникой».

Можно было бы привести добрую дюжину подобных сентенций из других изданий, но нужды в том нет, так как все они перепевают на разные лады одни и те же обвинения.

Тридцать три года мы молчали о трагедии «Новороссийска», словно нам нечего было возразить нашим недругам. Это молчание воспринималось ими (или выдавалось широкой публике) как наше невольное согласие с оценками западных военных обозревателей драмы в севастопольской бухте, оценками весьма предвзятыми, а то и вовсе извращенными.

За треть века нашего неправедного молчания имя погибшего линкора обросло множеством небылиц, домыслов, кривотолков. «Новороссийск» стал мрачной легендой нашего флота, а севастопольская бухта обрела славу филиала Бермудского треугольника.

«Как же, как же, – приходилось слышать не раз и не два, – ведь на том же самом месте взорвалась и погибла в 1916 году “Императрица Мария” – лучший линкор Черноморского флота. Причем оба корабля перевернулись и оба унесли свои экипажи на дно…»

«И все курсантики, молоденькие… Их как раз на практику туда направили».

«Трое суток живые из-под воды в корпус стучали…»

«Водолазы работать не могли… Все коридоры трупами были забиты. Трое в уме повредились…»

По счастью, еще живы люди, которые могут рассказать, как было все на самом деле… А те, кто уже ушел из жизни, успели оставить свои свидетельства…

Они ничего об этом не знают!

Севастополь. Июнь 1985 года

Рейсовый катер отваливает от Графской пристани под разудалую песнь:

Серебристым аквалангом

Я на солнышке взблесну!..

Протискиваюсь сквозь битком набитый салон на корму. Здесь тоже людно. Светлоусый богатырь в кепи с надписью «capten», вышитой на козырьке, потягивает из бутылочки «пепси-колу». Курсант-главстаршина в фуражке старшекурсника придерживает белокурую спутницу – белая юбка, красные босоножки, загорелые ноги, красные ноготки. Парень в джинсовой «варенке» пощелкивал клавишами портативного «Шарпа», заставляя его динамики то голосить про счастливого аквалангиста, то заливаться безмятежными итальянскими песнями. Он очень старался привлечь внимание двух девиц в белых просвечивающих платьях и черных сетчатых колготках. Девицы курили и ели мороженое, чередуя затяжки с обкусыванием вафельного стаканчика.

Катер держал курс на Аполлоновку. По правому борту проплыл Павловский мысок с обелиском эсминцу «Свободный». Затем потянулась длинная серая стенка Госпитальной набережной, и сердце мое тревожно заныло. Где-то здесь… Быть может, он стоял вот на этой якорной бочке… Нет, ту, № 3, линкоровскую, убрали, а новую поставили чуть мористее. И все-таки «Новороссийск» стоял где-то здесь. Возможно, мы даже проходим сейчас над его срезанными водолазами мачтами, в рубках которых, засосанных глубоко в ил, покоятся кости матросов, так и не покинувших свои боевые посты.

«Морской трамвайчик» шел над не известной никому подводной братской могилой…

Ладонь курсанта осторожно блуждала по обнаженной талии своей прекрасной спутницы. Богатырь в капитанском кепи плюхнул в воду пустую бутылочку. Девицы выщелкнули за борт фильтры докуренных сигарет. «Шарп» источал сладчайшее:

«Феличита, феличита-а!..»

И тут до меня дошло. Они же ничего не знают! Они все еще ничего не знают! Никто из них даже не догадывается, что в этих зеленоватых волнах, в каких-нибудь ста метрах от берега, произошла самая смертоносная из всех морских катастроф, какие случались когда-либо в нашем Отечестве.

Автограф смерти, или Время черных фуражек

29 октября 1955 года в 01 час 30 минут 46 секунд самописцы Крымской сейсмостанции прочертили на ленте неровные всплески. Чуткие приборы зафиксировали сотрясение почвы в районе Севастополя. Дежурный по станции решил, что это обычный подземный толчок. Откуда ему было знать, что на ленте остался автограф смерти, что эта нервная зубчатка – последняя кардиограмма двухсот остановившихся сердец, что на внутреннем рейде Севастополя под килем флагманского корабля Черноморского флота линкора «Новороссийск» рванул неимоверной силы взрыв, насквозь пробивший восемь палуб – из них три бронированные? Огненный смерч прорвался через многоэтажье кубриков – в каждом в три яруса спали в подвесных койках матросы, – выхлестнул из стального кратера, разворотил верхнюю палубу от борта до борта и взлетел на высоту фок-мачты.

Часовой у гюйсштока (он стоял на самом кончике линкоровского носа) был подхвачен вихрем взрыва и выброшен далеко в море. По счастью, он остался жив.

Сквозь гигантскую пробоину в носу (потом подсчитают ее площадь и ахнут – полтораста квадратных метров) в корпус линкора, бурля и клокоча, ринулась холодная осенняя вода, густевшая от ила и матросской крови. На «Новороссийске» сыграли боевую тревогу. Сначала ударили в рынду, потом, когда запустили аварийные дизель-генераторы, затрезвонили колокола громкого боя. Немного спустя по кораблю объявили аварийную тревогу.

* * *

Я держу в руках обрывок ленты с сейсмозаписью взрыва. Кто-то ее сохранил и принес в редакцию газеты «Слава Севастополя». Я всматриваюсь в пляску линий, будто по ней можно разгадать тайну взрыва, будто вот-вот, еще мгновенье, и тесно сжатые пружины отметок развернутся в слова, и тогда я прочту всю страшную скорбную и героическую хронику той последней ночи погибшего линкора. Нет, на ленте только то, что начертали бесстрастные самописцы взрыв. Дописать все остальное предстоит моему перу. Смогу ли, сумею? Не уведет ли подлая привычка в сторону от сути, скругляя углы и смягчая жестокую правду? Не толкнет ли под локоть в самый ответственный миг внутренний цензор, трусливо затаившийся в потемках души?

Боже, сколько же глаз будет следить за моим пером – взыскующих, сочувствующих, ненавидящих, умоляющих, требующих… Ведь все это было так недавно, и тысячи людей, переживших «Новороссийск», будут судить мои строки неподкупным судом совести.

Я с надеждой вглядываюсь в косокрышие домики Аполлоновки, прилепившиеся к старинному акведуку. Там, там живет человек, с которого я начну эту трудную повесть, у которого попрошу взаймы толику его великого мужества. Иван Иванович Кичкарюк, бывший сельский кузнец, старшина 2-й статьи в инвалидной отставке, некогда вертикальный наводчик зенитного автомата на линкоре «Новороссийск», ныне аполлоновский рыбак. Избранник судьбы, он единственный, кто остался в живых, из сотен попавших в сердцевину сверхмощного взрыва. Огненный вулкан выбросил его, спящего, вместе с койкой и куском палубы далеко в море…

Аполлоновка – кусочек Неаполя или Ливорно, вкрапленный в тело Севастополя. Амфитеатр красночерепичных беленых рыбацких лачуг пересекает массивная аркада древнего водовода, сложенного отнюдь не рабами Рима, а матросами адмирала Лазарева, дабы шла питьевая вода в морской госпиталь, расположенный на берегу бухты. Люди здесь живут простые – рыбаки, яличники, фуражечники, водолазы, боцманы, рабочие Морзавода. Народ по-южному горячий, отчего Аполлоновка издавна снискала себе славу слободы удалой, бесшабашной, чуть ли не разбойной.

Я с ужасом посмотрел, как аполлоновские мальчишки ныряют под винты отходящего катера – такой у них тут жутковатый спорт, – и отправился на поиски дома Кичкарюка. По счастью, хозяин случился поблизости – подкрашивал на шлюпочном причале железный трап. Доброе усталое лицо, крепкая ладонь с обрубками пальцев. Армейские шаровары, заправленные в сапоги, тельняшка. Прихрамывая, Иван Иванович повел меня к себе. Мы взобрались на железнодорожную насыпь, прошли по путям шагов полтораста, пролезли в пролом госпитальной стены и вскоре оказались в небольшом домике, затерявшемся в колючих зарослях у самой железной дороги. Половина домика была отведена под госпитальный склад; в другой половине и квартировал бывший старшина со своей семьей…

В тот предвыходной октябрьский вечер старшина 2-й статьи Иван Кичкарюк сошел на берег, в свое, сам того не зная, последнее увольнение. Сошел с дружком Иваном Рязановым, старшиной из службы снабжения. И тот не чуял последнего часа. (Как уйдет он по боевой тревоге в свой склад, так и найдут его там водолазы…)

В конце октября осень в Севастополе только начинает пробовать свои краски: чуть мазнет охрой по кронам каштанов, да почернеет и без того черная, переспелая ягода-ежевика. Есть еще одна верная примета: флотский люд поменяет беловерхие бескозырки на черные. Октябрь – время черных фуражек на флоте…

За пять лет срочной службы Иван Кичкарюк так и не сыскал себе подругу в Севастополе. Не то чтоб девчат не было – немало их приехало заново отстраивать город. Не то чтоб фигурой не вышел – стати бывшему кузнецу не занимать было. А вот сколько танцплощадок обошел – и на Историческом бульваре, и на Матросском, и на Корабельной стороне, – а ни одна из девушек так и не приглянулась. На линкор вернулись с последним баркасом, в первом часу ночи. Покурили на баке, проверили дневальных: старослужащие блюли порядок на корабле не по долгу – по совести. Жил Иван в первом кубрике. Койки-гамаки висели здесь в три яруса. На самых верхних спали молодые матросы, на нижних – те, кто служил по пятому году. Койка Кичкарюка висела в среднем ярусе. В нее он и забрался. Уснул быстро под привычный хор храпунов…

Проснуться, точнее, очнуться, ему довелось спустя неделю. Смерч взрыва выбросил его вместе с койкой, вместе со стальным куском палубы в море. В рубашке появился на свет Иван Кичкарюк, в тельняшке родился заново, когда в первородной слепоте, немоте и беспамятстве вынырнул из глубины ночного моря. У него было переломлено левое плечо, раздроблен локоть, оторваны пальцы на правой руке. Череп походил на растрескавшуюся скорлупу придавленного яйца. Оглушенный, контуженный, глаза и уши забиты илом, Иван не видел и не слышал, как к нему подошла спасательная шлюпка. Он даже не почувствовал, как его вытащили из воды… Был в полном беспамятстве. И барахтался, выгребая одной правой, лишь повинуясь неугасшему инстинкту жизни. В сознание пришел на шестой день – попросил пить, медсестра подала ему чашку, отпил несколько глотков и снова свалился без чувств. В это минутное прояснение он все же успел запомнить лицо девушки. Ему показалось, да он и сейчас считает, что она и есть его главная спасительница.

Медицинская сестра Мария Петровна Бондаренко:

– Взрыв я слышала сквозь сон. Но Севастополь взрывами не удивишь: то учения, то салют, то еще что… Утром иду на работу, смотрю: госпиталь, Апполоновка – все оцеплено солдатами с винтовками. Накануне в Севастополь приезжал бирманский президент… Ну, может, к нам пожаловал? Матросы в трусах по двору бегают. Опять удивляюсь – может, на рентген привели? Но почему в такую рань?.. Глянула в море, а там… Будто огромный кит в бухту заплыл: длинная широкая туша… Пригляделась, а то не кит – корабль перевернутый. Линкор «Новороссийск». У меня сердце так и заныло… Прихожу в отделение – палаты полным-полнехоньки: по два-три матроса на койке…

Для медсестры Маши Бондаренко искалеченный старшина был одним из многих раненых, доставленных с линкора «Новороссийск». Раненые выздоравливали, выписывались, а этот лежал пластом месяц, другой, третий… Его переворачивали на простыне, кормили с ложечки… Он ей улыбался, он бодрился, шутил, а весной, когда встал на ноги и врачи разрешили ему недолгие прогулки во дворе, насобирал букет маков и принес ей в дежурку…

Маша была старше его на пять лет. У нее был жених – рослый и крепкий матрос с подводной лодки. Она сама выбрала свою судьбу: стала женой искалеченного парня с «Новороссийска». И хотя Ивана Кичкарюка выписали на девятый месяц лечения, он нуждался в серьезном уходе. Мучили его сильные головные боли, слышал с трудом: в среднее ухо попал ил… Маша, Марья Петровна, растирала его всяческими снадобьями, разрабатывала левую руку, добывала лекарства, обивала пороги медицинских светил… В давние времена ее старания – каждодневные, из года в год! – назвали бы подвигом любви и милосердия. А для нее, слышавшей громкие слова лишь по радио да с трибуны профсоюзных собраний, то была обыденная жизнь, которая и по сию пору такой остается…

Когда-то бывший сельский кузнец Иван Кичкарюк подковывал самых норовистых лошадей, отбивал косы, выделывал шкворни, болты, скобы… Теперь же его десница молотка удержать не могла. Кому он нужен такой в деревне? Не захотел возвращаться домой инвалидом. Остался при госпитале, нашлась ему в подсобном хозяйстве работенка – что-то вроде плотницкой: вешалку прибить, тумбочку починить…

Пенсию ему положили 260 тогдашних рублей, то есть 26 нынешних (к 1988 г. – Н.Ч.). Однако начальник горсобеса товарищ Громов, узнав, что Кичкарюк работает в госпитале, урезал и без того невеликую сумму вполовину – 13 рублей. Но и это казалось Громову разбазариванием государственных средств. Каждый год вызывал бывшего старшину во ВТЭК на переосвидетельствование. Добился-таки своего: перестал Кичкарюк пенсион получать. «Ты большие деньги в госпитале огребаешь!» – попрекнул «вымогателя» товарищ Громов. Пришел Иван домой и сказал: «Всё. Больше никуда ходить не буду. Не выдержу, ударю кого – посадят».

Было от чего прийти в отчаяние: из госпиталя Кичкарюк выжил новый завхоз, которому нужен был полноценный плотник. Подыскал Иван Иванович новую работу, а там не берут: плохо слышит. И остался он без зарплаты и без пенсии. И это в такой-то год, когда в семье прибыло – родила Маша девчушку. Тамарой назвали. Махнул рукой Иван на свои недуги и нанялся боцман на портовый водолазный бот. А жена, Мария Петровна, рук не опустила, в одиночку повела войну с начальником горсобеса товарищем Громовым, который целых два года экономил на беспалом старшине государственные средства. Справка об «увечьях, полученных при прохождении воинской службы» – ох, с каким трудом выхлопотала ее Мария Петровна! – исчезла в бумажных недрах горсобеса.

– Куда ни напишу, все в собес возвращается. Товарищ Громов говорит: «Хоть вагон бумаги испиши, все равно мы будем решать». Так два года решал… Пошла я к депутату… Опять мои бумаги к Громову вернулись. Тогда взяла и написала министру обороны товарищу Малиновскому. Тут закрутилось колесо. Горздравотдел занялся. В общем, восстановили: тринадцать рублей в месяц стали приходить… Все-таки облегчение. Жили мы в казенном домике при госпитале…

Как жили, жаловаться она не стала. Тут и так все видно, стоит только окинуть глазом неказистое строение под железнодорожной насыпью, не на улице даже – на Госпитальном спуске. Во второй половине их жилья – продсклад, поэтому всякая подпольная живность нередко объявляется и на кухне Марии Петровны. Дочь моряка, жена моряка, она давно привыкла ко всяким житейским неудобствам. Вот только за Ивана обида брала: кровь пролил, здоровья лишился, кругом прав, а постоять за себя не может. Впрочем, за себя, а порой и за других, стоял он в ходовой рубке. Бывало, шторм, качка валили всех с ног, и тогда хромой и беспалый старшина с «Новороссийска» по многу часов кряду не отходил от штурвала. А на буксире «Дмитрий Донской» в штормовом переходе из Одессы в Севастополь и вовсе больным – с температурой под сорок – нес рулевую вахту.

Нет у Ивана Кичкарюка ни наград, ни регалий. Один только значок с силуэтом линкора «Новороссийск» под военно-морским флагом с траурной лентой. Раз в году – в последнее воскресенье октября – прикалывает он его к пиджаку и приходит на Приморский бульвар, туда, где собираются уцелевшие товарищи по экипажу линкора. Здесь-то я и познакомился с Иваном Ивановичем. Потом вместе шли на «морском трамвайчике» к достопамятной якорной бочке, бросали цветы в непроглядную воду бухты. Там, в многометровом слое ила, огромной железной занозой торчала срезанная водолазами фок-мачта «Новороссийска». Ее не удалось вытащить из грунта, она ушла слишком глубоко. В задраенных рубках, словно в стальных склепах, лежат кости моряков, не покинувших боевые посты. Мы проходили над подводной братской могилой, последним, что оставалось от поднятого, разрезанного на лом, бесследно исчезнувшего в мартенах «Запорожстали» корабля.

Цветы качались, кружились в быстрых воронках кильватерной струи.

Иван Иванович, глотая слезы, бросал в воду георгин за георгином. И контр-адмирал Карл Иванович Жилин бросал, и старшина 1-й статьи в отставке Леонид Иосифович Бакши, и бывший замполит Григорий Моисеевич Шестак, и вдова офицера из БЧ-5 – Ольга Васильевна Матусевич, и еще многие бывшие офицеры, мичманы, старшины и матросы «Новороссийска». Теплоходик «Омега», не сбавляя хода и не приспуская, как положено в таких случаях, флага, поспешно, будто чураясь горя этих людей, понесся на Северную сторону, где маячила пирамидальная часовня Братского кладбища. Потом мы долго, растянувшись на добрую версту, поднимались в гору, шли мимо старинных саркофагов героев первой обороны, пока не взобрались почти к самой часовне, а оттуда по заросшей, неприметной тропе взошли наконец к подножию мемориала «новороссийцам», к стопам Скорбящего Матроса. Сгрудились, постояли с фуражками и шляпами в руках, сказали, кто хотел, короткие речи, а потом отошли в сторону, к часовне, и там, на забытых реставраторами лесах, разложили прихваченную из дома снедь. Помянули.

Мне бы тогда заприметить Ивана Ивановича, расспросить… Но держался он в тени, а рассказчиков – бойких, ярких, памятливых – было вокруг столько, что я порой терялся: кого слушать… На другой день, коротая время перед поездом, я заглянул в Аполлоновку к знакомому фуражечнику и вдруг увидел на шлюпочном причале Кичкарюка. Во дворике Кичкарюков стояла детская коляска с семимесячным внуком.

– Вот еще один моряк, – счастливо улыбнулся дед, взяв мальца на руки. – Дочь вышла замуж за капитан-лейтенанта. Оба на Курилах служат. И дочь тоже. В матросском звании – на военной почте. Ну а мальчонку врачи не велели на острове держать. Климат не тот… Вот пока с нами живет. Бабка за нами смотрит – что за внуком, что за дедом. Обоих пестует. Нам без нее – пропасть.

Пока Мария Петровна собирала на скорую руку стол, пока грелся чайник, рассматривали – вот уж не скучное занятие – семейные фотографии. Бравый боцман с броненосца «Орел» – отец Марии Петровны. Пережил Цусимский бой, японский плен, Гражданскую войну. Умер в сороковом… Вот линкор «Новороссийск», озорной матрос, забравшийся в тринадцатидюймовый ствол главного калибра и выглядывающий оттуда, чтобы показать, какие жерла у орудий линкора. Вот дочь Тамара в розовом свадебном платье, рядом стройный офицер в парадной морской форме…

В 1981 году Ивану Ивановичу Кичкарюку выдали удостоверение инвалида Великой Отечественной войны. Можно было бы порадоваться за него, если бы не омрачала радость одна мысль: четверть века понадобилось для того, чтобы справедливость восторжествовала. Жаль, что товарищ Громов, воитель горсобеса, не слышал об этом факте: ушел на заслуженный отдых. А почему бы и не заслуженный? Только за борьбу с Кичкарюком его заслужил – сколько сил ей отдал! Кто-кто, а уж он, наверное, не знал никаких проблем с оформлением пенсии…

С инвалидским удостоверением Иван Иванович ходил недолго. В одесском трамвае вытащили у него бумажник со всеми документами. Паспорт, правда, прислали по почте… И на том спасибо. Эх, знал бы тот ворюга, чьими льготами он собирался пользоваться!

Выдали Кичкарюку дубликат. Красная книжечка пришлась как нельзя кстати. С ее помощью дед Иван трижды летал на далекий курильский остров к дочери – помочь молодым обжиться на новом месте. А место ого-го какое – добраться или выбраться на островок можно лишь пограничным катером, да и тот через узенький, но бурный проливчик два часа выгребает. Жизнь тут лихая – то штормы по месяцу, то землетрясения, то цунами… Тамара не жалуется, как-никак внучка моряка, дочь моряка, жена моряка, да и сама – морячка. А это, как поется в песне, что-нибудь да значит.

Это неверно, что все счастливые семьи похожи друг на друга. У семьи Кичкарюков – свое счастье, ни на чье не похожее, выстраданное, выхоженное, трудное… И все-таки счастье. Вот попробуй тут не скажи – судьба. Огненный столп взрыва, искалечивший, но пощадивший матроса, будто повелел ему – живи здесь, подле страшного места, тут найдешь себе и суженую, и кров, и дело, и все, чем счастлив человек. Живи и помни. Иван Кичкарюк живет и помнит.

Автографы смерти, знаки той давней беды, остались на ленте сейсмографа, на искалеченном теле Ивана Кичкарюка, на судьбах сотен, тысяч людей…

«Мы думали, началась война!»

В тот день – пятницу 28 октября 1955 года – линкор «Новороссийск» выходил в море в последний раз… Выходил на отработку учебных задач.

Командир дивизиона противоминного калибра капитан-лейтенант Я.И. Либерман:

– Мы вышли в восемь часов утра. Шли в морской полигон, где моему 2-му дивизиону предстояло выполнить стрельбу № 13: стрельба в аварийной ситуации, то есть в условиях крена, пожара, выбывших из строя комендоров и тому подобное.

Меня аттестовывали на должность помощника командира линкора (тогдашний – капитан 2-го ранга Сербулов – собирался уходить после ноябрьских праздников в запас). Когда-то я завалил эту стрельбу. Теперь предстояло отдать должок… Отстрелялись мы хорошо.

Командир дивизиона главного калибра капитан-лейтенант В.В. Марченко:

– После стрельбы мы определяли свою скорость на мерной миле. На все про все у нас ушло десять часов, и к 18.00 мы вернулись в базу. Я стоял на мостике вахтенным офицером. «Новороссийск» ложился на Инкерманские створы, когда с крейсера «Дзержинский», где находился штаб эскадры, мы получили семафор: «Вам встать на якорную бочку № 3».

Наша штатная бочка № 12 находилась близ бухты Голландия. На 3-й же всегда стоял линкор «Севастополь». Но с «Дзержинского» к нам на борт должен был перейти штаб эскадры, поэтому нас поставили поближе к крейсеру, то есть на траверзе Морского госпиталя.

Командир 6-й батареи противоминного калибра старший лейтенант (ныне контр-адмирал запаса) К.И. Жилин:

– Наш командир – капитан 1-го ранга Кухта – находился в отпуске, и линкором командовал старший помощник, допущенный к самостоятельному управлению кораблем, капитан 2-го ранга Хуршудов. Разумеется, опыта у него было поменьше, поэтому линкор из-за не погашенной вовремя инерции слегка проскочил бочку, пропахав левым якорем грунт. Так или иначе, но мы стали на якорную бочку № 3. С кормы же завели трос на другую бочку, чтобы ветром нас не развернуло поперек бухты.

Была пятница. Начали увольнять на берег офицеров, сверхсрочников, матросов. Кое-кому выпал «сквозняк», то есть сход с корабля на два дня – до понедельника. Сошел на берег мой сосед по каюте Женя Поторочин, старший лейтенант, командир группы управления. У него был день рождения. Я же заступил дежурным по низам. На стоянке, согласно Корабельному уставу, назначается дежурный по низам, который отвечает за порядок в подпалубных помещениях, за выполнение правил внутреннего распорядка и прочее. На верхней палубе хозяин – вахтенный офицер, я же властвую в низах, оба мы подчиняемся дежурному по кораблю. В ту ночь им был старший штурман капитан 3-го ранга Никитенко. Развод суточного наряда начался, как положено, под оркестр: вахта, караул, артдозоры, дежурные по боевым частям и службам. К концу развода подошел Никитенко и принял, как говорится, бразды правления.

Командир дивизиона главного калибра капитан-лейтенант В.В. Марченко:

– Едва мы стали на бочку, как началось увольнение личного состава на берег. Офицер, которому я должен был передать повязку дежурного по кораблю, прыгнул в баркас и был таков. Проявил, так сказать, расторопность. После ходовой вахты мне совсем не улыбалось заступать в дежурство, тем более, что я оставался за командира всей нашей боевой артиллерийской части…

Командир дивизиона противоминного калибра капитан-лейтенант Я.И. Либерман:

– Тут нужно внести уточнение. Этим «расторопным» офицером был я. Дело в том, что меня отпустили на занятия в университет марксизма-ленинизма. Был строгий приказ командующего эскадрой, запрещавший пропускать занятия без уважительной причины, и я получил разрешение от помощника командира.

Капитан-лейтенант В.В. Марченко:

– Обязанности командира корабля исполнял старший помощник капитан 2-го ранга Хуршудов. Но он тоже убыл на берег, передав всю полноту власти помощнику командира капитану 2-го ранга Сербулову. Зосима Григорьевич – душа-человек, из старых моряков, прекрасно знал корабельную службу. «Не горюй, – говорит, – кого-нибудь найдем». Нашли старшего штурмана Никитенко. Тот что-то задержался у себя в рубке, не успел карты сдать… В общем, он и заступил. Я же попросил дежурного по БЧ-5 (электромеханическая боевая часть) дать на офицерскую душевую горячую воду и пар. Помылся. Сербулов пригласил меня на чай. Вечерний чай по кораблю в 21 час. Значит, это было уже между девятью и десятью часами вечера, когда в кают-компанию заглянул Никитенко и доложил Сербулову, что северо-западный ветер усиливается, и попросил «добро» отдать левый якорь. Сербулов разрешил, и левый якорь ушел в воду… Скорее всего, именно он и вызвал сотрясение старой мины. Но кто это мог предположить тогда?!

В полночь прибыли баркасы с вернувшимися из увольнения матросами. Прибыли все – без замечаний. И я отправился к себе – в 20-ю каюту по левому борту на броневой палубе, рядом с трапом во вторую орудийную башню…

Командир отделения артэлектриков старшина 1-й статьи Л.И. Бакши:

– В увольнение на берег я записываться не стал, хотя и была моя очередь. К тому же я, коренной севастополец, мог переночевать на берегу. Все удивились – как же так? Но у меня был свой расчет. 30 октября – день моего рождения, и потому я договорился с командиром группы управления старшим лейтенантом Захарчуком, что он уволит меня 29 октября на «сквозную», то есть до понедельника. 1 ноября я должен был прибыть на корабль к началу утренней приборки. Все шло своим чередом. В 24 часа я встретил прибывших с берега наших матросов, так как замещал старшину команды. Ребята прибыли без замечаний. Я покурил на баке, потравил с «корешами» за жизнь и где-то за полночь отправился в наш 1-й кубрик, где жили комендоры. Он находился в носу над жилой палубой – под броней. Забрался в свою коечку – под барбетом первой башни – и уснул…

Машинист матрос Н.М. Березняк:

– После возвращения линкора в базу командование объявило всему экипажу благодарность за отлично проведенные стрельбы. С чувством гордости и в приподнятом настроении матросы, старшины, офицеры продолжали свои повседневные дела согласно обычному распорядку: одни ушли в увольнение на берег, другие стирали робы, писали письма домой, пели песни. Очень хорошо играли на баянах братья Полищуки и Калинский.

Однако письма на берег уйти не успели… Никто из нас не подозревал, что через час-другой мы навсегда расстанемся с линкором, а кто-то навечно и с жизнью.

Начальник медицинской службы Черноморского флота генерал-майор медицинской службы в отставке Н.В. Квасненко:

– В тот вечер я был приглашен на квартиру командующего Черноморским флотом вице-адмирала Виктора Александровича Пархоменко. Это было буквально за несколько часов до взрыва. Я приехал вместе с врачом-специалистом. Наш пациент чувствовал себя очень плохо: сильный жар – температура за 39 градусов, систологическое давление – под двести. Мы договорились, что завтра на службу комфлота не пойдет. С тем и уехали. Я вернулся к себе домой – на Большую Морскую. Было душновато, открыл балконную дверь. Лег спать поздно…

Старший лейтенант К.И. Жилин:

– Ночью дежурный по низам, согласно Корабельному уставу, имеет право отдыхать, чередуясь с дежурным по кораблю. При этом ни тот ни другой не должны раздеваться. Мне выпал отдых с полуночи до двух часов ночи, и я отправился в каюту. Наша офицерская трехместка находилась в носу на броневой палубе за 50-й переборкой. Мой сосед, лейтенант Толя Гудзикевич, командир 5-й батареи, уже спал. Койка Жени Поторочина пустовала – он праздновал день рождения на берегу… Я снял ботинки, накрылся кителем, положил фуражку рядом… Только задремал – вернулся с берега Женя Поторочин. Последний баркас отходил от Минной стенки в 24.00 – значит, было где-то половина первого. До взрыва оставался час… Женя был в приподнятом настроении: невеста подарила ему картину – обезьяны в джунглях. Он все тормошил меня, хотел, чтобы я оценил подарок. Я отмахивался: «Да отстань ты, мне через час вставать!» Наконец он улегся. Я задремал…

В углу каюты стояла связка реек. Кровати у нас были деревянные, итальянские, вместо пружин – тонкие доски. Когда к нам приходили друзья-товарищи и рассаживались по нижним кроватям, доски порой ломались. На заводе в ремонте мы настрогали этих досочек про запас. Так вот, я проснулся от грохота, с каким вся связка рухнула на палубу каюты…

Помощник вахтенного офицера на баке старшина команды минеров мичман Н.С. Дунько:

– Я был во второй, «сидячей», смене и потому заступил в ночь помощником вахтенного офицера на баке. В мои обязанности входило следить за порядком на носовой части верхней палубы – от гюйсштока до второй башни. Ничто не предвещало беды. Бельевые леера с сохнущим матросским платьем придавали кораблю особенно мирный вид.

Во втором часу ночи я еще раз прошелся по баку, постоял у второй башни со старшинами – они курили у обреза. Сам-то я не курец, табачный дым и на дух не выношу – занимался тогда спортом, был чемпионом Черноморского флота по плаванию.

Потом отправился будить своего сменщика, а по дороге завернул в старшинский гальюн.

Кого где взрыв застал. А меня – неловко и рассказывать – в гальюне. Только присел, как тряханет, грохот, в иллюминаторе пламя… Взрыв прошил бак метрах в десяти от меня – через маленький тамбур переборка 1-го кубрика. Вот там-то и разворотило все. Меня же лишь ударило, оглушило… Запах тротила узнал сразу. Минер все же… Выскочил на палубу. А там, как кратер вулкана, дымится все, крики… Лохмы железа завернуты аж на стволы первой башни. Вокруг все в иле. В иле куски тел… Кто-то еще дергался.

Бросился к вахтенному офицеру, как положено, с докладом. А он навстречу летит: «Боевая тревога!»

Старшина 1-й статьи Л.И. Бакши:

– Огненный выброс взрыва прошел через наш кубрик. Меня вышвырнуло из койки и ударило о переборку.

Капитан-лейтенант В.В. Марченко:

– Грохот… Рев опадающей воды… Столб воды и ила рухнул на палубу возле первой башни. Вскочил. Темно. Первая мысль: рванула бензоцистерна в районе шпилей. Там хранился бензин для корабельных катеров…

ВРИО командующего Черноморским флотом вице-адмирал В.А. Пархоменко:

– Я проснулся от приглушенного взрыва. Первая мысль: Что случилось? Где случилось? Привстал с постели и посмотрел телефон. Ну же!.. Эхо любого ЧП – телефонный звонок…

Адъютант командира линкора мичман И.М. Анжеуров:

– Проснулся от сильного толчка и крика из кубрика старшин: «Будите мичманов! Бомбой нос оторвало!»

Какой бомбой?! Война?! Второпях надел разные ботинки и вбежал в коридор…

Генерал-майор медслужбы Н.В. Квасненко:

– Меня разбудил звук взрыва. Он ворвался через открытую дверь балкона…

Инженер-капитан 1-го ранга С.Г. Бабенко:

– В три часа ночи затрезвонил телефон… Вечером оперативный дежурный пошутил мне вслед: «Разбужу тебя в три ночи». Ну, думаю, шутничок, черти тебя дери! Снимаю трубку. Точно – он. Но голос встревоженный:

– Срочно прибыть на линкор «Новороссийск»!

– Что случилось?

Оперативный дежурный чуть помедлил, видимо не доверяя городскому телефону, но все же сказал:

– Сильный взрыв в носовой части…

Старший лейтенант К.И. Жилин:

– Во время войны в Туапсе взрывом авиабомбы меня завалило в укрытии. На всю жизнь запомнил запах сгоревшего тротила. Едва я втянул в себя каютный воздух, как сразу почуял знакомую гарь. Самого взрыва я не услышал, только грохот упавших реек, а вот носом, чутьем понял – случилось что-то страшное… Наверное, артдозор что-то нарушил! Сейчас рванет, расплющит о броню… На секунду зажмурился…

Капитан-лейтенант В.В. Марченко:

– Я настольно был уверен, что у нас в погребах все нормально, что первое, о чем подумал, – бензоцистерна. Она взорвалась… Однако для бензина взрыв слишком сильный. Бросился в первую башню. Она ближе всех к месту взрыва и потому вся была облеплена илом. Прямо перед дульными срезами орудий – кратер развороченной палубы, шпили – на сторону…

Решил осмотреть погреба и башни носовой группы. Вызвал старшину команды подачи 1-й башни Захарова и дежурного по башне, спустился с ними на броневую палубу к люкам снарядного и зарядного погребов. Люки были целы, но вода уже переливала через комингс и затопила их крышки. Открывать нельзя. Тогда мы взбежали на верхнюю палубу и влезли в башню, спустились в перегрузочные отделения-«этажи» и через специальные жаропрочные иллюминаторы заглянули в погреба. Там горело аварийное освещение, и мы увидели, что снаряды и заряды – слава Богу! – спокойно лежат в стеллажах, в погребах чисто и сухо. Надо ли говорить, какой камень отвалил от сердца?..

…Почему я так подробно об этом говорю? Да потому, что первое, что всем приходило в голову, – взрыв боезапаса. Накануне мы выгружали часть боекомплекта, и потому у всех, наверное, осела в памяти опасность этой работы. Тем более что взрывчатые вещества в снарядах были старые, еще итальянские… Тут и аналогия с «Императрицей Марией» сработала (там ведь именно погреба рванули). В общем, так начальству и доложили, так и в Москву пошло, так и Хрущеву сообщили… Тот распорядился: «Виновных – под суд!»

Самое страшное на флоте – это передоклад. Начальство не любит, когда подчиненные берут свои слова обратно: «Ах, извините, мы ошиблись!» Короче говоря, меня «назначили» виновником взрыва, и следователи – это были еще те ребята, не забывайте, после смерти Сталина не прошло и трех лет – повели дело к взрыву погребов…

Положение Марченко было преотчаянным: из огня взрыва он попал в полымя допросов. Ему не верили, его не хотели слушать, ему подсовывали протоколы с его переиначенными показаниями. Марченко их не подписывал. В десятый, а может, в сотый раз его спрашивали:

«Как вы могли допустить взрыв боезапаса?» – «Боезапас цел!» – «Ну, это еще надо доказать…»

Доказать это можно было, лишь подняв корабль. На подъем должно было уйти не меньше года. Следователи не могли столько ждать. Виновник сидел перед ними. Да и что могло так взорваться, как не артпогреба главного калибра?!

Капитан-лейтенант В.В. Марченко:

– Мне пришлось побывать почти во всех подкомиссиях, образованных по версиям взрыва (боезапас, диверсия, мина, торпеда…). В каждой из них беседу со мной начинали с одного и того же предложения: «Расскажите о причине взрыва боезапаса главного калибра». И каждый раз приходилось рассказывать и доказывать, что с боезапасом все в порядке. На мое счастье (да и на свое, конечно, тоже), остались в живых старшины башен, с которыми я осматривал погреба. Однако нам не хотели верить. Опрокинутый корабль скрылся под водой, признаков наружного взрыва еще не обнаружили. Меня просто убивало это упорное желание доказать недоказуемое – взрыв боезапаса.

Вскоре меня доставили на заседание Правительственной комиссии. Я сидел на стуле посреди большой комнаты. Кажется, это был кабинет командующего флотом… Председатель Правительственной комиссии по расследованию причин гибели линкора зампредсовмина СССР генерал-полковник В.А. Малышев начал разговор таким образом:

– Мне доложили председатели подкомиссий, что вы упорно отрицаете взрыв боезапаса главного калибра. Расскажите, на основание каких фактов вы это отрицаете…

Я рассказал все, что видел, и все, что делал в ту страшную ночь. Рассказал, как со старшинами башен обследовал погреба… Вижу по лицам – не верят… Вдруг на подоконнике зазвонил полевой телефон. Трубку снял Малышев.

– Что? Воронка? Радиус четырнадцать метров? Листы обшивки загнуты внутрь?…

Это звонили водолазные специалисты. Они обследовали грунт в районе якорной бочки и пришли к бесспорному выводу – взрыв был внешний…

Малышев подошел ко мне и пожал руку: «От имени правительства СССР выношу вам благодарность за грамотные действия!» – «Служу Советскому Союзу!»

Лечу вниз по лестнице как на крыльях. У выхода меня поджидал капитан-лейтенант, который на машине доставил меня из учебного отряда в штаб флота. Я думал, что теперь он отвезет меня обратно, сел с легким сердцем, но машина остановилась у здания особого отдела флота. Поднялись. Следователь по особо важным делам – подполковник – кладет передо мной лист бумаги: «Напишите, как вы могли допустить взрыв боезапаса… Взорвался – не взорвался, Никите Сергеевичу уже доложено… Ваше дело – сознаться».

И хотя мне уже было объявлена высокая благодарность, я вдруг почувствовал, что пол уходит из-под ног. В который раз стал рассказывать, где был и что видел… Стенографистка исправно строчила за мной, но, когда приносили отпечатанный на машинке текст, я обнаруживал в нем такие фразы, какие не говорил, да и не мог говорить… Вдруг на столе следователя зазвонил телефон. Выслушав сообщение, подполковник положил трубку.

– Да, вы правы, – произнес он. – Боезапас здесь ни при чем…

Однако отпускать меня он не спешил. Стал расспрашивать о поведении моряков на корабле и в воде. Потом рассказал о ходе следствия по другим версиям… Теперь передо мной сидел совсем другой человек – обаятельный, остроумный, наблюдательный…

«Спокойно, ребятки, спокойно!..»

В половине второго ночи линкор «Новороссийск» вздрогнул от подводного удара. Взрыв сверхмощной силы пробил восемь палуб – из них три броневые – и огненным форсом взметнулся перед дульными срезами первой – трехорудийной – башни главного калибра…

Об этом больно писать… Взрыв пришелся на самую людную часть корабля: на кубрики, где спали матросы электротехнического дивизиона, боцманской команды, музыканты, артиллеристы, а также только что прибывшие новички…

Командир артиллерийской боевой части линкора «Новороссийск» капитан 3-го ранга (ныне капитан 1-го ранга в отставке) Ф.И. Тресковский:

– Как нарочно, за сутки до взрыва на корабль прибыло пополнение – двести человек. Это были бывшие солдаты из Киевского военного округа, их перевели к нам в связи с переходом армии и флота на более короткие сроки службы (армия – три года, флот – четыре). Многие из них были еще в армейских сапогах. Конечно, корабля они не знали и сразу же попали в такую переделку, из которой и бывалому моряку непросто выйти…

Мы накормили их ужином, хотя у них и продаттестатов еще не было. Сербулов, помощник, добрая душа, сумел всех накормить… Для многих этот ужин оказался последним. На ночь новичков разместили в шпилевом помещении, это в носовой части корабля… Как раз именно там и рванул взрыв. Полусолдаты-полуматросы, они были в большинстве кавказскими горцами и плавать не умели…

Старшина 1-й статьи Л.И. Бакши:

– Столб взрыва прошелся через наш кубрик, метрах в трех от моей койки… Когда я очнулся – тьма кромешная, рев воды, крики, – первое, что увидел: лунный свет, лившийся через огромную рваную пробоину, которая, как шахта, уходила вверх…

Я собрал все силы и закричал тем, кто остался в живых:

«Покинуть кубрик!» Посмотрел вверх, увидел сквозь пробоину Сербулова. Помощника. Он стоял над проломом, без фуражки, обхватив голову, и повторял:

– Ребятки, спокойно… Спокойно, ребятки!.. Спокойно!..

Мы его любили, звали между собой «Покрышкин». Когда он появлялся на верхней палубе, кто-нибудь давал знать: «Покрышкин в воздухе!» Помощник был весьма строг по части корабельных правил и, если замечал, что кто-то сидит на крашеном железе, на кнехтах или трапе, шлепал по мягкому месту цепочкой от ключей. Он всегда покручивал ее вокруг пальца… У него это так по-домашнему выходило. Никто на него не обижался. Уважали очень за то, что корабль знал, как никто другой…

Я увидел его возле развороченных шпилей и сразу как-то успокоился. Уже потом, в госпитале, обнаружилось, что у меня изрезаны ладони и пробита черепная кость… А тогда… Из загнувшегося стального листа торчали чья-то голова, плечи… Я хотел помочь выбраться, потянул на себя и… вытащил половину торса.

Всех пострадавших перевели в кубрик № 28-а – он в корме. Мы были голые – с коек. Ночь. Октябрь. Холодно… Я провел перекличку и составил список. Тут открылась дверь, и вошел начальник штаба эскадры контр-адмирал Никольский. Он нас подбодрил и велел выдать новые робы из корабельных запасов. Едва мы оделись, как бросились вниз, помогать товарищам, что в низах. Они подпирали брусьями переборки. Вода хлестала из всех щелей… Матросы работали споро, но спокойно. Никакой паники. Нам сказали, что мы здесь не нужны, – там были только расписанные по тревоге. Я отправился на свой боевой пост – мостик ПВО. Но что там делать, на верхотуре?! Я и мои дальномерщики Леня Серяков и Саня Боголюбов спустились вниз и отправились в коридор адмиральского салона, который числился за нами как объект приборки. Может, мне дело найдется?

Старший лейтенант К.И. Жилин:

– Когда я понял, что повторного взрыва не будет, то есть детонации не произойдет, стал тормошить Поторочина: «Женька, вставай!»

Он спал на верхней койке. Не отошел еще от дня рождения, после свидания с невестой.

– Что случилось?

– Взрыв на корабле!

– Какой взрыв?!

– Понюхай!

От запаха тротила он сразу протрезвел. Спрыгнул вниз. Я натянул ботинки на резинках, китель уже набрасывал на ходу… первый трап, второй трап. Верхняя палуба. Темно. Освещение погасло. Огляделся. Перед первой башней – вспученное корявое железо… Зажатый труп… Все забрызгало илом. Бросился на ют – вахтенному офицеру. Якорную вахту стоял замполит из дивизиона движения Витя Лаптев, Герой Советского Союза. Звезду получил в пехоте, за форсирование Днепра. На месте его нет. Бегу снова на нос. Встретил дежурного по кораблю – штурмана Никитенко. Надо объявлять тревогу. Но корабль был еще обесточен. Колокола громкого боя молчали. Отправили по кубрикам прибежавших матросов: «Поднимайте людей!» А сам стал бить в рынду – судовой колокол. Его тревожный звон, словно набат, понесся по всему иду… Тем временем электрики подключили аварийную аккумуляторную батарею, и по всем палубам затрезвонило: «Боевая тревога!» Но большинство матросов и без того уже были на боевых ютах. Я побежал на свою батарею.

Парторг линкора капитан-лейтенант (капитан 1-го ранга в отставке) И. Ходов:

– Я оставался за замполита командира линкора. В час ночи приняли с Сербуловым последний баркас с матросами. Прибыли из увольнения все, без замечания. Отправился спать. Моя каюта на корме – последняя в офицерском коридоре.

Проснулся от сильного толчка – меня выбросило на бортик кровати. Звук взрыва ощутился в корме довольно глухо… Свет дали быстро. Оделся и побежал на ГКП (главный командный пункт). Вообще-то, по боевой тревоге я был расписан на ЗКП (запасной командный пункт). Но поскольку я оставался за замполита, то и направился туда, где должен быть зам, – на главный командный пункт. Вскоре поступил первый доклад и из ПЭЖа (поста энергетики живучести): «Взрыв в носу. Разбираемся. Пройти туда трудно». Потом сообщили: «Есть убитые и раненые».

Зосима Григорьевич Сербулов распорядился: «Давай-ка, Володя, организуй баню под прием раненых. Да в нос не ходи. Посмотри…»

На баке увидел тела погибших. Приказал унести их под башню накрыть одеялами.

Во время взрыва на баке – у гюйсштока – стоял часовой. Воздушной волной его выбросило в море. Чудом остался жив. Он сам подплыл к якорь-цепи. Его подняли.

Как партийный работник, скажу со всей ответственностью: люди держались стойко – никто не устрашился вида ран, крови, трупов… Действовали как в бою, хотя молодежь войну видела только в кино.

Взрыв погубил человек двести. Я поручил начальнику клуба заняться отправкой раненых. Благо госпиталь был рядом, а баркасы уже стояли под бортом.

Снова поднялся на главный командный пункт. Дали с Сербуловым радиограмму открытым текстом в штаб флота: «Взрыв в носовой части. Начата борьба за живучесть».

Зосима Григорьевич попросил меня сбегать в пост энергетики и живучести, узнать обстановку на местах. Нырнул под броневую палубу, добрался до ПЭЖа. Там шла нормальная работа. Командир электротехнического дивизиона Матусевич доложил, что вода, несмотря на принятые меры, продолжает поступать. Рядом находился и командир дивизиона живучести Юра Городецкий. Даже мысли такой не было, что вижу их в последний раз. Правда, дней за десять до взрыва вышел у нас с Городецким такой разговор. «Хорошо, – заметил он, – артиллеристам. Отстрелялись – и к стенке. А мы, механики, – смертники. Нам свой ПЭЖ не оставить, что бы ни случилось».

Пожурил я его тогда за упаднические настроения. А ведь он прав оказался…

Я поднялся наверх, в ГКП. Доклад мой Сербулова особенно не обеспокоил. Он вообще был человеком выдержанным, неторопливым, рассудительным. Приказал разводить пары и спустить за борт водолаза для осмотра пробоины. Спустили матроса в легком снаряжении – его сразу же потянуло в пробоину. Опасно! Решили спустить тяжелого водолаза. Тот доложил: «Пробоина такая, что грузовик въедет!» Я отправился в низы, где сдерживали напор воды аварийные партии…

Люди работали рьяно, истово… Работали – не то слово. Они боролись врукопашную с морем, ставили раздвижные упоры, подпирали выгибающиеся от напора переборки деревянными брусьями, конопатили двери, перекрывали клинкеты, заглушали трубы…

Не помню, сколько прошло времени, кажется не больше часа, когда по громкой трансляции мне передали из ПЭЖа распоряжение Сербулова подняться наверх. На линкор прибыл начальник политуправления флота контр-адмирал Калачев.

Доложил ему обстановку.

– Что у вас тут могло взорваться?

– Ничего. Все погреба в норме.

– Ваши предположения?

– Взрыв забортный, товарищ адмирал… Предположений пока не имею.

Мы спустились с ним в душевую, к раненым. Потом побывали у тех, кто уцелел от взрыва. Вещевик выдавал им новые робы. Калачев отправился с ранеными на баркасе проведать тех, кого уже переправили в госпиталь. На корабль он больше не вернулся, и это стоило ему карьеры. Его обвинили в трусости, разжаловали. Но я бы не назвал его трусом. Когда он покинул «Новороссийск», линкор еще держался на ровном киле, видимой угрозы для жизни спасавших его людей не было.

Сразу же после съезда Калачева к трапу подошел катер командующего флотом вице-адмирала Пархоменко. Вместе с ним на корабль прибыли член Военного совета вице-адмирал Кулаков, начальник штаба эскадры контр-адмирал Никольский (командир эскадры контр-адмирал Уваров находился в отпуске). Сербулов встречал комфлота, а я докладывал обстановку Кулакову. Тот долго слушать не стал.

– Ладно, веди меня в низы. Разберемся на месте.

Спустились по трапам. Матросы конопатили дверь. Но вода прорывалась снизу. Аварийными работами в кубрике руководил старшина 1-й статьи. Фамилию не помню. Офицер, начальник аварийной партии, был на берегу. Но старшина справлялся за него довольно толково.

На средней палубе матросы задраивали вторую броневую дверь. Кулаков приободрил их: «Молодцы!» Словом, все шло как надо. Мы поднялись наверх. К тому времени на корабль прибыли из города старпом капитан 2-го ранга Хуршудов и штатный наш замполит капитан 2-го ранга Шестак. Я сдал ему обязанности.

Заместитель командира линкора по политчасти капитан 2-го ранга Г.М. Шестак:

– Ночью в городе, у себя дома, я услышал взрыв. Прибежал на Графскую пристань, оттуда катером – на «Новороссийск». Линкор был полностью укомплектован личным составом – 1620 человек. Накануне прибыло пополнение и курсанты из Одесской мореходки. Всего вместе с аварийными партиями соседних крейсеров на «Новороссийске» было более 1900 человек.

Площадь пробоины – уже потом, когда линкор подняли, – определили в 150 квадратных метров. Через эту гигантскую брешь в первые минуты в корпус корабля поступили сотни тонн забортной воды. Все службы на линкоре сработали четко: сразу же выставили семь линий обороны. Правда, постепенно их пришлось сдавать одну за другой. Пока затапливался один отсек, подкрепляли другой. Ни один человек не покинул свой пост без приказа. Сдавали переборки, а не люди. Если на наших отечественных линкорах толщина переборок превышала сантиметр, то итальянцы, стремясь облегчить корабль для увеличения скорости хода, делали их из листов толщиной в несколько миллиметров, то есть раз в пять тоньше. Под напором воды они вспучивались, как фанера, и лопались.

Благодаря героическим усилиям и умелым действиям экипажа «Новороссийска» линкор с такой огромной пробоиной продержался на ровном киле два часа сорок минут…

Мичман И.М. Анжеуров, адъютант командира:

– Едва пришел в себя после взрыва – бросился поднимать своих секретчиков. Хранилище секретных документов – в носу, неподалеку от места взрыва. Еще не успели дать свет, темень… Раздобыл где-то фонарь. Надо спасать документы. Их сотни. Вода уже по щиколотку. Тут дали свет. Я бросился в кубрик радиотехнической службы. Приказал морякам снять наматрасники и таскать в них документы в мою каюту. Вскоре она была завалена почти доверху. Однако спасти все документы мы не успели. Носовая часть линкора быстро погружалась. Там же, в секретной части, остались и схемы непотопляемости корабля, которые были так нужны потом в ПЭЖе…

Старшина 2-й статьи В.В. Скачков:

– До демобилизации мне оставалось всего 21 сутки, а пришел я на линкор в 1951 году.

В тот день мы выходили в море после ремонта подшипников правого гребного вала, а вечером я сошел на берег в увольнение. На корабль вернулся в 0.20. А спустя час рванул взрыв.

Я находился в ленкаюте, расположенной на батарейной палубе между барбетами первой и второй башен по правому борту. Удар пришелся в 15–20 метрах от меня. Я тут же выскочил на верхнюю палубу и увидел дымящийся развороченный настил…

В районе взрыва находилась прачечная, которой заведовал старший матрос Алексей Логунов, мой лучший друг. Я бросился туда, но там была вода…

Потом, когда поступила команда построиться на юте, ко мне подошел адъютант командира мичман Анжеуров и велел отдать аккумуляторный фонарь писарям, собирающим документацию в секретной канцелярии. Я передал свой фонарь старшине команды писарей Александру Карпенко, спросил, не нужно ли помочь. От помощи он отказался. Больше я его не видел, так как никто из писарей после опрокидывания не выплыл…

Главный боцман линкора «Новороссийск» мичман Ф.С. Степаненко:

– В ту ночь я бы точно погиб на корабле, останься в своей каюте. Она аккурат в районе взрыва располагалась. Первая от артпогреба. Но заболела старшая дочь. Ей неправильно сделали прививку от полиомиелита. Разбил паралич. Жена ее в больницу повезла, там и на ночь с ней осталась, а мне переслала со старшиной баркаса записку: мол, так вот и так, надо бы с семилетним сынишкой дома посидеть. Отпросился я у своего непосредственного начальника – Зосимы Григорьевича Сербулова – и до хаты. Я тут недалече – в Ушаковой балке – как жил, так и живу… Да… Ночью пригрелся подле меня сынишка. Разбудил нас взрыв. Что за ЧП? Оделся и бегом в Аполлоновку, на корабль. «Может, война?» На Госпитальной стенке два полураздетых матроса. Оба мокрые.

– В чем дело?

– «Новороссийск» наш взорвался.

– Вы что – пьяные?!

Да сам вижу – трезвее не бывает. Нашел ялик.

– Греби к линкору!

А уж издали вижу – беда. Нос просел, корма поднялась. Винты видать… Эх!..

Старший лейтенант К.И. Жилин:

– Я собрал личный состав своей батареи и разбил матросов на пятерки. Так удобнее было доставать людей из покореженных взрывом кубриков. Первым делом, конечно, стали выносить раненых: одних отправляли сразу в госпиталь, других относили в баню… Трупы складывали на баке и накрывали их орудийными чехлами, бушлатами…

Потом, когда закончили эту печальную работу, отправил своих в башни – на боевые посты. Но так как меня из дежурных по низам не сменили, то я остался на верхней палубе руководить заводкой буксирного троса. С левого борта носовой части к нам подошел мощный буксир. С него подали трос, и мы завели его за барбет носовой башни. Чтобы буксир смог подтащить нас к берегу, к Госпитальной стенке, надо было обрезать бридель носовой бочки, которая держала линкор на своем мертвом якоре. Но, увы, нос просел слишком глубоко, и обрезать бридель-цепь уже было невозможно. Буксир изо всех сил подтянул «Новороссийск» метров на двадцать, но якоря стащили линкор обратно.

Тогда кто-то скомандовал: «Буксир в кормовую часть!» Я схватил мегафон и бросился на ют. Завели буксирный трос на корму, закрепили за кнехты. Буксир, отчаянно работая винтами, потащил нас к берегу. Но тут же увеличился крен на левый борт. Крен выровняли. Отдали кормовой бридель. Корма пошла вверх, нос просел еще глубже. Буксир яростно взбивал воду винтами. Он уже не мог стащить нос линкора с грунта.

Инженер-капитан 1-го ранга С.Г. Бабенко:

Спросив у оперативного дежурного (чья шутка насчет ночной побудки так злосчастно сбылась), куда он выслал за мной катер, я быстро собрался и бегом кинулся на Графскую пристань. По дороге вспомнил, что командир пятой – электромеханической – боевой части линкора «Новороссийск» Иван Резников сейчас в отпуске и уехал из Севастополя к себе на родину, в Тихорецк.

Катер быстро отошел от причала, подошел к линкору, стоявшему на своих бочках с сильным дифферентом на нос. Носовая часть корабля уходила в воду до якорных клюзов. Было около трех часов ночи, когда катер подвалил к левому рабочему трапу. Поднялся на шкафут и там встретил инженера-механика крейсера «Кутузов» капитана 2-го ранга Мухина. Он прибыл на линкор во главе аварийной партии своего корабля на помощь личному составу линкора. Прошли с ним на бак. Там верхняя палуба до самой второй башни главного калибра была обильно залита илом, а в районе между носовыми шпилями и первой башней зияла громадная пробоина. Здесь же я встретил помощника начальника штаба эскадры капитана 2-го ранга Соловьева и спросил его о глубине под килем. Он по телефону запросил мостик и сообщил мне, что глубина места якорной стоянки 18,2 метра. Возникла мысль срезать якорные цепи и бридель, чтобы освободить от них нос корабля. Соловьев пошел организовывать баркас, а я – автогенный аппарат и газорезчика. Но пока мы добывали газорезку, к бочке уже подошел баркас с крейсера «Молотов», и мы увидели искры от работы автогенного аппарата. Правда, резчику удалось срезать только бридель, якорные же цепи вместе с клюзами уже погрузились в воду… Мы с Мухиным спустились в нижние помещения на батарейной и нижней палубах. Шпилевое отделение, носовые кубрики до 3-го, а на броневой палубе до 15-го кубрика уже были затоплены. У носовых переборок матросы крепили аварийный лес. Работали они дружно, слаженно. Мы подошли ближе, и вот тут-то убедились, что собой представляли облегченные итальянские переборки – под напором воды они выпучивались, как фанерные, в них появлялись трещины, через которые начинала фонтанировать вода.

Старшина 2-й статьи В.В. Скачков:

– Переборки трещали, выгибались и лопались, как яичная скорлупа. Видел своими глазами, так как я был расписан в аварийной партии. Вместе с другими задраивал люки, двери, ставил крепления, подпоры… Как только переборка сдавала и нас заливало, переходили в следующее помещение…

Командир аварийной партии с крейсера «Молотов» инженер-капитан-лейтенант В.М. Говоров:

– Мне было нелегко на линкоре не только потому, что шел самый настоящий бой с поступавшей водой, но и потому, что я не знал расположения подпалубных помещений «Новороссийска». Я рассчитывал на выучку матросов аварийных постов, на их знание корабля, и не ошибся. Они оказались отлично подготовленными, свободно ориентировались в кромешной тьме. Мои команды выполнялись в считаные минуты, все делалось спокойно, молча. Только стук кувалд да скупые фразы: «Держи крепче!», «Давай клинья!», «Конопать швы!» А потом пошли доклады: «Подпоры подставлены!», «Люки подкрепили!..»

Без водолазного снаряжения матросы-аварийщики ныряли под воду и там конопатили щели люков. И лишь когда вода доходила мне до подбородка (а мой рост 186 см), я давал команду «Покинуть помещение!»… Так мы дошли до так называемых «теплых коридоров», где уже не было поперечных переборок, то есть до района машинно-котельных помещений.

Личный состав электромеханической боевой части практически весь погиб, не покинув свои боевые посты, расположенные в нижних палубах линкора.

Борьба за живучесть корабля требует огромнейшего напряжения всех духовных и физических сил, проявления величайшего мужества, стойкости, воли… Такое под силу людям сильным, любящим свою Родину, свой народ. Такими в моей памяти остались «новороссийцы».

Матрос Н.Я. Ворническу:

– Мы делали все, чтобы остановить распространение воды. Но она поступала по кабельным трассам, да и у люков и дверей герметичность была очень слабая… Мы сдавали отсек за отсеком, но корабль оставался освещенным. Электрики исправно поддерживали живучесть электросетей, своевременно отключая затопленные участки. Люди не сдавались. Но корабль стал заметно крениться. В разгар борьбы с водой к нам подоспел капитан 1-го ранга Бабенко, флагмех дивизии крейсеров. Он был с нами до конца.

Крен нарастал. Некоторые матросы куда-то уходили и скоро возвращались переодетыми в форму 1-го срока и в ней продолжали действовать. Люди чувствовали близость катастрофы, но оставались верными морским обычаям…

Инженер-капитан 1-го ранга С.Г. Бабенко:

– По броневой палубе мы с Мухиным прошли в пост энергетики и живучести. Там на своих местах находились исполнявший обязанности командира пятой боевой части Ефим Матусевич и командир дивизиона живучести капитан-лейтенант Городецкий. Обстановка в посту была внешне спокойная и деловая – матросы, стоявшие на связи, принимали доклады, передавали приказания. Я попросил ознакомить меня с обстановкой на корабле. Докладывал Городецкий, Матусевич только дополнял и уточнял некоторые обстоятельства. На мой вопрос: «Где боевая документация?» – ответили, что она находится в секретной части и после взрыва оказалась затопленной.

Дела обстояли примерно так: в результате взрыва затопило носовые помещения до 3-го кубрика на батарейной палубе, до 15-го на броневой, шпилевое отделение и носовые дизель-генераторы. Матросы стоят на своих боевых постах, ведут борьбу с распространением воды. В действии находятся котел № 1 и носовые турбогенераторы. На корабль в помощь экипажу «Новороссийска» прибыли аварийные партии с трех крейсеров – «Кутузов», «Молотов» и «Фрунзе». Сразу после взрыва создался крен в полтора-два градуса на правый борт, но перекачкой мазута его выровняли.

Выслушав доклад, уточнив некоторые детали, я направился на ют корабля, где, как мне сказали, находилось все командование флота во главе с вице-адмиралом Пархоменко. Еще на подходе к юту я увидел своего комдива – командира дивизии крейсеров контр-адмирала Лобова. К нему я и направился с докладом о состоянии корабля. Но меня перехватил начальник технического управления флота инженер-капитан 1-го ранга Виктор Михайлович Иванов. Он попросил ознакомить его с обстановкой на месте. Прошли мы с ним по тому же маршруту, по которому ходили с Мухиным. Но положение изменилось к худшему: в 3-м и 15-м кубриках уже по колено стояла вода. В посту энергетики и живучести Матусевич и Городецкий доложили об обстановке на корабле. После обмена мнениями Иванов дал указание Матусевичу перейти на работу котла № 8 в корме и кормового турбогенератора.

Поскольку вода продолжала затапливать носовые помещения, стали советоваться, какие меры принимать дальше. В это время уже появился небольшой крен на левый борт. Но больше всего нас беспокоил все увеличивавшийся дифферент на нос. Стали рассматривать возможности его выравнивания. Предложение о затоплении кормовых помещений (для этого могли быть использованы кормовые погреба боезапаса) было сразу же отклонено, так как система принудительного, быстрого затопления на корабле отсутствовала, а медленное затопление помещений с большими свободными поверхностями могло только ухудшить положение корабля. Пришли к выводу, что на глубине 18 метров корабль при дальнейшем затоплении останется на грунте, и часть его будет возвышаться на поверхности. В самом деле, осадка корабля до затопления была примерно 10 метров, высота надводного борта в носу – 16 метров, в корме – 8 метров, при ширине корабля 28 метров, он по мере затопления сядет килем на грунт либо повалится на левый борт, при этом его правая половина останется незатопленной. Так мы представляли в худшем случае дальнейшие последствия затопления корабля. К великой печали, мы ошиблись в своих предположениях.

Дело осложнялось и тем, что под рукой не оказалось таблиц непотопляемости. Таблицы были составлены институтом Крылова, получили гриф «Секретно» и потому хранились в секретной части, в которую уже было не попасть. Впоследствии этот горький опыт был учтен: теперь таблицы непотопляемости хранятся в сейфах прямо в постах энергетики и живучести.

Генерал-майор медицинской службы Н.В. Квасненко:

– Почти сразу же после разбудившего меня взрыва затрезвонил телефон. Звонил оперативный дежурный из штаба флота:

– Николай Васильевич, приготовьте – пятьсот.

– Понял – пятьсот.

Речь шла о предполагаемом числе раненых. Я еще не знал, где и что. Но просьба приготовиться к приему пятисот раненых говорила о многом.

Немедленно оделся и – на гору. Сосед меня подвез на машине прямо к КП медицинской службы флота. В моем кабинете временно жил специалист по лечебным вопросам подполковник Романов. Он уже все знал. Увидев меня, взмолился:

– Николай Васильевич, будьте любезны, отпустите меня на линкор! Мое место сейчас там!

Я его отпустил. Увы! Мы виделись в последний раз! Романов погиб, спасая коллегу… Я позвонил своему заместителю полковнику медслужбы Александру Ефимовичу Пестову:

– Немедленно отправляйтесь на линкор «Новороссийск». Там почти весь Военный совет флота. Проследите за эвакуацией раненых. Да ни на шаг не отходите от командующего флотом. Он тяжело болен.

Затем стал звонить главным врачам городских больниц. Не вдаваясь в подробности, выяснял, кто сколько может предоставить нам коек. Вдруг новое сообщение от оперативного. Вместо ожидавшихся пятисот раненых оказалось всего лишь полсотни. Все они свезены с корабля и размещены в Главном госпитале Черноморского флота. Я вызвал машину и помчался на Корабельную сторону. Решил пробраться на линкор и попытаться снять с корабля своего вчерашнего пациента, то есть Виктора Александровича Пархоменко.

Командующий Черноморским флотом вице-адмирал В.А. Пархоменко:

– Еще с борта катера в глаза сразу бросилось, что нижняя площадка линкоровского трапа поднялась над водой непривычно высоко. Нос «Новороссийска» ушел в море по самые клюзы, корма поднялась, а вместе с ней и трап. «Да-а… – думаю, – какие уж тут бензиновые пары». Все мои недуги как рукой сняло. Стресс, как сейчас принято говорить, и лечит и калечит. Меня он тогда излечил мгновенно.

Принял доклады, прошел на бак. Форштевень весь погрузился. Что же взорвалось? Никто точно не знает. Обратил внимание, что вся верхняя палуба густо заляпана илом. Откуда?

Приказал развести пары в кормовом эшелоне. Носовой – дежурный – котел заглушили, и вовремя. Вода уже проникала в котельное отделение.

Осмотрел район взрыва: все деформировано, смято, исковеркано… Прибыл водолаз, доложил: «Огромная пробоина уходит под днище. Никакого пластыря не хватит, чтобы закрыть».

Очередной катер с Графской пристани доставил на борт «Новороссийска» начальника технического отдела флота инженер-капитан 1-го ранга Иванова, врио командующего эскадрой контр-адмирала Никольского… Иванов, флотский инженер с большим опытом, заверил меня:

– Мы, без сомнения, оставим корабль на плаву. Это же не шлюпка – линкор!

Стали прибывать аварийные партии с соседних крейсеров. Включались в работу… Завели с кормы конец на буксир, и тот потащил «Новороссийск» к Госпитальной стенке. Но якоря разворачивали и держали линкор на прежнем месте… Я спустился вниз. Посмотрел, как идут аварийные работы. Вода била сквозь переборки ключами, как в родниках. Иванов еще раз меня обнадежил: «Не беспокойтесь. Борьбу за живучесть ведем всеми средствами».

«Я думала, папу похитила иностранная разведка…»

Любые списки личного состава начинаются с фамилий старшего по званию. Скорбный перечень имен погибших на «Новороссийске» моряков открывается с инженер-капитана 1-го ранга Иванова, начальника технического управления Черноморского флота, без пяти минут адмирала…

По странной игре обстоятельств пути корабля и этого человека переплелись не однажды.

Виктор Михайлович Иванов был назначен в состав приемочной команды итальянских кораблей, но в последний момент по служебным обстоятельствам ему пришлось вернуться в Севастополь, а вместо него полетел в Албанию контр-адмирал Зиновьев. Зиновьев в командировку лететь не хотел: плохо себя чувствовал, жаловался на сердце, и неспроста: по пути в албанский порт скончался. Тело его самолетом доставили на Родину и предали земле в Николаеве. «Новороссийск» же привел в Севастополь контр-адмирал Беляев. Иванов не раз бывал на этом корабле как начальник техупра, каждый раз поражался тому, сколь авантюрно был построен этот корабль в смысле живучести. Как будто те, кто планировал сей быстроходный красавец, не предполагали, что вражеские снаряды могут дырявить его корпус. И если с артиллерийской точки зрения линкор был грозной крепостью, то с инженерной – «плавучим гробом».

Вряд ли кто-нибудь еще, кроме Иванова, знал в ту ночь на «Новороссийске», сколь опасен этот старый «итальянец», но, доложив комфлоту о приближении крена к критической отметке и повинуясь приказу, он ушел вниз, в пост энергетики и живучести, зная, что идет погибать. И если поначалу у начальника техупра еще были надежды спасти корабль, то, побывав в ПЭЖе, вникнув в обстановку, он успел предупредить Пархоменко о надвигающейся беде. «Иванов поднялся на верхнюю палубу вместе со мной, – свидетельствует бывший офицер техупра инженер-капитан 2-го ранга Д.И. Мамонов, – и доложил комфлоту, что корабль находится в критическом состоянии, необходимо принять срочные меры по эвакуации личного состава. Этот доклад вызвал у Пархоменко яростный гнев. Он разразился в адрес начальника техупра грубой бранью за то, что тот покинул ПЭЖ без его ведома, и приказал ему немедленно вернуться на место и продолжать работы по спрямлению корабля».

Не подчиниться было нельзя… Что он перечувствовал в эти последние свои минуты? Что вообще может пережить тридцатисемилетний человек, зная, что его посылают на верную смерть, и нет ни времени, ни слов, чтобы перечить, умолять, объяснять… Надо идти. Так требуют присяга, долг, честь. Там внизу – его люди, его офицеры. Они обречены. Но надо идти к ним. Убежать, спрятаться, затаиться? Я не могу и предположить, что хоть одно из этих желаний смутило его душу добряка и бессребреника, душу настоящего русского офицера.

Едва Иванов скрылся в подпалубном люке, как линкор стал безудержно валиться на борт. Тело начальника техупра не нашли ни водолазы, ни рабочие, разбиравшие поднятый корабль…

– Я думала тогда, что папа все равно живой и что его, наверное, похитила иностранная разведка, – грустно улыбается дочь Иванова Галина Викторовна. – Ведь я была девчонкой-школьницей. Собиралась в то утро в школу, а мама сидела в спальне, очень напуганная ночным вызовом отца. Но ведь его вызывали часто.

В классе сказали, что уроков не будет – общий восторг! – потому что взорвался корабль. Мне стало страшно. Я как-то связала это с ночным отъездом папы. А вдруг он там? Потом прибежал брат и сказал: «Папа остался в корабле…»

С соседнего двора заголосил петух. Так странно было слышать его крик посреди Севастополя. Я в доме, где все обитатели, все вещи, книги, раковины, кактусы, фотопортреты, безделушки, старинный стол и семейное ложе вот уже тридцать третий год ждут возвращения хозяина.

– Мы учились с ним в одной школе, – не спеша рассказывает историю семьи милая интеллигентная женщина Нина Григорьевна Зленко, вдова Иванова. – Он шел старше двумя классами и был знаменитостью школы: держал первое место по бегу на коньках, занимался боксом. Познакомились в парке. Играл духовой оркестр, и ко мне подошел подтянутый моряк-курсант. Он учился на втором курсе «дзержинки», а я заканчивала десятый класс. И было это в подмосковном Серпухове накануне войны. Виделись потом только тогда, когда он приезжал в Москву на парады. Ну, еще на каникулах. Я училась в Москве в институте тонкой химической технологии. Поженились мы на четвертом курсе. Я потом «хвост» досдавала… Расписались на Арбате 14 января 1941 года. В мае – сессия. Но я чувствовала, что надвигается что-то страшное, небывалое… Витя получил назначение на Черноморский флот, а я поступила на военный завод, где работал отец, и уехала вместе с заводом в Бийск. Делала гранаты. А в сорок третьем приехала в Поти (Витин корабль стоял в этом порту), и там под Новый год родила девочку – Галю. Когда же корабли ушли из Поти в Севастополь, то снялась с места и я. И даже добралась товарняком в разбитый город на день раньше эскадры – 4 ноября. Всего-то и имущества – сверток с грудной Галей. Устроилась на Корабельной стороне в мазанке у бабули-попутчицы. Ютились у нее две семьи, спали на полу. Потом восстановили времянку во дворе, перебрались туда.

Виктор Михайлович всю войну прослужил на линкоре «Севастополь». На нем получил оба ордена Отечественной войны, Красную Звезду, медали… Потом был флагманским механиком на бригаде строящихся кораблей. Когда он уходил с линкора, командир его контр-адмирал Уваров издал такой приказ: «Будучи командиром Боевой части пять, Виктор Михайлович Иванов показал себя грамотным волевым офицером-моряком с высоко развитым чувством чести и ответственности за порученное дело. И в том, что линкор в кампании 1950 года добился почетного приза военно-морского министра за первенство в артиллерийской стрельбе, есть немалая заслуга и Виктора Михайловича.

За исключительно плодотворную работу по воспитанию и обучению матросов, старшин и офицеров и безупречную службу награждаю Вас денежным вознаграждением в сумме 1000 рублей и Именным Адресом».

Через два года Виктор Михайлович в свои тридцать четыре был назначен на адмиральскую должность – начальником Технического управления флота. Не подумайте, что я подчеркиваю этот факт из тщеславия, но ведь у него не было никакой «руки»! Отец – мастер на ситценабивной фабрике. Виктор всего добился сам, и этой высокой должности – горбом своим. Бывало, возвращался со службы домой – руки от усталости дрожали. А руки у него золотые были. Все умели – и туфли починить, и радиоприемник собрать…

В тот вечер мы ходили на концерт Игоря Ильинского с четой Врубелей. Або Юдович Врубель служил заместителем начальника тыла.

В половине второго ночи – звонок. Потом второй, третий… Витя вскочил. Стал одеваться. Я спросила: «Что случилось?» – «Да ничего. Вызывают. Спи». Вот и все наше прощание. Слышала, как подошла машина, завизжали тормоза. Он бежал навстречу. Так и исчез под визг тормозов… Обычно он к полудню приходил обедать. А тут все нет и нет. Я позвонила Врубелям. «Ой, сейчас Аба к вам подъедет!» Приехал. Весь черный с кровянистыми белками. Он тоже был на линкоре. И с порога: «Виктора Михайловича нет в живых».

Я не поверила. Ждала. Ночью позвонил флагманский механик флота Самарин и обнадежил: «Внутри корабля остались люди. Ходят упорные слухи, что Виктор Михайлович среди них».

Я не отходила от телефона и день, и два, и три. Вот-вот, думала, позвонят. Но время шло. Перед Ноябрьскими резко похолодало, и уже невозможно было верить, что там, под водой, в стальном корпусе осталась хоть одна живая душа.

7 ноября ему исполнилось бы 38 лет. Он родился в 1917 году. Вот за этим круглым столом мы и дни рождения его отмечали. За ним же и поминали его. Когда отца не стало, детям было десять и двенадцать. Конечно же, они его хорошо помнят! Теперь у меня трое внуков, которых он никогда не видел. Старший служит в армии…

И вдруг я открыл для себя, что эту худенькую седоватую женщину знаю уже давно: я часто видел ее на Приморском бульваре в дни флотских праздников и ярмарочных гуляний за столиком с диковинными кактусами. Нина Григорьевна – председатель севастопольского клуба кактусоводов. Вон сквозь приоткрытую дверь лоджии виден фантастический сад цветущих колючек. И мы идем туда. И Нина Григорьевна, просветлев лицом, ведет вдохновенный рассказ о священном растении ацтеков лофофоре и о «живых камнях» карру, что расцветают после дождя, об эуфорбии древовидной, которую привез ей знакомым моряк с острова Маврикий и которую можно наряжать в новогоднюю ночь вместо елки… Кто-то сказал: то, чему человек отдает свободное время, и есть его религия. И мне подумалось, что вдова начальника техупра ушла в мир колючих пустынников, как раньше уходили в скиты. Быть может, у этих «живых камней» она училась, как надо сносить невзгоды. И уж наверное-то в этом всегда цветущем инопланетном саду ей ничто не напоминало о неотступном горе…

– Вот эту лозу мы посадили с Виктором во дворе. Смотрите, она добралась сюда, на третий этаж.

И я смотрел на виноградную гроздь среди сухих шипов.

«Плыть к берегу!»

Беда одна не приходит. Взрыв под килем был лишь начальным эвеном цепи трагических событий. В 4 часа 15 минут случилось непредвиденное, случилось самое страшное: линкор качнулся с борта на борт и быстро – за секунды – опрокинулся через левое плечо. Там, куда били прожекторы с соседних крейсеров – на темной поверхности ночного осеннего моря, – колыхнулось тяжко и застыло днище перевернувшегося корабля – широкое, темное, в мокрых бликах, словно спина громадного чудища. Чудище накрыло собой сотни людей, ссыпавшихся с накренившейся палубы, оно унесло в своей стальной утробе сотни моряков, не успевших покинуть задраенные по боевой тревоге помещения. Все они были обречены на долгую мучительную смерть…

Когда положение линкора ухудшилось, но крена на левый борт еще не было, я каким-то шестым чувством, инстинктом, почувствовал, что всю не занятую борьбой за живучесть команду надо вызвать наверх. Надо свезти лишних людей с корабля. Дал приказ – всем свободным от аварийных работ построиться на юте для посадки в плавсредства.

Матросы строились в каре. Я стоял на юте у кормового флагштока, как вдруг линкор качнулся на правый борт, потом на левый и пошел, пошел, пошел… До последней секунды была мысль: «Ну вот сейчас, вот сейчас остановится, задержится, ну хотя бы ляжет на борт…»

«Новороссийск» опрокинулся стремительно…

Г.М. Шестак, заместитель командира линкора по политчасти:

– Ширина линкора в полтора раза превышала глубину стоянки. Теоретически опрокидывание оверкиль было невозможно… Мы надеялись, что фок-мачта, вмонтированная в броневую цитадель, заякорит и не даст перевернуться… Но этого не произошло.

Когда линии обороны стало прорывать одну за другой, мы с Хуршудовым обратились к комфлоту с предложением эвакуировать часть команды. Пархоменко ответил: «Не надо разводить панику!» Все же он сам пришел к этому выводу. На юте по правому борту в шесть рядов были выстроены все, в ком не нуждался линкор для своего спасения. Трудно сказать, сколько их было. Но фронт строя равнялся 38 метрам.

Вдруг у всей этой массы стала уходить из-под ног палуба. Но люди не рассыпались, не разбежались. Никакой паники! Передние ряды сползали, их держали задние… Те, кто упал в воду, снова карабкались на борт. Никто не хотел покидать корабль.

Я крикнул: «Всем плыть к берегу!» И тут мы все поехали вниз.

К счастью, отбойная волна пошла от корабля, и людей в пучину не затягивало. Но многих накрыло палубой, и они, так же как и я, сразу же оказались на большой глубине. Я пришел в себя от боли в ушах под перевернувшимся линкором…

Капитан-лейтенант В.В. Марченко:

– Я успел подумать: как хорошо, что приказал поставить башни на стопора. Иначе бы они развернулись при крене, наделали бы новых бед… Матросы стояли на юте, когда линкор стал крениться. К Пархоменко подбежал флагмех Иванов, доложил, что крен медленно нарастает и приближается к критическому пределу. Это были его последние слова. Он тут же убежал вниз – в ПЭЖ – и остался навсегда…

Крен нарастал. Задние ряды строя держались за леера, за задних хватались передние ряды… Строй не распадался. Те же, кому удавалось удержаться, скатывались и тут же снова карабкались палубу, пока замполит не дал команду: «Плыть к берегу!»

Потом все ссыпались в воду, да так, что и прыгнуть было некуда. Я влез на барбет 4-й башни вместе с флагманским артиллеристом соединения капитаном 2-го ранга И.Г. Смоляковым, который пошел на ют с ящиком-сейфом и пеналом с картами. Он в ту ночь стоял оперативным дежурным по эскадре. Мы топтались на бортовом срезе, пока средний ствол башни не вошел в воду. Попрощались друг с другом и прыгнули вниз.

Старший лейтенант К.И. Жилин:

– Когда дали команду «Незанятым в аварийных работах построиться на юте!», я приказал своей батарее покинуть башни. На ют пробирался боком – из-за большого крена. Выбрался к самому флагштоку – к тому месту, где был закреплен буксирный конец. Он надраился так, что звенел – вот-вот лопнет. Лопнет – хлестанет – людей побьет. Пришлось отдать буксирный конец – РБ-62 шел в сторону. В этот-то момент корабль стал быстро валиться левый борт. Корма поднялась метров на двадцать. Люди покатились. Те, кто стоял у лееров, стали прыгать за правый борт. А там винты, дейдвуды, кронштейны… Слышал, как разбивались о них: «шмяк», «шмяк»… Я ухватился за кормовой леер: «Что делать?» Прыгнешь за правый борт – попадешь на острые лопасти винта, под левый – накроет кораблем. В эти считаные доли секунды надо было на что-то решиться…

Старшина 1-й статьи Л.И. Бакши:

– Мы втроем – Саня Боголюбов, Леня Серяков и я – остались не у дел и коротали время на своем «объекте приборки» – в адмиральском салоне. Сидели на диванчике против люка и осторожно курили. Неподалеку стояло высокое флотское начальство. Впрочем, ему, конечно, было не до нас. Зато мы находились, что называется, в гуще событий и краем уха ловили обрывки фраз, докладов, долетавшие с юта через распахнутый люк. Потом крен на левый борт стал ощутимо нарастать. Я забеспокоился: «Ребята, давайте вылезать!»

Но вылезать уже было непросто: трап принял отрицательный уклон. Я ухватился за упор крышки люка, и ребята меня вытолкнули снизу. Затем таким же макаром выбрался Саня Боголюбов. Полез Леня Серяков, и тут линкор перевернулся. Мы оказались под кораблем. Темень, холод, на уши давит глубина… Куда плыть? Тычешься вверх, как рыба об лед; всюду палуба – не всплыть. Поплыл туда, куда плылось… Это чистая случайность, что поперек палубы, а не вдоль. Метров через десять почувствовал, что верх свободен, и изо всех сил заработал руками. Воздуха в груди уже не оставалось…

Матрос Юрий Уткин, радиотелеграфист:

– Плавать я не умел. Когда корабль накрыл нас и почти утопил, я держался под водой за подол робы нашего радиотелеграфиста. Он умел плавать. Помню, что в ушах от давления воды было очень больно. Я трижды пытался всплыть, но всякий раз ударялся головой о нависшую палубу. Решил умереть, наглотавшись воды. И стал глотать ее. Но тут попал в воздушный пузырь и он вынес меня на поверхность…

Капитан-лейтенант В.И. Ходов, парторг линкора:

– Сдав обязанности замполита прибывшему на борт Шестаку, я отправился на среднюю палубу, где у аварийщиков не было ни одного офицера. Спустился в один из кубриков – там только что заделали дверь. Доложили в ПЭЖ. Нам приказали перейти в смежное помещение и загерметизировать его. В ход пошли шинели, куски одеял, все, что попадалось под руку. Однако крен нарастал так, что стоять уже было трудно. Старшина доложил в ПЭЖ, что задание выполнено. Из поста энергетики и живучести приказали всем срочно выйти наверх.

Я успел забежать в свою каюту, сбросил синий рабочий китель, он был весь в мазуте, надел новый, суконный, переложил в него партбилет. Партбилеты мы всегда носили с собой, в специально нашитых изнутри карманчиках. Забрал с собой партбилеты командира и инженера-механика, уехавших в отпуска. Вышел наверх. Большая часть команды и аварийные партии соседних кораблей стояли в строю на юте вдоль правого борта. Корма уже сильно поднялась. Строй сгрудился. Я подошел к Шестаку и прочему начальству. Только что из ПЭЖа поступил последний доклад: «Корабль спасти не удастся». Помощник командира Зосима Григорьевич Сербулов горестно крякнул: «Эх, комиссары нужны, а не замы!» Комфлота стоял у верхней площадки трапа. Он приказал отойти всем плавсредствам подальше от «Новороссийска». И вовремя. Иначе бы через минуту накрыло все катера, баркасы, буксиры, стоявшие у нас под бортом. Рядом со мной оказался мичман Анжеуров. Линкор неудержимо валился на борт.

– Прыгай! – крикнул Анжеуров. Мне подумалось, что прыгать еще рано: очень высоко…

Главный боцман линкора мичман Ф.С. Степаненко:

– Якоря проклятущие держали насмерть. Кто отвечает за якорные устройства? Боцман. Прибыл я с берега и первым делом на бак… Что увидел – так это не для печати. Шпили разворочены, в палубе рваная дыра, всюду ноги, руки, головы оторванные, ил, кровь, мазут… Начали трупы собирать, раненых… Только нос расчистили, как он стал тонуть. Бридель не успели отдать, так и бочку носовую притопило.

Якорь-цепь топором не перерубишь. Толщина звена – 34 миллиметра. Правда, на 30-м и 50-м метрах якорь-цепи есть разрывные звенья, но и они ушли в воду. Обе цепи вытравились на 70 метров. Цепной ящик тоже затопило. В него можно было бы залезть и отдать жвака-галсы – концевые быстроразъемные звенья, тогда бы обе якорь-цепи соскользнули бы в воду. Да ведь и туда уже не доберешься: палуба бака ушла в воду на 38 погонных метров.

Сунулся я вниз, а там – на первой же палубе – вода. Тут вот какая история получилась. Итальянцы построили корабль так, что до ватерлинии он был совершенно герметичен: все трубопроводы, коридоры, проходы прокладывались выше ватерлинии. Поэтому вода топила линкор не снизу, а по верхним палубам, выше ватерлинии. Когда ее набежало досыть, получилось так: низ – пустой, легкий; верх – затопленный, тяжелый. А тут еще буксир дернул с левого борта. Вода перелилась влево, и пошел он, родимый, валиться…

Я стоял у второй башни, держался за стойку. Народ посыпался, я держусь. Вишу. Вода подо мной от людей кипит. Потом оторвался и тоже – плюх! – в живое море…

Инженер-капитан 1-го ранга С.Г. Бабенко:

– После доклада мы с Ивановым, начальником техупра флота, снова направились в пост энергетики. Положение корабля к этому времени уже заметно ухудшилось: крен на левый борт приближался к опасной величине. По кораблю передали команду: «Личному составу, прибывшему с других кораблей, построиться на юте! Остальным плыть на своих боевых постах! Левый борт в опасности!» Когда крен корабля увеличился до 12 градусов, нарушилась телефонная связь, доклады в пост энергетики перестали поступать, а от старших начальников никаких распоряжений не было. Иванов приказал мне лично выяснить обстановку.

Я вышел из поста энергетики и спустился в первое машинное отделение. Там находился инженер-лейтенант Писарев с матросами. Они укрепляли носовую переборку, так как получили доклад, что помещение носовых турбогенераторов начинает затапливать. Писарев доложил мне, что у них мало аварийного леса. Я велел ему послать людей на правый шкафут, так как видел, что там выгружали брусья с какого-то корабля. Вышел из машинного отделения и по поперечному коридору направился в 18-й кубрик. Кубрик уже был затоплен примерно на полметра… У носовой переборки матросы под руководством старшины заделывали отверстие от монорельса для транспортировки снарядов. Я спросил:

– Откуда топит?

– Через бортовую продольную переборку! – ответил старшина.

– Не может быть!..

Я прошел в кормовую часть кубрика и вначале услышал по звуку, затем и увидел, что вода поступает через неплотности люка из верхнего кубрика. Тогда я понял, что верхний – 8-й – кубрик уже затоплен! В обход – через 17-й и 7-й кубрики – на верхнюю палубу правого шкафута. Крен корабля продолжал расти. У лееров стояли матросы. Двоим из них я велел закрыть люк 8-го кубрика, через который лилась вниз вода. Матрос доложил мне, что люк уже находится в воде и верхняя палуба левого борта затоплена. Понял, что левый борт уже полностью в воде, и быстро направился на ют, чтобы доложить об опасном положении корабля. Но успел добежать только до камбуза. Опрокидывание застало меня между третьей башней среднего калибра и 100-миллиметровой зенитной пушкой. Тут все загрохотало, палуба выскользнула из-под ног, я получил сильный удар по голове и потерял сознание.

В 4 часа 15 минут линкор перевернулся вверх килем. Я потом определил это время по своим часам, которые остановились в воде. Быстро пришел в себя и стал изо всех сил выгребать вверх, но, ударившись головой, с ужасом понял, что где-то под кораблем. Ориентировки никакой, абсолютная темнота. Я беспорядочно метался в разные стороны, почти теряя надежду выбраться из этой ловушки…

«Мы доплывем!»

Петр Гармаш, офицер крейсера «Слава» (б. «Молотов»):

– Тяжелый взрыв оборвал мой сон. Корабль качнулся, и вслед за этим ударили колокола громкого боя: «Боевая тревога!»

Еще как следует ничего не соображая, мигом натянул брюки, сунул ноги в ботинки и, на ходу, надевая китель – привычка военных лет, – выскакиваю из каюты на верхнюю палубу. Успеваю взглянуть на часы – 01.25… 29 октября 1955 года. Ночь. Корабль затемнился, на верхней палубе лишь мерцают светлячки синих лампочек. Затемнены и другие корабли, стоящие на рейде. Но почему тревога – боевая? И словно в ответ звучит сигнал: «Отбой боевой тревоги!» И тут же – новый: «Аварийная тревога!»

– Что случилось? – спрашиваю у вахтенного офицера. Его пост на юте, у правого трапа.

Вахтенный взволнован:

– На «Новороссийске» взрыв. Сноп огня из носовой части чуть ли не через всю бухту.

Линкор «Новороссийск» – вот он, рядом с нами, метрах в ста – ста пятидесяти. Включили прожектор на кормовом мостике и осветили линкор. Вспыхнули прожектора и на крейсерах «Керчь», «Фрунзе», что стояли ближе к Северной стороне. На линкоре никакой суеты, а тем более паники. Хотя знаем: внутри наверняка уже началась тяжелая борьба с водой.

Взрыв произошел в самой людной части корабля – в районе носовых кубриков, где спали матросы и старшины, и многие из них, предположительно человек двести, погибли сразу же, около пятидесяти было ранено, их переправили в госпиталь.

Площадь пробоины, как было установлено позднее, равнялась почти пятидесяти квадратным метрам. Взрыв прорвал днище, разворотил все палубы, в том числе пробил три броневые палубы, и выплеснул наверх тонны ила. Линкор по-прежнему стоял на бочках с притопленным носом, или, как говорят моряки, с дифферентом на нос, который заметно погружался.

…Матросы, сгрудившись на юте крейсера, лишь изредка перебрасывались вполголоса отдельными фразами. Давно дан отбой аварийной тревоге, прозвучал сигнал «Команде отдыхать!», но никто не уходил в кубрики и каюты. Все с тревогой наблюдали за линкором. На палубе его по-прежнему вроде все было спокойно. На юте стояла группа адмиралов во главе с командующим Черноморским флотом вице-адмиралом В.А. Пархоменко и членом Военного совета вице-адмиралом Н.М. Кулаковым. Поближе к кормовым башням выстроены матросы и старшины, не занятые в борьбе за живучесть корабля. Почему их не переправляют на берег? Между тем дифферент на нос все увеличивался – уже форштевень почти весь под водой.

Наверное, многие из моих товарищей, стоявших рядом, из тех, кому довелось воевать на крейсере в годы Великой Отечественной, вспоминали в эти часы, как и им пришлось пережить трагедию, подобно разыгравшейся на «Новороссийске». Было это в сорок втором, в ночном бою с фашистскими бомбардировщиками, торпедоносцами и торпедными катерами.

Крейсеру долго удавалось отражать комбинированные атаки врага. Но вот одна из торпед врезалась в борт. Повреждение было тяжелейшее: оторвало корму, более двадцати метров. Под воду ушли люди, находившиеся на юте и в кормовых помещениях. Был оторван руль, побиты винты, погнуты гребные валы. Казалось, корабль был обречен. Но аварийщики крейсера под командованием офицеров П.И. Куродова, А.Д. Зинченко и Ю.С. Риске в неимоверно тяжелых условиях сумели перекрыть поступление воды во внутренние помещения корабля и продолжали отражать атаки вражеских самолетов. Экипаж довел-таки свой корабль до базы, преодолев путь от берегов Крыма до Поти. Спасти корабль помог не только героизм моряков, но и прочность корпуса корабля, сработанного советскими корабелами. А выдержит ли «Новороссийск»? Борьба за спасение корабля началась спустя несколько минут после взрыва и продолжалась до тех пор, пока корабль оставался на плаву. Запомнились мне и взволнованные рассказы капитан-лейтенанта Говорова, и других ребят из аварийных партий, вернувшихся тогда на крейсер.

В гигантскую брешь, пробитую взрывом, ринулась забортная вода. Она затопила многие носовые помещения. Уже через несколько минут в борьбу с водой вступили моряки линкора. Вскоре на помощь им прибыли аварийные партии с крейсеров «Кутузов» и «Славы» – под командованием капитан-лейтенанта В.Н. Говорова, с крейсера «Фрунзе».

Работали в немыслимо сложных условиях. Ставили подпоры, укрепляя переборки, конопатили швы. А ведь трудились в кромешной темноте, находясь в холодной воде. Сказались отличная подготовка аварийных партий, умение свободно ориентироваться даже в темноте. Пока затапливался один отсек, подкрепляли другой. Ни один человек не покинул свой пост без приказа. Без водолазного снаряжения аварийщики ныряли под воду и там конопатили щели люков. Самое страшное, однако, было то, что вода с носовой части заполняла верхние помещения линкора, которые по бортам не были герметизированы. Положение все более усложнялось. Внезапно линкор качнулся и стал крениться на левый борт. Крен убыстрялся. И тут воздух наполнился голосами сотен людей. Крик, казалось, заполнил всю ночную бухту. Люди, находившиеся на палубе, посыпались вниз, в воду. Было видно, как те, кто был у правого борта, пытались удержаться за леерные стойки, а за них цеплялись другие и, держась друг за друга, образовывали живые цепочки. Но первые не могли долго выдержать такой груз, и все вместе летели вниз. Потрясенные страшной картиной, мы плакали – от бессилия и невозможности чем-либо помочь товарищам, гибнущим на наших глазах.

Опрокинулся корабль за считаные секунды. Но секунды эти, словно в замедленном кино, отложились в памяти многими картинами. Перекрывая все звуки, прогрохотал по палубе огромный линкоровский баркас. Сорвавшись с ростр, он полетел на людей. За ним прогрохотали, сорвавшись с барбетов, башни орудий универсального калибра. Группа моряков бежит навстречу переворачивающемуся днищу корабля…

Очерчивая огромную дугу, устремились к воде высокие мачты. На самой высокой надстройке замигал семафор, посылая кому-то последние слова… «Что он передавал?» – спросил я позднее у старшины команды сигнальщиков нашего крейсера Дмитрия Миляева. «Прощался», – ответил тот.

Потом раздался шум от удара о воду надстроек, и там, где всего минуту-другую назад возвышалась над бухтой громадина корабля, освещенная прожекторами, теперь чернела вода, на которой, словно тело огромного кита, распласталось днище линкора. На нем виднелись люди. Все разом стихло. Прожектора, словно опомнившись, тревожно забегали по воде, где плавали теперь сотни моряков, сгрудившиеся в основном в одном месте. Они молча барахтались, плыли к берегу, к баркасам и катерам. Влезали на баркасы и сами начинали помогать вытаскивать на борт других. В воде оказались и командующий флотом, и другие военачальники. Судьба не учитывает ранги. Шла борьба за жизнь тех, кого не накрыл, переворачиваясь, корабль или кто сумел вынырнуть из-под него. Сложность заключалась и в том, что на небольшом пространстве оказалось слишком много людей. Паники не было. Кто был посильнее, лучше плавал – помогал слабым, раненым. Например, мой сосед по квартире, грузин, главстаршина Евгений Моджевидзе – он занимался классической борьбой – помог в ту ночь выплыть двенадцати матросам. К сожалению, спастись удалось далеко не всем…»

* * *

Море победило. Оно отняло у людей корабль, но оно не смогло лишить их мужества. Они стояли до последнего… Они не бежали с поля боя. Они покидали его вплавь.

В холодной ночной воде, пережив ужас опрокидывания, моряки не превратились в обезумевшее стадо. Они плыли к берегу, помогая друг другу. К берегу плыли остатки экипажа, а не толпа утопающих… Доплыли не все. Подобрали не всех. То были последние жертвы полуночного взрыва…

Вице-адмирал В.А. Пархоменко:

– Я очутился под кораблем на глубине 11–12 метров. Попробовал всплыть – тут же ударился о палубу. Ощупал ее и понял, куда надо плыть. Догадка спасла жизнь: я выплыл. У поверхности начал уже глотать забортную воду. Но плавал хорошо с детства, поэтому без труда освободился от тянувших вниз брюк и кителя. Дальше все как во сне… До берега не доплыл. Подошла шлюпка, мне помогли перелезть через борт. Я приказал грести к Графской пристани. Как был в мокром исподнем, так и направился в штаб. Часовой не узнал, не хотел пускать…

Я еще не мог свыкнуться с мыслью, что все уже кончено. Впрочем, в корпусе линкора оставались люди, и надо было действовать. Я снял телефонную трубку…

Старшина команды минеров мичман Н.С. Дунько:

– Самое страшное из того, что я видел в ту ночь, – это как на моих глазах вывалилась при крене из своего гнезда 60-тонная противоминная орудийная башня и ухнула прямо на баркас с людьми. А там была аварийная партия с крейсера «Фрунзе». Погибли все в мгновение ока… Они сели в баркас, когда левый борт уже касался воды…

Спасибо Сербулову, помощнику командира, вовремя крикнул:

«Покинуть корабль!» На то, на что не решился адмирал, отважился капитан 2-го ранга. Ему многие жизнью обязаны.

А адмирала, кстати, я спас. Плавал-то я – дай бог, чемпион флота как-никак… Чувствую, в воде кто-то сзади вцепился в голову. Я и не вижу кто. Кричу только: «Голову отпусти, а то потонем!» Он отпустил, за плечи держится. Так к шлюпке и подплыли.

Его втаскивают, а я смотрю – мать честная, да ведь это Пархоменко!..

Капитан-лейтенант В.И. Ходов:

– Я прыгнул в воду в сторону крена – солдатиком. Вынырнул, чуть отплыл, и тут за моей спиной раздался мощный всплеск – линкор перевернулся. От удара о воду пошла воздушная волна.

В воде паники не было. Люди сбивались в группки и плыли на огни берега. Метрах в десяти от меня покачивалась фуражка комфлота. Потом увидел, как матросы окружили Пархоменко, готовые в любую минуту прийти к нему на помощь. Неподалеку плыл вице-адмирал Кулаков. Он крикнул матросам: «Ребята, вы сами держитесь! Мы доплывем…»

Баркасы и катера подбирали плывущих. Некоторые матросы кричали: «Нас не надо! Мы доплывем! Других спасайте!» На днище, на киле перевернувшегося линкора сидели вскарабкавшиеся туда моряки. Они тоже кричали: «У нас нормально! Подбирайте тех, кто тонет».

Меня втащили на катер с крейсера «Фрунзе». И вовремя. Выбился из сил, так как китель не сбросил: в нем были партбилеты и членские взносы. Всех спасенных катер высадил на крейсер «Фрунзе». У трапа нас встретил корабельный врач.

– Как себя чувствуете?

– Нормально.

Я прошел в каюту секретаря партбюро. Офицеры набились.

– Расскажи, как там?

– Дайте переодеться…

Партбилеты высохли. Чуть покоробились. Но менять их не пришлось…

Утром начальник политотдела спросил меня, сколько погибло.

– Человек пятьсот.

– Не может быть! Преувеличиваешь!

Увы, я и не знал, что преуменьшаю. В госпитале мне приказали отвести всех ходячих спасенных в Учебный отряд. Там я пробыл двое суток. Успел только позвонить жене на работу.

– А Веры нет. Побежала в госпиталь.

– Если появится, передайте, что я жив.

Потом еще сутки писал похоронки и наградные листы. При расследовании председатель комиссии Малышев сказал мне: «Экипаж вел себя геройски. Паники не было. Парторганизация правильно строила свою работу». Рядом стоял Главнокомандующий Военно-Морским Флотом Адмирал Флота Советского Союза Кузнецов. Малышев заметил ему:

– Николай Герасимович, всех отличившихся надо бы представить к наградам.

Но подписать наградные листы Кузнецов не успел. Его освободили от должности.

Старший лейтенант К.И. Жилин:

– Линкор заваливался на борт. Кормовой флагшток торчал уже горизонтально. Я вскочил на него. Инстинкт подсказал: прыгать вниз головой опасно. Лучше ногами. Даже если сломаю кости, все равно выплыву. Ухнул солдатиком. Ушел глубоко… Раз – взмах, два, три… Воздуха не хватает. Но вижу – вода над головой светлеет. Это горели прожекторы. Вынырнул. Первое движение на поверхности – найти свою фуражку. Да где там… Сразу стал отплывать от линкора. По грохоту в корпусе понял, что корабль переворачивается, что летят с фундаментов котлы, машины, механизмы… В воде увидел голову Жени Поторочина. Подплыл поближе. Тот был в одних трусах. Он кричит мне: «Разденься!» – «И так доплыву»…

Раздеваться я не хотел. Дело в том, что я был волейболистом и потому носил красные трусы – от спортивной формы. Думаю, выберусь и буду как дурак в красных трусах. Нет уж… Лучше так доплыву.

Вижу, какой-то баркас на месте крутится – в нерешительности. Ору:

– Иди людей собирать!

Гребцы налегли на весла и пошли навстречу плывущим. Мы доплыли. Я отправился сушиться в кочегарку госпиталя. Давно бросил курить, но тут закурил.

Невеста моя жила в Казани. Отбил ей телеграмму: «Жив-здоров, а пленок нет…» Странный текст? Летний отдых я провел с Людой в Казани. Много фотографировал. Пленки проявить не успел. Они остались в каюте. Эх, да что там пленки… В общем, через пару месяцев мы поженились. Такая вот семейная история.

Капитан-лейтенант В.В. Марченко:

– Прыгнул я довольно неудачно… Попал на леера, ободрал ногу, сильно ударился теменем… Кто-то въехал мне каблуком в губы. Свалка. Все же выбрался из воды на поверхность. Сбросил ботинки, расстегнул китель, но скидывать его не стал. В нагрудном кармане – партбилет и удостоверение личности. Брюки тоже не сбросил. Плыть к баркасам не имело смысла. Они и без того были перегружены. Двинулся прямо к Госпитальной стенке. Старался держаться как можно спокойнее.

Рядом со мной плыл корабельный чекист. Здоровый парень. Его подняли на катер вместе со мной. Оглянулся, увидел перевернутый линкор и рухнул замертво. Сердце разорвалось.

Мичман Ф.С. Степаненко:

– В воде за меня ухватился юнга. Плавать не умел. Так я и греб – один за двоих. Наверное бы, не сдюжил… На счастье, баркас подошел. Все матросы на нем – к нам спиной: с другого борта людей вылавливают. А нас заметил старший на баркасе – капитан 2-го ранга. Он мне крюк отпорный протянул. «Держи!» – кричит. Я-то держу, а на мне юнга висит. Вижу, капитан не удержит нас двоих. Я подтянулся, схватил его за руку – мертвой хваткой. Тот от боли вскрикнул. Матросы услышали – помогли. На берегу отжался и снова в катер – других спасать… Вечером приплелся домой. Сынишка дома один. Плачет. Покормил его и пошел искать жену по больницам. Ее на «скорой» вместе с дочкой увезли. Куда, что – не знаю. Однако нашел. О «Новороссийске» она еще ничего не знала. Я не стал ей ничего говорить. Чтоб не пугать…

Мичман И.М. Анжеуров:

– В руку мне вцепился молодой матрос Литеев. Он не умел плавать. Сначала мы, потеряв ориентировку, поплыли к Северной стороне. Затем крейсер «Молотов» осветил прожектором место гибели «Новороссийске», и мы повернули к Аполлоновке. По воде растекался мазут, он забивал рот, трудно было дышать… Нас подобрал баркас, набитый до отказа «новороссийцами». На руке моей так и остался черный след от мертвой хватки Литеева…

Выбравшись на берег, пошел к госпиталю. Туда уже сбегались жены наших моряков: «Где мой?», «Моего не видели?»… Меня остановила жена Матусевича – Ольга Васильевна. Что я мог ей сказать?!

Инженер-капитан 1-го ранга С.Г. Бабенко:

– Под палубой опрокинувшегося линкора я пробыл несколько минут. Надо ли говорить, что они показались мне вечностью?! Все же каким-то образом я вынырнул на поверхность по левому борту. Вокруг плавали матросы. Я полуоглох: залило уши, и звуки сносились весьма приглушенные. Кормовая часть линкора освещалась сильным прожектором буксира. Возле носа сновали катера, баркасы, которые подбирали людей на воде. До этих катеров было примерно 150–180 метров. Госпитальная стенка не освещалась, темноте ее не было видно. Поэтому я поплыл по направлению к катерам, с трудом доплыл до одного из них. Переполненный катер подошел к госпитальному причалу. В госпитале нас собрали всех в клубе, а затем направили в палаты, на освободившиеся от ходячих больных места. У меня обнаружили двустороннее воспаление легких. Очевидно, потому, что в легкие попало большое количество забортной воды. Дня три держалась высокая температура. Несколько первых ночей я не мог спать, несмотря на значительные дозы снотворного. Порывался как можно быстрее покинуть палату, уйти из госпиталя. а следующий день меня пригласил к телефону флагманский инженер-механик штаба флота В.А. Самарин. Поинтересовавшись здоровьем, он попросил сообщить ему письменно мои наблюдения и выводы о происшедшем. Я написал все, что видел на корабле в ту ночь: как велась борьба за живучесть, как героически действовали при этом «новороссийцы».

Старшина 1-й статьи Л.И. Бакши:

– Бушлат мой намок. Попробовал стянуть, но только сбил его на плечи. А тут еще в меня двое молодых вцепились. Сразу же головой ушел в воду. Ну, думаю, все, амба… Нет, выбарахтались, глотнули воздуха пополам с мазутом и – снова вниз. Однако вынырнули. Так и бултыхались, пока баркас не подошел. Моряк-спасатель лег на планширь и протянул отпорный крюк. Я дотянулся. Нас втащили. Там уже был Саня Боголюбов. А Леня Сериков – погиб… Вдруг крик: «Старпом тонет!» Моряки с нашего баркаса попрыгали и саженками – к Хуршудову. Старпома мы всегда побаивались. Требователен был, но справедлив. Для кого, для кого, а для него море – вся жизнь. Это каждый понимал. Хуршудов был поражен, когда увидел, как к нему бросились матросы. Он думал, что мы в душе его ненавидим. А мы его любили… По счастью, Хуршудов не утонул. Он держался на связке «рыбин» и стал их расталкивать, чтобы за них могли ухватиться и другие. В госпитале мне перевязали голову и руку. На руке были часы «Победа». Циферблат был весь в мазуте, но стрелки видны четко. Они застыли на 4 часах 16 минутах 55 секундах.

Матрос Н.Я. Ворническу:

– Когда передали распоряжение подняться на верхнюю палубу, мы по команде нашего офицера (все мы прибыли с крейсера «Михаил Кутузов») старшего лейтенанта Дмитриева выбрались на ют. Дмитриев велел нам встать за надстройками, и это спасло жизнь многим «кутузовцам», так как мы не ссыпались в воду вместе с основной массой людей, а получили возможность прыгать с этих надстроек как можно дальше от корабля.

Бухта огласилась горестным ревом с берега, когда ярко освещенные мачты линкора, описав в воздухе дугу, ухнули в воду. Широченная палуба накрыла сотни барахтающихся людей.

Последнее, что промелькнуло у меня в сознании, – огни берега и мысль: «Вижу все это в последний раз!» Под водой меня отбросило в сторону и перевернуло несколько раз. Я потерял ощущение, где верх, где низ. Меня выбросило на поверхность само собой, без моего участия. Но тут я попал в самую гущу барахтающихся, тонущих, утопающих людей. Многие хватались друг за друга и уходили под воду целыми гроздьями. Я почувствовал, что в мои ноги тоже кто-то вцепился. Сразу же пошел ко дну. Поскольку я был обутым, каблуком ботинка удалось сбить схватившие меня руки. Вынырнул и поплыл, почти не соображая куда. Потом дошло, что плыву от берега, и с ужасом понял, что обратно мне уже не дотянуть. И вот тут, на исходе сил, я наткнулся на доску длиной метра три. Это было мое спасение. Только теперь, слегка успокоившись, я обнаружил, что в правой руке у меня зажат довольно тяжелый аккумуляторный фонарь. Выбросил его, держаться стало полегче… Вскоре меня догнал какой-то курсант, ухватился за доску, и мы поплыли вдвоем в сторону Госпитальной стенки. На пути нам попались два матроса, которые держались на спасательных кругах и кричали о помощи. Должно быть, это были новички из недавних солдат. Мы подплыли к ним и стали тащить за собой. Причем кричать они не переставали. На наше счастье, подоспел катер, принял этих двоих, а нас… оставил на воде. То ли места на борту не хватило, то ли еще что. Мне до сих пор обидно и непонятно. Но делать нечего. Плывем дальше. Теперь у нас по крайней мере спасательные круги. Заметили мы неподалеку какое-то судно. Курсант бросил круг и доску и поплыл к судну. То же сделал и я. Нам помогли подняться да борт, и тут я почувствовал страшный холод. Крупная, неукротимая дрожь сотрясала тело.

К борту подошел катер штаба флота (черного цвета), оттуда спросили, нет ли на судне спасенных офицеров из штаба. Я спрыгнул в катер, за мной еще несколько человек. Нас доставили на госпитальный причал. Мы помогли выгрузить офицера в очень тяжелом состоянии. Трудно было кого-то узнать: все в мазуте, грязные, мокрые… На берегу стояло множество машин «скорой помощи», сновали десятки людей в белых халатах. Ко мне подошла женщина-медик, спросила, не нужна ли мне помощь. Я ответил «нет» и спросил, куда идти. Она показала в глубь аллеи. Я сделал несколько шагов и потерял сознание. Очнулся в госпитале, в ванне с горячей водой, где меня отмывали от мазута. Спросил у санитарок свою робу – принесли. Достал из кармана служебную книжку, комсомольский билет, немного денег… Мне сказали, что все это будет храниться у замначальника госпиталя, однако документы свои я так и не получил…

На правой голени у меня оказалась большая ссадина. Думаю, что это след моего же каблука, когда я освобождался под водой от вцепившейся в ногу руки. Меня уложили в палате. Но спать я не мог. Едва закрывал глаза, как начинало казаться, что кровать опрокидывается, я вскакивал на ноги. И так всю ночь. Мои соседи тоже вскрикивали… На другой день мне сделали успокоительные уколы, я стал спать. Вскоре вернулся в Учебный отряд. 18 ноября меня уволили в запас, так как служил я по последнему году. Со мной провели беседу о том, чтобы обо всем, что случилось, что видел и слышал, не распространялся. Я до сего дня держал свое слово и пишу обо всем впервые. Счастлив, что дожил до этого дня.

Старший лейтенант В.Н. Замуриев, командир 4-й башни главного калибра:

– Всех спасенных моряков, кто не нуждался в медицинской помощи, переправили в казармы Учебного отряда подплава. В кубриках установили двухъярусные койки, получили матрасы, свежее белье. Интендантская служба во главе с майором Бухтияровым быстро организовала переобмундирование экипажа. Прием пищи наладили в одну – первую – смену. На обед и ужин, по рекомендации медиков, выдавали спирт для успокоения нервной системы.

Здесь же демонстрировали для команды и фильмы. Однажды смотрели «Кортик», а там есть эпизод гибели линкора «Императрица Мария», который подорвался на нашей же 12-й бочке. Фильм растревожил всех заново. Шестерых отправили на носилках в медпункт.

Надо было прерывать сеанс, но матросы кричали: «“Кортик”! “Кортик”!..» Картину крутили четыре раза. И только после беседы врача-подполковника матросы согласились отправить злополучный фильм на кинобазу.

Вскоре нам сообщили, что к «новороссийцам» едет председатель Правительственной комиссии В.А. Малышев. Быстро навели порядок. Я встретил высокого гостя с докладом на лестничной площадке. Вячеслав Александрович предупредил меня знаком: «Команду “смирно” не подавать». Собрали людей на беседу. Длилась около двух часов. Малышев сказал, что действия «новороссийцев» можно поставить в ряд с подвигом моряков «Варяга», поблагодарил всех за мужество и стойкость.

Кто-то его спросил, будет ли восстановлен «Новороссийск». Зампредсовмина ответил, что если линкор восстановить не удастся, то его именем назовут один из строящихся крупных военных кораблей…

К этим строчкам добавить нечего. Замечу лишь, что, как ни было велико душевное и физическое потрясение, пережитое моими собеседниками, никто из них, моряков-«новороссийцев», не проклял море, опасную флотскую службу, никто не поспешил списаться на берег. Напротив, они еще прочнее связали свою жизнь с морем, многие офицеры линкора «Новороссийск» стали впоследствии известными командирами, адмиралами.

Бывший дежурный по низам в ту трагическую ночь, командир 6-й батареи Карл Иванович Жилин спустя годы командовал крейсерами «Михаил Кутузов» и «Адмирал Ушаков». Флотскую службу закончил в звании контр-адмирала.

Старпом Григорий Аркадьевич Хуршудов, уйдя в запас, долго еще продолжал морячить капитаном большого промыслового судна.

Главный боцман линкора Федор Самойлович Степаненко тоже стал капитаном – учебного судна в морской школе ДОСААФ.

Много писали наши газеты о командире одного из первых советских вертолетоносцев «Ленинград» капитане 1-го ранга Юрии Гарамове. Он тоже прошел школу линкора «Новороссийск», будучи на нем командиром зенитной батареи. «Новороссийск» дал целую плеяду замечательных офицеров и адмиралов. Можно было бы называть имя за именем и каждое сопрягать с громкими титулами, званиями. Но это отдельный рассказ.

«Мачта шла по звездам…»

Эту песню матросы «Новороссийска» сложили на мотив «Варяга»:

Объят тишиной черноморский простор,

И плещутся волны игриво.

И вдруг содрогнулся внезапно линкор

От грохота вражьего взрыва.

От сна пробудил этот взрыв сразу всех,

Сыграл «Боевую» дежурный.

И стал заливать за отсеком отсек

Поток беспрерывный и бурный…

Сыграл «Боевую» дежурный…

В ту ночь дежурным по кораблю стоял старший штурман линкора (командир БЧ-1) капитан 3-го ранга Михаил Романович Никитенко.

Дежурный по кораблю – должность особая. В отсутствии командира он всевластный хозяин линкора. Ему подчиняются все вахты, наряды, караул… Он – недреманная сторожевая часть мозга корабля. В случае внезапной атаки или беды он отдает самые первые приказы и распоряжения. Его показания для следствия имеют особое юридическое значение. Ныне (к 1988 году. – Н.Ч.) никого из командиров «Новороссийска», никого из корабельной «головки» – старпома, помощника, инженера-механика – в живых (кроме замполита) не осталось. В этом есть печальная закономерность: командир последним сходит с корабля и чаще всего первым уходит из жизни.

Забегая вперед, скажу: «новороссийцам» повезло, что в ночь на 29 октября дежурство по кораблю нес именно такой офицер, как Никитенко. Тут в черном пасьянсе судьбы «Новороссийску» выпала удачная карта. Жизнь Михаила Романовича Никитенко интересна сама по себе, безотносительно к линкору, ибо биография этого человека – весьма точный, хотя и нелицеприятный документ нашей эпохи. Джек Лондон непременно бы сделал его героем одного из своих рассказов. И если бы «Любовь к жизни» была им уже написана, он вполне бы мог его назвать – «История выжившего человека».

Он родился в 1922 году в семье крестьянина-середняка из села Борки, что под Полтавой. Был конь, и была корова. В 29-м отца вызвали в сельсовет и «рукояткой нагана» заставили вступить в колхоз. Свел Роман Никитенко на общий двор и коня, и корову. Коня было особенно жалко – бывший хозяин приходил по ночам подкармливать. А потом на сердце накипело – поругался с председателем и уехал от греха подальше в Белоруссию. Устроился конюхом в бобруйский Осоавиахим, присылал семье кое-какие деньги, изредка привозил хлеб. К тому времени (1933 год) разразился на Украине моровой голод. Рвали на реке траву-рогозу и ели. Кукурузные кочерыжки считались лакомством. Мать стряпала блинчики из сушеных липовых листьев. Соседи однажды проснулись поутру, а полсемьи так и не встали – мертвые.

– А мы выжили. Ходили в колхоз полоть буряки, за это давали баланду. Однажды пошли с матерью на дальнее поле. Я опустился на землю: «Мама, я полежу немного». Она уж думала, что я не встану. Взяла буравчик, прокрутила дырку в колхозной каморе, набрала конопли. Сварила отвар, и я пил. Донес бы кто – нас обоих за можай загнали бы. Но доносить было некому – все вокруг повымирали… Нас спас отец: приехал и увез в Бобруйск. В восьмом классе я, начитавшись Коцюбинского, стал писать свой роман – о голоде. Рукопись не сохранилась. В 36-м мы вернулись в родное село. Там я и закончил десятилетку. Как раз приехал дальний родственник – курсант Ленинградского военно-морского училища имени Фрунзе. Мне форма его очень понравилась. Решил тоже идти в моряки. Написал заявление, приехал в Ленинград: поздно, прием закончен. Может быть, и приняли бы, но сельсовет не дал мне характеристику, так как дед мой по матери был раскулачен. А какой он мироед – шестеро детей, белый хлеб по праздникам? Выселили из дома. Отец опять помог: вытряс из сельсовета бумажку, и я отправился в Баку, в Каспийское военно-морское училище.

В 41-м нас, курсантов-каспийцев, отправили в составе морского десанта в Иран. Мы с напарником шли на артиллерийском щите, который тянул буксир (артиллерийский щит – баржа с мачтами, между ними натягивают брезент. Используется как мишень при учебной артстрельбе). Баржу-мишень тащили в Пехлеви, чтобы использовать ее как плавпирс. Ночью в осенний шторм трос лопнул, и мы остались одни на голой палубе. Укрыться негде. Привязались к мачтам, чтобы не смыло. Бушлаты промокли до нитки. Потом, когда нас все же привели в Пехлеви, командующий флотилией контр-адмирал Седельников объявил нам благодарность.

В том же 41-м всех курсантов-первокурсников вывезли из Ирана в Армавир. После ускоренной строевой подготовки нас влили в 81-ю отдельную стрелковую морскую бригаду. Там же был и Ефим Матусевич, с которым судьба нас свела на линкоре.

8 марта 1942 года нас бросили в первый бой – форсировали реку Миус. Там, под Матвеевым курганом, из нашего батальона в тысячу штыков в живых осталось сорок восемь человек. Когда женщины, хоронившиеся в погребах, вылезли – ахнули: утром снег был белый, к вечеру стал черным от флотских шинелей и бушлатов. То поле до сих пор зовут Матросским.

Я командовал отделением, и мы первыми форсировали реку. Меня ранило и контузило. За тот бой получил орден Красного Знамени и погоны младшего лейтенанта.

Вскоре всех моряков с Южного фронта сняли и отправили под Новороссийск, переодев в армейское. Но бушлаты и бескозырки сохранили для боя. Под Новороссийском – вот ведь какой особенный для меня город! – командовал огнеметным взводом. Воевал, пока не пришло распоряжение: всех морских офицеров вернуть на флот. И я вернулся доучиваться: сначала в Астрахань, потом в Баку. Там и женился. Познакомились в трамвае. Нечаянно наступил на ногу, извинился. И вот… извиняюсь уже сорок пять лет.

С марта 45-го – действующий флот. Черное море, первая бригада траления. Командир штурманской боевой части на Краснознаменном электромагнитном тральщике «Мина». Тралили Мариуполь, Феодосийский и Евпаторийский заливы, Одессу, Констанцу, Сулину, Варну… Выписка из наградного листа:

«За период Отечественной войны лейтенант Никитенко М.Р. проявил мужество и отвагу в борьбе с немецкими захватчиками.

Тов. Никитенко с первых дней Отечественной войны начал защиту Родины в составе 81-й морской стрелковой бригады Черноморского флота в должности командира отделения и за боевые подвиги и умелое руководство подчиненными в бою впоследствии был выдвинут на должность командира взвода с присвоением офицерского звания.

В начале марта 1942 года тов. Никитенко со своим отделением при прорыве обороны немцев на реке Миус проявил исключительное мужество и храбрость. В многодневных непрерывных боях под артиллерийским и минометным огнем противника тов. Никитенко продвигался только вперед, отбивая у противника одну позицию за другой и со своим отделением первым форсировал р. Миус и обеспечивал продвижение фланга бригады.

В этом бою тов. Никитенко с двумя бойцами подполз незаметно к огневым точкам врага, забросал их гранатами, уничтожил и выбил прислугу из них и установил свою огневую точку. В дальнейшем наступлении эта огневая точка сыграла колоссальную роль, а тов. Никитенко в этот день лично уничтожил гранатами 5 немцев. При выходе из строя командира взвода тов. Никитенко принял командование взводом на себя, и умело и мужественно руководил боем. С тех пор, получив звание младшего лейтенанта, тов. Никитенко продвигался вперед во главе взвода и в непрерывных боях показывал образцы мужества и умелого руководства боем.

В середине марта в бою был ранен и эвакуирован в тыл. Будучи штурманом корабля, лейтенант Никитенко имел первостепенное значение в проведении тральных операций в районе Констанцской военно-морской базы и Северо-Западного морского оборонительного района Черноморского флота. При тралении ФВК в исключительно трудных условиях, при большом удалении от берега, Никитенко обеспечил точность траления, для чего, кроме чрезвычайно большой работы, необходимой для определения места корабля по двум углам через 3–5 минут, тов. Никитенко лично изготовляет при подготовке и тралении гониометрические сетки и добивается определения места корабля через 2–3 минуты. При тралении ФВК по открытию Николаевского порта он отлично обеспечил выполнение тральной операции. Во всех тральных операциях тов. Никитенко проявил мужество и отвагу, смело выполнял задание командования и своим личным примером воодушевлял личный состав на боевые подвиги».

– В 1953-м поступил в военно-морскую академию в должности штурмана линкора «Севастополь», – продолжал свой рассказ Михаил Романович. – Первый семестр с отличием закончил. Вдруг Особый отдел послал запрос в сельсовет. Оттуда бумажка: «раскулачивался, выселялся…» Ну, тут меня как «шпиона» и отчислили. Все друзья и знакомые сразу же забыли номер телефона. Четыре месяца «за штатом», деньги только за звездочки получал. Сто двадцать суток полной неизвестности. Поехал на родину в Борки, взял новую справку о том, что отец вступил в колхоз, сдал лошадь. Ходил в ЦК с этой справкой, в отдел кадров ВМФ. Результат – ноль. Написал с горя письмо Главкому. Мол, как же так: в атаки ходил, в разведку, три года по минам елозил. Служить воевать, тралить – можно, а учиться – нельзя?! Послал и забыл. Все равно… Вернулся в Севастополь. Пошел на прием к члену военного совета Кулакову. Тот распорядился назначить меня штурманом на линкор «Новороссийск». И на том спасибо. В общем, та бумажка из сельсовета оказалась сильнее орденских книжек. И только потом, уже после гибели «Новороссийска», спустя годы, из Поти, где я служил начальником штаба дивизиона ремонтирующихся кораблей, решился мой злополучный вопрос с академией. Написал я письмо Главнокомандующему флотом адмиралу Горшкову. Послал без особых надежд. Впрочем, одна слабенькая теплилась. Я ведь у Горшкова в 52-м году что-то вроде пари выиграл. Он держал свой флаг на нашем «Севастополе», и однажды, в походе, заглянув в штурманскую рубку, усомнился в точности места линкора. Я возразил: в точности места не сомневаюсь. Дерзнул поставить ящик коньяка. И выиграл пари! Ящик, конечно, так и остался за Горшковым, но он, видимо, не забыл дерзкого штурмана с «Севастополя». Память у Главкома на людей была феноменальная… Вдруг приходит телеграмма из Москвы: «Зачислить в военно-морскую академию без экзаменов». Верите, слезы на глаза навернулись… В общем, первый семестр на «отлично» сдал. В 60-м, окончив академический курс с дипломом «штурман-гидрограф высшей квалификации», еду во Владивосток, и все свое семейство везу осваивать новые края. Должность – старший преподаватель кафедры кораблевождения Тихоокеанского высшего военно-морского училища. Днем учу курсантов, вечером – сам студент. Поступил на физмат Дальневосточного университета. Что и говорить, тяжеловато приходилось. Дома двое сынишек подрастают. Климат им тамошний не в здоровье… Младший полиомиелитом заболел. Ноги отнялись. Врачи советуют – меняйте климат. И вот ввиду болезни сына перевели меня на запад, в Ленинград, преподавать в том самом училище Фрунзе, куда я так рвался в юности… Университет все же успел окончить и получил специальность, весьма дополнявшую мою штурманскую профессию, – «инженер-метеоролог». Но вот беда – квартиру в Ленинграде так и не дали. Пришлось в 67-м перебираться в Баку, под кров жены. Преподавал в родном Каспийском училище. Недолго длилось наше благоденствие. Подстерег новый удар судьбы, да еще какой… Ходил я с курсантами на морскую практику в Средиземное море. Однажды задремал в кресле у раскрытого иллюминатора. Жарко было. А тут еще вентилятор воздух гнал. Приятно. Расслабился, уснул. И схватил я жесточайшее воспаление легких, которое закончилось бластомой, злокачественной опухолью. Положили меня в Москву в госпиталь имени Бурденко. Начальник госпиталя пригласил к себе мою жену и старшего сына: «Мужайтесь и готовьтесь к неизбежному. Месяца два протянет».

Мне сорок пять. Капитан 1-го ранга. За спиной голод и фронт, крейсера и линкоры, гибель «Новороссийска», училище, академия, университет… Брожу по старинным аллеям госпиталя, подбиваю итоги, прощаюсь с белым светом. Смотрю на столетние дубы – завидую им. Жить хочется… «Ну вот, – говорю себе. – А ребята, что под Миусом легли, жить не хотели? Тогда ты просил у Бога только год жизни. А тебе вон сколько выпало! И жена, и дети. Доволен?» Рассудил я так, на душе полегчало. Чему быть, того не миновать.

Жене разрешили жить со мной в палате. Тамара меня сильно поддерживала… Удалили мне в семидесятом часть левого легкого, и спустя четыре месяца вернулся в Баку. Через три года стал доцентом по кафедре кораблевождения. И в том же 73-м уволился в запас. Тридцать три календарных годка с сединами и кровью как один день – родному флоту. На покой, инжир с абрикосами выращивать? Куда там! А сыновья? Кто их на крыло будет ставить? Самая пора пришла о них позаботиться. Старшего потянуло в радиофизику. Мы еще с ним в детстве детекторный приемник из «Радиоконструктора» собрали. Когда тот зашипел, запищал, сынуля от радости запрыгал. Поступил в ДГУ, как отличника перевели его в Ленинградский университет (ДГУ тогда был филиалом ЛГУ). Младший тоже в Ленинград свои стопы направил – поступил в гидромет. Надо и нам рядом с ними быть. Кое-как обменяли мы свои роскошные хоромы в Баку на комнату в ленинградской коммуналке. Один сосед – наркоман, другой – участковый милиционер… Дом ветхий, все сгнило. Эх, и хлебнули мы невского лиха. Однако вот переразменяли. Теперь тут живем, на Богатырском проспекте.

Я совершенно иными глазами оглядел не бог весть как, но опрятно и удобно обставленную двухкомнатную квартирку в блочной многоэтажке. Хрусталь в горке. На полке Библия, лоции и штурманские книги. С фотообоев золотилась лесная дорога в осенних листьях. Передо мной сидел сухощавый совсем не старый еще человек в линялой флотской рубашке, сквозь которую синели полосы тельняшки. Черные густые брови, умные карие глаза. Крестьянин с душой моряка и мозгами профессора. Все в его жизни было на излом, и все в конце концов – благополучно. Под трудной, под счастливой звездой родился: не умер в голод, не убили на фронте, не подорвался на минах, не утонул с линкором. Да еще и курит, дымит вовсю, несмотря на обрезанное легкое.

– Четыре внучки у меня, – усмехается Михаил Романович. – Кортик передать некому.

Я разыскал его случайно. Никто из севастопольских да и московских «новороссийцев» не знал его адреса. Никитенко откликнулся письмом на мой очерк в «Правде». «У меня есть список всех погибших на линкоре, – сообщал он, – а также схема захоронений на Братском кладбище и кладбище Коммунаров». Каждое слово в письме было выписано отменным штурманским почерком – буковка к буковке. И вот он, этот скорбный список, на столе, и схемы захоронений, вычерченные тонко и точно – с ориентировкой по странам света. И все бумаги вокруг – письма, документы, карты разложены по полочкам в идеальном порядке, как на прокладочном столе. А над столом бесшумно шли корабельные часы. Те самые. С «Новороссийска»…

– Сейчас много говорят и пишут о загадочных проявлениях человеческой психики, экстрасенсах и тому подобном, – так начал Никитенко свой рассказ о последнем дне линкора. – Хотите верьте, хотите нет, но Тамара, жена моя, предсказала беду с линкором за три дня. 25 октября утром она стала рассказывать, какой необычный сон ей приснился. Будто бы все севастопольцы сбежались на берег моря и стали смотреть, как к ним спускается с неба какое-то сияющее облако. «Ой, наверное, с кораблем вашим что-нибудь случится!» Этот эпизод нам обоим врезался в память. Поверьте, это не выдумка, так сказать, задним числом. Я член партии с сорок третьего года.

Никитенко можно верить еще и потому, что всю свою службу он следовал золотому штурманскому правилу: пишу то, что вижу, чего не вижу – не пишу. Вот листок, похожий на выписку из вахтенного журнала. Это корабельная хроника 28 октября 1955 года (по Никитенко).

«8.00. Снялись с якоря и вышли на выполнение стрельбы АС, а также для определения маневренных элементов на Херсонесской мерной миле, и определения поправок дальномеров и радиолокационных станций.

18.15. Вернулись в Севастополь и встали на якорную бочку № 3. Отдан левый якорь. На клюзе 70 метров. Глубина по карте 18 метров. Ил.

18.47. Закончились сумерки. Солнце зашло в 17 час. 17 мин. Светила луна с возрастом на ноль часов 12,2 дня и фазой 3 дня до полнолуния.

19.10. Развод нового суточного наряда и караула (стирка, баня, фильм на юте)».

Михаил Романович прервал чтение и прикрыл глаза рукой:

– Обычно штурманов после выхода в море освобождают от всевозможных дежурств. Но Сербулов, помощник командира, попросил меня заступить дежурным по кораблю, так как офицер, которому надлежало дежурить по графику, убыл по каким-то делам на берег.

Развод проводили, как положено, под оркестр… Все тридцать три года я слышу тот марш и вижу тот строй: полтораста молодцеватых красивых парней в бескозырках и белых форменках. Мог ли я подумать тогда, что многих из них вижу в последний раз! Стояли в том строю и будущие выходцы с того света рассыльный по кораблю старший матрос Хабибулин и дневальный по кубрику матрос Семиошко. Вахтенным офицером заступил замполит дивизиона движения Герой Советского Союза старший лейтенант Виктор Лаптев, дежурным по низам – командир батареи старший лейтенант Карл Жилин, дежурным по боевой части «пять» – инженер-капитан-лейтенант Юрий Городецкий.

«18.30. Увольнение на берег. Уволено около 450 матросов и старшин.

23.30. Посланы баркасы за уволенными. 0.30. 29 октября. Все прибыли без замечаний».

– Я обрадовался: значит, командира не вызывать. Так было принято: если матрос напивался и попадал в комендатуру, то забирать его приходил командир корабля.

Доложил оперативному дежурному эскадры, что все в порядке. Он предупредил меня, что ночью мимо нас пройдет эсминец в Нефтегавань.

Я спустился к вахтенному офицеру Лаптеву, а потом поднялся в свою каюту, она рядом с рубкой дежурного офицера, – ют, правый борт. Снял фуражку, сел за стол и стал заполнять журнал. Всего в ту ночь на линкоре было тысяча шестьсот двадцать человек. Из пятидесяти офицеров – тридцать уволены на берег и в отпусках. К тем двум десяткам, что остались на борту, надо прибавить и пятнадцать офицеров-переподготовщиков, призванных из запаса. Курсанты из «дзержинки», проходившие на «Новороссийске» морскую практику, уехали в Ленинград тремя днями раньше. Оставались лишь четыре мичмана-стажера из херсонской мореходки. Один из них – Меняйлов – погиб. Ну и молодое пополнение в количестве двухсот человек, прибывших из армейских частей Киевского военного округа.

1.30. Внезапно я почувствовал сильный глухой толчок. Линкор содрогнулся. Погас свет. Первое, что подумал – ударил в борт эсминец, тот самый, что должен был заходить в Нефтегавань. Выскочил без фуражки к вахтенному офицеру.

– Что случилось?

Лаптев, флегматик по натуре, отвечает спокойно:

– А в носу что-то взорвалось.

И уже без доклада – ногами чувствую: палуба не та – дифферент и крен появились градуса 2–3. Бросился к трансляции поднимать экипаж. Тут, как перед броском в атаку, дух занимает – от ответственности. Ведь дежурный всегда виноват. Недосмотрел – уже есть. А если сейчас еще что-то упущу – голову вовсе снимут. Бегу и каждую команду обдумываю: «А сколько мне за нее лет дадут?»

Трансляция не работала. На юте уже собирались матросы. Кто в трусах, кто в робе, кто-то сплошь облеплен илом. Появился и дежурный по низам старший лейтенант Жилин. Я собрал человек двадцать: «Ребята, бегите по кубрикам, кричите – аварийная тревога!» Шилина попросил бить в рынду – огромный судовой колокол. На ют стали приходить раненые, некоторых приносили на руках. Подошел командир дивизиона главного калибра капитан-лейтенант Марченко. Попросил его срочно доложить о случившемся оперативным дежурным штаба флота и аварийно-спасательной службы. Он мою просьбу выполнил. Минуты через 3–4 после взрыва появилось питание на трансляции. Это заработала кормовая электростанция. Объявил боевую тревогу, вызвал баркас к левому трапу для раненых, дал команду: «Кормовой аварийной партии с аварийным инструментом прибыть в нос» и команду: «Задраить иллюминаторы на броневые конуса, об исполнении доложить». Последняя команда имела особый смысл. Я вспомнил, как академик Крылов описывал в «Воспоминаниях» гибель «Императрицы Марии» (книгу читал накануне). У нас же на линкоре было 220 иллюминаторов, отстоявших от воды всего на 70 сантиметров. Через некоторое время инженер-капитан 3-го ранга Матусевич из поста энергетики и живучести доложил мне, что аварийные партии осматривают поврежденные помещения, что корабль принял около тысячи тони воды (в действительности – 3,5 тысячи тонн) и что некоторые каюты с незадраенными иллюминаторами закрыты на замок.

В 1.39 баркас подошел к левому трапу. Начали сводить раненых, некоторых сносили на руках. Всего на баркасе было около сотни матросов. Старшим назначил начальника клуба капитан-лейтенанта Басина. На берегу раненые, человек сорок, были размещены в госпитале, о чем, возвратившись на корабль, мне доложил Басин. Его потом, когда корабль перевернется, найдут только на третий день. Опознают по усам и нашивкам. Когда прыгал за борт, крикнул «Прощайте!» – не умел плавать. На похоронах жена упросила вскрыть гроб. Увидела – повалилась без чувств…

Подошел баркас. Быстро погрузили раненых. Вдруг старшина баркаса кричит: «Вода поступает!» При взрыве шлюпка стояла у правого выстрела, вот ее и повредило. Что делать? Выгружать людей? Но это значит подписать смертный приговор тем, кому помощь нужна в ближайшие минуты. Отправить так? А вдруг затонут? Но колебаться нет времени. «Отойти от трапа!» Баркас дошел до стенки за семь минут. Я вытер со лба холодный пот.

1.43. Прошел на бак в район взрыва. Крен был выровнен перекачкой топлива. Чем ближе подходил к баку, тем больше было ила. Почти по диаметральной плоскости зияла огромная дыра с рваными краями. Правый шпиль был развернут почти да 90 градусов в сторону стволов первой башни. Нос значительно осел, и вода почти заполнила шпилевое помещение, где размещалось новое пополнение. Я услышал крики и мольбы о спасении. Вскоре они затихли. Выйти из «шпилей» новобранцы не могли, так как выход был заклинен взрывом.

Эти голоса! Сколько раз в атаках бывал, друзей хоронил… Но там – в бою, там не зря, не за так. А здесь на глазах – и ничем не помочь. Хотелось рвать и метать от бессилия. И я заплакал, второй раз в жизни…

Через 2–3 минуты вода выжала последний воздух и похоронила всех заживо… Я спустился в 15-й кубрик, расположенный на жилой палубе. Было полутемно, мерцала одинокая лампочка переноски. Вода через щели и двери поступала из 14-го кубрика, который был почти полностью затоплен. Матросы носовой аварийной партии конопатили дверь и укрепляли брусьями переборку, расположенную на 51-м шпангоуте. Они работали спокойно. Воды – по колено. Никакой паники. Слышались только команды старшины.

После осмотра бака и кубрика, несмотря на ил, я почти бежал на ют, оценивая обстановку и свои действия. Что сделал? Матросов поднял, оперативному доложил, раненых отправил в госпиталь, командира и замполита вызвал, кормовую аварийную партию перевел в нос. Они работают. Что можно и нужно сделать еще?

Свезти, хотя бы лишних, матросов на берег? Нет, не могу. В Уставе написано: «Спасать личный состав, когда невозможно спасти корабль». А что с кораблем? Большей опасности, чем взрыв, уже не может быть. Боезапас цел. Дифферент? Ну и что! Высота борта 10 м. Глубина 18 м. Илу метров 5–7. Нос может опуститься под воду приблизительно на толщину слоя ила. Корма может осесть на 2–3 метра, над водой останется достаточно. А что, если развернуть корабль перпендикулярно берегу? Сейчас этот угол менее 30 градусов. Тогда корма приблизится к берегу на половину длины, т. е. метров на 90, и будет на мели. Чем развернуть корабль? Машинами? Они горячие и скоро будут готовы к даче хода.

А что, если корабль развернуть буксиром, а затем занести концы на берег и обнести ими дом, дерево, и подтянуть шпилями? Эта мысль возникла у меня минут за 15–20 до прихода командующего флотом. В этот момент (около 01.50) к левому борту ошвартовался буксир МБ-131. Закрепили трос за барбет первой башни. Я обрадовался. Марченко выполнил мою просьбу. Аварийно-спасательная служба сработала быстро. Немного позже к кораблю прибыли другие буксиры и спасательные суда, которым было приказано ошвартоваться с правого борта в районе пробоины: ВМ-73, ВМ-74 и ПШК-37. Суда стали откачивать воду из затопленных помещений. Размеры пробоины тогда еще не были известны. Мы не знали, что через пробоину, размером около 150 квадратных метров, воды поступало значительно больше, чем успевали откачивать. Немного позже подошли спасательные суда «Карабах» и «Бештау». С ними прибыл начальник аварийно-спасательной службы флота капитан 1-го ранга Кулагин. На юте ко мне подошел командир аварийной партии одного из крейсеров капитан 2-го ранга Амбакадзе:

– Миша, что делать будем?

– Бери кормовой конец и заводи на буксир. Будем подтягивать к стенке.

На чужом корабле отдавать концы непросто. Но Амбакадзе и его люди сработали четко. Трос был быстро заведен на буксир МБ-131. Я приказал буксиру «перейти в корму».

Возможно, мое решение было не лучшим, но уверен, что и оно привело бы к успеху. Задуманный мною план я не успел осуществить. Не успел даже сделать попытку завести концы на берег, чтобы подтянуть корабль шпилями. Я уверен, что это можно было выполнить, особенно после того, как был обрезан трос на носовую бочку. Почему так думаю? Позже, принимая участие в подготовительных работах по подъему линкора «Новороссийск», я увидел геологический разрез Северной бухты с расположением затонувшего корабля. Если бы корабль был подтянут еще на три-пять метров ближе к берегу, корма не осела бы в ил, а располагалась бы на твердом материковом грунте.

Минут через 30 после взрыва, где-то около 2.00, на корабль прибыли командующий флотом Пархоменко, член Военного совета Кулаков и начальник штаба флота.

Сейчас часто думаю: задержись Пархоменко ну на полчаса – и я бы успел подтянуть линкор. Впрочем, может, это самообольщение. Машу кулаками после драки. Но шанс-то был!

Пархоменко – человек того времени… Но дело знал. Могу судить о том по многочисленным его разборам учений. После гибели линкора, дня два-три спустя, собрал нас и сказал: «Товарищи, если кто не может после всего, что произошло, служить на кораблях, вы мне скажите. Найдем место на берегу».

Это было тактично. Думаю, любой адмирал на его месте вынужден был бы поступить так же. Я нес гораздо меньшую ответственность, и то завибрировал. Доложил обстановку. Командующий приказал мне находиться при нем и направился в район взрыва. Там приказал мне определить – продолжает ли оседать нос. Я вызвал командира отделения рулевых, передал ему приказание и объяснил, как это сделать:

– Возьмите лот, опустите его до воды и держите до уровня палубы.

Вскоре старшина сообщил: «Нос продолжает оседать». Я доложил об этом комфлоту.

2.20. На «Новороссийск» прибыл начальник штаба эскадры (врио командира эскадры) контр-адмирал Никольский. Пархоменко приказал ему принять командование кораблем. После этого мы прошли в боевую рубку: Пархоменко, Никольский и я. Мне приказали найти карту Северной бухты. Я расстелил на столе карту, и адмиралы стали решать, куда буксировать подорванный линкор: к Нефтегавани, к Троицкой пристани или в Сухарную бухту (места нашего тогдашнего рассредоточения). Я не выдержал и заметил:

– В бухте Голландия затоплены старые сети. Мы их заденем…

Вот тут-то меня крепко послали. Убежден, был бы сейчас Хуршудов, он бы со мной согласился.

Минут через 10–15 (около 2.30) на линкор прибыл старший помощник командира корабля капитан 2-го ранга Хуршудов. Никольский тут же передал ему бразды правления, приказав ему вступить в командование кораблем. Однако никто из них о вступлении в командование не объявлял по кораблю и в вахтенный журнал не записывал. Они делали то, что считали в тот момент нужным и возможным. Первым распоряжением, точнее, предложением Хуршудова было: немедленно свозить людей на берег. Пархоменко оборвал его:

– Не будем разводить панику.

Тем не менее через какое-то время, – упущенное время! – примерно минут за 15 до опрокидывания, Пархоменко сам понял, что пора покидать корабль. И тогда он велел всем не занятым борьбой за живучесть собраться на юте, построиться, чтобы в организованном порядке начать посадку на тральщики, буксиры и прочие плавсредства, стоявшие рядом.

Матросы быстро построились в многорядное каре. На мой взгляд, в строю стояло около тысячи человек. У флагштока сгрудились и мы – Пархоменко, адмиралы, несколько линкоровских офицеров. Я посмотрел на грот-мачту и увидел, как одна из звезд скрылась за ней. Затем другая, третья… Мачта двигалась по звездам! Она клонилась медленно и непрерывно к левому борту. Я сказал Пархоменко:

– Товарищ адмирал, посмотрите на мачту. Звезды не могут так быстро смещаться.

Пархоменко сразу же оценил опасность:

– Бегите в нос и передайте, чтоб все спасатели и буксиры шли в корму принимать людей.

Я пробирался сквозь строй, с трудом удерживаясь на накренившейся палубе. Я понимал, что все уже поздно, что буксиры не успеют… А если и успеют, то не смогут принять людей из-за того, что корма приподнялась уже метров на 12–15.

Задняя шеренга, чтобы не съехать, держалась за леера. Пропуская меня, матросы по очереди перехватывали руки. Они по-прежнему с уважением поглядывали на мою повязку дежурного по кораблю. А мне хотелось плакать, как тогда, на баке, от ярости на собственное бессилие.

Наконец я добежал до бака. Там, на кнехтах правого борта, к которым уже подступала вода, стоял начальник аварийно-спасательной службы флота Кулагин. Я передал ему приказание Пархоменко, и тот прокричал в мегафон на свои суда:

– Отдать концы, идти в корму!

Как ни запоздал этот приказ, но и он еще не утратил смысла: по меньшей мере были спасены от навала и опрокидывания все те суда, что стояли у пробоины. Да и отойдя, они оказались потом рядом с тонущими. Я испугался за «Карабах». Он стоял как раз под мачтой линкора, которая бы просто перерубила его пополам. Но «Карабах» в последнюю минуту успел увернуться. Мачта двигалась по звездам все заметнее, все быстрее.

4.15. Началось опрокидывание. С палуб полетели баркасы, башни, люди… Посыпались из баркасов анкерки. (Анкерок – деревянный бочонок для пресной воды в шлюпках, катерах и прочих малых плавсредствах. – Н.Ч.) На одном из деревянных анкерков кто-то спасся… Секунды за три палуба стала стеной. Потом переворот чуть замедлился – надстройка и мачты вошли в ил. Ничтожная эта задержка спасла тех, кто вылез на правый борт. Они успели добежать до днища и даже перелезть через бортовой киль… Еще несколько мгновений – и вместо красавца-линкора по черной воде распласталась округлая широкая туша.

Нас с Кулагиным опрокидывание застало на баке. Но поскольку нос большей частью уже ушел в воду, нас ничем не накрыло. Никто на линкоре не выбирал себе места в эти последние секунды. Людей в носу было мало.

Меня подобрала шлюпка. Потом в нее втащили еще одного человека. Он был мертв. Посмотрел ему в лицо – не наш. Прикомандированный… Дальше все было, как у всех, кого спасли: госпиталь, отряд, опознание, вызовы на Правительственную комиссию. Я отвечал за похороны и учет личного состава. На Братском кладбище открывал траурный митинг.

Правительственная комиссия по расследованию гибели линкора не установила точной причины. Наиболее вероятным считался взрыв мины. Не исключалась возможность диверсии.

Подобные разрушения – пробить палубы общей толщиной более 15 сантиметров – мог сделать только заряд весом свыше 1000 килограммов. В течение трех лет я был штурманом тральщика. Вытралил около 600 мин различных видов: донных и якорных, магнитных и акустических. Я видел их взрывы, в частности четыре – в бухте порта Одессы. Они подобных разрушений сделать не могли. Не думаю, чтобы в Северной бухте немцы установили специальную мину для линкора «Новороссийск». Почему не взорвался линкор «Севастополь», который сотни раз, только за мою трехлетнюю службу на нем, отдавал якорь в том же районе? Если мину задел якорь, почему она оказалась на расстоянии 70 метров от него под днищем корабля? Дальше, если все-таки причиной взрыва явилась мина, то вес ее должен был бы составить более тонны. И то в тех условиях корабль получил бы лишь повреждение.

Я предполагаю, что взрывчатое вещество было заложено заблаговременно, до приемки корабля. Взрывчатку расположили тонким слоем на площади более 100 квадратных метров, так, что при осмотре могли ее и не обнаружить. Взрыватель – дело техники.

Свое мнение я доложил Правительственной комиссии при опросе. Не исключаю возможность внешней диверсии. Однако еще на Правительственной комиссии были доложены результаты обследований водолазами – края пробоины на днище линкора загнуты внутрь корабля. И позже установили: края пробоины у киля и по правому борту также были загнуты внутрь, что говорит о внешнем и контактном с днищем взрыве кумулятивного действия. Всплытие донной мины, тем более связки мин или ящичной мины с железобетонным корпусом, через многометровую толщу ила – эта версия абсурдна. Сейсмограмма Крымской сейсмической станции зафиксировала силу взрыва в несколько раз большую, чем последующих экспериментальных взрывов на разных глубинах зарядов в тысячу килограммов. По моим подсчетам, на линкоре в ту ночь погибло 608 человек.

Никитенко в свои шестьдесят восемь все еще носит морскую форму, только на сей раз торгового флота. Преподает в ленинградской мореходке.

Он спокоен и педантичен, как все настоящие штурманы. Он живет своим бывшим линкором – его горькой славой, его памятью. Шлет письма былым сослуживцам, помогает «новороссийцам» найти друг друга, уточняет подробности той страшной ночи и пишет свою беспристрастную хронику. Отнюдь не лавры мемуариста заставляют его это делать. Просто на штурмана возложены обычно и обязанности историографа корабля. А в истории «Новороссийска» пока не поставлена точка. И поэтому он все еще несет свое бессменное дежурство по кораблю, этот старый штурман.

Еще идут линкоровские часы…

«Взрыв опрокинул чернильницу»

Почти все офицеры, кто нес в ту ночь на корабле дежурно-вахтенную службу, живы и поныне (к 1988 году). Умер лишь бывший вахтенный офицер Герой Советского Союза старший лейтенант Виктор Лаптев.

Мне удалось разыскать и бывшего оперативного дежурного по эскадре флагманского артиллериста, теперь капитана 1-го ранга в отставке, Георгия Ивановича Смолякова. Он живет на северной окраине Москвы вблизи окружной железной дороги.

В ту ночь Смоляков находился выше всех на корабле – на ФКП: флагманском командном пункте, что располагался над боевой рубкой в башнеподобной фок-мачте. Георгий Иванович высок, худощав, спортивен. Русые усы, голубые глаза, седоватые волосы, линялая флотская тельняшка. Окончил в 1944 году Тихоокеанское высшее военно-морское училище. Как отличник учебы сам выбрал себе флот – действующий Северный. Служил командиром батареи на линкоре «Архангельск».

Георгий Иванович рассказывал:

– По графику на дежурство должен был заступить флагманский связист Пышкин. Но его вызвали в штаб флота, и контр-адмирал Никольский попросил меня его подменить. Вот с тех пор страшно не люблю подменяться…

Штаб эскадры располагался на крейсере «Фрунзе». Никольский распорядился перенести его на «Новороссийск», и в 19 часов я перешел на линкор, имея весь набор необходимых документов. Все было тихо. К кораблю никто не подходил. К полуночи стали поступать доклады о возвращении уволенных на берег матросов. Четыре моряка с бригады эсминцев не прибыли вовремя – загуляли. Я велел своему помощнику – мичману – сразу же доложить мне, как только поступит доклад об их возвращении, и прилег на узенький кожаный диванчик. Вдруг удар в корпус. Рубку тряхнуло. Я знал, что должен был подойти буксир с продовольствием, и уже собрался высказать капитану все, что о нем думаю, как, выглянув в лобовые стекла, обмер: впереди стволов 1-й башни конусное нагромождение металла. Послал мичмана выяснить. Тот прибегает: «Взорвались бензобаки». Чушь. Ни огня, ни запаха. Огонь, впрочем, был. Потом сигнальщики с крейсера «Фрунзе» говорили, что видели, как вдоль ватерлинии «Новороссийска» пробежал огонь. Но это был, скорее всего, отсвет подводного взрыва.

Рындой начали отбивать боевую тревогу. То был своего рода набат. Потом колокола громкого боя сыграли аварийную тревогу. По «Акации» доложил о взрыве оперативному дежурному по флоту. Потом по УКВ, по внутриэскадренной связи, распорядился прислать на линкор санитаров и аварийные партии с других кораблей.

Корма приподнялась после взрыва и оборвала телефонный кабель, шедший с якорной бочки на берег. Поэтому послал баркас с мичманом в город, чтобы тот оповестил по телефону членов штаба, а матросы с бригады эсминцев – оповестили офицеров с линкора.

Нос притонул, но держался над водой довольно ровно. Вскоре начали прибывать офицеры. Первым появился вице-адмирал Пархоменко, за ним контр-адмирал Никольский и часть офицеров штаба. Оперативный дежурный флота велел мне не отходить от УКВ, так как контр-адмирал Овчаров (начальник оперативного управления) держал прямую связь с Москвой. По переговорной трубе поступил снизу доклад. Докладывал старшина (фамилию его не помню):

– Товарищ оперативный! Через две минуты затопит агрегатную радиопоста. Прошу разрешить передать вахту на крейсер «Фрунзе».

Я разрешил. И вскоре УКВ вышло из строя. Не помню фамилии того старшины, не знаю, что с ним сталось. Но он мыслил по-государственному, и это в жестокой аварийной обстановке.

Теперь, когда я лишился связи с берегом, мое пребывание на ФКП стало бесполезным. Стал ждать, что вот-вот мне прикажут перенести ФКП с документами по управлению на крейсер «Фрунзе». Но о моем существовании, похоже, забыли. Тогда я спустился к Пархоменко на ют. Тот: «Флагарт, проверьте, не взорвался ли боезапас в 1-й башне».

Я и так знал, что не взорвался. Но пошел проверять. В верхнем перегрузочном отделении стояла вода. Из нее торчали головки снарядов. Вылез через 1-ю башню. Заглянул в подбашенные отделения 2-й башни, там тоже вода поднимается. Стоит матрос конопатит швы. Я вижу, дело тут бесполезное. «Давай выходи!» – «Не могу. Старшина приказал».

Море дошло уже до палубного волнореза. Доложил Пархоменко. «Идите на место». Поднялся в рубку. Наблюдаю всю картину сверху. Вижу – подошли буксиры, забросили шланги в нос и стали откачивать воду. Но ведь Черное море не перекачаешь… Потом догадался – приняли решение буксировать линкор к берегу. Буксир дернул – и масса воды, скопившаяся в подпалубных помещениях линкора, перелилась с борта на борт. Сразу возник очень сильный крен. Послал вниз матроса с просьбой разрешить перенести пост. Боец вернулся: «Вам “добро”». Взяли мы с ним железный ящик с документами, и пришли на ют. Народ уже скатывался в воду, хватался за леера. За 4-й башней был открыт командирский люк, огромный, с надраенной медью. Из него обычно выходил па подъем флага командир линкора. Здесь скопилось особенно много людей, туда же, в распахнутый люк, и попадало потом немало, как в ловушку. Главстаршина Машин, секретчик штаба, тоже свалился туда со своим мешком и уж больше не вылез.

Перебрались мы к барбету 4-й башни, к контр-адмиралу Никольскому. Тот: «Эвакуируйте секретную часть на крейсер “Фрунзе”». Куда там! Все было поздно. Мачта уже пошла, пошла, пошла… Крыша башни стала вертикальной плоскостью, а борт стал крышей. Стоял на нем командир дивизиона главного калибра капитан-лейтенант Марченко. Попрощались с ним. Вместе с 20-килограммовым «сундуком» своим свалился в воду. Ушел на большую глубину – ногами вниз. В молодости нырял хорошо. Но накрыло линкором, куда ни ткнусь – твердь. С тоской вспомнил, кто палуба в этом месте шириной 30 метров. Не всплыть. Попрощался с семьей. Дважды пытался глотать воду, чтобы ускорить смерть. Противно, не вышло. Где-то на второй минуте линкор отошел немного от своей оси, и я почувствовал, как меня понесло вверх. Глотнул воздуха, и тут же утопающий матрос схватил меня за руки и за шею. Слышу, боцман Степаненко кричит ему: «Да отпусти ж ты руки!» А матрос в шоке, ничего не слышит. Думал: хана. Но тут под правую руку попало что-то плавучее, кожаное. То был чехол-надульник от орудия главного калибра. Вот он-то и поддержал. Тут и баркас метрах в пяти, перегруженный, остановился. Матрос увидел, отпустил меня и к баркасу. А у меня уж и сил нет. Тону… Хорошо, командир баркаса, век не забуду, лейтенант Викулов, командир зенитной батареи с «Фрунзе», увидел, крикнул: «Эй, флагарт тонет!» Крюком меня подтянули, так в кителе вместе со «рцами» и достали (синяя-бело-синяя нарукавная повязка «Рцы», которую носят офицеры дежурно-вахтенный службы). Переправили меня на крейсер «Фрунзе». Там переоделся в сухое, и бегом в боевую рубку – устанавливать связь с оперативным дежурным флота. Потом поднялся ко мне флаг-РТС Фриденштейн Петр Аронович и говорит: «Давай я тебя подменю». И я пошел в каюту. А через час – в 8 утра – прибыла Правительственная комиссия: Малышев, Горшков… Докладывал им по свежим впечатлениям.

Что же все-таки произошло? Мое мнение таково: для диверсии были возможности. Береговые посты СНИС в Северной бухте сняли по сокращению штатов, переложив обязанности по наблюдению за морем на эскадру. А эскадра на целый месяц уходила к берегам Кавказа. Линкор же почти все это время простоял в базе… Довольно свободно подходили к его борту яличники из Аполлоновки, где жили отставные боцмана. Они забирали с линкора пищевые отходы для корма свиней… Лично я ощутил двойной удар – «та-та» – дуплетом. То есть заряд был двойным. Стекла в рубке флагманского КП остались целы. А ведь при стрельбе главным калибром их щитами закрывают. Все судовые часы на переборках шли.

Кстати о часах. Мои наручные золотые часы «Победа» (подарок жены) остановились в 5 часов 15 минут. На другой день командир БЧ-2 крейсера «Фрунзе» (старший артиллерист) Подобед сходил на берег. Я и отдал ему часы, чтобы их почистили в мастерской. Подобед зашел домой. «Вот часы вашего мужа». Жена от ужаса так и села. Ей уж, конечно, самое плохое почудилось. В городе только и говорили о «Новороссийске». Вот еще деталь. Там на флагманском командном пункте от взрыва опрокинулась лишь пластмассовая чернильница-непроливайка. Ничто не предвещало катастрофы…

«Рулевой – живой!»

Это письмо пришло не по почте. Бывший рулевой линкора «Новороссийск» матрос Василий Петрович Лэнь, а ныне старший инженер из города Сальска, привез его в Москву сам. Постучавшись в дверь квартиры, он передал моей маме – я был в отъезде – объемистый пакет.

– Так оно будет надежней, – сказал он при этом. Вот это письмо, почти без сокращений:

«Я родился в 1935 году. На военную службу пришел с “тюлькиного” флота: работал в аварийно-спасательном отряде Азчеррыбфлота. В Севастополе служил с 1954 по 1958 год. После службы закончил Ростовское мореходное училище имени Седова, работал на судах дальнего плавания Камчатского и Азовского пароходств. В 1958 году встал на якорь. Сейчас работаю старшим инженером.

А теперь о деле. Учебный отряд в Севастополе я окончил с отличием в июле 1955 года и при распределении был назначен на линкор “Новороссийск”. Настроение было прескверное. Я ведь так мечтал служить на миноносцах, они больше соответствовали моей натуре.

Служили тогда на флоте пять лет. Мы должны были изучить тактико-технические данные корабля, знать всех старших офицеров и примерно выполнять свои обязанности, чтобы попасть в “штат”. А “штат” это уже зарплата. Вступившие в должность получали уже не 30 рублей, как ученики-стажеры, а 90 и даже 100.

Жили мы, команда БЧ-1, вместе с матросами-музыкантами и медслужбой в носовой части линкора в районе 1-й башни главного калибра. Мне, например, чтобы залезть на мою подвесную койку, приходилось становиться на редуктор правого шпиля, а затем лежа упираться ногами в барбет 1-й башни. Под нами размещалась штурманская кладовая и первая электростанция; над головою проходила жилая палуба, где располагался дивизион живучести, еще выше шла батарейная палуба, там жили командиры, и, наконец, 1-я палуба.

По тревоге я был расписан сначала на боевом посту пеленгования, что на правом крыле ходового мостика, а потом меня перевели на пост № 5 – запасного ручного управления рулями. Это в самой корме на уровне гребных валов. Такова была наша корабельная “география”.

Прослужил я на линкоре около трех месяцев – до самой катастрофы. Три раза выходил в море. Успел получить один наряд вне очереди. И очистить от накипи коллектор правого котла. В тот вечер команда смотрела фильм с весьма поучительным для меня названием “Урок жизни”. Урок пошел на пользу, больше нарядов не получал. По долгу службы я ежедневно проверял часы во всех боевых постах, рубках, помещениях, поэтому знал многих офицеров не только по фамилиям, но и по их характерам. Больше всех мы, матросы, уважали командира эскадры контр-адмирала Петра Ивановича Уварова, человека неординарного во всех отношениях, очень живого, толкового, прошедшего войну на Черном море. Между собой мы его любовно звали Петей. На второй день после моего прибытия на корабль нас, новичков, построили на корме, к нам подошел контр-адмирал Уваров и спросил, есть ли кто из Донбасса, из его земляков. Поднялось довольно много рук. Уваров рассказал нам, что он сам из города Артемьевска, что и юности пришлось ему батрачить, что там у него и сейчас живет сестра. Нам он очень понравился с той самой первой встречи. Был он крепыш невысокого роста, бритый наголо, с по-боксерски свороченным носом. О нем ходило много легенд… Одна памятна до сих пор.

По боевой тревоге матросы должны бежать двумя потоками: в нос – по правому борту, в корму – по левому. Уваров нарочно шел против “течения”. И если кто-нибудь в суматохе сбивал его (а это непросто при его массивной комплекции), того он благодарил: “Молодец. Вот так на боевой пост бежать надо!” И объявлял десять суток отпуск. А вот командир корабля капитан 1-го ранга Кухта симпатиями в команде не пользовался. Звали мы его “полковник Кухта”, моряку это скажет многое. Часто я его видел в ходовой рубке и всегда удивлялся невнятности его речи. Другое дело – старпом, капитан 2-го ранга Хуршудов. Это образец настоящего русского морского офицера. Команда его немножко побаивалась, но уважала. Его стройная, подтянутая фигура мелькала в самых разных местах корабля и казалась вездесущей. Очень мы любили и помощника командира капитана 2-го ранга Зосиму Григорьевича Сербулова, человека, полного отеческой доброты к матросам. Это единственный офицер, которого я помню не только по фамилии, но и по имени-отчеству.

Лет четырнадцать назад, когда моя дочь училась во 2-м классе, в сочинении “Как я провела лето” она написала: “Мы с папой были в городе-герое Севастополе, сходили к памятнику морякам, погибшим 29 октября 1955 года, положили много цветов. И папа почему-то очень плакал”. Потом ее учительница дала мне почитать ту тетрадку.

28 октября 1955 года мы вышли в море на артиллерийские стрельбы, ходили на “мерную милю” в районе мыса Феолент, а затем вернулись на траверз Стрелецкой бухты, где проверяли работу дальномеров и локаторов. К вечеру пришли в базу и встали против госпиталя. На корабле объявили стирку и натянули леера для сушки белья. В увольнение я не попал и после 18 часов заступил на вахту вместе со старшиной 2-й статьи Николаем Мельниченко: служил он по четвертому году, а я у него стажировался.

Потом к нам в штурманскую рубку пришел его земляк, наутро он должен был ехать домой в отпуск. Ночью к нам заглянули вернувшиеся с берега старшие матросы: Саша Исаев и Витя Виноградов. Оба они дослуживали четвертый год и потому со знанием дела напутствовали отпускника. Я среди них был молодой бритоголовый “салага” (тогда волосы матросам брили по третьему году службы включительно).

В 23.30 я отправился на бак проводить метеонаблюдение. Часовым у гюйса стоял Толя Чернущенко, мой приятель, бывший курсант военно-морского училища, отчисленный на корабль за какой-то проступок. Нарушая устав, мы обменялись приветствиями, а потом я, загородив его от мостика своей спиной, дал ему сделать несколько затяжек от своей сигареты (через полтора часа мощный взрыв выбросит его с бака далеко в море). Я вернулся в штурманскую рубку, записал данные погоды в журнал, понес метеосводку дежурному по кораблю – командиру нашей штурманской боевой части капитану 3-го ранга Никитенко.

Следующую сводку я должен был принести в 4 часа утра. А пока я мог идти отдыхать в кубрик, но мне не хотелось лезть в духоту, ведь там не было почти никакой вентиляции, и я вернулся в штурманскую рубку. Саша Исаев и Витя Виноградов устроились спать в ходовой рубке, Коля Мельниченко лег на прокладочный стол, под голову подложил метеоприборы, отобранные для проверки в мастерской, а меня положили на диван, стоявший в углу рубки. Время было около часа ночи, и я мгновенно заснул.

До сих пор не пойму, отчего я проснулся: то ли от грохота взрыва, то ли от грохота метеоприборов, которые посыпались со стола на палубу рубки. Первое, что я услышал, – это Колин приказ: “Вставай, начались учения”. В рубке было темно, но через два открытых иллюминатора пробивался лунный свет. Этого было достаточно, чтобы ориентироваться. Через несколько минут к нам спустились Исаев и Виноградов, они сказали: “Ребята, взорвался корабль”.

Свет дали довольно скоро, и тут же загремели колокола аварийной тревоги. Я поднялся на крыло ходового мостика и увидел вспученную разорванную палубу перед первой башней, разбросанное всюду сушившееся белье. Кого-то несли на носилках, перемазанных илом и кровью. Я бросился в рубку и рассказал все товарищам. Мы все подумали об одном и том же: всех, кто спал в нашем кубрике, наверное, уже нет в живых… Кто-то из ребят схватил телефонную трубку и набрал номер кубрика. Сигнальная лампочка горела, но никто не отвечал, должно быть, взрывом сбило телефонную трубку. Мне велели спуститься в радиорубку, она была ниже штурманской, и позвонить оттуда. Результат был тот же. Тогда Коля Мельниченко, старший по званию, сказал мне: “Я тебе не приказываю, но попытайся все же пробраться в кубрик по коридору батарейной палубы”.

Я спустился по шахте фок-мачты до батарейной палубы, и на первой же переборке меня остановили – в проходах уже работали аварийные партии.

Тут надо заметить вот что: переборки в сторону носа и кормы были фактически условными, над палубой зияли такие дыры, что сквозь них спокойно пробегали крысы. Люки, что вели в жилую и батарейную палубы, обычно никогда не герметизировались, непроницательных переборок от киля до верхней палубы практически не было, сейчас даже пассажирские суда не строят с таким корпусом.

Мне ничего не оставалось, как вернуться в рубку. Здесь я встретил весьма популярного на линкоре киномеханика матроса Семечку. В эту ночь он стоял часовым в карцере и, когда прогремел взрыв, стал сбивать замки с запоров, выпустил всех ребят и поднялся к нам. Мы перевязали ему руку, разбитую о запор. Больше я его не видел… Тут по трансляции была дана команда: “Лотовому на лот!” Надо было измерять осадку носа и кормы. Однако лот лежал в кладовке в носу, а попасть туда никто из нас уже не мог. К счастью, отыскали в рубке лаглинь (на линкоре еще пользовались забортным лагом). Ребята быстро разметили его на полуметровые отметки, подцепили груз, и с этим самодельным снаряжением я отправился на корму. К моему удивлению, там уже стоял лотовый. Это был рулевой с крейсера “Куйбышев” – невысокий худощавый паренек, служивший, видимо, по второму году. Мы познакомились и находились вместе до последнего момента, то есть до команды “Спасайся кто как может”. В это время у флагштока стали собираться офицеры и несколько адмиралов, но мы среди них никого не знали, так как видели их всех впервые. К этому времени два буксира стояли у кормы. У левого борта стоял тральщик, который освещал нас прожектором, а между линкором и берегом покачивались катера частников (“танечки”, “манечки”…). Любители острых ощущений взирали с них на происходящее.

Ни один из высших чинов не взял на себя ответственность принять в этих условиях командование кораблем. Вот где во всем блеске проявилась коллегиальность решения.

Мне было двадцать лет, но я уже знал мудрое житейское правило: всегда надо рассчитывать на худшее. Поэтому я заприметил, что за кормовой бочкой стоял на якоре “Черный принц” – так мы называли плашкоут, который отвозил с корабля отходы. В случае чего, плыть до него метров 25–30, а до берега все 200.

Когда крен увеличился до того, что вода стала, захлестывать левый парадный трап, я пролез под леерами на срез кормы. Отсюда до воды было еще очень высоко, и прыгать мне показалось страшновато. Первыми полетели за борт кресла, которые зачем-то вынесли на ночь из кают-компании. Затем с правого борта сорвалась бочка с дымосмесью и пролетела мимо меня в двух-трех метрах. Тут же послышался крик человека, сбитого бочкой в воду. Мы с крейсерским рулевым успели сделать последние замеры: глубина 17 метров, высота от поверхности воды до палубы в точке флагштока 19 метров, температура воды 20 °С.

Не хотел об этом писать, но буду честен до конца: в эти минуты я впервые в жизни ударил человека. Это был старшина 1-й статьи, фамилии его не знаю, он кинулся к борту с воплем: “Братцы, мы погибаем!” Я как раз оказался на его пути, и мне пришлось остановить его ударом. Он быстро успокоился, и можно было бы об этом забыть, но пришлось с ним еще встретиться.

Корабль дал резкий крен влево и на какое-то мгновение остановился как бы в раздумье. В это время по трансляции была подана команда: “Покинуть корабль! Спасаться, кто как может!”

Своему временному напарнику я посоветовал сбросить бушлат и прыгать за мной в сторону Аполлоновской пристани. В такие мгновения память работает машинально, схватывая все намертво, вплоть до мельчайших подробностей.

Первым прыгнул за борт командир 3-го артдивизиона старший лейтенант Поторочин – красивый атлетически сложенный офицер лет 25–27. Он расстегнул китель:

– Ну, пошли, братцы!

И спортивным прыжком – головой вниз – ушел в воду. Вслед за ним прыгал какой-то полковник в морской форме. Он летел вниз ногами, подрыгивая ими в воздухе, – и даже в эти страшные минуты нам стало смешно. Пора было прыгать и мне. Никогда в жизни я не прыгал с пятиметровой вышки – боялся. Я успел стащить с себя голландку. Все остальное осталось на мне. Ботинки почему-то сбрасывать не стал, хотя они и были без шнурков. Впрочем, плыть в них было даже хорошо. Так вот, за то время, пока я летел с 19-ти метров, мне кажется, я передумал больше, чем за всю свою прежнюю жизнь. Причем соображал еще, что нужно войти в воду так, чтобы не сломать позвоночник, чтобы не попасть под летящего следом, чтобы не уйти слишком глубоко, а главное, побыстрее отплыть от корабля. Успел проститься со всеми родными и близкими… Когда я вынырнул, рядом со мной оказался старший лейтенант. Запомнил его на всю жизнь…

Вот дальше, на мой взгляд, и началось самое страшное! До берега метров 200–250, но добрая половина моряков, прослуживших уже лет пять, не смогли не то что плыть – держаться на воде. Никто никогда не учил их плавать. Можно было бы это как-то понять, служи мы на Севере, но ведь мы же на Черном море! А нас вместо плавания заставляли в “учебке” маршировать все шесть месяцев обучения.

Кроме матрасов, на которых мы спали, у нас практически не было других спасательных средств. Не у всех были даже пробковые пояса и жилеты, хотя на малых кораблях ими снабжали нормально.

Вокруг творилось невообразимое. Вода кишела людьми. Справа – бил прожектор с тральщика, сзади все еще опрокидывалась махина линкора, и от нее прочь на полных оборотах разлетались “танечки” и “манечки” частников. При этом они неслись по головам, калеча людей своими винтами. Стоял крик: кто слал им проклятия, кто взывал о помощи.

Я не чувствовал страха. Мною овладело какое-то хмельное удальство. Мне казалось, что все происходящее вокруг – либо злая шутка, либо нелепое ученье.

Первыми пришли нам на помощь шлюпки с соседних кораблей. Тому, кто плыл, бросали пояса, а кто беспомощно барахтался, тех сразу втаскивали на борт. Мне тоже кинули пояс. Я сразу почувствовал себя уверенней и даже смог оглянуться.

Корабль с горящими огнями медленно уходил в воду. Корма, хорошо освещенная прожекторами, вздымалась высоко, и огромные гребные винты медленно вращались.

Рядом со мной кто-то шумно вынырнул. Видно было – пловец никудышный. Я дал ему свой пояс: “Доплывешь?” “Доплыву…”

И мы поплыли к берегу. Вода была довольно теплая. Плылось легко. На госпитальном пирсе толпились люди, мне помогли выбраться на берег. Я вылил воду из ботинок. “Новороссийск” лежал вверх килем. И вот тут-то меня стало трясти: то ли от холода, то ли от перевозбуждения. Кто-то накинул мне на плечи халат и помог дойти к рыбацкой мазанке вблизи Аполлоновой пристани. Она была битком набита спасенными моряками, тем не менее мне обрадовались.

– О, рулевой – живой! Молодец, входи…

Кажется, это были ребята из боцкоманды, то ли с крейсера “Куйбышев”, то ли со “Славы”. Крепкие парни, они пришли на помощь со своими аварийными партиями. Двое из них были с отпущенными волосами – “годками”. Запомнили они меня по той стычке со старшиной 1-й статьи. Я им пришелся по душе.

Хозяйка дома, худенькая женщина лет пятидесяти, достала все свои запасы сахара, поставила чай, выложила яблоки. За разговором выяснилось, что родом она с Кубани, а мужа зарубили в гражданскую белоказаки… Подошли еще несколько моряков, кто-то принес сухую одежду. Мне достался большой китель и кальсоны, кому-то – халат, кому-то – тельник. Теперь закурить бы! Сигареты и табак, у кого они были, размокли. Выход нашли сразу, выгребли все в алюминиевую миску и быстро высушили на плите. Через четверть часа пришлось распахнуть дверь – дыму не продохнуть! Среди нас был один пожилой, по нашим понятиям, моряк. Он попросил меня растереть спину. Я стал разминать ему мышцы, а когда нагнулся к нему, он увидел мое лицо и воскликнул:

– Так это ты дал мне спасательный пояс?!

Это был командир БЧ-5 (инженер-механик) крейсера “Куйбышев” капитан 2-го ранга Мухин. Он тут же написал мне свой адрес (жил он на том берегу – в “Голландии”, возле Инженерного училища), просил заходить в гости.

Ему тогда было ровно столько, сколько и моему отцу, – 42 года. Когда Мухин вынырнул из воды, кто-то упал на него сверху, оба пошли ко дну. Но Мухин собрал все силы и выплыл на поверхность рядом со мной.

Берег Аполлоновой бухты, куда мы все выбирались, вскоре был оцеплен охраной из солдат. К нашему домику подошел полковник в морской форме. Мухин попросил у него закурить. Тот вынул коробку “Северной Пальмиры” и протянул ее нам. Мы глазам своим не поверили – то был сам комендант севастопольского гарнизона, гроза моряков полковник Голубь. Но в то утро мы его не боялись, и папиросы из дорогой коробки быстро исчезли.

Рассвело. После всего пережитого страшно захотелось есть. На поиски съестного решили отправить меня, дополнив мой престранный костюм парой галош. Я поднялся к госпиталю и увидел девушку, которая несла поднос с хлебом и маслом и еще держала в руке чайник. Все это она мне отдала, попросив лишь вернуть поднос. На обратном пути натолкнулся на земляка – Витю Пазюру. Голова у него была перевязана, лицо распухло. Он помог отнести поднос в домик, а по дороге рассказал, что наш земляк был рядом с ним, а потом решил сбегать в кубрик за бушлатом. Едва он скрылся в люке, как корабль повалился на борт. Больше его никто не видел. Женя погиб. Виктора же после прыжка в воду затянуло под борт, и он уже стал прощаться с жизнью, как вдруг услышал какой-то звон и в то же мгновенье оказался на поверхности. Его выбросил воздушный пузырь, вырвавшийся из корпуса.

Встретил я и своего командира, старшего штурмана капитана 3-го ранга Михаила Романовича Никитенко. Вопреки всем уставам, он обнял меня, а потом стал расспрашивать, кого я видел из наших.

– Мельниченко, Исаева, Виноградова, – перечислял я. – Но это было еще на корабле.

– Исаев и Виноградов здесь. А Мельниченко нет. Идем, поищем его.

И мы пошли в морг. До сих пор не могу слышать это слово без содрогания. Первым, кого мы увидели, – подполковника медицинской службы Романова. Лицо его было черным, но не обгорелым… Затем, в немыслимой позе, – белобрысый старший лейтенант-интендант. Он как будто хотел снять с себя китель, да так и застыл. На полу в ряд лежали матросы. Из них я узнал лишь одного – своего годка радиометриста Амбарцумяна. Одной рукой он как бы рвал на себе голландку, – а другой – расстегивал пояс брюк…

После обеда нас собрали в госпитале и сводили в баню. Выдали новую одежду, а старую отправили в Учебный отряд. Там же, в школе оружия, разместили и нас. Это было то самое здание, где в 16-м году вот так же собрали остатки экипажа с линкора “Императрица Мария”, чью горькую участь повторил “Новороссийск”. Не передать, с какой радостью обнял я своих ребят – Витю Виноградова и Сашу Исаева… Если до сих пор мы были лишь сослуживцами, разделенными годами набора (я – первогодок, а они почти “дембеля”), то отныне мы всюду держались вместе, даже койки сдвинули рядом. Здесь я встретился с тем парнем, которого мы собирались провожать в отпуск 29 октября. Его боевой пост находился на марсовой площадке грот-мачты. И сидя там, на огромной верхотуре, он прощался со всем белым светом, так как совсем не держался на воде. Но случилось так, что, когда мачта ударилась о воду, его бросило к берегу, как из пращи, и он плюхнулся прямо у борта отходившего баркаса. Его тут же подняли. В тот вечер после ужина случилась еще одна встреча, менее приятная: я увидел того самого паникера. Он уже был в форменке со старшинскими “лыками” и к тому же при должности: разливал из чайника спирт. Я сказал ребятам: “Уж кому-кому, а мне наверняка не достанется”. И рассказал, как все было. Но спирту он мне все же налил, и даже, как мне показалось, чуть больше нормы. Узнал ли он меня? Не знаю. Я же потом фамилию его разузнал, да запомнил нетвердо: то ли Лившиц, то ли Рабинович. Его должны многие помнить, он там в первый день спирт из чайника один разливал.

Потом к нам пришли Главнокомандующий ВМФ Николай Герасимович Кузнецов и Председатель правительственной комиссии В.А. Малышев. Нас всех построили на втором этаже, и мы приветствовали их как положено. После всяких расспросов и вопросов мы попросили показать нам тех ребят, что сумели спастись из опрокинутого корабля. Они вышли из строя. Их было семеро, двое из них совершенно седые.

– Ну вот, – обратился к ним Кузнецов. – Теперь вы бывалые моряки. Может, останетесь на сверхсрочную?

Но ребята в один голос попросили отпустить их домой. В Учебном отряде мы прожили неделю. И каждую ночь мне выпадало тяжкое испытание: меня вместе с представителями от других боевых частей возили на опознание тел погибших моряков. В тех подразделениях, где было много ребят, там менялись, а в нашей малочисленной штурманской БЧ я был бессменным.

Там, на Инженерной пристани, стояло длинное складское помещение. Под потолком были вывешены флаги расцвечивания, а на полу, густо посыпанном хлоркой, лежала очередная партия поднятых со дна тел. Если в первые дни было еще терпимо, то к концу недели трупы являли собой жуткое зрелище… Все они были раздеты донага, чтобы были видны приметы, наколки… Если опознавали, записывали фамилию, нет – ставили просто номер, заворачивали каждого в две простыни и клали в отдельный гроб. Матросам на крышку прибивали бескозырку, офицерам – фуражку, крепили кортики, после чего солдаты грузили гробы на машины и отвозили на Братское кладбище.

Вот здесь, на третью ночь, я и нашел своего командира старшину 2-й статьи Николая Мельниченко. Его еще легко можно было узнать. В левой руке он сжимал секундомер. Каблук на правом ботинке оторван. Должно быть, где-то зажало ногу. Я попросил похоронщиков, чтобы секундомер ему оставили. Так с ним и похоронили…

Утром мы возвращались в казарму, и кто хотел – не запрещалось – покупал по дороге бутылку водки. Деньги у нас были – выдали подъемные… К завтраку нам, опознавателям, выдавали по стакану спирта и до вечера не тревожили. А ночью – опять на Инженерную.

Командир наш, Никитенко, при всей своей загруженности, всегда находил минуту побыть вместе с нами. Он спросил меня, где я хочу служить оставшиеся годы. И я попросился на корабли своей мечты – на эсминцы. Так до октября 1958 года я и дослужил рулевым на эсминце “Беззаветный”…»

«Карабах» спешит на помощь

Первым к гибнущему линкору подошло спасательное судно «Карабах»…

Давно уже нет старого спасателя на море, но жив его славный командир – капитан 3-го ранга в отставке Константин Семенович Ковалюков (1988 г. – Н.Ч.)

Жизнь этого моряка достойна отдельной книги. В числе первых прокладывал он огненные рейсы в сражавшуюся Испанию, оборонял Севастополь, после войны поднимал корабли, спасал суда… И когда Ковалюков говорит: «Я тут по всему Черному морю знаю, кто, где и на какой глубине лежит», – ему можно верить.

Я разыскал Константина Семеновича за Артбухтой, в том редкостном уже, заповедно-старом уголке Севастополя, где киношники сразу бы присмотрели натуру для фильма времен «Очакова» и «Потемкина»: немощеная улочка в глухой зелени частных садов, толстостенные лепные заборы-дувалы, красная черепица невысоких крыш, цементированные дворики… Во всяком случае, домишко, в котором жил Ковалюков со своим разрастающимся на лето семейством (внуки, невестки, сыновья), насчитывал от роду ровно сто лет, а в эти беленые комнатки, окружавшие кафельную печь, любил заглядывать кондуктор Частник, сподвижник лейтенанта Шмидта; он сиживал с хозяином – матросом «Очакова» – за самоваром, вел тайные беседы, отменно пел и играл на гитаре. Та гитара долго здесь хранилась, пока не сгинула в войну.

Родословная у Ковалюкова такая: дед – парусный марсофлотец, отец – судовой механик, сам – паросиловик, сын – дизелист, капитан 2-го ранга, внук – атомщик, пока еще курсант…

На маленькой кухоньке, за огромными чашками с кофе, мы сидим втроем. Сын – Александр Константинович, офицер Главного технического управления ВМФ, – тоже участник нашей беседы; «Новороссийск» остался и в его мальчишеской тогда памяти.

– Надо ж такому случиться, – горестно вздыхает Ковалюков-старший, – аварийную ситуацию на «Новороссийске» мы проиграли на учениях за сутки до взрыва. Днем на траверзе Стрелецкой бухты «Карабах» подошел к линкору, на котором затопили одну из шахт и устроили имитацию пожара. Мы отрабатывали спасение большого корабля, ничуть не подозревая, что очень скоро нам придется повторять все это здесь, но уже всерьез – не на жизнь, а на смерть.

Вечером 28 октября «Карабах» стоял у Телефонной стенки, принимал воду, а я отправился домой, сюда вот, на Керченскую. Ночью прибегает мой мичман и кричит, задыхаясь: «Взорвался!» И за сердце рукой хватается. «Кто взорвался?» «Новороссийск».

Оделся я в минуту, а тут Кулагин, начальник АСС, на «виллисе» подкатывает, и мы прямо на Телефонную стенку. «Карабах» стоял в часовой готовности, но уложились раньше, снялись и подошли к линкору. Стоял он, сильно просев носом, однако палуба была еще над поверхностью воды. С корабля свозили раненых… Мы встали под правой скулой у пробоины. Командую:

– Водолаза в воду!

Пошел водолаз. Дали ему свет.

– Дошел?

– Дошел.

Я взял микрофон.

– Что ты, Вася, видишь?

– Товарищ командир, пробоина!

– Какая?

– Если без мачт и без труб, то «Карабах» наш войдет.

– Куда загнуты края?

– Вовнутрь.

Доложил об этом Кулагину, тот – командующему флотом вице-адмиралу Пархоменко. Пархоменко стоял на юте, хотя его место было, как требует того Корабельный устав и здравый смысл, на ГКП. Ведь именно туда стекаются все телефонные доклады и именно оттуда опять же по телефону и трансляции отдаются все приказы и распоряжения. Почему Пархоменко выбрал ют, могу объяснить себе только тем, что с юта до трапа, ведущего на адмиральский катер, рукой подать, да и вообще к берегу поближе. Иначе зачем надо было держать связь с ПЭЖ через посыльных? Ведь это ж все-таки линкор: сто метров туда, сто обратно, да сколько трапов вверх-вниз. Минуты шли только так, а ведь каждая из них – на вес золота. А тут еще начальники прибывают всех мастей и рангов – начальник топливного отдела, начальник минно-торпедного управления, несть им числа, и каждый под козырек, каждый с докладом, ну прямо светский прием, черт бы их всех побрал! Одного майора-хозяйственника, который прибыл на линкор миски-ложки пересчитывать, правда, турнули. Ну а в целом-то?! Представьте себе, идет операция на сердце. Вдруг в операционную заявляется министр здравоохранения, который по врачебной специальности своей вовсе не кардиолог, а окулист. И тут же вслед за ним начинают прибывать всякие там начальники главков, ведущие урологи, гинекологи, невропатологи… Да не просто наблюдать собрались, а руководить ходом операции. Чем она закончится, как думаете? Вот именно. Линкор и перевернулся.

Вы меня можете попрекнуть: э, все мы задним умом сильны. Но возьмите в толк главное. Мы же спасатели, профессионалы. Мы прекрасно знаем, что и как нужно делать.

Пархоменко всю жизнь учили воевать, корабли в бой водить, а вот как их спасать да на плаву удерживать – это наше, инженерное дело. А он этого понять не захотел, гордыня адмиральская заела… Эх, да что там говорить!

Мы высадили аварийную группу вместе с мотопомпой производительностью 100 тонн в час. Но корабль тонул. Тонул все время, ни на минуту не замедляясь! Мостик «Карабаха» был вровень с верхней палубой линкора, и я хорошо видел все, что на ней происходило. Трос, переброшенный на якорную бочку, крепился на баке линкора за глаголь-гак. У глаголь-гака стоял главстаршина с молотком, чтобы сбить по команде стопорное кольцо, отдать трос и освободить нос для маневра. Он так и не дождался команды, отступил, уходя от заливавшей бак воды. Потом прибежал ко мне старпом Хуршудов, остававшийся на линкоре за командира. Передал приказание Пархоменко:

– Надо завести буксир и подготовиться к буксировке. Подойдет заводской катер с резчиком и обрежет носовой бридель.

Боже ж ты мой, я-то знаю, что такое заводской катер: команда на нем вольнонаемная, попробуй собрать ее ночью по всему городу, когда ни у кого из тех работяг телефонов и в помине не было.

– Доложите командующему, – прошу я Хуршудова, – что мой водолаз сварочным агрегатом обрежет бридель тотчас же.

Старпом побежал на ют с мегафоном в руке. Подумайте только, ему, фактически командиру корабля, Пархоменко препоручил роль связного. А потом же на него, Хуршудова, возвели ответственность за гибель линкора. Несправедливо это!

Жду я, жду, на мое предложение ни ответа, ни привета. Заводской же катер, как я и предполагал, подошел с чудовищным опозданием – к 4 часам утра, то есть за пятнадцать минут до опрокидывания. У меня все время не выходила из головы «Мария». Она ведь неподалеку отсюда погибла. Ошибся я только в одном: у «Новороссийска» в отличие от «Марии» главные орудийные башни из гнезд не вывалились. А я ведь еще мальчишкой видел, как те башни с «Марии» поднимали.

Спрашиваю я своего начальника, капитана 1-го ранга Кулагина:

– Что делать будем? Корабль-то тонет.

– А что я могу тут делать?

– Вы знаете, что дальше будет?

– Опрокинется.

Еще раз прибежал Хуршудов.

– Заводите буксир, будем тащить к стенке госпиталя!

К корме «Новороссийска» подошел буксир, помог отдать кормовой трос и стал разворачивать линкор к берегу. Я прекрасно понимал, что заведи мы буксир и потяни за него к берегу, как линкор, и без того накрененный на левый борт, тут же свалится и опрокинется. Этого делать нельзя было ни в коем случае! И я на свой страх и риск, как потом выяснилось, и страх и риск весьма грозные, переиграл инженерно-безграмотный приказ по-своему. Я ошвартовался к линкору лагом, то есть борт к борту, и стал работать винтами, толкая корабль к стенке и в то же время отжимая крен вправо. Но «Новороссийск» держал невыбранный якорь, и, конечно же, «Карабаху» не под силу было не только сдвинуть линкор к берегу, но и предотвратить крен. Линкор медленно, но верно валился на левый борт, при этом накренял и нас – к себе. Если бы его громада подмяла нас, то «Карабах» и по сию пору лежал бы впрессованным в грунт.

Надо было готовиться к неизбежному. Я приказал заменить стальные тросы на пеньковые, поставил в корме матроса с топором, а себе велел принести с камбуза большой разделочный нож и держал его наготове.

Когда крен «Новороссийска» стал явно угрожающим, и наша мотопомпа поехала по его палубе, я крикнул по громкой трансляции:

– Аварийной партии АСС – на «Карабах»! – повторил несколько раз. Увы, успели не все. Линкор переворачивался, трап, перекинутый на его палубу, съехал и упал в воду. Я закричал:

– Руби кормовой!

А носовой швартов перерубил ножом сам. И вовремя. «Новороссийск» всей своей многотонной броневой массой валился на нас. Верхушка стальной фок-мачты чиркнула «Карабах» по кормовому привальному брусу. Кусок отлетел, но судно уже было вне опасной зоны. Нам повезло еще и потому, что мы попали в промежуток между дымовых труб, ухнувших в воду почти впритирку к нашим штевням.

Я даже не успел обрадоваться собственному спасению. Вид перевернутого днища, сотен людей, копошившихся в воде при свете прожекторов, огромные винты линкора, беспомощно блестевшие в лучах, – все это было ужасно, в это просто не верилось, сердце кровью обливалось… Я велел спустить все наши шлюпки, мы вывесили за борт штормтрапы и всевозможные концы. Работать машинами я не мог, чтобы не покалечить плавающих людей… «Карабах» принимал спасенных, число их росло: десять, двадцать пять, сорок, сто… Среди подобранных оказался и главстаршина.

Днище линкора, густо обросшее ракушками, огромное, широкое, возвышалось над водой метра на четыре и походило на спину гигантского чудовища. Внутри этого монстра бились живые люди. Я подошел вплотную и отдал якорь. Корпус линкора сотрясала частая беспорядочная дробь. Это стучали моряки, заживо погребенные в глухих отсеках.

Мы сошли на днище. К нам присоединился и доставленный с берега инженер-капитан-лейтенант Фридберг, командир дивизиона движения линкора. Я попросил его показать места, где можно резать корпус. Ведь у «Новороссийска» было тройное днище, и междудонное пространство заполнялось топливом. Любое неосторожное вмешательство не только бы не помогло несчастным, но и вызвало бы пожар. Фридберг сказал:

– Я корабль знаю. Но определить, где что, в перевернутом виде не смогу.

Тут ко мне подбежали мои люди.

– Товарищ командир, там, в корме, стучат уж очень близко.

Бросились туда… Капитан-лейтенант Малахов вырезал электрокислородным резаком квадратное отверстие, из корпуса вышли семь матросов-электриков. Это была группа Литвина – Воронкова. Я тут же дал семафор: «Отделение электриков вышло из корпуса». На приунывшем было берегу оживились. Первым примчался ко мне замкомфлота по строевой части контр-адмирал Еремеев: «Срочно резать!»

Стали резать. Но стуки из корпуса, едва делали первую прорезь, быстро прекращались. Должно быть, выходила воздушная подушка. А однажды из прорези пошел мазут, грозя пожаром…

В наш разговор вступил сын командира «Карабаха» – капитан 2-го ранга инженер Александр Константинович Ковалюков-младший:

– Я был мальчишкой, но детская память помнит все… Ночью заголосила соседка: «Новороссийск», «Новороссийск»! Маме кричали с улицы, что «Новороссийск» опрокинулся и утащил за собой папин буксир. Полуодетые, мы бросились на Хрусталку. Я выпросил у кого-то бинокль и разглядел силуэт «Карабаха». Папа был жив…

Я с уважением смотрю на флотские погоны Александра. Он стал моряком, несмотря на то, что на его глазах разыгралась одна из ужаснейших морских трагедий. Судьба линкора не устрашила его, он выбрал еще более рисковую долю – профессию подводника.

– В нашей 4-й школе учился юнга с «Новороссийска», – рассказывает Ковалюков-младший. – На уроки в класс его приводил матрос. Мы всегда смотрели на юнгу с некоторой завистью, хоть он и был сирота. Слишком красиво сидела на нем хорошо подогнанная под мальчишеские плечи морская форма… При опрокидывании линкора юнга спасся. И сразу же прибежал в школу. Вид у него был такой, что и сейчас сердце сжимается. Лишившись корабля, парнишка осиротел во второй раз. Мы звали его к себе, он жил у нас по очереди… Ладно, батя, прости, что перебил.

Константин Семенович тяжело вздохнул:

– Стоим мы у перевернутого «Новороссийска», и вдруг на «Карабах» прибывает майор-особист. Так, мол, и так, почему вы, товарищ Ковалюков, не выполнили приказ комфлота о буксировке линкора? Я стал объяснять, что мы буксировали, но другим способом… А майор свое гнет, и так получается, что «Новороссийск» именно потому и опрокинулся, что я проявил самоуправство и переиначил приказ Пархоменко. Ну, переиначил, каюсь, но так ведь я ж его на грамотный лад переиначил, сделал так, как положено, а не как сгоряча крикнули. Майор слушать ничего не хочет, переписывает из вахтенного журнала мои команды в свой протокол. Спрашиваю:

– Ну и что ж мне теперь делать?

– Пока оставайтесь на мостике.

– Суд-то хоть будет?

– Суд будет.

Пообещал и уехал. Остался я в таком настроении – хоть стреляйся. А тут новый приказ: поднимать с грунта трупы. И делать это было велено ночью. Днем водолаз обследовал дно, находил тела погибших, подвязывал кончик за поясной ремень, а мы тот кончик крепили к борту, чтобы поднять, когда стемнеет. К вечеру весь борт был в кончиках. Жутко смотреть.

Ночью подошла десантная баржа, и мы стали поднимать тела и перегружать их на борт баржи. Потом их переправили на Инженерную пристань. Затем – следующую партию.

Был у нас водолаз-осетин, из студентов. Под воду не идет – ну никак. Мертвецов боится. Вызвал я его, поговорили по-душевному.

«Не могу я!» – «А как же другие? У них что? Нервы из проволоки?» В общем, уговорил. «Только вы, товарищ командир, со мною на связи будьте». – «Добро».

Ушел он под воду, выполнил все, что надо, поднимается, снимает на трапе феску с головы – я так и ахнул: волосы седые, все как один. Не думал я, что можно вот так враз поседеть…

Вызывают меня на Правительственную комиссию. Малышев:

– Ваша безграмотная буксировка ускорила катастрофу. Вы что, не понимаете, что нельзя было линкор разворачивать на буксире?!

Стал я объяснять, как мы на самом деле буксировали. Не верят: выкручиваешься, мол. Вижу, майор мой тут сбоку трется.

– А вот, – говорю, – вы у товарища протоколы допроса спросите. Там есть выписки из вахтенного журнала.

Пришлось тому показать. Ну а мне Малышев руку пожал. «Карабах» действовал правильно.

Потом комиссия собралась на спасательном судне «Лайла»: Малышев, Кузнецов, Бутома, Кулагин… Стали держать совет – что делать. Главная задача – не дать линкору погрузиться, уйти в грунт, дать возможность водолазам подлезать снизу.

Бутома, министр судостроения, предложил притопить по бортам линкора два танкера, а потом приподнять на них «Новороссийск», как на понтонах. Но тут выяснилось, что таких стропов, которые могли бы удержать линкор, у нас нет. Да если бы и были, завести их – дело непростое и нескорое.

Тогда Малышев предложил поддержать линкор плавучими кранами. Но это было заведомо ложное решение. Грузоподъемность каждого из четырех наших плавкранов не превышала ста тонн. Шутка ли, удержать ими такую махину! И потом, если бы лопнул от перегрузки трос, плавкран сразу же бы опрокинулся. Однако приказ был дан, и один из кранов уже двинулся к линкору. К счастью, началось усиление ветра до 4–5 баллов, и Малышев отменил свое решение. Зато на следующий день Пархоменко приказал «Карабаху» буксировать перевернутый линкор к берегу. Распоряжение было явно нелепым. Мачты «Новороссийска» глубоко увязли в иле, и сдвинуть линкор с места было не под силу и десяти «Карабахам». Но спорить не стал, закрепил короткий буксир за массивный баллер линкоровского руля, убрал людей с юта (лопнет трос – убьет) и начал работать осторожными рывками. Мимо шел буксир. Капитан его, мой старый приятель, окликнул меня в мегафон:

– Костя! – И покрутил пальцем у виска.

Я развел руками.

Трос вскоре лопнул.

С прилетом Николая Петровича Чикера вся комиссия притихла. Бог ЭПРОНа. Что скажет?

Чикер заперся в моей каюте на «Карабахе» и просидел в ней над расчетами сутки. Ему только чай носили. К утру он объявил результаты своих вычислений: чтобы поднять линкор, как минимум требовался год. Об этом Чикер доложил в Москве Булганину. Тот – Хрущеву. Хрущев не стал смотреть расчеты, а велел Булганину самому во всем разобраться и решать. Чикер затребовал для своей экспедиции линкор «Севастополь». То был последний линкор на нашем флоте. Ему его дали. Чикер свое обещание выполнил.

Ну а для нас тихий ад спасательных работ кончился на восьмые сутки. «Карабаху» приказано было идти в Феодосию. Только отошли, как на траверзе Константиновской батареи у нас из-под днища вынырнул труп погибшего «новороссийца». Дали семафор на рейдовый пост. Пришла шлюпка, моряка забрали…

Для моих нервов это было, что называется, последней каплей: встал под горлом комок – дышать не могу. Спустился в свою каюту. Там, в гальюне, меня вывернуло. А потом хлынули слезы… Умылся. Привел себя в порядок, а через восемь часов повторилось все снова.

* * *

Вышедшая из корпуса опрокинутого линкора семерка смельчаков внушила спасателям надежду, что удастся спасти и остальных узников подводного лабиринта. О том, как события развивались дальше, поведал в своем письме капитан 2-го ранга запаса В.Ф. Романов, служивший в ту пору лейтенантом – помощником командира по водолазному делу на спасателе подводных лодок «Бештау».

«Наше судно, – пишет Владимир Федорович, – ошвартовалось за гребные винты опрокинувшегося линкора, и мы приступили к спасательным работам.

Одновременно было приказано спустить водолаза в ПЭЖ и спасти, если он жив, начальника технического управления нашего флота капитана 1-го ранга Иванова. Предупредили, что в посту энергетики и живучести Иванов переоделся в рабочий китель с капитан-лейтенантскими погонами и, скорее всего, он должен находиться именно в ПЭЖе. Через кормовой люк мичман Капослез (старшина команды водолазов со спасателя подводных лодок “Скалистый”) проник внутрь опрокинутого корпуса. До ПЭЖа Капослез добирался по захламленным коридорам опрокинувшегося корабля, забитым к тому же и трупами, целых семь часов. Его обеспечивали еще три водолаза.

Капитана 1-го ранга Иванова Капослез в ПЭЖе не обнаружил. Там были тела лишь трех матросов. Потом поступило приказание извлечь из линкора секретные документы и тела погибших. В тот же день мы с инженер-капитан-лейтенантом Фридбергом и трюмным мичманом (фамилии не помню) дважды спускались через приваренную камеру, а затем кингстонную трубу внутрь корпуса – перекрывали там клапаны, тщетно искали тело Иванова.

Во время второго спуска труба кингстона ушла под воду (линкор медленно погружался), и мы с большим трудом поднырнули в трубу и выбрались наверх. Больше в корпус корабля не спускались.

К утру 30 октября днище скрылось под водой. На третьи сутки обнаружили, что в 28-м кубрике находятся живые люди…»

* * *

Меньше всего я ожидал услышать подробности спасения этих людей в кабинете первого заместителя Главнокомандующего Военно-Морским Флотом СССР Адмирала Флота Н.И. Смирнова. Среди прочего разговор наш коснулся «Новороссийска», и Николай Иванович тяжело задумался.

Первый заместитель Главнокомандующего Военно-Морским Флотом СССР Адмирал Флота Н.И. Смирнов:

– В конце 1955-го я командовал подводными силами Черноморского флота. В то время на наших кораблях работал замечательный ученый-физик Аркадий Сергеевич Шеин. Он испытывал опытный образец аппаратуры звукоподводной связи (ЗПС). С помощью этой системы подводная лодка могла переговариваться с другой подводной лодкой, находясь на глубине. Сейчас ни один подводный корабль не выходит в море без аппаратуры ЗПС. А тогда, как ни странно, в целесообразность ЗПС верили не все, и Шеин проводил свои эксперименты как бы полуофициально. Во всяком случае, мы, подводники, делали все, чтобы ему помочь.

Когда в памятную октябрьскую ночь меня разбудил звонок оперативного дежурного и голос в трубке сообщил о несчастье с «Новороссийском», я сразу же подумал о Шеине и его аппаратуре: а не поможет ли она в этой беде?

Доложил о своей идее начальству, получил «добро», и к рассвету 29 октября мы вместе с изобретателем и его приборами прибыли на катере к месту катастрофы. Днище линкора еще возвышалось из воды. Шеин поставил гидрофон-излучатель прямо на корпус корабля и дал мне микрофон. С борта катера я стал медленно повторять: «Всем, кто меня слышит! Всем, кто меня слышит!.. Ответьте ударом металлического предмета в корпус!»

Едва я опустил микрофон, как корпус линкора загрохотал от ударов. Насчитали ударов шестьдесят. Теперь надо было определить, кто где находится. Я взял схему линкоровских помещений и разделил ее карандашом на три части: нос, середину, корму. Затем обратился по звукоподводной связи только к тем, кто находился в носу. Люди откликнулись, и я пометил на схеме число ударов. Точно так же обследовали середину и корму.

Потом я стал называть номера кубриков. Если там кто-то находился, тут же откликались стуком… Так довольно быстро мы составили точную схему нахождения людей в недрах линкора. Самыми старшими среди них по опыту, годам и званию был начальник Техупра флота инженер-капитан 1-го ранга Иванов. Я обратился к нему: слышит ли он меня? Иванов ответил стуком из района первого машинного отделения. Весь личный состав поста энергетики и живучести перешел именно туда. К сожалению, наша связь была односторонней: меня слышали, но ответы на вопросы давались только ударами по металлу.

Я спросил: «Как самочувствие? Ответьте по пятибалльной шкале!»

В воздушной подушке они провели уже несколько часов, и воздух там изрядно подпортился, и все же – мужественные люди! – из первого машинного простучали пять раз. И даже потом, теряя от удушья сознание, они все равно стучали: «Самочувствие хорошее».

Несколько человек скопилось в 28-м (кормовом) кубрике. К ним послали водолаза, но тот не смог туда пробиться. На его пути трупы погибших стояли стеной. Пошел второй и тоже вернулся ни с чем…

Мичман И.С. Дунько:

– Я эту историю, наверное, точнее знаю. Мне ее водолаз, тот самый, что в кубрик проник, старший матрос Попов, в подробностях рассказывал. Да и от Хабибулина тоже не раз слышал…

Когда Сербулов дал команду покинуть корабль, Хабибулин, строевой третьей башни, прыгнул за борт. Он потом сам удивлялся: «Прыгал в воду, а оказался в помещении!»

Из кубрика, куда он попал, воздух выдавливало с такой силой, что руку Хабибулина втянуло в узкий и глубокий иллюминатор, проделанный в броне. Никак не мог он вытащить руку. Несколько раз накрывало водой, хватал воздуху и снова рвался, пока не освободился наконец… Он тут же полез по трапу выше, но линкор уже перевернулся, и Хабибулин попал из 28-го кубрика, где он находился, в 31-й, расположенный палубой ниже. «Лезу, лезу, – рассказывал он, – а на голову мне что-то давит. Пощупал – нога. Слышу плач. Матрос молодой, дневальный по кубрику, растерялся, верх с низом перепутал, навстречу мне лезет. Я ему: “Молчи, салага, давай койки раскатывай, на матрасах спасаться будем!”»

В общем, образовалась у них в 31-м кубрике воздушная подушка. Но вода медленно поднималась. Темно, холодно… Нащупали чемодан, нашли флакон с одеколоном. Выпили для согрева. Там же и утюжок обнаружился, он им потом тоже пригодился.

Просидели они так до утра, вдруг слышат из-за борта человеческий голос: «Всем, кто нас слышит! Простучите номер кубрика и количество людей в нем».

Простучали они утюжком: «31-й кубрик, два человека». Сначала хотели простучать число людей побольше, чтобы скорее спасатели пришли. Но честно отбили – «два».

Теперь о водолазах. Ребята, конечно, рисковые…

Поясню чуть подробнее, что Николай Стефанович имел в виду, когда определил работу водолазов одним лишь словом – «рисковая».

Водолазам надо было пробраться не просто в затонувший корабль, а в корабль, все еще тонущий. Опрокинувшийся линкор медленно, но неостановимо погружался еще несколько суток: сначала с поверхности моря исчезло днище, потом толща воды над ним все росла и росла. Линкор уходил в сорокаметровый слой донного ила, пока не уперся стальными мачтами в твердые материковые глины. Так что водолазам приходилось искать дорогу к палубным люкам уже не в воде, а в полужидком месиве взбаламученного ила. Им надо было проползать под линкор, затем, волоча за собой шланг-сигнал и кабель подводного светильника, пробираться по шахтам сходов, по затопленным лабиринтам коридоров, проходов, трапов… При этом каждую секунду в стеклах их шлемов могло возникнуть такое, отчего и на берегу сердце застынет: человеческое лицо, искаженное муками удушья, обезображенный труп, покачивающиеся в потревоженной воде тела погибших матросов… Каждый из спасателей рисковал навсегда остаться здесь вместе с ними. Но водолазы упорно пробивались к заживо погребенным…

Признаюсь, что дальнейший рассказ Дунько показался мне сплошным нагнетанием ужаса: все мы невольно сгущаем краски, когда пытаемся пронять собеседника. Но я вспомнил спасательные работы под Новороссийском на пароходе «Адмирал Нахимов», вспомнил, как гибли водолазы, проникавшие в его подпалубные тесноты, и дослушал мичмана без особых скидок на моряцкую «травлю».

Мичман Н.С. Дунько:

– Единственный путь, которым можно было добраться к Хабибулину и Семиошко, проходил через 28-й кубрик, расположенный под верхней палубой. Едва водолаз туда пролез, как его встретила стена трупов. Он их раздвигает, а они сдвигаются. Он их в стороны, а они снова сходятся, путь закрывают. Где-то на пятом метре парень не выдержал.

Пошел второй, и тоже не смог пробиться сквозь тела мертвецов. Третий – москвич, старший матрос Попов, – попросил стакан спирта. Пошел. Всех растолкал. Очистил вход в кубрик и всплыл в воздушной подушке. Он-то и спас Хабибулина с Семиошко.

Хабибулин потом рассказывал: «Сутки ждем. Никого нет. Уже дышать трудно… Воздух портится… Вдруг вода внизу стала светлеть. Пятно от фонаря… Потом голова водолаза выныривает. “Живые кто есть?” – спрашивает. “Есть!” – кричим и на пробковых матрасах к нему плывем».

К тому времени воздушная подушка, в которой жили матросы, «сплющилась» до 30 сантиметров. Первым делом Попов дал им воздух. Для этого он оттянул на запястье резиновую манжету и нажал головой золотниковый клапан в шлеме, попросил по телефону увеличить давление. Вода, подступившая было к посиневшим губам матросов, слегка отхлынула, потом пошла вниз… Образовалась воздушная подушка высотой в полтора метра. В ней уже можно было жить. А когда водолаз извлек из термоса бутылки с горячим какао, то жизнь и вовсе влилась в жилы матросов. Обжигаясь, жадно глотали живительный напиток.

Когда Попов попробовал снова уйти под воду – за помощью, – оба настрадавшихся узника вцепились в него мертвой хваткой. Как вывести их из подводной ловушки?

«Выводить людей мы послали сразу четырех водолазов, – рассказывал Романов в своем письме. – В кубрик должен был пролезть старший матрос Онуфриенко. Его проход и вывод пострадавших обеспечивал старший матрос Скапкович, а у входного кормового люка их должен был встречать главстаршина Виноградов. Онуфриенко благополучно добрался до места и доставил два кислородных дыхательных аппарата».

Молодой матрос Семиошко был из электромеханической боевой части, где проходил легководолазную подготовку. А вот Хабибулин – из артиллерийской башни, пользоваться аппаратом не умел. К тому же от пережитого оба были на грани нервного срыва. И тогда снова неведомо откуда – то ли из затопленного в кубрике динамика, то ли из-за борта – спокойный, обнадеживающий голос.

– Товарищи, – говорил Смирнов в микрофон, – эти аппараты весьма надежны и просты в обращении. Они спасут вам жизнь. Надо только соблюсти порядок включения…

И дальше – все девять пунктов, согласно инструкции… В кромешной тьме, на ощупь, они освоили эти аппараты. Вскоре доложили о готовности к выходу.

– Я сказал им: «С Богом!» – вспоминал Адмирал Флота, – и они пошли…

Едва погрузились, как один из матросов – Хабибулин – потерял сознание и выскользнул из рук водолаза.

«Я руководил спуском по телефону, – пишет Романов, – и когда Онуфриенко доложил, что потерял своего подопечного, сжалось сердце: неужели все бесполезно?

– Поищи его как следует, очень тебя прошу! – Но водолаз и сам старался не за страх, а за совесть. Не железяку ведь потерял – человека.

– Как второй себя чувствует?

– Нормально.

Но кто даст гарантию, что и ему после всех передряг не станет плохо? Лучше одного спасти, чем двоих потерять. Что, если Хабибулин провалился в какую-нибудь шахту? Да и жив ли он?

– Жив! – откликается из недр линкора водолаз. – Нашел голубчика!

Дальше все пошло без приключений. Спасенных передали по цепочке и подняли на борт «Бештау». Хабибулин был без сознания, он получил баротравму легких. Их обоих поместили в рекомпрессионную камеру, где они прошли полный курс лечения.

Так что всего из корпуса опрокинувшегося линкора сумели выйти только девять счастливцев».

Любая трагедия сплетена из роковых и счастливых случайностей. Одним из немногих счастливых обстоятельств в истории с «Новороссийском» было то, что неподалеку от места катастрофы – в Балаклаве – работала группа ученых-изыскателей из ВНИРО. Ее возглавлял Аркадий Сергеевич Шеин. Увы, мне не удалось с ним поговорить, Шеин умер в 1972 году, совсем еще не старым человеком. Но его ученик и ближайший помощник – радиоинженер-гидроакустик Виктор Михайлович Жестков прекрасно помнил, как их с Шеиным поднял среди ночи тревожный звонок.

Радиоинженер В.М. Жестков:

– В Балаклаве мы работали над созданием подводной беспроводной связи с легководолазами и аквалангистами. Почему-то наши изыскания интересовали больше рыбаков, чем военно-морское ведомство, хотя черноморские подводники во главе с контр-адмиралом Н.И. Смирновым оказывали нам всяческую поддержку.

На сорок пятые сутки, закончив испытания нашей аппаратуры, мы стали готовиться к отъезду домой. Билеты купили на 29 октября. А накануне прощались с морем, гуляли по севастопольскому Примбулю и любовались, как заходил в бухту красавец-линкор, как становился он на бочки…

В три часа ночи нас разбудили военные моряки и предложили немедленно подготовить нашу аппаратуру к работе. Нас спросили: «Что вам нужно?»

Шеин попросил четыре танковых аккумулятора. Их доставили тотчас же. Мы быстро перенесли свои ящики на катер-торпедолов и через час-другой уже входили в Северную бухту Севастополя. Еще издали заметили, как мечутся по воде лучи прожекторов. Подумалось – учения идут. Но вскоре увидели днище опрокинувшегося линкора, толпы людей на береговых откосах, истошный бабий вой, крики и все поняли… Из воды торчал лишь один скуловой киль. На него и поставили наш излучатель – железный бочонок с касторовым маслом, внутри которого размещалось сегнетовое кольцо – главное изобретение Шеина. Я включил аппаратуру, довел ее до рабочих параметров. И тогда Николай Иванович Смирнов не без волнения взял микрофон.

Мы работали на связи и день, и два, и три… На третьи сутки прорезался голод. Аркадий Сергеевич попросил меня: «Пошарь по рундукам, может, найдешь чего». На торпедолове, с которого мы не сходили почти две недели, нашлись лишь луковица да полбуханки хлеба. Правда, на следующий день по распоряжению Смирнова нам стали доставлять горячую пищу. Впрочем, что значили все наши неудобства по сравнению с горем, обрушившимся на флот и город?! Единственное, что скрасило те дни, так это удачный выход из корпуса семерых моряков. Аппаратура ЗПС сыграла в их спасении решающую роль. Благодаря ей адмирал Смирнов инструктировал «новороссийцев», как пользоваться дыхательными аппаратами. Он же все время, пока они были в корпусе, повторял им: «Мужайтесь! Помощь к вам идет!»

Через 56 часов на поверхность вышли Хабибулин и Семиошко. Для меня эти ребята были как родные. Потом, когда все закончилось, мы уезжали в Москву. На перроне севастопольского вокзала к нам с Шеиным подошла группа матросов. Один из них кивнул на нас и спросил приятеля: «Они?». «Они!» – ответил тот.

Мы и охнуть не успели, как нас подхватили на руки и внесли в вагон. Матросы сделали это в знак благодарности за нашу помощь в спасении их товарищей.

Нас устроили в одном купе с Хабибулиным и Семиошко. Они ехали в подмосковный флотский санаторий. В Москве мы пригласили их к директору нашего института, устроили им прием, на котором ребята рассказали все, что выпало им пережить. И, конечно же, упомянули при этом, какую веру вселил в них голос из забортных глубин. Кстати, все спасенные из «девятки счастливцев» говорили, что, когда под водой, в темных полузатопленных перевернутых помещениях, раздался вдруг уверенный, громкий голос, им показалось, что заработала внутрикорабельная трансляция. Во всяком случае, многие из них почувствовали себя гораздо спокойнее. После сурового экзамена в севастопольской бухте судьба шеинского изобретения была решена раз и навсегда.

Адмирал Флота Н.И. Смирнов:

– Последнее, что я слышал в наушниках гидрофона, – это едва различимое пение. Все, кто был на катере, приникли в выносному динамику.

Врагу не сдается наш гордый «Варяг».

Пощады никто не желает…

Умирая, «новороссийцы» пели «Варяга». Такое – не забудешь…

Часть вторая. Счастливцев было только девять…

Читательские письма помогли установить имена отважной семерки, сумевшей выбраться из стальной западни перевернувшегося линкора. Их спасло самообладание и знание корабля. Старший матрос М. Литвин, командир отделения электриков, в кромешной тьме вывел своих подчиненных в выгородку кингстона водоотливной помпы. На помощь им пришли водолазы под командованием капитан-лейтенанта Малахова со спасательного судна «Бештау». Один за другим вышли с того света старшие матросы Литвин и Воронков, матросы Лемберг, Кононов, Столяров, Смышнов, Шиборнин.

К моей великой радости, двое из этой группы дали знать о себе. Сначала пришло письмо от Николая Ивановича Воронкова, затем от Литвина из Витебска.

Письмо из Чувашии

Бывший старший матрос Николай Воронков, а ныне столяр завода спецавтомобилей из чувашского города Шумерля, вспоминает в письме:

«Мне особенно запомнился вечер этого дня, тихий, теплый, и багрово-красный, зловещий закат, вызывавший неприятное и тревожное чувство.

В 22.00 прозвучал сигнал отбоя, и я с друзьями – старшиной 1-й статьи Деточкой из Шахт и Новиковым из Серпухова – пошли спать на прожекторный мостик на грот-мачте. Почему туда? Дело в том, что в октябре 1955 года Советский Союз произвел сокращение Вооруженных Сил и часть солдат перевели на корабль. Новичков расселили по кубрикам. Попали они и в наш 14-й кубрик (через него и прошел взрыв). Мы же, “старики”, уступили им свои места.

В 1.30 ночи я проснулся от тряски. Было такое ощущение, будто лопнул трос стрелы при подъеме баркаса на борт. Лично я взрыва не слышал. Выскочили мы на мостик: тишина, ни звука; смотрим на носовую часть корабля и не поймем, почему наше белье, развешанное на леерах, плавает в воде! Тут же раздался сигнал аварийной тревоги, и мы согласно боевому расписанию побежали каждый на свой боевой пост. Мое место было в посту энергетики и живучести – это как раз в основании фок-мачты, на жилой палубе, на одном уровне с 14-м кубриком. Когда спустился туда, под ногами хлюпала грязь; я ничего не знал о взрыве, никто не объявлял по трансляции. В посту никого не застал. Звонят телефоны, просят прислать аварийные партии. Позднее прибежали старшина 1-й статьи В. Усас и наш командир капитан 3-го ранга Матусевич (он погиб).

Мне было приказано запустить водоотливную помпу в электростанции № 2 – это рядом с постом. Мои попытки ни к чему не привели. Очевидно, было короткое замыкание. Я доложил командиру. Он тут же приказал мне запустить кормовые дизеля и принять нагрузку (свет горел только аварийный). Я побежал в 4-ю электростанцию, где стояли дизеля, по пути встретил своего земляка Угодина (он погиб). У него была забинтована голова. Я спросил: “Куда бежишь? Что случилось?” Он ответил: “Мы взорвались! Бегу на корму и на баркас, такая команда по трансляции была”.

В электростанции к моему приходу оба дизеля уже работали, там я увидел несколько моряков, и среди них знакомого моториста – старшего матроса Литвина. Быстро принял нагрузку, доложил командиру. По трансляции передали: “Всем свободным от вахты подняться на верхнюю палубу!” Через некоторое время другая команда: “Всем по боевым постам!” Вот такое я слышал несколько раз. Сейчас думаю: а не послужили ли столь противоречивые распоряжения причиной гибели многих сотен людей?

Я не видел и не знал, что происходило наверху, свой пост я не покидал ни на минуту, даже в какое-то время оставался совсем один. Ведь свет-то нужен был всем. Около 4 часов я позвонил в пост энергетики и живучести и спросил, что же в конце концов произошло. Ответили: “Взрыв в носовой части, переборки не держат”.

И тут корабль начал крениться на левый борт. Я решил, что корму заводят буксиром на мель, ближе к берегу. И вдруг все полетело вверх тормашками. Линкор опрокинулся. Очевидно, я потерял сознание. Очнулся в воде, очень болели голова и нога (наверное, меня стукнуло паёлами). Над головой работают дизеля, на щите управления горят контрольные лампочки. Все, подумал я, выхода нет, это конец. И вот тут вся моя жизнь промелькнула передо мной за считаные секунды, как в ускоренном кино. Раньше я читал об этом и вот теперь сам все это пережил.

Мелькнула мысль: раз нет выхода, так, чтобы не мучиться, схвачусь руками за электрошины – и конец. И тут во мне все поднялось: как это нет выхода?! Как это умирать в 23 года?! Я успокоился, вырубил автоматы, за щитом оглушительно хлопнуло, все лампочки погасли, моторы встали, и стало слышно, как из дизелей течет солярка… Один я или еще кто есть? Вспомнил – за несколько минут до оверкиля видел неподалеку ребят. Закричал: “Живые есть?” Еще раз крикнул, услышал стоны и ответ: “Есть…” – “Ползите ко мне на голос!”

Вот так нас оказалось семь человек. Ощупали друг друга, вроде все целы. Что делать? Кто-то – то ли Литвин, то ли я – вспомнил, что где-то здесь, в районе 4-й электростанции, проходят трубы водоотливной системы (изучали, когда пришли на корабль). Раз есть труба, значит, она должна выйти за борт, а раз за борт, то при ее монтаже должны остаться люки. Сориентировались, нашли инструмент, нашли первый люк, прошли первое ложное дно, наткнулись на широкую трубу, миллиметров 400, пролезли сквозь нее, нащупали второй люк, прошли второе ложное дно, труба уперлась в глухую обшивку, люков больше нет, значит, это днище, подумали мы. Отдали гайки на фланцах, вдруг – свист воздуха, и сразу стало давить на уши, начала подниматься вода. Это стравливалась воздушная подушка. Быстро поставили гайки на место, задраили их и стали стучать по дну. В ответ услышали удары из румпельного отделения: наверное, такие же, как мы, попали в ловушку. Дышать стало очень трудно, не хватало кислорода, хотелось спать… Прошло какое-то время, услышали сильный удар сверху, потом еще и еще, – это нас взбодрило, мы застучали громче. Запели: “Наверх вы, товарищи, все по местам…” О нас знают, нас спасут! Через некоторое время я почувствовал запах горелого металла, глянул наверх, увидел в щель сквозь дым небо. “Ребята, небо! Спасены!!!”

Последнее, что я услышал, – это спросили сверху:

– Еще кто-нибудь там есть?

Меня буквально выкинуло из могилы, и я очутился на шлюпке.

Командир шлюпки, гребцы и мы все плакали от радости. Один из нашей семерки спросил:

– И часто у вас такое бывает?

Он, наверное, думал, что это было учение. До меня самого все дошло только через несколько дней, когда я осознал, наконец: а ведь могли и погибнуть.

Ну, все остальное как во сне… На берегу нас, “новорожденных”, встречал, наверное, весь Севастополь. Было очень много народа, плакали от радости, а кто от горя и отчаяния.

Нас поместили в казарму Севастопольского экипажа. Были ночные допросы следователей, был концерт артистов из Москвы. Приезжали члены правительства. Потом состоялись похороны – первые – в городе. В землю опустили 149 гробов. Собрался большой траурный митинг, и опять слезы. Остальных похоронили на Северной стороне. Через несколько дней остатки экипажа построили и зачитали ходатайство командования о представлении “новороссийцев” к правительственным наградам. Среди прочих был и я. Но наград мы так и не увидели».

Письмо из Витебска

Отыскался и второй герой этой невероятной истории – Михаил Демьянович Литвин. Он прислал мне письмо из родного Витебска, в котором по-своему описал пережитое:

«В половине второго ночи меня разбудил дневальный по кубрику и сказал, что объявлена аварийная тревога. Я сунул ноги и ботинки, схватил рабочее платье и побежал на боевой пост – в кормовую электростанцию № 4. Там уже горел аварийный свет. Я быстро запустил 4-й дизель-генератор, и тут же стал звонить в ПЭЖ – пост энергетики и живучести. Не дозвонился и на свой риск принял нагрузку на генератор. Нагрузка быстро росла, пришлось запустить еще один дизель-генератор – № 3. Связь с ПЭЖем мне так и не удалось установить.

Когда одевался, обнаружил, что левая рука и плечо измазаны илом, вспомнил, что в коридоре кто-то бежал мне навстречу весь мокрый. И тут до меня дошло, что аварийная тревога вовсе не учебная. Тем более что палуба электростанции все ощутимее наклонялась вперед – к носу – и все сильнее кренилась на левый борт. Крен все усиливался, так что вскоре ходить по станции стало возможным, лишь за что-то держась.

Вместе с электриком – старшим матросом Воронковым мы по главному распредщиту определяли, какие отсеки обесточены, то есть залиты водой.

За несколько секунд до опрокидывания забежал в электростанцию матрос Лемберг. Он крикнул мне на ухо (грохотали дизеля), что дали команду покинуть корабль, сам хотел остановить дизель, но я не позволил и показал всем ребятам на выход. Успели они добежать лишь до дверей 28-го кубрика, но открыть их не удалось: выход был завален съехавшими рундуками.

В этот момент линкор опрокинулся. Шахту электростанции стало заливать водой, и мы вернулись в генераторную. Дизеля над нашими головами проработали в висячем положении около минуты, мы их остановили. Стало темно. Видно было, как вспыхивали в подступавшей воде светлые точки. Вода выжимала из корпуса воздух, и все вокруг выло, будто включили мощную сирену – аж на уши давило. Я вспомнил, что как-то во время ремонта через кладовую трюмных заносили водоотливной кингстон диаметром около 400 мм. Предложил поискать, где он установлен. Вскрыли кладовую трюмных, пролезли по воздушным отсекам и нашли фланец кингстона. Спастись можно было только через его трубу, уходящую за борт, если, конечно, она не была забрана решеткой. Оставалось надеяться на лучшее.

Я вернулся в электростанцию, набрал гаечных ключей, и мы стали отсоединять от кингстона трубопровод, валиковую передачу… Потом я осторожно приоткрыл кингстон, чтобы узнать, под водой мы или нет. Вода не поступала. Значит, мы были выше!

Сняли мы все-таки, но кингстон стоял на месте, как приваренный. Не помню, кого из матросов я послал в кладовую трюмных за увесистой железякой – я на нее наткнулся по пути наверх, – но он не смог ее найти, и мне пришлось лезть за ней самому. Притащил. Но прежде чем отбить кингстон, я все же навернул четыре гайки на всякий случай: вдруг хлынет вода? Устроился поудобнее и ударил раз, другой. Не дай бог, польется вода. Но вместо воды посыпались искры. Это прорезали нам автогеном люк. Мне показалось, что режут очень долго – целую вечность… Потом облили раскаленные края водой и мне предложили выйти первому. Я сумел лишь подтянуться до подбородка, сил больше не стало. Но тут в спину подтолкнули ребята, и я оказался на корпусе… Я посмотрел на отверстие в днище, куда выходил кингстон, вода стояла от него в 3–4 сантиметрах…

Меня спросили, есть ли кто в смежных отсеках. Я рассказал, что отчетливо слышал, как за переборкой сначала пели “Варяга”, а потом – “Напрасно старушка ждет сына домой…”.

Нас отправили в госпиталь, помыли, переодели. На следующий день прибыла Правительственная комиссия: Малышев, Кузнецов, Жуков… В присутствии оставшихся в живых линкоровцев Малышев расспрашивал меня о том, как мы действовали на боевом посту. Я рассказал. Зампредсовмина похлопал меня по плечу и сказал: “Молодец! Действовал правильно. Достоин правительственной награды”.

Потом Малышев дал высокую оценку действиям всего экипажа и сказал, что мы будем пользоваться льготами участников Великой Отечественной войны. Однако на том все и закончилось…»

Письмо из Нью-Йорка

Рассказ Литвина и Воронкова продолжило письмо, которое пришло из-за океана. И написал его бывший матрос «Новороссийска» электрик Илья Лемберг, сумевший чудом выбраться из стального гроба 4-й электростанции. В семидесятые годы он покинул родной Кишинев и в поисках лучшей доли навсегда уехал в Нью-Йорк. Узнав о том, что в советской печати заговорили наконец о «Новороссийске», он прислал письмо о пережитом вдове своего командира Ольге Васильевне Матусевич.

Ольга Васильевна переслала мне ксерокопию письма.

* * *

«Где-то более двадцати лет назад я с женой и сыном, которому было тогда лет восемь, приехал в Севастополь на празднование Дня Военно-Морского Флота. В этот же день мы посетили кладбище на Северной стороне и поднялись туда, где установлен памятник – мемориал погибшим морякам с линкора “Новороссийск”. Меня поразила одна деталь в скульптурной группе мемориала. Это фрагмент, где офицер руководит матросами, ведущими борьбу за живучесть корабля. В офицере я увидел точную копию нашего командира Матусевича и, возможно, ошибся, но сходство неимоверное. Я показал его сыну и сказал: “Володя, смотри, ведь это мой командир – наш кап-три”. И тогда я поведал своим о той трагедии, которая разыгралась в ночь на 29 октября 1955 года.

Ольга Васильевна, если память мне не изменила, Ваш муж похоронен на кладбище Коммунаров? Ваш муж и мой командир остался в моей памяти таким: седоватым, с красивым мужественным лицом, всегда спокойным и уверенным в себе человеком, и очень аккуратным. В нем было все красиво: и манера отдавать команды, не повышая голоса, и то, как на нем сидела форма, и сама походка.

Мы, тогда еще молодые люди, старались во всем походить на него. Помню, был случай, когда я в чем-то провинился, о чем мой командир отделения мотористов старшина 2-й статьи Александр Шматков доложил Матусевичу в моем присутствии. Я, затаив дыхание, ждал немедленного наказания, но он долго смотрел мне в глаза, о чем-то раздумывая. Потом повернулся и, ничего не сказав, удалился. Я долго после этого казнил себя, задавая себе один и тот же вопрос: “Ну почему он не наказал меня? Ну почему? Неужели я такой “шибздик”, что даже не заслуживаю наказания?!”

Мы долго стояли на приколе, проводя планово-предупредительный ремонт. И только утром 28 октября наконец-то раздалась долгожданная команда: “По местам стоять, с якоря и швартовых сниматься!” Медленно, как бы с неохотой, корабль выползал из бухты, направляясь в район Херсонесского маяка и мыса Фиолент для обкатки машин и механизмов.

День был осенний, не то чтобы пасмурный и очень холодный, но и не теплый. У нас было приподнятое настроение. Уж слишком всем обрыдло “сидеть на 10-й бочке” и трудить до чертиков надоевшую однообразную работу. Команды выполнялись с большой охотой, четко и быстро. Машины и механизмы испытывались на всех режимах. Все учебно-боевые, атомные, химические и другие тревоги отработали без суеты, по-деловому. Чувствовалось общее старание и его слаженного экипажа, безукоризненное знание своих заведований на боевых постах. День был трудный, все мы чертовски устали. К вечеру вернулись в базу. После постановки на бочку по кораблю объявили о переходе всех служб и команд на базовый график вахт и работ, а свободным от несения службы готовиться к увольнению на берег. Настроение среди матросов разделилось: те, кому выпала фортуна получить долгожданный жетон, то есть увольнительную, были в восторге, ну а те, кому пришлось оставаться, конечно, загрустили. Я в тот год числился еще в “салагах”, и по традиции, бытующей среди моряков, сходил на берег в последнюю очередь.

Обстановка на корабле была сложной. Дело в том, что по решению правительства на флотах сокращали срок службы для старшин и рядового состава с пяти до четырех лет. В короткий срок надо было уволить в запас матросов последнего и предпоследнего сроков службы, тем самым лишившись опытнейших специалистов, которых учебные отряды, конечно, ни по качеству, ни по количеству подготовить бы не успели. И было принято решение готовить специалистов прямо на кораблях. Вследствие чего на линкоре оказалось почти два экипажа: курсанты мореходных училищ плюс офицеры штаба флота, прибывшие на борт накануне выхода корабля в море. Линкор выглядел как перед высадкой большого десанта. Старшины и офицеры носились по кораблю с разного рода списками. То и дело раздавались команды на построение и переклички вновь прибывшего пополнения (бывших солдат), которое не успели на берегу полностью переодеть во флотскую форму. Некоторая часть из них мылась в бане. Кстати, о нашей бане. Она в нашей корабельной жизни занимала особое место. Представьте себе помещение 16–18 квадратных метров, куда в банный день вталкивались двадцать – тридцать человек, которые должны успеть за сорок минут искупаться, постирать постельное белье и свои личные вещи. Приходилось стоять, прижавшись друг к другу, как в городском общественном транспорте в час пик, намыливая в поднятых руках конец простыни или одну из штанин, когда другая плавает где-то у ног в грязно-мыльной воде.

В нашем 32-м кубрике, который располагался в кормовой части корабля (в нижнем отсеке), проживало три отделения: мотористы-дизелисты, трюмные машинисты и электрики. Теснота была неимоверная. Спать приходилось в несколько ярусов на подвесных койках вроде гамака. Исключением были “старики-годки”, которые спали на рундуках. Пищу принимали в три этапа. Сначала ели “годки”, потом мы, “салаги”, и лишь в конце – молодое пополнение, которое даже “салагами” нельзя было назвать. Корабль был большой и старый. Под нижней палубой почти через всю длину корабля по обоим бортам протянулись два коридора, потом они сыграли роковую роль. А пока вся эта масса народа располагалась на ночлег, занимая коридоры и проходы нижней палубы, а кому не повезло с местом внизу, устраивались на спардеке у теплой трубы. Приписанная к нашему отделению группа новичков расположилась в цепном ящике. Люди спали даже у комингса гальюна, и, если ночью кому-то надо было пойти по нужде, приходилось перешагивать через тела спящих.

Наступила ночь. Все затихло на корабле. Последние баркасы с увольняемыми причалили к трапу. Доложив дежурному по кораблю и сдав жетон, матросы быстро расходились по своим кубрикам. Освободившиеся баркасы швартовались под “выстрелом” – отваленным от борта бревном. Ничего не предвещало близкой трагедии, но она надвигалась, как рок…

Внизу, возле корабельной библиотеки, выстроились те, кому заступать в ночную вахту. Инструктаж проводил старшина 1-й статьи Деточка. Богатырский рост и атлетическое сложение ничуть не подтверждали его фамилию. Среди заступающих были и мои товарищи по отделению: Миша Цветков, моторист, он заступал и первую аварийную электростанцию, что находилась в носовой части корабля, Вася Пасечный и мой одногодок Семиошко Коля, заступающий дневальным по нашему кубрику. Мы учились с ним в одной “учебке” на Корабельной, только в разных ротах и разным профессиям. Я стал мотористом-дизелистом, а он трюмным машинистом. Видимо, мы оба родились в рубашках. Но об этом позднее.

Спустившись в кубрик, я в потемках распаковал свою подвесную постель, закрепил ее за рым второго яруса и, чертыхаясь, взобрался на нее, балансируя всем телом, как на плохо оседланной лошади. Уже много неприятностей она мне принесла. Часто случалось: при малейшем повороте во время сна я срывался вниз и по дороге вышибал из “седла”, то бишь из такой же койки, нижеспящего товарища. После чего в кубрике поднимался невообразимый переполох, который долго не утихал.

Все погрузились в сон. Один лишь дневальный Семиошко, стоя у ночника, сладко позевывал.

И в эту ночь мне суждено было еще раз грохнуться вниз, но уже не по моей вине. Корабль сильно подбросило, и я оказался распростертым на палубе кубрика, не понимая и не соображая, что случилось. И пока я вставал, сыграли аварийную тревогу. Схватив в охапку свою робу, сунув ноги в “прогары” (грубые матросские ботинки из яловой кожи), я метнулся к трапу на выход, и здесь меня настиг сигнал боевой тревоги. Обогнув барбет 4-й башни главного калибра и пробежав небольшое расстояние по адмиральскому коридору, я достиг входа в наш 29-й боевой пост – люка кормовой 4-й аварийной электростанции; на поручнях с 15-метровой высоты ринулся вниз, где с ходу запустил свой дизель № 4 и, согласно инструкции по боевой тревоге, без прогрева набрал полные обороты. Одновременно со мной в станцию влетел старший матрос и мой наставник Миша Литвин, который заведовал дизель-генератором № 3. Затем один за другим появились командир нашего отделения старшина 2-й статьи Шматков и Санька Цветков – старший матрос (у нас в отделении были два Цветковых: Михаил и Санька).

Старшина второй статьи Шматков доложил в пост энергетики и живучести: “Боевой пост 29 к бою готов! Прошу дальнейших указаний”. Спустя несколько минут поступил приказ капитана 3-го ранга Матусевича: “Запускайте дизеля, примите на щит нагрузку. Станцию не покидать”. Шматков врубил на электрощите рубильник – с этой минуты и до конца вся электроэнергия на корабль поступала от нас. Немного успокоившись, стал соображать, что же произошло. Взрыва я не слышал, только почувствовал сильный толчок, скинувший меня с койки. На корабле вроде тихо, ни суеты, ни шума. Кто-то высказал мысль, что взорвался арсенал в штольне па берегу, а может, какой-то корабль? Были и другие предположения: все что угодно, но никто не подумал, что это случилось у нас на линкоре. Все выяснилось тогда, когда в станцию спустились старшина 1-й статьи Деточка, старшина 2-й статьи электрик Николай Воронков и с ними пятеро новичков. Все они были мокрыми и испачканы белым илом, особенно промокли и сильно дрожали от холода эти пятеро. Мы тут же их переодели и укутали во все, что оказалось под рукой.

Взрыв пришелся на носовую часть корабля между волнорезом и барбетом главного калибра первой башни и прошил все палубы насквозь. В этой чудовищной дыре погибли все те, кто нес вахту в первой электростанции, почти вся музкоманда, в живых остался только юнга, который в этот момент находился в другом месте. Из пятидесяти матросов, расположившихся в шпилевом отделении, удалось спасти этих пятерых, они-то теперь и отогревались в нашей станции. Среди погибших был и Миша Цветков, наш общий любимец и отличный товарищ, который никогда не унывал и вечно чему-то улыбался. Юнгой пришел он на флот пять лет назад. Часто перед отбоем делился своими планами после демобилизации, скучал по Ленинграду и говорил: “Как вернусь, то обязательно пройду пешком вдоль и поперек весь город, пройду по всем улицам и закоулкам”. Незадолго до гибели ему было присвоено звание старшего матроса. Помню, на все поздравления он скромно улыбался и застенчиво говорил: “Я тут ни при чем, даже не знаю, за что мне дали эту лычку”. Это щемящее сердце известие поразило нас. У меня в глазах защипали мелкие-мелкие иголочки. Я боялся вымолвить хоть слово, чтобы не вырвался вопль рыдания. В голове не укладывалось, что его уже нет. Как так, почему? Кому нужна была эта нелепая смерть? Если бы шел бой – понятно, но сейчас…

Это были первые жертвы на корабле, но не последние. Оставив Воронкова нести вахту, Деточка поспешил в пост энергетики.

Наша станция занимала в трюме довольно просторный отсек между бортами, приблизительно 16 × 16 метров, где помещались два дизель-мотора мощностью 150 киловатт каждый, большой электрощит, водяные помпы, а под подволоком (потолком) были установлены две цистерны: одна для дизтоплива емкостью три тонны, другая – под дизмасло, и еще находилось хозяйство трюмных машинистов. Между вогнутой наружной обшивкой корабля и прямой стенкой станции, по правому и левому бортам, находились кладовые запасных частей. В кладовые вел люк, который задраивался массивными медными барашками. Внутри кладовых были глухо задраенные горловины, отдраив которые можно было попасть в междудонное пространство.

В станцию вела глубокая шахта с двумя круто уходящими вниз зигзагообразными трапами, между ними была решетчатая переходная площадка с небольшим проходом. Через переборку находилось румпельное отделение, где тоже несли вахту наши соседи.

Дизеля работали на полную нагрузку, отдавая свои 300 киловатт, жизненно необходимые кораблю. Из четырех станций давала ток только одна наша. Первая попала под взрыв, две главные турбогенераторные станции, расположенные в средней части корабля, бездействовали, так как из восьми главных котлов только два были под парами, а этого недостаточно для работы турбин. Правда, пытались поднять пар в остальных котлах, которые обеспечили бы и маневрирование корабля, но для этого нужно было время, а его уже не было… Да и винты уже поднялись над водой.

Вначале мы не ощущали каких-либо изменений в положении корабля. Продолжали выполнять свои обязанности. Я и Литвин – у своих дизелей, Санька Цветков проверял состояние вспомогательных механизмов и систему трубопроводов, Шматков что-то записывал в вахтенный журнал. Спустя некоторое время стал заметен дифферент в нос и крен на правый борт. Крутизна их стала расти прямо на глазах. Вдруг крен на правый борт приостановился, а потом медленно-медленно отошел. Линкор носом уходил под воду все больше и больше, при этом ложась уже на левый борт. Не случайно бортовый крен изменился, о чем мы узнали позже, уже будучи на берегу. Дело в том, что по бортам находились мазутные цистерны большой емкости и для устранения дифферента стали перекачивать топливо из правой цистерны в левую и, видать, перекачали…

“Матрос Лемберг, – услышал я голос Шматкова, – доберитесь по шахте вверх, поднимите световой люк и посмотрите, что там делается”.

Вернувшись, я доложил: “На верхней палубе вроде все спокойно. По правому борту, держась за леера, выстроились матросы”.

Видно, мой доклад его не удовлетворил, так как он снял телефонную трубку и стал настойчиво дозваниваться в ПЭЖ – пост энергетики и живучести. Положение наше с каждой минутой ухудшалось: крен в нос и на левый борт становился все больше и больше. Приборы на двигателе показывали, что давление масла падает, а температура воды достигла допустимого предела +95°. По инструкции мы были обязаны немедленно остановить двигатели, но сейчас аварийную остановку мог разрешить только командир, возглавляющий пост энергетики. А связи с ПЭЖем все нет и нет. Тогда Шматков принял решение сходить в пост энергетики и лично доложить обстановку в нашей станции. Пошел с ним, взяв две канистры для масла, и Санька Цветков. Положение становилось критическим, я почти лежал на щитке приборов, и для малейшего передвижения в правую сторону приходилось подтягиваться на бимсах (опорных стойках), как на перекладине. Тревога наша нарастала. Если час назад мы держались довольно беспечно, стараясь выглядеть храбрецами, то теперь было уже не до бравады: страх закрадывался в душу. Казалось, что о нас забыли. Мы находились в полной изоляции от внешнего мира, окруженные четырьмя глухими переборками на большой глубине в трюме. Казалось, что корабль всеми покинут и лишь только мы одни на нем. Однако никто из нас не проявил желание покинуть без приказа боевой пост. Даже наши пятеро молодых матросов, которые не несли вахту, и, по сути дела, приказ командира на них не распространялся, сидели тихо в углу станции. Стрелка термометра приближалась к отметке +100°. Пресная вода, циркулировавшая в двигателе, уже не охлаждалась забортной водой, так как приемный кингстон забортной воды к этому времени вышел из моря. Я был в растерянности и мысленно повторял: “Боже мой! Боже мой! Что делать? Вот-вот перегреется мотор, и заклинят поршни, поплавятся подшипники. Что будет?! Ведь будут судить!” Кричу: “Литвин, что делать?” “А ничего не делать”, – ответил он. Все чаще я стал поглядывать на входной проем, надеясь, что вот-вот за нами придут. И действительно, в проеме показался Александр Шматков, а за ним, стоял на трапе, Саня Цветков. Они стали кричать и махать руками, призывая покинуть боевой пост. Убедившись, что их сигнал понят, они поспешили на выход. За ними последовали и наши новые друзья. Мы втроем – Воронков, Литвин и я – замешкались у механизмов, не зная, то ли их остановить, то ли нет, но потом махнули на все рукой… Преодолевая крутой уклон, спотыкаясь и падая на скользких полах, рванулись к выходу, догоняя своих, которые пытались по почти ребром лежащему трапу выбраться наружу, но было уже слишком поздно. Со страшным скрежетом и грохотом корабль ложился на борт. Началось светопреставление, что-то невообразимое для человеческого восприятия. Мелькнули последние вспышки света, взвыв последний раз, дизеля заглохли. Корабль лег на борт и замер на какое-то мгновение, как бы раздумывая, что делать дальше, и, решившись, стал переворачиваться вверх килем. Вода, хлынувшая из шахты с огромной силой, сокрушая на своем пути все и вся, бросала и переворачивала нас словно щепки в бурлящем потоке. Сверху в нас летели сорвавшиеся листы настила и все, что не было закреплено. Из поврежденных трубопроводов со свистом и шипением вырвались струи пара. Смешавшаяся с соляркой и маслом вода не давала удержаться за какой-нибудь предмет. Пальцы рук скользили, словно смазанные мылом. Все это сопровождалось громоподобным грохотом. Волосы на голове зашевелились от охватившего меня ужаса.

Постепенно ад кромешный стал затихать. Появилась возможность осмысленно думать, соображать. Появилось радостное ощущение жизни, внутренний голос кричал: Жив! Жив! Пронесло! Не хотелось думать: а что дальше?!

Затихло. Только за бортом еще слышались трубные звуки, подобные всплытию подлодки. В станции стояла кромешная тьма, лишь приборы фосфоресцировали, как бы создавая звездное небо.

Тут раздались голоса, сзывающие всех, кто остался в станции. На ощупь нашли более-менее возвышенное место, куда стали собираться все обитатели отсека. Воронков произвел перекличку. Нас оказалось семь человек: Николай Воронков, Михаил Литвин, четверо ребят (к сожалению, ни имен, ни фамилий не знаю). Как выяснилось позже, это были матросы Кононов, Столяров, Смышнов, Шиборнин и я. Вода продолжала прибывать, постепенно сжимая воздух, как в перевернутой консервной банке. Мы стоим по грудь в воде, измазанные мазутом, маслами, соляркой и черт знает еще чем. Постепенно приходим в себя.

“Михаил, – говорю я, – давай попробуем пронырнуть через шахту на выход. Я оставил там открытым световой люк”. – “Ну что ж, давай!”

Разделись до трусов, нырнул Михаил, я за ним… Прошел несколько метров, чувствую, давление в ушах нарастает, вода сопротивляется, выталкивает, все трудней и трудней становится преодолевать ее толщу, а воздух в легких на пределе. Но желание выжить гонит меня все глубже и глубже. Инстинкт сработал своевременно, и я повернул назад. Руками уперся под водой в переходную площадку, ищу проход в ней и не могу нащупать. Стал шарахаться во все стороны, нет прохода, и все. Воздуху не осталось, грудь больно распирает, в глазах красные круги. Стал сквозь зубы цедить солено-горькую воду. Думаю, конец настал, но в самый критический момент пришло избавление. Оцарапав плечо, я на последнем издыхании, оттолкнувшись от решетки ногами, ринулся вверх, по дороге глотая коктейль из мазута, солярки и воды. Михаил был уже в станции. Где мы разминулись в шахте, я так и не понял. Меня тошнило от всего выпитого. Немного отдышавшись, предложил повторить попытку. “Да ну его, одного раза хватит”, – сказал Литвин.

В наступившей тишине, сквозь переборки, не то в районе мазутных коридоров, не то в румпельном отсеке послышались голоса. “Вроде поют”, – сказал кто-то в темноте. “А ведь и вправду поют! И вроде “Варяга”, – отозвался Воронков. Песня набирала силу все громче и громче: “Последний парад наступает…” В знакомые слова вплетались отдельные крики: “За Сталина, за Родину мы погибаем! Прощайте, товарищи!”

В этом прощальном хоре нестройных охрипших голосов слышался призыв к жизни и тоска по всему тому, что осталось недалеко за бортом, на берегу, наглухо отгороженным от нас стальными переборками.

Очень холодно. Зубы выбивали мелкую чечетку. Никто не знал, сколько прошло времени с момента катастрофы. Прервав свои размышления, обратился к Литвину: “Мишка! Что будем делать? Есть ли выход из нашего положения?” “Богу душу отдавать будем”, – раздраженно “успокоил” он. Вообще-то он и раньше не отличался многословностью, а теперь и подавно. “А ведь ты, Михаил, добросовестно прослужил в этой станции больше трех лет, – подсказал Воронков, и прекрасно знаешь здесь каждый винтик. Подумай, пожалуйста!..” “Да вроде мыслишка одна есть… Через кингстон попытаться выйти. – Помолчав, он стал рассуждать вслух: – С левого борта приемный кингстон, следовательно, на нем сетка снаружи, да и диаметр небольшой, а вот с правого борта отливной кингстон большого диаметра, приблизительно девятьсот миллиметров, и что самое главное – снаружи нет сетки. Вот одного я не помню – есть ли от нас в междудонном пространстве проход сквозь шпангоуты к нему?” “Вот видишь, какой ты славный, – похвалил его Воронков, – а говоришь – Богу душу отдавать… Ну, уж нет! Мы еще поборемся!” – воскликнул он.

Для задуманного нужен был инструмент, который находился в двух верстаках, намертво прикрепленных к палубе станции. Сейчас они висели над нами на уровне голов. Пробравшись к ним, мы обнаружили по замку амбарного размера. Один принадлежал трюмным машинистам, другой нам, мотористам. Бывало, в кубрике деньги лежали в открытую, и не было случая, чтобы кто-то позарился, а вот инструмент… Чего греха таить, таскали друг у друга, и теперь вот эта перестраховка сыграла в нашей судьбе злую шутку.

Рассеялись по отсеку в поисках рычага, чтобы сорвать замки. Нашли какую-то железяку. Сорвав замок на одном из верстаков, мы вооружились раздвижным ключом, зубилом и молотком. Отдраив барашки люка правой переборки, мы проникли в кладовую запчастей, в которой я нащупал над головой горловину, наглухо задраенную по окружности болтами, покрытыми многослойной краской. Болты эти годами не тревожили, так что поддавались они с огромным трудом. Ну вот все позади! Люк отдраен! Помогая друг другу, взобрались в междудонное пространство, и с замиранием сердца, перешагивая через вырезы в шпангоутах, направились вслед за Михаилом в сторону кингстона, моля судьбу увидеть его в зоне нашего отсека. За третьим или четвертым шпангоутом мы, к нашей великой радости, нащупали кингстон, за которым сразу же и оказался глухой шпангоут. Кингстон представлял собой эллипсоидную трубу, достигавшую в самой широкой части около 900 миллиметров. Литой корпус кингстона возвышался от основания более чем на метр. Крепился он на тридцати двух болтах. От запорного механизма отходила труба меньшего диаметра, приблизительно 200 миллиметров, соединявшаяся с кингстоном флянцами. Далее от клинкета в станцию шел вал, завершающийся маховиком, открыв который можно было затопить отсек. Все это нам предстояло отсоединить, освобождая путь к спасению.

Работали с немым остервенением. Раздвижной ключ почти вышел из строя, так как при большой нагрузке расходился. Его использовали лишь на завершающих стадиях. Пришлось по очереди в полной темноте, не щадя рук, орудовать зубилом и молотком, отвоевывая у кингстона гайку за гайкой. Воронков рассадил цепочкой четверых матросов до входа в междудонное пространство так, чтобы было удобно следить за повышением уровня воды, которая к этому времени затопила уже всю станцию. Работать становилось все трудней и трудней. Едкий пот заливал глаза, руки и ноги дрожали от переутомления, раны и ссадины болели и ныли, в висках стучало, а уши словно ватой заложило. Стали меняться все чаще и чаще. Работа хоть и медленно, но все же продвигалась. Снаружи послышались глухие удары по днищу корабля, постепенно приближаясь в нашу сторону. Постучали и над нами. Я ответил молотком. Так повторилось несколько раз, потом, сообразив, что, возможно, интересуются количеством людей в отсеке, я отстучал семь раз. На этом наши переговоры окончились. Мы решили, что это водолазы. В том, что мы находимся под водой, у нас не было никаких сомнений: хорошо слышали, как над нами проходят катера. Уже был отсоединен вал, ведущий в станцию, открутили все болты вокруг клинкета, остались только две слегка наживленные гайки. Наконец снят последний болт с флянца отводящей трубы. Вдруг тишину прорезал резкий звук, подобный сирене. Мы вначале опешили, потом поняли, что это вырывается воздух из нашего отсека в образовавшийся зазор между флянцами. Давление спало, тем самым облегчив наше положение, но это таило еще большую опасность: вода заполняла образовавшуюся пустоту… Сели вокруг кингстона, стали обсуждать наше положение. Пришли к заключению, что если мгновенно сбросить клинкет, то есть какой-то шанс, пока вода будет затоплять отсек, выскочить наружу. Воронков проинструктировал каждого, в каком порядке и кто за кем, кому с какой стороны стоять. Сам он вызвался идти последним. Приготовились, окружили кингстон, учитывая его огромную тяжесть, с четырех сторон. Попрощались друг с другом, обменялись адресами на всякий случаи, после чего стали медленно отворачивать наживленные гайки, поддерживая руками кингстон, дабы он не упал на нас. Но тут случилось непредвиденное. Освобожденный кингстон не собирался падать! Осторожно стали его подталкивать – тот же результат. Применили рычаг – не помогло. И тогда, пренебрегая опасностью угодить под свалившуюся махину, мы все из последних сил налегли на кингстон, колотили его в ярости кулаками, чуть ли не топорами. Готовы были плакать от беспомощности и обиды, но все тщетно. Проклятый свинцовый сурик между прокладками намертво приварил клинкет к горловине, лишив нас последней надежды на спасение. Вконец изможденные, мы свалились, где кто стоял, не в силах больше сопротивляться неизбежному. Один Воронков нашел еще в себе силы обойти всех и подбодрить каждого добрым словом: “Нас спасут, ребята! Вот увидите! – приговаривал он. – Ведь неспроста стучали сверху, там знают, что мы здесь”.

Через все годы я пронес самые теплые чувства к этому человеку. Сколько в нем было духовной силы благородства и душевной доброты! Увы, не всем такое дано. Недаром народная мудрость гласит: “В шумной беседе друзья познаются. Друзья узнаются в беде”. Старшину 2-й статьи Воронкова я знал совсем мало, так как он служил в другом боевом посту. Но если бы мне пришлось выбирать командира, то лучшего я бы не хотел.

Неожиданно темную тишину огласили удары по корпусу. Встав между шпангоутами, я молотком обстучал круг, каким-то чутьем угадав, что от нас требуют. И опять, как и в тот раз, стук прекратился. Сидим, молчим, кругом давящая тишина. Каждый занят своими мыслями о прожитом, о неисполненных желаниях. Вдруг над головой вспыхнул, как магнии, яркий до боли в глазах свет! Это было так неожиданно, что я решил – боезапас взорвался. Но голубой язычок пламени разрешил все сомнения. И тут кто-то рядом со мной и все вместе в одном порыве, срывая голоса, мы закричали: “Ура! Ура! Мы спасены!”

Пламя на резаке трещало и часто тухло, как видно из-за разности давления. Дым большими хлопьями скапливался в отсеке. Мы стали задыхаться и кашлять, о чем сообщили наверх. Тогда ниже первоначально начатой резки спасатели прорезали отверстие, в которое пропустили шланг, подающий воздух. Лишь после этого вырезали достаточно просторный люк, через который нас поодиночке вытащили за руки наверх. Мы стояли на крошечном островке величиной с китовую спину, и планширь шлюпки качался у наших ног. Неяркое солнце стояло уже довольно высоко в небе, а мы смеялись, радуясь вновь обретенной жизни!

Из разрозненных рассказов очевидцев узнал о трагических событиях, развернувшихся в ту ночь на корабле за пределами станции. Ольга Васильевна, Ваш муж инженер капитан 3-го ранга Ефим Михайлович Матусевич командовал спасением людей и корабля, находясь в главном посту энергетики. Когда вода стала его заливать, подчиненные предложили ему покинуть пост, на что он ответил: “Мои люди на боевых постах, и мое место здесь. Добровольцам остаться, остальным покинуть пост!” Так геройски погиб наш командир.

Мой командир отделения старшина 2-й статьи Александр Шматков и старший матрос Александр Цветков погибли, застряв в районе адмиральских коридоров, не успев выскочить наружу. Василий Пасечный погиб, не выдержав перегрузок давления.

Вечная память им! Пусть земля им будет пухом!

Один из наших пяти новичков, последовавший за Шматковым и Цветковым, не пошел за ними в проем адмиральских коридоров, а поднялся по короткому трапу к открытому световому люку. Как он потом рассказывал: “Вылезаю из окна, встал на ствол главного калибра, оттолкнулся и прыгнул…” Он спасся. Одно слово – судьба».

Семиошко Коля, наш дневальный по кубрику, один в течение нескольких суток плавал, лежа на сложенных друг на друга пробковых матрасах. Когда водолазы обнаружили его в кубрике, он был почти прижат к подволоку. С помощью кислородных аппаратов его вывели наружу. После этого он долго лежал в госпитале, говорили, что онемел и стал белым, как лунь.

52 часа в железном гробу

Из тех моряков – сколько их, теперь никто не скажет, – заживо похороненных в корпусе опрокинувшегося линкора, удалось спасти лишь девятерых. Семерка Михаила Литвина вышла через отверстие, прорезанное спасателями. А двоих – старшего матроса Хабибулина и матроса Семиошко – водолазы вывели из воздушной подушки кубрика через затопленный лабиринт подпалубных коридоров. В море горя, обрушившегося на Севастополь и флот, эти девять матросов, отвоеванных у безысходности, вырванных у смерти, принесли проблески надежд, радости и хоть какого-то утешения.

Я очень хотел разыскать этих людей, выведать у них секрет их стойкости и жизнелюбия, их поразительного счастья. Быть может, кому-то еще в минуту жизни роковую припомнятся имена этих невероятных счастливцев, не павших духом, поборовших смерть.

Первыми откликнулись Николай Воронков, Михаил Литвин, затем Илья Лемберг. Но о судьбе Хабибулина и Семиошко никто ничего не мог сказать, пока однажды не пришло письмо от преподавателя Славянского сельхозтехникума Павла Семеновича Геруса. Он-то и сообщил, что в их городе живет очень скромный человек Николай Иванович Семиошко, бывший машинист-турбинист «Новороссийска», ныне тракторист Славянского гормолокозавода. Я тут же послал телеграмму, и вскоре пришел толстый пакет с фотографиями «новороссийцев» и общей тетрадью, исписанной крупно и четко:

«Я служил турбинистом-машинистом кормовой турбомоторной группы БЧ-5. Жили мы в 32-м кубрике, ют, правый борт, ниже жилой палубы 28-го кубрика. По чертежу корабля это была кормовая шкиперская кладовая. Ее приспособили под жилье и назвали 32-й кубрик. Когда поступила команда “Якорной вахте заступить”, я – дневальный по 32-му кубрику – стоял у телефонной панели. Горели ночники. В кубрике четыре телефона: ГКП (главный командный пункт), ЗКП (запасной командный пункт), ПЭЖ (пост энергетики и живучести) и 4-я электростанция.

Чтобы случайно не задремать на вахте, я держал в руке трубку телефона. Вдруг трубка вырвалась из рук – весь корпус корабля резко вздрогнул. Вырубились светильники. Я включил аккумуляторное освещение. Первая мысль была такова: линкор резко толкнул водолей, швартуясь к борту. Но затем пошло непонятное – заиграли боцманские дудки: “Боевая тревога!” Я поднял спавших матросов и через минуту-две остался в кубрике один. Схватил все четыре трубки и стал слушать команды по кораблю. Но опять ничего было нельзя: хотя все телефоны исправно работали, но команды шли непонятные. На мои вопросы никто не отвечал. Через какое-то время в кубрик впрыгнул мой годок и земляк Женя Хижняк. С нескольких его слов я понял: где-то в носу взрыв. Больше он и сам ничего не знал. Схватил бушлат и убежал, вскоре заработала трансляция и из динамика загремело: “Боевая тревога!” По “боевой” я расписан в рулевой машине. Я выскочил на верхнюю палубу и первое, что увидел: весь линкор освещен прожекторами. По правому борту юта стояло очень много матросов. В это время в районе командирского трапа боцман заиграл сигнал “Захождение”, и на корабль поднялся командующий флотом вице-адмирал Пархоменко. Дальше последовала его команда “По местам стоять! За живучесть бороться!” Мое место – снова в 32-м кубрике. Там уже горел свет, работала трансляция, но понять ничего было нельзя: какие-то команды, приказы, шум, крик. А крен нарастал. Начали валиться с коек матрасы и подушки. Из коротких ответов ребят, которые забегали в кубрик, я понял: на корабле есть убитые и раненые. Крен становился все круче и круче, и я ждал, что сейчас последует команда: “Покинуть помещение”. Я выскочил на трап и высунулся из люка. Палуба 28-го кубрика скособочилась на левый борт градусов на 45–50. В 28-м было полно матросов. Каждый за что-то держался, но постепенно ребята срывались и скатывались на левый борт. Здесь я увидел Костю Радзинского (моториста), он крикнул: “Сейчас опрокинемся! Прощайте, товарищи!” Оторвался от перил ограждения люка и полетел на левый борт. В это время палуба 28-го кубрика резко перевернулась, и меня толкнуло воздухом вниз – в 32-й. Еще горел свет, и в своем люке я увидел руки и голову матроса. Я схватил его, и мы вкатились в наш кубрик. Вырубился свет, и вода с ревом ринулась в люк. Резко давануло на уши. Под нашим кубриком был вентиляционный трюмчик глубиной около метра. В нем хранились чемоданы, лишние матрасы и прочие вещи. Нас загнало водой аж в этот трюм, но вскоре она поднялась и сюда. Через какое-то время давление на уши и рев воды уменьшились. Образовалась воздушная подушка сантиметров 60–70. Придя в себя, мы заговорили. Первый вопрос задал он: “Где мы?” В двух словах я объяснил.

“Где выход наверх?”

“Выход только один и тот вниз: через 32-й кубрик в 28-й, дальше люк 28-го и трап на верхнюю палубу”.

“Это уже не для нас. Будем надеяться на помощь сверху”.

Рев воды и свист воздуха продолжались. Где-то далеко-далеко пели “Варяга” и стучали. Стуки глухие и звонкие, далекие и близкие. Вода в темноте ярко фосфоресцировала. Познакомились: Вася Хабибулин, артиллерист 4-й башни. Во всю грудь – татуировка линкора, третий год службы. Эту татуировку я ежедневно видел во время утренней зарядки. Меня он запомнил из-за малого роста: метр шестьдесят четыре.

Рассказали кое-что о себе, договорились: останемся живы – не забудем друг друга. Гадали, сколько прошло времени. Нашли гаечный ключ и стали стучать. Очень захотелось спать. Спать нельзя!»

Матрос Семиошко: «Я поцеловал его в медный шлем!..»

«В корме от нас где-то в румпельном отделении стуки прекратились. Очень долго и много стучали в носу от нас, примерно там, где правая ходовая машина. Нельзя спать! Надо стучать! Нас спасут! Воздух не травит, уровень воды постоянен – значит, не затопит.

Вдруг заработала настройка трансляции: сначала захрипело-зашипело, кто-то дунул в трубку, дальше четко: “Всем! Всем! Всем! Кто меня слышит, ударьте в корпус”. Застучал, казалось, весь линкор. Слышимость была отличная. Даже доносились разговоры посторонних у микрофона. Дальше пошли команды. “Я называю помещение, вы отвечаете двумя ударами”.

Слышимость стала хуже. Мы поняли, начали с носа. Когда дошли до нас, слышимость снова улучшилась. Мы начали отстукивать номера шпангоутов. Нас поняли – 186–198. Борт правый. Потом (в районе этих шпангоутов), начиная с верхней палубы, нам стали называть помещения. Наверно, раз двадцать нам называли 28-й кубрик, а дальше “шкиперская кладовая”. Мы отвечаем – три удара (нет). Никакой “шкиперской кладовой” ни я, ни Вася не знали. Они называли помещения по чертежу корабля, а по жизни для нас это был 32-й кубрик. Мы много раз выстучали: “32–32–32”. Нас не понимали. Вопрос: “Вас 32 человека?” Ответ: три удара (нет). Слышны разговоры посторонних: “Они не знают, где находятся”. Мы отвечали резкой протестующей дробью. В это время в зону чувствительности микрофона вошел командир нашей кормовой турбомоторной группы и кого-то спросил: “Может, 32-й кубрик?” Тут мы дали “салют”, наверно, тысячу ударов ключом. Нас поняли! И сразу вопрос: “Вы в 32-м кубрике?” Ответ: 2–2–2 (да-да-да). Все сразу стало на свои места. Голос из-за борта: “Приказываю держаться до последнего. Вы будете спасены! К вам идут водолазы”.

Дальше вопросы: “Сколько человек? Сколько воздуха?” Вопрос. Ответ. Вопрос. Ответ. Передают: “Водолазы под верхней палубой”. Ответ: 2 раза (поняли). “Водолазы в 28-м кубрике”. Ответ: 2 удара (поняли). “Водолазы в районе люка № 32”. Ответ: 2 удара (поняли).

Спать уже не хотелось!

Дальше в воде под люком забрезжил свет. А вскоре увидели и самого водолаза с прожектором, кислородниками, бутылкой какой-то и нашими жизнями в руках!!! Он крикнул в свой телефон: “Дошел!” – и нам было все слышно. Мы держали его за руки. Он просит увеличить давление воздуха. Я подсунул два пальца под манжет его рукава. Наша воздушная подушка стала расти. Воду отжали сантиметров на 70. Потом пили какао из бутылки. Учились дышать в кислородных аппаратах. Я еще в учебном отряде несколько раз надевал такой аппарат. Нас, машинистов, знакомили с ними. Вася – артиллерист. Его не учили. Выводить решили первым Васю (третий год службы). Водолаз приказал нам одеться, иначе оцарапаемся при выходе (робы плавали рядом). Вася надел аппарат, и оба ушли под воду. Прошла вечность, пока водолаз, наконец, вернулся и сказал: “Живой”. Дальше взял меня под мышки и вниз. Последнее, что помню, – потух свет. Как проходили затопленные помещения – не знаю. Потом увидел белый свет: вечер или утро, но очень пасмурное, и трап, по которому поднимались вдвоем. Вышли на воздух! Сорвал маску, обнял своего спасителя за голову и поцеловал в медный шлем. Меня раздели и затолкали в барокамеру. Сразу жутко замерз. Через шлюз камеры подали что-то в стакане. Показали: пей! Выпил и понял – спирт. Мгновенно уснул. Так закончилась наша с Васей подводная эпопея, которая тянулась целых 52 часа (после подсчитали в госпитале).

Проснулся от разговоров людей в белых халатах.

Вопрос: “Как себя чувствуете?”

Ответ: “Спасибо. Всем! Всем! Всем!”

Хотел встать. “Лежать!” Проверили (подвигал) руки, ноги, голову.

Вопрос: “Встать можешь?”

Ответ: “Могу и сплясать!”

Наконец вышел из камеры. Воздуха – миллион глотков. День очень пасмурный, идет крымский дождь. Меня во что-то завернули и на катер. Дальше – госпиталь. Все это время видел только людей в белых халатах. Кто они – не знаю. Врачи, командиры? Не знаю, но это мои спасители!!! После рассказали. Почти трое суток спал. На третьи сутки пришел в себя, но не смог говорить. В горле что-то шипело. Голова работала четко. Тело сделалось почти все синее. Врачи сказали: в горле кислородный ожог – пройдет! По телу пошла “кессонка” – пройдет! Для меня и то, и то – арабская грамота.

В палате увидел Васю Хабибулина. Уже на “этом свете”! Вася рассказывал кому-то, кто мы и как нас звать. Я подтверждал письменно – карандашом. После мы узнали, что попали в “черные списки”. На родину ушли похоронки. Какой удар для родителей, подумать страшно.

В то время в поселке Гвардейское Крымской области служил брат моего отца – командир полка морской авиации полковник Усенко Константин Степанович, Герой Советского Союза. Я с помощью карандаша рассказал об этом какому-то старшему лейтенанту. Старший лейтенант через штаб ВВС ЧФ разыскал дядю, и через день Константин Степанович был в госпитале. Вдогон похоронке он послал телеграмму-опровержение. Родители успокоены. Я должен выздороветь! В госпиталь приходило очень много друзей-моряков, пионеров, студентов, матросских матерей, офицеров, и мы были буквально завалены подарками. Нашу палату посетил даже командующий ЧФ вице-адмирал Пархоменко. Он пожелал нам быстрого выздоровления, поблагодарил за службу и сказал: “Вы будете достойно награждены”. Но это так и осталось на словах. В госпитале я лежал дней 18–20. За это время несколько раз ездил на Инженерную пристань на опознание. Это жутко и жестоко! Я не узнавал вчерашних друзей! Своего земляка и друга Женю Хижняка я так и не нашел… Прямо из госпиталя демобилизовался Вася Хабибулин. Уехал домой в Уфу. Вполне здоров. Мне приказал: “Выздоравливай!” Он татарин, до призыва жил в Уфе, старший в семье, три сестренки. На прощание мы крепко обняли друг друга, и он сказал: “Ты заговоришь без карандаша. И еще расскажешь на своей родине о тех, кто уже молчит. Навеки!”

Дней через двадцать меня обмундировали, выдали документы и чемоданчик и отпустили на два месяца для поправки на родине. С этим чемоданчиком я поехал на Северную сторону и поклонился могилам моих недавних друзей-моряков. Вернулся в город, пошел на кладбище Коммунаров: “Простите, братишки! Я вас не забуду!”

После отпуска вернулся в Севастополь и продолжил службу на крейсере “Куйбышев”. Речь постепенно восстановилась, и сейчас я разговариваю вполне нормально. На “Куйбышеве” служил в рулевой машине. Дослужился до старшего матроса. Часто приходилось водить родителей погибших товарищей на могилы сыновей и рассказывать про их службу и мужество. В феврале 1957 года меня досрочно демобилизовали в запас. Пока служил, все время поддерживал связь с Васей Хабибулиным. Знаю, что женился. Родился у него сын Хаким. И связь потерялась.

После демобилизации работал в шахте. Потом Казахстан – целина. Работал комбайнером. Награжден Знаком ЦК ВЛКСМ “За освоение новых земель”. В 63-м году вернулся на родину. Сеял и косил хлеб до 1973 года. Живу в Славянске, работаю трактористом. Женат. Имею сына и внуков.

Бывший старший матрос Николай Семиошко».

Глазами водолаза…

Если гибель «Новороссийска» разыгралась на глазах тысяч людей, то только нескольким человекам (водолазам) довелось увидеть самые последние, самые жуткие – безмолвные – сцены морской трагедии.

Очень трудно представить теперь, каким чудовищным риском сопровождалось это задание – проникнуть в затопленный многоэтажный лабиринт опрокинувшегося корабля. Но я-то видел, точнее, слышал из динамика подводной связи, как хрипел и задыхался, как умирал заплутавший, заваленный в недрах затонувшего парохода «Адмирал Нахимов» водолаз Сергей Шардаков.

Но кто-то был единственным водолазом, которому удалось пробраться в ПЭЖ – пост энергетики и живучести, где до конца стояли офицеры-механики: инженер-капитан 1-го ранга Виктор Иванов, инженер-капитан-лейтенант Юрий Городецкий, инженер-капитан 3-го ранга Ефим Матусевич.

Федор Тимофеевич Капослёз из Черкасс утверждает, что именно ему удалось это сделать.

«Прежде всего, – пишет Федор Тимофеевич, – передо мной поставили задачу: обследовать воздушные подушки второго машинного отделения, проверить, есть ли в них живые люди, и если есть, то помочь им выбраться на поверхность. Я спустился в корпус линкора через тубус-шлюз, приваренный над прорезью в его днище. Вторая машина – огромнейшее помещение на корабле. Оно было затоплено в основном мазутом, который не доходил до свода над головой метра на два-три. Это и была “воздушная подушка”. Я вошел в нее в кислородном аппарате. Но поскольку кислород в соприкосновении с маслом, с мазутом взрывоопасен, я, промыв свой дыхательный мешок, перекрыл запорный вентиль, снял аппарат и повесил его па бимс. Дышать, хотя и с большим трудом, можно было и так, зато я освободился от лишней скованности и получил возможность двигаться свободнее. Да и видимость без очков улучшилась. Несмотря на все это, ни живых, ни мертвых моряков во второй машине я не обнаружил. Пробыв в изолированном отсеке в течение десяти часов, я выбрался через тубус на днище. Как выяснилось впоследствии, мы слышали ответы на наши запросы через аппаратуру звукоподводной связи инженера Шеина не из второй машины, а из первой, и пока мы обследовали вторую машину, в первой люди уже перестали подавать признаки жизни. Проводить снова подобную операцию не имело смысла, ибо люди, находясь в окружении мазута и в атмосфере с высоким содержанием двуокиси углерода, продержаться долго не могли.

Мне пришлось выполнять личное задание председателя Правительственной комиссии Малышева: пройти из-под палубы затонувшего корабля через кормовой люк в носовую часть линкора, а там пробраться в ПЗЖ. Цель: разыскать журнал боевых действии и снять с надверной части входа в ПЭЖ чертеж корабля, выполненный на плексигласовой доске. Была еще одна просьба: поднять тело начальника Технического управления капитана 1-го ранга Иванова. Мне предложили идти в кислородном снаряжении и без страховки с поверхности, взяв с собой лишь запасной аппарат. Прикинув дифферент на нос затонувшего корабля, я понял, что глубина в носовой части корабля равна не 20 метрам, как считали, а свыше 30, и погружаться в кислородном аппарате бессмысленно. Поэтому я выбрал вентилируемое снаряжение – родной “трехболтовый” скафандр. Погрузился в 24 часа (не помню точно числа), пробирался в ПЭЖ около двенадцати часов, потому что путь преграждали большие завалы, особенно в батарейной палубе, где все было смешано вместе с телами погибших. Местами завалы поднимались во всю высоту междупалубного пространства. Приходилось останавливаться, разбирать нагромождения, а затем продолжать путь. Мой подводный фонарь был очень громоздок, тяжел, а света в воде, точнее, в смеси мазута и взбаламученного ила, почти не давал. Все, что встречалось на пути – люки, предметы, трупы, – все приходилось ощупывать руками. Несколько раз я опрокидывался вниз головой, и в шлем через головной золотник проникала, стекая по щеке, вонючая жидкость.

Наконец, я добрался к барбету ПЭЖа. Тут вода стала светлее, проявились очертания предметов, хорошо различались лица погибших. Здесь же я наткнулся на труп матроса Атаева, он плавал под углом примерно 45° и был одет по всей форме. У барбета сидел еще один товарищ, совершенно раздетый, в темно-синих трусах, стриженный под полубокс, и шея еще не распухла. На вид ему было лет сорок, волосы русые, лицо худощавое. За ним виднелась приоткрытая броневая дверь ПЭЖа – овальной формы, толщиной примерно 15 сантиметров. Открыть ее было трудно, ведь я уже выбился из сил. За массивной дверью оказалась еще и решетчатая – из начищенной бронзы. Проникнув в броневую рубку ПЭЖа, я начал поиск журнала боевых действий. На пути моем плавали тела моряков в противогазных масках на лицах. Над ними стояла воздушная подушка высотой около метра. Значит, гибли они не сразу. Обыскав все помещение, журнала я не обнаружил. Чертеж корабля в указанном месте не нашел, возможно по той причине, что руки мои на ощупь уже ничего не ощущали.

Видимость при подсвечивании фонарем вполне позволяла обнаружить внутри ПЭЖа всевозможные предметы, но ничего похожего на журнал не было. Лишь тела погибших плавали следом за мной. Сколько их было? Сейчас трудно точно сказать, помню – все были матросы, офицеров среди погибших не было. Предполагаю, что сидевший (именно сидевший) у барбета – это и был капитан 1-го ранга Иванов. Взять его с собой я физически уже не мог. К тому же в ПЭЖе я нашел сумку для секретных документов и теперь старался ее не терять. Вышел я примерно в 19.30–20.00 вечера. Состояние мое оказалось очень тяжелым, меня отправили на берег. Ночью начались припадки и терзали меня до утра.

Но самое обидное – то, что я нашел и с таким трудом вынес, оказалось вовсе не сумкой, а брезентовой подушкой-подкладкой.

Прошло много лет, а о том погружении я вспоминаю с болью в душе. И еще берет обида. Однажды обратился в паспортный стол за пропуском в Севастополь. Хотел поехать глянуть на город, где так много пришлось мне пережить за двадцать лет службы. В севастопольских бухтах нет места, где не пришлось бы мне работать. Растет при входе в кинотеатр “Победа” и моя катальпа, которую я посадил на прощание. И вот на мою просьбу о поездке в Севастополь белобрысая паспортистка ответила: “Вам там делать нечего”. Но это еще полбеды, а бывало хуже. Я тяжело заболел. Безусловно, сказались последствия длительных работ на больших глубинах. После последнего лечения в госпитале меня сняли с военного учета и уволили в 1960 году с флота почти без средств к существованию. Жена бросила, оставив пятилетнюю дочь. Уехал я из Севастополя в Черкассы, откуда был родом. Здесь военком полковник Ивашков спросил: “Зачем ты сюда приехал? Кто тебя звал?” Вот так я оказался и без права на квартиру… Те унижения, которые мне пришлось претерпеть, выходят далеко за рамки человеческого достоинства».

* * *

После того, как рассказ Капослёза был опубликован в севастопольской газете, я получил письмо от группы ветеранов-спасателей, в котором ставилось под сомнение всё, о чем поведал их бывший коллега. К сожалению, мне не удалось найти в архиве документов, подтверждающих правоту ни первого, ни второго писем. Еще одна загадка «Новороссийска»?..

«Их всех можно было спасти!»

И тех, кто боролся после взрыва за жизнь корабля, и тех, кто остался в корпусе после опрокидывания линкора. Так считает бывший офицер технического управления Черноморского флота инженер-капитан 2-го ранга Алексей Федорович Клейносов. Его письмо напоминало кропотливый научный труд, разве что без цифровых выкладок и чертежей.

«Хочу сказать о тех роковых решениях, которые усугубили трагедию моряков “Новороссийска” и привели к новым жертвам. Я не претендую на то, что мои рассуждения – истина в последней инстанции. Но, как инженер, специалист, офицер, я обязан сказать всю правду, какой бы горькой она ни показалась…

…В начале 2-го часа ночи 29 октября 1955 года я был разбужен в постели взрывом очень большой силы. Этот взрыв мне показался необычным, как бы двойным, то есть следовавшим один за другим с весьма незначительным интервалом. Всматриваясь в ночную темень из окна, обращенного на площадь Революции, я подумал, что это были выстрелы береговой батареи.

Только утром, придя на службу, я узнал от своих товарищей о страшной трагедии… Чуть позже до нас дошла печальная весть, что при опрокидывании корабля, вероятно, погиб и наш начальник – инженер-капитан 1-го ранга Виктор Михайлович Иванов. Вместе с ним был и инженер-капитан 2-го ранга Д.И. Мамонов, которому посчастливилось уцелеть. Вот что он нам рассказал.

– Иванов поднялся на верхнюю палубу вместе со мной и доложил комфлоту, что корабль находится в критическом состоянии, необходимо принять срочные меры по эвакуации личного состава. Этот доклад вызвал у Пархоменко яростный гнев. Он разразился в адрес начальника Техупра грубой бранью за то, что тот покинул ПЭЖ без его ведома, и приказал ему немедленно вернуться на место и продолжать работы по спрямлению корабля.

Пробираться среди множества людей по скособоченной палубе было нелегко. Крен быстро нарастал. Я понял, что корабль вот-вот перевернется. Отстав от Иванова, я вскарабкался на высокий борт. Едва успел перелезть через леера и спуститься к привальному брусу, как полетел в воду вместе со всеми…

Обо всем этом Мамонов рассказал позже. А тогда, в то черное утро, мы вместе с инженер-капитаном 1-го ранга А.С. Жадейко отправились на Графскую пристань. Оттуда нам хорошо было видно, как над водной гладью Северной бухты вздымалась темная громада подводной части перевернувшегося линкора. Мы прикинули высоту его борта – около трех метров… По обширному днищу быстро сновали люди. Несколько газорезчиков со шлангами в руках искали место для безопасной резки. Ступицы гребных винтов и их дейдвуды еще находились над поверхностью моря, так как в воду уходила только нижняя часть лопастей.

Громадный груз, весом более чем 26 000 тонн, предельно спрессовал воздух в приднищевой части корпуса. Под этим чудовищным стальным колпаком томились в ожидании спасения десятки молодых людей. Они не хотели верить в столь нелепую смерть, не хотели покоряться слепому року. На всю Северную бухту разносились их отчаянные стуки изнутри корпуса. Эта тревожная дробь острой болью отзывалась в наших сердцах. То была боль сострадания и боль бессилия: мы не могли сию минуту прийти им на помощь. Оставалось ждать и надеяться, что будут приняты действенные меры, что большинство пленников все же вызволят из смертельной ловушки. Обнадеживало то, что примерно часам к 10 утра погружение корабля фактически приостановилось. Его плавучесть стабилизировалась, и линкор в перевернутом состоянии как бы обрел свою новую ватерлинию. Огромный объем сжатого воздуха, скопившегося и его отсеках, позволял надеяться на выживание тех, кто оставался в “воздушных мешках”. И тут мы с ужасом увидели, что из кормовой оконечности судна полетели искры. Там резали днище! Два или три человека со шлангами (или проводами) спустились на ступицы гребных винтов. В обшивке транцевой кормы, примерно в районе коридора гребных валов, но выше метра на полтора от дейдвудных втулок, газорезчик за 20 минут вырезал дыру диаметром около 700 мм. Едва была прорезана обшивка корпуса, как из отверстия с нарастающей сил стал вырываться сжатый воздух. Под мощнейшим напором свистящий рев этой бушующей воздушной струи разносился по всей округе, заглушая стуки моряков в корпус…

Кричать с берега: “Что вы делаете?!” было бесполезно. Дыра вскоре была прорезана, и из нее выбралось человек семь моряков – те самые, что сумели пробраться из электростанции через днищевую грязевую цистерну к кингстону. Спасать этих матросов, конечно, было нужно, но не в первую очередь!

Мы с Жадейко поспешили вернуться в Техупр флота. Здесь уже офицеры бурно обсуждали события. К нам заглянул наш куратор – Леонид Георгиевич Сучилин (было часов 12 дня). Мы наперебой стали высказывать ему свои соображения. Предлагали немедленно заварить отверстие и срочно создать воздушный подпор. Для этой цели использовать высоконапорные воздушные компрессоры, имевшиеся у военных строителей и на предприятиях флота. Доказывали, что потребуется создать подпор не больше одной атмосферы. Ведь обшивка корпуса сохраняла герметичность на непрерывном участке от кормы до носовой переборки погребов главного калибра. Это составляло 150 метров, то есть свыше ¾ длины судна! Таким образом, общая площадь неповрежденного днища простиралась на 3900 квадратных метров. Элементарный расчет говорил, что для поддержания корабля на плаву необходим был подпор всего лишь около 0,7 атмосферы.

Предлагали мы и приварить к днищу шлюзовой тубус – один из отсеков списанной подводной лодки-«малютки». Этот тубус можно было бы приваривать поочередно в разных частях днища, где позволяли топливные цистерны, прорезать обшивку без опасения стравить «воздушную подушку» в атмосферу и выводить людей.

Выслушав нас, Леонид Георгиевич тяжело вздохнул: «Все это я уже предлагал в штабе флота. Но что там творится сейчас… Слушают только самих себя». Однако часам к 14 из штаба флота позвонили в Техупр и приказали доставить из подплава тубус-шлюз. Для этой цели туда уже был направлен буксир с 10-тонным плавкраном. На меня возложили руководство операцией по срезке тубуса с берегового фундамента, погрузке его на плавкран и доставке на линкор. Срезали мы в темпе.

Матросов с подплава подгонять было не надо. Все понимали, как дорога каждая минута.

Примерно в 16.00 плавкран № 84100 подошел к тонущему линкору. Огибая корму, мы слышали, как из прорезанного отверстия выходил воздух. Его вытесняла из чрева корабля подступавшая вода. Казалось, гигантское живое существо испускало последний дух.

Только мы приготовились выгрузить свой снаряд, как со спасателя «Карабах» вызвали через мегафон старшину плавкрана. Последовала команда: «Отставить выгрузку! Плавкрану немедленно следовать в район кормы, застропить гребные винты и подъемником удерживать на плаву тонущее судно».

Абсурдность этой затеи нас просто ошеломила. Но продолжать выгрузку тубуса старшина плавкрана отказался. Приказ есть приказ. Что делать? Кричать на «Карабах» что-либо бесполезно: судно далеко. Да и приказ наверняка исходил свыше, с берега… Мы чуть не плакали – упускалось драгоценное время, корабль продолжал погружаться.

Когда же плавкран натянул стропы и изрядно накренился, только тогда оставили эту глупейшую попытку. Покуда сняли стропы с гребных винтов, и буксир снова подвел плавкран к центральной части днища, надводный “борт” линкора возвышался над поверхностью едва ли не больше дециметра… Наконец плавкран перегрузил громадину башни на линкор. Установили в нужном районе, и несколько сварщиков попытались приварить основание тубуса, но вода уже начинала гулять по днищу, судно погружалось все глубже и глубже…

Страшно было подумать, что там, внизу, под нашими ногами, всего в каких-то считаных метрах от нас, погибали наши боевые товарищи.

Бездарные невежды утопили корабль окончательно. Кто именно? Пархоменко несет вину за первый этап трагедии, когда он неумело возглавлял борьбу за живучесть. За гибельный финал должны держать ответ те, кто преступно поспешил разгерметизировать корпус.

Повторюсь еще раз. Будь линкор на плаву, тубус-шлюз можно было бы последовательно перемещать в любой район, в том числе и в кормовые отсеки, предварительно заваривая отверстия, прорезанные в этих местах. Это бы не вызвало стремительного погружения судна и позволило бы спасти большую часть узников стального корпуса. Они были настоящими героями, выполнявшими свой воинский долг до последней минуты. Свидетельство тому и их песнь о “Варяге”, которую они пели, прощаясь с жизнью. Я слышал эту песню тогда. Она и сейчас терзает невыносимо мою грешную душу».

«В войну мы были мальчишками…»

Сколько было матросов на «Новороссийске», столько и судеб. Невозможно выбрать одну – общеподобную, типичную. И только время было одно на всех, и оно пометило их своими приметами, как пометил их флот одними и теми же лентами на бескозырках…

Матрос Виктор Салтыков, бывший левый замочный 7-й зенитной батареи линкора «Новороссийск». Он совсем еще не стар – немного за пятьдесят. Голубоглазый круглолицый русак из новгородского города Чудова. Тридцать лет работает в Севастополе таксистом. Вместе с сыном, в одном таксопарке. И все у него хорошо. И дом в Инкермане – полная чаша. И свои голубые «жигули» на ходу. Но стои́т в его глазах и мучает невысказанное, незабытое, непереданное… Виктор Иванович Салтыков:

– Мать умерла, когда мне семь лет было. Отец как раз на финской воевал. Остались мы с сестренкой одни. Отец вернулся, пожил с годик и – снова на фронт. В июне сорок первого ушел. А в сорок втором погиб на Пулковских высотах. Снайпером он был.

Сестру увезли из Чудова в деревню. Я ее потом лишь через тридцать лет разыскал… Ну а мне в ту пору девять стукнуло. Фронт вплотную надвинулся. Отправился я к бабушке, что за тридцать километров в селе жила. Шел по дороге вдоль Волхова вместе с беженцами, вместе с солдатами. «Мессеры» ту дорогу поливали свинцом. Я, как и все, падал на землю, укрывался за деревьями. Какой-то солдат мне сказал: «Не так ложишься, малец. Поперек. А надо вдоль. Не то немец тебе ноги отшибет, так и сгниешь в болоте. Головой ложись…»

Прибился я к этому бойцу, а он шел с горсткой своих товарищей, в ботинках без обмоток, отступали, видно, или часть свою догоняли. Солдаты ему говорят: «На что тебе этот малец?» А он: «Со мной пойдет, ни за что не брошу».

Через Волхов разрешали переправляться только военным. Гражданские – беженцы, повозки, скот – толклись по берегу. Разбегались, только когда немцы прилетали. Бойцы сели в лодку и меня с собой взяли. Шли за баржей с танком на палубе. Едва выплыли на середину реки, как опять «мессеры» налетели. Бомба угодила в баржу, танк свалился в воду, и волной от него перевернуло нашу лодку. Я плавать умел, но боец велел держаться за его гимнастерку. Так и выплыли. Собрались на берегу, кто доплыл. Отжали обмундирование и двинулись в ту деревню, где бабушка жила. Бабушка спрятала бойцов в дальней бане. Утром велела отнести им картошки и сказать, что в деревне немцы. Я пошел. Смотрю, все спят. Один на пороге бреется. Я ему передал, что бабушка сказала. Он крикнул: «Подъем!» Все вскочили, быстро собрались и ушли.

Так войну я в деревне и прожил, пока наши блокаду не прорвали и Чудов не освободили.

Спустя лет двадцать – уже после службы – разыскал я в Чудове сестру. Сказали мне знающие люди, что в магазине работает. Захожу в магазин, смотрю на продавщиц – какая из них Люда? Узнать не могу. Пошел к ней домой – адрес мне дали. Дождусь, думаю, тогда и узнаю. Дома дети, племяши мои, значит. «Мамка на работе». Тут Людмила приходит. «Брат так брат. Садись ужинать». Странно, думаю, встречает. Или не признала? Приходит с работы ее муж, она меня знакомит: «Вот брат мой двоюродный». Ах, думаю, вот оно в чем дело! Она меня за двоюродного приняла, что в соседней деревне жил.

«Не двоюродный, – говорю, – а родной».

«Как – родной? Быть не может! Витюшка в сорок первом погиб. В дом бомба попала…»

«Попала, – говорю, – да в другую половину. Меня соседи взяли. Давай-ка свой паспорт, сличим».

Сличили. «Ты – Салтыкова, и я – Салтыков. Ты – Ивановна, и я – Иванович. Ты в Чудове родилась, и я там же». Вот тут и признали друг друга. И в слезы…

Ну а с отцом у нас такая встреча вышла. Купил я как-то книжку «Бойцы Выборгской стороны». Вдруг в глаза строчки бросились: «Иван Салтыков, снайпер-инструктор 265-го стрелкового полка 5-й ополченской дивизии. Награжден орденом Красного Знамени за 137 убитых фашистов. Погиб на Пулковских высотах…» Поехали мы с дочерью в Ленинград. Там в одной школе музей 5-й дивизии. На стенде фото: слет снайперов Ленинградского фронта. Пригляделся – с краю отец мой стоит… Так вот и встретились…

В конце пятьдесят первого года меня призвали на флот. После присяги нас, молодых, минуя учебный отряд, доставили прямо на линкор. Я до службы работал в Северо-Западном речном пароходстве, так что имел представление, что такое судно. Но тут – такая громадина! Во сне не приснится.

Разместили нас в кормовом кубрике. Моя койка-гамак самая верхняя – в третьем ярусе. Никогда в таких не спал. Кое-как влез. Устроился, лежа на спине. Захотелось перевернуться на правый бок. Только повернулся, кувырк – и вниз слетел, на спящего старшину. Еще раз влез и еще раз кувырнулся. Чуть не плачу – издевательство, а не койка. Старшина сжалился: «Возьмись за пиллерс, подтянись, найди место спиной и опускайся». – «А если на боку?» – «Свалишься». – «А вы как же?» – «С наше, браток, послужишь, так же научишься». Потом, конечно, приспособился. Шутка ли – пять лет в гамаке качаться. Зато в шторм – никаких проблем, вся батарея качается от борта к борту, как младенцы в люльках. Только храп стоит.

В тот первый день захотелось нам с приятелем в гальюн. Да где его найдешь в таком лабиринте? Спросили мы у старослужащего Ивана Сопронова. «Ладно, – говорит, – дуйте за мной!»

Ну, мы и дунули. Шли по каким-то длинным коридорам, спускались под палубы, пробирались через кочегарки, снова поднимались и снова петляли по каким-то проходам, коридорам… «Ну, – думаю, – дела. Мало того, что убегаешься, так и не найдешь его, этот гальюн, пропади он пропадом». Мы уж и вовсе ориентировку потеряли – где корма, где нос, где левый борт, где правый… Тут Сопронов нас наконец привел. «Вот вам, блаженствуйте!» И ушел. Дела мы сделали, а как обратно выбираться? Стали Ивана искать, всех подряд спрашивать: «Не видали ли моряка такого – рослого, полного?» Народ посмеивается: «У нас тут все не худенькие! Из какой он бэ-че?» – «Не знаем». – «А вы из какой?» – «Артиллеристы мы…» – «Дивизион какой?» – «Зенитчики…» – «Эк, вас куда занесло! Да у вас же свой гальюн рядом». Ну, хохот, конечно… Разыграл нас Сопронов. Нашлась добрая душа, вывела нас на верхнюю палубу, а там по левому борту на ют пробрались, отыскали свой люк – и вниз.

В октябре пятьдесят пятого я дослуживал четвертый год. Сам уже молодых за кипятком на марс посылал. Ну, правда, сигнальщики перехватывали, объясняли, что выше лезть уже не положено, а за чаем надо метров на двадцать вниз спуститься – на камбузную площадку, в самоварную выгородку.

За неделю до взрыва линкор стоял в Донузлавском порту. В три часа ночи всю эскадру подняли по тревоге, и корабли срочно перешли в севастопольскую бухту. Говорили, что в Черном море обнаружили неизвестную подводную лодку. Вот и перевели нас под надежную защиту.

В пятницу 28 октября, после выхода на стрельбы, мы встали против Госпитальной стенки. Объявили сход на берег и стирку. Боцманская команда вооружила бельевые леера, подали воду на ют, и там, на тиковой палубе (деревом была покрыта только корма), мы начали драить щетками свои робы и форменки. Стирали на совесть. Были такие ловкачи, что замазывали всякие пятна на белых брюках и форменках зубным порошком. Но Сербулов, помощник командира, умел их выводить на чистую воду. Выстроится братва перед увольнением по «форме раз» (белый низ, белый верх), Сербулов пройдется вдоль строя и – цепочкой по штанам. У кого белая пыльца вспорхнет – вон из строя стираться…

Я в увольнение не собирался. Постирал бельишко, а вечером отправился в гости к земляку – шестнадцатилетнему юнге из оркестра Коле Крайневу. Он тоже родом из Чудова. Знать бы, что видимся с ним в последний раз. Взрыв прошелся как раз через кубрик музыкантской команды, и юнгу разорвало в клочья… Взрыва я не слышал. Наш 13-й кубрик находился под шкафутом правого борта, в забашенном пространстве 2-й противоминной башни, за ее основанием и висели наши койки. Проснулся от крика дневального Омельченко:

– Подъем! Корабль взорвался!

Света нет. Включили аварийные синие плафоны. Молодых толкаю, а они спят, только во сне мычат. Молодых много было. Наши войска как раз из Австрии вывели, и часть солдат прислали на линкор. Прибыли за день до взрыва, в сапогах. В воде их потом эти сапожки потянули. Объявили боевую тревогу. У нас, зенитчиков, так было заведено: по тревоге хватали одежду и – на боевые посты. Там уже одевались. Главное, чтобы успеть самолеты «противника» встретить. А в чем ты – неважно. В трусах и шлемофоне, но в руках – маховики, в прицелах – небо.

Нас вот так же в пятьдесят четвертом подняли. Тогда над севастопольскими бухтами пролетал иностранный самолет-разведчик. «Новороссийск» первым открыл зенитный огонь. Но наш потолок – 14 километров, а самолет выше летел. Били в самый зенит, так что осколки на корабль полетели. Ведищеву, правому замочному, плечо разворотило… Вся эскадра стреляла, но самолет ушел. Его потом над материком сбили, почти как Пауэрса.

Вот мы и решили – снова провокация. Примчался я на свой 71-й боевой пост – это на правом борту возле фок-мачты спаренные зенитные «сотки». Натянул шлемофон – первая команда пошла: «Орудие боевым – зарядить!» Тут из элеваторного люка стали выскакивать патроны – один за другим. По 28 килограммов штучка. Зарядил я свое левое, доложил «Товьсь!», руку на спуске держу, слышу в наушниках голос наводчика вертикального: «Цели нет». Наводчик горизонтальный: «Цели нет». Прогнали по всему азимуту – одни звезды. Нет воздушных целей. Слышу команду с КП: «Дробь стрельбе. Спасать людей. Спустить шлюпки!»

У нас в батарее были лучшие гребцы – призовая шлюпка. Шлюпки спустили быстро. Спасли тех, кого выбросило взрывом в море: часового на баке, Кичкарюка Ивана из нашего дивизиона и еще моториста с баркаса. Ночью под правым выстрелом стояли баркасы. В воде от взрыва образовалась впадина-воронка. Баркасы в нее провалились. Кто наверху в них спал – тех выбросило на поверхность, кто внутри – погибли.

Меня послали в носовую часть – на разведку и помощь. Первый, кого я увидел, – наш почтальон Блинов. Стриженный по второму году, он лежал навзничь, с вывалившимися кишками. Глаза были открыты, но уже ничего не видели. Помощь Блинову была не нужна… Я побежал дальше, к огромной – от борта до борта – дыре в палубе. Оттуда неслись крики и стоны, туда светили фонарями, спускали переносные лестницы… Весь бак был залит илом. Набрал его полные башмаки…

Никогда не забуду, как старшине 2-й статьи (фамилию не знаю) зажало полуоторванным комингсом правую руку. Как ни дергали его, как ни отгибали железо – крепко зажало, ни в какую. А нос погружается, вода подступает. Ему аварийный топор притащили. «Руби руку!» – кричат. А он не может, духу не хватает… В воду уже по грудь ушел… Притащили ему кислородник, КИП-5, натянули маску, так он и ушел под воду, только свободной рукой на прощанье помахал… Кислорода ему на час, наверное, хватило…

В корабельном карцере двое сидели. Один из нашей батареи – Иван Медведков, москвич, сирота. Нагрубил старшине батареи мичману Родионову и сел. Другой – Науменко, из БЧ-5.

Часовой стоял из молодых – Бойко. Испугался крена, хотел бежать. Арестованные в крик: «Выпусти!» Бойко сбил прикладом замки. Успел. Выскочили. Науменко и сейчас живет, на Морзаводе бригадиром дизелистов работает. А Медведков при опрокидывании утонул.

Весной ездил Медведков в отпуск. Коля Рылов его к себе пригласил – в тамбовскую деревню. Там он зазнобу завел и даже ребенка успел зачать – к ноябрьским праздникам ждали. Как раз и служба кончалась. Костюмчик к свадьбе справил. Да вот не довелось. И Коля Рылов погиб. И вот что обидно: живет где-нибудь Иванове дите, парню или девице сейчас уже за тридцать. А отца подлецом считают. Обещал жениться и не приехал. «Похоронку» ведь в ту деревню не прислали. Хотели с ребятами написать – да кому? На деревню девушке? Ни имени невесты не знали, ни названия села…

Сидели мы при орудии, пока не дали команду: «Незанятым борьбой за живучесть спуститься в кубрики, забрать комсомольские билеты, книжки “боевой номер” и построиться на юте!»

Что было дальше? Бежим мы на ют по правому борту. Не успели добежать – новая команда: «Всем по боевым постам!» На наше счастье, на рострах стоял помощник командира Сербулов. Он-то сразу понял, что нам грозит, и на свой страх и риск адмиральскую команду отменил. Крикнул нам: «Всем к борту!» Линкор уже вовсю кренился на левый борт. Мы помощника послушали, это нас и спасло. Перелезли мы через леера правого борта и встали на неотваленные выстрела. По ним хорошо было добираться до десантных барж, что стояли под правым бортом. Но на пути к ним – парадный трап. У входа на него – комфлота Пархоменко с адмиралами. Застопорились мы. На адмиралов не попрешь. Сели на выстрел и ждем. Старшина батареи мичман Родионов кричит мне с площади грот-мачты: «Виктор, давай сюда! Мачта в любом случае над водой останется… Давай шустрее, а то пожалеешь!»

Мичман Родионов всю войну на «Красном Кавказе» прошел, знал, что к чему. Я бы полез к нему, но побоялся: уж очень высоко, 27 метров. С борта все же пониже прыгать… Не помог Родионову фронтовой опыт. Грот-мачта, облепленная на всех площадках и мостиках людьми, со всего размаха ухнула в воду и сразу же ушла в жидкий грунт на глубину своей высоты. Почти все погибли.

Мы же сидели за леерами на выстрелах, в общем-то на борту, и когда он стал выходить из воды – линкор опрокидывался на левый бок, – мы побежали по нему, как бегут по цилиндру эквилибристы. Сначала мы бежали мимо иллюминаторов по краске, потом краска кончилась, и за ватерлинией пошло мокрое, скользкое, обросшее ракушками железо. Оно надвигалось на нас, уходило под ноги со страшной скоростью, но все же мы успевали. Это был отчаянный бег – по борту опрокидывающегося корабля. Вдруг перед нами вырос длинный, полутораметровый барьер – скуловой киль. Ленька Смоляков, он впереди бежал, ухватился за киль и мне кричит: «Держись за мои ноги!» Я схватил его за штанины, но в мои ноги тоже кто-то вцепился, потом еще… Я не удержался, оторвался, и вся цепочка покатилась по острым ракушкам – ладони, локти, колени, все в кровь. Но все же расцепились. Кое-как я вскарабкался на скуловой киль, перелез через проклятую ребрину и очутился на спасительно широком днище линкора. Стою, как на огромном плавучем острове. Много нас тут оказалось, человек пятьдесят. В том числе и Ваня Сопронов из Воронежа, тот самый, что в гальюн нас за семь верст водил. Мы все бросились в нос, откуда бил из пробоины высокий фонтан. Почему-то все решили, что вот-вот взорвутся погреба кормовых башен, а в носу боезапаса – поменьше… Кое-кто сбрасывал бушлаты, одежду, кидался в воду и плыл к берегу. Пример был заразителен, я тоже начал расстегивать ремень, да вдруг увидел, как парень, что поплыл через бухту к Куриной пристани, вдруг скрылся под водой и уже больше не вынырнул…

– Ребята, кто на киле, ко мне! – Это кричал помощник начальника штаба эскадры капитан 2-го ранга Соловьев. – В воду не прыгать! Утопят! Держаться всем на днище!

Если бы не он, меня, да и других, на свете давно не было сейчас. Встретил бы его теперь – в ножки поклонился. Удержал нас Соловьев от безрассудства, от горячки. Остались мы на днище. Помню, вынырнул из воды курсант, забрался на днище, нашел чью-то брошенную одежду, переоделся в сухое, достал из кармана папиросы, закурил и головой покачал: «Вот это практика-а!..»

Подошла десантная баржа. Покатость линкоровского борта мешала ей пристать вплотную. Тогда нам стали бросать концы и перетаскивать на борт. Только я перебрался таким макаром, вдруг слышу: «Витька, помоги!»

Между корпусом корабля и баржей барахтается Петька Науменко. Бросил ему пожарный шланг. Тот по нему и влез. Потом еще кто-то.

Доставили нас в госпиталь, налили по полкружки спирта. Опрокинули, а руки все равно трясутся, в кровь изрезаны. Шел мимо врач-подполковник, увидел, как руки у нас дрожат.

– Ну что, ребята, не можете успокоиться? Налейте им еще.

Утром нас вызвали на госпитальный причал опознавать погибших. Их было много, они лежали в несколько рядов. Мы ходили между ними, вглядывались в неузнаваемые – распухшие, изъеденные мазутом – лица. Узнали только одного из своей батареи, и то лишь по родимому пятну на ноге. Колю Рылова опознал по татуировке на руке – «Катя», так звали его любимую девушку…

Офицер, шедший за нами, записал его фамилию в блокноте, вынул из робы документы и бросил их в фанерный ящик клиновидной формы. Там было уже много боевых книжек и комсомольских билетов, разбухших от воды. Я не смог долго находиться на причале – нервы слабину дали – и попросил, чтобы меня в опознание больше не назначали.

В войну мы были мальчишками. Но многим из нас война отпустила лишь десять лет мирной жизни. На «Новороссийске» она вернулась к нам, дыхнула в лицо из-под воды. Мы обязаны помнить тех ребят, чьи тела лежали на Госпитальном причале. Они тоже погибли на Великой Отечественной… Мой племянник вернулся из Афганистана седым. Его погибшие товарищи получили награды посмертно. Но ведь и мои товарищи по «Новороссийску» были ничуть не хуже той молодежи, что воевала под пулями душманов.

Матрос Полковников

Я разыскал его в Москве, на Садовом кольце, в бывшей келье монастыря, превращенной в один из кабинетов Министерства связи РСФСР. На стене под сувенирным штурвалом висел великолепный фотоснимок «Новороссийска».

У Михаила Ивановича Полковникова – бывшего электрика электротехнического дивизиона – спокойное грустное лицо. Родом он из села Морозова, что под Касимовом, на рязанской земле. И хотя занимает теперь в министерстве большой пост и офицер запаса, все же, знакомясь, представляется порой с флотской лихостью:

«Матрос Полковников».

День начинался рабочий, страдный. За окном вовсю ревело Садовое кольцо. Рассказ о «Новороссийске» то и дело прерывался звонками – Михаил Иванович снимал разномастные телефонные трубки, извлекая их порой из самых невероятных мест: из-за спинки кресла, из ящика стола… Приносили бумаги на подпись, врывались в двери посетители. Пока наконец хозяин кабинета не вызвал секретаршу и не взмолился:

– Полчаса меня ни для кого нет!

Правда, и в эти полчаса прорывались звонки из Совмина и других важных мест. Полковников нажимал клавиши селектора и слушал с отсутствующим взглядом. В эти минуты он был на «Новороссийске».

– Я лег поздно. Засиделся в кубрике у своего дружка Коли Шавладзе из Тбилиси. Он учил меня грузинскому языку, и мне никак не давалось сочетание «цхэ»… Мог ли я подумать тогда, что это наш последний урок? Коля погиб при взрыве.

Через наш кубрик проходила шахта носовой электростанции. Между этой шахтой и барбетом башни главного калибра и висела моя койка во втором ярусе. Наверное, этот закуток и спас меня от удара взрывной волны. Швырнуло меня за левый борт, и очнулся я лишь от холода подступившей к голове воды. Вовремя, а то бы захлебнулся… Уши забиты илом, темень, ничего не вижу и не слышу… Спасибо нашему комдиву Матусевичу, учил нас ориентироваться внутри корабля в полной тьме. Нащупал я дверцы рундука, а одна из них была с приметиной – выпуклая. И сразу понял, где я. Пополз к трапу, ноги побиты, но не переломаны. Когда бросило меня на швеллер коечной стойки, то, видно, размозжило бедренные мышцы. У трапа глянул вверх и увидел звездное небо. Озадачился: как же так – ложился спать на третьей палубе, а оказался на первой? Потом дошло – это пробоина.

Подняться по трапу я не смог. Но, зная расположение смежных помещений, вспомнил, что один из люков шахты электростанции открывался в наш 14-й кубрик. Через него и выбрался по скоб-трапу наверх. Вот тут нервное напряжение чуток спало, и ноги мне начисто отказали. Упал на палубе, бьюсь в иле… Подбежали ко мне наши электрики. Они в фок-мачте ночевали, там была выгородка для зарядки аккумуляторов, ну, они, чтобы утром на физзарядку из кубрика не бегать, там и спали. Поэтому сразу же нашлась простыня, надрали ее на ленты и забинтовали ноги. Помогли добраться до 17-го кубрика, где была медсанчасть. Матрос-санитар сделал нормальную перевязку, вколол противошоковый укол, дал глотнуть спирту. Тут от всех этих процедур вернулся ко мне слух, я почувствовал, что могу стоять на своих двоих, а раз объявлена боевая тревога, то место мне не в лазарете, а на родном боевом посту – в турбогенераторной 3-й электростанции в корме. По боевому расписанию я обеспечивал подачу электроэнергии на приборы управления кораблем.

Трансляция не работала. Мы все так и сидели, пока перед самым опрокидыванием в наш отсек не заглянул старшина 1-й статьи Миша Батяев, земляк мой почти – из Мытищ. Закричал он нашему мичману:

– Эх, дед, войну провоевал, а понять не можешь, что в такой крен кувырнемся к едрене-фене! Команда была: «Покинуть корабль!»

Только мы выбрались наверх, как все и посыпалось. Прыгнул я на правый борт, что из моря выходил. По счастью, на винты не попал, угодил прямо в воду. А она холодная – ноги вконец отказали. Я до флота штангой занимался, руки сильные были, поплыл на одних руках. Ну и еще раз мне повезло: какой-то матрос (кто – не знаю) стал меня поддерживать на плаву. Устанут руки, он меня за трусы держит. Потом я плыву, он на спине отдыхает. Так до берега и добрались.

В госпитале отмыли от ила и мазута (ил даже внутрь часов «Победа» попал) выдали халат и кальсоны. Лег в палате. Тут нервы отошли, заныли побитые ноги, да так, что света белого не вижу. А раненых все привозили и привозили. Пришел врач и попросил:

– Товарищи, кто может самостоятельно передвигаться, просьба перейти на плавучий госпиталь.

Взял я костыли и побрел вслед за командой ходячих… Никогда не забуду, как отнеслись к нам севастопольцы – женщины, дети, рабочие приходили к нам в палаты, несли яблоки, дыни, виноград. Пионеры притащили из магазина целый короб «Беломора».

Потом служил я на крейсере «Куйбышев», но недолго. Комиссовали по ревматизму.

Вот что интересно: и мне, и деду моему по матери – боцманмату Юмакову Никифору Антоновичу – довелось служить в одной и той же бухте. Только дед Первую мировую прихватил – плавал на подводной лодке «Кит», а мне «Новороссийск» выпал.

Дед читал много. Еще в Севастополе выписал собрание сочинений Дарвина, прочитал все тома и стал атеистом. Прожил 83 года. Перед смертью просил, чтоб похоронили его в тельняшке. Я ему свою снял. А бабка сказала, что так нельзя.

Полчаса, отведенные на беседу, истекли, и в кабинет «матроса Полковникова» ввалились истомленные ожиданием посетители. За монастырским оконцем ревело раскаленное Садовое кольцо.

«Об этом жутко вспоминать…»

Письма севастопольцев, моряков и их родственников… Они сами собой складываются в некий пазл, который рисует общую картину. Вот одно такое:

«В 1955 году я, Никантонов Александр Федорович, проходил службу при военно-морском госпитале в качестве старшины катера. 28 октября заступил на вахту по проходной госпиталя.

В начале новых суток и бухте рванул взрыв, от которого вылетели стекла в наших корпусах. Я кинулся на госпитальный причал и увидел невдалеке притонувший линкор “Новороссийск”, освещенный прожекторами кораблей. Вскоре стали поступать раненые. В операционной работал хирург Николай Кондратьев, который почти сутки не отходил от окровавленного стола, пока его самого не вывели в полуобморочном состоянии…»

Бывший командир 4-й башни главного калибра капитан 3-го ранга в отставке Владимир Николаевич Замуриев продолжает этот печальный рассказ в объемистом письме, присланном из Новороссийска. Он навсегда остался в городе, имя которого носил его корабль.

«Наша команда, одетая в химкомплекты, должна была выгружать погибших и укладывать их в складах на Инженерной пристани. Там же, в конце длинного помещения, были складированы около тысячи гробов увеличенного размера. Мы работали по 4–10 часов. Я доставал из карманов документы, зачитывал фамилии, а матрос, сопровождавший меня, записывал их в журнал. Если документов не оказывалось, я разрезал большими ножницами робу и искал подписи на тельняшках…

Затем стелили в гроб простыню, укладывали тело погибшего, накрывали его другой простыней и заколачивали крышку с прибитой новенькой бескозыркой. Помечали гроб регистрационным номером и приступали к следующему.

В тот день мы отправили на Братское кладбище 220 гробов. Их возили 6 автомашин, но порой и они не успевали со своими траурными рейсами. На второй или третий день были организованы похороны 42 человек на городском кладбище Коммунаров. Гробы с телами погибших были вывезены ночью и уложены в братскую могилу. Могила была открыта. Наутро весь оставшийся в живых экипаж был выстроен по подразделениям в колонну по четыре – всего около 1200 человек – и во главе с командиром капитаном 1-го ранга Кухтой, старшим помощником капитаном 2-го ранга Хуршудовым и замполитом капитаном 2-го ранга Шестаком направился на похороны. Колонна получилась длинная: если голова ее втягивалась в улицу Адмирала Октябрьского, то хвост был по другую сторону площади Революции – где-то у комендатуры. Горожане смотрели на нас поначалу с недоверием: ходили слухи, что, мол, экипаж погиб почти весь и что в колонну набрали подставных лиц… Ох уж эти слухи! Но вскоре многие стали узнавать в наших рядах своих знакомых, родственников, да и потом линкоровцы всегда выделялись ростом – ниже 175 сантиметров не брали. В общем, поверили и пошли следом.

Перед преданием тел земле был митинг. Мне запомнилось выступление помощника командира капитана 2-го ранга Зосимы Григорьевича Сербулова. Не скрывая слез, говорил он, как горько хоронить матросов, погибших не на войне, а в мирное время…

Он, прошедший всю войну на действующем флоте, не раз смотревший смерти в глаза, плакал по матросам, как по родным детям…

Позже было признано, что похороны организовали неправильно. Нужно было гробы открыть и переносить их на руках. А так снова поползли слухи, что в гробы клали по полчеловека. На самом деле только в два гроба были уложены останки четырех матросов, точнее, то, что от них остались. Мне пришлось выполнять еще одну нелегкую работу. Вместе замполитом нашего дивизиона М.В. Ямпольским мы собирали адреса погибших и писали “похоронки”. Писали и письма родственникам – в день по 30–50 писем. Где-то через неделю нам разрешили сообщать в этих письмах, что все-таки произошло. Писали примерно так: “29 октября в 1 час 30 минут под линкором “Новороссийск”, на котором служил Ваш сын, произошел взрыв. Корабль перевернулся и затонул, поэтому мы не можем переслать Вам его личные вещи на память. Такого-то числа его тело было найдено (или не найдено) и похоронено в братской могиле на Северной стороне.

Посмертно Ваш сын представлен к правительственной награде – ордену Красной Звезды”.

Если были известны какие-либо подробности о службе и гибели сына, сообщали и их. Затем подробно разъясняли, какие льготы имеет семья погибшего: получение жилья в трехмесячный срок, на денежное пособие и прочее… Писали в военкоматы с просьбой оказывать помощь семьям “новороссийцев”.

Ответные письма приходили нам мешками… Были среди них такие, какое прислала одна девушка: “Ты оказался подлецом. Обещал писать, а сам… и т. д.”. Пришлось и ей написать, хотя она и не считалась близкой родственницей. Потом пришло слезное извинение.

Мы старались, чтобы никто из пострадавших “новороссийцев” не остался без внимания. В моей башне служил старший матрос – помощник замочного правого орудия. В момент взрыва он стоял с карабином на посту у гюйса, в носовой части линкора. Ударной волной его выбросило за борт. По счастью, он остался жив. Подплыл к якорь-цепи и стал звать на помощь. При этом оружие не выпустил из рук. Вахтенный офицер тут же выслал за ним баркас. Матрос сдал карабин, и его переправили в госпиталь, где поставили суровый диагноз – тяжелое сотрясение мозга. Дали ему 2-ю группу инвалидности (160 рублей в старом исчислении). Но матрос не захотел оформляться, боялся, что ему с такими документами откажут в приемной комиссии института. Тогда мы сделали запрос и убедили парня, что его примут и с инвалидностью.

Наконец, последнее, чем мне пришлось заниматься в связи с “Новороссийском”, – это оформление наградных листов. Для этой цели отрядили группу офицеров в пять человек во главе с командиром артиллерийской боевой части (БЧ-2) капитаном 3-го ранга Ф.И. Тресковским. Работали мы три дня, точнее, трое суток, так как рабочий день заканчивался в 2–3 часа ночи. Наградные листы были написаны на всех погибших, на шестерых спасателей-водолазов и на девять человек, спасенных из корпуса опрокинувшегося корабля (семеро из электростанции и двое из кубрика № 31). Постановлением Совета Министров СССР от 5 декабря 1955 года было указано назначать офицеров-“новороссийцев” на повышенные должности…

Простите, писать больше не могу. Очень тяжело вспоминать…»

Лейтенантовы вдовы

Этим двум милым, интеллигентным москвичкам, моложавым бабушкам, выпал один и тот же жребий – быть вдовами лейтенантов. У той и у другой висят на стенах увеличенные фотопортреты вечно молодых мужей. Строгие, серьезные лица лейтенантов пятидесятых годов. На офицерских погонах инженерные «молоточки». Командир котельной группы инженер-лейтенант Владимир Писарев и командир трюмной группы инженер-лейтенант Анатолий Михалюк… Они так никогда и не увидели своих детей, хотя оба знали – еще месяц-другой, и они станут отцами. Оба сгинули в преисподней перевернутого линкора: один в «трюмах», другой в «котлах».

Есть ли большие трудяги на корабле, чем командиры котельной и трюмной групп?

Кто из офицеров поднимался в кают-компанию из таких глубин линкорова чрева, из чудовищных подпалубных лабиринтов, из адовых котельных отделений, где и черти бы свалились от рева форсунок и жара распыленного мазута? У кого из офицеров столь тяжелый «личный состав»? Тяжелый по характеру, к тому ж не бог весть какой грамотешки, изнуренный огненными вахтами, короче, отнюдь не благонравный?..

Эти инженер-лейтенанты не унывали, и все у них спорилось…

– Володя, Владимир Евгеньевич, – рассказывает Людмила Борисовна Писарева, – родом из нижегородского села Возьянка. По семейным преданиям, состоял в дальнем родстве с писателем Писемским. Поступил в высшее военно-морское инженерное училище в Пушкине, потом круто изменил выбор, стал студентом Московского химико-технологического института имени Менделеева. И все же флот перетянул. В 54-м получил кортик и погоны лейтенанта вкупе с дипломом инженера-паросиловика. Сначала его назначили на крейсер «Адмирал Нахимов», а с марта 55-го перевели на линкор «Новороссийск». И всего-то полгода довелось ему на нем послужить…

Мы снимали комнату на Садовой улице. Это на самом верху Севастополя. Из нашего окна всегда были видны верхушки труб «Новороссийска», и я определяла по ним, где муж: нет их – Володя в море, есть – значит, может ненароком и домой заглянуть. Он ведь сутками пропадал на корабле. Служба.

Взрыва я не слышала. Утром, как всегда, выглянула в окно. Труб нет. Все ясно – ушли в море. Я ждала ребенка и потому частенько наведывалась на рынок за свежими овощами. В то утро, без всяких дурных предчувствий, отправилась в Артбухту с хозяйственной корзиной. Тетки в очереди гудят: «Новороссийск», «Новороссийск»…» Прислушалась – ушам не верю: взорвался! Первая мысль: наверное, котлы! Володя!.. Кинулась на возвышенность, откуда видна Северная бухта. Вижу: против госпиталя – огромная подводная лодка, только без рубки. Пригляделась – это днище опрокинутого линкора. И люди по нему ходят. По молодости была уверена – жив. Жив Володя! Накупила яблок и – скорей в госпиталь. Он, конечно же, там! У решетки меня не пускают. Всем женам говорят – либо жив, либо погиб, а мне – «неизвестно». День – «неизвестно», два – «неизвестно». Видимо, была надежда, что из перевернутого корпуса еще выйдут люди. Он был там. Только после того как внутри затихли последние стуки, мне выдали свидетельство о смерти. Я осталась совсем одна. Мужа нет. Жилья нет. Вот-вот должна была родиться дочурка… Что делать? Правда, на произвол судьбы меня не бросили. Дали однокомнатную квартиру на окраине Москвы. Вот в ней и живу, и дочь вырастила… Преподавала в школе русский язык и литературу.

Однажды пришли в гости Володины матросы. Рассказали, что видели лейтенанта Писарева за несколько минут до опрокидывания линкора. Он надел черные перчатки, сказал: «Приказ есть приказ!» – и полез в котлы…

* * *

Марианна Александровна Михалюк захватила в гости к подруге пачку старых – севастопольских – фотографий. Тоненькая, подтянутая, спортивная – ее и сейчас легко представить женой 24-летнего лейтенанта. Анатолий Михалюк, ее муж, был самым молодым среди «механических» офицеров линкора.

– Мы дружили с ним с трех лет. Даже к бабушкам ездили гостить вместе. Они жили по соседству – в старинном городе Александрове. Там же играли в моряков, пиратов, капитанов. Толя мастерил кортики, бескозырки… Учились в одной школе, только он шел классом старше. Но это не мешало мне прорабатывать его на комсомольском бюро за задержку с выпуском стенгазеты. Рисовал он прекрасно! Домой возвращались вместе, он слегка урезонивал меня за принципиальность: «Ну ладно, ну чего ты так напустилась… Сказал, сдам в срок, – сделаю». Это было его золотым правилом – держать слово.

Конечно же, он поступал только в морское училище – в филиал «Дзержинки» в Пушкино. Учился вместе с Володей Писаревым, только на разных курсах. Защитился на «отлично». Ему предложили выбирать флот. На Черное море была лишь одна вакансия. Он хотел на Север, но пожалел меня. «Ты у меня такая маленькая, худенькая, куда тебя в Заполярье везти?!» И поехали мы в Севастополь. Был март 55-го. В день приезда объявили общефлотское учение. Сирены воют, матросы в касках бегают… Сидим мы в ресторанчике, решаем, где приткнуться. А одна женщина спрашивает его:

«Сколько вашей жене лет-то? Школу-то хоть кончила?» А я уж пединститут закончила, романо-германская филология…

Сняли мы комнатку на Ивана Голубца. Виделись нечасто. Толя вживался в службу, в экипаж, в сложное корабельное хозяйство. Да и не баловали лейтенантов сходами на берег. Я его всегда до самой Минной стенки провожала – на баркас с линкора. Хоть в пять утра, с первым троллейбусом.

К осени ждали прибавку в семействе. По моим подсчетам, она должна была произойти 25 ноября. Врачи советовали мне рожать дома, в Москве. Я тянула до последнего, не хотелось расставаться. Уехала 27 октября. За два дня до несчастья.

О беде сообщили не сразу… Прошли ноябрьские праздники, а поздравление от Толи я не получила. Это удивило, он не мог не прислать открытки. 10 ноября у меня день рождения, и снова молчание. Тут уж я встревожилась и послала телеграмму его товарищу. Он тоже не ответил (потом выяснилось, погиб вместе с Толей). Я послала телеграмму на имя командира корабля. 14 ноября почтальон приносит ответную депешу: «Сообщаю, что Михалюк Анатолий Емельянович погиб в море при исполнении служебных обязанностей. Командир части». Я не поверила. Этого просто не могло быть. Что-то напутали… Сели мы с мамой в поезд и поехали в Севастополь. Линкора не было…

Мама пошла в экипаж, а я слегла дома, на нервной почве отнялась правая рука. Писать не могла. Все бумаги оформляла мама. Я ведь вообще без документов осталась. Толя хранил в своей каюте и мой диплом, и комсомольский билет, и свидетельство о браке. «Линкор, – говорил он, – это же крепость, сейф…» Ну да бог с ними, с бумажками…

Пришел к нам на квартиру Толин матрос и рассказал: «Лейтенанта Михалюка послали вниз подкреплять переборки. Меня он отправил с докладом на верхнюю палубу за пять минут до переворачивания. Там и спасся…»

Уехали мы через два дня. Мама очень опасалась за ребенка. Но Иришка родилась благополучно. Дали нам пенсию в 58 нынешних рублей, но при Хрущеве ее урезали, так что мне, чтобы продержаться, пришлось выучить голландский язык. Меня взяли референтом-библиографом в Государственную библиотеку иностранной литературы. А потом, когда дочка подросла, мы уехали с ней в Магадан, там я два года преподавала немецкий в местном пединституте. В общем, выжили. Наверное, все-таки физическая закалка помогла. Я ведь мастер спорта по легкой атлетике. В пятьдесят лет на дельтаплане полетела…

Из училища, которое он кончал, доброе письмо прислали, сообщили, что «за мужество и героизм, проявленные при спасении корабля, инженер-лейтенант Михалюк посмертно представлен к ордену Ленина». Орден так и не дали, но… Вот мой орден!

Марианна Александровна достала фотографию внука Вадима.

– Вылитый дед!.. Иришка окончила МАИ, работает инженером-конструктором в КБ Ильюшина.

Вот и вся история! Из потертого конвертика выпал каштановый завиток лейтенантских кудрей… В тот вечер лица лейтенантовых вдов были светлы… Корабль их мужей всплывал из ила забвения.

«Юлий Цезарь» меняет имя

Любая страна гордится своим флотом, даже если весь флот – дюжина патрульных катеров.

Флоты великих держав стояли на линкорах, как земля на библейских китах. Если шахматную иерархию перенести на корабли, то линкор, безусловно, – король, гордо шествующий по морям в окружении блистательной свиты крейсеров и эсминцев.

Орудийные стволы дредноутов повелевали ходом войн на морях, как дирижерские палочки – оркестрами.

Правда, ныне эти исполинские корабли вымерли, как когда-то мастодонты, почти повсеместно. Их вытеснили другие гиганты – авианосцы и атомарины. Выросло уже не одно поколение морских офицеров, которые никогда не ступали на палубу линейного корабля – законодателя канонов морской культуры, классического уклада флотской жизни, основ Корабельного устава. Порядки и обычаи, заведенные на линкорах, остались эталонами и на современных ракетоносцах. Офицера, матроса с линкора отличали и отменная выправка, и особый шик. Линкор – это немыслимое соседство хорошо пристрелянных орудий в башнях и хорошо настроенного рояля в салоне. Это броня и хрусталь, это дворец кают-компании над преисподней котельных шахт и артпогребов. Линкор, наконец, одна из самых громадных военных машин человечества. Машин густонаселенных, как хороший городской квартал. Стальной плавучий остров, опоясанный мощным броневым поясом.

Сказать, что линкор – это плавучая крепость, сказать очень мало. Я храню листок из отрывного календаря за 1941 год. Там помещен необычный рисунок. Художник, чтобы показать размеры линкора, изобразил корабль в Охотном ряду рядом с многоэтажным зданием Госплана. Откуда-то из-под огромных гребных винтов выползал трамвай, крохотный грузовик объезжал великанский якорь, дымовые трубы вздымались почти вровень с кремлевскими башнями.

«Подобно танку, – пояснял текст, – линкор обшит крепкой стальной броней. У танка броня – в два-три сантиметра. А у линкора она толщиной почти в полметра. В длину линкор доходит до четверти километра. Могучая, странствующая по океану крепость – вот что такое линкор. У него свои электростанция, радиостанция, обсерватория, телефонная связь, телеграф, водопровод, отопление, склады. Живет на линкоре свыше полутора тысяч человек. И эта чудовищная громадина мчится по морю со скоростью до пятидесяти километров в час – так же быстро, как мчится по рельсам поезд!»

К этому несколько наивному, но вообще-то верному описанию линкора можно добавить точные цифры. Водоизмещение «Новороссийска» составляло 29 032 тонны, длина – 185,4 метра, ширина – 28 метров, осадка – 10,8 метров, мощность машин – 93 000 лошадиных сил, скорость – 29 узлов. Без пополнения топлива он мог пройти 3100 миль (6 тысяч километров). Вооружен он был, как никакой другой корабль нашего флота, – десять 320-миллиметровых орудий, дюжина 120-миллиметровых орудий, восемь 100-миллиметровых пушек и 36 скорострельных автоматов прикрывали его от самолетов.

По сути дела, это была фабрика мощнейшего артиллерийского огня, извергавшая его, прежде всего, из четырех башен главного калибра – две в носу, две в корме. Башня – многоярусный цех со своим вертикальным конвейером подачи полутонных снарядов из глубины погребов в зарядники орудий. Стальные чушки весом 525 килограммов подкатывали к элеваторам по монорельсовой дороге. Вслед им уходили 147-килограммовые пороховые заряды.

Сорок три электромотора и девяносто два человека заряжали, вращали, нацеливали каждую из этих башен с быстротой ружейного механизма… К середине пятидесятых годов на Черноморском флоте доживали свой многотрудный век два последних линкора: «Севастополь» и «Новороссийск»…

«Чтобы избежать всевозможных диверсий…»

В 1977 году газетные дела привели меня, тогда корреспондента «Красной звезды», в дом бывшего заместителя наркома ВМФ адмирала в отставке Гордея Ивановича Левченко. Старый моряк, участник штурма Зимнего, боец Гражданской войны, в тридцатые годы командир «Авроры», один из крупных военачальников нашего флота в годы Великой Отечественной войны, работал над своими мемуарами. Одну из глав этой, к сожалению, до сих пор неизданной книги (книга Г.И. Левченко вышла только в 2015 году, когда родственники нашли затерянную рукопись) я привожу здесь с небольшими сокращениями.

Адмирал Г.И. Левченко:

«Правительство Советского Союза договорилось с правительством Албании и Италии о том, что линейный корабль “Джулио Чезаре” и четыре подлодки будут приниматься в албанском порту Валона (Влёра). Я был командирован в Албанию как ответственное лицо для встречи и организации приема этих кораблей с последующим переводом их в Севастополь.

12 января 1949 года мы вместе с представителем Главного штаба ВМФ капитаном 1-го ранга Куделей вылетели в Тирану. Один крейсер и несколько миноносцев итальянцы перевели своими командами в Одессу, но на переходе сумели их основательно повредить, так что корабли требовали капитального ремонта. Учитывая это, решено было для приемки главных сил послать меня.

В Тирану, столицу Албании, мы прибыли 13 января. Команды для приема кораблей вышли на транспорте “Украина” из Севастополя и в порт Валона прибыли 15 января. Утром следующего дня наши офицеры и матросы провели траление бухты порта Валона. Вся акватория была тщательно обследована. Мин обнаружено не было.

С командой будущего “Новороссийска” проводились занятия по специальности, матросам разъяснялись трудности, которые могут встретиться при приемке кораблей, проводились беседы о бдительности и возможных диверсиях фашиствующих итальянцев.

Был разработан план встречи итальянских кораблей, перевозки на них советских команд, расстановки на боевых постах корабля специалистов у всех действующих механизмов, вплоть до ходового мостика.

Каждый наш матрос был снабжен суточным сухим пайком, чтобы не питаться вместе с итальянской командой из одного котла. Предупредили всех строго: с боевых постов не уходить, а стоять с итальянцами до тех пор, пока они не покинут корабль. Все это делалось для того, чтобы избежать возможных диверсий или вредительства, как это было на тех кораблях, которые итальянцы сдавали в Одессе.

Наконец получили извещение из Москвы, что линкор и подлодки вышли из порта Италии в Валону. Мы постоянно вели наблюдение за морем. 3 февраля в 9 часов обнаружили силуэт линкора. Я тут же вышел к нему на транспорте “Феолент”, чтобы провести корабль к месту постановки на якорь. В полдень линкор отдал якорь, спустил трап. Тут же наша команда перебралась по трапу на линкор, и под руководством своих офицеров и старшин боевые смены разошлись по постам. Все это было проделано довольно быстро, ибо наши моряки служили тоже на линкоре, так что пути движения по кораблю были им знакомы. На “Чезаре” пришли из Италии и десять советских моряков, командированных туда ранее. Они тоже присоединились к нашей команде, хотя и не понимали до конца, в чем дело, почему такая спешка. Озадачены были и итальянцы. Назначенный командиром линкора капитан 1-го ранга Беляев объяснил им, что наши матросы хотят перенять опыт у своих коллег, посмотреть, как они обслуживают механизмы после похода. Все шло так, как нам хотелось: после остановки машин итальянцы от механизмов отошли, а наши матросы остались на боевых постах. К 24 часам мы перевезли всю советскую команду на линкор. Утром мы предложили итальянскому командованию подписать акт приемки и передачи линкора, но получили отказ. Наши решительные действия привели итальянское командование в некоторое замешательство. Мы же усилили боевые посты, особенно в ночное время, и так было до тех пор, пока итальянская команда не покинула корабль.

По договору итальянцы должны были оставить 15 % команды на линкоре, чтобы обеспечить переход в Севастополь. Полагаю, среди них могли быть те, кто должен был сделать все для того, чтобы линкор не пришел в советские воды.

Оценивая возможные неприятности при наличии итальянской команды на линкоре, я послал в Москву радиограмму с просьбой, чтобы нам разрешили отказаться от помощи итальянцев, заверив, что мы справимся своими силами. Согласие получил незамедлительно.

4 февраля мы хотели поднять свой Военно-морской флаг, поскольку вся наша команда находилась на линкоре, но итальянцы запротестовали. Было принято решение флагов не поднимать – ни итальянского, ни советского – до тех пор, пока не будет подписан акт передачи. Итальянцы для подписания акта потребовали три дня, хотя эти три дня были совершенно для нас излишни.

Я поставил итальянское командование в известность о том, что 15 % итальянских матросов в команде нам не нужны и брать их с собой в Севастополь мы не будем. Теперь управление всей жизнью на корабле было целиком сосредоточено в наших руках, итальянцы же были как бы гостями у нас на борту.

В полдень 6 февраля мы подняли Военно-морской флаг и доложили о том в Москву. Линкор назвали “Новороссийск”. А на другой день в Валону прибыл итальянский транспорт за бывшей командой линкора и экипажами подлодок. Мы предупредили итальянских моряков, что перед уходом они будут построены на верхней палубе для осмотра вещей, чтобы никто не унес с корабля имущество, принадлежащее линкору. Перед уходом итальянская команда была построена, но осмотр вещей производить не стали. Ход был “дипломатический”.

К 15 часам итальянский транспорт подошел к борту, матросы перешли на него и вскоре отбыли на свою родину.

В тот же день на линкоре и подлодках был произведен осмотр всех помещений, булей, перекачена нефть, осмотрены нефтехранилища, погреба боезапаса, кладовые и все вспомогательные помещения. Ничего подозрительного обнаружено не было.

Москва нас предупредила, что в итальянских газетах появились сообщения о том, что русские-де не доведут репарационные корабли в Севастополь, что на переходе они взорвутся, а потому итальянская команда и не пошла с русскими в Севастополь. Не знаю, что это было – блеф, запугивание, но только 9 февраля я получил сообщение из Москвы, что к нам вылетает спецгруппа из трех офицеров-саперов с миноискателями, которые помогут нам обнаружить запрятанные на линкоре мины.

10 февраля прибыли армейские специалисты. Но когда мы показали им помещения линкора, когда они увидели, что переносную лампу можно легко зажечь от корпуса корабля, армейцы от поиска мин отказались. Их миноискатели хороши были в поле… Так они и уехали ни с чем.

11 февраля получил от главкома Юмашева телеграмму с выражением недовольства тем, что советский флаг был поднят на линкоре в тот день, когда на борту еще были итальянцы. Лично я считаю, что мое решение поднять флаг было правильным. Корабль уже был советским, и обуздать пьяных итальянских матросов было необходимо. А подъем нашего Военно-морского флага подействовал на них отрезвляюще: поняли – теперь они на чужой территории. Вина у них с собой было порядочно, взяли с расчетом, что корабль будут сдавать дней пятнадцать, а то и месяц. Но так не получилось, да еще и от части их команды мы отказались…

11 февраля провели партийное собрание, подвели итоги работы, определили задачи на поход.

13 февраля мы принимали на борту линкора членов албанского правительства с женами, нашего посла, работников советского торгпредства, военных советников. Прием прошел очень тепло. Продукты и напитки у нас были свои, доставленные транспортом “Феолент”. Матросы дали концерт художественной самодеятельности. Поздно вечером проводили гостей.

15 февраля мы сделали первый пробный выход линкора в море. После возвращения устранили все выявленные недостатки, а затем еще раз произвели все необходимые испытания в море.

20 февраля в 8 часов “Новороссийск” снялся с якоря и вышел в Севастополь. Погода – штиль. В 13 часов неопознанный самолет совершил облет корабля.

24 февраля прошли Дарданеллы. 25 февраля в 8 часов миновали Босфор и вошли в Черное море. Дали ход 18 узлов.

26 февраля в 8 часов вошли в Северную бухту родного Севастополя».

Эта операция, по воспоминаниям бывшего флагманского врача Черноморского флота генерал-майора медицинской службы Н.В. Квасненко, стоила Левченко инфаркта. Почти месяц пролежал он в севастопольском Морском госпитале. Но правительственное задание было выполнено. Линкор «Новороссийск», сняв камуфляжную окраску, занял свое место в строю первомайского парада. Шел 1949 год…

«У него были героические будни…»

Ветераны «Новороссийска» говорят о своем корабле: «У линкора не было славного прошлого, но у него были героические будни». И это так.

Бывший флагманский механик дивизии крейсеров Черноморского флота инженер-капитан 1-го ранга в отставке С.Г. Бабенко:

– Линкор, приведенный в Севастополь из Валоны, производил удручающее впечатление. С 1943 по 1949 год он стоял у англичан на Мальте практически безо всякого ухода. Все обржавело, пришло в невероятное запустение. В тех кубриках, где жили англичане, было столько хлама и мусора, что для вывоза его понадобилась не одна баржа. В общем, шестилетнее бездействие привело линкор в малопригодное состояние. Его надо было отремонтировать, изучить, ввести как можно быстрее в строй боевых кораблей.

Сталин передал нам свою личную просьбу – ускорить освоение линкора. Шефом корабля был назначен начальник штаба Черноморского флота вице-адмирал С.Г. Горшков.

Мы забыли, что такое берег: работали днем и ночью. Камбуз на «Джулио Чезаре» – «Новороссийске» был в страшно запущенном виде. А ведь моряки и в шутку и всерьез говорят, что освоение корабля начинается с камбуза. Поэтому первое время горячую пищу готовили в походных армейских кухнях на колесах, установленных на левом шкафуте.

Что же касается документации, то ее в том виде, в каком положено иметь на наших кораблях, совсем не было: ни повседневной, ни боевой, ни эксплуатационной. Была навалом сложенная кипа итальянских документов и чертежей, в которой с трудом разбирались два переводчика – армейских лейтенанта. Они слабо владели технической терминологией, так как оба кончали учебное заведение с дипломатическим уклоном. Это обстоятельство иногда приводило к различным недоразумениям. Так, всем нам хорошо знакомый «коленчатый вал» переводчик перевел как «наколенник». А фразу «неизолированный провод проходит под тележкой» перевели так, что все потом хохотали: «Голый проводник бежал под вагоном». На наше счастье, к нам вскоре прибыл офицер-моряк, сын основателя итальянской компартии Делио Антониевич Грамши. Вот с его помощью дело с освоением технической документации пошло как надо.

Наряду с изучением схем и чертежей велась большая работа по освоению и ремонту механизмов, устройств и систем корабля. Значительную помощь оказывали нам работники технического управления Черноморского флота и судоремонтных предприятий Севастополя.

Вспоминается, как восстанавливали камбуз на корабле. В то время у Троицкой пристани стоял поднятый после затопления во время войны крейсер «Червона Украина». Оттуда и были демонтированы варочные котлы. На линкоре в средней надстройке убрали часть ненужного оборудования, подготовили помещение, смонтировали котлы, и, к великой радости всей команды, мы наконец избавились от походных кухонь.

Мастера и рабочие севастопольских предприятий вместе с нашими старшинами и матросами вели восстановительные работы во всех башнях, палубах, отсеках линкора. Очень часто выручал и опыт, и русская смекалка наших матросов. Недаром же во время приемки и сдачи нашими командами ленд-лизовских кораблей в Великобритании некоторые английские газеты писали, что это не простые матросы, а переодетые русские инженеры.

Но при освоении корабля, как и во всяком большом деле, к сожалению, не обходилось без неприятностей. К счастью, их было немного. Вспоминается ЧП со вспомогательными котлами. Котельные машинисты под руководством инженер-лейтенанта Юрия Городецкого решили ввести в действие вспомогательные котлы. Как и положено в таких случаях, проверили механизмы и системы, очистили топку, произвели наружную очистку водогрейных трубок, но не удалили сажу из дымовой трубы. А ее оказалось так много, что, как только разожгли в топке огонь, из дымовой трубы стало полыхать пламя – загорелась сажа. Возгорание быстро потушили, а на корабле еще долго вспоминали кем-то пущенную шутку: мол, кочегары хотели разогреть дымовую трубу, чтобы сделать ее кривой, как на линкоре «Севастополь».

Был и более серьезный случай. В декабре 1949 года в первом котельном отделении случился пожар – полностью сгорела одна из секций воздухоподогревателя котла. А причиной возгорания послужила ошибка в эксплуатационной инструкции. При ее составлении неточно перевели пункт, по которому при выводе из действия котла вентиляторы сразу не останавливают, а работают ими еще в течение 20–30 минут. Это объяснялось тем, что итальянские воздухоподогреватели были изготовлены из сплава алюминия и без протока воздуха после остановки котла возгорались от высокой температуры в дымоходе. В инструкцию пришлось внести изменения.

В результате упорного труда всего экипажа и помощи ремонтных предприятий Севастополя к концу апреля корабль приобрел должный вид и флотский лоск.

В середине мая линкор поставили в Северный док. Теперь мы полностью увидели его подводную часть. Нас поразили изящные обводы и… такое обильное обрастание корпуса ракушками, что даже видавшие виды работники севастопольской биологической станции ахнули! По килограмму ракушек – на одном квадратном метре! Для научных работников это явление представляло большой интерес: они изучали природу обрастания корабля в различных морях.

«Это был прекрасный корабль!»

В одном итальянском военно-морском журнале было сказано, что «линкор “Джулио Чезаре” погиб вследствие технического авантюризма большевиков».

Я познакомил своих собеседников, моряков-«новороссийцев», с комментариями итальянского журнала. У одних они вызвали горькую улыбку, у других – непритворное возмущение, третьи разложили свои контрдоводы, что называется, по полочкам.

Капитан 1-го ранга запаса В.В. Марченко:

– Если «технический авантюризм большевистских адмиралов», по мнению журнала, состоял в том, что на вооружение нашего флота был принят слишком старый, изношенный, а значит, ненадежный корабль, что никакой боевой ценности он не представлял, а потому, мол, борьбу за его спасение было вести бессмысленно, то это далеко не так. Линкор «Новороссийск», несмотря на свой солидный возраст, представлял собой весьма ценный корабль. Не случайно авторитетная техническая комиссия, которая в середине пятидесятых годов выбраковывала большие корабли довоенной постройки, определила линкор «Севастополь» как выслуживший свой век, а «Новороссийску» (ровеснику «Севастополя») продлила срок службы до 1965 года, то есть до следующего переосвидетельствования.

Как артиллерист, скажу, что линкор был великолепно вооружен. На всем нашем флоте не было другого такого корабля с подобными орудиями главного калибра – 320 миллиметров. На «Севастополе» – 305. У «итальянца» 800-тонные башни вращались легко и быстро. Полуавтоматическое заряжание, электрическая тяга, весьма прогрессивная система управления огнем: четырнадцать вариантов! Скорострельность ОРУДИЙ главного калибра – два выстрела в минуту (у «Севастополя» – полтора). На самом полном ходу – в двадцать девять узлов, это пятьдесят четыре километра в час, скорость автомобиля, – мои дальномерщики на верхотуре корабля работали, как в комнате, – в окулярах ничего не дрожало, не прыгало, огромный линкор на таком ходу шел плавно, без вибрации. Это был прекрасный корабль, и за него стоило бороться. Он нужен был флоту, нашему народу… Хотя шестьсот тридцать жизней – это слишком дорогая плата за любой, пусть самый наисовершеннейший корабль.

Бывший командир 6-й батареи линкора «Новороссийск» капитан 1-го ранга запаса О.П. Бар-Бирюков:

– Заявления итальянской печати о нашей технической отсталости, о том, что мы не смогли освоить слишком сложную для себя иностранную технику, рассчитаны лишь на собственную публику, не осведомленную о том, что советские моряки приняли совершенно незнакомый им корабль практически без чертежей, без эксплуатационной документации, приняли в чужом порту и уже через несколько дней вывели его в море, совершили дальний переход из Средиземного в Черное, из Валоны – в Севастополь.

За полтора года линкор был введен в строй боевых кораблей Черноморского флота. Это значит, что он мог не только развивать любые ходы и маневрировать, но и вести огонь на поражение любых целей.

Итальянский журнал лицемерно ужасается по поводу того, что трагедия, повлекшая столь большие жертвы, произошла в гавани, вблизи берега. Но при этом журнал умалчивает, что именно в итальянском порту Таранто точно так же, как «Новороссийск», в 1915 году перевернулся и затонул линкор «Леонардо да Винчи», унеся с собой 218 человек. Точно так же в той же гавани погиб в 1940 году итальянский линкор «Кавур», однотипный с «Новороссийском». И если говорить о техническом авантюризме, то надо иметь в виду конструкторов итальянских линкоров, которые живучесть линкоров этого типа приносили в жертву другим боевым качествам.

Капитан 1-го ранга в отставке В.И. Ходов:

– На линкоре «Новороссийск» был отличный экипаж, костяк которого составляли коммунисты, офицеры-фронтовики. Как и в экипажах других кораблей нашего флота, на «Новороссийске» служили представители почти всех республик Союза. Взять хотя бы командование корабля. Командир Кухта – украинец, старпом Хуршудов – армянин, помощник Сербулов – молдаванин, инженер-механик Резников – русский…

«Новороссийцы» гордились своим кораблем. Наши гребцы всегда брали призы на шлюпочных гонках. Офицерская сборная команда гребцов была лучшей на эскадре. А какой у нас был офицерский хор! На всех смотрах как грянем «Амурские волны» – первое место.

Все умели делать на «отлично» – и петь, и стрелять, и под парусом ходить, и канат в праздники перетягивать. Я потом, где бы ни служил, такого сплаванного, дружного коллектива не встречал.

Как тут не помянуть добрым словом первого командира «Новороссийска» капитана 1-го ранга Николая Васильевича Кошкарева! Это он заложил линкоровские традиции в жизни экипажа на долгие годы.

Только такой экипаж и мог стоять на своих боевых постах до конца, до смертного часа.

Как поднимали линкор

Это отдельная эпопея – жизнь корабля после его гибели. Здесь было тоже немало героического и трагического. Сухие, но исчерпывающие строчки доктора технических наук, капитана 1-го ранга в отставке Николая Петровича Муру, главного инженера экспедиции особого назначения по подъему затонувшего линкора, дают общую картину уникальных работ:

«Сразу же после катастрофы встал вопрос о его подъеме. Это было обусловлено опасностью взрыва боезапаса (тротиловый эквивалент более 100 т), экологическими последствиями и тем, что линкор мешал свободному маневрированию в бухте. 09.02.1956 года Совмин СССР постановил: линкор поднять и отбуксировать в бухту Казачья на прибрежную отмель для разделки на металл, работы закончить в IV квартале 1957 г.

Для этого была сформирована экспедиция особого назначения (ЭОН), которую возглавил крупнейший специалист советского судоподъема лауреат Государственной премии инженер-капитан 1-го ранга (впоследствии контр-адмирал) Н. Чикер. С мая 1956 по июнь 1957 г. мне довелось быть его заместителем – главным инженером. ЭОН представляла собой мощную, хорошо оснащенную организацию, насчитывавшую (в разные периоды) 400–700 человек, включая 50–60 офицеров, и 30–40 судов, плавсредств и катеров.

Линкор лежал вверх килем поперек Севастопольской бухты (корма в 130 м от Госпитальной стенки). Крен – 174° (6° до полного опрокидывания через левый борт), небольшой дифферент на корму. Глубина 16–18 м. Над килем слой воды толщиной 2–3 м. Грунт – уплотняющийся с глубиной ил. Ниже 35–38 м от поверхности воды – плотный слой ракушки. Все палубные надстройки, дымовые трубы, мачты вошли в грунт. Благодаря наличию захватов артиллерийские башни главного калибра не вывалились, оставшись на штатных местах. Общий характер повреждений давал основания считать, что в районе 25–50 шпангоутов нарушена не только водонепроницаемость, но в значительной степени и общая продольная прочность корпуса.

В основу проекта подъема легли основные принципы, сформулированные в конце 1955 г. Н. Чикером. Корабль поднимать целиком, вместе с полуоторванной взрывом носовой оконечностью, вверх килем, и в этом же положении перевести его в Казачью бухту.

Подготовка линкора к подъему началась в марте 1956 г. с установки на днище линкора семи шлюзовых шахт и эстакады. Это потребовало огромного объема работ по подводной сварке и резке. Для обеспечения непроницаемости основной части корпуса были заварены более 250 забортных отверстий и осуществлена заделка железобетоном пробоин и трещин переборки на 50 шпангоуте. Кессонные работы выполнялись специальной группой, в которую, кроме профессиональных водолазов, входили бывшие члены экипажа, хорошо знавшие устройство линкора. Группа обследовала артпогреба и крепление в них боезапаса, выгрузила все пороховые заряды главного калибра (около 96 т пороха), смонтировала трубопроводы и арматуру для продувания отсеков и откачки топлива (откачали 1700–1800 т).

Исключительным по масштабам и сложности было удаление всех надпалубных (в опрокинутом положении подпалубных) конструкций для уменьшения осадки поднятого линкора. Наибольшую трудность представляло отделение фок-мачты (наружная труба диаметром 7 м с толщиной брони 42 мм и внутренняя – диаметром около 1 м и толщиной стенок 180 мм), а также 2-й башни главного калибра.

Несмотря на перечисленные трудности, задачу успешно выполнила группа водолазов-резчиков под руководством и при личном участии капитана 3-го ранга А. Черкащенко. Наиболее активным и квалифицированным исполнителем всех других водолазных и кессонных работ был водолазный специалист капитан 2-го ранга П. Никольский, а техническим руководителем – инженер-подполковник Э. Лейбович (впоследствии начальник АСС ЧФ).

Подъем линкора назначили на 4 мая 1957 г. Весть об этом разнеслась по всему Севастополю, и, несмотря на сильный дождь, все берега бухты заняли люди.

Носовая оконечность медленно всплыла примерно через четыре часа после начала генеральной продувки, корма – еще через час. Днище поднялось над водой примерно на 4 м».

Ожидалось, что после отрыва линкора от грунта всплывут трупы придавленных корпусом моряков, поэтому по бухте сновали рейдовые катера, баркасы, шлюпки. Всплыл только один неопознанный труп, который сразу же подобрали. После всплытия линкора на его эстакаду прибыл командующий Черноморским флотом адмирал В.А. Касатонов, который поздравил Н.П. Чикера с большим успехом. Основная часть пробоины еще не вышла из воды, и комфлота, осматривая поврежденный корпус, весьма удивился, что такая «небольшая пробоина» могла погубить столь огромный корабль. Ему трудно было представить зияющую в борту брешь площадью в 150 квадратных метров. Касатонов дождался, когда из воды выйдут гребные валы и винты, после чего покинул корабль.

Опрокинутый «Новороссийск» отбуксировали в Казачью бухту, посадили там на заранее подготовленную площадку – «постель» – и приступили к выгрузке оставшегося боезапаса. Это была очень опасная работа, так как снаряды после опрокидывания вылезли из своих стеллажей и свисали как попало. Упади хотя бы один из них, и были бы новые жертвы. По счастью, обошлось без ЧП. Когда снарядные и зарядовые погреба опустели, за работу взялись газорезчики. Куски корпуса грузовики увозили в Камышовую, где их грузили на железнодорожные платформы. Эти работы закончились только в июле 1959 года.

Металл потом переплавили в мартенах «Запорожстали». Так итальянская сталь перелилась в сельскохозяйственную технику. Мечи перековали на орала. «Юлий Цезарь» бесследно растворился в тракторах, сеялках, комбайнах…

А на правом берегу Казачьей бухты до сих пор чернеют два понтона, как памятник той уникальной судоподъемной операции.

Выслушаем и другую сторону

Почти все, кто пережил трагедию «Новороссийска», безоговорочно винят в опрокидывании линкора командующего Черноморского флота и его штаб. Так, на скамье обвиняемых гласом народа оказались командующий ЧФ вице-адмирал Пархоменко и начальник штаба эскадры ЧФ контр-адмирал Николай Никольский, который оставался за командира эскадры контр-адмирала Уварова, находившегося в отпуске. Сразу заметим, что степень вины контр-адмирала Никольского в трагедии «Новороссийска» скорее символична, чем реальна. Ведь не он отвечал за охрану водного района и за траление главной бухты. В его функции, как начальника штаба эскадры, входили, прежде всего, боевая подготовка соединения, взаимодействие кораблей в бою, морская и прочая выучка экипажей.

Да, он тоже в роковую ночь находился на линкоре, но борьбой за спасение корабля всецело руководил командующий флотом. Никольский ушел под воду вместе с кораблем, чудом выплыл… Тем не менее его наказали – по номенклатурному списку, невзирая на реальную степень виновности.

К тому времени, когда вышла его книга («Почему погиб линкор “Новороссийск”». М.: Сезам-Маркетинг, 1999), Никольский был единственным живым из семи адмиралов, находившихся на погибавшем «Новороссийске», и единственным из них, кто облек свой горький опыт и свои размышления в книгу. Откроем ее:

«Черноморский флот получил корабль, отслуживший почти двойной срок (с проржавевшими переборками), с конструктивными недостатками (все итальянские линкоры этой серии погибли от менее значительных повреждений). По мнению специалистов-судостроителей, плавать на линкоре было опасно – он мог утонуть от любой навигационной аварии, связанной с поступлением воды внутрь корабля… Линкор сыграл на ЧФ роль троянского коня. Он пожирал огромное количество мазута из общефлотского лимита, лишая эскадренные миноносцы и крейсера возможности вести нормальную боевую подготовку. Судоремонтные предприятия Севастополя вынуждены были главные усилия направлять на ремонт и довооружение линкора за счет сокращения ремонта других кораблей…

“Джулио Чезаре” после капитуляции Италии оставался по сути “бесхозным” и передан советскому экипажу в 1949 г. в запущенном и захламленном состоянии, что еще более усугубило его конструктивные недостатки. По рассказам некоторых участников приема корабля, итальянцы называли его “старой калошей” и удивлялись, зачем такая “рухлядь” понадобилась русским. Конечно, ЛК восхищал дилетантов своей внешней красотой и вроде бы грозным видом. Но его давно следовало бы сдать на слом, как это было сделано во всех странах, переплавивших на металл не только трофейные, но и свои отечественные линкоры».

«29 октября в 1 ч. 40 мин. меня разбудил телефонный звонок: “Докладывает оперативный дежурный: на линкоре “Новороссийск” взрыв”. Быстро собрался и с Графской пристани на катере проследовал к линкору. Внешне линкор выглядел как обычно, и только по мере приближения бросилось в глаза, что полубак почти касается воды, и корабль сильно осел носом. На корабле уже находились командующий флотом Пархоменко, член Военного совета Кулаков и начальник штаба флота Чурсин. Немедленно прошел к месту взрыва, чтобы на месте оценить обстановку. Впереди первой башни главного калибра (320 мм) в верхней палубе зияла огромная пробоина, около 50 кв. м, в которой при слабом освещении была видна затопившая нижние помещения вода. Один лист палубы изогнуло так, что он повис на орудийном стволе, слово лист бумаги. Вокруг пробоины было много ила, что наводило на мысль о взрыве на грунте или под днищем корабля. Командовавший в этот момент линкором капитан 2-го ранга Сербулов доложил обстановку. На корабле объявлена аварийная тревога. Все помещения герметизированы, переборки и иллюминаторы задраены, личный состав аварийных партий крепит подпорками носовые переборки помещений, стараясь предотвратить распространение воды из носа в корму. К левому борту ЛК пришвартовалось спасательное судно “Карабах”. С него спущен под воду водолаз для осмотра корабля. Вскоре водолаз доложил, что ЛК получил громадную пробоину, в которую свободно мог бы войти сам “Карабах” (фактический размер пробоины – 150 кв. м). Спустился на броневую палубу. Аварийные партии ЛК и прибывшие на помощь с других кораблей (нередко по горло в воде) крепили брусьями вертикальные водонепроницаемые переборки в носовых помещениях и конопатили отверстия, через которые фонтаном била вода из затопленных отсеков. Таких отверстий не должно было быть, однако во время ремонта и дооборудования корабля в Италии прокладывали новые магистрали и кабели, разрезали для них переборки, которые по окончании работ не герметизировались (грубейшее нарушение правил ремонтных работ на корабле. – Ред.). Через них и поступало большое количество воды: врио командира БЧ-5 корабля командир электротехнического дивизиона инженер-капитан 3-го ранга Е. Матусевич доложил командующему флотом, что поступление воды внутрь корабля остановлено, производится перекачка мазута в корму для выравнивания дифферента корабля (на самом деле вода продолжала распространяться по кораблю. – Ред.). Море душило линкор. Струи воды пробивались через отверстия в переборках, накопленные за годы службы корабля. Накопившись в помещении, вода своим напором сокрушала ослабленные долголетней ржавчиной переборки, и матросы аварийных партий вынуждены были отступать на следующие рубежи обороны. Несмотря на вполне устойчивое положение линкора, его дифферент на нос продолжал возрастать. Форштевень и полубак погрузились в воду, и лишь половина гюйсштока возвышалась над водой. Одновременно корма линкора постепенно поднималась вверх, и огромные винты и руль показались над поверхностью воды. Очередной доклад Е. Матусевича по-прежнему был оптимистическим: “Несмотря на затопления нескольких носовых кубриков и помещений положение корабля и его плавучесть опасений не вызывают. Продолжается борьба с дальнейшим распространением воды по кораблю и осушение затопленных помещений”. Расчет был на то, что если оседание корабля будет продолжаться, он, в крайнем случае, должен будет сесть на грунт своим широким днищем, а в случае большого крена его подводный борт упрется в дно, поскольку глубина места 17 метров, ширина корабля 28 метров, осадка – 11,2 метров: около линкора два флотских буксира, спасательные суда “Карабах” и “Бештау” пытаются отбуксировать корабль за корму к берегу. Но их усилия безрезультатны – нос корабля уже более чем на метр погрузился в ил и стал своеобразным мертвым якорем… Около 2 ч. 30 мин. на корабль прибыл начальник технического управления флота инженер-капитан 1-го ранга В. Иванов – опытный корабельный инженер, несколько лет командовавший БЧ-5 линкора “Севастополь”. Он сразу же прошел в ПЭЖ, и вместе с Матусевичем и Городецким, командиром дивизиона живучести, руководил борьбой за спасение линкора до самой его гибели. Эти три героических инженера проявили высочайшее мужество и самоотверженность, до конца выполнив свой долг, и с честью разделили участь корабля. Около половины четвертого Иванов вместе с Матусевичем в моем присутствии в очередной раз доложили командующему флотом состояние линкора и ход борьбы за его спасение. Показывая на схеме корабля затопленные помещения, они отмечали, что броневая палуба и вся цитадель надежно обеспечивают водонепроницаемость, однако в связи с погружением носовой части вода постепенно проникает в корму поверх броневой палубы, на уровне которой оканчивался носовой броневой траверз цитадели линкора. В то же время Иванов и Матусевич по-прежнему выразили твердую уверенность в том, что, поскольку цитадель не нарушена, положение корабля вполне надежно и, хотя корабль принял большое количество воды, его безопасность не вызывает серьезных опасений…

Крен корабля на левый борт медленно увеличивался и примерно к 3 ч. 45 мин. достиг 5–6 градусов. По мере затопления носовых отсеков личный состав вынужден был покидать свои боевые посты и группировался на верхней палубе. Я приказал командиру линкора всех свободных построить на юте. Кроме личного состава линкора на корабле собралось из аварийных партий крейсеров до 340 человек, которые выполнили основные работы по подкреплению переборок корабля. Других задач для них не было. С разрешения командующего флотом я приказал оставить только легких водолазов, работающих в полузатопленных помещениях, а остальной личный состав аварийных партий отправить на свои корабли. Все аварийные партии убыли с линкора. Только аварийная партия крейсера “Кутузов” задержалась у трапа в ожидании своего баркаса, который куда-то ушел (при посадке аварийной партии в прибывший баркас на него свалилась сорвавшаяся с опор 100-мм зенитная установка линкора, все 27 человек во главе с командиром партии старшим лейтенантом Н. Дмитриевым погибли. – Ред.).

Дальнейшие события развивались стремительно. Море захватывало все новые и новые помещения, и крен на левый борт продолжал расти все быстрее под влиянием воды, гулявшей по жилым палубам поверх цитадели. На юте собралось уже много матросов и старшин с затопленных боевых постов, а также присланные на линкор за несколько дней до этого стажеры и ученики из флотского экипажа. Командующий флотом приказал пересадить всех на буксиры и спасатели. Но это было уже невозможно. Крен резко увеличился, трап правого борта поднялся выше надстроек, левый трап уже погрузился в воду.

Когда крен линкора дошел примерно до 18 градусов, Пархоменко приказал личному составу прыгать за борт. Отдав приказание “Личному составу покинуть корабль”, я еще раз осмотрелся вокруг. Часть личного состава перелезала через леера и взбиралась на правый борт линкора. Другие скатывались, как со снежной горки, по широкой палубе корабля и ныряли в воду с левого борта. В этот момент линкор вздрогнул, как смертельно раненный зверь, и мгновенно повалился на левый борт. Его мачты описали широкий полукруг, рассекли водную гладь и вместе с башнями, трубами и надстройками на всю глубину погрузились, как нож в масло, в придонный ил бухты. В те короткие мгновения, когда линкор с невероятной для такого гиганта быстротой выполнял свой последний маневр – поворот оверкиль, я продолжал стоять у его правого борта, придерживаясь за леерные ограждения, пытаясь определить дальнейшее развитие событий, пока широкая верхняя палуба всей плоскостью вошла в воду, увлекая меня в глубину бухты. Вокруг плавали сотни матросов и офицеров тонущего корабля… Спасательными судами “Карабах”, “Бештау”, тральщиком, двумя буксирами и многочисленными баркасами, катерами и шлюпками через 10–15 минут все оказавшиеся в воде были спасены. Часть хорошо плавающих матросов и офицеров выплыли до госпитальной стенки самостоятельно… К утру 30 октября днище линкора полностью скрылось под водой…

…Правительственной комиссии Малышева нужны были козлы отпущения. А поскольку корабль был большой, то и “козлы” потребовались крупные. Пархоменко было предъявлено обвинение в непринятии всех мер по спасению корабля и его экипажа и в том, что он нарушил устав, поскольку находился не на ГКП, а на палубе корабля. Насчет “непринятия мер” выше уже сказано: такое обвинение не имеет никаких оснований. Что касается требования к командующему “находиться на ГКП” тонущего корабля, то непонятно, откуда оно взялось, поскольку могло исходить только от безнадежного дилетанта в морском деле. Ведь ГКП линкора – это ходовая рубка, а ФКП, где и должен находиться флагман в бою или на ходу корабля, еще выше. Как же оттуда руководить борьбой за живучесть корабля, который тонет, личный состав которого действует по аварийной (а не боевой) тревоге, в условиях отсутствия связи с большинством КП боевых частей и боевыми постами корабля?! Анализируя решения и распоряжения вице-адмирала Пархоменко, отданные в ту трагическую ночь, я не нахожу ни одного, которое не отвечало бы обстановке или не было бы направлено на спасение линкора».

«Когда я должен был дать команду?»

Правительственная комиссия во главе с заместителем председателя Совета Министров СССР В.А. Малышевым тщательно изучила все обстоятельства гибели линкора «Новороссийск», пришла к выводу, что экипаж корабля во взрыве не виновен, более того, матросы, мичманы, офицеры, спасая корабль, проявили подлинный героизм, высочайшую верность воинскому долгу, самопожертвование.

Наиболее вероятной причиной взрыва эксперты признали немецкую донную мину с прибором кратности, приостановившим на время свою работу и ожившим после того, как линкор задел мину якорем. Дело в другом: почему не удалось спасти подорванный линкор от опрокидывания? Можно ли было предотвратить его? Почему спустя два с лишним часа после взрыва людей погибло вдвое больше, чем погубил их сам взрыв?

Все эти вопросы стояли перед комиссией, и она строго спрашивала с тех, кто держал перед нею ответ. Должностные лица, в чьем ведении находился корабль, от командира линкора до Главнокомандующего Военно-Морским Флотом СССР, понесли наказания в меру их упущений по службе. Командир отвечает за все. Согласно этой суровой, но справедливой формуле были сняты с должности и понижены в воинских званиях командир «Новороссийска» капитан 1-го ранга А.П. Кухта, врио командующего Черноморским флотом вице-адмирал В.А. Пархоменко. Отстранен от руководства военно-морскими силами страны и понижен сразу на две ступени в звании – из Адмиралов Флота Советского Союза в вице-адмиралы – Главнокомандующий ВМФ СССР Н.Г. Кузнецов.

Среди моряков до недавнего времени шли толки о том, насколько справедливо обошлись с бывшим наркомом (потом министром) ВМФ, под водительством которого флот страны воевал – и как воевал! – четыре долгих года войны.

Только в июле 1988 года Президиум Верховного Совета СССР восстановил вице-адмирала Николая Герасимовича Кузнецова в прежнем воинском звании Адмирала Флота Советского Союза, сняв с него посмертно вину за гибель «Новороссийска». В честь этого замечательного флотоводца был назван самый большой корабль нашего флота, первый за всю историю России авианосец.

Однако самый главный спрос был с вице-адмирала Пархоменко. Мое мнение об этом человеке складывалось весьма непросто. Молва рисовала комфлота человеком крутым и жестоким, эдаким беспощадным «волевиком», для которого судьба «железа» (корабля) была важнее судьбы людей (матросов), который из страха перед высоким начальством побоялся отдать приказ покинуть линкор до опрокидывания. Говорили, что ему все сошло с рук, потому что он сын героя Гражданской войны Александра Пархоменко.

Кто-то слышал, как на предложение временного командира линкора старпома Хуршудова дать задний ход и подойти как можно ближе к Госпитальной стенке адмирал ответил: «Винты погнем…» Кто-то слышал, что на предложение покинуть гибнущий линкор он закричал: «Застрелю!..»

В этого человека легко бросить камень, ибо с него главный спрос за гибель линкора. Он фактически командовал Черноморским флотом, он лично руководил борьбой за спасение «Новороссийска». На его голову посыпались проклятия вдов и матерей погибших моряков. Страшное бремя.

– Почему вы не отдали приказ о спасении людей? – спрашивал его председатель Государственной комиссии по расследованию причин и обстоятельств гибели «Новороссийска».

Почему?..

Пархоменко сняли с должности комфлота, разжаловали в контр-адмиралы, отправили на Дальний Восток. Имя его предано забвению. Нет его в музеях в хронологическом перечне командующих Черноморским флотом, нет его и в историко-обзорной монографии «Краснознаменный Черноморский флот». И только в относительно недавно вышедшей «Боевой летописи ВМФ» в именном указателе прорвалось единственное упоминание его фамилии: «В.А. Пархоменко (эсминец “Беспощадный”)»…

«Не могу слышать эту песню…»

Взрывная волна авиабомбы, угодившей в эсминец, швырнула командира с мостика далеко за борт вместе с биноклем. Тяжелый кожаный реглан сразу же потянул вниз… Сбросил его, китель, брюки, ботинки… Эсминец уходил в воду свечой – кормой кверху…

В набеговую операцию на Феодосию они вышли втроем: лидер «Харьков», эсминцы «Беспощадный» и «Способный». Потом историки отметят: «Когда наши корабли выходили в набеговые операции без авиационного прикрытия, их постигала неудача, а для лидера “Харьков” и эсминцев “Беспощадный” и “Способный” такие выходы закончились трагично: противнику удалось б октября 1943 года потопить их».

В тот день у пикирующих бомбардировщиков была пожива. Как ни огрызались эсминцы огнем, бомбы легли точно. Все три корабля затонули один за другим. Три огромных мазутных пятна – в них барахтались те, кто не ушел сразу на дно… Дольше всех торчала из воды корма «Беспощадного». Но и из нее выходила «воздушная подушка», она погружалась…

Потом, спустя лет сорок, ведущий телепрограммы клуба «Победители» спросит высокого худощавого старика в вице-адмиральских погонах: «Что вам запомнилось больше всего из минувшей войны?» Пархоменко ответит: «Мотив песни “Раскинулось море широко”… Не могу слушать эту песню…»

Когда, держась на волнах по-осеннему холодного моря, он услышал поющие голоса, ему показалось, что начинается бред. Потом увидел пять-шесть матросов с «Беспощадного» – поддерживая в воде друг друга за плечи, они пели, глядя на погружающийся эсминец: «…И волны бушуют вдали…»

Надежды на спасение не было никакой. Слишком далеко свои берега. Пархоменко ухватился за деревянный ящик из-под 37-миллиметровых снарядов. Ящик держал на плаву только руки, стоило лишь чуть налечь на него, как он тут же начинал тонуть. Холод сводил ноги, плечи. Пархоменко пожалел о сброшенных брюках и кителе – все-таки грели бы. На счастье, попалась распластанная по воде матросская шинель. Изловчившись и нахлебавшись соленой горечи, всунул руки в рукава… На ящике он продержался всю ночь. К утру волны притихли, и взгляду открылась безрадостная картина: из сотен спасшихся вчера моряков теперь держались на плаву едва ли полтора десятка. Усталость и холод сделали свое дело.

Даже в летнюю жару заядлые купальщики, проведя в море час, вылезают на берег слегка посиневшими. А тут пятнадцать часов в осенней воде… Остыло все – надежды на случайный корабль, остыл разум, строивший еще поначалу какие-то штурманские прикидки, остыла кровь, тело, лишь слепая яростная воля, презревшая рассудок и веру, держала его на плаву вместе с набрякшим деревом тяжелеющего ящика. И вдруг самолет. Летающая лодка – морской ближний разведчик – кружила над местом гибели трех эсминцев, на крыльях алели звезды. Наш!.. Во все остальное верилось как в чудо, как в бабкины рассказы об ангелах-спасителях. Самолет сел на воду и подрулил поближе, стараясь не задеть поплавками деревянные обломки…

«Брать буду только командиров кораблей! – прокричал летчик. – Не обессудьте, братцы! Командованию нужно выяснить обстановку».

Летчик не сразу поверил, что человек в матросской шинели, черный от мазута и холода – капитан 3-го ранга, командир «Беспощадного».

Люди плыли к самолету из последних сил, невзирая на предупреждения летчика. В тесный дюралевый ковчег набилось человек десять.

«Я же не взлечу, братцы!» – умолял их летчик. Но никто из полузамерзших, полуживых людей, уже уверовавших в свое спасение, не смог заставить себя спрыгнуть в воду, в пучину, в неминуемую смерть… Тогда летчик накинулся на Пархоменко: «Командир ты или нет?! Прикажи им покинуть борт!» Пархоменко ответил ему угрюмо:

«Этого я приказать не смогу…»

«Черт с вами! Попробую взлететь…»

Он был отчаянный парень, этот летчик… Кое-как разогнал свою амфибию, оторвался, полетел, приподнялся метров на двадцать, и… переутяжеленная машина рухнула в волны. Они снова оказались в воде, такой стылой и такой страшной после пятиминутной передышки. То была жестокая шутка фортуны. Будто после помилования смертников снова вывели на эшафот…

Из воды торчал только хвост самолета. У него была нулевая плавучесть. Стоило только кому-нибудь схватиться за него, как он тут же начинал погружаться. Люди плавали вокруг, стараясь не замечать этот издевательский поплавок.

Час шел за часом. Трудно назвать человека, продержавшегося в открытом осеннем море более половины суток, слабым духом, но кто-то и в самом деле терял веру в спасение, и тогда его голова исчезала с поверхности… Случилось, однако, второе чудо: на исходе восемнадцатого (!) часа после гибели «Беспощадного» из пригоризонтной синевы вдруг выплыли мачты малого охотника. Он-то и подобрал тех немногих, которые оставались еще на плаву. Среди них был и будущий командующий Черноморским флотом – Виктор Пархоменко.

Морская служба выпала ему, сыну сельского учителя, а не героя Гражданской войны, по максимуму. Пархоменко испытал все, что только может выпасть на долю моряка: и тонул, и горел, и льды давили так, что впору было SOS подавать.

Вскоре после войны, в бытность Пархоменко начальником штаба эскадры, его поднял с постели тревожный телефонный звонок: штормовой ветер нес на камни крейсер «Куйбышев» вместе с якорной бочкой, на которой тот стоял. Пархоменко немедленно прибыл на дрейфующий крейсер, вступил в командование им и вывел корабль из опасного места в открытое море.

Одни считали его человеком невезучим, другие, напротив, – счастливчиком: из каких только переплетов не выходил. Как бы ни было, но важно одно: в ту роковую октябрьскую ночь на палубе «Новороссийска» стоял не паркетный флотоводец, не кабинетный теоретик, стоял боевой адмирал.

В меру своего воображения я пытался представить: ночь, жар во всем теле, колотится сердце и раскалывается от боли голова, лекарства на столике… Вдруг взрыв за окном, телефонный звонок, тревога, тонет лучший корабль флота… Затем палуба линкора, доклады – деловые, сначала спокойные и в общем-то обнадеживающие, потом все тревожнее и тревожнее…

Высокий, стройный красавец-адмирал стоял на юте тонущего линкора. На сыром осеннем ветерке его снедал жар. Пархоменко скинул шинель и бросил ее адъютанту. Труп лейтенанта так и поднимут потом вместе с адмиральской шинелью…

Он расхаживал по палубе, выслушивал доклады, отдавал распоряжения.

Море не подвластно адмиральским приказам. Оно рвется в отсеки, ломает переборки. Оно без труда находит такие лазейки, о которых не подозревали и создатели корабля; обходные пути возникали сиюминутно в ходе борьбы: кто-то не успел задраить люк, там сдала переборка, тут хлынуло из воздушной магистрали.

Стихия – слепая, безрассудная – овладевала сложнейшей машинерией корабля быстрее людей, она – без карт, схем и чертежей – мгновенно прокладывала себе дорогу в многоярусных лабиринтах линкора. Матросы сдерживали ее натиск в трюмах, а вода прорывалась над их головами, шла поверху, затапливая кубрики, коридоры, каюты, так что люди, знать того не зная, оказывались отрезанными водой со всех пяти сторон – сверху, снизу, справа, слева, спереди, и только сзади, за спиной, еще был выход. Но туда никто не оборачивался. Стояли как в бою – ни шагу назад. Что он мог сделать?

Корабля он не знал. То есть знал его тактико-технические данные, знал, как использовать их в бою, но лабиринты его подводных этажей-палуб, хитросплетения креновых, дифферентных и прочих трюмных магистралей он не знал, да и не обязан был знать. Его, строевого офицера, больше всего учили топить корабли – снарядами, минами, торпедами – и меньше всего – спасать их. Тут же развертывался бой, где флотоводческие знания комфлота были бесполезны. Он не мог, не имел права (по крайней мере, внутреннего) отдавать какие-либо решительные указания, ибо не знал истинного положения вещей. Судьба корабля решалась внизу, под палубами. И решал ее «мозг» линкора, который был разделен на два «полушария». Одно – главный командный пункт (ГКП) – вырабатывает боевые и тактические решения, другое – пост энергетики и живучести (ПЭЖ) – отвечает за внутреннюю физиологию корабля, за его самоспасение, непотопляемость и живучесть. Обе мозговые половины разнесены по разным «черепным коробкам»: ГКП – на верхотуре корабля, в броневой рубке; ФКП – флагманский командный пункт – еще выше; ПЭЖ – упрятан в недрах корпуса; на «Новороссийске» он был размещен в основании фок-мачты. Туда сейчас стекались все доклады о затопленных помещениях, о путях проникновения воды, о задраенных дверях и люках… Там в думных головах инженеров-механиков по-настоящему решалась судьба корабля, исход битвы за его живучесть и жизнь экипажа. Только их расчеты, советы, рекомендации могли питать адмиральские приказы. Только они, офицеры с молоточками на погонах, такие невидные в обыденной жизни и такие жизнесущие сейчас, могли придумать, как спасти корабль, что надо делать.

Комфлота ничем не мог им помочь. Положение его было в высшей степени драматичным. Фактически он стоял и ждал. Ждал докладов. Ждал неминуемого… Да, он мог вызвать аварийные партии с соседних крейсеров, отдать распоряжение буксирам, поднять на ноги весь флот, но и весь флот не мог остановить рвущуюся, бурлящую, пожирающую жизненное пространство линкора воду. Все решалось в низах, в подпалубных шхерах – у аварийных брусьев, подпиравших выгибающиеся переборки, у перекрытых клинкетов, у осушительных турбонасосов, в ПЭЖе, наконец, где три человека, три инженера, пытались решить неразрешимую задачу, – неразрешимую – это станет ясно потом, и, увы, уже не им. А тогда начальник Технического управления флота инженер-капитан 1-го ранга Иванов, командир дивизиона живучести инженер-капитан-лейтенант Городецкий и оставшийся за «главного механика» линкора командир электротехнического дивизиона инженер-капитан 3-го ранга Матусевич ломали голову над тем, от чего задымился бы современный компьютер, ибо в его оперативную память надо было бы вводить множество неизвестных: точное место и площадь пробоины, скорость и массу поступающей воды, число не задраенных по каким-либо причинам дверей и люков, время, какое смогут выдержать давление хилые (алюминиевые) переборки… Самое скверное, что в ПЭЖе не было чертежей корабля; они остались в носу – в затопленном хранилище секретных документов. И как не хватало им там, в стальной капсуле ПЭЖа, человека, который знал корабль лучше, чем кто бы то ни было, – его «электромеханического хозяина», командира БЧ-5 инженер-капитана 1-го ранга Резникова.

Тем не менее в ПЭЖе шла напряженная мозговая работа. Несколько позже к ней подключился и флагманский механик одного из надводных соединений инженер-капитан 1-го ранга Бабенко, единственный, кто видел, и кто смог теперь рассказать, что происходило ПЭЖе.

Не моряки-«новороссийцы» виноваты в том, что линкор после отчаянной двух с половиной часовой борьбы с поступавшей водой все-таки опрокинулся. Действия экипажа по спасению корабля высокая Правительственная комиссия признала правильными и самоотверженными.

У каждой аварии, как принято теперь говорить, есть свои фамилия, имя и отчество. Всякий раз (за редким исключением), когда речь заходит о трагедии «Новороссийска», в этой печальной связи и всплывает имя вице-адмирала в отставке Виктора Александровича Пархоменко.

Я даже и не пытался разыскивать Пархоменко, полагая, что раз инфаркты и инсульты скосили в разные годы всех трех командиров «Новороссийска», старпома Хуршудова, помощника Сербулова, то нет в живых и человека много старше их годами.

И вдруг выяснилось, что он живет неподалеку от моего дома, в одном из московских островерхих небоскребов. Сколько раз я проходил мимо этого здания, сколько раз заглядывал в книжный магазин, расположенный в цокольном этаже. Впрочем, в Москве ли удивляться неожиданным соседствам?!

Я не очень надеялся на встречу. Захочет ли пожилой человек бередить больную память? Так просто отказаться от тягостной беседы под любым благовидным предлогом.

Вице-адмирал в отставке Пархоменко меня принял. Высокий сухощавый старик в спортивном костюме открыл дверь. У него было лицо человека, не улыбавшегося лет двадцать: хмурый, тяжелый взгляд.

Есть у человеческой памяти свой защитный механизм – он вытесняет из нее все мрачное, тягостное, страшное… Видимо, эта защитная механика сработала и у Пархоменко, переведя события октябрьской ночи пятьдесят пятого в глубины подкорки. Вольно или невольно, он, я думаю, не вспоминал о «Новороссийске» без нужды, без внешнего повода. А таких поводов с каждым годом находилось все меньше и меньше, поскольку заговор молчания вокруг погибшего линкора становился все глуше и глуше. Когда я попросил его вспомнить о трагедии в севастопольской бухте, на лице его отразилась мучительная работа перенапряженной памяти. Поначалу он вспоминал очень общо. Потом стали проявляться детали, подробности, имена, погребенные под толщей времени в треть века.

Кое-что из рассказа Виктора Александровича приведено выше. Я спросил его, правда ли, что он не захотел дать задний ход, чтобы не повредить винты у Госпитальной стенки.

– Вздор! Снявши голову, по волосам не плачут. Какие там винты, если речь шла о том, быть линкору или не быть… Мы подтягивали его буксирами… Но, как доказали потом эксперты, даже если бы мы подтянули его к стенке, линкор все равно бы перевернулся.

– Почему вы были не на мостике, а на юте? Ведь место командира корабля по боевой тревоге – на ГКП.

– Командир сам определяет, где ему важнее быть в тот или иной момент боя. Я был на юте, так как там я находился в гуще событий, все доклады принимал не по телефону, а лично. Это очень важно – видеть лицо докладывающего. Иногда оно скажет больше, чем сам доклад.

– Что вы думаете о причинах взрыва?

– Думаю, что все-таки это была донная мина. Когда линкор становился на бочку, Хуршудов поздновато погасил инерцию, отдал оба якоря. Якоря, как плуги, пропахали грунт и затралили мину. От толчка пустился в ход остановившийся часовой механизм.

– Но комиссия не исключала и возможность диверсии…

– Да, не исключала… Но все же более вероятной была признана донная мина. Мне приходилось слышать о боевых пловцах, якобы проникших в севастопольскую бухту и подцепивших к борту «Новороссийска» взрывное устройство… По данным нашей разведки, никаких судов нечерноморских держав в Черном море на 29 октября не было. Никаких следов присутствия боевых пловцов в бухте не обнаружено. Разумеется, если бы в гавань проникли незамеченные диверсанты, я бы нес гораздо большую ответственность за гибель линкора. Но повторяю еще раз: все это не более чем версия, принять ее всерьез мне очень трудно. Человек не верит в то, во что ему не хочется верить… Не подумайте, что я выбираю наиболее удобную для себя версию. Все решала комиссия, в которой работали видные специалисты флота и крупные деятели науки: академики Юлий Александрович Шиманский, Михаил Александрович Лаврентьев… И последний аргумент. Сразу же после трагедии «Новороссийска» мы заново протралили всю Северную бухту. Было извлечено из ила еще несколько немецких ящичных мин, не подлежащих электромагнитному обнаружению. Контрольный взрыв показал, что сейсмические отметки аналогичны тем, что были зарегистрированы сейсмостанциями Ялты и Симферополя…

Председатель комиссии Малышев мне сказал:

– Итог ясен. Линкор затонул.

Я его поправил:

– Не затонул, а перевернулся.

– Какая разница? – спросил он.

– Разница в скоротечности катастрофы.

Малышев:

– Зная конечный результат, как бы вы все же поступили?

– Я не мог знать конечного результата.

– В первую очередь вы должны были снять команду с линкора.

– Тогда бы мы не вели сейчас с вами эту приятную беседу.

Вот такой был диалог. Пархоменко достал с полки Корабельный устав ВМС СССР 1951 года (тот самый, требования которого действовали и в 1955 году), прочитал:

– Статья 69-я гласит: «Во время аварии командир корабля обязан принять все меры к спасению корабля; только убедившись в невозможности его спасти, он приступает к спасению экипажа и ценного имущества».

Пархоменко снял еще один томик:

– После гибели «Новороссийска» редакцию этой статьи в Корабельном уставе ВМФ СССР от 1959 года несколько изменили: «Во время аварии командир обязан принять все меры к спасению корабля. В обстановке, угрожающей кораблю гибелью, командир корабля должен своевременно принять меры к организованному оставлению корабля личным составом».

– Замечу еще вот что, – добавил Виктор Александрович, – русские моряки никогда не бросали свои корабли на произвол судьбы. Принято было бороться за живучесть до последнего. Броненосцы в Цусиме переворачивались вместе с подпалубными командами. Матросы прыгали в воду лишь тогда, когда корабль сам стремительно уходил в нее… Всегда стояли до конца. Это был обычай. Это был закон.

Я часто думаю: когда именно я должен был приказать оставить линкор? Легко сказать – своевременно. Но как узнать это время? Как «убедиться в невозможности» спасения корабля, если тебя уверяют, что спасение возможно, и сам ты в это веришь, и все в тебе кричит – нельзя бросать линкор в двух шагах от берега. Передо мной не было такого выбора: или продолжение борьбы за корабль, или еще 400 трупов к тем 230, погибшим от взрыва. Аварийные работы в такой близости от берега, при таком спокойном море, при такой ничтожной глубине под килем не предвещали столь большого количества жертв. Худший вариант, к которому я был готов, который мы все ожидали, – заваливание линкора на левый борт. Конечно, при этом кто-то мог пострадать. Но это были бы единицы, а не сотни. Жертв было бы еще больше, если бы я не приказал не занятым на аварийных работах построиться на юте. Но даже это распоряжение вызвало разные толки. Тот же председатель комиссии сказал мне: «Сосредоточив столько людей на юте, вы способствовали потере остойчивости корабля». Не буду говорить о несоизмеримости массы линкора с весом людей, собранных на юте. Это очевидно. Но даже если бы такое влияние на остойчивость и в самом деле ощутилось, то только самое благоприятное: каре экипажа «откренивало» правый борт линкора.

Представьте себе такую вещь: на моем месте в ту ночь оказался бы иной адмирал, и он благополучно бы снял с корабля весь экипаж, хотя бы за десять минут до опрокидывания. Потом ему же, этому адмиралу, обязательно поставили бы в вину, что линкор опрокинулся именно потому, что был брошен экипажем на произвол судьбы. И этих десяти минут, мол, хватило бы для того, чтобы что-то перекрыть, затопить. Разве не так? Хорошо бы, если не так. Но адмирал бы пошел под суд, поверьте мне… Я не суда боялся, и если бы вопрос стоял так – либо Пархоменко пойдет под трибунал, либо все останутся живы, – я бы предпочел первое. Но не было на моих часах этой красной отметки, до которой я должен был успеть снять людей! Да и выбора такого не было.

* * *

…Я вдруг понял, кого напоминает мне Пархоменко. Генерала Хлудова из булгаковского «Бега». Он даже внешне походил на того Хлудова, которого сыграл в фильме Дворжецкий: высокий, сухощавый; открытый лоб, большие, чуть навыкате глаза, жесткие, отвыкшие улыбаться губы… То же стойкое отражение вечной пасмури на душе.

Я не вправе разбирать действия и распоряжения комфлота в ту роковую ночь – это прерогатива специалистов, – но в моих блокнотах осталось множество суждений и оценок коллег Пархоменко, офицеров и адмиралов довольно высоких рангов. Они не все единодушны, и, работая над этой главой, я вдруг обнаружил, что если придать моим разрозненным записям некую систему, то выстраивается своеобразный диалог. Аргументы тех, кто полагает Пархоменко виновным за тяжкие последствия взрыва (опрокидывание линкора, массовая гибель людей), я объединил под условным именем «Обвинитель». Соответствующим образом возник и «Защитник». Думаю, что эта полемика поможет очертить границу личной вины вице-адмирала.

Суть обвинения ясна, поэтому слово Защитнику.

ЗАЩИТНИК. «Почему вы своевременно не убрали людей?» – вот самый коварный вопрос, который прижал Пархоменко к стене. Но кто мог сказать, когда наступило то время, чтобы снимать экипаж? Кто мог сказать – пора?

ОБВИНИТЕЛЬ. То время наступило тогда, когда крен на левый борт достиг критического предела, и Пархоменко об этом доложили.

ЗАЩИТНИК. Пусть так. Но дальше должно было произойти не гибельное опрокидывание, а заваливание на борт, и только.

Не было никакой паники, никакой нервозности. Никто не ощущал себя на краю гибели. От последнего трюмного до командующего флотом – все были уверены, что большей беды, чем взрыв на баке, уже не будет. Пархоменко, как и некоторые другие его офицеры, знал из истории Второй мировой войны весьма подходящий к случаю эпизод. В 1941 году в порту Александрии итальянские подводные диверсанты подорвали два английских линкора – «Вэлиент» и «Куин Элизабет». Глубина под их килями была такая же, как ныне у «Новороссийска». Оба корабля сели на грунт так, что надводный борт оставался еще достаточно высоким. Англичане нанесли новую ватерлинию, и, хотя линкоры не могли сдвинуться с места, вид у них был по-прежнему боевой. Аэрофоторазведка противника так ничего и не заподозрила. Из труб шел обманный дымок, на верхней палубе служба правилась как ни в чем не бывало – под оркестр.

Нечто подобное (ожидалось всеми) должно было случиться и с «Новороссийском». На худой конец – ляжет на борт. Но и тогда все успеют выбраться из внутренних помещений. Это важно отметить, так как до самых последних минут перед комфлота ни разу не возник грозный выбор – либо немедленное покидание корабля, либо гибель всех, кто внутри. Никто не ожидал, что высоченный и широченный линкор может опрокинуться на мелководье.

ОБВИНИТЕЛЬ. Если командир всегда прав, то он же и всегда виноват, ибо командир отвечает за все. За все, что случается на его корабле и с его кораблем. Пархоменко, как комфлота, как старший на борту, обязан был предвидеть все возможные последствия крена, обязан был видеть дальше всех, следовательно, глубже всех, как говорят – на три метра в землю, на семь футов под килем, в случае же с «Новороссийском» – на сорок метров…

ЗАЩИТНИК. По логике этой формулы Пархоменко и был наказан, но не в уголовном, а в административном порядке.

Важно сказать вот что: прямых виновников гибели «Новороссийска» нет, если не считать тех, кто сбросил мины в севастопольской бухте.

ОБВИНИТЕЛЬ. А вы не пробовали задать себе вопрос: где Пархоменко был тогда нужнее – на РКП флота, то есть в штабе, или на борту гибнущего линкора? Точнее, где он обязан был быть?

ЗАЩИТНИК. Теоретически он обязан был быть на своем штатном посту в здании на площади Нахимова. Но кто на его месте смог бы смотреть из окна кабинета, как гибнет лучший корабль флота?!

Дело даже не в том, что его могли упрекнуть в трусости. В конце концов, надо было увидеть все своими глазами, ибо никакой, даже самый исчерпывающий, доклад не даст всей полноты картины. Он должен был видеть все своими глазами, понять размеры бедствия, как говорят штабисты, овладеть обстановкой, управлять событиями…

Его присутствие на «Новороссийске» ничто не могло изменить в судьбе корабля, ибо спасти линкор уже не мог, как говорится, «ни бог, ни царь и не герой», спасти его никакая сверхвыдающаяся личность, даже со сверхчрезвычайными полномочиями, не могла. Неизбежность гибели линкора от такого взрыва и от такой пробоины была заложена уже на стапелях – проектантами, конструкторами, строителями, – всеми, кто добивался увеличения скорости хода за счет живучести корабля.

Оставить штаб и прибыть на гибнущий корабль важно было по другой причине: моряки «Новороссийска» должны были видеть и знать, что в эту тяжкую минуту командующий флотом находится рядом с ними…

Когда в 1916 году взорвалась «Императрица Мария», командующий Черноморским флотом вице-адмирал Колчак точно так же поспешил на борт гибнущего линкора. Но пробыл он на нем недолго – ушел на моторном катере до опрокидывания корабля. Вице-адмирал Пархоменко оставался на своем линкоре до конца. Потом ему бросят упрек в «ненужном геройстве». Но это было делом личной чести – разделить судьбу экипажа. Вместе со всеми, кто стоял на юте, он оказался в воде, под кораблем…

ОБВИНИТЕЛЬ. Что держало Пархоменко на юте до самого конца? Побывал на линкоре, вник в обстановку, теперь возвращайся на свой КП, в штаб и действуй во всей широте своей комфлотской власти: поднимай службы, координируй их усилия, принимай доклады, вникай, решай… Так требовала элементарная логика.

Но Пархоменко руководствовался иной логикой – тактикой служебного самоспасения. Он хорошо знал: вернись он в свой кабинет, начальство до конца жизни поминало бы ему и «самоустранение», и «кабинетный стиль управления флотом», и кое-что похлеще.

ЗАЩИТНИК. Давайте судить человека по законам того времени, в котором он жил и действовал, а не с моральной высоты нашего времени, с непогрешимой правотой далеких потомков. Вспомните, середина пятидесятых годов. Дух сталинского режима все еще властвовал и в мышлении начальников, и в поведении подчиненных.

Если начальник проигрывал дело, никто не хотел слушать никаких оправданий и объяснений. «Нет крепостей, которые бы большевики не смогли взять». Если не взял, значит, не настоящий большевик. Либо пан, либо пропал. Победителей не судят, и вообще – цель оправдывает средства.

ОБВИНИТЕЛЬ. Так вот, как большинство начальников «железной сталинской эпохи», Пархоменко, с одной стороны, не верил подчиненным, с другой – страшился своего начальства больше собственного зла. Именно это недоверие и этот страх погнали его на подраненный линкор. Он искренне был убежден, что там, на тонущем корабле, не смогут обойтись без его адмиральского ока, что только он сможет разобраться во всем до конца и найти правильный выход – он, кто же еще?!

Почти каждому новоиспеченному начальнику – психологи это знают – кажется, что именно ему достались самые бестолковые, самые нерадивые подчиненные. На этом комплексе выросло не одно поколение руководителей как в годы культа, так и во времена застоя. Не был исключением и временно исполняющий дела командующего Черноморским флотом. Не верил он в Сербулова с Хуршудовым, в их качества морских командиров; не верил он инженеру Матусевичу, доложившему из ПЭЖа о приближении опасного крена, не верил он начальнику технического управления Иванову, подтвердившему это опасение.

ЗАЩИТНИК. Нельзя все время оперировать лишь жесткими категориями. А психология? Вера, сомнения, надежды – разве можно все это отбрасывать в столь сложном анализе? По-человечески ведь очень трудно поверить в неизбежную гибель линкора от одного взрыва, зная из свежего опыта Второй мировой войны, что для уничтожения современных крупных кораблей требуется попадание от пяти до двенадцати торпед.

ОБВИНИТЕЛЬ. Это справедливо по отношению к американским и английским кораблям. Пархоменко же имел дело с бывшим итальянским линкором и обязан был знать на основании все того же «свежего опыта Второй мировой войны», что корабли этого типа в ситуации, подобной «Новороссийску», легко опрокидываются. Пархоменко не знал этого. И в этом он был сын своего времени – властвующая некомпетентность.

Все же оставим психологию – «знал, не знал», «верил, не верил»… Уж такую-то простую вещь, что корабль управляется с ГКП, а не с юта, Пархоменко знал с лейтенантских времен.

ЗАЩИТНИК. Командир вправе сам выбирать себе для руководства боем, операцией то место, которое он считает наилучшим.

ОБВИНИТЕЛЬ. Это справедливо лишь для сражений на суше. На корабле оптимальное местоположение главного командного пункта определено конструктивно. Это боевая рубка – стальной череп, куда выведены все нервные окончания. Это голова корабля. И плохо, когда душа уходит в пятки, а ГКП переносится на корму.

Ют в ту ночь был далеко не самым лучшим местом для ГКП. Беготня рассыльных с распоряжениями и докладами по линкоровским просторам лишь отнимала время. Толкотня нужных и ненужных людей. Плохое освещение. Ведь спасательное судно, вместо того чтобы заниматься своим делом, стояло в дрейфе и работало в режиме «плавучей лампы» – освещало прожекторами ют, на котором Пархоменко, листая чертежи, пытался постичь в эти скоротечные минуты специфику устройства линкора. Абсурд!

Невольно напрашивается мысль: Пархоменко все же сознавал, что находиться на ГКП, расположенном высоко над кораблем, опаснее во всех случаях (даже, как ожидалось, при заваливании на борт), чем пребывание на юте, где и до берега рукой подать, трап на адмиральский катер – в двух шагах. Кстати, опрокидывание застало Пархоменко именно на верхней площадке трапа, об этом говорят многие очевидцы.

Все это свидетельствует о том, что комфлота сознавал всю опасность положения линкора и тем не менее приказа покинуть корабль не дал.

ЗАЩИТНИК. В наших морских уставах нет такой команды: «Команде – за борт!»

ОБВИНИТЕЛЬ. Такой нет. Но даже если бы Пархоменко распорядился: «От мест отойти. Большой сбор», – то и это бы спасло десятки жизней. Матросы бы, по крайней мере, не остались в ловушке корпуса.

Однако Пархоменко не спешил с «паническими» командами. В глазах будущего следствия ему выгоднее было предстать военачальником, до конца выполнявшим свой долг… А люди, они что? Винтики, штифтики, шпалы, по которым проложены рельсы для локомотива истории, бегущего в лучезарное будущее. Лес рубят, щепки летят.

ЗАЩИТНИК. Пархоменко был лишь носитель этих взглядов, а не их творец. В этом его беда, а не вина.

ОБВИНИТЕЛЬ. В отношении к 630 погибшим на «Новороссийске» это не столь важно.

Если бы Пархоменко был по-настоящему компетентным моряком, то, оценив размеры пробоины, он бы дал приказ выбросить линкор на ближайшую отмель, благо турбины были еще теплые и корабль в любую минуту готов был дать ход.

ЗАЩИТНИК. Хорошо нам принимать правильные решения за чашкой чая! Уж мы-то, зная наперед, чем все закончится, непременно так бы и поступили…

Но посадка на отмель – это крайняя мера, и командир поступает так, когда ничего другого более не остается. Когда Пархоменко прибыл на корабль, вопрос спасения в такой остроте не стоял. Командующий, прежде чем решиться на эту крайнюю меру, был просто-таки обязан испробовать другие варианты. Довольно скоро он принял верное решение – буксировать линкор на мелководье, к Госпитальной стенке. Почему буксировать, а не идти своим ходом? Да потому что корма к тому времени поднялась и винты вышли из воды. Возьмите в расчет то, что Пархоменко прибыл спустя час после взрыва. Дайте ему еще 15–20 минут на то, чтобы выслушать доклады, оценить ситуацию, принять решение. Вот вам и половина срока, отпущенного линкору от взрыва до опрокидывания.

Буксировка не имела успеха, так же как ничего не дала бы и работа винтами. Подорванный нос опустился на грунт и держал как мощнейший якорь. К тому же и от собственного якоря отделаться не удалось.

ОБВИНИТЕЛЬ. Вот она где собака зарыта! Якорь! А ведь от него, от бриделя носовой бочки можно было освободиться гораздо раньше, чем это сделал Пархоменко. Тогда и буксировка к Госпитальной стенке была бы успешней.

Вспомните, командир «Карабаха» предлагал обрезать якорь-цепи, не дожидаясь заводского катера. Вот еще одно подобное свидетельство – начальника аварийной партии с крейсера «Фрунзе» инженер-капитана 2-го ранга в отставке И.А. Степашкина: «Почему вовремя не срезали якорь-цепи и бридели? Ведь именно они помешали буксировке линкора к Госпитальной стенке. Наша аварийная партия предлагала командованию свою помощь. Был у нас и резчик, были и баллоны. Командование запретило… Тогда нос еще возвышался над водой на полтора метра. Потом спохватились, когда якорь-цепи ушли в воду. А ведь это главное, что могло спасти людей».

Это был тот самый, может быть, единственный шанс, который так непростительно упустил Пархоменко. Все остальное было следствием этой необъяснимой проволочки.

ЗАЩИТНИК. Можно себе представить, сколько советчиков у него было в те минуты. Даже какой-то мичман вызывался спасти линкор. Немудрено, что в такой лавине предложений и докладов сообщение командира «Карабаха» могло остаться просто неуслышаным. Ведь не забывайте, что человек, который должен был перерабатывать всю эту информацию, находился в состоянии гипертонического криза…

ОБВИНИТЕЛЬ. Истории известны многие примеры, когда тяжело раненные флотоводцы управляли сражениями, не теряя присутствия духа.

ЗАЩИТНИК. Мы не вправе требовать по закону, чтобы все командующие армиями или флотами обладали качествами Багратиона или Нельсона. В конце концов, это чистая физиология: один может сохранять четкость мышления и при сорокаградусной горячке, у другого разум мутится при виде собственной крови.

ОБВИНИТЕЛЬ. Не убедили. На таких постах, какой занимал Пархоменко, люди должны подбираться по выдающимся человеческим качествам – ума, воли, мужества, чести.

Кадровый эскалатор, который порой автоматически доставляет послушных и исправных службистов на высокие посты, должен быть остановлен и переделан.

Ответственность за выдвижение Пархоменко на должность командующего Черноморским флотом несет и человек, который ему этот флот со всеми его тогдашними нерешенными проблемами и передал, а именно: адмирал С.Г. Горшков. За месяцы недолгого командования флотом вице-адмирал Пархоменко снискал себе славу верхогляда и грубияна.

Очевидцы, а их немало, утверждают, что в последние минуты Пархоменко потерял самообладание: пытался спасти корабль угрозами о расстреле «трусов и паникеров» (это те, кто предлагал снять с корабля ненужный личный состав). Именно тогда был обруган и послан вниз, в ПЭЖ, поднявшийся для доклада о предельном крене инженер-капитан 1-го ранга Иванов. Он отправился в недра линкора за считаные минуты до гибельного опрокидывания. Его гибель – на совести комфлота, как и тех десятков моряков – сколько их было?! – которые минуты за три до оверкиля выбрались на верхнюю палубу из люка 28-го кубрика. Они так некстати попались на глаза взбешенному адмиралу.

«Все вниз!» – в запале рявкнул на них Пархоменко, и матросы послушно нырнули в люк, чтобы остаться там навсегда в стальной западне 28-го кубрика. Страшная цена нервного срыва.

Практически все, что предпринимал Пархоменко, он делал не во спасение корабля, а в свою собственную защиту теми или иными статьями устава. Это – выполнил, и это – тоже, и здесь – не подкопаешься. Нужны были аварийные партии с других кораблей? Нет. Они только мешали. Рук для борьбы за живучесть хватало и своих. Но раз устав требует – значит, так и сделали, невзирая на целесообразность, на здравый смысл. Но ведь устав – не догма, а руководство к действию.

Страх и только страх помыкал комфлотом в ту ночь. Страх перед обвинением в личной трусости погнал его на корабль, гипнотизирующий страх перед судом будущей комиссии помешал отдать приказ о покидании корабля хотя бы за десять минут до опрокидывания. Хотя бы за пять – и то жертв было бы несравнимо меньше.

Если пробоину нанесла мина, то опрокинули и окончательно погубили линкор начальствобоязнь и некомпетентность человека, командовавшего флотом и линкором.

Страх командующего оказался сильнее бесстрашия его матросов.

Посмею назвать Пархоменко фигурой трагической. Да, он восстановил свое вице-адмиральское звание, свою служебную репутацию, да и пять орденов Красного. Знамени вкупе с орденом Ленина тоже о чем-то говорят. С точки зрения закона он неподсуден. В ту страшную ночь он действовал так, как велела 69-я статья Корабельного Устава ВМС СССР-51 без позднейшей поправки. Был ли он всего лишь бездушным ревнителем буквы и духа устава, для которого люди – матросы – всего лишь «личный состав», расходный материал в аварийно-спасательных работах, для которого «страх погнуть винты» затмил все остальные соображения? Нет, лично я так не думаю. Ведь не смог же он приказать матросам покинуть перегруженный гидросамолет, обрекая машину, а вместе с ней и себя, на гибель. А должен был, как командир, приказать им погибнуть во имя высших интересов высшего командования, которое выслало самолет на разведку, а он, капитан 3-го ранга Пархоменко, вследствие своего мягкосердечия эту разведку сорвал.

На гибнущем «Новороссийске» он снова оказался между молотом закона и наковальней инстинкта – не личного – общего самосохранения. У него не повернулся язык крикнуть: «Спасайся, кто может» или «Команде за борт», хотя именно эти слова и надо было произнести после доклада из ПЭЖа о приближении крена к критическому пределу, ибо ни о каком организованном покидании линкора уже не могло быть речи: любое судно, ставшее под борт линкора, оказалось бы им подмятым.

В той ситуации он принял сторону Закона. И Закон его пощадил. Но молва его не простила. А суд собственной совести?

«Я часто думаю, когда я должен был отдать приказ покинуть корабль…» Пархоменко произнес эти слова, произнес их с безысходной горечью, и я снова увидел простоволосого генерала из булгаковского романа, в шинели с поднятым воротником, ссутулившегося под тяжестью непосильного бремени.

Их назначили «стрелочниками»

Капитан 1-го ранга А. Кухта

Командир отвечает за все. В этой жесткой формуле вся судьба командира линкора «Новороссийск» капитана 1-го ранга Александра Кухты. Командир отвечает за все, даже если он не был на корабле во время его гибели.

Свой отпуск за 1955 год капитан 1-го ранга Кухта получил, как говорят на флоте, в «…бре», не летом, а на исходе года – в октябре. Он уехал по горящей путевке во флотский санаторий «Аврора» в Хосте. Его вызвали на третий день отдыха, не объяснив даже причину вызова. Кухта мчался на такси из аэропорта. Увидел в бухте днище линкора.

– Что это? – изумился он.

– А это линкор «Новороссийск» взорвался, – ответил таксист.

Кухта потерял дар речи, а потом стал заикаться от шока.

Впрочем, на допросах правительственной комиссии он держался уверенно, и даже заявил, что если бы он был в ту роковую ночь на корабле, то линкор бы не перевернулся. Комиссия это отметила особо и даже внесла его заявление в протокол, для того, чтобы обвинять потом Хуршудова и Сербулова в некомпетентности. Но себя Кухта погубил резкими словами в адрес командующего флотом и его свиты. Как профессиональный моряк, требовательный к себе и подчиненным, не побоялся сказать председателю государственной комиссии В.А. Малышеву правду, что причиной гибели корабля явились бездарные действия командующего флотом В. Пархоменко. Этого ему не простили и включили в число виновников гибели «Новороссийска», несмотря на то, что его прямой вины в гибели корабля не было. Кухта был понижен в звании до капитана 2-го ранга и уволен в запас, невзирая на всего его боевые заслуги перед флотом.

Вполне возможно, что окажись он в роковую ночь на борту своего линкора, ход событий был бы не столь трагичен. Ведь за плечами капитана 1-го ранга Кухты стоял огромный морской и боевой опыт…

Александр Кухта родился в Каунасе в русской семье 12 апреля 1910 года. Фамилия Кухта распространена в Белоруссии, так называли поваров. А в Сибири «кухта» – это снег, лежащий на ветвях деревьев.

Саша рано осиротел. Как вспоминает его младшая дочь Ирина, «он жил у своей тетки, которая вроде бы была замужем за каким-то приближенным к власти чекистом, за что – за приближенность – чекист и пострадал: его послали в какую-то дыру, куда отец ехать отказался по трогательной причине – он боялся, что там не будет библиотеки. Папа был запойный читатель, что и мне передалось. Вася – младший брат отца – к этому времени уже был в детдоме, а потом они в порядке очереди пошли в военное училище».

Таким образом, Александр Кухта начал службу в ВМФ в 1929 году, поступив в Высшее военно-морское училище им. М.В. Фрунзе. По окончании училища в 1933 году был назначен командиром башни главного калибра линкора «Марат». После годичной учебы на курсах усовершенствования офицерского состава служил с 1936 по 1939 год на линкоре «Октябрьская революция» – командиром зенитного дивизиона, а затем и командиром дивизиона главного калибра. В 1940 году он становится помощником флагманского артиллериста эскадры КБФ. С началом войны его назначают флагартом эскадры, а в 1942 году – в самые тяжелые для блокадного Ленинграда дни – флагманским артиллеристом Краснознаменного Балтийского флота. Дважды, в 1942 и 1944 году, А.П. Кухта был награжден орденом Отечественной войны 2-й степени, а в 1948 году за заслуги во время войны – орденом Отечественной войны 1-й степени. Награжден также медалью «За оборону Ленинграда» и многими другими наградами.

После войны капитан 2-го ранга А.П. Кухта – флагманский артиллерист Южно-Балтийского флота (4-й ВМФ). В 1948–1951 годах – учеба в Военно-морской академии, 12 декабря 1951 года – назначается исполняющим обязанности командира строящегося крейсера «Щербаков» проекта 68-бис. В июле 1952 года переведен на Черноморский флот исполняющим обязанности командира крейсера «Молотов», а через три месяца назначен старшим помощником командира линкора «Новороссийск», сменив в этой должности капитана 1-го ранга И.В. Колышкина.

В ноябре 1953 года А.П. Кухта назначается командиром крейсера «Адмирал Корнилов», строящегося в Николаеве по проекту 68-бис. 29 октября 1954 года, ровно за год до гибели линкора, он приходит командиром «Новороссийска», взяв с собой с крейсера командиром дивизиона живучести на линкор талантливого инженера капитан-лейтенанта Юрия Городецкого. Тот оправдает его надежды, многое сделает за год службы на линкоре и погибнет вместе с кораблем на боевом посту.

Именно ему, командиру линкора, пришлось подписывать скорбные письма родителям погибших моряков.

«Дорогой товарищ …!

С глубоким прискорбием сообщаем, что Ваш сын… погиб в море при выполнении служебного долга. Ваш сын, находясь на боевом посту, действовал мужественно, с достоинством выполнял свой долг перед Родиной. Трудно найти слова утешения. Разделяем Ваше горе. Вместе с Вами скорбим о безвременной смерти Вашего сына.

Командир войсковой части 51390 капитан 1-го ранга А. Кухта».

* * *

Он остался в Севастополе, моряка с таким опытом тут же взяли в китобойную флотилию, и Кухта снова стал ходить в моря и океаны. Потом было капитанство в научном флоте, водил по черноморским маршрутам танкеры… Жизнь стала намного легче и интереснее, но Александр Павлович в любой момент готов был сменить свое преуспевание на мостик линкора. Лишь бы снова позвали на военный флот. Но не позвали…

Вспоминает муж младшей дочери Кухты Ирины – Юрий Клейнер:

«Относительно того, что А.П. якобы не любил вспоминать и говорить о “Новороссийске”. Конечно, воспоминание не из самых приятных, но сентиментальности он был напрочь лишен, а память имел феноменальную. И рассказчик был потрясающий. Мне он рассказывал и про трагедию “Новороссийска”, сравнивая ее с тем, что было у него во время службы в Кронштадте (не помню только название корабля) – такая же пробоина, такая же конфигурация дна бухты, но совершенно иной исход. Хочу подчеркнуть, что это было не махание кулаками после драки, а трезвая оценка очень профессионального, очень ответственного и очень благородного человека. Таким и был Александр Павлович».

Александр Павлович Кухта скончался в 1970 году и упокоен на городском севастопольском кладбище в Кальфе, на скорбно знаменитом «Пятом километре». Дочерям Марине и Ирине остались в наследство его кортик да дюжина боевых орденов. А впрочем, еще и доброе имя, не запятнанное никакими наветами.

Капитан 2-го ранга Г. Хуршудов

С кем бы из бывших линкоровцев я ни заговаривал о «Новороссийске», обязательно поминалось это имя – старший помощник командира Григорий Аркадьевич Хуршудов.

Старпомов на флоте много. Но линкоровских старпомов было тогда всего двое – на «Севастополе» да на «Новороссийске». Хуршудов знал цену себе, своему кораблю. Подтянутый, щеголеватый, с неизменными белыми манжетами, чуть выглядывающими из рукавов безукоризненно отутюженного кителя с золотыми погонами, он превосходно музицировал на фортепиано в салоне кают-компании и представлял собой классический тип русского старшего офицера дореволюционного флота. Где он, бывший шахтерский парень, приобрел весь этот старосветский лоск? Не иначе как в столетних стенах бывшего Морского корпуса, которые даже в новом своем бытие Училища имени Фрунзе и по сию пору напитывают своих курсантов тем особенным духом «жрецов моря и службы», что и поныне отличают «фрунзаков» от выпускников всех прочих военно-морских училищ.

Хуршудов был из «фрунзаков». Он великолепно знал морское дело. Был строг, но справедлив, никогда не срывался на крик, ругань.

«Бывало, как глянет своими черными глазищами, – вспоминают матросы, – аж железо прожжет».

Офицеры к нему тянулись. Это благодаря стараниям Хуршудова на линкоре был создан прекрасный офицерским хор, слава о котором шла по всему флоту. А был еще и грузинский хор, где охотно пели народные горские песни и украинцы, и молдаване, и русские, придавая своей внешности кавказский колорит – подводили жженой пробкой брови и усы.

Из письма старшины 2-й статьи Виктора Васильевича Скачкова, ныне живущего в Новокуйбышевске:

«Человек он был жесткий, требовательный, но справедливый. У матросов пользовался большим авторитетом. Такой штришок. Выплывших с опрокинувшегося линкора собрали в клубе при госпитале, и когда туда вошел старпом, мокрый, как и все остальные, один из матросов достал сухие носки и отдал ему.

К сожалению, во всей этой истории Хуршудова назначили “стрелочником”, поскольку он оставался за командира корабля».

Хуршудов, безусловно, одна из самых трагических фигур в истории с «Новороссийском», и мысль Скачкова о «стрелочнике» высказывалась десятки раз и устно, и письменно моряками всех званий и рангов. Хуршудов уцелел при опрокидывании линкора. Его разжаловали в капитаны 3-го ранга, исключили из партии, перевели на более низкую должность в Управление гидрографии, а там при первой возможности уволили в запас. Произошел надлом и в семейной жизни. Хуршудов стал жить один. Бывшая жена, дочь замминистра рыбной промышленности, ушла от неудачника, забрала сына с собой. Все летело под откос… Его спасло море, которое, невзирая ни на что, он не проклял. Ушел в рыбаки. Сначала старпомом, потом капитаном ходил на дальние океанские промыслы – и в Атлантику, и к берегам Африки, и под Антарктиду. В морях встретил и свою вторую суженую – Валентину, буфетчицу дизель-электрохода «Симферополь». С нею переборол новые испытания, обрушившиеся на его капитанство.

Взрыв на линкоре прогремел, когда Хуршудов был дома. На «Новороссийск» он прибыл после командующего флотом. Контр-адмирал Никольский передал ему командование кораблем. Теперь юридически Хуршудов отвечал за все, что происходило на корабле, но распоряжался всем вице-адмирал Пархоменко. На это странное двойное «командование» судьба отпустила ему сорок минут – ровно столько, чтобы можно было успеть высвистать из низов всех людей и свезти их с обреченного корабля.

Капитан дальнего плавания Дмитрий Филиппович Киос вспоминает:

«Я сразу же высказал ему это свое мнение, – рассказывал мне потом Григорий Аркадьевич. – Ответом была пощечина (адмирал даже не снял перчатки) и гневная отповедь: “Вы что, мальчишка?! Корабельный устав забыли?! Так прочтите статьи, как бороться за живучесть корабля. Там ни слова нет, как выбрасывать его на мель…”

Услышав эту подробность, я понял, – врио командира фактически оказался отстраненным от своих обязанностей и вполне грамотных намерений спесивым адмиралом, возникшим будто из повестей К. Станюковича.

Хуршудова я знал давно и очень близко. Рыбацкая судьба свела нас в Одессе на борту производственного рефрижератора “Севастополь”, где я был капитаном-директором, а Григорий Аркадьевич моим старшим помощником. Вместе ходили к суровым берегам Антарктиды и к экзотическому Уолфиш Бею. Предрассветные вахты старпома на грани смены ночи и утра располагали к задушевным беседам. Мы часто вспоминали 29 октября 1955 года. Ведь и я был невольным свидетелем взрыва. Гостиницу, в которой я тогда жил, тряхнуло основательно. И я вместе со всеми бросился к Графской пристани и видел, как в свете прожекторов линкор сыграл оверкиль…

К характеристике Хуршудова добавлю, что на протяжении многих лет глаза моряков оценивали его в самых сложных ситуациях плавания и промысла, и очень часто – с восхищением. В роли старпома, а затем и капитана лучших наших судов он, что называется, смотрелся. Прирожденный моряк, удачливый промысловик, лоцман порта, капитаном которого мне довелось быть и наблюдать за его искусными проводками крупнейших судов в стесненную акваторию нашей гавани да еще в сложных метеоусловиях. В этом и состояла жизнь и работа капитана дальнего плавания Григория Хуршудова до самых последних дней жизни. Он умер в 1982 году и похоронен в Севастополе».

Последняя любовь старпома

В один из убийственно жарких летних дней я ехал в пригород Севастополя – хутор имени Пятницкого, где размещалась городская туберкулезная больница. Там на пищеблоке работала поварихой вдова Хуршудова Валентина Андреевна. Мы встретились с ней у раскаленных электроплит, после которых крымский солнцепек казался райской прохладой. Немолодая, безмерно усталая женщина с не поблекшими еще голубыми глазами провела меня в подсобку. Это не самое лучшее место в Севастополе по-своему говорило о жизненной драме морского офицера, без пяти минут командира крупнейшего в ВМФ корабля. Валентина Андреевна предложила пообедать. Я поблагодарил и отказался, посетовав на желудок, который пришел в полное расстройство после трапезы в вагоне-ресторане. Валентина Андреевна тут же насушила сухариков и заварила крепкий чай. За ним и потекла наша беседа.

Я очень боялся услышать банальную историю о том, как судовая буфетчица сошлась в рейсе с забитым судьбой капитаном и стала его женой. Все было совсем не так, как мнилось тем, кто не мог им простить двадцатипятилетнюю разницу в годах.

Голубоглазая кубанская казачка была довольно хороша, чтобы без труда найти себе жениха в родном Донбассе. И в море ее потянуло не за длинным рублем – за дальними странами, на мир посмотреть, который в те первые послесталинские годы мог открыться простой девчонке разве что через иллюминаторы судового камбуза.

С Хуршудовым познакомились, когда тот был еще старпомом рефрижератора «Симферополь». Он был таким, каким она себе и представляла настоящего моряка – седой капитан, много поплававший, повидавший, переживший… В 62-м вместе ходили в Атлантику, потом еще один долгий рейс – на Кубу. Нет, не сразу она решилась на замужество – свадьбу сыграли лишь в 1964-м.

– Понимаете, он был очень порядочным человеком. Строгим, справедливым и хлебосольным. Придут люди на судно ли, домой ли, посмотрит на меня: «Дорогуша, накрой стол…» После всех передряг он не был сломлен. Но ему так нужна была доброта… Жизнь его складывалась очень трудно. Мать умерла в Баку, когда ему едва исполнилось два года. Отец женился на кубанской казачке, и вся семья переехала в Кисловодск. Мачеху он очень любил. Потом старший брат взял Гришу к себе на шахту, вместе работали под землей. Поступил в Военно-морское училище имени Фрунзе. Окончил его еще до войны – с отличием. Воевал на Халхин-Голе. В войну служил на Амурской флотилии, командовал монитором. Выполнял особые задания: перевозил золото. Потом с Дальнего Востока перевели на Черноморский флот. Ну, про «Новороссийск» вы все знаете…

Гриша рассказывал, что, когда летел вниз, обо что-то ударился, потерял сознание и очнулся уже под корпусом линкора. Говорил, что вся его жизнь, как по телевизору, прошла. «Просчитал, где нахожусь, и выплыл. А там матросы за воротник вытащили…»

Вообще-то, он три раза тонул. Зимой упал за борт между кораблем и пирсом. И еще раз на рыбалке в море. Волной шлюпку опрокинуло. Он на спине выплыл. И выплыл ведь после операции, когда три четверти желудка удалили. Сила воли у него огромная была. Умел и себя заставить, и людей…

Вскоре доверили ему судно – дизель-электроход «Ветра». Однажды в море приняли «SOS». На теплоходе «Арго» произошел взрыв, судно осталось без управления, электроэнергии и с покойниками на борту. Хуршудов привел свою «Ветру» первым и, несмотря на шторм, сильное волнение, взял «Арго» на буксир. Он умел рисковать. Может быть, за то и начальство его не любило: говорил все напрямик, что думал. Ну и попомнили ему это.

В 1973 году где-то под Африкой «Березань», которой командовал Григорий Аркадьевич, – уж не знаю, как это случилось, – нарушила границу экономической рыболовной зоны. Подошли военные катера, обстреляли судно, а потом на три дня поставили его на прикол. Заплатили штраф. А когда «Березань» вернулась в Севастополь, сняли Хуршудова с должности, уволили без права работы в рыбной промышленности. И стали взыскивать с него по суду 40 тысяч рублей за простой. Два года шло разбирательство, два года судился, два года не работал. Можете себе представить, как это на нем отразилось. Суд пришел к выводу, что «планируемая прибыль», на которую претендовала дирекция объединения, не взыскивается. В общем, дело он выиграл. И даже увольнение опротестовали. Предложили капитанство на новом судне, но Григорий Аркадьевич отказался. Обиделся. А так как без моря жить не мог, пошел лоцманом в Камышовую бухту. Это главный рыбацкий и торговый порт Севастополя. Швартовался он классически. Его очень ценили. Умница. С ним никогда не была скучно. Был крепок. В пятьдесят лет еще крутил «солнце» на турнике. Но все невзгоды, и военные, и рыбацкие, сказались. Удалили больше половины желудка. Врач велел полгода не курить и не пить. И он совладал со своими привычками.

Однажды на судне у него хлынула носом кровь. Прямо с мостика отправили в больницу. Отлежался. На пенсию не хотел идти. Без работы себя не мыслил. В апреле вышел прогуляться. Смотрю – везет «скорая». Давление – 270. Слух у него тонкий, услышал, как врач шепнул мне: «Он не жилец».

Плакал только однажды. Когда хоронили «новороссийцев». И потом каждый год приходил вместе со всеми на Братское кладбище. К стопам Скорбящего Матроса. А в 82-м и сам лег в землю. Похоронили мы его на Пятом километре.

Капитан 2-го ранга З. Сербулов

Сын погибшего на линкоре начальника клуба капитан-лейтенанта Басина Юрий Басин проходил свою курсантскую практику на линкоре «Новороссийск». О ней он замечательно рассказал в своем блоге:

«Помощник командира корабля капитан 2-го ранга Зосим Григорьевич Сéрбулов был первым, с кем мы, курсанты, познакомились на линкоре. Знакомство было запоминающимся. Наша летняя практика после первого курса военно-морского училища состояла из двух этапов, каждый по месяцу: штурманского на учебном корабле “Волга” и боевого на линкоре “Новороссийск”. Рота первого курса 150 человек была разбита на две группы: одна (и я в ней) сначала проходила практику на “Волге”, а вторая – на “Новороссийске”. Потом поменялись местами. Когда штурманская часть практики нашей группы закончилась, “Волга” подошла на внешний рейд Севастополя, где уже стоял на якорях “Новороссийск”. Нас пересадили по трапу с “Волги” на самоходную десантную баржу, и она пошла к “Новороссийску”. Навстречу нам от “Новороссийска” к “Волге” на такой же барже шла наша вторая группа курсантов. Баржи разошлись бортами довольно близко, так что мы узнавали знакомые физии и радостно обменивались приветствиями. Когда были уже порядочно друг от друга, с той баржи донесся чей-то затихающий одинокий голос: “Бойтесь Сербулова-а-а…”

Наша баржа подошла к спущенному трапу “Новороссийска”, и первая пара курсантов с “морским чемоданом” (это парусиновый мешок кубической формы с двумя ручками, один на двоих) поднялась по трапу наверх. Наверху стоит небольшого роста довольно невзрачный капитан 2-го ранга, рядом толстенный мичман, сразу видно – боцман. Ребята остановились. Кап-два их спрашивает: “Кто такие?” Ребята, не выпуская из рук чемодана, переглянулись и говорят: “Как кто? Мы курсанты!” Кап-два говорит: “Та-ак! Не умеете представляться. Боцман, у нас есть для них работа?” Боцман радостно отвечает: “У нас всегда есть работа! Ставьте вот тут рядом ваш чемодан, и идите вон туда, к той шлюпке. Её надо покрасить”.

Первыми шли по ранжиру два самых “фитильных” курсанта нашего взвода. Меня природа пощадила, рост всего 178 см. Поэтому мы с напарником такого же роста шли вторыми. И сделали выводы. Бодро поставили наш чемодан на палубу, вытянулись в струнку, и: “Курсант Басин!!”, “Курсант Чернов!!” Кап-два сказал: “Ну, вот это другое дело. Идите на ют, сейчас мы вас распишем по боевым постам!” Это и был помощник командира корабля капитан 2-го ранга Сéрбулов. Тот самый, которого надо было бояться.

Да, Сербулов поддерживал жесткие порядки, которые он завел на этой плавучей Бастилии. Но надо отдать ему должное – порядки не были дурными или несправедливыми, они просто соответствовали тому менталитету, который выработался у командования по результатам войны: что матросов, да и младших офицеров, надо держать в черном теле. Для поднятия боевого духа. Сербулов сам прошел всю суровую флотскую школу от юнги до фактического командира огромного военного корабля, и не считал нужным нянчиться с другими.

Лучшие качества Сербулова как командира проявились в ночь трагедии “Новороссийска”. Все обстоятельства этого события многократно описаны во многих источниках, я не буду на них даже ссылаться. Получилось так, что в эту ночь Сербулов остался старшим на корабле. После взрыва в носовой части корабля Сербулов, знавший на корабле каждый винтик, быстро понял, что спасти корабль можно только посадив его носом на мель у Морского госпиталя. Шпили из-за взрыва не работали, и он приказал разъединить на баке смычки якорь-цепи, мешающей дать ход машинами к берегу. Одновременно он организовал эвакуацию той части команды, которая не была непосредственно занята в авральных работах, и была бесполезна с точки зрения организации борьбы за спасение корабля.

В это время на линкоре появился командующий флотом вице-адмирал Пархоменко. Он отстранил Сербулова от командования кораблем, отменил все его приказы и взялся командовать сам. Приказал вернуть на корабль всех эвакуированных с него. После этого спасать тонущий корабль явилось еще 6 адмиралов и 28 высших офицеров штаба флота. Несколько часов бестолковой суеты сыграли свою зловещую роль. Корабль понемногу кренился, и наконец перевернулся. Все находившиеся внутри него оказались в ловушке и погибли. Из стоявших без дела несколько часов на палубе сотен моряков далеко не все доплыли до берега, хотя до него было всего около сотни метров. Вокруг тонущего корабля стояло множество спасательных шлюпок и катеров, но Пархоменко до самого последнего момента не разрешал начать эвакуацию людей. Потом было длительное расследование этой трагедии, так до конца и не выявившее причин взрыва. Какое участие в этом расследовании принимал Сербулов, и какова вообще его дальнейшая судьба – мне неизвестно. Знаю, что он вышел в отставку капитаном 2-го ранга, и что его давно нет в живых. Знаю, что он не был награжден за мужество и грамотные действия при гибели “Новороссийска”, хотя все спасшиеся (многие благодаря ему) были награждены. И где он служил после “Новороссийска” – к сожалению, тоже не знаю».

«Все награды остались на корабле»

Офицер, которому передоверили «Новороссийск» в его последнюю ночь, был самым старшим на борту и по званию, и по летам – помощник командира капитан 2-го ранга Зосима Григорьевич Сербулов. Если старпом капитан 2-го ранга Хуршудов был душой офицерской кают-компании, то Зосиму Григорьевича с его спокойным характером, мягким юмором, житейской мудростью любили и матросы, и старшины – сверхсрочники и лейтенанты. Любили, но и опасались его обходов корабля. Глаз старого моряка подмечал любой непорядок. «Покрышкин в воздухе!» – летело по палубам, когда по трапам шел Сербулов, покручивая на пальце неизменную цепочку с ключами. Ею он по-отцовски подбадривал нерадивых по мягкому месту. Никто на него не обижался. Ведь он был из своих, из матросов…

Зосима Сербулов родился в селе Раково, что в Николаевской области. На флот попал с четырехклассным образованием. Шел 1928 год, и этой грамотешки матросу крейсера «Червона Украина» до поры хватало. Но парень навсегда решил связать свою жизнь с флотом и стал учиться. Закончил вечернюю десятилетку. В тридцатых годах поступил в Высшее военно-морское училище имени Фрунзе. Оттуда, как говорили когда-то в его стенах, вышел артиллеристом на Северный флот. Служил в Полярном на эсминце «Грозный», затем – на «Смерче». В 40-м вернулся на родной Черноморский флот – в Севастополь. Войну начал командиром 2-й башни главного калибра на крейсере «Ворошилов», а закончил командиром дивизиона главного калибра на крейсере «Молотов».

В 46-м пережил первую свою морскую трагедию. «Тогда во время учений на Тендровской косе, – пишет бывший главстаршина Вениамин Гаршин из Новокуйбышевска, – во 2-й башне главного калибра начался пожар. Капитан-лейтенант Сербулов бросился в башню. Но вскоре потерял сознание. Матросы его вытащили. Башню вместе с погребами затопили. Погибло двадцать два человека. Их похоронили в Очакове со всеми воинскими почестями. Поставили памятник со всеми именами. Родителям выслали форменки и бескозырки…»

Мог ли Сербулов знать тогда, что это всего лишь пролог к его «новороссийской» беде, какую не довелось никому пережить даже в войну?

– О взрыве на «Молотове» нам никто ничего не сообщал, – вспоминает дочь Сербулова Валентина Зосимовна. – Но по Севастополю сразу же поползли слухи, что крейсер взорвался, что людей живых затопили в погребах. Мы с мамой пережили страшные дни и уже не надеялись увидеть отца… На «Новороссийск» папа перешел в году пятьдесят третьем с должности помощника командира крейсера «Красный Крым». Там мы его похоронили во второй раз. Мой старший брат Борис учился на третьем курсе Военно-морского училища имени Нахимова. Утром после взрыва пришли его товарищи из города и сказали: «Новороссийск» взорвался. Все знали, что у Бориса там отец, поэтому командир роты отпустил его домой – «уточнить обстановку». Брат приехал к нам на Северную. Мама уже все знала, потому что приходили из госпиталя, забрали китель и брюки отца. И хотя сказали, что он жив и одежда нужна, чтобы он мог переодеться в сухое, мать никому не верила и думала, что морскую форму берут для похорон. Билась в слезах. Мы, как могли, ее утешали. Но тут пришел сосед, майор Шмаль, начальник физподготовки с линкора «Севастополь». Он взял брата с собой и провел сквозь оцепление к воротам госпиталя. Отец вышел на две минуты: «Я здоров. Иди, успокой мать!»

Мама поверила только брату… Я же узнала обо всем лишь утром по дороге на работу. Встретила соседку. Она мне: «Валь, “Новороссийск” перевернулся». «Что за чушь?!» На катере поняла: что-то и в самом деле произошло. Заплакала. Потом увидела – днище. Бросилась в госпиталь. Туда народ ломится, чуть ли не весь город. Матросы с винтовками толпу сдерживают. И пробилась к самому оцеплению.

«Я к отцу иду!» «Кто отец?» «Сербулов». «Идите».

Отца увидела в халате. Как брошусь. Обхватила. Плачу. Не верю. Он мне: «Иди к маме». Но я пошла на работу.

* * *

Дочь Сербулова сохранила уникальный документ, написанный рукою отца для Правительственной комиссии по расследованию обстоятельств гибели линкора. Вот он, слово в слово: «Объяснение случая взрыва на линейном корабле “Новороссийск”.

Примерно в 1.20–1.30, 29.10.1955 г. произошел взрыв, в момент которого я спал в каюте № 29. Проснулся в результате сильного толчка и спустя 2–3 мин. был на юте. На корабле не было света. Вахтенный офицер Лаптев сыграл аварийную тревогу и бил в рынду. С появлением на юте мне доложили, что в районе 30–35 шпангоута после взрыва запустили кормовые дизеля, и свет был дан по всему кораблю. Я объявил сигнал “Боевая тревога” по трансляции и пошел на главный командный пункт. Идя по правому шкафуту, в районе башни 120 мм правого борта, увидел, что личный состав плавает за бортом и требует помощи. Я приказал личному составу первой установки 100-мм орудий спустить шлюпку с правого борта и поднять плавающих людей. Одновременно обнаружил, что катеров №№ 1475 и 319, стоявших под выстрелом до взрыва, на месте не оказалось. Услышав стоны людей, крики в районе взрыва, я принял решение: на главный командный пункт не ходить и пошел на место взрыва, откуда руководил борьбой за живучесть корабля. Через часового в караульном помещении велел передать командиру БЧ-5 инженер-капитану 3-го ранга Матусевичу и командиру БЧ-2 капитан-лейтенанту Марченко, что мой командный пункт будет на месте взрыва, потребовал доложить мне обстановку в боевых частях. На верхней палубе от барбета 1-й башни главного калибра и до форштевня было большое количество ила, выпучена верхняя палуба в районе 35 шпангоута, воронка размером примерно в 1,5–2 метра расходилась к бортам глубокими трещинами. Разрушены бельевые леера, швартовы и шпили, и их головки были приподняты на полтора метра. Человек пять матросов лежали на палубе правого и левого борта убитые. Их выбросило из кубриков № 1 и № 14. В воронке первого кубрика стояла вода, и в ней барахтались пятеро матросов, требовали помощи и раненые, что стонали в разорванных листах железа. Я приказал личному составу 1-й и 2-й башен противоминного калибра оказать помощь раненым и вытащить людей из воронки 1-го кубрика, а старшине 1-й статьи Коновалову и старшине 2-й статьи Ткачуку достать из тросовых концы и подать их в 1-й кубрик. Велел капитан-лейтенанту Ходову организовать доставку раненых на санитарный пункт. Коновалову приказал проверить исправность швартовов, якоря и шпили. Он доложил, что шпили не в строю. Примерно минут через десять после взрыва командир БЧ-5 Матусевич доложил обстановку: затоплены кубрики 29, 30 и в кубрик № 14 поступает вода. Крепятся переборки в кубрике № 15 с целью не допустить распространение воды в корму. В машинах и котельных отделениях все в порядке – повреждений нет. Я приказал усилить носовую аварийную партию за счет кормовой. Примерно в это же время Марченко доложил: в погреб № 1 поступает вода снизу, в остальных погребах все в порядке. Приказал установить наблюдение за 1-м погребом. Через 20 минут после доклада командир БЧ-2 вторично доложил, что погреб № 1 заполнен, во 2-й погреб просачивается вода через сальники электропроводки. Приказал конопатить их и ни в коем случае не допустить поступление воды в погреб. Примерно в 1.50–2.00 на корабль прибыл вице-адмирал Пархоменко. Я доложил ему обстановку, что взрыв произошел в районе 30 шпангоута, подводный, в результате чего затоплены кубрики 29, 30, поступает вода в кубрик № 14, матросы ставят крепления на переборки кубрика № 15, затоплены кладовые мокрой и сухой провизии, якорные шпили не в строю. Командующий флотом выслушал меня и спросил: “Командир БЧ-5 на корабле?” Я доложил, что капитан 2-го ранга Резников в отпуске, за него остался капитан 3-го ранга Матусевич, который находится в посту энергетики. Он приказал вызвать его. Через полторы минуты Матусевич прибыл в район взрыва и начал докладывать обстановку по чертежу и схеме; доложил, что корабль удержим на плаву. Примерно в это время на линкор начали прибывать аварийные партии с соседних кораблей, а также аварийно-спасательные средства. Для удобства приема плавсредств в районе взрыва приказал завалить выстрелы и принимать аварийно-спасательные средства правому и левому бортам в районе 35 шпангоута, приказал капитану буксира начать осушение помещения сухой провизии, одному буксиру подойти к корме и начать буксировку влево. В это время матрос Попеско доложил, что вода поступает в кубрик № 15. Приказал прибывшим аварийным партиям с кораблей вооружить свои переносные мотопомпы и осушить кубрик, установить наблюдение за дифферентом носа, спустить водолаза осмотреть пробоину и подводную часть борта, крепить переборки и поставить подпорки в кубриках №№ 17 и 18. Не допускать распространение воды в кубрики. Спустя два часа после взрыва у корабля начал резко расти дифферент на нос. Приказал автогеном срезать бридель с бочки, завести буксир за барбет первой башни, начать буксировку носа к берегу. Ввиду того что осушать кладовые сухой и мокрой провизии стало бесполезно, приказал перенести эжекторы и шланги в следующие помещения. В это время матрос аварийной партии доложил, что вода затопляет кубрик № 15 и быстро поднимается. Вода угрожает прорваться из кубрика № 15 в кубрик № 4. Приказал вытащить мотопомпу из кубрика № 15, задраить броневые люки кубрика № 4 и на люки поставить подпорки.

Примерно в 2 часа 30 минут матрос Попеско доложил, что на корабль прибыл старший помощник Хуршудов и что он находится в кубрике № 7. Матрос аварийной партии крейсера “Фрунзе” доложил, что вода все же проникла в кубрик № 4. Приказал вооружить мотопомпы с люка левого борта и осушить кубрик. Эжектора и шланги принесли в кубрик № 4. Выяснилось, что буксировка за нос безрезультатна. Приказал капитану буксира отдать конец и перейти в корму для помощи второму буксиру.

Когда корабль получил большой крен на левый борт и дифферент на нос, приказал командиру БЧ-5 перекачивать жидкие грузы (воду, мазут) из носовых цистерн левого борта в кормовые цистерны правого борта. Приказание выполнено.

Проверил работу в кубриках №№ 4 и 15. Люди действовали энергично, без суеты, инициативно. Когда крен начал увеличиваться заметно быстро, я пошел на ют посмотреть, как идет буксировка. Буксиры работали па полную мощность, но движения корабля влево не замечал. В это время большинство личного состава находилось на юте и шкафуте. Корабль продолжал крениться на левый борт. Я приказал буксиру, находившемуся с правого борта, подойти к правому бортовому трапу для эвакуации личного состава. Приказал матросам перейти на правый борт ближе к леерам, а сам пошел по правому шкафуту к носовому правому рабочему трапу для руководства посадкой личного состава на большой охотник. Двум охотникам приказал подойти к кормовому трапу и забрать людей с корабля, третьему – подойти к носовому правому рабочему; одновременно приказал прекратить осушение кубриков, убрать с кормы шланги и эжектора. Посадил примерно полсотни человек на “охотник” и приказал отойти; оставшимся приказал сесть па спасательный буксир.

Личный состав во время взрыва и в период борьбы за живучесть вел себя исключительно мужественно, инициативно, отважно боролся за поддержание корабля на плаву, в момент переворота линкора я находился на правом шкафуте у правого рабочего трапа до последней минуты. Как очутился в воде, не помню. Когда выплыл, меня подобрал катер одного из миноносцев. На нем обошел корабль, перевернутый вверх килем, людей вокруг корабля не было. Возле носовой части бурлила вода – выходил воздух из помещений.

Помощник ком-pa корабля “Новороссийск”, кап. 2-го ранга Сербулов З.Г. 2 ноября 1955 года».

– Отец потом рассказывал, что, когда линкор валился на борт, матросы столкнули его в воду. От удара потерял сознание, но под водой, ударившись обо что-то железное, пришел в себя от боли и вынырнул. Поплыл сначала прочь от берега – слепили прожектора. Потом сориентировался. В госпитале дали полстакана спирта. Пей! Его вырвало. Несколько дней мы его не видели. Отец писал похоронки, организовывал похороны, встречал родственников погибших…

Он страшно мучился по ночам. Не спал. Вскрикивал.

Он единственный из офицеров, кто нарушил приказ Пархоменко и велел матросам спасаться, не дожидаясь опрокидывания. Помню, пал на колени и рыдал. «Я мог их спасти!» С этими словами и умер, не надолго пережив корабль, – в 61-м. Похоронили его на Братском кладбище неподалеку от могил «новороссийцев». Вскоре матери пришло извещение: «Прошу Вас прибыть в Нахимовский райвоенкомат и согласно существующего порядка представить награды умершего капитана 2-го ранга Сербулова З.Г. – орден Ленина, два ордена Красного Знамени, два ордена Красной Звезды и орденские книжки.

Нахимовский райвоенком подполковник Соломахин».

Увы, мы не смогли выполнить это распоряжение. Все награды отца остались на корабле.

* * *

Вместо постскриптума. Выписка из служебной характеристики:

«Сербулов Зосим Григорьевич родился в 1905 году в Херсонской области в бедной молдаванской крестьянской семье. В 1924 году закончил ликбез, в 1927 году призван служить на флот и направлен в учебный отряд ЧФ, с 1928 года служит краснофлотцем на канонерской лодке “Красный Крым”, а затем на крейсере “Червона Украина”. В 1935 году Сербулов направляется на учебу в параллельные классы, при ВВМУ им. М.В. Фрунзе и по окончании их в 1938 году по 2-му разряду (из-за слабых знаний) в звании младшего лейтенанта назначается на Северный флот на СКР “Гроза” командиром БЧ-2, с которого в том же году переводится опять же из-за слабой подготовки командиром батареи на другой СКР – “Смерч” и в 1939 году отправляется на годичные курсы усовершенствования. С 1940 года Сербулов на Черноморском флоте – командиром батареи крейсера “Червона Украина”, во время войны, командир башни крейсера “Ворошилов” и с 1944 года артдивизиона крейсера “Молотов”. В 1947 году он назначается помощником командира крейсера “Красный Крым”, а с ноября 1951 года капитан 2-го ранга Сербулов помощник командира линкора “Новороссийск”». Из характеристики личного состава ЛК. «Новороссийск»: «Помощник командира корабля, капитан 2-го ранга Сербулов З.Г., имеет хорошую морскую подготовку, но тактическая подготовка недостаточная. Свои прямые обязанности выполнял исправно, но в связи с недостаточной подготовкой продвижению по службе не подлежал и был представлен к увольнению в конце года в запас. За последнее время в связи с солидным возрастом (50 лет) с обязанностями помощника командира справлялся с трудом».

Часть третья. Что взорвалось?

Старая немецкая мина? Или…

Этот вопрос возник в первые же секунды беды, и вот уже более полувека он будоражит умы тысяч людей: «Что взорвалось?» Однозначного ответа на него нет до сих пор.

Государственную комиссию возглавлял авторитетнейший деятель – один из «плеяды сталинских наркомов» зампредседателя Совета министров СССР генерал-полковник технической службы Вячеслав Александрович Малышев.

Во время войны он возглавлял танковую промышленность. В 50-е годы на его плечи легла тяжелейшая ноша – Министерство среднего машиностроения, которое курировало атомную промышленность. В Севастополь он приехал тяжело больным – после посещения одного из ядерных полигонов получил высокую дозу радиации и спустя полтора года после гибели «Новороссийска» умер от лучевой болезни. Погребен в Кремлевской стене.

А тогда, в октябре – ноябре 1955 года, Малышев и члены государственной комиссии размещались на штабном судне «Ангара», тоже трофейном корабле – бывшей немецкой плавучей базе подводных лодок «Хелла». На «Хелле»-«Ангаре» размещалось некогда управление подводными силами Германии, на ней держал флаг адмирал Дениц. На борту судна бывали Гитлер, Геринг, Гиммлер и другие нацистские бонзы. Поэтому каюты на судне были повышенной комфортности. Такими они оставались и в дни работы Госкомиссии. В те дни, когда я собирал материалы о «Новороссийске», мне тоже довелось пожить немного на «Ангаре», вольно или невольно вступив в историческое русло. Членами моей «комиссии» были офицеры, мичманы, старшины, матросы линкора «Новороссийск», которых в конце 80-х проживало в Севастополе достаточно, чтобы составить подробную панораму трагедии…

О том, как погибал линкор, с каким мужеством боролись за его живучесть моряки и как их потом спасали, написано немало. Еще больше написано о причине взрыва. Тут просто турусы на колесах возведены, десятки версий на любой вкус. Лучший способ спрятать истину – это похоронить ее под ворохом предположений.

Из всех версий Правительственная комиссия выбрала самую очевидную и самую безопасную для флотского начальства: старая немецкая мина, которая при стечении нескольких роковых обстоятельств взяла и сработала под днищем линкора. Донные мины, которыми немцы в годы войны забросали Главную гавань, и сегодня, спустя 70 с лишним лет, находят то в одном углу бухты, то в другом. Тут все понятно и убедительно: тралили, тралили Северную бухту, да не совсем тщательно. С кого теперь спрос?

Итак, причина взрыва – мина?.. Война забросила свои смертоносные семена далеко в будущее. Вот уж сколько десятилетий редкий номер наших газет обходится без сообщений об опасных находках: нашли бомбу во дворе многолюдного Московского авиационного института, нашли бомбу на пустынном арктическом острове, нашли мину в огороде, нашли склад боеприпасов под насыпью железной дороги. А сколько «взрывоопасных предметов» вытаскивают ковши землечерпалок или рыбацкие сети? А сколько их еще вытащат?

На улицах Севастополя отнюдь не редкость военный грузовик с броской надписью на бортах «Разминирование». Нет ничего необычного, что в севастопольской бухте затаилась и рванула в 1955-м немецкая донная мина. Нет ничего удивительного в том, что ее своевременно не нашли. В деревянном ящике она никак не откликалась электромагнитным тралам; донная, ушедшая глубоко в ил, она не поддавалась никаким прочим тралам.

«Когда немцы оставляли Севастополь, – пишет бывший флотский минер А. Тусменко (конец апреля 1944 г.), – то на штатные стоянки кораблей у якорных бочек они кранами установили несколько фугасов в деревянных корпусах…»

Бывший эксперт Правительственной комиссии, начальник спецлаборатории Черноморского флота инженер-подполковник К.К. Гавемон уточняет:

«Немцы выставили цепь мин вдоль берега с интервалами в 150 метров. Когда в 45-м у Килен-бухты подорвался тральщик, ровно через 150 метров водолазы нашли еще одну мину, а еще через полтораста метров находилась та самая 3-я бочка, ставшая роковой для “Новороссийска”. На первый взгляд – убедительно. Но другие минеры такой закономерности не подтверждают. Напротив, считают, что в последние дни немцы выставляли мины в спешке и потому бессистемно. Ходила по бухтам быстроходная десантная баржа, и с нее вываливали за борт деревянные ящики, начиненные тротилом. Об этом говорили и севастопольские старожилы – рыбаки из Аполлоновки».

«В 1951 году и в последующие годы мне, как минеру дивизиона охраны рейда в главной базе, – пишет капитан-лейтенант в отставке Д.А. Нудельман, – приходилось выполнять работу по подъему и выводу из Северной и Южной бухт немецких магнитных мин. Работа велась с помощью водолазов, которые ходили по грунту со щупами. При обнаружении подозрительных предметов я, вместе с другими специалистами из минно-терпедного управления Величко и Теребко, прибывал на водолазный катер, и если это действительно оказывалась мина, ее приподнимали понтоном, а потом в подводном положении буксировали в Казачью бухту, затем вытаскивали длинным тросом на берег, разоружали или подрывали.

В районе 3-й бочки, где подорвался линкор “Новороссийск”, тоже были подняты две мины. И хотя их батареи при замере имели 9–12 вольт, это все же позволяло вызвать взрыв.

Мое мнение таково: к 1955 году 1000-килограммовые мины заилились довольно глубоко, так что водолазы в районе 3-й бочки ничего не обнаружили. Однако якорь линкора разворошил мину, и заработал прибор срочности. Это обыкновенные часы…»

«Я считаю, – утверждает бывший командир тральщика № 189 капитан 1-го ранга в отставке И.И. Хомяков, – что линкор погиб от немецкой заглубленной спаренной магнитной мины или мины, установленной на 12 крат. Это значит, что неконтактная мина позволяла кораблям одиннадцать раз проходить над нею, а на двенадцатый – импульс, полученный от корабельного корпуса, вызывал взрыв. Чтобы уничтожить такие мины, наши тральщики с электромагнитными тралами по 12 раз проходили над опасными местами…»

«Прибор кратности здесь ни при чем, – оспаривает Хомякова Тусменко, – на мине сработал прибор срочности, или ДЧМ – долгосрочный часовой механизм, с последовательно подключенными пружинами. Такой прибор взводится сроком на год. Почему же он сработал через 11 лет? Причина проста: перед возвращением в Севастополь эскадры все бухты тралились по многу раз разными типами тралов. Потом для большей надежности катера пробомбили глубинными бомбами всю акваторию. Вот тут-то, при мощном сотрясении, прибор срочности (ДЧМ), как мы говорим, зааретировался, то есть застопорился, до следующего толчка, который и произошел через 11 лет».

«Прибор срочности (по сути дела, это будильник с пускателем от гидростата) имел недостаток, – сообщает инженер-подполковник Гавемон. – Окончательное приготовление его делается на корабле непосредственно перед постановкой мины. Флотских минеров у немцев к апрелю 44-го почти не было, их гарнизон в Севастополе понес большие потери, поэтому мины просто спихивали за борт, не приготовив их к действию».

Именно об этом говорил мне и инженер-контр-адмирал Н.П. Чикер: все ящичные мины, извлеченные со дна Северной бухты после гибели «Новороссийска», оказались без взрывателей, то есть не снаряженными к боевому действию.

– Так-то оно так, – утверждали эксперты комиссии, – но как раз это обстоятельство и увеличивает вероятность гибели «Новороссийска» от мины. И вот почему. Пробить линкор, пронзить, прожечь все его броневые и неброневые палубы мог только заряд кумулятивного действия…

Что такое кумулятивный эффект, объясняет Военный энциклопедический словарь: «Концентрация действия взрыва в определенном направлении. Достигается путем создания у заряда ВВ кумулятивной выемки (сферической, конической и др.), обращенной в сторону поражаемого объекта».

Такой выемкой послужил пустой «аппаратный котелок» в тротиловой массе для размещения в нем взрывателя, приборов кратности, срочности и всего прочего, что делает мину не просто ящиком с взрывчаткой, а боевым механизмом. Разумеется, взрыв такого заряда с импровизированной кумулятивной выемкой от «аппаратного котелка» мог произойти только в том случае, если разоруженная мина была в паре со снаряженной. Попадались ли такие «связки» в Северной бухте?

– Да, попадались, – говорит бывший мичман, старейший севастопольский водолаз Владимир Дмитриевич Корпус. – Впервые я натолкнулся на такую банку в Северной бухте, против Инкермана. Опустился на грунт, застропил ящичную мину, стал обходить ее по радиусу; вдруг задел галошей обо что-то твердое. Пригляделся – из ила другая торчит, краешком едва выступает… Значит, спаренные мины – не просто предположение.

«По заданию комиссии, – заканчивает свое письмо А. Тусменко, – была проведена серия экспериментов: поочередно взрывали все известные мины, состоявшие на вооружении немецкого флота. Но ни одна из них не смогла произвести и половинного разрушения того, что было на “Новороссийске”. Взрыв нескольких мин носил совсем иной характер – объемный, а не направленный».

Ударная струя раскаленных газов пробила борт и вышла вертикально вверх, проделав в корпусе линкора русло в виде латинской буквы «L». Кумулятивный выброс идет только в одном направлении. Если бы мина была обращена своей выемкой к борту, то форс взрыва прошил бы линкор от борта к борту, но ведь огненный смерч главную свою разрушительную работу проделал по пути вверх. Почему?

Запомним все же эту букву – «L».

«Минная версия» проста и удобна – она снимает ответственность за взрыв с начальников различных ведомств, – и, видимо, потому все-таки именно ей и отдали предпочтение в заключительном акте комиссии. И все же она неубедительна.

Случайно застопорился долгосрочный часовой механизм мины, причем именно у той, которая случайно была снаряжена всеми необходимыми приборами. Случайно эта мина оказалась в соседстве с другой, у которой была кумулятивная выемка. Случайно ее задел якорем линкор и случайно подтянул ее к себе под борт – к одному из самых уязвимых мест – в район артпогребов с самыми мощными зарядами и снарядами. Случайно часовой механизм, проснувшийся после 11-летней спячки, сработал в самый безмятежный для экипажа заполуночный час… Не слишком ли длинна эта цепь случайностей?

Весьма убедительную, на мой взгляд, критику «минной версии» дал бывший офицер «Новороссийска» (впоследствии капитан 1-го ранга) О.П. Бар-Бирюков:

«По официальной версии, выдвинутой правительственной комиссией под руководством заместителя Председателя Совета Министров СССР Малышева В.А. и изложенной в ее докладе в Президиум ЦК КПСС и в Президиум Совета Министров СССР, отправленном 17 ноября 1955 года, – линкор подорвался на донной магнитной мине, которые довольно широко использовали немцы во время Великой Отечественной войны. Было установлено, что мины такого типа были выставлены ими в 1944 году при уходе из Севастополя, в его бухтах; перед возвращением Черноморского флота в свою главную базу все ее акватории были протралены и обследованы; однако полной гарантии безопасности, как впоследствии оказалось, достичь не удалось. Подобные мины не раз обнаруживали и уничтожали в Севастопольской бухте. Правда, при этом источники электропитания таких мин оказывались практически разряженными, а взрыватели почти у всех неработоспособными… Поиск таких донных мин в условиях Севастопольского внутреннего рейда был чрезвычайно затруднен, так как истинное дно его, как выяснилось только после трагедии, находилось много ниже поверхности грунта, и было покрыто в разных местах многометровым, уплотняющимся с глубиной слоем ила. В нем, по этой версии, и находилась мина…

Но тут возникает немало вопросов, и первый – почему эта мина не взорвалась раньше? Ведь линкор “Севастополь” и другие корабли становились на бочки № 3 десятки, если не сотни раз – и ничего? Специалисты, привлекавшиеся комиссией, объясняют это так: мина пролежала здесь много лет, глубоко зарывшись в ил, и поэтому была не замечена ни при тралении, ни при водолазном обследовании. А не взорвалась она ранее оттого, что ее часовой механизм был выведен из строя специальными подрывами глубинных бомб, как говорят моряки – механизм взрывателя застопорился. Поэтому мина многие годы не реагировала на проходившие корабли, а также и на те, которые становились на бочки № 3. Но при неудачной попытке подойти к носовой бочке № 3 “Новороссийск” своей якорь-цепью потревожил эту мину. И от нового сотрясения часовой механизм ее отстопорился и вновь заработал, приведя мину в боевое положение…

Но вопрос – почему сила взрыва была значительно больше, чем от взрыва обычной немецкой мины? Это проверялось и подтвердилось, в том числе и на лентах крымских сейсмографов. Был и ответ: да потому, что это была, скорее всего, не одна мина, а связка из двух мин; или мины и прикрепленные к ней ящики с взрывчаткой. Такие ящики с тротилом, а иногда и мины в связке с ними немцы действительно ставили перед своим уходом во многих местах Севастопольского рейда. Это объяснение дает ответ и на вопрос – почему некоторым, кто слышал взрыв, он показался как бы сдвоенным.

Возникает еще вопрос: почему так странно выглядело после подъема линкора место взрыва в его корпусе? Действительно, как свидетельствуют документы и очевидцы, в носовой части днища с правого борта была огромная пробоина и большая вмятина вдоль киля, со стрелкой прогиба 2–3 метра – по левому борту. В глубину корпуса пробоина доходила до диаметральной плоскости корабля, а потом круто переходила в вертикальный проем, проходивший через все палубы корабля, в том числе и броневые – насквозь, с выходом на верхнюю палубу бака. То есть взрыв носил явно объемно-направленный характер. Экспериментальные же взрывы подобных немецких мин, проведенные специалистами из правительственной комиссии, были намного слабее, и характер разрушений был иным. Известно, что направленный взрыв, способный прожечь броню, обычно дает специальный кумулятивный заряд. Значит, одна из мин (или взрывных устройств), подорвавших линкор, имела кумулятивное устройство, которое и привело к таким необычным разрушениям?! Кстати, многое в вопросе выявления истинных причин гибели линкора прояснили бы химические или другие анализы покрытий корабельных помещений, через которые прошла раскаленная лавина. Такие анализы не могли не производиться после подъема линкора. Так что следует поискать их в соответствующих архивах. Они помогут установить, что за взрывчатое вещество было применено.

С выводом правительственной комиссии – линкор подорвался на немецкой невытраленной мине – можно было бы согласиться. Все в нем вроде бы довольно логично и убедительно, но уж очень много в этой версии разного рода “совпадений”… Почему-то именно “Новороссийску” “не повезло”, и он подорвался на старой мине, находясь на бочках, на которые множество раз до этого становился линкор “Севастополь”. Да и другие корабли тоже становились. Ведь и у них не раз бывали неудачные подходы к этим бочкам, из-за чего все это место было неоднократно “перепахано” их якорями. Почему-то ненароком их задел левым якорем или якорь-цепью линкор “Новороссийск”. Но при этом взрыв произошел… с правого борта, причем – в одном из самых уязвимых мест корабля – в районе артиллерийских погребов главного калибра, загруженного снарядами и зарядами…

Почему-то часовой механизм мины, после 11 лет покоя и нахождения в воде, сработал в самый глухой, полуночный час, а электробатареи взрывателя за такой большой срок не разрядились и сохранили свою работоспособность…

Версия о подрыве линкора на мине, конечно же, очень устраивала новое командование Военно-Морского Флота в лице адмирала Горшкова, пришедшего на замену Адмиралу Флота Советского Союза Н.Г. Кузнецову, снятому с должности Главнокомандующего ВМФ вскоре после гибели “Новороссийска”. Эта версия хоть как-то прикрывала вопиющие недостатки, вскрытые правительственной комиссией в организации службы Главной базы ЧФ, в особенности в деле охраны Севастопольской бухты…»

* * *

Так ли все было или иначе, но печальной сути произошедшего это, увы, не меняет. Важно другое: расставить обе версии – «минную» и «итальянскую» – в том порядке, который диктует степень вероятности этих событий.

Истина не определяется голосованием, но я согласен с теми многими моряками и специалистами, которые поделились со мной своими аргументами и выводами и которые считают, что окончательное заключение о причине взрыва линкора должно звучать так:

«Корабль погиб, скорее всего, в результате диверсии, хотя и не исключена возможность подрыва на связке старых немецких мин». Трагедия «Новороссийска» стоит в одном ряду с кровавыми уроками Порт-Артура, Перл-Харбора и Бреста. Но разве не набила оскомину фраза: «Бдительность – наше оружие»?

«Безоружному – смерть!» – отлили в бронзе строители корабля. Рубка дальномера главного калибра, украшенная латинским изречением, первой сорвалась в воду при гибельном крене линкора.

В тот год, когда писались эти строки, в городской газете «Слава Севастополя» появилась заметка, которую я немедленно вырезал и положил в рабочую папку. «Взрыв через 70 лет» – так называлась небольшая корреспонденция.

«Рано утром седьмого октября 1916 года город и крепость Севастополь были разбужены мощными взрывами, разнесшимися над притихшей гладью Северной бухты.

Люди бежали к гавани, и их глазам открывалась жуткая, сковывающая холодом сердце картина. Над новейшим линейным кораблем Черноморского флота – над “Императрицей Марией” – поднимались султаны черного дыма, разрезаемые молниями чередующихся почти в запрограммированной последовательности взрывов…»

А началось все с того, что в 6 часов 20 минут матросы, находившиеся в каземате № 4, услышали странное шипение, доносившееся из погребов носовой башни главного калибра. Вслед за тем из люков и вентиляторов, расположенных в районе башни, вырвались клубы дыма и пламени. До рокового взрыва оставалось две минуты… За эти сто двадцать секунд один из матросов успел доложить вахтенному начальнику о пожаре, другие раскатали шланги и стали заливать водой подбашенное отделение. Но катастрофу уже ничто не могло предотвратить.

«Прошло 70 лет… – рассказывала газетная заметка, – утром утих ветер, успокоилось море, к пляжам, да и просто к прибрежным скалам, бухточкам потянулись люди. У Госпитального причала купаться запрещено давным-давно, но нет-нет да и завернет сюда любитель плавания пораньше, на зорьке. Севастополец В.Е. это утреннее купанье запомнит надолго. Отплыв несколько метров от берега, он с удовольствием оглядел спокойную водную гладь, опустил взгляд, подивился удивительной прозрачности утреннего моря – дно было видно как на ладони. И оцепенел – казалось, прямо в него целилась из поросли чуть колышущихся водорослей мина.

На Госпитальный причал прибыли минеры. Мина лежала от берега метрах в двадцати, на небольшой, в полтора человеческих роста, глубине. Под воду спустился водолаз матрос В. Коваленко, доложил обстановку. Мина оказалась старой, 1909 года выпуска. Современным специалистам с такой встречаться не приходилось. Более того, ни принцип ее действия, ни количество взрывчатого вещества в ней не были зафиксированы даже в справочниках. Поэтому было принято решение мину уничтожить на месте. Это был наиболее безопасный выход. Минеры учли, что взрыв не повредит цехам объединения “Морской завод имени С. Орджоникидзе”, так как они оказались защищенными Павловским мыском, а прибрежные госпитальные корпуса пустовали, подготовленные к капитальному ремонту.

Готовил подрыв мины матрос И. Дольников, а руководил всеми работами по ее обезвреживанию капитан-лейтенант А.В. Синявин. Как считают проводившие обезвреживание специалисты, найденная мина вполне могла быть одной из тех, что лежали в то злополучное утро 7 октября 1916 года в погребах “Императрицы Марии”. По каким-то причинам она не взорвалась тогда, но 70 лет таилась на дне и ждала своего часа. Шторм помог ей незамеченной “подкрасться” к берегу, где мина была обезврежена.

Взрыв раздался рано утром, когда город еще спал. Он предупредил беды, что таились в поржавевшей от времени и морской воды оболочке».

И снова вздрогнула Аполлоновка, как в октябре 55-го. Звякнули стекла в доме Ивана Кичкарюка. Ударил в уши старого матроса минный грохот – будто докатилось эхо того взрыва, который он не услышал в своем последнем крепком сне.

Меня поразило в этой истории то, что мина «подкралась» к тому месту, где спустя 39 лет после гибели линкора «Мария» взорвался линкор «Новороссийск». Совпадение почти мистического свойства. Недаром молва связывает эти имена – «Мария» и «Новороссийск». Связывает их и третье имя – известного русского писателя Сергея Николаевича Сергеева-Ценского. Фотография начала пятидесятых: на широком линкоровском баке – в месте будущей пробоины – в самой гуще улыбающихся матросов и офицеров снялся на память знаменитый автор «Севастопольской страды» и романа «Утренний взрыв», где описана гибель «Императрицы Марии». По злой иронии судьбы линкор «Новороссийск» в день, когда писатель побывал в гостях у моряков, стоял на той самой 12-й якорной бочке, на которой взорвалась, опрокинулась и погибла «Мария». Мог ли представить себе Сергеев-Ценский, что подобная же участь постигнет и гостеприимный линкор? Только очень мрачное воображение фантаста-мистика могло предречь повторение подобной катастрофы.

Кажется, Гёте принадлежат слова: трагедия, повторенная дважды, превращается в фарс. Матросы «Новороссийска» – герои и жертвы трагедии. Комфлота и его штаб – герои кровавого фарса. Страна еще не очнулась тогда от всеобщего фарса сталинского режима. И хотя портреты генералиссимуса были убраны из кают в баталерку, корабельная многотиражная газета еще называлась «Сталинец», жестокий дух вождя витал над кораблем и флотом, властвовал в умах командующего и его штаба, навязывал образ мысли и стиль руководства. В истории «Новороссийска», как в капле крови, отразилась вся пагубная суть вождизма. Сталин не поверил специалистам (дипломатам, разведчикам, военачальникам), что Гитлер вот-вот начнет войну. Адмирал сталинской выучки не поверил специалистам (спасателям, корабельным механикам, инженерам), что линкор вот-вот перевернется. Результат один: потоки напрасно пролитой крови. Разница лишь в масштабах беды.

«Я лично считаю трагедию “Новороссийска” следствием слепого командно-административного подхода к делу, – пишет бывший подводник, инженер-капитан 2-го ранга в отставке В. Грубник из Харькова. – Как председателю колхоза нельзя указывать, что, когда и где сеять, так и на кораблях в случае аварий нельзя вмешиваться в руководство борьбой за живучесть со стороны, с берега, как это случилось на линкоре, когда командующий Черноморским флотом вице-адмирал Пархоменко фактически дезорганизовал своим присутствием на борту спасение корабля, сковал волю и инициативу офицеров-инженеров».

Трудно не согласиться с этим мнением.

Сказав в своем очерке в «Правде» лишь об одной случайно задетой донной мине, я невольно вызвал поток писем, яро и доказательно оспаривавших это объяснение и выдвигавших другое – диверсия. Среди авторов писем были весьма авторитетные офицеры-моряки и адмиралы. Многочисленных сторонников этой версии неожиданно поддержала «Красная звезда», опубликовавшая на своих страницах отрывок из записей по поводу «Новороссийска» покойного военно-морского министра Адмирала Флота Советского Союза Н.Г. Кузнецова: «… До сих пор для меня остается загадкой, как могла остаться и отработать старая немецкая мина, взорваться обязательно ночью, и взорваться в таком самом уязвимом месте для корабля. Уж слишком это все невероятно…»

«За короля! За честь знамени!»

Вскоре после того, как газета «Слава Севастополя» опубликовала документальную повесть «К стопам Скорбящего Матроса», в зале севастопольского отделения общества «Знание» на улице Воронцова состоялась читательская конференция, которая, по сути дела, вылилась в первый легальный митинг памяти жертв «Новороссийска». В огромном переполненном зале сидели и стояли сотни севастопольцев – седые отставники и безусые курсанты, вдовы и дети погибших, жители города и его окрестностей… Все они внимали выступавшим – участникам и очевидцам трагедии.

К концу знойного дня разразилась гроза, в окна ударили струи ливня, и кто-то громко заметил: «Ну, вот… Это Севастополь заплакал». Стол на просцениуме был завален цветами и записками. Одну из них, неподписанную, я отложил себе в блокнот.

«Н.А.! Известен ли Вам такой факт? Утром 29.10.55 г. крейсер “Молотов” выходил в море. Сигнальщик старшина 2-й статьи Панкратов и командир крейсера увидели перископ подводной лодки. Об этом рапортом было доложено Пархоменко. О чем говорил командир крейсера с Пархоменко, не ведаю, но только после этого разговора наш командир отказался от своих слов и сказал, что это была, наверное, швабра».

После конференции ко мне подошел пожилой человек.

– Капитан второго ранга запаса Ганин. Бывший сотрудник особого отдела. У меня есть для вас интересная информация.

Он назвал свой адрес, и на другой день я приехал к нему.

– Знаете что, – сказал Дмитрий Павлович, – я бы мог рассказать всю эту историю сам, но вам, наверное, интереснее услышать ее из первых уст. В нашем доме живет бывший боцман торпедного катера мичман Селиверстов. Давайте заглянем к нему.

Петр Васильевич Селиверстов – серебристые волосы, золотые зубы, владимирский говорок – хозяином оказался радушным, но скупым на слова… Все же историю, ради которой мы пришли, он поведал.

– В шестьдесят четвертом году я обучал в Алжире тамошних катерников. В этом же порту так же, как мы, инструкторами, работали и итальянцы. Они готовили водолазов, точнее, боевых пловцов.

Однажды мой стажер, алжирский офицер, кивнул на одного итальянского инструктора и сказал: «Вон тот взорвал ваш линкор». Я удивился, откуда это известно. Стажер пояснил: «Хвастался среди наших офицеров, что, мол, отомстили за честь итальянского флота». Меня, конечно, это взбесило – работать с таким гадом бок о бок. Но что поделаешь – мы оба иностранцы, я инструктор, он инструктор, у каждого свое начальство. Доложил я куда следует. Говорят, до Хрущева довели. На том и кончилось. А что сделаешь? Фактов-то прямых нет…

Фактов прямых нет… Тем же вечером, разбирая в гостиничном номере читательские отклики, я извлек из груды конвертов письмо от контр-адмирала запаса Григория Петровича Бондаря:

«В 1955 году я командовал эскадренным миноносцем “Безотказный”, который, как и линкор “Новороссийск”, входил в состав эскадры.

28 октября наш эсминец возвратился с моря через два часа после линкора, который уже стоял на бочке № 3 у госпиталя. С разрешения оперативного дежурного эскадры “Безотказный” прошел в глубь бухты и стал под заправку топливом. Было около 21.30.

Мне обязательно нужно было проведать больную жену, которую я не видел более десяти суток, и с разрешения старшего я сошел на берег, заказав катер к Минной стенке к 24.00.

Когда я возвратился на Минную пристань, катера не было. Вместо него около часу ночи за мной пришел корабельный баркас. Оказалось, что на полпути катер вышел из строя, и потребовалось время, чтобы вернуться и спустить баркас. Мы уже отошли от причала на 2–3 кабельтова, когда дежурный по соединению эсминцев, офицер Двоешерстов, попросил меня вернуться, чтобы принять и доставить по пути донесение о запасах кораблей оперативному дежурному эскадры. ОД находился на крейсере “Дзержинский”.

Мы прошли вдоль южного берега бухты мимо линкора и уже миновали его корму, когда заметили, что погас флагманский огонь на крейсере и зажегся на “Новороссийске”. Развернувшись, мы подошли к трапу линкора и узнали, что ОД перешел на него. Отдав донесение вахтенному офицеру на юте, мы снова развернулись и продолжили путь на свой корабль. Добирались до эсминца еще минут 12–15 и ничего подозрительного не наблюдали. Когда подошли к кораблю, вахтенный офицер доложил, что получен сигнал: “Все плавсредства к борту “Новороссийска”. Это не удивило меня, я предположил обычную тренировку. Только после возвращения баркаса, около 05.00, мы узнали о гибели “Новороссийска”. Следовательно, взрыв произошел за время следования баркаса от линкора к эсминцу, учитывая, что ОД эскадры успел дать сигнал о вызове плавсредств.

Если бы этот взрыв произошел под килем корабля, на глубине, в иле, наш баркас это бы почувствовал: гидравлический удар гораздо сильнее воздушного. Но все дело в том, что взрыв произошел не под днищем, а в носовой части корабля, по левому борту, на 1,5–2,0 метра ниже ватерлинии. Это сходится с рассказами очевидцев – участников спасательных работ: рваная пробоина длиной 12–18 метров вдоль борта. Этим же можно объяснить тот факт, что мы на баркасе не слышали ни взрыва, ни удара воды по корпусу баркаса – все заслонил от нас огромный бронированный линкор. И потому даже в кормовых кубриках корабля удар казался глухим и далеким. В то же время, по рассказам очевидцев, во многих зданиях госпиталя вылетели стекла окон, и взрыв был слышен далеко в городе.

О том, что взрыв произошел не в толще ила на дне, а, следовательно, не под килем корабля, свидетельствует небольшое количество ила в воде, и только в районе взрыва. На следующее утро вода бухты в районе стоянки была достаточно чистой, чего не было бы, если мины взорвались глубоко в слое ила. Кроме того, вода в первую очередь распространялась по верхним этажам линкора, создав у днища воздушную подушку, что привело к опрокидыванию линкора.

Из всего того, что мы тогда узнали о причинах гибели линкора, у большинства офицеров сложилось твердое мнение, что это диверсия, и тот, кто закладывал взрывчатку под корабль, выбрал одно из самых уязвимых мест – около погребов.

Вариант диверсии до некоторой степени косвенно подтверждался и теми организационными мерами, которые предприняло командование флота после катастрофы. Был снят с должности и отдан под суд начальник береговой шумопеленгаторной станции за то, что поставил объект на профилактический ремонт вне графика. Снят с должности и снижен в воинском звании командир соединения кораблей охраны водного района, так как боновые ворота в эту ночь были оставлены открытыми. Для охраны кораблей 1 и 2-го рангов были сразу же введены вооруженные вахтенные посты на баке, на юте и по бортам. Проводились и другие оргмероприятия.

Все это еще больше укрепило мнение офицеров, что взрыв – работа итальянских боевых пловцов. Сразу же поползли слухи, что в итальянских газетах за несколько месяцев до этих событий была поднята оголтелая шумиха: до каких пор их славный линкор “Джулио Чезаре” будет плавать под советским флагом? Пора, мол, что-то предпринять. А за месяц-полтора шумиха внезапно прекратилась. Конечно, все это слухи, но они были.

Версия о боевых пловцах князя Боргезе особенно укрепилась после выхода его книги “Десятая флотилия MAC” (M., 1957), где описаны подобные операции в бухтах Альхесирас и Суда, потопление английских линкоров “Вэлиент” и “Куин Элизабет” в Александрии в декабре 1941 года, налет на рейд Мальты и другие. Истинных же причин гибели “Новороссийска” до нас, командиров, официально никто не доводил.

Утверждение со ссылкой на “бывалых моряков”, что это могла быть “связка ящичных мин”, выставленная фашистскими минерами и ушедшая глубоко в донный ил, мне представляется крайне неубедительным.

Мы открыто признали свое разгильдяйство в обслуживании Чернобыльской АЭС, пропуске самолета на Красную площадь, катастрофах ряда судов. Думаю, что незнание причин гибели “Новороссийска” через тридцать с лишним лет после этого – тоже признак самоуспокоенности и зазнайства нашего командования. Не раскрыта истинная причина – не извлечен урок. Трудно сейчас судить о действиях командования флота по спасению корабля и личного состава. Гибель такого огромного количества людей – тяжелейшая трагедия, и она непростительна никому, и в первую очередь командованию флота. Но теперь эмоции не помогут, хотя мы все стали очень умными.

Не всякий начальник в те времена мог взять на себя ответственность за нарушение Корабельного устава, чтобы сразу вывести корабль на мель. Нарушивший устав или инструкцию всегда остается виновником всех бед и отвечает в таком случае головой. Весь позор падает не только на него одного, но и на его потомство в n-м поколении. А в то время Корабельный устав требовал борьбы за живучесть корабля до последнего. Это требование было выполнено. А чтобы не сеять панику, было решено не отправлять часть экипажа на берег. Даже после победы в Отечественной войне мы еще были подозрительны и не верили подчиненным. Думали: раз уберем на берег одних, обязательно побегут другие. Так нас приучили. Тем более никто не предполагал, что линкор шириной 28 метров может перевернуться вверх килем на 18-метровой глубине. И уж никак не могли предположить, что, эксплуатируя Ахтиарскую бухту более 170 лет, мы даже не изучили ее дна и не знали о слое ила. А тут еще упустили момент отдачи якорной цепи с бочки…

Возможно, потому, что корабли и их оружие очень дорого обходятся государству, мышление на флоте несколько более консервативное. Мы помним, что в парусном флоте Англии прорезание кильватерного строя противника в бою было под строжайшим запретом. Адмиралы, нарушившие это правило, платили жизнью. И долгое время Англия из-за соблюдения запрета терпела поражения на море, пока это не возмутило общественное мнение. Нашлись священник Павел Гост и конторский служащий Джон Клерк, которые обосновали прорезание строя противника как выгодный тактический прием. И это прекрасно доказал адмирал Нельсон своими победами. И в случае с “Новороссийском”. Выполняй требование инструкции и устава – и будешь прав. Это потом мы внесли соответствующие изменения в эти документы. А тогда, чтобы дать приказание сразу отбуксировать корабль к берегу или отправить лишних членов экипажа на стенку госпиталя в двухстах метрах, нужно было обладать решимостью капитана Гастелло или рядового Матросова. Начальство же, обремененное семьями, почетом и славословием подхалимов, не всегда способно на такие подвиги. Поэтому, прежде чем давать оценку руководству спасательными работами, нужно всесторонне оценить условия, обстановку и меру ответственности за нарушение устава и инструкций. Это ни в какой мере не затрагивает сохранение памяти о погибших».

Откроем книгу, которую упомянул в письме контр-адмирал Бондарь и которая вышла у нас спустя два года после гибели «Новороссийска». Написал ее бывший офицер итальянского военно-морского флота князь Валерио Боргезе, возглавлявший в годы войны специальную диверсионную флотилию. В нее входили водители человекоуправляемых торпед, быстроходные катера, начиненные взрывчаткой, сверхмалые подводные лодки, боевые пловцы – подводные диверсанты. Весь этот дьявольский арсенал был успешно опробован в подводных операциях против англичан в Александрии и Гибралтаре.

«По условиям мирного договора 1947 года, – констатирует издательское предисловие к книге, – штурмовые средства итальянского флота подлежали уничтожению, а личный состав – демобилизации. Однако при прямой поддержке агрессивных стран, и прежде всего США, Италия под разными предлогами сохранила часть штурмовых средств и специалистов. После включения страны в агрессивный Североатлантический блок командование итальянского флота открыто приступило к подготовке новых кадров, строительству новых и модернизации старых типов подводных и надводных штурмовых средств».

Теперь, не откладывая далеко мемуары Боргезе, заглянем в советский журнал «Зарубежное военное обозрение» № 11 за 1980 год. Статья «Сверхмалые подводные лодки»: «В послевоенные годы интерес к созданию сверхмалых лодок значительно снизился… Однако с середины 50-х годов строительство сверхмалых подводных лодок возобновилось. В Италии фирма «Космос» (г. Ливорно) спроектировала и построила лодки типов SX-404 и SX-506. В зарубежной печати сообщалось, что с 1955 года фирма построила и продала другим странам более 60 таких лодок».

Невольно напрашивается мысль: уж не после ли подрыва «Новороссийска» интерес к сверхмалым подлодкам так резко обострился в середине 50-х годов?! Ведь именно с 1955 рокового года фирма «Космос» стала получать отовсюду заказы на столь успешно показавшие себя в реальном деле SX! Гибель «Новороссийска» могла послужить отличной рекламой нового диверсионного средства. Что же оно представляло собой? Журнал рассказывает об этом подробно: «Сверхмалая подводная лодка SX-506 относится к однокорпусному архитектурному типу. В носовой оконечности ее корпуса размещена цистерна главного балласта, а четыре дифферентные цистерны расположены в надстройке, которая покрывает большую часть прочного корпуса. В надстройке находятся также заваливающаяся воздухозаборная шахта и выхлопной трубопровод РДП. Наружная обшивка выполнена из стеклопластика.

Прочный корпус цилиндрической формы разделен поперечными переборками на три отсека. В центральном отсеке находятся приборы и средства управления лодкой, а также жилое помещение, оборудованное восемью складными койками и рассчитанное на 13 человек личного состава (пять членов экипажа и восемь боевых пловцов). Пловцы выходят через шлюзовую камеру с донным люком, которая расположена в носовом отсеке. Энергетическая установка размещена в кормовом отсеке. На лодке могут быть установлены гидроакустическая станция, батитермограф и аппаратура звукоподводной связи.

Одновальная энергетическая установка включает дизель мощностью 300 л. с. и гребной электродвигатель. Первый используется при движении в надводном положении и под РДП, а второй – под водой. Подводная лодка имеет сменное штатное вооружение. В него входят акваботы – транспортировщики боевых пловцов – двух типов, которые крепятся на внешней подвеске по одному с каждого борта, большие и малые мины и торпеды. Транспортировщики (длина около 7 м, ширина 0,8 м, вес 2 т) имеют дальность плавания 50 миль при скорости хода 3,5 узла, полезную нагрузку 270 кг и 50 кг, снабжены взрывателями с часовым механизмом. Торпедные аппараты заряжаются американскими малогабаритными торпедами Мк37.

Подводная лодка имеет следующие варианты вооружения: два транспортировщика, каждый из которых несет большую мину, и восемь малых мин, размещенных в надстройке: шесть больших мин (вместо транспортировщиков) и восемь малых, которые доставляются к месту постановки боевыми пловцами; две торпеды, принимаемые вместо транспортировщиков или больших мин, и восемь малых мин в надстройке.

Кроме того, место крепления транспортировщиков может быть использовано для размещения прочных водонепроницаемых контейнеров, загруженных боеприпасами и снаряжением для боевых пловцов. Эти контейнеры отбуксировываются в район действия с помощью надувной шлюпки».

Вернемся же к книге Боргезе, к тем ее страницам, где «черный князь» характеризует дух своих людей: «Какая же внутренняя сила воодушевляла их и поддерживала? Что же делало этих людей так не похожими на многих других, отрешенными от личных материальных интересов? У них не было стремления к честолюбию; они не принимали даже искреннего признания их заслуг и избегали почестей и похвал. Богатство их не прельщало; они не получали никакой премии за свои подвиги. Они не получали и повышения в звании и должности, чего легче добиться сидя в министерстве. Не тщеславие руководило ими в стремлении быть участниками исключительных подвигов, поскольку на пути к цели их ждала смерть, а какая польза от того, что тебя отметят после смерти? Одно только вдохновляло их – верность долгу!.. Это безграничное самопожертвование является результатом инстинктивного и глубокого чувства – любви к родине».

Девизом боевых пловцов Боргезе были слова: «За короля, за честь знамени!»

Раздел итальянского флота и передача Советскому Союзу, бывшему противнику, такого крупного корабля, как линкор «Джулио Чезаре», нанесли чувствительный удар по национальным амбициям фашиствующих патриотов.

«Ни один итальянский корабль не будет служить под флагом большевиков!» – заявил репортерам Боргезе. Меньше всего этого человека можно обвинить в пустом фразерстве. Угроза была брошена мастером подводных диверсий высшего класса, у которого не гнушались поучиться и кичливые моряки гитлеровского флота. Заметим еще и такой факт. «Водители управляемых торпед, – пишет в своей книге Боргезе, – два раза в неделю прибывали в Специю, где с баркаса или с подводной лодки спускались в море и проводили в ночное время учение, включающее: подход к гавани; преодоление сетевых заграждений; скрытое плавание внутри гавани; сближение с целью; подход к подводной части судна; присоединение зарядного отделения торпеды и отход… Объектами для нападения были отдельные корабли, временно находившиеся в гавани. Вспоминаю, в частности, случай с линейным кораблем “Чезаре” (будущим “Новороссийском”. – Н.Ч.). Водителям торпед удалось присоединить зарядные отделения незаметно для находившихся на борту корабля людей, хотя предварительно командование и вахтенные были предупреждены и поэтому элемент внезапности отсутствовал. Только когда на “Чезаре” после нескольких часов внимательного изучения поверхности моря скептически заключили: “Они не смогут этого сделать”, вблизи борта показались шесть черных голов, и водители, сделав жест рукой, означающий “Все готово”, исчезли в ночной темноте».

К этому надо добавить, что итальянские боевые пловцы знали в деталях не только подводную часть линкора «Новороссийск», но и севастопольские бухты, так как в 1942–1943 годах в Севастополе орудовало одно из подразделений флотилии Боргезе, оснащенное скоростными катерами и «карманными» подводными лодками типа СВ.

«В начале пятидесятых годов, – пишет из Минска читатель “Правды” В.П. Филиппенко, – среди отдыхающих в крымских международных санаториях (“Коммунар” и “Красное знамя” в Мисхоре) бывало немало итальянских граждан. И отличались они от других гостей не только молодостью и здоровьем, но и повышенным интересом к подводному плаванию. Мы, крымские мальчишки (я жил и учился тогда в Алупке), с завистью смотрели на их подводное снаряжение. У них мы впервые увидели маски, ласты, акваланги и т. д. Под видом интереса к подводной фауне и флоре Крыма они свободно разъезжали по всему крымскому побережью».

Таким образом, к покушению на линкор люди Боргезе были готовы и морально, и технически. К нашей великой беде, их задача упрощалась еще и преступным небрежением, с которым неслась охрана подступов к Севастополю с моря. Контр-адмирал Бондарь привел некоторые факты, которые подтверждают в своих письмах и другие моряки.

«Корабль дозора (большой охотник), – пишет из Ленинграда офицер запаса М.В. Богданов, – несший охрану входа в главную базу, 28 октября был отозван со своей позиции в район Лукула и Бельбека для обеспечения полетов ночной авиации».

Как удалось уточнить, большой охотник с гидролокатором на борту вернулся в свой район лишь в 0 часов 17 минут 29 октября, то есть за час с небольшим до взрыва. Практически вход в севастопольскую гавань не охранялся почти весь день. Дозорный корабль покинул свою позицию рано утром – в 5 часов 50 минут.

Как бы в оправдание прислал письмо бывший замполит того злосчастного большого охотника капитан-лейтенант в отставке В. Юдин: «Незадолго до происшествия наш корабль вышел на боевое дежурство в точку… что находится на выходе из бухты. В те времена мы несли дежурство по десять суток с задачей перекрывать фарватеры и подходы к главной базе средствами акустики и визуального наблюдения. Так дежурят и сейчас…

28 октября рано утром мы получили от оперативного дежурного по флоту неожиданный приказ: выйти в район Качи на обеспечение полетов авиации. Полеты кончились в 16.00, но приказа вернуться в точку дежурства все не было и не было, несмотря на наши запросы.

И только глубоким вечером мы получили приказ о возвращении. Далеко за полночь мы пришли в свою точку. Не успели отдать якорь, как с Константиновского рейдового поста нам передали светосемафором, а потом по радио: “Идти к “Новороссийску” спасать людей”.

Рванули в бухту. В бухте стояли крейсера и мощными кормовыми прожекторами освещали место трагедии. Линкор плавал вверх килем. В носовой части перед броневым поясом зияла огромная пробоина. В воде уже никого не было…

Спустя некоторое время в главную бухту ворвался весь наш охранный дивизион. “Охотники” ринулись в Южную и Северную бухты на поиск подводных лодок».

Еще одно письмо, из Севастополя. От ответственного секретаря Военно-научного общества при Доме офицеров флота капитана 2-го ранга в отставке С. Соловьева.

«К моменту тех трагических событий я служил в Севастополе в должности командира маневренной гидрографической партии и 29 октября 1955 года по тревоге был направлен к месту катастрофы на ГПБ (гидрографический промерный бот). Это было уже утром, около 8 часов, когда линкор плавал вверх килем. Наш бот задержали при выходе из Южной бухты, пропустив к линкору только катер начальника Гидрографической службы Черноморского флота капитана 1-го ранга И.А. Наумова. Возвратившись, начальник ГС ЧФ дал приказание капитану 2-го ранга Н.Н. Прокопчуку следовать к носовой части линкора и производить промер на предмет обнаружения воронки от взрыва, а мне определить координаты носа и кормы методом обратной засечки. Подойдя к опрокинутому линкору со стороны Черной речки, ГПБ пришвартовался к стоящему у борта водолазному катеру. Перейдя через катер, я оказался на днище линкора и приступил к выполнению своего задания. От днища до уреза воды в тот момент было около 3–4 метров. На днище находился начальник Аварийно-спасательной службы (АСС) ЧФ капитан 1-го ранга Кулагин с группой своих специалистов и заводчан. Со стороны выхода в море к опрокинутому “Новороссийску” были пришвартованы три спасательных судна. С их кормы были заведены шланги, которые уходили в воду под линкор. Общее впечатление от увиденного было гнетущее – беспомощность и отсталость, полное несоответствие спасательных средств стоящей перед АСС задаче. Офицер-водолаз готовился проникнуть внутрь линкора через кингстон, рабочие пытались автогеном прорезать отверстия в днище по указанию специалистов в комбинезонах, ходивших с чертежами… Эта картина напоминала возню лилипутов с Гулливером. После определения по береговым опорным пунктам заданных мне точек я установил, что корма находится в 130 метрах от набережной госпиталя. Полученные результаты были переданы в штаб флота, где мне потом поручили подготовить на плане севастопольской бухты картинку положения линкора, а затем в кабинете начальника противоминного отделения И.П. Попова поручили проверять отчеты по навигационно-гидрографическому обеспечению боевого траления бухт Севастополя, правильно ли вычислены среднеквадратические ошибки заданного перекрытия тральных галсов. В это время в кабинет приносили поднятые со дна в районе взрыва предметы, которые могли быть частями взорвавшейся мины. Ничего похожего – со свежими изломами – не было: все было старое, ржавое.

В скором времени меня назначили командиром маневренного гидрографического отряда, на который были возложены обязанности по обеспечению работ по подъему “Новороссийска”.

Исполнявший обязанности командира линкора капитан 2-го ранга Григорий Аркадьевич Хуршудов после трагедии был назначен командиром дивизиона гидрографических судов, и мне приходилось с ним часто общаться. Говорил он о том, что на борту линкора находился практически весь Военный совет Черноморского флота, и его присутствие отнюдь не помогало делу. Когда же поступил доклад о достижении критического крена и он, Хуршудов, предложил снять с борта личный состав, не занятый борьбой за живучесть, то Пархоменко сослался на слова адмирала С.Г. Горшкова: “Спасение экипажа в спасении линкора”. Это справедливо для океана, но никак не подходит для бухты теплого моря.

Перед самым опрокидыванием Григорий Аркадьевич получил приказание сопровождать представителя особого отдела и капитана 1-го ранга Иванова к местам борьбы за живучесть. Первым спускался особист, за ним Иванов, и замыкал группу Хуршудов. Когда они спустились на 5–7 ступенек трапа, то почувствовали, что корабль валится. “Я повернул обратно, – рассказывал Хуршудов, – и, выскочив на палубу, побежал к поднимающемуся борту. Когда бежать стало невозможно, я уцепился за леер и держался до тех пор, пока не повис уже над водой. Попав в воду, запомнил кратчайшее направление. Попытался вынырнуть, но стукнулся головой о палубу, поплыл дальше, понимая, что если снова будет палуба, то это конец… Вынырнул, глотнул воздуха, и голова пошла кругом. На счастье, рядом оказался какой-то главный старшина, который поддержал меня, сунул в руки плавающий обрешетник и сказал: “Держитесь, товарищ старпом”. Так я спасся с помощью главстаршины…”

Говоря о причине взрыва Григорий Аркадьевич однозначно считал, что это диверсия: “…они ошиблись на 10 метров, иначе бы попали в погреб главного калибра, и тогда взрыв был бы подобен взрыву малой атомной бомбы”.

С мнением Хуршудова о диверсии я полностью согласен и не согласен с версией связки ящичных мин, которые якобы ушли в грунт. При последующем боевом тралении путем подрыва шнуровых зарядов не сработала ни одна мина. Водолазы находили ящичные мины, но они не были окончательно снаряжены и взорваться могли только в результате детонации.

Крымская сейсмическая станция зафиксировала смещение почвы в два раза большее, чем дала его ящичная мина, взорванная экспериментально на Бельбекском рейде. Говоря о диверсии, надо иметь в виду, что диверсанты Боргезе базировались в свое время на Севастополь, боновые ворота со Дня ВМФ были круглосуточно открыты, а стоявший в дозоре “охотник”, по-видимому, имел неисправную гидроакустическую станцию. Об этом среди флотских офицеров ходили разговоры, мол, командир “охотника” срочно переписывал вахтенный журнал, где это было зафиксировано. Подводные диверсанты могли свободно не только зайти, но и выйти. Ведь корабельно-поисковая ударная группировка вышла на поиск подводной лодки через 8 часов после взрыва! А авиация вылетела с этой же целью через 12 часов! Где уж тут найти иголку в стогу сена!

Кому удобна “минная версия”? Конечно же, т. Пархоменко – на флоте был полный порядок, бдительность была на высоте. Удобна она и консерваторам, которые идеализируют прошлое. Но эта версия не способствует воспитанию бдительности. Было ли благополучно с бдительностью в те годы? Нет, нет и нет! Не говоря уже об общеизвестных фактах, таких, как безнаказанные полеты иностранных самолетов над нашей территорией, безнаказанные нарушения госграницы и т. п., могу сказать, что часовые порой спали на постах, да не просто спали, а с удобствами: вахтенный на посту СНиС в районе Алушты, например, постелил на пол тулуп и спокойно спал, как спала вся дежурная служба этого поста, а капитан-лейтенант Соловьев обошел всю территорию и поднялся на наблюдательный мостик, где и споткнулся о спящего вахтенного. А как меня трое суток искали пограничники в районе Пицунда – Мюссеры из-за оставленных следов на берегу? А как пост воздушного наблюдения в районе Нового Афона прозевал падение МиГ-17 у себя под носом в море, а потом его три недели мы искали? А как представители Таврического военного округа во главе с главным инженером авиации округа пьянствовали на берегу? И это в сталинское время, когда все считалось идеальным, а многими и поныне считается идеальным. Вопрос бдительности актуален и в наше время».

Любая гипотеза при отсутствии прямых доказательств строится на косвенных фактах, порой даже на отзвуках фактов…

«Мой муж, бывший военный моряк, – пишет участница Великой Отечественной войны, вдова офицера-подводника Любовь Михайловна Топилина из Севастополя, – в свое время изучал загадочную причину взрыва “Новороссийска”. В конце 60-х годов нас навестил товарищ мужа, тоже бывший военный моряк, работавший в Министерстве рыбного хозяйства СССР. В те годы наш океанический рыболовный флот еще только создавался, и наш знакомый часто ездил по служебным делам за границу. Однажды он побывал в Милане и посетил тамошний городской музей. На одном из стендов он увидел портреты двух итальянцев, награжденных высшей наградой страны. Из подписи явствовало, что награждены они за подрыв линкора итальянского военно-морского флота, доставшегося нам в качестве трофея.

Кстати, именно в Милане были выпущены в свет мемуары Боргезе».

Мне же эта «тайна русского линкора» не давала покоя более четверти века. Она водила меня вокруг да около тех мест, где когда-то была сотворена. В ее орбиту вошел итальянский город Ливорно, где мне довелось побывать с отрядом наших кораблей. Группу советских моряков пригласили на дружеский вечер в академию военно-морских сил, ту самую, в стенах которой учились и капитано ди фрегатто (капитан 2-го ранга) Боргезе, и многие из офицеров 10-й флотилии МАС. В обеденном зале меня поразило соседство двух картин:

На одном полотне был изображен линкор-красавец «Джулио Чезаре», ведущий огонь на полном ходу. Вторая же картина, вывешенная рядом, как бы давала понять, каким образом было смыто черное пятно с флага итальянских ВМС. В темно-зеленых фосфоресцирующих красках ночной глубины восседали верхом на торпеде два боевых пловца в дыхательных масках. Волосы их развеваются в воде, и кажется, будто они встали дыбом от ужаса… Оба диверсанта уже под днищем корабля. Один из них держится за скуловой киль, другой крепит зажим для мины… Никакой подписи у картины не было. Скорее всего, она изображала боевой эпизод в Александрийской гавани. Но почему в паре с ней оказался парадный портрет «Чезаре»-«Новороссийска», а не какого-либо другого, более знаменитого линкора итальянского флота?

В наш крымский Форос я приехал только потому, что в 1942 году здесь базировалось одно из подразделений 10-й флотилии МАС – дивизион Большой Медведицы под командованием капитан 3-го ранга Альдо Ленци.

На здешнем причале стояли в те времена слипы для спуска взрывающихся катеров на воду. Разумеется, в нынешнем Форосе и следа от этих слипов, как и от катеров, итальянских моряков не осталось. Я снял жилище в каком-то полуподземном бункере и представлял себе, что именно тут и жили итальянцы из 10-й флотилии. Но это было, конечно же, не так. В оккупированном Форосе у них наверняка были более комфортабельные квартиры. Разве что для убежища годились эти стены… По вечерам, когда я садился за работу бункер наводнялся множеством насекомых: одни – мокрицы, сколопендры, тараканы – расползались по стенам, другие – мохноногие пауки – свешивались на свет настольной лампы с потолка. В этом нескучном обществе рождались замечательные образы и сравнения.

А вот Венеция, где обучались люди-лягушки, пополнила мои знания о 10-й флотилии МАС весьма основательно. Для начала я побывал на острове Сан-Джорджио, где до сих пор располагаются казармы и классы, где обучались подводные диверсанты, храм, где они возносили молитвы за свои победы, обросшие водорослями ступени причалов, от которых отходили их катера. Память о питомцах этого острова хранится в Морском музее Венеции. Здесь во всей своей боевой красе стоят манекены боевых пловцов и их человекоуправляемые торпеды, представлены в подлинниках катера-брандеры и подводные транспортеры. Ну и, конечно же, книги, воспевающие подвиги людей Боргезе.

Интересно было взглянуть на экспозицию в морском музее испанского города Альхесираса…

Севастопольская «Ольтерра»

В своих официальных выводах комиссия по расследованию гибели линкора «Новороссийск» не исключала возможности диверсии. Но чьей диверсии? Об этом в итоговом документе не говорилось ни слова. Но моряки – весь флот, от матросов до адмиралов, – разделились в своих мнениях как бы на два лагеря. Одни верили в невытраленную мину и приводили довольно веские аргументы. Другие – их гораздо больше – отстаивали, и не менее убедительно, версию проникновения в севастопольскую бухту итальянских подводных диверсантов. На читательской конференции, о которой уже говорилось, я получил из зала и такую записку: «Н.А., знаете ли вы, что вскоре после взрыва “Новороссийска” в устье Черной речки был найден труп аквалангиста?»

К этой записке я отнесся лишь как к реплике из зала, не более того. Это не выписка из протокола осмотра места происшествия, это, строго говоря, не документ. Может быть, и в самом деле нашли труп, но не аквалангиста, а обычного купальщика. Ну, пусть аквалангиста, но советского, нашего.

Предположим как нечто очень маловероятное: в устье Черной речки, впадающей в Северную бухту, в самом деле нашли труп итальянского боевого пловца. Даже если так, то подобный факт мог быть зафиксирован лишь в очень секретных документах; он вообще мог никак не фигурировать в работе правительственной комиссии, дабы не ломать очень удобную версию со старой немецкой миной.

Принимать всерьез эту записку было нельзя. Но она подсказала направление мысли. А почему, собственно, мы считаем, что диверсионный удар по линкору был нанесен со стороны моря? Как бы плохо ни охранялась база, она все же охранялась, и те, кто планировал операцию, не могли сбрасывать со счетов и дозорные корабли, и гидроакустические вахты. Определенный риск был. Если бы советский сторожевик обнаружил иностранную подводную лодку, пусть даже и «карликовую», у входа в главную базу флота – это более чем международный скандал.

Есть и второе соображение. Отсюда, то есть от устья Черной речки, до штатной якорной бочки линкора в бухте Голландия гораздо ближе, чем от боновых ворот. И если «Новороссийск» в роковую ночь все же стоял не на своей бочке (ближе к морю, дальше от Черной речки), то эта случайность и в самом деле могла стоить жизни аквалангисту, вынужденному преодолевать под водой (даже с помощью аквабота) расстояние почти вдвое больше расчетного. Итак, выбор направления удара со стороны устья Черной речки мог быть сделан исходя из большей неожиданности и меньшего расстояния до цели. Наконец, есть и третье обстоятельство, весьма благоприятствовавшее диверсии. В устье Черной речки расположена судоразделочная база Вторчермета, куда стаскивают отслужившие свой срок корабли. Одни еще держатся на плаву, другие – полузатопленные – разбросаны по всей акватории базы. Корпус любого из них мог послужить подводным диверсантам идеальной точкой старта, временным убежищем, складом, наблюдательным пунктом. Ведь именно так или почти так итальянские боевые пловцы провели свою операцию против английских кораблей в Гибралтаре. В 1942 году итальянские подводные диверсанты обосновались в трюмах генуэзского танкера «Ольтерра», интернированного в испанском порту Альхесирас. Танкер, притопленный на мелководье, стоял в виду рейда морской крепости Гибралтар – главной базы английского флота в годы Второй мировой войны в Атлантике. В борту «Ольтерры» был проделан подводный выход, через который боевые пловцы отправлялись в свои рейды. Они минировали английские корабли и возвращались на «Ольтерру», где, стянув гидрокомбинезоны, снова превращались в скучающих торговых моряков. Англичане так и не смогли разгадать тайну «Ольтерры» до конца войны, хотя, как пишет Боргезе, «Альхесирас кишел английскими агентами, а “Ольтерра” была ошвартована прямо под окнами английского консульства, битком набитого морскими офицерами из “Интеллидженс сервис”».

1942 год и год 1955-й. Их разделяет всего тринадцать лет. Еще полон сил и политической энергии «черный князь» Боргезе, шеф 10-й флотилии подводных диверсантов. Во всеоружии и сама флотилия, не расформированная, как требовали того условия мирного договора 1947 года, а преобразованная в Центр подготовки подводных пловцов – диверсантов итальянских ВМС. С 1952 года по 1959 год Центр этот возглавлял не кто иной, как капитан 1-го ранга Джино Биринделли, верный сподвижник Боргезе по 10-й флотилии МАС. В 1940 году он командовал группой пловцов-диверсантов в операции против английских линкоров в Александрии. Чуть позже действовал в Гибралтаре. Кстати, любопытное совпадение: именно Биринделли обучался вместе с товарищами подводному минированию, подплывая по ночам к линкору «Джулио Чезаре» (будущему «Новороссийску»). Так что опыт «Ольтерры» и дивизиона «Большой Медведицы» (так называлась группа, действовавшая с танкера против Гибралтара) стоял перед глазами руководителя Центра подводных диверсий.

Итак, если представить, что на одном из притопленных кораблей Вторчермета было устроено нечто вроде тайника на «Ольтерре», то возникает резонный вопрос: каким образом проникли боевые пловцы в тыл севастопольской базы и как доставили они туда взрывчатку и снаряжение?

За ответом придется вернуться в 1942 год. В то время, когда люди-лягушки из дивизиона «Большой Медведицы» готовились к подводным атакам на гибралтарском рейде, под Севастополь прибыла внушительная колонна автотягачей и крытых фургонов. «ВМС Италии, – пишет В. Боргезе, – идя навстречу желанию союзников, отправили в Черное море флотилию катеров МАС под командованием капитана 1-го ранга Мимбелли и несколько карманных подводных лодок типа СВ. Эти корабли с честью выполнили поставленные задачи (один катер потопил русский крейсер, а малютки СВ – две русские подводные лодки)… Мы решили перебазировать в Черное море группу торпедных и взрывающихся катеров с задачей организовать постоянное патрулирование на подступах к Севастополю».

Начальником «севастопольского отряда диверсионных сил» был назначен капитан 3-го ранга Альдо Ленци. «Храбрый офицер, – характеризует его Боргезе, – всегда спокойный и веселый, неутомимый на службе, любитель красивых вещей и комфорта в часы отдыха, оптимист по натуре. Ленци взялся за это новое для него да и вообще для любого моряка дело с энтузиазмом… Наконец 22 мая (1942 года. – Н.Ч.) колонна прибыла к месту назначения в Форос – очаровательный городок, расположенный на прекрасном южном побережье Крыма, недалеко от Балаклавы и к югу от Севастополя. Здесь наша группа раскинула палатки под сенью ореховых деревьев. Прежде всего мы продолжили рельсовый путь и соорудили деревянный слип, чтобы доставить наши штурмовые средства к берегу моря и спустить на воду».

Следы этого слипа до недавних пор можно было отыскать в Форосе. Штурмовые катера итальянцев поджидали свои морские жертвы, укрывшись под каменной стеной мыса Айя. Это удивительнейшее по своей могучей красе место. Горы здесь вступают в море складками эдакого гигантского каменного драпри. (В них-то и прятались катера.) Кое-где скалы обрушиваются в воду идеально ровными высоченными стенами. Их можно принять за остатки каких-то древних – времен египетских пирамид – гидротехнических сооружений, возведенных внеземными цивилизациями. Слишком уж высоки и гладки их стесы, слишком уж хитроумно запрятаны в них гроты, проникнуть в которые можно лишь из-под воды.

Автору этих строк доводилось плавать с аквалангом у подводного подножия этих глухих с виду стен. Я погружался с мыслью о том, что здесь, на этих каменных ступенях, в этих расщелинах и гротах, вполне могут остаться следы пребывания людей Ленци, ничуть не подозревая, что это предположение двадцатью годами раньше уже было проверено здесь контрразведкой Черноморского флота.

Бывший сотрудник флотской контрразведки Евгений Борисович Мельничук рассказал мне позже, что это по его инициативе в семидесятые годы аквалангисты обследовали подводные пещеры мыса Айя в поисках тайных складов итальянских диверсантов. Известно, что немецкие и итальянские боевые пловцы, покидая гавани, занимаемые противником, оставляли в бетонных массивах молов, причалов и прочих портовых сооружений хорошо скрытые склады взрывчатки, баллонов с кислородом и т. п. Все это делалось для обеспечения будущих операций. Так было в Кальяри (остров Сардиния), в Штеттине (ныне Щецин) и в других местах. Так что в существовании такой секретной базы и под Севастополем нет ничего невероятного. Жаль, что обследование подводных гротов мыса Айя было, сколько я смог понять со слов Мельничука, весьма непродолжительным и, конечно же, запоздалым.

Даже если такой склад и не был устроен, то все необходимое оборудование наследники ластоногих бойцов Ленци – Боргезе могли получить с борта проходящего мимо крымских берегов какого-либо торгового итальянского судна. Да и сами могли быть высажены с него. Ведь проходил же 28 октября 1955 года в тридцати милях от мыса Айя итальянский сухогруз. Он шел из Босфора в Азовское море…

Доставить ящики с подводными аппаратами, со всем, что надо для подобного дела, на территорию судоразделочной базы Вторчермета не представляло в те годы особой сложности. Рядом, по берегу Черной речки, проходят железная дорога, шоссе… К тому же кладбище старых кораблей – это не режимный объект. Под видом газорезчиков можно было легко проникнуть даже с транспортировочными ящиками на любое предназначенное к слому судно.

Во всяком случае, в годы войны специалисты из флотилии МАС умудрялись провозить свои разобранные на части торпеды даже через государственные границы нейтральных стран как «садовый инвентарь» или запасные детали для судовых машин.

Евгений Борисович Мельничук, невольный свидетель гибели линкора, все эти годы пытается раскрыть тайну «Новороссийска». И делает он это не по долгу службы («новороссийское» дело давно закрыто), а по велению сердца. В оные годы даже рисковал навлечь на себя неудовольствие начальства: мол, ставит под сомнение выводы правительственной комиссии.

Я познакомил его с чернореченской версией. Он нашел ее вполне вероятной. И высказал свое предположение: Черная речка могла быть выбрана и как путь наиболее безопасного отхода после установки мины под днищем линкора.

Было все именно так или иначе, да и было ли вообще – вопросы эти пока надолго останутся без ответов. Я не думаю, что в итальянских архивах хранятся какие-либо документы, проливающие свет на взрыв под днищем «Новороссийска». Подобная акция могла быть проведена, скорее всего, как частное дело «группы патриотов», располагающих достаточными средствами как для покупки «карманной подводной лодки», так и для фрахта торгового судна. Хотя, разумеется, не без ведома, а то и при прямом содействии спецслужб. Той же СИФАР, например, – разведывательной службы вооруженных сил Италии – или в сотрудничестве с ЦРУ. Наводит на размышление и то, что летом 1955 года, за четыре месяца до взрыва на севастопольском внутреннем рейде, министром внутренних дел Италии был назначен бывший высокопоставленный сотрудник фашистской милиции Фернандо Тамброни. Тамброни весьма чутко относился к советам тогдашнего шефа ЦРУ в Италии Роберто Дрисколла. Благоприятствовала проведению диверсантской вылазки и внутриполитическая обстановка в нашей стране – весьма смутная, с острой, хотя и скрытой борьбой группировок в высших сферах власти. Все это сказывалось на жизненном тонусе государства.

То, что итальянская версия гибели «Новороссийска» принималась главным командованием ВМФ всерьез, доказывает, пожалуй, и тот факт, что вскоре после взрыва линкора все бывшие итальянские корабли, состоявшие в Черноморском флоте (крейсер «Керчь», четыре эсминца, подводная лодка), были выведены из боевого состава и отправлены на резку. Надо полагать, потому, чтобы не провоцировать новых диверсий. И если кому-то из наших адмиралов до октября 55-го подводные диверсанты казались лишь персонажами приключенческих книг, то с того же черного года и по наши дни на всех кораблях нашего Военно-Морского Флота, где бы они ни стояли – у родного причала или на якоре в нейтральных водах, – каждую ночь несется вахта ПДСС – противодиверсионных сил и средств. Каждую ночь матросы-автоматчики в стальных касках вглядываются в черную воду у бортов кораблей. Это своего рода вахта памяти «Новороссийска».

* * *

Итак, правительственная комиссия сделала основной версией случайный взрыв невытраленной донной мины. Этот вывод, весьма щадящий для множества должностных лиц, затмил все остальные соображения. Другое дело – диверсия. Тут выстраивается целая шеренга начальников, несущих прямую ответственность за охрану главной базы Черноморского флота как с моря, так и с берега.

Из этой дилеммы лично я выбираю ту версию, которую высказывали весьма уважаемые мною (и не только мною) моряки, авторитетные специалисты. Назову лишь некоторых. Это – главнокомандующий ВМФ СССР во время войны и в пятидесятые годы Адмирал Флота Советского Союза Н.Г. Кузнецов, заместитель главкома по боевой подготовке в 50-е годы адмирал Г.И. Левченко, выдающийся эпроновец, лауреат Государственной премии контр-адмирал-инженер Н.П. Чикер, замечательный историк-кораблевед капитан 1-го ранга Н.А. Залесский. В том, что взрыв «Новороссийска» – дело рук боевых пловцов, был убежден и исполнявший обязанности командира линкора капитан 2-го ранга Г.А. Хуршудов, а также многие офицеры «Новороссийска», работники особого отдела, боевые пловцы Черноморского флота. Но даже у единомышленников мнения расходятся не только в деталях. Не вдаваясь в рассмотрение всех «диверсионных версий», остановлюсь на одной – «версии Лейбовича-Лепехова», как наиболее убедительной. Тем более, что сегодня она весьма подкреплена недавно вышедшей в Италии книгой римского журналиста Луки Рибустини «Тайна русского линкора». Но о ней чуть позже.

«Корабль вздрогнул от двойного взрыва…»

«Возможно, это было эхо, но я слышал два взрыва, второй, правда, потише. Но взрывов было два», – пишет мичман запаса В.С. Спорынин из Запорожья.

«В час 30 раздался странный звук сильного сдвоенного гидравлического удара…» – сообщает в своем письме севастополец капитан 2-го ранга-инженер Н.Г. Филиппович.

Бывший старшина 1-й статьи Дмитрий Александров из Чувашии в ночь на 29 октября 1955 года стоял начальником караула на крейсере «Михаил Кутузов». «Вдруг наш корабль задрожал от двойного взрыва, именно от двойного взрыва», – подчеркивает Александров.

О сдвоенном взрыве говорит и бывший дублер главного боцмана «Новороссийска» мичман Константин Иванович Петров, о нем же пишут и другие моряки, как «новороссийцы», так и с кораблей, стоявших неподалеку от линкора. Да и на ленте сейсмограммы легко просматриваются отметки двойного сотрясения почвы.

В чем же дело? Может, именно в этой «двойственности» и таится разгадка причины взрыва?

«Связка мин, ушедшая в грунт, не смогла бы пробить линкор от киля и до “лунного неба”. Скорее всего, взрывное устройство было вмонтировано внутри корабля, где-нибудь в трюмах». Это предположение бывшего старшины 2-й статьи А.П. Андреева, некогда черноморца, а ныне петербуржца, показалось мне сначала абсурдным. Как, линкор «Новороссийск» шесть лет носил в себе свою смерть?!

Но когда инженер-полковник в отставке Э.Е. Лейбович не только высказал такое же предположение, но и начертил на схеме линкора, где, по его мнению, мог находиться подобный заряд, я стал прорабатывать и эту на первый взгляд маловероятную версию.

Элизарий Ефимович Лейбович – профессиональный и авторитетнейший инженер-кораблестроитель. Он был главным инженером экспедиции особого назначения, поднимавшей линкор, правой рукой патриарха ЭПРОНа контр-адмирала Николая Петровича Чикера.

– Линкор был построен с носом таранного типа. При модернизации в 1933–1937 годах итальянцы надстроили нос на 10 метров, снабдив его двоякообтекаемым булем для уменьшения гидродинамического сопротивления и повышения тем самым скорости хода. В месте сопряжения старого и нового носа был некий демпфирующий объем в виде наглухо заваренной цистерны, в которой-то и могло быть размещено взрывное устройство с учетом, во-первых, конструктивной уязвимости, во-вторых, близости к артпогребам главного калибра, и, в-третьих, труднодоступности для осмотра.

«Что, если и в самом деле было так?» – думал я не раз, разглядывая схему, набросанную Лейбовичем. Линкор могли заминировать с тем расчетом, чтобы по приходе в Севастополь с частью итальянской команды на борту пустить взрывное устройство, выставив на нем, по возможности, самый отдаленный срок взрыва: месяц, полгода, год… Но, вопреки первоначальным условиям, всех без исключения итальянских моряков сняли с корабля еще в Валоне, в Албании. Так что вместе с ними сошел и тот, кто должен был взвести долгосрочный часовой механизм в Севастополе. Вот и ходил «Новороссийск» с «пулей под сердцем» все шесть лет, пока в Ливорно не построили диверсионную подводную лодку SX-506. Наверное, слишком велик был соблазн привести в действие уже заложенную в недра корабля мощную мину. Путь для этого был один – инициирующий взрыв у борта, точнее, у 42-го шпангоута.

Небольшую (всего 23 метра в длину), с характерным для надводных судов острым носом субмарину легко было замаскировать под сейнер или наливную баржу-самоходку. А дальше могло быть так.

На буксире ли, своим ли ходом некий «сейнер» под подставным флагом проходит Дарданеллы, Босфор, а в открытом море, сбросив ложные надстройки, погружается и берет курс на Севастополь. В течение недели (сколько позволяла автономность с учетом обратного возвращения к Босфору) SX-506 могла вести наблюдение за выходом из Северной бухты. И, наконец, когда в перископ ли, по показаниям ли гидроакустических приборов было замечено возвращение «Новороссийска» в базу, подводный диверсантоносец лег на грунт, выпустил из шлюзовой камеры четверку боевых пловцов. Те сняли с внешних подвесок семиметровые пластиковые «сигары», заняли места под прозрачными обтекателями двухместных кабин и бесшумно двинулись к никем не охраняемым, распахнутым сетевым воротам гавани. Мачты и трубы «Новороссийска» (силуэт его читался безошибочно) маячили на фоне лунного неба.

Вряд ли водителям подводных транспортеров пришлось долго маневрировать: прямой путь от ворот до линкоровских якорных бочек не мог занять много времени. Глубины у борта линкора идеальные для легководолазов – 18 метров. Все остальное было делом давно и хорошо отработанной техники…

Двойной взрыв – доставленного и заложенного ранее – зарядов сотряс корпус линкора глухой ночью, когда SX-506, приняв на борт подводных диверсантов, держала курс к Босфору… Взаимодействием этих двух зарядов можно объяснить и L-образную рану в теле «Новороссийска».

Капитан 2-го ранга Юрий Лепехов в свою лейтенантскую бытность служил на «Новороссийске» командиром трюмной группы. В его ведении находились все низы этого огромного корабля, междудонное пространство, трюмы, коффердамы, цистерны…

Юрий Григорьевич Лепехов свидетельствовал: «В марте 1949 года, будучи командиром трюмной группы линкора “Юлий Цезарь”, вошедшего в состав Черноморского флота под названием “Новороссийск”, я спустя месяц после прихода корабля в Севастополь делал осмотр трюмов линкора. На 23-м шпангоуте я обнаружил переборку, в которой флорные вырезы (поперечная связь днищевого перекрытия, состоящая из вертикальных стальных листов, ограниченных сверху настилом второго дна, а снизу – днищевой обшивкой) оказались заваренными. Сварка показалась мне довольно свежей по сравнению со сварными швами на переборках. Подумал – как узнать, что находится за этой переборкой?

Если вырезать автогеном, то может начаться пожар или даже может произойти взрыв. Решил проверить, что имеется за переборкой, путем высверливания с помощью пневматической машинки. На корабле такой машинки не оказалось. Я в тот же день доложил об этом командиру дивизиона живучести. Доложил ли он об этом командованию? Я не знаю. Вот так этот вопрос остался забытым». Напомним читателю, не знакомому с премудростями морских правил и законов, что, согласно Корабельному уставу, на всех без исключения боевых кораблях флота должны осматриваться все помещения, включая труднодоступные, несколько раз в году специальной постоянной корпусной комиссией под председательством старпома. Осматривается состояние корпуса и всех корпусных конструкций.

После чего пишется акт о результатах осмотра под контролем лиц эксплуатационного отдела технического управления флота для принятия решения, в случае необходимости о производстве профилактических работ или аварийно. Как вице-адмирал Пархоменко и его штаб допустили, что на итальянском линкоре «Юлий Цезарь» остался «потайной карман», не доступный и никогда не осматриваемый, – загадка! Анализ событий, предшествующих передаче «Юлия Цезаря» в состав Черноморского флота, вместе со сторожевыми кораблями «Ловкий» и «Легкий», а также красавца-парусника «Колумб», доставшихся СССР в результате раздела между союзниками итальянского флота, не оставляет сомнения, что после того, как война ими была проиграна, у «милитаре итальяно» было достаточно времени для подобной акции.

И капитан 2-го ранга – инженер Ю. Лепехов прав – времени для подобной акции было предостаточно: шесть лет. Вот только «милитаре итальяно», официальный итальянский флот, был в стороне от задуманной диверсии.

Часть четвертая. Голос из Италии

Тайна гибели линкора «Новороссийск» волновала не только россиян, но и итальянцев. В 2014 году в Риме вышла книга итальянского исследователя темы Луки Рибустини «Тайна русского линкора. Огонь. Кровь. Грязь». На весьма выразительной обложке изображен линкор «Новороссийск» с наложенной эмблемой 10-й флотилии МАС – череп с цветком в зубах. Рибустини прислал мне свой труд, в котором не раз ссылается на публикации «русского ученого Николая Черкашина». Завязалась переписка. Оказалось, что мы во многом единомышленники… Итак, как пишет итальянский исследователь темы, «послевоенная хрупкая итальянская демократия» не могла санкционировать столь масштабную диверсию, у молодого итальянского государства хватало внутренних проблем, чтобы ввязываться в международные конфликты. Но оно полностью несет ответственность за то, что не была распущена 10-я флотилия МАС, самое действенное в годы Второй мировой войны соединение подводных диверсантов. Не распустили, несмотря на то, что международный трибунал однозначно определил 10-ю флотилию МАС преступной организацией. Флотилия сохранилась как бы сама собой, как ветеранское объединение, рассеянное по портовым городам: Генуя, Таранто, Бриндизи, Венеция, Бари… Эти тридцатилетние «ветераны» сохранили субординацию, дисциплину, а главное, свой боевой опыт и дух подводного спецназа – «мы можем все». Разумеется, в Риме знали о них, но никаких действий, чтобы пресечь публичные выступления ультраправых фалангистов, правительство не предприняло. Возможно потому, утверждает итальянский исследователь, что эти люди находились в сфере особого внимания ЦРУ и британских спецслужб. Они были нужны в условиях набиравшей обороты холодной войны с СССР. Люди «черного князя» Боргезе активно протестовали против передачи части итальянского флота Советскому Союзу. А «часть» была немалой. Помимо гордости итальянского флота – линкора «Джулио Чезаре» нам отходили более 30 кораблей: крейсер, несколько эсминцев, подводные лодки, торпедные катера, десантные корабли, вспомогательные суда – от танкеров до буксиров, а также красавец-парусник «Христофор Колумб». Разумеется, среди военных моряков «милитаре маринаре» кипели страсти. Однако союзники были неумолимы, и международные договоренности вступали в силу. «Джулио Чезаре» курсировал между Таранто и Генуей, где на тамошних верфях проводили весьма поверхностный ремонт в основном электротехнического оборудования. Эдакий тюнинг перед передачей новым хозяевам корабля. Как отмечает итальянский исследователь, никто всерьез охраной линкора не занимался. Это был проходной двор, на борт отчужденного линкора поднимались не только рабочие, но всякий, кто хотел. Охрана была минимальная и весьма символичная. Разумеется, среди рабочих были и «патриоты» в духе Боргезе. Они хорошо знали подводную часть корабля, поскольку линкор проходил в конце 30-х годов серьезную модернизацию на этих верфях. Что им стоило показать «активистам» 10-й флотилии укромное место для размещения заряда или самим его разместить в междудонном пространстве, в демпфирующем отсеке?

Как раз именно в это время в октябре 1949 года в военной гавани Таранто неизвестные лица похитили 3800 кг тротила. По этому незаурядному случаю началось следствие.

Полиция и агенты вернули 1700 кг. Определены пятеро похитителей, из них трое были арестованы. Бесследно исчезли 2100 кг взрывчатых веществ. Карабинерам было заявлено, что они ушли на незаконный промысел рыбы. Несмотря на всю нелепость такого объяснения – для браконьерского глушения рыбы не нужны тысячи килограммов взрывчатки – карабинеры не стали вести дальнейшее расследование. Однако Дисциплинарная комиссия ВМС пришла к выводу, что должностные лица флота в ней не замешаны, и дело вскоре замяли. Логично предположить, что исчезнувшие 2100 килограммов взрывчатки как раз и легли в стальные недра носовой части линкора.

Еще одна важная деталь. Если все остальные корабли передавались без боезапаса, то линкор шел с полными артпогребами – и зарядовыми, и снарядными. 900 тонн боеприпасов плюс 1100 пороховых зарядов к орудиям главного калибра, 32 торпеды (533 мм).

Почему? Было ли это оговорено в условиях передачи линкора советской стороне? Ведь итальянские власти знали о пристальном внимании бойцов 10-й флотилии к линкору, могли бы разместить весь этот арсенал по другим кораблям, резко снизив возможности для диверсий. Правда, в январе 1949 года, всего за несколько недель до передачи части итальянского флота СССР, в Риме, Таранто и Лечче были арестованы самые оголтелые бойцы 10-й флотилии, которые готовили убийственные сюрпризы для репарационных кораблей. Под стражу были взяты Клементе Грациани, Бьяджо Бертуччи, Паоло Андриани, Серхио Балдасини, братья Фабио и Фабрицио Галиани, Альберто Таглиаферри, Владимиро Виллани, Франко Драгони, Антонио Ажрольди и несколько других. Возможно, именно поэтому сорвалась диверсионная акция, разработанная князем Боргезе и его соратниками. А замысел был такой: взорвать линкор на переходе из Таранто в Севастополь ночным ударом самовзрывающегося катера-брандера. Ночью в открытом море линкор настигает быстроходный катер и таранит его с грузом взрывчатки в носу. Водитель катера, направив брандер в цель, выбрасывается за борт в спасательном жилете, и его подбирает другой катер. Все это не раз отрабатывалось в годы войны. Был опыт, была взрывчатка, были люди, готовые это сделать, а пару быстроходных катеров угнать, добыть, купить для молодчиков из 10-й флотилии не составляло труда. От взрыва катера детонировали бы зарядовые погреба, а также заложенный в недрах корпуса тротил. И все это можно было легко списать на невытраленую в Адриатическом море мину. Никто никогда бы ничего не узнал.

Но карты боевикам спутало еще и то обстоятельство, что советская сторона отказалась принимать линкор в итальянском порту и предложила перегнать его в албанский порт Влера. Топить своих моряков люди Боргезе не решились. «Джулио Чезаре» ушел сначала во Влеру, а потом в Севастополь, неся в своем чреве добрую тонну тротила. Шила в мешке не утаишь, не утаишь и заряд в корабельном трюме. Среди рабочих были коммунисты, которые предупредили моряков о минировании линкора. Слухи об этом дошли и до нашего командования.

Перегон итальянских кораблей в Севастополь возглавлял контр-адмирал Г.И. Левченко. Кстати, именно в его фуражке проводилась жеребьевка по разделу итальянского флота. Гордей Иванович рассказывал:

– В начале 1947 года в Совете министров иностранных дел союзных держав было достигнуто соглашение о распределении передаваемых итальянских кораблей между СССР, США, Великобританией и другими странами, пострадавшими от агрессии Италии. Так, например, Франции были выделены четыре крейсера, четыре эсминца и две подводные лодки, а Греции – один крейсер. Линейные корабли вошли в состав групп «A», «B» и «C», предназначенных для трех главных держав.

Советская сторона претендовала на один из двух новых линкоров, по своей мощи превосходивших даже германские корабли типа «Бисмарк». Но поскольку к этому времени между недавними союзниками уже начиналась холодная война, то ни США, ни Англия не стремились усиливать ВМФ СССР мощными кораблями. Пришлось кидать жребий, и СССР получил группу «C». Новые линкоры достались США и Англии (позже эти линкоры были возвращены Италии в рамках партнерства по НАТО). По решению Тройственной комиссии 1948 года СССР получил линкор «Джулио Чезаре», легкий крейсер «Эммануэле Филиберто Дюка Д'Аоста», эсминцы «Артильери», «Фучильере», миноносцы «Анимозо», «Ардиментозо», «Фортунале» и подводные лодки «Мареа» и «Ничелио».

9 декабря 1948 года «Джулио Чезаре» покинул порт Таранто и 15 декабря прибыл в албанский порт Влера. 3 февраля 1949 года в этом порту состоялась передача линкора советским морякам. 6 февраля над кораблем подняли военно-морской флаг СССР.

На линкоре и подлодках был произведен осмотр всех помещений, булей, перекачена нефть, осмотрены нефтехранилища, погреба боезапаса, кладовые и все вспомогательные помещения. Ничего подозрительного обнаружено не было.

Москва нас предупредила, что в итальянских газетах появились сообщения о том, что русские-де не доведут репарационные корабли в Севастополь, что на переходе они взорвутся, а потому итальянская команда и не пошла с русскими в Севастополь. Не знаю, что это было – блеф, запугивание, но только 9 февраля я получил сообщение из Москвы, что к нам вылетает спецгруппа из трех офицеров-саперов с миноискателями, которые помогут нам обнаружить запрятанные на линкоре мины.

10 февраля прибыли армейские специалисты. Но когда мы показали им помещения линкора, когда они увидели, что переносную лампу можно легко зажечь от корпуса корабля, армейцы от поиска мин отказались. Их миноискатели хороши были в поле… Так они и уехали ни с чем.

А нам потом весь поход от Влеры до Севастополя мерещилось тиканье «адской машинки».

Однако «адская машинка» дремала до поры до времени. Дамоклов меч диверсии висел над линкором с того момента, когда межсоюзническое соглашение определило его советский статус. Как показало расследование Луки Рибустини, все эти опасения имели под собой серьезную почву.

«Я просмотрел в архиве немало папок, пока мои усталые глаза не наткнулись на телеграмму МВД от 26 января 1949 года. Она была адресована всем префектам итальянских провинций. В ней сообщалось, что по данным надежного источника, готовятся атаки на корабли, уходящие в Россию. В этих атаках будут задействованы бывшие подводные диверсанты из 10-й флотилии. У них есть все средства для проведения этой боевой операции. Некоторые из них готовы даже пожертвовать своей жизнью. Из главного штаба ВМС произошла утечка информации о маршрутах репарационных кораблей. Точка атаки выбрана вне итальянских территориальных вод, предположительно в 17 милях от порта Влера.

Эта телеграмма подтверждает недавние весьма громкие показания ветерана 10-й флотилии МАС Уго Д’Эспозито, укрепляет нашу гипотезу о реальных причинах гибели “Джулио Чезаре”. И если кто-то до сих пор не верит в заговор вокруг линкора, в существование организованной боевой силы, направленной против него, то эта телеграмма, так же, как и другие документы из найденной мной архивной папки, должны развеять эти сомнения. Их этих полицейских бумаг становится ясно, что в Италии существовала весьма эффективная разветвленная неофашистская организация в лице бывших подводных спецназовцев. И государственные органы об этом знали. Почему же не было проведено кардинальное расследование деятельности этих людей, чья социальная опасность бросалась в глаза? Ведь и в самом военно-морском ведомстве было немало сочувствующих им офицеров. Почему Министерство внутренних дел, будучи хорошо осведомленным о взаимосвязи между Валерио Боргезе и ЦРУ, о заинтересованности американской разведки в реорганизации Х-й флотилии MAS, вовремя не остановило “Черного князя”?»

КНЯЗЬ БОРГЕЗЕ

Биографическая справка

Князь Юнио Валерио Сципионе Боргезе (итал. Junio Valerio Scipione Ghezzo Marcantonio Maria dei principi Borghese; 6 июня 1906, Рим – 26 августа 1974, Кадис) – итальянский военный и политический деятель, капитан 2-го ранга (итал. capitano di fregata). Родился 6 июня 1906 года в Риме, в аристократической семье Боргезе. В 1928 году окончил Военно-морскую академию в Ливорно и поступил на службу в подводный флот. С 1933 года – командир подводной лодки «Шире». С 1941 года исполнял обязанности командира 10-й флотилии штурмовых средств, которая стала наиболее успешным соединением Королевских военно-морских сил Италии. А с 1943 года официально ею командовал.

10-я флотилия была сформирована в основном из добровольцев, а также кадровых военных – убежденных фашистов. Флотилия использовалась для проведения различных диверсионных операций. Подразделение первоначально являлось частью 10-й флотилии МАС, затем получило наименование «Десятая флотилия МАС». MAS – аббревиатура от итал. Mezzi d’Assalto – штурмовые средства; также есть вариант (итал.): Motoscafo Armato Silurante – вооруженные торпедные катера. Лично командовал подводной лодкой, провел целый ряд успешных операций, потопил кораблей союзников общим водоизмещением 75 тысяч тонн. Получил прозвище «Черный князь». Инициатор создания в составе 10-й флотилии подразделения, использовавшего торпеды, пилотируемые подводниками-коммандос. Поддержал режим Республики Сало. В 1943 году назначен командиром эскадры эскадренных миноносцев в Анцио, пытался организовать наступательную операцию, но потерпел неудачу. В 1945–1949 годах отбывал срок в тюрьме. После освобождения был одним из лидеров итальянских крайне правых. Обвинялся в терактах против иностранных судов, находившихся в Италии, и против левых активистов. Обвинялся в попытке государственного переворота в 1970 году. С 1970 года жил в Испании. Автор книги мемуаров «Десятая флотилия МАС» (первое издание – Милан, 1950).

30 сентября 1931 года Боргезе женился на русской графине Дарье Васильевне Олсуфьевой (1909–1963) (прапраправнучке императора Александра I), от которой у него родилось четверо детей. Дарья Васильевна родилась в Москве. На Поварской улице еще и сейчас стоит красивый особняк, построенный в псевдоготике, который принадлежал князю Олсуфьеву и в котором в советские годы находился ресторан Центрального дома литераторов, выкупленный современными бизнесменами. Да и в Санкт-Петербурге на Фонтанке, 14 тоже высится «памятник архитектуры XVIII века «Дом Олсуфьевых» с княжеским гербом на фронтоне. Дашу Олсуфьеву в десятилетнем возрасте увезли от революционных бед в Италию, в Рим, где она увлеклась историей русской литературы, написав книгу «Гоголь и Рим». Там, в Риме, и состоялось знакомство с представителем древнего римского рода Боргезе князем Юнио Валерио, тогда еще не знаменитым морским офицером. Свадьба не заставила себя долго ждать. 28 июля 1932 года Дарья подарила мужу дочь Елену. Елена окончила два университета – в Риме и Станфордский в Калифорнии, где изучала международные отношения и политологию. Сегодня она живет в Париже. Иногда она получает письма из России от самодеятельных расследователей тайны гибели «Новороссийска», в которых ее просят рассказать о роли ее отца в катастрофе линкора, но она никогда на них не отвечает. Да и что она может ответить? «Да, это он виновен в гибели советских моряков»? Тень былой бурной деятельности отца невольно падает и на нее. А ее мать, Дарья Васильевна, погибла в автокатастрофе в 1963 году. Ее имя носит литературная премия для знатоков Рима. Муж ее, Валерио Боргезе, тоже умер не совсем обычной смертью.

Итальянский журналист Лука Рибустини рассказывает:

«Летом 1974 года Боргезе отдыхал в Кадисе, что на побережье Испании, в компании с красивой женщиной (некоторые говорят о русской дворянке). Один из последних, кто беседовал с ним, был испанский инженер Хосе Игнасио Росенде (умер в Малаге 20 апреля 2009 года; мы пытались связаться с его детьми, но безрезультатно), который рассказывает в своем блоге: “Этим летом Валерио Боргезе, который проживал в Кадисе инкогнито, удостоил меня своей дружбой и своим доверием. Он рассказал мне свою историю, как командующего 10-й флотилией МАС, героической частью итальянского флота, рассказал, как и за что он боролся во время Второй мировой войны.

Он умер в Кадисе внезапно. Говорят, отравился, на следующий день после того, как я угостил его Mojarras – типичной рыбой Атлантики и Средиземного моря (в России она известна как морской окунь)”.

Через несколько дней после этой встречи Боргезе умирает. Совпадение? Или умышленное отравление?» Еще одна загадка «черного князя»…

Кому и зачем это было нужно?

Итак, линкор «Джулио Чезаре» благополучно прибыл в Севастополь 26 февраля. Приказом по Черноморскому флоту от 5 марта 1949 года линкору присвоили название «Новороссийск». Но он еще не стал полноценным боевым кораблем. Чтобы ввести его в линию, нужен был и ремонт, нужна была и модернизация. И только к середине 50-х годов, когда репарационный корабль начал выходить в море на боевые стрельбы, он стал реальной силой в холодной войне, силой, которая угрожала интересам вовсе не Италии, но Англии.

В начале 50-х годов Англия с большой тревогой следила за событиями в Египте, где в июле 1952 года после военного переворота к власти пришел полковник Гамаль Насер. Это было знаковое событие, и знак этот предвещал конец безраздельного британского владычества на Ближнем Востоке. Но Лондон не собирался сдаваться. Премьер-министр Антони Иден, комментируя национализацию Суэцкого канала, заявил: «Большой палец Насера прижат к нашему дыхательному горлу». К середине 50-х в зоне Суэцкого пролива – второй после Гибралтара «дороги жизни» для Британии – вызревала война. У Египта военного флота почти не было. Но у Египта был союзник с внушительным Черноморским флотом – Советский Союз. А боевое ядро Черноморского флота составляли два линкора – «Новороссийск», флагманский корабль, и «Севастополь». Ослабить это ядро, обезглавить его – задача для английской разведки была весьма актуальная. И вполне посильная. Но Англия, как утверждают историки, всегда таскала каштаны из огня чужими руками. В данной ситуации чужими и очень удобными руками были итальянские боевые пловцы, которые располагали и чертежами корабля, и картами всех севастопольских бухт, поскольку подразделение 10-й флотилии МАС – дивизион Большой Медведицы – активно действовало в годы войны у берегов Крыма, в севастопольской гавани.

Большая политическая игра, которая завязывалась вокруг зоны Суэцкого канала, напоминала дьявольские шахматы. Если Англия объявит «шах» Насеру, то Москва может прикрыть своего соратника такой мощной фигурой, как «ладья», то бишь линкор «Новороссийск», у которого было свободное право проходить Босфор и Дарданеллы и который смог бы в угрожаемый период быть переброшен к Суэцу за двое суток. Но «ладья» находилась под боем малозаметной «пешки». Убрать ее было вполне реально, ибо, во-первых, она был ничем не защищена – вход в Главную бухту Севастополя охранялся из рук вон плохо, а, во-вторых, линкор носил в своем чреве свою смерть – взрывчатку, заложенную людьми Боргезе в Таранто.

Проблема была в том, как воспламенить запрятанный заряд. Самое оптимальное – вызвать его детонацию вспомогательным – наружным – взрывом. Для этого боевые пловцы транспортируют мину к борту и устанавливают ее в нужном месте. Как доставить диверсионную группу в бухту? Точно так же, как Боргезе доставлял в годы войны своих людей на подводной лодке «Шире», – под водой. Но подводного флота у Италии уже не было. Зато частная судостроительная фирма «Kosmos» выпускала сверхмалые субмарины и продавала их в разные страны. Приобрести такую лодку через подставное лицо стоило ровно столько, сколько стоила сама SX-506. Запас хода у подводного «карлика» небольшой. Для переброски транспортера боевых пловцов в район действия необходимо надводное грузовое судно, с которого два палубных крана опустили бы его на воду. Эта проблема решалась частным фрахтом того или иного «купца», который бы ни у кого не вызвал подозрений. И такой «купец» нашелся…

Секретные рейсы «Ачилии»

Военная разведка Черноморского флота после гибели «Новороссийска» заработала с удвоенной активностью. Разумеется, прорабатывалась и «итальянская версия». Но в угоду авторам главной версии – «случайный подрыв на невытраленной немецкой мине» – разведка доложила, что никаких или почти никаких итальянских судов на Черном море в период, предшествующий взрыву «Новороссийска», не было или почти не было. Там, где-то очень далеко, прошло какое-то иностранное судно.

Книга Рибустини, факты, опубликованные в ней, говорят совершенно об ином! Итальянское судоходство в Черном море в октябре 1955 года было весьма напряженным. По меньшей мере 21 торговое судно под итальянским триколором бороздили Черное море, выйдя из портов Южной Италии. «Из документов Министерства внутренних дел, министерства финансов и МИДа, которые относятся к категории “секретно”, видно, что из портов Бриндизи, Таранто, Неаполя, Палермо торговые суда, танкеры, пройдя Дарданеллы, направились в различные черноморские порты – и в Одессу, и в Севастополь, и даже в сердце Украины – по Днепру в Киев. Это “Кассия”, “Циклоп”, “Камилло”, “Пенелопа”, “Массауа”, “Женцианелла”, “Алькантара”, “Сикула”, “Фрулио” загружали и выгружали из своих трюмов зерно, цитрусовые, металлы.

Прорыв, который открывает новый сценарий, связан с обнародованием некоторых документов из кабинетов полиции и префектуры порта Бриндизи. Из этого города с видом на Адриатическое море 26 января 1955 года вышло грузовое судно “Ачилия”, принадлежавшее неаполитанскому коммерсанту Раффаэле Романо». Разумеется, столь напряженный трафик не остался без внимания SIFAR (итальянской военной разведки). Это общемировая практика – в экипажах гражданских судов всегда есть люди, которые ведут наблюдение за всеми встреченными военными кораблями и прочими военными объектами, а по возможности, ведут еще и радиотехническую разведку. Однако SIFAR не отмечает «никаких следов военных мероприятий в рамках движения торговых судов в направлении портов Черного моря». Было бы удивительно, если бы сифаровцы подтвердили наличие таких следов.

Итак, на борту «Ачилии», согласно судовой роли, 13 моряков плюс еще шестеро.

Лука Рибустини: «Официально, судно должно было прийти в советский порт, чтобы погрузить цинковый лом, но его реальная миссия, которая продолжалась по крайней мере в еще два последующих месяца, остается загадкой. Капитан порта Бриндизи отправил в Управление общественной безопасности донесение, что шесть человек из экипажа “Ачилии”, находятся на борту внештатно, и что все они принадлежат к конфиденциальной службе ВМС Италии, то есть к службе безопасности ВМС (SIOS)».

Итальянский исследователь отмечает, что среди этих нештатных членов экипажа были высококлассные радиоспециалисты в области радиоразведки и шифровальной службы, а также наисовременнейшая аппаратура для перехвата советских радиосообщений. Документ капитана порта сообщает, что пароход «Ачилия» готовился к этому рейсу офицерами ВМС. Аналогичная информация была передана в тот же день и префектуре города Бари. В марте 1956 года «Ачилия» совершила еще один рейс в Одессу. Но это уже после гибели линкора.

Разумеется, эти документы, комментирует Рибустини, ничего не говорят о том, что рейсы «Ачилии» были сделаны для подготовки диверсии против «Новороссийска»

«Тем не менее, мы можем смело сказать, что, по крайней мере, два рейса, сделанных владельцем судна неаполитанцем Раффаэле Романом, преследовали военно-разведывательные цели, имея на борту высококвалифицированный персонал ВМС. Эти рейсы были сделаны за несколько месяцев до и после гибели линкора “Новороссийск”. И эти внештатные специалисты не принимали участие в погрузочных работах наравне с другими моряками парохода, которые наполняли трюмы пшеницей, апельсинами, металлоломом. Все это вызывает определенные подозрения в контексте этой истории.

Из порта Бриндизи в Черное море ушла не только «Ачилия», но, вероятно, и корабль, который доставил коммандос 10-й флотилии МАС в порт Севастополь.

Из девятнадцати человек экипажа по меньшей мере трое, безусловно, принадлежали к военно-морскому ведомству: первый помощник, второй офицер-инженер и радист. Первые двое поднялись на борт “Ачилии” в Венеции, третий же, радист, прибыл в день отхода судна – 26 января; покинули судно через месяц, тогда как все обычные моряки подписывают контракт как минимум на три-шесть месяцев. Были и другие подозрительные обстоятельства: в день отхода в спешке была установлена новая мощная радиоаппаратура, которая тут же была и опробована. Офицер порта Чивитавеккья, который помогал мне в моем расследовании, сказал, что в то время радиоспециалисты такого класса на торговых судах были большой редкостью и что только ВМС имели несколько унтер-офицеров по специальности РТ».

На многое могла бы пролить свет судовая роль – документ, в котором отражены все данные членов экипажа и их функциональные обязанности. Но на запрос Рибустини достать из архива судовую роль парохода «Ачилия» портовый чиновник ответил вежливым отказом: за шестьдесят лет этот документ не сохранился.

Как бы там ни было, но Лука Рибустини бесспорно доказывает одно: военная разведка Италии, и не только Италии, питала весьма пристальный интерес к главной военной базе Черноморского флота СССР. Никто не может исключить, что в Севастополе не было иностранной разведывательной агентуры. Те же женевьезы – потомки древних генуэзцев, жившие в Крыму, в Севастополе, могли весьма сочувствовать своей исторической родине. Своих детей они отправляли на учебу в Геную и другие итальянские города. Мог ли СИФАР упустить такой замечательный вербовочный контингент? И все ли студенты возвращались после учебы в Крым совершенно безгрешными? От агентов на берегу требовалось сообщать резиденту о выходах линкора в море и о возвращении его в базу, о местах стоянок «Новороссийска». Это простая и легкодоступная информация была весьма важна для тех, кто охотился за кораблем с моря.

Сегодня уже не столь важно, как именно проникли боевые пловцы в главную гавань Севастополя. На этот счет существует множество версий. Если вывести из них нечто «среднеарифметическое», то получится такая картина. Сверхмалая подводная лодка SF, спущенная ночью с борта зафрахтованного сухогруза на траверзе Севастополя, входит в гавань через распахнутые боновые ворота и выпускает диверсантов через специальный шлюз. Они доставляют мину к месту стоянки линкора и крепят ее к борту в нужном месте, выставляют время взрыва и возвращаются по акустическому маячку на поджидающую их мини-субмарину. Затем та уходит за пределы территориальных вод в точку встречи с судном-транспортировщиком. После взрыва – никаких следов. И пусть этот вариант не покажется эпизодом из «Звездных войн». Подобные вещи люди Боргезе проделывали не раз, да в еще более сложных условиях, в условиях повышенной военной бдительности.

Вот как комментирует эту версию журнал ФСБ РФ «Служба безопасности» (№ 3–4, 1996 г.):

«“10-я штурмовая флотилия” принимала участие в осаде Севастополя, базируясь в портах Крыма. Теоретически, иностранный подводный крейсер мог доставить боевых пловцов на максимально близкое к Севастополю расстояние, чтобы те осуществили диверсию. С учетом боевого потенциала первоклассных итальянских аквалангистов, пилотов малых подлодок и управляемых торпед, а также принимая во внимание разгильдяйство в вопросах охраны главной базы Черноморского флота, версия о подводных диверсантах выглядит убедительно». Напомним еще раз – это журнал очень серьезного ведомства, которое не увлекается фантастикой и детективами. Оно создает их.

Взрыв немецкой донной мины и итальянский след были основными версиями. Пока неожиданно в августе 2014 года не заговорил Уго Д’Эспозито, ветеран диверсионной группы боевой итальянской группы 10 МАС. Он дал интервью римскому журналисту Луке Рибустини, в котором весьма уклончиво отвечает на вопрос корреспондента, разделяет ли он мнение, что бывший итальянский линкор «Джулио Чезаре» был потоплен итальянскими спецназовцами в годовщину так называемого Марша на Рим Бенито Муссолини. Д’Эспозито ответил: «Некоторые из флотилии МАС не хотели, чтобы этот корабль был передан русским, они хотели его уничтожить. Они сделали все возможное, чтобы потопить его».

Он был бы плохим спецназовцем, если бы ответил на вопрос прямо: «Да, это сделали мы». Но даже если бы он так сказал, ему бы все равно не поверили – мало ли что может заявить 90-летний старик?! И даже если бы сам Валерио Боргезе воскрес и сказал: «Да, это сделали мои люди», то и ему бы не поверили! Сказали бы, что присваивает себе чужие лавры – лавры Его Величества Случая: обратил к своей вящей славе взрыв невытраленной немецкой донной мины. Однако российские источники имеют и другие свидетельства бойцов 10-й флотилии. Так, капитан дальнего плавания Михаил Ландер приводит слова итальянского офицера Николо, якобы одного из исполнителей взрыва советского линкора. Согласно Николо, в диверсии участвовало восемь боевых пловцов, которые прибыли с мини-субмариной на борту грузового парохода. Оттуда «Пикколо» (название лодки) прошла в район бухты Омега, где диверсанты устроили подводную базу – выгрузили дыхательные баллоны, взрывчатку, гидробуксиры и др. Затем в течение ночи они заминировали «Новороссийск» и взорвали его, писала в 2008 году газета «Совершенно секретно», весьма близкая к кругам «компетентных органов». Можно иронизировать по поводу Николо-«Пикколо», но бухта Омега в 1955 году находилась за окраиной города и берега ее были весьма пустынны. Несколько лет назад мы с начальником подводно-диверсионного центра Черноморского флота изучали карты севастопольских бухт: где, и в самом деле, могла разместиться оперативная база боевых пловцов. Таких мест в районе стоянки «Новороссийска» нашли несколько: корабельное кладбище на Черной речке, где списанные эсминцы, тральщики, подводные лодки ожидали своей очереди на разделку металла. Атака могла быть оттуда. А уйти диверсанты могли через территорию Морского госпиталя, напротив которого стоял линкор. Госпиталь – не арсенал, и охранялся он весьма несерьезно. В общем, если атака с ходу, с моря могла захлебнуться, у диверсантов были вполне реальные возможности устроить в севастопольских бухтах временные убежища для выжидания выгодной ситуации.

Кто вы, Уго Д’Эспозито?

Об этом весьма немолодом и весьма таинственном человеке мир узнал только сейчас: Уго Д'Эспозито, ветеран диверсантской флотилии «черного князя» Валерио Боргезе. Он появился на телевизионных экранах в 2014 году, когда сделал итальянским журналистам сенсационное заявление о том, что советский линкор «Новороссийск» был потоплен итальянскими боевыми пловцами.

Кто такой Эспозито? Сведения о нем весьма скудны, но все же дают некоторое представление о его личности.

Уго Д’Эспозито родился в Египте, в Александрии; судя по возрасту, год рождения на рубеже 20–30-х годов. Во всяком случае, можно предположить, что в 10-ю флотилию он вступил 22–24-летним молодым человеком. Эспозито хорошо знал арабский язык, немецкий и английский. Поэтому поставлял информацию как итальянской разведке – SIM, так и немецкой – SD. Его можно назвать агентом двух разведок. При этом сам он по своей основной профессии – «эксперт по шифросвязи», как кабельной, так и радиотелеграфной. Журналист, который вел с ним беседу, отмечает: «Сенсационные откровения Эспозито, безусловно, заслуживают внимания. Хотя под покровом тайны остается еще немало фактов. Эспозито иногда уклоняется от ответа на прямые вопросы, переключает внимание с одного на другое. Несмотря на преклонный возраст, в глазах у него мерцает лукавство и говорит о том, что он сдерживает свои слова, но не мысли».

Интересно, что впервые об этом человеке рассказала газета «Слава Севастополя» за восемь лет до того, как о нем заговорил мир. Вот этот номер за 11 апреля 2006 года. Вот сенсационная шапка: «Четверть века назад я спас жизнь диверсанту, участвовавшему в операции по уничтожению линкора “Новороссийск”. За это у себя на родине он открыл счет на мое имя и сделал вклад – семь тысяч долларов». Вот статья – рассказ бывшего курсанта Херсонского мореходного училища Анатолия Вербицкого. Вербицкий в октябре 1955 года проходил практику на линкоре и поздно ночью 29 октября прибыл на корабль с берега.

«В 1 час 25 минут ночи мы с товарищем поднялись на знакомую палубу. Только помню: угостил сигаретой вахтенного, как раздался грохот и вспыхнул очень яркий свет. Моего попутчика-матроса ударная волна смела с палубы, а меня стукнула так, что потерял сознание. Взрыв был такой силы, что насквозь пробил восемь палуб! Очнулся, когда санитар бинтовал мне голову. Он что-то говорил, но я не слышал. Мимо нас пронесли раненого, его оторванную ногу передавали отдельно. Я, шатаясь, поднялся – искать командира… Спустился на нижнюю палубу, там уже стояла по колено вода. Вдруг меня дернули за руку – секретчик сунул два мешка с документами. Когда я передавал их на подошедший баркас, кто-то толкнул сзади, и я оказался на судне-спасателе. Добрался до берега, от боли в голове и спине ничего не соображал, Наверное, поэтому решил вернуться на линкор… “Новороссийск” к тому времени уже сильно накренился, люди сыпались сверху, как горох. Линкор стал переворачиваться. Как он не подмял наше суденышко?! В воде барахталось множество людей – их и плавсредства быстро кренившийся корабль на наших глазах просто расплющил. От этой ужасной картины мы оцепенели!

Не помню, как попал в госпиталь, где мне дали полстакана спирта. Что-то спрашивали, но я не слышал, более того – почти не видел. Стать глухим и слепым в 20 лет? Я был в шоке! Операции, допросы, перевязки – я впал в состояние ступора. Помню, медсестричка написала мне записку с предложением отправить телеграмму домой. Но я решил, что это провокация, и отказался…

Я вернулся в Херсон весь израненный, но не имел права рассказывать о том, что со мной случилось. Слух и зрение постепенно вернулись. Меня комиссовали. Нашел работу чертежника, надо было как-то жить. Со временем вернулся в родное училище, но уже преподавателем.

В Севастополе в братской могиле остался лежать мой лучший друг Толя Бледников…»

Вербицкого тянуло в Севастополь – хотел положить цветы на могилу друга, вновь походить по городу, который столь круто изменил его жизнь. Но в те годы Севастополь был закрытым, попасть туда не представлялось возможным.

«В 1982 году случай мне все-таки улыбнулся, – вспоминает Анатолий Евгеньевич. – Курсант, которому я в то время преподавал, вызвался помочь. Его дядя, военный моряк из Севастополя, частенько по делам службы приезжал в Херсон. Мы познакомились. В одну из суббот этот капитан 2-го ранга посадил меня в свою машину, и мы отправились в Севастополь… В полдень затормозили у ворот Братского кладбища. У памятника “Новороссийцам”, не сдержав чувств, я расплакался. Не сразу обратил внимание на двух мужчин, стоявших неподалеку. Один из них плакал не по-мужски – навзрыд. Через минуту меня окликнул тот, что помладше. На русском языке с сильным акцентом спросил, нет ли у меня что-либо от сердца. Я достал из кармана нитроглицерин. Немолодой мужчина, которому стало плохо, взял сразу две таблетки, но лекарство не помогло – ему становилось все хуже и хуже. Я сказал, что у ворот меня ждет машина, предложил отвезти в больницу. Незнакомцы, поколебавшись, согласились. Вдвоем мы дотащили того, что постарше, до кладбищенского выхода. Капитан 2-го ранга, ожидавший меня, велел своему водителю поддать газу, и минут через пять мы уже тормозили у ворот военного госпиталя. На проходной капитан вызвал врача, тот осмотрел пациента прямо в машине, сделал укол и велел минут 40 сидеть, не двигаясь. Мы с незнакомцами присели на лавочку, а капитан уехал, пообещав вернуться через час.

Пока старший мужчина приходил в себя, младший сообщил мне, что его 60-летний дядя приехал из Италии на могилу деда, царского офицера, который служил на корабле “Императрица Мария” и погиб в 1916 году. “Вообще-то мы не имеем права находиться в Севастополе, дядя получил разрешение только на въезд в Ригу”, – вздохнул молодой.

А вскоре пришел в себя пожилой итальянец. Я рассказал, по какой причине я приехал на Братское кладбище. И вдруг фраза, которая сразила меня наповал:

“Если вы служили на “Новороссийске”, тогда вы, наверняка, помните, как сложно было выйти из помещения котельной”. Дело в том, что итальянцы странно сконструировали свой корабль: воздух там нагнетался не в котлы, как обычно, а в помещение, где они были установлены. Избыточное давление воздуха не позволяло открыть дверь и выйти из котельного отделения. Таких конструкций в мировом судостроении не было. Знать это мог лишь тот, кто сам служил на линкоре. В моей голове пронесся миллион вопросов: кто передо мной? Неужели и он служил на “Джулио Чезаре”, когда он принадлежал итальянцам? Может, вообще шпион? А вся история с сердечным приступом – спектакль? Я стал лихорадочно соображать, что делать? Убежать? Но тогда я не встречусь с капитаном. Без него мне не выбраться из закрытого города.

Заметив мое смятение, мой собеседник поспешил меня успокоить: “Я наполовину русский, живу в Италии, в Ливорно. Умирая, мать взяла с меня обещание поклониться праху ее отца, который погиб в Севастополе. В Севастополе был расстрелян большевиками и ее первый муж, белый офицер, а с моим старшим братом маме в революцию удалось бежать. Я ее сын уже от второго брака. А вообще у нас с вами одна причина для слез и горе общее, но это отдельный разговор. Не на этой лавочке его вести. Лучше приезжайте ко мне в Ливорно. Я ваш должник. Вы сейчас спасли мне жизнь, буду рад отблагодарить. Теперь вы мой самый желанный гость!”

Иностранец вручил мне свою визитку, а сам медленно поднялся и пошел прочь…

Приехавшему за мной капитану я рассказал о нашем разговоре. Он посоветовал никому ничего не говорить.

Через четыре года после этой встречи меня назначили руководителем курсантской морской практики. Вместе с ребятами мы прибыли в Одессу на судно “Профессор Кудревич”. От капитана узнаю, что наш рейс – в итальянский порт Ливорно. А визитки-то итальянца у меня с собой и нет. Ночью прошу знакомого отвезти меня домой. В страшном тумане едем обратно, вру дежурному по училищу, что забыл в сейфе важные документы…

В Ливорно пришвартовались 7 сентября, а позвонить удалось только 11-го. На чистом русском языке меня спросили, где я нахожусь. Прочитал на ближайшем доме название улицы. Меня попросили ждать. Вскоре пришла машина, а через несколько минут уже знакомый мне синьор Спозито – так было написано в визитке – встречал на пороге огромного особняка. Вошли в комнату, где стены были увешаны картинами с изображениями боевых кораблей, среди прочих был и “Джулио Чезаре”. Хозяин улыбнулся: да, мы оба на нем служили, только под разными флагами.

“Вот это, – указал он портреты двух мужчин в морской военной форме, – мои сыновья. Вот Валерио Боргезе – я служил под его началом на подводной лодке. К тому же я женился на ближайшей родственнице своего командира… Может быть, слышали, в ночь гибели нашего с вами линкора в Черном море была обнаружена иностранная подводная лодка с мертвым экипажем. В ней был и мой брат. Корабли, полученные по репарации странами-победительницами, судом чести итальянских офицеров были обречены на уничтожение. Операция по “Джулио Чезаре” готовилась еще до его передачи вашей стране. В междудонное пространство корабля был заложен диверсионный заряд. Осенью 1955 года мы планировали этим воспользоваться. Взрыв должен был прогреметь 7 ноября – в день вашего большего праздника.

Накануне две наши лодки-малютки доставили в Севастополь торпеды, а 28 октября водолазы отправились на последнюю пристрелку. На быстроходном корабле, замаскированном под сейнер. Далеко от крымских берегов в ту ночь я ждал брата – его подводная лодка забрасывала пловцов в Севастопольскую бухту. Что там случилось, до сих пор не знаю. Почему наши подводники не вернулись? Возможно, произошел несчастный случай с часовым механизмом и наш боевой отряд погиб вместе с сотнями ваших соотечественников. Что стряслось с нашей подводной лодкой, поджидавшей людей с задания, тоже загадка…”

Голову мне сверлила мысль: я попал в логово врага, выберусь ли живым? Даже не заметил, как случилось, что итальянец оказался передо мной на коленях.

“Я смертельно болен, – взял он мою руку в свою. – Осталось немного. Значит, сам Бог вас сюда привел. Давно, еще год назад, хотел просить прощения в вашем лице у всех тех, кого взрыв застал тогда на корабле. Хочется умереть прощенным. Я уже открыл вам здесь банковский счет и положил семь тысяч долларов. Это благодарность за то, что вы спасли мне жизнь…”»

…Вот такой рассказ из серии «хотите верьте, хотите нет». Лично мне верится во все обстоятельства этой истории с трудом. При всей витиеватости сюжета, рассказ построен в духе плохой беллетристики. Письмо это, легшее в основу газетной статьи, написал 70-летний преподаватель Херсонской мореходки Анатолий Евгеньевич Вербицкий… Обработал его не слишком сведущий в морском деле журналист. Многое подогнано под популярные схемы.

История полуфантастическая, готовый сюжет для шпионского триллера. Но… В жизни, знаю по себе, бывают сюжеты и покруче. Я бы отложил эту газетную вырезку в дальний угол архива, если бы не фамилия итальянского знакомца Вербицкого – сеньора Спозито. Возможно, что господин Вербицкий вполне мог с ним познакомиться, если не в Севастополе, то в Ливорно, и, скорее всего, при каких-то иных, не столь сентиментальных обстоятельствах. Спозито-1986 и Спозито-2014 – лицо одно и то же. Неужели он вышел из тени еще в 1986 году, открывшись советскому моряку в своей принадлежности к 10-й флотилии МАС? Да еще признав участие итальянцев в громкой диверсии? Но ведь «Слава Севастополя» назвала его имя за 8 лет до того, как сеньор Спозито официально совершил сенсационное признание!

И это факт. Загадочный факт, как и многое другое в трагедии линкора «Новороссийск».

Что заставило его совершить свое признание? Очищал свою совесть перед близкой кончиной? Возможно. Во всяком случае, работать на публику, на свой геройский имидж, ему уже было поздно, да и незачем… Старику устроили встречу по скайпу с 80-летним матросом «Новороссийска» Виктором Салтыковым. Они говорили с помощью переводчика. Эспозито дотошно выспрашивал русского моряка, где он находился в роковую ночь и как спасся. Потом сказал, что итальянцы сами не ожидали такого трагического исхода, что они не ставили целью погубить как можно больше людей, что у них была лишь одна прагматическая задача – вывести из строя линкор, что они и сделали. Жертвы, связанные с опрокидыванием корабля и неумелым спасением – это на совести советского командования. Салтыков с ним согласился. Как показывает жизнь, моряки враждующих стран не испытывают фанатической ненависти друг к другу. Да, приказы начальства заставляют их стрелять друг в друга снарядами и торпедами. Но это борьба на расстоянии, а не лицом к лицу, как в рукопашной схватке пехотинцев. К тому же у них есть общий беспощадный враг – морская стихия, и перед ним они все равны. Именно поэтому уцелевшие английские моряки линкора «Ройял Оук», потопленного в 1939 году немецкой подводной лодкой U-47 (при этом из 1200 членов экипажа погибли 833), спустя двадцать лет пригласили немецких подводников на общую трапезу. И те приехали в Шотландию, чтобы посмотреть вблизи на тех, с кем они воевали. На следующий год эта встреча повторилась, но уже в Германии. Потом к ним стали присоединяться подводники Франции, Италии, всех воевавших во Вторую мировую войну блоков… В 1995 году на очередную международную встречу во французском Бресте приехала и делегация российских подводников. Эти «конгрессы» продолжаются и поныне, вот уже 55-й год подряд, эдакая форма народной дипломатии, разве что в морских мундирах…

Любые диверсанты – сухопутные и подводные – не стальные терминаторы, живые люди. В той или иной степени они могут быть религиозны, добры, сентиментальны… Особенно, если такие люди перевалили за 90-летний рубеж, как это удалось сделать Эспозито. Старший матрос Виктор Салтыков пережил своего итальянского собеседника и от души желает ему Царствия Небесного, если только туда могут попасть подводные диверсанты.

Сам Эспозито, скорее всего, в боевой операции не участвовал. С его главной специальностью «эксперта по шифрсвязи» ему самое место было на каком-либо корабле обеспечения типа «Ачилия». Но именно как связисту ему было известно много больше, чем рядовому боевому пловцу.

Сеньор Спозито наверняка последний из тех, кто успел сделать подобное заявление. Вряд ли кто-либо еще сможет сказать на этот счет из первых уст. Смерть беспощадна даже к тем, кто ее презирает. Мы больше не услышим подобных признаний – время для них вышло. Но даже к словам Эспозито далеко не все отнеслись с доверием: мало ли что может сказать человек, который разменял десятый десяток лет? Легко объявить все сказанное им старческим маразмом. Документы давайте, документы! – требуют скептики. Но ведь подобные секретные операции документируют очень скупо. Никому не хочется оставлять лишние следы даже на бумаге. И если найдется документ, проливающий свет на истинные причины взрыва под «Новороссийском», то и тогда этот документ могут объявить искусной подделкой, фальсификатом, как не раз уже объявляли «неудобные» документы. И мнения различных экспертиз будут различными. На суд общественности, как и прежде, предъявлен веер версий, разве что несколько расширенный. И каждый выбирает версию, предпочтительную своим взглядам, вкусам, разумениям. Дискуссия по факту гибели линкора «Новороссийск» обещает быть, увы, очень долгой…

Критика критиков

Позиции сторонников случайно-минной версии сегодня весьма поколеблены. Но они не сдаются. Они задают вопросы.

1. Акция подобного масштаба возможна только при участии государства. И скрыть подготовку к ней было бы очень сложно, учитывая активность советской разведки на Апеннинском полуострове и влияние итальянской компартии. Частным лицам организовать подобную акцию было бы не под силу – слишком большие ресурсы понадобились бы на ее обеспечение, начиная с нескольких тонн взрывчатки и заканчивая средствами транспортировки (опять же не забудем про секретность).

Контраргумент: Скрыть подготовку к диверсионно-террористической акции сложно, но возможно. Иначе мир не будоражили бы взрывы террористов на всех континентах. «Активность советской разведки на Апеннинском полуострове» не вызывает сомнений, но ведь и разведка не всеведуща, как и компартия Италии тем паче. Можно согласиться, что частным лицам такая масштабная операция не по плечу, но ведь речь изначально шла о покровительстве людям Боргезе английской разведки, а значит, в денежных средствах они не были стеснены.

2. Как признавались сами бывшие итальянские боевые пловцы, их жизнь после войны жестко контролировалась государством, и любая попытка на самодеятельность была бы пресечена.

Контраргумент: было бы странно, если бы бывшие итальянские боевые пловцы стали хвастаться своей свободой и безнаказанностью. Да, их контролировали до определенных рамок. Но не до такой степени, чтобы мешать их контактам с той же английской разведкой. Государство не смогло проконтролировать участие князя Боргезе в попытке антигосударственного переворота и его тайного отъезда в Испанию. Итальянское государство, как отмечает Лука Рибустини, несет прямую ответственность за организационное сохранение 10-й флотилии МАС в послевоенные годы. Контроль итальянского государства – дело очень призрачное. Достаточно вспомнить, насколько успешно оно «контролирует» деятельность сицилийской мафии.

3. К тому же подготовку к подобной операции следовало держать втайне от союзников, в первую очередь от США. Узнай американцы о готовящейся диверсии ВМС Италии или Великобритании, они наверняка воспрепятствовали бы этому – в случае провала США долго бы не смогли отмыться от обвинений в разжигании войны. Совершать подобную вылазку против страны, обладающей ядерным оружием, в разгар холодной войны было бы безумием.

Контраргумент: США тут и вовсе ии при чем. 1955–1956 годы – это последние годы, когда Британия пыталась самостоятельно решать международные проблемы. Но после египетской тройственной авантюры, которую Лондон провел вопреки мнению Вашингтона, Британия окончательно вошла в фарватер Америки. Поэтому согласовывать с ЦРУ диверсионную операцию в 1955 году англичанам было не обязательно. Сами с усами. В разгар холодной войны американцы совершали самые разные вылазки «против страны, обладающей ядерным оружием». Достаточно вспомнить печально знаменитый полет самолета-разведчика «Локхид – U-2».

4. Наконец, для того, чтобы заминировать корабль такого класса в охраняемой гавани, необходимо было собрать полную информацию о режиме охраны, местах стоянки, выходах кораблей в море и так далее. Сделать это без резидента с радиостанцией в самом Севастополе или где-то рядом невозможно. Все операции итальянских диверсантов во время войны проводились только после тщательной разведки, и никогда «вслепую». Но даже по прошествии полувека нет ни одного свидетельства того, что в одном из самых охраняемых городов СССР, насквозь профильтрованном КГБ и контрразведкой, действовал английский или итальянский резидент, исправно поставлявший информацию не только в Рим или Лондон, но и лично князю Боргезе.

Контраргумент: Что касается иностранной агентуры, в частности среди женевьезов, говорилось выше. В Севастополе, «насквозь профильтрованном КГБ и контрразведкой», увы, оставались еще даже остатки агентурной сети абвера, что показали судебные процессы 60-х годов. Что говорить, о вербовочной деятельности такой сильнейшей разведки мира, как Ми-6.

Даже если бы диверсанты были бы обнаружены и арестованы, они стояли бы на том, что их акция – инициатива вовсе не государственная, а частная (и Италия бы это подтвердила на любом уровне), что это сделали добровольцы – ветераны Второй мировой, которым дорога честь флага родного флота.

«Мы – последние романтики, выжившие свидетели вычеркнутого из истории периода, потому что история помнит только победителей! Никто никогда не заставлял нас: мы были и остаемся добровольцами. Мы “беспартийные”, но не “аполитичные”, и мы никогда не поддержим и не отдадим наш голос тем, кто презирает наши идеалы, оскорбляет нашу честь, забывает наши жертвы. 10-я флотилия MAS никогда не была ни королевской, ни республиканской, ни фашистской, ни бадольянской (Пьетро Бадольо – участник смещения Б. Муссолини в июле 1943 года). Но всегда только и чисто итальянской!» – провозглашает сегодня сайт Ассоциации бойцов и ветеранов 10-й флотилии МАС.

«Советы» наращивают подводную оборону

Авторы книги «Военно-морской шпионаж» американский военный разведчик Питер Хухтхаузен и его французский коллега Шелтон Дюпле весьма отстраненно рассматривают все версии гибели линкора «Новороссийск». Любопытно, как они отмечают последствия диверсионной версии в дальнейшем развитии советского флота.

«Вне зависимости от того, что явилось причиной гибели линкора, опасения по поводу возможности новых подобных катастроф вызвали резкий скачок в советских усилиях по подводной обороне, включая разработку специальных датчиков и организацию специальных сил для защиты бухт. В 1953 г. ленинградский Институт изучения акустики “Морфизприбор” начал разработку стационарной подводной системы датчиков для защиты бухт; новая система должна была заменить старые системы, показавшие свою неэффективность. Разработка получила кодовое наименование “Волхов” и после катастрофы с “Новороссийском” стала высшим приоритетом. После завершения государственных испытаний в 1956 г. началось серийное производство “Волхова”. После этого один комплект данной системы был развернут на Северном флоте, и второй комплект – на Тихоокеанском флоте. Для защиты Черноморского флота под Феодосией устанавливалась более новая система под названием “Лиман”. И все же наиболее впечатляющим было развитие специальных подводных сил.

Советский ВМФ использовал подводных пловцов в годы Второй мировой войны; первая боевая часть пловцов была образована в Ленинграде в 1941 г., ее задачей было ведение разведки немецких войск, осаждавших город. После окончания войны потребность в боевых пловцах сохранилась, и в 1954 г. на Черном море был организован Шестой военно-морской полк подводной разведки. Одним из факторов, заставивших сделать упор на подводную оборону, явилось обнаружение следов ласт неизвестного пловца на пляже вблизи элитного санатория для советских государственных и партийных работников; это открытие вызвало настоящую тревогу и подтвердило опасения относительно того, что НАТО проводит операции специальных сил на советском побережье. В октябре 1956 г. еще один полк подводной разведки, получивший название “Парусники”, был образован на Балтике.

В том же году в Портсмуте (Англия) получил известность случай подводного шпионажа, в котором был замешан боевой пловец королевских ВМС коммандер Крэбб (о нем подробнее рассказывается в другой главе этой книги). Опасения относительно того, что морские дьяволы Черного Князя могли быть причастны к гибели “Новороссийска”, послужили еще одним обоснованием для принятия решения на ускоренное развитие подводных разведывательных полков, способных вести как оборонительные, так и наступательные действия. Соответственно, в 1957 г. по приказу министра обороны маршала Жукова были сформированы особые подводные разведывательно-диверсионные части, или части морского спецназа.

Еще один повод к необходимости готовить боевых пловцов появился в июне 1967 г., когда Шестидневная война на Ближнем Востоке застала врасплох Москву и ее ВМФ. Корабли советского ВМФ разных типов находились в Порт-Саиде (Египет), и советское Верховное командование вдруг осознало, что советские корабли оказались там беззащитными против возможной подводной атаки израильских специальных сил. Как итог в советском ВМФ был сформирован 1-й противодиверсионный полк, который базировался на Черном море и имел боевую задачу защищать корабли и береговые сооружения от боевых пловцов.

В 1969 г. аналогичные части были сформированы на Северном, Тихоокеанском и Балтийском флотах. Пловцы вооружались кинжалами, подводными автоматами (снаряжаемыми иглами длиной около 60 см, которые убивали человека на дистанции от 4,5 до 18 метров) и четырехствольными пистолетами; они также могли действовать в качестве коммандос и специалистов по снятию мин.

На следующий год ГРУ (Главное разведывательное управление) сформировало свою собственную разведывательно-диверсионную группу, в задачу которой входил сбор разведывательной информации и проведение наступательных операций против иностранных баз. Это элитное подразделение, известное как “Дельфин”, подвергало своих сотрудников самым жестким физическим и психологическим испытаниям. Процесс отбора для службы в этой части длился тридцать три недели и включал, в частности, бег на 100 километров с полной боевой выкладкой и еще 10 километров – без выкладки. Как и бойцы американского спецназа (“SEAL”), или британские морские пехотинцы (“SBS”), или члены французских частей Губерта, новобранцы ГРУ должны были уметь прыгать с парашютом днем и ночью, десантироваться из вертолета, покидать подводную лодку через торпедный аппарат и быть специалистами по взрывчатым веществам. Боевые пловцы “Дельфина” специализировались на конкретных географических районах и проходили в Севастополе специальный учебный курс по борьбе с морскими животными и подводными диверсантами. Их также обучали приемам доставки в порт противника ядерных зарядов весом 27 или 70 килограммов. Эти заряды они могли транспортировать и на миниатюрных подводных лодках “Пиранья”. Лодка “Пиранья” могла брать на борт шестерых диверсантов в полном снаряжении. Использовались также подводные спускаемые аппараты “Тритон” и “Тритон-2” и человеко-торпеды типа “Сирена”. “Сирена” несла двух диверсантов с их снаряжением и выпускалась в море через торпедный аппарат подводной лодки. Раз в месяц сотрудники “Дельфина” проходили проверку по всем дисциплинам.

В период с 1967 г. по 1991 г. советские боевые пловцы набирали боевой опыт по всему миру, и в особенности в Египте, Анголе, Эфиопии, Мозамбике, на Кубе, во Вьетнаме, в Северной Корее и Никарагуа. Эти государства разрешили советским боевым пловцам действовать на своей территории. Известен случай гибели двух советских пловцов в заливе Камрань (Вьетнам) во время вьетнамской войны; пловцы пытались заминировать американские торговые суда.

Капитан 1-го ранга Юрий Плященко, бывший командир 1-го полка боевых пловцов Черноморского флота, в 1984 г. находился в Никарагуа. Он вспоминает, что в Никарагуа их задача была гораздо шире, чем просто нырять с кинжалами и пистолетами: “В Никарагуа нам не нужно было ходить под воду. Никарагуанцы хотели, чтобы мы рассказали им, какие водные пути могут быть открыты для коммерческого судоходства. ЧП с минами, случившиеся там, привлекли внимание всего мира, и наш бывший союзник на самом деле стал жертвой минной блокады… Мы объяснили никарагуанцам, как воспрепятствовать операциям по постановке мин и каким образом из буксирных судов сделать тральщики мин. После нашего отъезда подрывов там больше не было”.

В 1989 г. пловцы спецназа советского ВМФ оказались в центре внимания мировой прессы, поскольку были задействованы в охране круизного лайнера “Максим Горький”, на котором происходила встреча на высшем уровне Михаила Горбачева и Джорджа Буша.

После гибели “Новороссийска” советский ВМФ настойчиво искал и более оригинальные решения для подводной защиты кораблей и выполнения боевых задач. Адмирал Горшков был впечатлен действиями групп американских подводных подрывников во время Второй мировой войны, и он принял решение использовать в подводной войне морских млекопитающих. Впервые подобная идея была предложена еще в годы Первой мировой войны В.Л. Дуровым, основателем династии русских цирковых артистов, который брался подготовить российскому императорскому флоту морских котиков для борьбы с немцами на Балтике. Но Горшкова больше интересовала тактика, примененная американцами в недавней войне во Вьетнаме, – в частности, эффективность обученных американцами дельфинов по защите базы Камрань от диверсантов. Говорили, что дельфины уничтожили пятьдесят вьетнамских пловцов и двух советских спецназовцев. Дельфин, обнаружив пловца, посылал сигнал своему наставнику, который отдавал приказ атаковать цель. После этого дельфин выталкивал пловца на поверхность и делал ему парализующий – и в большинстве случаев смертельный – газовый укол с помощью иглы, укрепленной у него на носу. Такой способ показался Горшкову убедительным, и он распорядился начать работу в этом направлении.

Обучение морских млекопитающих началось в севастопольском дельфинарии в 1967 г. Для подготовки были отобраны семьдесят дельфинов и несколько морских котиков, а руководили проектом исследовательский центр ГРУ и В. Калганов, легендарная фигура советской военно-морской разведки. На первом этапе животных учили подавать сигналы о приближении пловца и обнаруживать объекты на дне моря, а на втором – атаковать пловца и доставлять взрывчатку под надводные корабли и подводные лодки. В 1991 г. Черноморский флот провел крупное учение, в ходе которого млекопитающие сумели условно повредить двадцать три корабля, т. е. “вывели из строя” шестьдесят процентов кораблей Черноморского флота. Аналогичный тренировочный центр был создан на острове Витязь на Тихом океане, где морских львов обучали применять их зубы для нападения на диверсантов. Морские львы были достаточно сильными, чтобы прокусить акваланг и разорвать подводного пловца. На учениях Тихоокеанского флота в 1989 г. были задействованы обученные морские млекопитающие, которые, как сообщалось, сорвали действия двадцати трех боевых пловцов по выходу в район цели.

После развала Советского Союза основная часть обученных боевым действиям млекопитающих была закуплена Ираном, а черноморский центр обучения отошел к Украине. В наши дни международная конвенция теоретически запрещает использование морских млекопитающих в военных целях».

Такое вот долгоиграющее эхо ночного взрыва под «Новороссийском».

Часть пятая. Стон памяти

Когда справедливость исчезает, то не остается ничего, что могло бы придать ценность жизни людей.

Иммануил Кант

К первому ноября водолазы перестали слышать стуки из корпуса перевернувшегося линкора. Признаки жизни в «Новороссийске» затихли. Севастополь гудел от горя, скорби, слухов…

Траурных флагов по погибшим морякам не вывешивали. Как ни странно, но в нашей коллективистской стране траур объявляют лишь по отдельным лицам.

Как всегда, состоялся ноябрьский парад. Но на парад матросы вышли не в белых, а в черных перчатках. Это было все, чем они могли почтить память «новороссийцев».

В Доме офицеров флота в глубине сцены висел барельеф Сталина, украшенный государственным флагом. В президиуме торжественного собрания с отнюдь не праздничными лицами сидели заместитель председателя Совета Министров СССР В.А. Малышев, Адмирал Флота Советского Союза Н.Г. Кузнецов, адмиралы С.Г. Горшков, В.А. Фокин, В.А. Андреев.

В 20 часов ночное небо над Севастополем расцветили росчерки праздничного салюта. Но мальчишки «ура» не кричали.

Спустя десять лет после войны снова полетели по стране «похоронки»: «Ваш сын (муж, отец, брат) погиб при исполнении служебных обязанностей…» Как гром среди ясного неба… Гром среди мирной ночи… Остра боль нежданной потери, но и ее можно как-то смягчить – чутким словом, состраданием, тактом… Сколь велик тут душевный опыт нашего народа. Увы, горе пострадавших семей было оскорблено и унижено чиновным бездушием, если не сказать злее.

«Не забыть, – пишет вдова офицера с «Новороссийска» Ольга Васильевна Матусевич, – как через неделю после гибели линкора, когда в бухте еще всплывали трупы моряков, в городе устроили праздничную иллюминацию и банкет в Доме офицеров. И в это же время по радио рассказывали, что в одной из Скандинавских стран в шахте погибло несколько десятков человек, и по стране был объявлен день национального траура.

Полтора года мы ждали, когда поднимут линкор и торжественно похоронят тех, кто остался в корабле. А хоронили их на рассвете, как когда-то хоронили преступников, сообщив о похоронах всего трем семьям, проживавшим в Севастополе».

Горько и стыдно читать эти строки. Как будто и на тебе лежит тень вины подлого отречения. Чего в нем больше – казенного равнодушия, страха или циничной уверенности бюрократа в том, что его административной воле подвластно все – даже память народа? Прикажет: «Забыть!» – и все забудут.

Правда, было принято закрытое постановление Совмина СССР об оказании помощи семьям погибших при исполнении воинского долга и об увековечивании памяти моряков-«новороссийцев». И помощь была оказана, и мемориал на старинном Братском кладбище, где похоронены участники первой и второй обороны Севастополя, был воздвигнут достойный. Из бронзы одного из гребных винтов линкора отлили фигуру Скорбящего Матроса с преклоненным знаменным флагом. На гранитных пропилеях барельефные панно рассказывают то, о чем молчат надписи, О чем умалчивают экскурсоводы и путеводители. В обрамлении силуэта опрокинувшегося корабля – эпизоды отчаянной и героической борьбы за спасение линкора: матросы, подпирающие дверь аварийным брусом; офицер, прижимающий к уху тяжелую трубку корабельного телефона; моряки, выносящие раненого товарища… На пьедестале монумента горит золотом: «Родина – сыновьям». (Проект первоначальной надписи – «Родина – героям». Нынешняя – «Родина – сыновьям» – скромнее, но душевнее.) И еще на мраморной плите, открывающей мемориал, выбито: «Мужественным морякам линкора “Новороссийск”, погибшим при исполнении воинского долга 29 октября 1955 года. Любовь к Родине и верность военной присяге были для вас сильнее смерти». Но это было сделано уже много позже.

«Это не газон. Это братская могила!..»

Среди читательских откликов на повесть «Взрыв корабля» пришло письмо от дочери погибшего на «Новороссийске» инженер-капитана 3-го ранга Матусевича.

«Пишу в надежде привлечь Ваше внимание к трагической судьбе линейного корабля «Новороссийск», – обращалась ко мне Ирина Ефимовна Руденко. – Сейчас официально этого корабля будто и не существовало. В музее Черноморского флота, где хранятся сведения о каждом буксире, нет ни строчки о флагманском корабле ЧФ – линкоре “Новороссийск”. Все корабли послевоенной эскадры имеют свои советы ветеранов, только “новороссийцы” вынуждены собираться как бы подпольно. Их сторонятся, их чураются. Братская могила моряков-“новороссийцев” осталась безымянной. В краеведческой литературе, в путеводителях по достопримечательностям Севастополя ее стыдливо именуют “газоном”. Но ведь живы и жены, и матери, и дети погибших. Каждый год они приезжают на Братское кладбище и ставят на безымянном “газоне” фотографии своих родных. Два года назад здесь появился гранитный камень с именами двадцати восьми моряков крейсера “Кутузов”, которые пришли на помощь “Новороссийску” и погибли вместе с его экипажем. Можно понять “кутузовцев”, которые не хотят, чтобы имена их товарищей канули в Лету. Но поймите и нас: над могилой, где покоится более шестисот человек, написано только двадцать восемь имен. Это несправедливо!

Вот уже много лет я веду по этому вопросу бесконечную переписку с местными властями. Вроде бы все “за”, но дело ни с места. Мне кажется, настало время правдиво написать о тех печальных событиях».

Прочтя эти горькие строки, я и отправился в Севастополь…

Ирина познакомила меня со своей мамой – Ольгой Васильевной, обаятельной женщиной, сохранившей следы былой красоты. В голосе ее звенела не утихшая боль…

О.В. Матусевич, детский врач, вдова командира электротехнического дивизиона инженер-капитана 3-го ранга Е. Матусевича:

– Можете считать меня пристрастной, но я все равно скажу, что такие люди, каким был мой муж, – величайшая редкость… Я знала его со школьной скамьи, с четвертого класса. Потом он воевал, был курсантом… Спокойный, выдержанный… В училище его называли «эталон спокойствия». Говорил мало. Но поразительно долго, и притом вдумчиво, умел слушать. Мог часами выслушивать какого-нибудь спившегося рыбака, а потом искренне восхищался: «Какая судьба, Оленька!»

Он из тех людей, что сделали себя сами. Он вышел из очень бедной и многодетной семьи. В 41-м поступил в Севастопольское высшее военно-морское инженерное училище. С первого же курса ушел на фронт – в бригаду морской пехоты, был старшиной десантной роты. Ходил в разведку, в прорывы, в атаки… Раны, ордена, новые бои… После войны учился в Ленинграде – в Высшем военно-морском инженерном училище имени Дзержинского. Учился отлично. Флотский журналист завершил большой очерк о нем такими словами:

«Лейтенант Матусевич покидает стены родного училища, чтобы нести службу у сложных механизмов боевого корабля. Можно быть уверенным, что он будет нести ее так же отлично, как отлично воевал, учился и защитил перед государственной комиссией свой дипломный проект». Можно быть уверенным… Так оно и было.

– За день до взрыва мы ходили с ним в летний кинотеатр на Приморском бульваре. Смотрели зарубежный фильм «За 13 жизней».

Это о том, как спасали после обвала в шахте тринадцать засыпанных шахтеров… Незадолго до этого я прочитала роман Сергеева-Ценского «Утренний взрыв» – о гибели линкора «Императрица Мария» – и потому спросила:

– А если бы «Мария» перевернулась сейчас, смогли бы достать из нее людей?

– Конечно. Сейчас у нас есть понтоны, кессоны, колокола, мощные плавкраны…

– Людей обязательно спасли бы.

Я хорошо запомнила эти его слова, так как он произнес их с большой уверенностью, хотя раньше часто повторял: «При аварии корабля механики всегда гибнут первыми. Они находятся в глубине корпуса, и к ним очень трудно пробраться».

Это был наш последний с ним разговор, и он не мог не вспомнить о нем в те ужасные часы после взрыва, после опрокидывания корабля… Ефим находился в ПЭЖе – посту энергетики и живучести. Там был инженерный мозговой центр, который искал пути спасения линкора.

В ту последнюю нашу ночь он долго не мог заснуть. Утром встал, спросил, какую надеть рубашку, и ушел на службу. Никаких особенных слов при прощании не было сказано. Ведь в субботу он должен был прийти домой в «сквозное» – до понедельника – увольнение.

В пятницу я долго гладила, поздно легла… Меня разбудил крик квартирной хозяйки Ольги Погребной (ее муж – капитан интендантской службы – был на «Новороссийске» финансистом):

– Оля! Линкор взорвался и перевернулся!

Я вскочила, быстро оделась и все время повторяла:

– Значит, его уже нет?! Значит, его уже нет?!

Моя младшенькая, ей было всего несколько месяцев, крепко спала. Сейчас ей тридцать три года. Отца она знает только по фотографиям да моим рассказам.

* * *

Я много лет прихожу к этим камням, заботливо обсаженным вечной зеленью туи и можжевельника. И всякий раз вижу, как из газонной травы-муравы выглядывают фотографии молодых матросских лиц. Их оставляют здесь матери, приезжающие издалека на величественную, но, увы, безымянную могилу сыновей. Да, как поется в песне: «…здесь нет ни одной персональной судьбы, все судьбы в единую слиты». И все же, нарушая благочинность гранитного мемориала, то тут, то там выглядывают навеки двадцатилетние лица парней в тельняшках, форменках, бескозырках. Секут эти фото на самодельных подставках осенние дожди и весенние ливни, заносит их недолгим крымским снегом, коробятся они и желтеют, но не исчезают никогда.

Авторы мемориала предусмотрели место для имен погибших. Тридцать три года пустовала мраморная гладь… Разве что рука юного подонка чертила здесь название любимой рок-группы. И чья-то другая рука стирала следы кощунства.

И даже сегодня, когда мемориал доведен до ума и выбиты все имена на плитах, все равно прорастают сквозь траву матросские лица на фотографиях.

Откуда-то пошел слушок, что на линкоре погибли в основном матросы, а вот офицеры почти все спаслись. Спаслись, но далеко не все… Помимо тех, кто погиб в ПЭЖе, можно назвать еще добрую дюжину имен. Среди них и инженер-старший лейтенант Радомир Мартынов, выпускник ВВМИУ им. Ф. Дзержинского, командир машинной группы БЧ-5, принявший смерть на боевом посту – в машинно-котельном отделении. И командир радиотелеграфной группы, выпускник ВВМУРЭ им. А.С. Попова, старший лейтенант Анатолий Астафьев и многие другие…

Приказано: «Забыть!»

Официальное забвение началось с молчания газет, вышедших на следующий день после катастрофы. «Слава Севастополя» сообщала о заседании в Большом театре по случаю 100-летия Мичурина, об отъезде из Крыма премьер-министра Бирмы У Ну, о скорых гастролях китайского цирка и футбольном поединке одесского «Пищевика» с севастопольской командой «ДОФ». Столь же далека была от событий, будораживших флот и город, ежедневная газета черноморцев «Флаг Родины».

И только афиши театра имени Луначарского невольно откликались злобе дня: «Последняя жертва» – извещали они о спектакле по пьесе А.Н. Островского…

Так зарождалась одна из «черных дыр» нашей истории, которая втянула и поглотила линкор «Новороссийск» на несколько десятилетий…

Бывший заместитель по политчасти командира дивизиона главного калибра линкора капитан 1-го ранга запаса М.В. Ямпольский:

– Совет ветеранов нашего корабля зовут в Севастополе «подпольным». Есть в этой горькой шутке доля правды. Мы, оставшиеся в живых «новороссийцы», долгие годы действительно собирались негласно, вопреки воле начальства. Однажды я попросил катер для возложения венка на месте гибели линкора. Один высокопоставленный политработник заявил мне: «Нечего засорять гавань». Правда, сейчас выделяют и катер, и венок разрешают спускать на воду. Но тень какого-то недоверия к нам до сих пор не рассеяна. Мол, помнить не велено, а вы все помните. Да, помним! И будем помнить. Вот сбросились по десятке и заказали в 25-летнюю годовщину памятный значок с силуэтом «Новороссийска» и траурной лентой. Значок отштамповали на одной из фабрик – неофициально, с большим риском.

Но обиднее всего то, что на все наши просьбы установить на кладбище плиты с именами погибших «новороссийцев» мы слышали и слышим осторожное чиновничье: «Нас с вами не поймут!»

Да, товарищи столоначальники, вас не поймут. Вас невозможно понять… Да и чьего непонимания вы страшитесь?! Отцов и матерей погибших матросов? Или, может быть, тех моряков, которые встали в почетный караул к Скорбящему Матросу? Встали без оружия, встали по просьбе ветеранов «Новороссийска», которые пришли в день памяти на кладбище и увидели лейтенанта, приведшего своих матросов на экскурсию. У молодого офицера хватило гражданского мужества и душевного такта, да что такта – сострадания хватило, и он приказал своим бойцам встать в почетный караул к бронзовому матросу.

Или, может быть, севастопольцы забыли, как в день похорон «новороссийцев» все палисадники Корабельной стороны враз остались без цветов?

Как легко удалось одним лишь росчерком пера отправить в ил забвения 630 имен! Исключить из списков, не выбивать на надгробиях, не упоминать в прессе, изъять из экспозиций, похоронить в архивах. Забыть.

Они стояли до конца. Они погибли в бою. А от них открестились. Им отказали в естественном праве любого смертного – в имени над могилой.

«Не надо. Было и прошло… Дело давнее. Гордиться особенно нечем… Незачем привлекать нездоровое внимание… Нас не поймут».

В одном лишь они, прошнурованные души, правы – их не поймут. Не поймут и не простят кондового канцелярского равнодушия к памяти погибших моряков, к горю их матерей, отцов, вдов и сирот. Сколько лет тянулся поединок родственников погибших с бюрократами во флотских мундирах! И ведь речь-то шла о неоспоримом – об именах на надгробном камне. Они и не спорили, то есть наотрез не отказывали семьям погибших в их очевидном праве, а тихо и умело топили неприятное для них дело в иле казенной переписки.

Мне было довольно просто проследить ход этой удручающей волокиты, так как все три включенных в нее учреждения – политуправление ЧФ, музей и горисполком – расположены друг от друга в пяти минутах ходьбы. Итак, дело стало за тем, что командировать музейного работника в Ленинградскую область, где находится Центральный военно-морской архив, политуправлению не по средствам. Пусть так. Но что же архивные работники, неужели они не понимают, о каком запросе идет речь? Неужели ни у кого из них за полтора года не нашлось времени, чтобы, не прибегая ни к каким особым розыскам и поискам, как это делают ныне повсюду десятки энтузиастов-следопытов, снять с полки нужную папку и отослать в Севастополь список погибших?

По номерам обгорелых орденов, по надписям на солдатских котелках, по истлевшим бумажным лентам в «смертных медальонах», найденных в полуоплывшей траншее, на картофельном поле, на дне реки, мы научились вызывать из небытия имена павших воинов. Ибо девиз «никто не забыт» стал мерилом нашей совести, нашей нравственности. Почему же столь глухо захоронены в архивах шестьсот тридцать имен тех, кого Родина золотом на граните назвала своими «мужественными сыновьями»?

Линкор «Новороссийск» – не жертва несчастного случая. Линкор «Новороссийск» – боевая потеря в ходе минной войны, начатой и июне сорок первого и, увы, неостановимо продолжающейся поныне. Взрыв, пробивший линкор насквозь, был протуберанцем, вырвавшимся из огненного пекла на десять лет вперед. Гибель линкора – последняя на боевом счету Второй мировой, жертвы «Новороссийска» – последние в мартирологе Великой Отечественной.

После публикации в «Правде» очерка «Взрыв» и глав документальной повести «К стопам Скорбящего Матроса» в газете «Слава Севастополя» на меня обрушился шквал писем и телефонных звонков. Писали адмиралы и матросы, ветераны линкора и вдовы «новороссийцев», севастопольцы и жители далеких российских деревень, участники и очевидцы трагедии, что разыгралась октябрьской ночью 1955 года в севастопольской бухте. На вырванных второпях листках из школьной тетрадки внука, служебного блокнота, телеграммном бланке, на любой оказавшейся под рукой бумаге люди спешили поделиться пережитым так, словно беда разыгралась не треть века тому назад, а вчера… То был стон памяти народной. Авторы писем вспоминали и горевали, гневались и недоумевали, требовали и предлагали…

«Уважаемый Николай Черкашин!

Пишет Вам дочь бывшего моряка “Новороссийска”. Мой отец во время взрыва находился на линкоре. Он сейчас жив, а как он спасся, он никогда не рассказывал. А если кому и рассказывал, то ему все равно не верили и даже смеялись. И вот теперь, прочитав в “Правде” Вашу статью “Взрыв”, отец плакал и плакал по-настоящему, хоть мне не раз говорил: “Настоящие моряки не плачут”. И я впервые увидела, как плачут мужчины.

Мы с мамой говорили ему, чтобы он написал Вам, но он не согласился, потому что не может об этом писать. Если Вам нужны какие-то сведения, Вы напишите отцу. Он Вам обязательно сообщит. Нам он ничего не говорит, а Вам обязательно расскажет, как все было.

Может, пишу совсем не нужное Вам письмо. Но я думаю, что эту тему не нужно закрывать. Надо помочь встретиться живым “новороссийцам” и восстановить имена погибших. И еще, чтобы виновные получили по заслугам. И чтобы фраза “Никто не забыт, и ничто не забыто” осталась не просто фразой. Извиняюсь за неграмотное письмо, но писать в редакцию приходится впервые.

Наш адрес: Гомельская область, Хойникский район, деревня Глинище. Василию Дмитриевичу Танкевичу».

«Я прочитала статью “Взрыв”, напечатанную в газете “Правда” от 14.05.88 года и так была потрясена и вместе с тем благодарна всем тем людям, кто опубликовал это сообщение. Ведь мой сын, Старожилов Валентин Михайлович, 1935 года рождения также служил радистом на этом линкоре “Новороссийск” и в эту ночь 29.10.55 года находился на борту линкора и попал в аварию.

Чудом остался жив, наверно находился в кормовом кубрике. Но после этого он остался на всю его короткую жизнь больной эпилепсией, сотрясение, нарушение пищевода и центральной нервной системы. Лечился в Херсонском психоневрологическом диспансере.

Очень жаль, что не дождался, не прочитал газету, в которой описывается вся трагедия.

Он умер 11.09.86 года.

Я, мать, Старожилова Зинаида Петровна, проживаю в г Херсоне, ул. Морская № 3, кв. 1.

Нет моего сыночка, но газету я берегу, и на кладбище всякий раз читаю ему, как все это было, и кто что говорит. Низкий вам поклон, всем тем, кто опубликовал эту статью».

«Я имени его не помню!»

«Уважаемая редакция!

Гибель в 1955 году линкора “Новороссийск” я помню так: я была на танцах в Доме офицеров флота на улице Ленина. И весь вечер со мной танцевал один офицер. А когда танцы закончились, то все спускались со второго этажа на первый, а офицеры становились в очередь к раздевалке за своими фуражками. А офицер, что танцевал весь вечер со мною, меня очень просил, просто умолял: “Подождите меня! Подождите!” Хотя я была редкой красоты личность, но в жизни несчастливая, то мне его просьба была безразличной. И я гордо ушла, села в транспорт и укатила домой. А на второй день я узнала о СТРАШНОМ!!! О том, что линкор “Новороссийск” подорвался на мине, вложенной как бы иностранцами, которые когда-то были в море на этом линкоре! И я чуть волосы на себе не рвала, каялась, жалела, почему я не подождала того офицера и не прогуляла с ним ночь? Я отвела бы страшную беду от того офицера. А может, он жив остался? Не знаю, так как имени его я не помню!

Но черная скорбь за всех погибших осталась в сердце. И говорили, что сотни человек хоронили на Братском кладбище. Как это страшно!!!

г. Севастополь. Елена Т. 27.VI.88 г. Простите за позднюю дату».

* * *

«Уважаемая редакция!

В Вашей газете от 14 мая 1988 г. я прочитал статью Н. Черкашина. “Эхо трагедии “Взрыв”. Автор статьи рассказывает о гибели 29 октября 1955 года линкора “Новороссийск” и я, как участник по спасению личного состава, не могу не откликнуться. Хотелось бы рассказать о людях, пришедших на помощь “новороссийцам” и отдавших свою жизнь с других кораблей в составе аварийных партий. А кроме того на линкоре было много курсантов мореходных училищ, а также солдат-армейцев, которые пришли на корабль из расформированного Поркалла-Удского укрепрайона в Финляндии. Все они были размещены в носовом кубрике, через который прошел взрыв.

Я принимал участие в работах по спасению личного состава линкора в составе аварийно-спасательной партии легкого крейсера “Михаил Кутузов”, на который не вернулось 32 человека. Их также нужно знать. Из моего подразделения погибли Анатолий Горбунов и Вихрь (имени его не помню), знаю лишь, что он из Херсона. Помню еще несколько участников спасения с крейсера “Михаил Кутузов”: Владимир Брянцев, который в последнее время служил на линкоре и в момент взрыва находился в носовом кубрике (ему повезло – он остался в живых), Волков-Бабешко Лев, Россенкевич Франц, Статкевич (имени его не помню).

Хочу еще добавить, что кроме шести человек, выведенных из 28-го кубрика через 52 часа, водолаз Василий Попов вынес из 32-го кубрика неоднократно терявшего сознание Бориса Хабибулина и еще одного матроса-дневального. Тот умел пользоваться аппаратом КИП-5 и по шланг-сигналу вышел впереди Попова с Хабибулиным. С Хабибулиным я лежал в госпитале и, как потом выяснилось, он прыгал с борта опрокидывающегося корабля вместе со мной: он с 3-й башни главного калибра, а я с 4-й. Его засосало в люк, а меня чем-то вытолкнуло из-под корабля. Около 7 часов меня подобрал морской трамвай, на котором уже был матрос с нашего крейсера “Михаил Кутузов” Семен Гинзбург, он-то и поднял меня на борт катера.

Затем длительное лечение в госпитале и в марте 1956 года меня комиссовали с инвалидностью II группы. Вот тут-то я и почувствовал свою вину в том, что я остался жив. Куда бы я ни обратился, на меня смотрели, как на уголовника, а во Фрунзенском РУВД г. Ленинграда перед тем, как прописать, сняли отпечатки пальцев, а в 1965 году сняли инвалидность, несмотря на сильные головные боли и то, что я уже не могу жить без лекарства, которое стоит весьма недешево.

Матрос с крейсера “Михаил Кутузов” Александр Васитовин. Ленинград».

* * *

«Уважаемый Николай Черкашин!

Спасибо, что Вы вспомнили и написали статью спустя 33 года… Я думал, что о нас уже никто и никогда не вспомнит. Я участник спасения линкора “Новороссийск”, старший матрос, старший трюмный специалист дивизиона живучести БЧ-5 Тесменецкий Владимир Геннадьевич, служивший в то время на крейсере “Михаил Кутузов”. А теперь я Вам напишу, как было после взрыва линкора.

Мы пришли после учения в 20 часов 28 октября и стали напротив линкора “Новороссийск” на якоря и бочки. Моряки нашего крейсера готовились в увольнение, гладили форму, приводили себя в порядок для выхода в город в субботу. Я находился в трюмной кладовой, приводил в порядок имущество: спасательные жилеты, легководолазные костюмы, противопожарные КИП-5.

Вдруг я услышал сильный взрыв. Время было около 1 час 30 минут ночи. Я выскочил на палубу и увидел, как над линкором “Новороссийск” в носовой части поднялся огромный столб пламени и стал медленно опускаться. Тут же у нас сыграли аварийную тревогу. Я побежал на боевой пост. Там уже находился мичман Лисицкий, матрос Эдик Греков и остальные матросы по расчету (фамилий не помню). Из Центрального поста дивизиона живучести нам был дан приказ: взять мотопомпу, пожарные шланги и водолазные костюмы, погрузить на командирский катер и отбыть на спасение линкора “Новороссийск”. Когда мы подходили к “Новороссийску”, то увидели: нос был притоплен, а корма приподнялась и с трапа на спасательные средства сносили моряков. У кого была оторвана рука, у кого нога, кто был весь в крови. Тяжело было разобраться в этой суматохе. Мы поднялись на корабль, и нам было приказано вывести моряков из носового умывальника, где дверь заклинило взрывом. Но мы этого сделать не смогли. Почему это нельзя было сделать, отдельный разговор. То, что мы увидели, было очень страшно. В палубе зияла огромная дыра, листы металла были разворочены, как розочка, и на лепестке этой розочки высотой около 2 м висело тело моряка, рассеченное пополам, потом его накрыли брезентом. А в этой огромной яме плавали тела. Стволы главного калибра загнулись, как кочерга. Шпили были заклинены, а, значит, якоря выбрать было нельзя. Время шло, а линкор помаленьку ложился на правый борт. И только в 4 часа утра перевернулся вверх килем. Очень тяжело вспоминать прошлое. И еще. При спасении линкора участвовали аварийно-спасательные партии крейсеров “Кутузов”, “Нахимов”, “Фрунзе”, “Керчь”, “Ворошилов”, “Слава” и др. Так что погибли не только матросы из экипажа “Новороссийска”, но и матросы крейсеров и других военных кораблей.

Немного о себе. Живым я остался чудом. Я перевернулся вместе с линкором и всплыл из-под него на свет, так как место взрыва освещали мощными прожекторами, и под водой была видна молочная стена. Меня подобрали на баркас. В 6 часов утра я был доставлен баркасом на крейсер. Вахтенным офицером у трапа был наш замполит лейтенант Скачко. Он сказал, что меня считают погибшим. Затем был госпиталь, где я пролежал месяц и был демобилизован с диагнозом: контузия, неврастения, синдром и неправильное функционирование сердца.

В 1956 году я встретил товарища с нашего дивизиона, он служил токарем, фамилия его Гринберг, и он мне сказал, что было закрытое письмо ЦК КПСС об обеспечении “новороссийцев” в первую очередь квартирами, бесплатными путевками на лечение и устройством на работу. Прошло 33 года, а я так и не могу получить квартиру. Живу в коммуналке. Кроме свидетельства из госпиталя, где указано, что 29.10.55 года я пострадал при взрыве, я никаких документов предоставить не могу, на основании которых я в числе первых должен получить отдельную квартиру. Где же мне разыскать эти документы и права на льготы, ведь мне уже 53 года! Видимо, я не один такой. Но я сомневаюсь, что Вы опубликуете это в газете!

С уважением, старший матрос, старший машинист с крейсера “Мих. Кутузов”, в настоящее время водитель Одесской киностудии. Тесменецкий Владимир Геннадьевич. Одесса».

Еще одно письмо, еще одна судьба, но на сей раз более счастливая, чем у многих других.

Инженер-старший лейтенант (капитан 1-го ранга) Константин Кононов:

«В тот день мы вернулись с моря. В конце каждого месяца на корабле издавался приказ по нарушениям правил использования электрооборудования. Поэтому я собирал сведения по всему линкору, и поздним вечером – в 22 часа – принес проект приказа командиру дивизиона капитану 3-го ранга Е. Матусевичу, он оставался за командира всей электро-механической боевой части. В каюте у Матусевича на столе на специальной подставке были фотографии жены и дочери… Он был очень грамотным офицером, подтянутым, благородным и справедливым, хотя и строгим. Уважали его все на корабле – от матросов до командира линкора. Матусевич внимательно прочитал проект приказа, сказал, что в целом годится, но кое-что надо подработать. Я попросил разрешения сойти на берег. Ко мне в Севастополь приехала жена. Мы с ней купили диван, и в нашем бюджете оставалось не более 10 копеек. Занять ей было не у кого, она еще никого в городе не знала, и мне надо было передать ей деньги. Я сказал Матусевичу, что как только передам ей деньги, следующим же катером вернусь на корабль. Он усмехнулся: “Нечего бухту по ночам бороздить. Оставайся до утра. Только сначала отредактируй приказ”. Я провел в кубрике вечернюю поверку, доделал приказ и принес его командиру ЭТД. Матусевич принимал душ. Сказал: “Свободен”. Я побежал к дежурному по кораблю отмечаться в журнале. На линкоре был такой порядок: если офицер сходит на берег в ночное время, то только после визы дежурного по кораблю в журнале. Я так и сделал и стал ждать катера. У нас в 00 часов катер отвозил смену караула на шлюпочную базу. Катер встал к борту около часа ночи и благополучно доставил меня к причалу Аполлоновки. Я жил тогда на Корабельной стороне – на Белостокской улице. Потом мне рассказывали, что взрыв произошел буквально через полчаса после моего убытия. Но я ничего не слышал, потому что спал мертвецким сном на новом диване. В 6.30 меня разбудила соседка и сказала, что на “Новороссийске” авария. Я выбежал на причал и увидел, что линкор плавает посреди бухты кверху килем. Бросился на набережную Морского госпиталя, где скопилось много наших матросов и офицеров. Получил приказание отвести личный состав в казармы Учебного отряда (Лазаревские казармы). Затем поручили собирать сведения, чтобы восстановить ход событий, так как все офицеры БЧ-5 погибли: и командир электротехнического дивизиона Е. Матусевич, и командир дивизиона живучести Городецкий… Я стал опрашивать матросов, кто где стоял, кто чего видел и слышал. В моей ЭТГ (электротехническая группа. – Ред.) было больше всего погибших, так как взрыв прошел как раз через наш кубрик, кубрик электриков. Дежурным по ЭТД (электротехнический дивизион. – Ред.) был старшина команды электриков старшина 1-й статьи Деточка. Он спасся, спустя 10 часов, из опрокинувшегося корабля. При этом он умудрился запустить дизель-генератор и дать свет тонущему линкору. Корабль уходил в воду с горящими огнями. По мере затопления отсеков он переводил нагрузку на 3-ю электростанцию, а затем на кормовую. Когда крен достиг максимальной отметки, Деточка повел своих электриков на выход, но из верхнего люка уже сочилась вода. Тогда они задраили покрепче входной люк и забрались в кофердам (выгородку в отсеке) в надежде найти кингстон, чтобы через него выбраться наверх. Спасатели услышали их стуки и вырезали часть днища и всех их спасли. Спасли благодаря воле к жизни старшины 1-й статьи Деточки. Фамилия его никак не соответствовала внешности – высокий крепкий парень, обросший за ночь колючей щетиной, человек высочайшей добросовестности и исполнительности. Только благодаря ему все электрики остались живы, а на корабле до последних минут не иссякало электричество.

Мне пришлось встречать родителей погибших моряков из моей группы, а также быть командиром группы опознавателей. Водолазы днем и ночью искали погибших. Днем ставили вешки, а ночью, чтобы не видели горожане, поднимали трупы. Опознание проводилось на Куриной пристани. Это была страшная работа. Внешность погибших резко менялась. Тогда опознавали их по боевым номерам на робах, но и это не всегда было точным, так как моряки в суматохе ЧП надевали первую попавшуюся одежду…

После гибели “Новороссийска” я был назначен в Учебный отряд, что на Корабельной стороне. Затем поступил в адъюнктуру СВМИУ. В 1961 году защитил диссертацию. В Училище в библиотеке секретной литературы хранились официальные документы о гибели линкора со всеми подробностями. Я не раз брал их и читал, вспоминая страшные дни не забытой в душе трагедии. 1988 г.».

Последний парад

На 50-летие годовщины гибели линкора «новороссийцы» приехали в Севастополь со всей страны, некогда бывшей Советским Союзом – из Донецка и Челябинска, из Ташкента и даже из Литвы, отовсюду, где доживали свой трудный век матросы, старшины, офицеры линкора «Новороссийск». Они приехали в тех самых тельняшках, в которых тонули и выплывали, подпоясанные ремнями с флотскими бляхами. Кое-кто привез с собой и внуков на этот последний парад экипажа линкора «Новороссийск». Из их взволнованных рассказов проявлялись все новые и новые подробности трагедии «Новороссийска».

Старший матрос Анатолий Ходзинский:

– По штату я – комендор 9-й зенитной батареи, которой командовал старший лейтенант Ю. Гарамова. Но служил вестовым в офицерской кают-компании. Затем по ходатайству начальника клуба лейтенанта Басова был определен вестовым к командиру – капитану 1-го ранга Кухте… В ту ночь я спал в салоне командира, благо тот в отпуске, и в свой кубрик № 1 не пошел. С кожаного дивана меня сбросил взрыв. Выбежал на палубу по сигналу боевой тревоги. Наткнулся на дежурного по кораблю капитана 3-го ранга Никитенко. Тот пытался отправить на берег баркас с тяжело ранеными матросами, но старшина баркаса запропастился. Возможно, был убит или ранен.

– Доведешь баркас до Апполоновки? – спросил он у меня.

Я до службы работал в Эстонии рулевым катера и потому взялся выполнить это задание без малейших сомнений, что смогу это сделать. Беда была в том, что баркас от мощного сотрясения получил течь. Вода медленно наполняла его. Ее вычерпывали, чем могли. Я успел довести моторный баркас до Аполлоновки и выбросить его на берег. Раненых перегрузили на причал. На линкор вернулся с другим катером. На корабль прибыл адмирал Пархоменко и потребовал, чтобы немедленно оповестили врио командира Хуршудова. Штатного оповестителя в такой кутерьме не нашли. И тогда послали меня, поскольку я знал, где жил наш старпом. На катере комфлота меня доставили на Графскую пристань. Там, на площади Нахимова, таксисты всегда поджидали пассажиров. Я остановил «Победу» и объяснил, что надо срочно доставить на линкор командира. Водитель помчался по ночному Севастополю на окраину города. Именно там и жил Хуршудов. Моряки редко любят старпомов, у них и в самом деле «собачья должность» – ревностно следить за порядком, никому не давая спуску. Но капитана 2-го ранга Хуршудова мы любили: настоящий морской всегда подтянутый, аккуратный, выдержанный офицер. В кают-компании он единственный играл на фортепиано. К тому же он первым на Черноморском флоте оснастил корабль купальной сетью для матросов. Мы связали ее под его руководством сами. Благодаря ей мы стали учиться плавать рядом с бортом корабля. Сколько это потом спасло жизней! Да и просто побултыхаться в теплом море – для большинства матросов это редчайшее удовольствие!.. Но вот и домик, где живет Григорий Аркадьевич. Постучался в дверь. Открыла встревоженная жена: «Что случилось?»

Чтобы не пугать женщину, я сказал, что на корабль прибыл комфлота и хочет видеть командира. Хуршудов мгновенно оделся и выскочил за дверь вместе со мной.

– Что стряслось? – спросил он меня.

– Подорвались. Тонем…

– Что взорвалось?

– Говорят, цистерна с бензином рванула.

– Чушь! У нас не было бензина!

Водитель «Победы» на полной скорости помчался к Графской, и там мы пересели на катер комфлота. Хуршудов предстал перед адмиралом Пархоменко…

Потом я стоял вместе со всеми в строю на юте. Когда линкор лег на борт, скатился в воду. Шнурки на ботинках еще в строю развязал, поэтому сбросил их легко… Прибился к группке моряков, которые плыли в сторону Аполлоновки. Держался вместе с ними. Доплыли только трое: Федя Чуриков, Володя Скрыль из группы управления и я…

Зашли в рыбацкую хату, обсушились. Потом направились в госпиталь.

А флотский ремень, который был тогда на мне, храню дома по сию пору. Семейная реликвия. Вот в нем и пришел…

* * *

Здесь же, на общем «большом сборе» я наконец-то познакомился с человеком, о котором слышал много восторженных слов и который сумел обеспечить гибнущий корабль электричеством – старшиной 1-й статьи Владимиром Деточкой. Сколько людей, столько историй спасения. У Деточки она была такая:

– Вышел наверх. Попросил у матроса докурить папиросу. И двух затяжек не успел сделать, как линкор стал быстро крениться. Я стоял в последней шеренге и потому в воду свалился не сразу. Просто пробежал по пологому борту и прыгнул в море. Поплыл, поблизости была шлюпка, я на нее… Шлюпка была с крейсера «Фрунзе», поэтому нас туда и доставили. Дали по стакану спирта. Уснули замертво. А утром отправили в лазаревские казармы, где собирались все уцелевшие «новороссийцы». А через месяц уволился в запас. Как-никак четыре года честно отслужил. Вот только ДМБ получилось такое, что всю жизнь помню…

Уехал домой, в город Шахты, и 35 лет проработал шахтером на шахте Ютинская. Приехал с внуком. Он у меня на политолога учится в ростовском госуниверситете.

«Меня спасла девочка…»

С Валентином Павловичем Махориным мы познакомились в Севастополе, тоже именно тогда, когда на 50-летнюю годовщину в город съехались десятки бывших ветеранов-линкоровцев. Это был последний столь массовый слет «новороссийцев». На обратном пути в Москву мы с Махориным оказались в одном вагоне. Он жил в Калужской области близ Полотняного завода. Вот тут-то под традиционный дорожный чай и пошел наш неспешный разговор.

Старшина 2-й статьи Валентин Махорин (командир отделения в группе управления 2-го артдивизиона (противоминного калибра 122 мм):

– Я в ту ночь стоял дежурным по баку, то есть следил за порядком на носовой палубе корабля. Сменился в 23 часа и отправился отдыхать в 9-й кубрик, в старшинскую, которая была устроена в прикамбузной выгородке, где у итальянцев находились макароносушильные агрегаты. Агрегаты эти убрали за ненадобностью (макароны поступали на корабль в готовом виде), а на освободившемся месте устроили подвесные койки для старшин, на одну из которых был расписан и я. Только прилег, как меня подняли: к левому борту линкора подошла баржа с хлебом. Группа управления противоминного калибра стояла расходным подразделением, и потому выгружать хлеб пришлось нашим матросам-управленцам. Свой корабельный хлеб мы пекли в море, а при стоянке в базе получали хлеб из береговой пекарни. Разгрузили баржу, я вернулся на свою койку, но не успел, как говорится, сомкнуть глаза, как неведомая сила швырнула меня на палубу. Погасли плафоны, и тут же врубился свет аварийного освещения – по низам корабля голосом объявили боевую тревогу. А потом почти сразу – аварийную. Мы, старшины, бросились на свои боевые посты. Мой пост находился в 3-й башне противоминного калибра, и мне пришлось выскочить на верхнюю палубу. Первое, что увидел – со стороны носа бегут люди в трусах, все облепленные илом. С ног до головы – в черной вязкой жиже. Я прибежал в башню: все уже были на местах – визирщики, дальномерщики… Был там и наш комбат капитан-лейтенант Евгений Поторочин. Незадолго до опрокидывания корабля он приказал мне сбегать в его каюту и забрать оттуда документы по устройству корабля – итальянские схемы, которые изучали все офицеры. Я кинулся исполнять приказание, но для этого мне пришлось пробежать по носовой палубе. Там зияла огромная рваная дыра, вокруг которой валялись обезображенные трупы… Дыра зияла именно там, где я совсем недавно нес свое ночное дежурство. Однако взрыв пришелся на вахту моего сменщика – старшины 2-й статьи Юры Молодцова. Он чудом остался жив, поскольку в момент огненного выброса находился за барбетом второй башни главного калибра. Молодцов всегда обходил башни по «восьмерке», а я обычно фланировал от борта к борту. Тем не менее взрывная волна достала его и за башней, швырнула на волнорез. Однако Юрка отделался сущим пустяком – рассек бровь о железо…

Я добрался до каюты офицеров нашего дивизиона, забрал схемы и бросился обратно. Линкор стал опрокидываться в тот момент, когда я пробегал мимо четвертой башни. На ней был укреплен 45-мм стволик с площадкой для заряжающего. На последнем выходе наш дивизион отстреливал упражнение по морской цели, но не дорогими 122-миллиметровыми боевыми снарядами, а из насаженного на ствол орудия «стволика» – малокалиберной пушки. Вот за эту самую пушку я и ухватился при крутом крене, чтобы не вылететь за борт, уперся плечом в площадку заряжающего. Я видел, как грот-мачта линкора рассекла по диагонали «кутузовский» баркас с ранеными моряками, который только что отошел от нашего борта. Я даже не успел ужаснуться жуткому зрелищу, как мгновенно ушел с кораблем в воду и оказался под линкором на глубине 17 метров. Накрыло, оглушило, весь мир потонул во тьме. Однако твердо помнил то, что мне было положено знать, как дежурному по баку, – рейдовую обстановку: температура забортной воды – 19 градусов, глубина стоянки – 17,5 метра, грунт – ил. И еще успел заметить, что до края накрывшей меня палубы оставалось полтора метра. Но преодолеть их было совершенно невозможно: я потерял ориентировку – куда выплывать: вправо, влево, вперед, назад… К тому же всюду меня хватали чьи-то руки – ведь вместе со мной под палубой оказались десятки моряков, стоявших на юте в строю. Вот тогда-то убедился, что не зря говорят, будто бы перед гибелью у человека за секунды проносится перед глазами вся его жизнь. И моя тоже пронеслась… Родной городок Муйнак на Аральском море, наша большая семья – у отца с матерью нас было десять душ детей, но после войны и прочих бедствий нас оставалось всего трое: я и две сестры. Эх, думаю, закончится сейчас на мне род Махориных! Я же у отца – единственный сын. И еще подумал – до чего же обидно погибать не бою с автоматом в руках, как мои старшие братья, а вот так – по причине подлого убийства корабля… И тут я увидел девочку. Да-да, я увидел маленькую девочку, которая протягивала мне руки. Это было самое настоящее видение, возможно предсмертное, но я поплыл навстречу этой девочке, и она меня спасла! Потому что именно там, куда она манила меня, и был срез палубы. Но было уже поздно, я задыхался и готов был уже глотать воду, когда в самый последний момент мощным воздушным толчком меня выбросило из-под корабля. Не сразу понял, что случилось. Думал, рванул боезапас, но оказалось, что это вырвался воздух из шахты затопленного машинного отделения. Еще под водой увидел свет над головой – это шарили по поверхности моря лучи корабельных прожекторов. «Ну, думаю, теперь уж ни за что не утону!» Всплыл среди голов барахтавшихся, тонувших, выгребавших людей. Крики, стоны, проклятья… Неподалеку покачивался на воде перевернутый баркас, его сбросило взрывом с ростров. Я доплыл до него налегке – бушлат сорвало еще под водой воздушным пузырем – и вцепился в днище. Сбросил намокшую робу, остался в трусах и часах. Часы «Победа» остановились в 4.15… Жаль, не удалось их сохранить.

Один из моряков матрос Слава Максимович, совершенно не умевший плавать, держался на аккордеоне, как на надувном плотике. И ведь спасся! Нас вместе с ним подобрала шлюпка и доставила к госпитальному причалу. Со мной был матрос из моего отделения Володя Шавшин, родом из Ташкента, можно сказать, земляк – мы оба из Узбекистана. «Гады, – матерился он, – хотели азиатов утопить!»

Меня спасло еще и то, что я хорошо плавал и даже был капитаном линкоровской команды по водному поло… А Слава Максимович – он у меня на шлюпке был правым загребным – он потом в Польшу уехал, попросил, как поляк, гражданство и его сразу уволили с флота… Ну а я дослужил до ноября 1957 года. В мае линкор подняли, но я этого не увидел, так как все боевые корабли в тот день вывели из большой бухты в море.

Вернусь, однако, к тому, что же меня спасло. Я понял это спустя лет пять после гибели «Новороссийска», когда женился и у нас родилась дочь. Однажды прихожу домой с работы, а мне навстречу выбегает маленькая девочка и протягивает мне ручонки. И тут я вспомнил свое видение под палубой линкора. Вот она, та самая девочка, которая показала мне тогда путь к спасению! И я понимаю, что увидел тогда свою будущую дочь – за четыре года до ее рождения! Мистика, но это факт! Я-то это на своей судьбе испытал, а не понаслышке знаю.

Мне вообще повезло: я продолжил свою службу на крейсере «Куйбышев». На нем ушел в 1957 году в Средиземное море – в Югославию. Тогда с нами шел на борту министр обороны Маршал Советского Союза Георгий Жуков. Вечером подходим к Босфору. По трансляции команда: «Затемнить корабль!» Жуков спрашивает: «В чем дело?» – «Товарищ маршал, перед проходом узкости положено проводить учения!» – «Отставить учения! Мы идем не воевать, мы идем в гости с визитом дружбы. Показывайте морякам кинофильмы».

Мне даже удалось побеседовать с легендарным маршалом. Решался вопрос о переходе на сокращенные сроки службы, и Жуков лично опрашивал старослужащих матросов – пойдет ли на пользу флоту переход на трехлетний срок. Спросил и меня. Я ответил: «Да!» – «Почему вы так думаете?» – «У меня семилетнее образование, а моего друга – десять. Он, конечно, быстрее освоит корабельную специальность. Если на флот пойдут матросы с десятилеткой, тогда есть прямой резон». Жукову мой ответ понравился.

Выходим из Босфора в Мраморное море. Салют наций, гимн, и вдруг страшный ливень. Жуков берет мегафон и дает с мостика команду: «Все вниз!» Но никто не шелохнулся, ведь над кораблем гремел Гимн Советского Союза. Так и простояли в строю до последнего аккорда под проливным дождем. И только когда вошли в Мраморное море, Жуков поблагодарил экипаж: «Спасибо за службу!»

Пришли в югославский порт Задар. Снова салют наций. Крейсер стрелял из четырех «соток», а Жуков в это время уходил с рейда на югославском катере. Едва громыхнул первый залп, как на катере стекла из иллюминаторов посыпались. Жуков нам показывает большой палец: «Молодцы!» Очень ему понравился крейсерский салют.

Пошли в Сплит, потом в Дубровник. Оттуда должны были следовать в Атлантику. Но тут поступила команда – вернуться в Севастополь. Жуков крейсер покинул и улетел в Тирану. И тут вдруг политработники стали выяснять, как личный состав воспринимал министра обороны, что да как он говорил, какое впечатление произвел… Все матросы высказывались восторженно. Вскоре выяснилось, к чему эти расспросы. Политработники объявили о статье в «Правде», в которой маршал Жуков обвинялся в бонапартизме и прочих грехах. Его сняли с должности министра обороны. Мы слушали и плевались!

Помню, как Жуков, забыв о своих высоких должностях, как ребенок смеялся и аплодировал на наших матросских концертах, как беседовал с моряками. И когда сегодня я слышу гнусные измышления о том, что это именно по приказу Жукова взорвали «Новороссийск», мне хочется припечатать разносчика кощунственной лжи крепким матросским словом.

…В Дарданеллах на «Куйбышев» навалились американские истребители. Выходили в атаку и проносились над кораблем порой ниже мачт. Мы молча сносили эти вызывающие облеты. Но зато, когда гюйсшток крейсера пересек линию пролива Босфор и мы вошли в Черное море, командир корабля капитан 1-го ранга В. Михайлин приказал начать зенитные учения. Наши зенитчики взяли на прицел американские самолеты. Едва стволы пушек стали сопровождать воздушные цели, как истребители сразу же улетели.

И еще одно: там, в Учебном отряде, к нам, уцелевшим линкоровцам, приехал наш главком Адмирал Флота Советского Союза Николай Герасимович Кузнецов вместе с председателем Правительственной комиссии Малышевым. Кузнецов сказал: «Ни бомб, ни мин такой мощности, какой отмечен взрыв под “Новороссийском”, у немцев никогда не было…» Мы его хорошо поняли. Адмирал имел в виду диверсию.

* * *

Судьба… Судьба в виде маленькой девочки спасла матроса Махорина во время гибели линкора «Новороссийск». Но все же почить своей смертью ему было не суждено. Валентин Павлович погиб в автокатастрофе под Полотняным Заводом, что в Калужской области. Там он жил многие годы, там и погиб. Это случилось в феврале 2014 года.

Мертвые сраму не имут!

Едва ли не в каждом письме звучал недоуменно-тревожный вопрос: почему так долго молчали о «Новороссийске», как могло случиться, что на героический экипаж пала тень забвения, почему тридцать три года могилы моряков с линкора остаются безымянными? Ведь взрыв рванул корабль не по вине «новороссийцев», ведь они стояли до конца, как в бою, ведь Правительственная комиссия высоко оценила подвиг…

На непростой этот вопрос проливает некоторый свет письмо ветерана Военно-Морского Флота киевлянина Александра Ивановича Остапенко: «После высокой оценки действиям экипажа “Новороссийск” Правительственной комиссии адмирал С.Г. Горшков издал по флоту свой приказ, так сказать, для внутриведомственного пользования, в котором обвинял “новороссийцев” в неумелой борьбе за живучесть и плохой организации службы. Понятно, что приказ был издан с благими педагогическими намерениями – подтянуть подготовку по борьбе за живучесть на всех флотах и наглядным примером показать, что ждет тех, кто запускает эти вопросы. Отсюда и пошло негативное отношение ко всем “новороссийцам”. Но ведь “мертвые сраму не имут”, а вот честь живых надо отстоять».

«Нам не надо наград! – восклицает в своем письме бывший матрос-артэлектрик Ф. Дадашев, автослесарь из Баку. – Но помнить и чтить память погибших – надо. Все остальное пусть лежит на совести политработников флота».

«Я плакал сердцем три раза в жизни:

1. В 1953 году на верхней палубе в строю матросов линкора “Новороссийск”, когда умер Сталин, но мы глупы были тогда и не знали, кто он есть.

2. Плакал о своих товарищах, когда взорвался мой корабль, а я 10 суток как сошел по демобилизации, и проститься с ними меня в Севастополь не пустили.

3. Третий раз плакал, когда прочитал, наконец, в газете правду о гибели “Новороссийска”.

Слишком долго нас затирали и не верили нам… А если надо денег для памяти мертвых героев, то мы соберем. Бывший старшина 1-й статьи линкора “Новороссийск” Сергей Егорович Бюрков, г. Куйбышев».

«Все это время мы чувствовали себя как бы виновными в чем-то перед сотнями погибших товарищей. И хоть каждый год мы собираемся в Севастополе на братских могилах “новороссийцев”, некоторые смотрят на это как на опасное чудачество. А мы до конца дней жизни будем продолжать эти встречи – в последнее воскресенье каждого октября. Яков Божков, бывший установщик прицела 7-й батареи 3-го артдивизиона линкора “Новороссийск”, г. Донецк».

В последние годы между политическим управлением Краснознаменного Черноморского флота, управлением культуры Севастопольского горисполкома и семьями погибших развернулась оживленная, но, увы, бесплодная переписка насчет увековечивания имен моряков линкора.

«По установившейся практике при захоронении экипажей подводных лодок, кораблей и судов обеспечения Военно-морского Флота, погибших в результате аварий и происшествий, не принято устанавливать у памятников мемориальные плиты с их фамилиями, – сообщал в письме заместитель начальника Политического управления Военно-Морского Флота. – В связи с этим считаем нецелесообразным установку таких плит к мемориалам линкора “Новороссийск” на Братском кладбище и кладбище Коммунаров в городе Севастополе».

А справедлива ли эта «установившаяся практика»? И почему «не принято устанавливать», и кем «не принято», если во всех странах и во все времена это считалось нормой общечеловеческой культуры, первейшим нравственным долгом живых перед теми, кто отдал за них свои жизни?! Вспомните памятник экипажу броненосной лодки «Русалка» в Таллине или загляните на Морское кладбище в городе Полярный, и вы увидите, что все-таки это принято делать, и увидите, как это надо делать. А вот что думают офицеры-черноморцы насчет такой «установившейся практики».

«Полностью разделяем боль и скорбь людей, судьбы которых непосредственно связаны с трагическими событиями осени 1955 года. Но вместе с тем мы испытываем чувство невыносимого стыда за нашу черствость, казенщину, бюрократизм, оскорбляющие память о погибших моряках, до конца выполнивших свой долг перед Отчизной… Офицеры КЧФ Н. Филимонов, Г. Писарев, Ю. Джус, Е. Вягин, В. Семенов».

«Мы обращаемся от имени тех, кто в годы войны в рядах Черноморского флота боролся за честь, свободу и независимость нашей Родины. Наша секция объединяет 76 ветеранов-черноморцев, живущих в Калининградской области. Нам очень непонятна позиция политических руководителей КЧФ, которые проявляют явный бюрократизм в таком святом деле, как увековечивание памяти погибших. Неужели так глубоко внедрилось в нашу жизнь чиновное бездушие, что стало разъедать среду военных моряков – самую сплоченную, самую дружную часть наших Вооруженных Сил?

Мы просим включить и наш голос за дело увековечивания памяти тех, кто отдал жизнь за линкор “Новороссийск”, погибший, как в годы войны.

По поручению членов секции капитан 1-го ранга в отставке И. Блик, мичман в отставке К. Панов и другие».

Каким диссонансом этим письмам звучат строки на бланках официальных бумаг:

«Не судите строго архивистов, – пишет в редакцию газеты начальник архива Черноморского флота В. Азаров. – Возможно, запрос из Музея флота был сформулирован слишком прямолинейно, например: “Снимите копию и вышлите в наш адрес список погибших на линкоре “Новороссийск”. А ведь его наверняка там нет. Об этом никто своевременно не позаботился, прятали концы в воду».

Однако «концы», как их ни прятали, все же всплыли. Нынешним летом в редакцию «Славы Севастополя» пришел ветеран Черноморского флота мичман Федор Ефимович Неижмаков и положил на стол потрепанный альбом – «Список личного состава, погибшего на линкоре «Новороссийск». На титульном листе – печать политотдела соединения, куда входил линкор, и гриф «Не секретно». В списке 541 имя (в него не вошли погибшие аварийные партии с крейсеров и судов, оказывавших «Новороссийску» помощь), в списке все буквы русского алфавита, города и села всех республик страны…

– Откуда он у вас? Где вы его взяли? – засыпали мичмана вопросами изумленные газетчики.

– Нашел в груде макулатуры, – рассказывал Федор Ефимович. – Отнес в музей КЧФ – там сказали: «Нам не нужно». Предложил флотской газете «Флаг Родины» – результат тот же. Ну и хранил много лет у себя, пока не прочитал в «Правде» про «Новороссийск».

«Слава Севастополя» взялась опубликовать этот список в «колонке памяти» – с продолжением во многих номерах. Город помнит… А что же политуправление КЧФ? Не дождавшись ответа на выступление «Правды», я отправился к своим бывшим коллегам. В беседе со мной первый заместитель начальника ПУ КЧФ контр-адмирал Г. Селиванов занял весьма удобную позицию: мол, мы люди военные, из Москвы прикажут – имена на плитах выбьем.

А из этого конверта выпала десятирублевка, уложенная в письмо.

«“Новороссийцы”, задыхаясь, пели о гордом “Варяге”, – пишет Валентина Ивановна Тимошенко из Севастополя. – Они там, в железном гробу, понимали, что погибают на поле сражения. Ведь линкор подорвался на вражеских минах, значит, для них война продолжалась. Они так поняли свою гибель! А живые не поняли. Не поняли все величие их поступка. Как хорошо, что этого погибшие никогда не узнали! Потому что горько было сознавать, как преступно распорядятся их честью и славой самоуверенные чинуши. Это они, равнодушные к людским судьбам, создавшие в стране годы беззакония и попрания всех прав простого человека, спрятали от народа часть его славы и гордости. Настало время увековечить подвиг “новороссийцев”. Предлагаю открыть счет по сбору денег…»

Спасибо Вам, Валентина Ивановна, за добрый почин и первый взнос! И хотя едва ли не в каждом втором письме предлагается открыть банковский счет для сбора пожертвований на плиты «новороссийцам», я думаю, что счет этот открывать не нужно. У города и флота, наверное, найдутся средства – не такие уж большие они нужны, чтобы выбить на мраморе 630 имен. Этот долг памяти и чести должен быть отдан без вдовьих рублей.

К стопам Скорбящего Матроса

Из номера в номер городская газета «Слава Севастополя» публиковала списки погибших «новороссийцев». Кажется, конца не будет этим скорбным строкам. Но вот и последние имена: «… матрос Яровой Иван Иванович, старший матрос Ямполь Николай Степанович, матрос Якунин Алексей Михайлович, матрос Яйльян Сергей Дикранович».

Редакция исполнила свой долг. Но газетные страницы – не мраморные плиты.

Сотни наградных листов на матросов, старшин, мичманов, офицеров «Новороссийска», как погибших, так и ныне живущих, остались не подписанными в высших инстанциях Министерства обороны. Сегодня пришло время вернуть долг памяти героическому экипажу. Пришло время вручить задержанные ордена и медали. Пришло время назвать всех, кто стоял до конца, поименно.

Иначе потомки нас действительно не поймут…

Спустя треть века после гибели линкора над морской волной вновь загорелись шлифованные литеры славянской вязи – «Новороссийск». Огромные – метровые, – они вполне соразмерны громаде нового, наисовременнейшего корабля – авианесущего крейсера. «Новороссийск» – младший горделиво пронес свое имя через Босфор и Дарданеллы, через проливы Эгейского моря, какими шел когда-то встречным курсом тезка-линкор. Крейсер с самолетами на борту пересек Средиземное море, вышел через Гибралтар, в Атлантику и перешел через Индийский океан в Тихий. Там он и нес до недавнего времени свою ратную службу. С первых же походных миль «Новороссийск»-II снискал себе крепкую добрую славу.

Я следил за жизнью этого корабля по страницам «Красной звезды» и «Морского сборника». Из газетного очерка узнал, что помимо всех прочих достижений на авианесущем крейсере создан замечательный хор. Сразу вспомнились восхищенные рассказы ветеранов о великолепном офицерском хоре на «Новороссийске» пятидесятых годов. Каким чудом передалась эта линкоровская традиция? Ведь на новом «Новороссийске» нет и быть не может никого из тех, кто осваивал старый корабль. Впрочем, если вдуматься, ничего удивительного нет. На хорошем корабле отменно все: и стреляют, и поют, и штормуют… Видимо, экипажи обоих «Новороссийсков» одной закваски, оттого и схожи во всех гранях флотской жизни.

Есть на флоте старая добрая традиция: имена отслуживших кораблей не вычеркиваются из списков, а передаются восприемникам – новым эсминцам, подлодкам, крейсерам… Свыше века не исчезают с бортов имена «Варяга», «Александра Невского», «Адмирала Ушакова», «Стерегущего»… Жаль, что вопреки доброму обычаю имя свое авианосный крейсер «Новороссийск» получил не от линкора-предшественника. Крейсер назвали «Новороссийском», дабы польстить автору «Малой земли» генсеку Леониду Брежневу. И когда «подпольный» совет ветеранов предложил передать имя корабля, как это узаконено флотским ритуалом, в ответ услышали очередной окрик: «Нас не поймут!»

Теперь уже и авианосца такого нет – продан китайцам на металл. Правда, есть подводная лодка «Новороссийск». Но и ей никто официально не передавал громкое имя.

«Новороссийск» не кончил боя. Версии и диверсии

Причины взрыва Правительственная комиссия установить однозначно не смогла. В заключительном акте делалась оговорка, что не исключена и диверсия. Но чья, с какой стороны? Этот воистину проклятый вопрос до сих пор не дает покоя многим исследователям севастопольской катастрофы – и профессионалам, и любителям.

С недоброй руки питерского литератора Игоря Бунича запущена в широкий оборот новая – воистину сногсшибательная – «версия»: линкор «Новороссийск» подорвали советские диверсанты по тайному приказу маршала Георгия Жукова. Ему этот взрыв нужен был для того, чтобы таким образом скомпрометировать морского министра военно-морского флота Адмирала Советского Союза Николая Кузнецова. В заговор против министра был втянут де и сам Хрущев. Но зачем Хрущеву надо было городить подобный огород, чтобы снять весьма лояльного к нему министра, когда он сумел самого Жукова снять без каких-либо провокаций? Бунич выдавал свою версию за новейшее открытие, всячески высмеивая причастность итальянских спецслужб к трагедии «Новороссийска».

«Анатомия» версии Бунича несколько прояснилась после того, как в Санкт-Петербургском клубе моряков-подводников я познакомился с контр-адмиралом Владимиром Петровичем Ивановым, который в 80-е годы возглавлял контрразведку Ленинградской военно-морской базы. Вот что он рассказал:

– Одно из памятных мне дел – это так называемое «дело коллекционеров». В конце восьмидесятых годов органы военно-морской контрразведки пресекли деятельность сотрудника одной из ленинградских библиотек Игоря Бунича. Получив незаконный доступ в секретную библиотеку военно-морской академии, Бунич под видом обмена материалами по истории флота отправлял в Италию информацию, имевшую секретный характер. В более суровые времена ему не миновать бы суда, но на дворе стояла оттепель горбачевской перестройки, и Бунич вышел сухим из воды. Несмотря на мое серьезное предупреждение, Бунич нашел новый канал связи с итальянскими спецслужбами – через Прагу, где обосновался резидент итальянской военной разведки. Но и это сошло ему с рук… Что поделать, наступала «эпоха нового мышления и общечеловеческих ценностей». Позже господин Бунич развернулся как книгоиздатель…

Версию Бунича подхватили досужие любители сенсаций:

«Кто же взорвал линкор “Новороссийск”? – вопрошает В. Костриченко в своей брошюре “Гибель без тайн”. – Это известно и не требует длительных поисков. Непосредственными исполнителями стали советские офицеры – боевые пловцы, специально переведенные с разных флотов СССР на Черное море».

Должно быть, по принципу, чем чудовищнее ложь, тем быстрее в нее поверят, в «версию» Бунича охотно поверил и даже развил ее в своей брошюре «Проклятая тайна» человек, носивший когда-то погоны офицера ВМФ СССР – А. Норченко. «Красивая и завлекательная “итальянская версия” – самая обыкновенная “пустышка”», – безапеляционно утверждает автор. Пустышка, потому что ее не подтвердили ветераны итальянских диверсионных сил, с которыми довелось беседовать Норченко в Италии. Хороши бы они были, если бы честно признались российскому туристу: «Да, это мы подорвали линкор “Новороссийск”, уж вы, господин любезный, не взыщите…» Профессионалы из спецслужб никогда публично не подтверждают ни своих побед, ни своих провалов. Итак, версия причастности к гибели «Новороссийска» боевых пловцов из бывшей диверсионной флотилиии Боргезе – пустышка.

А что же тогда не «пустышка»? А не пустышка, по Норченко, вот что: «Главком ВМФ Н.Г. Кузнецов с его программой развития флота был тогда “костью в горле” слишком у многих руководителей, начиная с самого Никиты Сергеевича. Этого популярного человека, “сталинского любимца”, надо было убрать, ибо на тогдашнем военно-политическом фоне он некоторым просто мешал. И провести его устранение надо было организованно и надежно. Это, как представляется, один из аспектов политических игр того времени “в верхах”, где не исключались и такие сильнодействующие аргументы, как подрыв “Новороссийска”». Конец цитаты.

Другой исследователь проблем В. Костриченко в своей брошюре «Гибель без тайн» одним абзацем и, заметим, совершенно убедительно, опровергает главную, по Норченко, причину «жуковской провокации»: «Говорить о том, что взрыв линкора произведен с целью устранить Главкома ВМФ СССР Н.Г. Кузнецова с его поста, просто смешно и наивно. Когда понадобилось его убрать, то появилось “Постановление СМ СССР № 2049–1108 от 8.12.1955 года” и Кузнецов был снят с должности. Министр обороны Жуков просто “выкинул” Кузнецова со службы в грубой и бесцеремонной форме. Разговоры о том, что устранить Кузнецова было нелегко и требовался весомый повод в виде взрыва линкора – это не понимать сути происходящего. Потребовалось – и сам всесильный, гораздо более могущественный, министр обороны СССР Г.К. Жуков слетел со своего поста и отправился в отставку!» Сделав столь разумное заключение, Костриченко, однако, пошел еще дальше, чем Норченко. Оказывается, подрыв собственного линкора советскому руководству нужен был для того, чтобы иметь повод для нанесения ядерного (!) удара по скоплению в Босфоре американских кораблей, то есть обвинить турецких диверсантов в подрыве «Новороссийска», а потом жахнуть по туркам ядерными бомбами и отобрать заветные проливы. Вот почему, утверждает Костриченко, вопрос «кто же взорвал линкор “Новороссийск”… не требует длительных поисков», так как, ему, Костриченко, это досконально известно: «Непосредственными исполнителями стали советские офицеры – боевые пловцы, специально переведенные с разных флотов СССР на Черное море».

Оба автора должны быть весьма признательны Игорю Буничу за подсказанную идею: «“Новороссийск” потопили свои».

А фактически линкор подвергся еще одной диверсии – идеологической. Разведчики в таких случаях говорят – «версия прикрытия».

* * *

В 2000 году свершилось то, что должно было произойти сорок четыре года назад: правительственным Указом все моряки из полуторатысячного экипажа линкора «Новороссийск» – живые и мертвые – были награждены орденами. Награждены за мужество, проявленное при спасении корабля в роковую ночь 29 октября 1955 года, когда под килем флагмана Черноморского флота рванул мощнейший взрыв.

Долгожданный Указ состоялся благодаря редчайшему стечению счастливых обстоятельств. Премьер-министром в тот год был Евгений Максимович Примаков. В мальчишеские годы он учился в бакинском подготовительном военно-морском училище и там сдружился с юным тбилисцем Робертом Микиртумовым. Жизнь разбросала друзей по разным меридианам, но свою дружбу они сохранили навсегда. Зная об этом, ветераны линкора «Новороссийск» попросили капитана 2-го ранга запаса Роберта Микиртумова, жившего в Севастополе, отвезти списки представленных к наградам в Москву и передать их лично Примакову. Мой давний знакомый Роберт Львович Микиртумов остановился в Москве у меня, и я оказался свидетелем этой весьма трогательной истории, когда премьер-министр России прислал авто за своим флотским другом и увез к себе на дачу. Там и состоялась передача списков, что называется, в первые руки. Примаков, хорошо знавший трагедию «Новороссийска», дал спискам ход, и президент Российской Федерации подписал Указ.

Немногие ветераны линкора дожили до того дня, когда смогли принять запоздавшие награды. И не многие советские награды уцелели в новой наградной системе. Не было уже никаких орденов Ленина, Красного Знамени и Красной Звезды, к которым представлялись по горячим следам моряки «Новороссийска». Для всех них нашелся только один орден – Мужества.

Те, кто принимал этот орден в Москве, не скрывали слез.

Ну вот и ордена вручили, и Совет ветеранов «Новороссийска» признали, и две памятные годовщины отметили. И фамилии на плитах выбиты – все 630. Вроде бы все долги отданы.

Все ли?

* * *

Шестидесятилетнюю годовщину гибели линкора в октябре 2015 года отметили в Севастополе скромно, но по полному чину – с панихидой на Братском кладбище, с траурным митингом, поминальным застольем. Моряков-«новороссийцев», переживших ту страшную ночь, было совсем немного – по пальцам перечесть. Возглавлял их председатель совета ветеранов корабля мичман Николай Александрович Британчук. Из прежних знакомцев встретил только матроса Виктора Салтыкова. Остальные либо ушли в мир иной, либо не смогли прийти на митинг по болезни, приехать в Севастополь по безденежью. Вместо Ольги Васильевны Матусевич, скончавшейся в позапрошлом году, пришла ее дочь Ирина, которая приняла из рук матери эстафету памяти, создав сайт, посвященный линкоровцам-новороссийцам.

Я никогда не видел линкор «Новороссийск» живым и невредимым. Не довелось. Мал был, когда он еще стоял на рейде – всего 8 лет исполнилось. Да и в Севастополь в детстве меня не возили. Но вот прикоснуться к металлу корабля, взяться за его поручень, как бы пожать ему руку – удалось. Спасибо бывшему курсанту севастопольского военно-морского инженерного училища Игорю Демишеву. Бывшему – потому что доучиться не удалось, СССР развалился, и училище ушло под трезубец Украины. Демишев выбрал новую профессию – освоил ювелирное дело. Но в душе навсегда остался моряком.

Последние 10 лет на месте разделки корабля работает группа дайверов, которые ищут «артефакты» с линкора «Новороссийск». Демишев руководит их работой с катера, страхует, принимает находки, приводит их в музейный вид. Работа идет в трудных условиях: грунт – ил с мазутом, оставшимся от линкора. Искать в этой мути можно только наощупь, никаких металлодетекторов у поисковиков нет. Да и глубины такие, что просто так с маской не поныряешь: от 8 до 16 метров. Работать приходится с риском. Ведь любой здешний блюститель правопорядка может турнуть их отсюда – по какому праву вы здесь роетесь? Ответ – «по праву памяти о погибших моряках» заведомо принят не будет. Тут бумажки нужны с печатями… Так что Демишев и его сотоварищи работают здесь на свой страх и риск, работают на историю, на музей. Археологией это дело не назовешь. Да и какая тут археология на месте бывшей разделки корабля?! Найти бы, спасти от небытия хотя бы жалкие останки корабля, не угодившие в мартеновские печи «Запорожстали».

Помню, с каким душевным трепетом погружался и я на месте последней стоянки «Новороссийска». Мы пришли сюда на водолазном катере вместе с капитаном 2-го ранга запаса Михаилом Чалым. Закинули за плечи баллоны, натянули маски и ушли в неспокойную воду. Конечно, очень хотелось найти хотя бы болт, хотя бы гайку с исчезнувшего линкора. Но взбаламученное недавним штормом море надежно хранило свои тайны. А вот друзьям Игоря Демишева повезло больше. Нашли и подняли кусок клепаной итальянской стали – фрагмент борта, бронзовый поручень, нашли микрометр, шильдики (таблички) с приборов и агрегатов с итальянскими надписями, помятый электрочайник, «родную» пепельницу с накладными литерами «GC» – «Giulio Cesare», «Джулио Чезаре», часть бортового иллюминатора и даже фотоаппарат «ФЭД». Может, эта та самая камера лейтенанта Евгения Поторочина, которая осталась в его каюте со снимками его невесты?

Все это выставлено в музейном зале на витрине под стеклом. Но особенно резанула по сердцу поблекшая бляха матросского ремня. Она, наверняка, была свидетельницей гибели своего хозяина. Благодаря труду энтузиастов во главе с Игорем Демишевым и возникла эта постоянно действующая выставка с уникальными фотографиями и реликвиями. Расположена она в казематах Михайловской батареи, ставших музеем «Новороссийска».

Честно говоря, я думал, что единственные прижизненные линкору «памятники» в Севастополе остались лишь в Казачьей бухте, где до сих пор чернеют два огромных понтона, на которых поднимали «Новороссийск» и транспортировали в укромную заводь. Ну, еще и труба с частью мостика «Ангары», на которой работала Правительственная комиссия по расследованию обстоятельств гибели линкора. В 2001 году историческое судно было продано на слом, но какой-то крымский бизнесмен, понимая, какой ценности этот обветшавший теплоход, срезал с него почти всю верхнюю палубу с надстройками для того, чтобы устроить кафе или бар на берегу Казачки. Но что-то не заладилось, и труба торчит посреди частного яхт-клуба. Это к вопросу о музеефикации «Новороссийска». Но вернемся в залы Михайловской батареи.

Пожалуй, самым главным и волнующим экспонатом на юбилейной выставке был стенд с изображением линкора в обрамлении фотопортретов тех, кто на нем служил и погиб. Корабль идет по морю в ареоле множества молодых лиц. Сотни фотографий… Не все, к сожалению, но и то, что собрано Ольгой Васильевной Матусевич за многие годы неустанной кропотливой работы, впечатляет. Титанический, подвижнический труд – вести переписку с родственниками погибших «новороссийцев», разбросанных по необъятным просторам великой страны. Она это сделала, низкий поклон ей и царство небесное! Теперь бы достойно издать ее мемориальное собрание в отдельном альбоме.

А 60-летнюю годовщину севастопольской трагедии отметили даже в Москве: на Поклонной горе прошел траурный митинг.

…Линкор «Новороссийск» стал частью моей жизни, он вошел в нее на тридцать лет со своей бедой, со своими тайнами, со своими моряками – живыми и павшими. Десятки журнально-газетных публикаций, несколько книг и документальный фильм – самый первый, снятый еще в 1990 году Севастопольским телевидением. Тогда на Приморский бульвар к памятнику затопленным кораблям пришли многие из тех, кто боролся за «Новороссийск», кто спасал экипаж, кто помнил многое из того, что все-таки неизбежно кануло в Лету вместе с теми, кто не дожил до того часа, когда вдруг стало можно говорить.

Но линкор не потонул в реке забвения. На библиотечные полки Морской библиотеки встала добрая дюжина книг о нем. Снимаются новые документальные ленты.

Грешным делом, и я стал выстраивать сюжет для художественного фильма. Такую тему да не вывести на экран! А вдруг получится?

Флаг линкора

Линкор начинался от гюйс-штока, на котором при стоянках поднимался красный флаг со звездой, обозначавший принадлежность «Новороссийска» к кораблям 1-го ранга, и через 186 метров кончался флагштоком, на котором – опять же при стоянках – полоскалось сине-белое полотнище военно-морского флага. С заходом солнца гюйс и флаг спускались, но часовые в этих концевых точках корабля стояли, меняясь всю ночь.

В полночь, разделявшую 28-й день октября от 29-го, к гюйс-штоку заступил бывший курсант Черноморского высшего военно-морского училища имени Нахимова Анатолий Чернущенко. Против него – на юте – встал строевой матрос дивизиона противоминного калибра ленинградец Виктор Филиппов. Оба должны были смениться в 3 часа ночи, но посты свои пришлось им покинуть в 1.30.

Анатолий Чернущенко был тем единственным человеком, который видел взрыв воочию, ибо огненный столп вырвался из разверзнутой палубы прямо перед ним.

Первый взрыв швырнул его на палубу. В горячке он попытался вскочить на ноги, но резкая боль в колене не дала это сделать. Он оперся на карабин, но огненный ураган второго взрыва смел его за борт, отшвырнув от корабля метров на пятьдесят. По счастью, рядом проходила шлюпка, моряка подняли без чувств, а карабин смогли вынуть из рук лишь в госпитале. У парня был раздроблен череп, разбиты коленные суставы. Но он выжил. Однако продолжить учебу в военно-морском вузе уже не смог.

Матрос Филиппов рассказывал о той ночи так:

– Взрыва я не видел – загораживали надстройки. Почувствовал только, что вдруг приподняло весь корабль. Меня швырнуло на треногу флагштока, больно ударило. Потом, когда сыграли боевую тревогу, я кинулся в караульное помещение – сдал оружие, и сразу на свой боевой пост – в подбашенное перегрузочное отделение первой башни противоминного калибра. Это правый борт. У своей же башни принял и опрокидывание линкора. Выплыл в бушлате я брюках. Подобрал какой-то катер.

– А флаг? Где был флаг линкора? Что с ним стало?

– Был там, где положено. После спуска на ночь полотнище сложили и отнесли в штурманскую рубку…

Этот же факт подтвердил и бывший дежурный по кораблю капитан 3-го ранга М.Р. Никитенко.

Штурманская рубка находилась в башнеподобной фок-мачте. При опрокидывании мачта эта ушла глубоко в ил. Водолазы, готовя линкор к подъему и буксировке, обрезали фок-мачту. Вытащить ее на берег потом так и не смогли. Мачта эта, а значит, и флаг линкора, сложенный в штурманской рубке, и по сию пору там – в толстенном слое придонного ила.

По воинским законам, армейская часть или корабль, не утратившие свое знамя, свой флаг, не считаются уничтоженными. Линкор «Новороссийск» вот уже более полувека держит свой флаг под водой главной бухты Севастополя…

Приложение

Побывав в Севастополе на очередных поминках по линкору, сажусь за очередную книгу о «Новороссийске»… Сколько раз уже так бывало: чем бы я ни занимался, о чем бы ни писал, вдруг бросаю все и, будто бы повинуясь особому сигналу, раскладываю на столе архивные папки, вчитываюсь в старые матросские письма или новые, только что присланные рукописи моих коллег, исследователей этой скорбной и загадочной истории.

Ни одна тема не принесла мне столь объемного и разнородного архива, как трагедия «Новороссийска». Огромный старый дорожный чемодан плотно набит папками с письмами и газетными вырезками, рукописями с воспоминаниями моряков, переживших страшную ночь 29 октября, конвертами с фотографиями, схемами, картами…

Работая над этой книгой, я выбрал несколько самых интересных, на мой взгляд, материалов. В частности, машинопись бывалого линкоровца, ныне председателя совета ветеранов «Новороссийска» мичмана Николая Александровича Британчука. Я не стал ее ни сокращать, ни править, чтобы сохранить достоверность интонации и своеобразие речи автора, тем более, что он и сам делает оговорку: «А так как я очень далек от писательской деятельности, то в моих “мемуарах” полным-полно ошибок и грамматических и стилистических, и всяких других. Я стараюсь изложить факты, так что тот, кому придется читать мои строчки, я имею в виду моих детей, внуков и правнуков, пусть особо меня не казнят за мой стиль».

Тем не менее рассказ мичмана Британчука о себе и корабельных буднях замечательно передает дух времени и атмосферу скрытой от стороннего взгляда внутриэкипажной жизни. Пожалуй, лучше него никто не сумел рассказать так об этом – может быть, безыскусно, но по-матросски честно, с изрядной долей флотского юмора.

Жизнь и служба на линкоре «Новороссийск»

Я, Бретанчук Николай Александрович, родился 15 февраля 1929 года в селе Шеенцы Деражнянского района Каменец-Подольской области (ныне Хмельницкая). Рос, учился, работал, был в оккупации, дождался освобождения все в том же селе Шеенцы. В 1947 году окончил Львовскую школу киномехаников и работал киномехаником-передвижником по селам Деражнянского района до августа 1949 года. 1 августа ушел в армию: Деражня, Шепетовка, Ленинград, Кронштадт, школа ЭМШ (электро-механическая школа).

В апреле 1950 года нас, молодых матросов, из учебного отряда в Кронштадте откомандировали на Черноморский флот в город Севастополь. Прибыли в Севастополь 24 апреля 1950 года в экипаж. После трехдневного карантина нас распределили по кораблям. Наша группа матросов была направлена на линкор «Новороссийск». Помню как сейчас, что это было около 7 часов вечера 27 апреля 1950 года. Строем с экипажа нас повели по дороге, все было вокруг интересно, незнакомо, радостно и грустно. Грустно потому, что вокруг все лежало в руинах и напоминало о страшной прошедшей войне. Пришли мы на пристань, как потом я узнал, пристань эта «Минная». Плавсредства уже стояли у стенки, это были баркасы. Нас было несколько групп: механики и артиллеристы, и другие службы. Всех нас разместили на баркасах и по командам, тогда для нас, молодых, еще не совсем понятных, отчалили от пирса, развернулись и пошли курсом по направлению к кораблю.

Да, это был вечер, тепло, кругом горели эл. лампы. Корабли, стоящие у причалов и на рейде, казались причудливыми исполинами. Было как-то не по себе, боязно, по коже высыпали густые пупырки. Было ощущение чего-то неземного. Свет горевших электрических ламп на кораблях, отражаясь в воде бухты, тем самым приумножаясь, создавал иллюзию сказочного подводного царства. Сама бухта в этот период представлялась величественной, необъятной, а корабли – чудовищными исполинами. Путь наш от пристани до корабля казался бесконечным. А когда подошли к кораблю вплотную, и когда я посмотрел снизу вверх, сердце часто заколотилось, появилось какое-то волнующее состояние. Нельзя сказать, что оно было радостным, скорее устрашающим, – глядя на это огромнейшее сооружение, по-своему правильной формы и вида в целом.

Это уже потом, когда освоился сам и освоил корабль, когда прошло какое-то время, когда влился в корабельную семью, все стало само собой разумеющимся. И этот корабль-исполин, который таковым мне казался сначала, стал привычным местом обитания, вторым домом с большущей, крепко слаженной семьей. Но исполином для меня он так и остался на всю мою жизнь. По сей день снится он мне то в бухте, то в море, а один раз – на какой-то большой реке. Я еще удивлялся как это он, такая вот махина, а идет по реке! Но это был только сон, и хочу сказать, что всегда после пробуждения – правда, грустная, но радость.

Отвлекся немного. Поднялись мы по левому кормовому трапу на ют корабля, выстроили нас. На юте светят фонари, светло. Подошла группа офицеров, мичманов и старшин. Один из офицеров, потом мы узнали, что это был помощник командира корабля по политической части, подошел к нам. Дежурный по кораблю отдал ему рапорт, доложил о прибытии па корабль нового пополнения. Замполит поздоровался с нами, вкратце объяснил, на какой корабль мы пришли, поздравил нас с прибытием, пожелал нам успехов в нелегкой, но благородной службе, заочно познакомил с командиром корабля, тогда им был талантливейший офицер капитан 1-го ранга Кашкарев Николай Васильевич. Передал нас в распоряжение дежурного по кораблю. Вызывали каждого по фамилии, имени и отчеству и передавали тому или иному старшине или офицеру, которые стояли рядом. Развели нас – «новороссийцев» – соответственно по кубрикам согласно боевых частей и подразделений. В кубриках койки для отдыха матросов и старшин были подвесные. Такие я видел только в кино, а тут в действительности пришлось пользоваться этим «удобством».

Хотя было уже поздно, для нас организовали и предложили вечерний чай. За чаепитием успели познакомиться с боевой частью и подразделением, в общих чертах, конечно. Познакомились с товарищами. Прием был очень радушный, теплый, дружеский. После чаепития был дан отбой.

Там же, в кубрике, показали нам места, где будут наши подвесные койки, показали наши стойки, вернее, их номера и место постановки после подъема. Показали, как ставить стойки (они имели форму тавровой балки), как развернуть койку, снять шнуровку, как крепить ее к стойкам, как застилать койку. Нелишнее напомнить, что матрац был сшит из плотной ткани и набит пробкой – крошкой. Поэтому матрац имел два назначения, первое – спальный матрац, и второе – спасательное средство на воде. А вот как ложиться в койку не объяснили. А может, я прослушал и не придал значения этим словам. Стал ложиться как на обычную домашнюю кровать, а она возьми и перевернись вместе со мной. Койка была нижняя, я вмиг оказался распластанным на палубе, накрытый сверху пробковым матрацем. Все конечно бы и ничего, но я получил сильную травму левого тазобедренного сустава. Дело в том, что под моей койкой был люк кладовой, задраенный на барашки, на которые я и угодил при падении. Больше месяца болело место ушиба. Хромал, но молодость взяла свое, и через некоторое время все прошло, зато сейчас очень часто напоминает: воспаляется сустав и болит вся левая нога. Сгоряча я, конечно, ничего опасного не почувствовал. Меня тут же детально обучили, как нужно забираться в подвесную койку, как в нее ложиться, как повернуться, если потребуется, как с нее слезть. Впоследствии, как и все, овладел этим искусством. Правда, утром мне помогли слезть с койки. В суставе очень болело. Пошел, вернее, отвели меня в санчасть. Врач выслушал меня и, осмотрев больное место, назначил лечение, которое представляло собой блокаду на место ушиба и растирку. Надо сказать, помогало хорошо. Забыл отметить, что подвесные койки располагались в три яруса одна над другой, прикрепленные к одним и тем же стойкам.

Наша ЭТГ (электротехническая группа) была расположена в носовой части корабля на броневой палубе у основания (барбета) первой башни главного калибра в кубрике № 14. За кубриком в носу был умывальник, слева по борту находился лазарет и портик, куда была подведена монорельсовая дорога – подвеска для приема и выгрузки боезапаса. Монорельсовая подвеска проходила вверху дверей, стоящих в переборке, которая разделяла кубрики № 14 и 15, в котором жили наши матросы и старшины дивизиона движения. По правому борту кубрика № 14 была операционная (в этой операционной в 1951 году у меня был удален аппендикс), у барбета башни по правому борту – каюта главного боцмана Степаненко Федора Самойловича. Для выхода на верхнюю палубу на бак нужно было подняться по трапу в кубрик № 1 на батарейную палубу. Кубрик был большой. В нем располагался личный состав первого арт. дивизиона. В носовой части этого кубрика был умывальник и гальюны рядового состава. И уже по другому трапу с первого кубрика был прямой выход на бак, носовую часть корабля. Кубрик № 15 располагался между барбетами первой и второй башен главного калибра на броневой палубе. По левому боргу были кладовые и начало кают офицеров. По правому борту был люк в погреб боезапаса и каюты офицеров. В кубрике № 14 проходила шахта, в которой был вмонтирован трап. Шахта эта была сообщением с первой дизельной электростанцией. Шахта выходила па верхнюю палубу и заканчивалась герметическим люком, который на стоянке всегда был приоткрыт. Сюда же, к этому люку, от самой станции и был вмонтирован вертикальный трап. В кубрике № 14 в переборке шахты была дверь, через которую обслуживающий персонал мог спускаться в электростанцию.

Вслед за шахтой к носу был люк в палубе, через который по трапу было сообщение в кубрик, который находился под броневой палубой, в котором жили музыканты и боцмана.

Вот как раз носовая электростанция, кубрик музыкантов и боцманов, кубрики № 14 и 15 и находились в эпицентре взрыва. Все, кто находился там при взрыве, погибли мгновенно. Они были разорваны на части, изуродованы, искалечены.

Но вернусь к началу пребывания нас, новобранцев, на корабле. На другой день утром после завтрака наша группа и мы с ней построились на баке по левому борту. Там мы строились всегда, каждый день. Там же нам объяснили кто в какой команде, отделении. Мы познакомились с офицерским, старшинским и рядовым составом БЧ-5.

Я был определен в команду слаботочников в отделение, заведующее приборами управления кораблем, соответственно и датчиками и формерами. В ЭТГ было три команды: генераторщики, сильноточники и слаботочники. Тогда командиром БЧ-5 был капитан 2-го ранга Токаев Владимир Николаевич, командиром ЭТД – капитан 3-го ранга Дремин (имени не помню), командиром ЭТГ – Дегтярев Владимир, командиром дивизиона движения – ДД – инженер-капитан 2-го ранга Резников Иван Игнатьевич. Командиром дивизиона живучести – ДЖ – был инженер-капитан 3-го ранга Бабенко Степан Григорьевич, командиром группы живучести – ГЖ – инженер-старший лейтенант Лепехов Юрий Георгиевич, командиром машинной группы – МГ – инженер-старший лейтенант Лукин.

Старшим помощником командира корабля был капитан 3-го ранга Чулков Леонид Дмитриевич.

Итак, постепенно мы вписывались в корабль, в целом знакомясь с его обитателями. Через определенный период времени я уже знал в лицо наших новороссийцев. То ли выбирали, то ли совпадение, а может, казалось, но все были как на подбор.

Старшина команды «слабого тока», фамилии не помню, был очень приятной наружности, срочной службы, 1926 года рождения. Это был добрый человек, отзывчивый ко всем, в том числе и к нам, вновь прибывшим. К нам он особенно проникался вниманием, терпеливо выслушивал и объяснял каждое задание. Никогда не повышал голос. Он вскоре демобилизовался. Моим командиром был старшина 2-й статьи Войткевич Альберт Степанович, 1928 года рождения. Ему присваивают старшину 1-й статьи и назначают старшиной команды «слабого тока». А командиром отделения назначают меня, присвоив мне звание старшего матроса. Я принял отделение. Это был октябрь 1950 года. На корабль пришло большое пополнение молодых матросов из разных учебных отрядов. Надо сказать и то, что тогда срок службы плавсостава срочной службы был определен 5 лет. Основной фундаментальный костяк рождения 1925–1926 годов готовился к демобилизации и вскоре ушел. Людей не хватало. Остался 1927 год и мы, 1928–1929 годы. Людей 1927 года было очень мало, в основном они занимали старшинские должности. По сроку службы мы были очень молодыми, неопытными. Но тем не менее и мы и вновь прибывшие матросы и офицеры активно включились в работу по изучению корабля, и механизмов в целом и в частности, начиная от киля и заканчивая клотиком. Каждое подразделение, каждый военнослужащий досконально изучил свое заведование, свои механизмы. В кратчайший срок мы все вкупе уже хорошо управляли кораблем. Я имею в виду – каждый на своем месте. Немного о корабле. Николай Черкашин и Борис Коржавин так блестяще его описали, что написать о нем что-либо новое не представляется возможным. Да, это был красавец как внешне так и внутренне. Он выделялся среди других кораблей своей внешностью, своей мощью, своим видом. Корабль «Новороссийск», первоначальное его название «Джулио Чезаре», передан нам Италией за причиненный нашему государству ущерб вместе с фашистской Германией в Великой Отечественной войне.

Корабль был заложен в 1910 году, вошел в строй в 1914. В 1940 году «Джулио Чезаре» прошел полную модернизацию и изменился как внешне, так и технически. К нам в Союз он пришел с такими техническими данными: длина – 185,4 м, ширина – 28 м, водоизмещение – 29 032 т, осадка – 10,8 м, суммарная мощность машин – 93 000 л.с., скорость – 29 узлов, главный калибр 320 мм, десять стволов, 4 башни.

Но надо отметить и его главный недостаток – это очень плохая сопротивляемость стихийному бедствию, в смысле живучести. Начиная с броневой палубы и до верхней, герметичность между отсеками отсутствовала, что и показали события во время взрыва. С нашими отечественными кораблями этого бы не произошло. Вот пример. На Балтике у линкора «Октябрьская революция» (абсолютно однотипный линкору «Севастополь») оторвало при прямом попадании авиабомбы носовую часть по кривую трубу. Это было в море на ходу. И что же? Вода в смежные помещения не пошла, а в районе отрыва завели пластырь и своим ходом пришли в базу, в Кронштадт. И все же я лично был влюблен в наш «Новороссийск». И эта любовь осталась со мной на всю жизнь. На нем прошла одна из основных ступеней моей жизни. Эта ступень и по сей день является моим маяком. На этом корабле навеки остались молодыми, в расцвете своей молодости, мои товарищи, мои боевые друзья. А ведь эпицентр взрыва захватил и наш 14-й кубрик, где из 121 человека в живых осталось только 22 – те, кто нес вахту, был в увольнении, в отпуске, в госпитале, кто вышел через вырезанное днище корабля.

Конечно, для того, чтобы любоваться кораблем и понять всю его сущность, нужно было служить на нем, и не просто служить, а как бы всем своим существом внедриться в него.

Но самой главенствующей основой корабля, его движущей силой, боевой мощью и красотой были, конечно, его люди. Люди, к которым я пришел, с которыми делил все радости и невзгоды. Люди, которые, если можно так выразиться, вдохнули в меня новую, до той поры незнакомую, жизнь.

Мы детально изучили расположение, устройство, назначение и работу вверенных нам механизмов БЧ-5. Знакомили нас также с назначением и работой механизмов БЧ-2.

26 февраля 1949 года линкор «Новороссийск» прибыл из Албании (там происходила передача) в Севастополь.

Рядовой личный состав, приведший корабль, были люди, которые участвовали в войне и, естественно, готовились уйти в запас. Поэтому они в детали корабля и техники не вдавались, изучив в основном все поверхностно. Но тем не менее свои знания и опыт передали нам сполна. И вот по поводу этих ребят зарубежные писаки в своих газетах писали, что, дескать, русские прислали целую бригаду переодетых в матросскую форму инженеров принимать корабль, что позволило им в рекордный срок освоить корабль в целом и суметь им управлять. На самом деле это были что ни на есть простые Советские Иваны разных национальностей, прошедшие, к тому же, жерло войны. И это еще раз подтвердило тот факт, что советский человек смышленый, настойчивый и упорный в достижении цели, перед ним поставленной. Я уже упоминал, что все, что успели усвоить наши старшие товарищи, они передали нам, что и послужило первыми основными шагами в освоении корабля и техники. С трудностями пришлось столкнуться не только рядовым, но и офицерам, а особенно молодым, пришедшим из училищ. Нельзя подходить с той меркой, что корабль иностранный, то в этом особой сложности, конечно, не было. Если взять сами механизмы, то назначение их и принцип работы тот же, что и наших, отечественных. Отличались они конструктивно и работой взаимодействия. А так как абсолютно все механизмы связаны между собой электропроводкой, по которой подается электроэнергия и производится управление механизмами, то вот это и стало самой большой трудностью для всех нас в освоении этой схемы. Причина в том, что документация, схемы, чертежи, инструкции и наставления практически отсутствовали, а те, которые находили в общей куче номенклатуры, были написаны на итальянском языке, которого никто не знал. Поэтому всем нам всех рангов пришлось по крупице, детально, можно сказать, по миллиметру прощупывать руками сотни метров кабелей и проводов, изучить их прохождение, прокладку и назначение Изучить расположение всех щитов, распределительных соединительных коробок, крестовин и арматуры. Особенно кропотливо пришлось потрудиться по восстановлению схемы всей сети приборов управления кораблем. А ведь вся эта сеть была проложена по всему кораблю. Это коридоры гребных валов, там были установлены датчики скорости вращения, а приборы, показывающие скорость вращения, были установлены в машинных отделениях, в посту энергетики, на ходовых мостиках и в боевой рубке. Датчики и приборы положения руля, датчики и приборы подачи команды скорости корабля, вперед, назад и ряд других. Всю эту схему связывали сотни метров кабелей и проводов, множество коробок. Человеку, не знающему что такое кабельный коридор, конечно, трудно это представить… Там уложены тысячи кабелей, которые соединяю! абсолютно нее точки корабля. Основная часть коридора была расположена в центре корабля и защищена многократно. Так вот, все, что мы выясняли практически, наносилось на составляемые нами схемы, а потом наши институты из итальянских чертежей и наших схем составили настоящие схемы и чертежи, написали к ним наставления и инструкции, которыми мы впоследствии и пользовались. Это никогда не забудется. Каждодневный распорядок дня был насыщен и теорией и практикой. От подъема до отбоя вся жизнь на корабле была строго расписана. Кроме основной специальности мы изучали и смежные. Это предусматривала взаимозаменяемость.

Вот, например, электрики учились запускать турбину и дизель, а турбинисты и мотористы – производить основные переключения на главном распределительном электрощите. Электрики всех трех команд учились заменять друг друга, а поэтому каждый электрик был обязан знать все механизмы, назначение их и принцип действия.

Заведование команды слабого тока было расположено по всему кораблю, я об этом уже упоминал. Это источники аварийного отключения – аккумуляторы, кабельные сети и арматура освещения, преобразователи, умформеры, датчики и приборы управления кораблем, телефонная связь со всей сетью АТС. Лично для меня, сельского парня, все это было сложно. Ведь я кем работал – конюхом, пастухом, полеводом. Первые мои шаги в познании техники – это киноаппаратура. В декабре 1947 года я закончил Львовскую школу киномехаников и работал по этой специальности на передвижке до призыва в армию 1 августа 1949 года. Да и из моих товарищей тоже редко кто имел образование 7 классов, и технический уровень тоже был около нуля. Но, несмотря на все эти, так сказать, трудности, мы с помощью старших товарищей и офицеров сумели освоить и привести в рабочее состояние вверенную нам технику. Хочу сказать добрые слова моим товарищам. Цесляк Владислав Станиславович, ставший командиром отделения, когда я принял команду. Сейчас он живет в Серпухове. Кириллов П. – ленинградец, Курин П., Дудкин A.П. – живут в Москве, Смакович Г.С., заведовавший АТС, Бабихин Н.И. – погиб при взрыве, Усас В.Н., принявший у меня команду, когда я стал командиром УТГ, он погиб в посту энергетики вместе с Матвеевичем Е.М., командиром ЭТД, в то время ВРИО командира БЧ-5, и многими другими ребятами.

Хочу написать о человеке, который был для нас и легендой, и загадкой, и наставником, и учителем, и командиром, и просто самым близким другом-товарищем. Это инженер-капитан 3-го ранга Матусевич Ефим Михайлович, командир нашего электротехнического дивизиона – ЭТД.

Корабль – это своего рода людской живой вулкан. На нем постоянно происходят те или иные изменения, дополнения. Каждый год на нем обновляется людской состав, как рядовых, так и офицеров. Ефим Михайлович Матусевич пришел к нам то ли в конце 1950 года, то ли в начале 1951-го, точно не припомню. В чине инженера – старшего лейтенанта, на должность командира ЭТГ, заменив В. Дегтярева. Но вскоре, когда Дремин и по возрасту и по выслуге лет ушел в запас, Матусевич становится командиром ЭТД, ему присваивают звание инженер-капитан-лейтенанта. Но моя задумка показать, вернее, рассказать на бумаге не то, как он продвигался по службе, а каким он был человеком. Каждому понятно, что для того, чтобы узнать – познать другого человека, нужно с ним, как говорит пословица, пуд соли съесть. Думаю, что за период нашей совместной службы мы съели соли не один пуд.

Но начну изначально. Особенно в армии, да еще на корабле быстро привыкаешь друг к другу, и каждое изменение в этих привычках что-то ломает. И вот нашу группу построили в кубрике № 14, пришли офицеры, и командир ЭТД Дремин представил нам нового командира ЭТГ. На вид ничем особым не отличающийся, инженер-старший лейтенант, среднего роста, щуплый, на кителе ни колодок, ни орденов, моложавый. Было впечатление, что он только что из училища. Это было первое, поверхностное впечатление. Когда же было предоставлено слово самому Матусевичу, то он объяснил, буквально в нескольких словах, что назначен командиром ЭТГ и что надеется на полное взаимопонимание всего личного состава ЭТГ, и на первый раз было все. С первого же дня он по очереди вызывает старшин и знакомится через них с личным составом, а также с механической частью. На всех построениях, а они были каждое утро, каждый вечер, при увольнениях, в праздничные дни он по своему стилю знакомился с людьми и изучал их.

Надо сказать, что мы с первого дня интуитивно почувствовали, что на нас легла рука, которая будет направлять нас только по правильному пути. Я уже писал, что корабль наш для каждого пришедшего был новинкой. Такой же новинкой он стал и для Матусевича. Он сразу взялся за изучение корабля и техники. А делалось это просто: брал он старшину команды, отделения, одного-двух матросов, тетрадь, ручку, соответствующие приборы, и все в комбинезонах, мы часами и сутками изучали корабль и расположенную на нем технику, провода, кабели, приборы, механизмы, арматуру и т. д.

Помню, был случай. Через три дня корабль наш должен был выйти в море, а приборы управления кораблем работали с перебоями, на ходу выходили из строя. Я уже был старшиной команды, а Цесляк – командиром отделения, Усас и Курин заведовали частью датчиков и приборов. Так вот, мы – это Матусевич, я, Усас, Курин и Цесляк затратили трое суток беспрерывной работы на устранение неисправности, отдыхая поочередно, сам Матусевич почти не отдыхал.

Уже в 1954 году, когда он был капитаном 3-го ранга, корабль и механизмы он знал на 5 с плюсом. В электротехническом дивизионе (ЭТД) было две группы. Командиром ЭТГ был капитан-лейтенант Сытин (вот имени и отчества не помню). Это был обстрелянный, в полном смысле слова прострелянный пулями, изорванный осколками человек, очень нервный, но в то же время выдержанный, умный, грамотный и добрый… Как будто сама судьба свела Матусевича и Сытина, чтобы в четырех подразделениях всегда было взаимопонимание. В ЭТГ было три команды, в каждой команде по три отделения. Командиром турбо-моторной группы был инженер-старший лейтенант Николай Артеменко, он сейчас живет в Севастополе. Ничего о нем сказать не могу. Знаю только одно: что если с Сытиным, а потом и со мной у Матусевича было всегда взаимопонимание, то с Артеменко зачастую были трения. Естественно, Артеменко и недолюбливал Матусевича. Надо подчеркнуть, что если Матусевич и Сытин пришли на корабль с поля боя, то Артеменко – прямо из училища, как говорят, «из-под маминой юбки». Он 1928 года рождения. Еще надо отметить и то, что авторитетом в группе он не пользовался. В группе было две команды: команда мотористов, старшина команды – мичман Лобатюк, и команда турбинистов, старшина команды – старшина 1-й статьи Чайка. Что касается личного состава ТМГ, то это был очень спаянный, дружный коллектив. Однако, вернусь к Матусевичу. Да, он был строгий, но справедливый. В любых должностях он был постоянно со своими подчиненными. Мы всегда его ощущали как бы внутри себя. Каждый день он посещал наш 14-й кубрик, всегда имел беседу с подчиненными. Выслушивал любой вопрос, жалобу и никогда не оставлял без ответа. В беседе с любым он никогда не ставил себя выше того, с кем говорил. Сам он из рядовых. Для него матрос и служба всегда были на первом месте. Он был законопослушным гражданином и долг свой перед Родиной выполнял так, как говорила ему его совесть и присяга. Это был человек с большой буквы. Высокообразованный, много знающий, скромный, воспитанный, всегда трезво оценивающий любую ситуацию. Прежде, чем принять какое-либо решение, он многократно все взвесит, перепроверит, и только убедившись в правильности, осмысленно примет решение. Он учил нас и учился у нас. Никогда не считал зазорным советоваться с нижним чином. Мы были не только его подчиненными, учениками, но и последователями. Он понимал каждого из нас, вместе с нами жил нашей жизнью, обогатил нас не только боевым, но и жизненным опытом. Каждый из нас стал прозорливей, мудрее. Мы гордились им, он гордился нами. Это я понял сознательно уже потом, когда его не стало, переосмысливая нашу совместную службу сотни раз. И каждый раз все отчетливее понимаешь, как много не договорено, не сделано! Всегда думаю: не случись этой беды – мы бы по-настоящему породнились.

В тот роковой день ничто не бередило душу. Обычный день на боевом корабле. С утра готовились к выходу в море, каждая боевая часть должна была выполнить свою задачу, что и было сделано. Пришли с моря. Не буду повторяться, что мы стали не на свою бочку № 12, а на бочку № 3, и что при постановке на бочку были некоторые отклонения. Об этом подробно описано в книгах Коржавина Б.А. Единственное, что хочется думать: стань мы на свою бочку № 12, были бы все живы и по сей день. Но судьба-злодейка распорядилась по-своему. Став на бочки и на якорь, и приведя механизмы в соответствующее положение, стали собираться в увольнение кто до 24.00, кто на сутки.

Я уже говорил, что Ефим Михайлович оставался за командира БЧ-5, тот был в отпуске, а поэтому счел нужным остаться на корабле с целью проконтролировать все механизмы после их работы при выходе в море. С ним остался старшина 1-й статьи В. Усас, так как он на днях вернулся из отпуска. Нужно подчеркнуть тот факт, что, будучи в отпуску, Усас женился, и уже был женатым мужчиной, поэтому в увольнение он не пошел. Мы с Манзаруком ушли на сквозную. На юте провожал увольняющихся сам Ефим Михайлович. Тогда мы виделись с ним в последний раз. О его действиях на корабле в экстремальных условиях написано подробно в книгах Коржавина и Черкашина. Самый последний из живых, кратковременно его видевший и разговаривавший с ним, был В. Деточка, старшина команды генераторщиков.

Мы все, живые, которые вместе с Ефимом Михайловичем и со всеми другими нашими погибшими товарищами несли нелегкую корабельную службу, низко склоняем наши головы перед их прахом и поклялись вечно помнить их. А когда нас не станет, наказали своим детям, внукам и правнукам в последнее воскресенье октября приходить на могилу наших погибших товарищей.

Но вернемся опять на корабль и окунемся в нашу корабельную жизнь, в которой всякое было. Раньше я уже писал о том, что наши электрические сети были расположены по всему кораблю, в разных помещениях и отсеках. А так как в быту могли случиться и случались всякие ситуации, в которых по той или иной причине отключался свет, останавливались механизмы, и в таких затемненных условиях надо было устранить неисправность, то для этого нужно было пройти практическую подготовку. У нас по плану велись технические занятия по специальности как теоретические, так и практические. И вот Е.М. Матусевич вводит еще одну практику со всем личным составом ЭТД. Эта практика заключалась в том, что матросу завязывали глаза, и он должен был, скажем, с носовой электростанции перейти во вторую или третью электростанцию, запустить такую-то турбину генератора совместно с машинистом, а если таковой отсутствует, то сам, и включить задействованный генератор в параллельную работу сети или принять на себя нагрузку, отключив поврежденные участки. Или, скажем, из кубрика № 14 пройти с завязанными глазами в машинное или котельное отделение, устранить неисправности и запустить в работу нужный механизм.

Эта практика, как мы ее называли, «практика Матусевича», была находкой при взрыве корабля. Наши моряки свободно ориентировались в темноте и в считаные минуты дали свет на корабль. Конечно, для этого нужно было пройти многократные практические занятия, которые проводились ежедневно. Пусть не сложится впечатление, что мы только и занимались тем, что беспрерывно изучали корабль и технику. Верно, это было основное наше направление. Но у нас была и уйма свободного времени. Скажем так: служба заканчивалась в 17.00. Все свободные от вахты занимались собой. На корабле были богатейшая библиотека, великолепный спортзал, всевозможные кружки. Очень многие ходили в вечернюю школу, особенно в последние годы, учились в заочных Вузах. Все выходные и праздники были свободными днями. Делай что хочешь. Ребята занимались, кто чем, любили шашки, шахматы, домино. Когда Ефим Михайлович оставался на корабле, он обязательно посещал наш кубрик и играл с ребятами в ту или иную игру, к нему тогда обращались по имени и отчеству. Часто угощали его вечерним чаем, да еще с маслом. Он как-то спросил: «Откуда у вас масло вечером?» Матросы, конечно, его обманули, сказали, что попросили у интендантов, но об этом масле я расскажу чуть позже. Забегая вперед, должен сознаться, что правды об этом масле я ему так и не сказал, смалодушничал. В 1953 году старшина команды А.С. Войткевич уходит в запас, на его место приходит старшина 1-й статьи Фиросив. Но в конце года он уходит в военное политическое Киевское училище, и старшиной команды становлюсь я. Мне присваивают звание старшина 1-й статьи. К этому времени многое изменилось в лучшую сторону как по кораблю в целом, так и по боевым частям, дивизионам, группам, командам. Как я уже упоминал, корабль каждый год пополнялся новым пополнением, более качественным во всех отношениях. Были перестановки и в командном офицерском штаге.

Командира корабля капитана 1-го ранга Кашкарева сменил капитан 1-го ранга Измайлов, Измайлова сменил капитан 1-го ранга Кухта. Старшего помощника Чулкова сменил капитан 3-го ранга Хуршудов. Помощника командира корабля старшего лейтенанта Иванова Леонида Никифоровича, который и сегодня (январь 1997 г.) живет в Севастополе в чине капитана 1-го ранга в отставке, сменил капитан 3-го ранга Сербулов Зосим Григорьевич. Сербулов был душой матросов, его любили. Были замены и среди младшего офицерского состава. Штаты рядового состава были, в основном, почти полностью укомплектованы. Плановые технические занятия повысили уровень знаний до такой степени, что появились специалисты 3, 2 и 1-го классов. А это значит, что специалист 1-го класса отлично знал устройство корабля, свое заведование и всю технику ЭТГ. Уже в 1954 году Ефим Михайлович добился того, что матрос ЭТГ, скажем, генераторщик, мог заменить любого матроса силовой команды. Примеру Матусевича последовал весь корабль. Я имею в виду другие боевые части и подразделения. Везде шли тренировки с завязанными глазами, техническая учеба с практикой взаимозаменяемости.

Хотя корабль внешне и внутренне выглядел внушительным, величавым, красивым, но, тем не менее, он был уже и старым. А поэтому приходилось постоянно заниматься профилактикой, ремонтом и заменой механизмов.

Так, например, была произведена замена многих датчиков, преобразователей и приборов управления кораблем. Полностью заменили аккумуляторные батареи аварийного освещения, 12-вольтовые, на отечественные. Проложено множество кабельных линий, установлены дополнительные светильники. Произведена замена в первой – носовой и четвертой – кормовой электростанциях дизель-генераторов на отечественные. Произведен капитальный ремонт турбин и генераторов во второй и третьей электростанциях, электровентиляторов и эл. насосов всех четырех главных распределительных щитов, а также силовых и групповых эл. щитов по всему кораблю. Произведен капитальный ремонт-зарядных агрегатов и щита распределения, который находился в помещении, в основании фок-мачты, на верхней палубе по левому борту. Начало всех этих работ совпало с приходом на корабль Матусевича. И почти в основном закончилось, когда он уже командовал ЭТД. Была произведена очень большая работа в дивизионе движения, командиром которого был инженер-капитан 3-го ранга Соловьев. Производилась замена редукторов главных машин, которые передавали вращение гребным валам. Эта работа длилась долго, в ней был задействован Харьковский Турбинный завод. В этой работе принимал участие весь личный состав БЧ-5, а значит, и наш ЭТД. Все эти практические работы матросов, старшин и офицеров вместе с заводчанами еще на одну ступень в техническом смысле обогатили нас. Мы стали на какой-то уровень выше.

В нашем ЭТД складывалась хорошая, дружная, крепкая семья. Но, как говорится, в семье не без урода. Что я хочу сказать? А вот что. Заместителем по политической части командира ЭТД был поставлен старший лейтенант, в прошлом милиционер, Петухов. Человек как человек, с виду невзрачный, рыжий, по поведению можно сказать – дурковатый. С самых первых дней не сложились отношения между ним и нами – матросами. Не было у него взаимного контакта и среди офицеров. Мы знали, что на темы морали с ним часто беседовал Ефим Михайлович, указывая ему на его недостатки. Но есть люди, которые подпадают под пословицу: «Лысе вродилося, лысе и здохне». На занятиях с личным составом он всегда держал себя надменно, от него всегда исходил повышенный командирский тон. Но ребята есть ребята. То они делают вид, что спят, то разговаривают, а на следующих политзанятиях при опросе пройденных тем пожимают плечами и говорят, что ничего не помнят. Вот тут-то его окрики доходили до визга. Однажды на занятиях, а была тема, помню как сейчас, об экономическом положении в стране, и в этой связи был затронут вопрос о холостяцком налоге, автором которого являлся Н.С. Хрущев. А я возьми и задай вопрос: «Как быть моей маме, у которой нет мужа, я один ушел, а поэтому за недостающих двоих детей ей надо платить налог? Что же ей идти и ложиться под любого тракториста?» А ведь после войны и трактористов в селе не хватало. Ну, я наслушался, кто я такой и как я мог сказать такое поношение нашему правительству, нашей партии и лично товарищу Никите Сергеевичу. Дело дошло до командира ЭТД. Он меня вызвал, выслушал, дал понять, что я задал глупый вопрос, и сказал, что не только Петухов, но и другой выше рангом никакого положительного ответа мне не дал бы. В конце беседы сказал: «Думайте, товарищ старшина, где, когда, перед кем и какие вопросы задавать».

Это была еще одна наука, которую я усвоил на всю жизнь. Но вот какой случай произошел с Петуховым. У него на голове стали клоками выпадать волосы, голова покрылась плешинами. Врачи ему посоветовали постричь и побрить голову, что он и сделал, ну и, конечно, стал похож на салажонка. И вот однажды решил он проявить товарищескую солидарность, сходить в матросскую баню, которая располагалась по правому борту между основанием фок-мачты и барбетом второй башни. Ну, а в бане как в бане, полно пара, все голые, шум, гам, все как в тумане, стоит грохот тазиков да соленый говор моряков. Конечно, его узнали, и кто-то отвесил по его бритой голове увесистый щелбан. Он, разумеется, взвыл, начал кричать, кто, дескать, посмел его, офицера, по голове съездить, к тому же свое возмущение подкрепил соленым словечком. Но братву не поймешь, с ней надо по-хорошему, ласково, по-дружески. Кругом все гудит, вода шумит, пар то оседает, то снова наполняется, а тут еще начали его салагой обзывать и пинками выталкивать из бани. Он тогда выбежал из бани и голышом по коридору побежал в свою каюту, она была рядом по правому борту. Надевает китель в погонах на голое тело, фуражку и на голову и бегом обратно в баню. Братва увидела такое явление, и баня содрогнулась от ревущего хохота. Ему ничего не оставалось, как повернуться и уйти. Больше в матросскую баню он не ходил, но отношение к матросам стало еще враждебнее, и история с баней дошла до командиров ЭТД и БЧ-5. Они имели с ним на эту тему беседу. Какой состоялся между ними разговор, никто не знает, но вскоре он ушел с корабля, и больше мы его не видели. На должность замполита командира ЭТД пришел старший лейтенант Таратухин. С самого первого дня у матросов с ним сложились самые теплые, дружеские отношения.

Наступил 1954 год, год демобилизации призыва 1949 года, то есть уходил в запас 1929 год. Но я, Иван Манзарук и Юрий Панибратов остались на сверхсрочную службу. Командир ЭТГ Сытин уходит в академию, на его место ставят меня, присвоив мне звание главного старшины. Хотя я все знал очень хорошо, но в новой должности состоять было как-то боязно. А вдруг не справлюсь? Но спасибо Ефиму Михайловичу, он меня рекомендовал, он меня и поддержал, сказал: «Не робей, старшина, поможем, справишься». И верно, все шло хорошо. В должности командира ЭТГ пробыл чуть больше года. За это время группа пополнилась новым и последним пополнением, это такие молодые матросы как Михаил Полковников, Лев Гермидер, Альберт Быданов, Олег Полевой и другие. В группе поддерживалась традиция взаимопонимания, высокая дисциплина. Регулярно проводилась техническая и политическая учеба. Строго выполнялся распорядок дня. Нужно знать, что свободное время военнослужащего тоже есть распорядок дня. Нарушений дисциплины почти не было. Правда, был у нас один матрос Худяков, хороший парень, отличный специалист, но вот по женской части имел слабину. Надо сказать, был он пловец отменный. Так вот, после отбоя сделает в своей койке бутафорию, дневальному не видно, что там в койке не матрос, а свернутое одеяло. Рабочую форму аккуратно свяжет в узел, проберется к кормовой якорной цепи или по кормовому тросу к бочке, а там тихонечко в воду, одежду прикрепит на голове и к берегу. На Северной стороне у него зазноба была. Утром таким же путем обратно. Однажды он попался дежурному по кораблю. После того, как прошел по всем командным инстанциям, больше подобного не повторял.

В конце августа, вернее, 25.08.55 г. группу ЭТГ я передал молодому офицеру – инженер-лейтенанту Константину Георгиевичу Коноплеву, ныне капитан 1-го ранга в отставке, проживает в Севастополе на Северной стороне. Командир ЭТД перед строем объявил мне благодарность, сказав, что с обязанностями командира ЭТГ я справился блестяще, и пожелал мне успешной дальнейшей службы. Но мне пришлось лечь в госпиталь. По возвращению из госпиталя собирался уйти в запас по болезни, но не успел.

Я еще не сказал, что за время службы успел жениться, и в декабре 1953 года у нас с женой родилась дочь Татьяна. Сейчас ее сын и мой внук в одной из севастопольских школ преподает английский и испанский языки. А вообще у меня трое детей и семь внуков: две внучки и пять сорванцов. А сегодня на дворе уже январь 1997 года.

Еще хочу поделиться воспоминаниями о нашей корабельной жизни. Кто служил, тот знает, что на такой большой посудине все бывает – и строгость, и вольность, и радость, и горе. Да, вот еще о корабле. Как мне помнится, наш корабль становился в сухой док три раза.

Первый раз в 1949 году, когда он пришел из Албании, второй раз летом 1952 года, когда мы соскабливали с боргов и днища ракушку и старую краску, а потом красили. И в третий раз в 1954 году. Тогда меняли редуктора гребных валов, производили частичную очистку бортов и днища от ракушки. Тогда еще определяли, каким образом попадает забортная вода в масло, охлаждающее подшипники гребных валов. А вот примерно с июня 1955 года мы стояли у стенки дока. Наши электростанции были на профилактическом ремонте, поэтому электроснабжение корабля производилось от передвижных электростанций, стоявших на юте.

В августе 1955 года корабль стал на свои бочки № 12 в Голландии. Мне было поручено законсервировать передвижные электростанции и сдать их на склады на Северной стороне. И с этим заданием я справился… Да, служить нам пришлось в послевоенное нелегкое время. Многого не хватало. Основные силы и средства были направлены на восстановление разрушенного войной народного хозяйства, на укрепление боевой мощи наших вооруженных сил. Ведь не секрет, и это тогда мы хорошо понимали, что победа Советского Союза над фашистской Германией очень многим зарубежным «друзьям» была нежелательна. Кому-то очень хотелось продолжать войну, и эту миссию взяла на себя Америка. Мы хорошо помним время холодной войны, которая вынуждала наш народ значительные средства выделять на укрепление нашей боевой мощи. И мы, надо сказать большое спасибо нашему народу и поклониться ему, в этом преуспели. Но, к великому нашему огорчению, благодаря реформам Хрущева и предательству верхушки КПСС наше государство и вооруженные силы, самые мощные в мире, были разгромлены изнутри. И вот уже 1997 год, а развал нашей армии в угоду Западу и Америке продолжается.

Одним из основных направлений в армии было повышение образовательного, идейного, технического и политического уровня военнослужащих всех рангов. Служба в армии, во флоте была почетной. Я уже говорил, что каждый матрос и старшина имел возможность повышать образование в вечерних школах, поступить в любое высшее заочное учебное заведение, приобрести любую другую смежную специальность. На корабле была единая сплоченная семья, все были равны, никто никого не обижал. Конечно, были промеж моряков добрые матросские шутки, эти шутки в основном приходились на молодое пополнение. То пошлют кого-нибудь в котельную за паром или на клотик за чаем и ряд других подшучиваний. Расскажу о живом случае, который произошел в моей команде «слабого тока». Прибыло молодое пополнение, с которым пришел матрос Дудкин Александр Иванович. В отделении аккумуляторщиков служил некто Кириллов, ленинградец, мой годок. Вот этот Кириллов и говорит Дудкину: «Сходи в первое котельное отделение, принеси вакуум, а то больно невкусная заварка на вечернем чае». Понятно, старший товарищ говорит, значит, нужно выполнять. Он не вник в суть сказанного, спросил у Кириллова: «А в чем принести?» Тот ему ответил: «Так дадут». Дудкин и пошел. Когда я вошел в кубрик, вся команда в приподнятом настроении, все улыбаются. И вдруг мои матросы взорвались от хохота, а за моей спиной что-то загрохотало о палубу. Повернувшись, я увидел сердитого Дудкина, перевернутую коробку из-под машинного масла, которая служила ведром для мусора, и вокруг разбросанный мусор, промасленные тряпки, паклю.

А произошло вот что. Кочегары, выслушав просьбу Дудкина, чинно вручили ему коробку с мусором, и тот ее понес. Но по дороге его взяло сомнение, что тут кроется какая-то загадка, а когда он увидел ржущих своих товарищей, все понял и с размаху запустил коробом по палубе кубрика. Конечно, мусор собирали всей командой. Дудкин все понял, успокоился и впоследствии сам смеялся. Подобные шутки проводились во всех подразделениях, они шли на пользу, как новичкам, так и бывалым.

Это что, вот однажды подшутили над старшим помощником Хуршудовым. Тут надо отметить, что сам Хуршудов был большой шутник и понимал шутку. А произошло это летним днем в 1952 году. Был праздник, День Военно-Морского флота. Многие увольнялись на берег, остальные находили себе занятия на корабле. Излюбленным местом для матросов и офицеров был ют, там палуба была деревянная. И вот прямо на ней сидя и лежа располагались матросы. Кто читал, а кто играл в разные игры, а кто и просто лежал в одних трусах, загорал. Там же, на юте, собрались и офицеры. В кругу офицеров стоял старпом и что-то рассказывал веселое, потому что все дружно хохотали. Да, тогда все радовало: и природа, и люди. Там же, на юте, оказался один матрос-шутник, как звали его, не помню, он украинец, 1927 года рождения. Так вот, пришла ему мысль подшутить над старпомом.

Конечно, он знал старпомовский добрый характер. Пошел он в корму с правого борта, постоял какое-то время и вдруг срывается с места, глаза на выкате, лицо перекошенное, бежит, что-то кричит невнятное. Все обратили на него внимание, не поймут в чем дело. А он подбегает к группе офицеров и к старпому кричит, заикаясь, докладывает:

«Товарищ капитан 3-го ранга, кормовой правый якорь всплыл».

Офицеры все притихли, сосредоточив все внимание на старшем помощнике, тот резко поворачивается в сторону кормы, лицо его стало на какой-то миг испуганно-озабоченным, он делает широкий шаг вперед, начал было поднимать вторую ногу, чтобы сделать второй шаг, но так он ее и не оторвал от палубы, а как бы присев, медленно повернулся опять к офицерам. На его лице сияла добродушная улыбка, и он произнес: «Где этот шутник?» А шутник сразу же после «доклада» юркнул по командирскому трапу и скрылся внутри корабля. На какой-то миг на юте воцарилась сосредоточенная тишина, казалось, что слышно биение сердца рядом стоящего моряка. А вот когда все все поняли, то казалось, что вся бухта залилась заразительным, здоровым, богатырским смехом. Так что не только матросы Дудкины клюют на приманку.

А вот еще один эпизод. Это было тоже летом и тоже в 1952 году, в походе. Как положено в походе, на ходу все расписаны по боевой тревоге и находятся на боевых постах. Мой боевой пост был в первой машине, в районе пожарного насоса, с левой стороны машины. В машинных отделениях были установлены горизонтальные емкости, имеющие форму бочки. К этим емкостям строго по центру были приварены оси, которые вращались в шарикоподшипниках. С одной стороны на ось одевалась ручка, с помощью которой вручную вращалась эта емкость. В емкость через специальную горловину заливалась питьевая вода, потом через штуцер в емкости с краном напускалась углекислота. Все герметизировалось, и емкость ручкой приводилась во вращение. Вода перемешивалась, охлаждалась и газировалась. Этой водой утоляли жажду в машинных, котельных отделениях и в электростанциях – в походе было очень жарко. В походе была такая традиция: замполиты обходили боевые посты, проводили беседы, делились новостями. Зашел к нам на пост замполит дивизиона живучести, капитан-лейтенант, добродушный, простой, хороший человек. Побеседовал с нами, поделился корабельными новостями, пошутили, посмеялись. Ребята знали, что он попросит газировки, и заранее набрали в чайник холодной забортной соленой воды, а в другой чайник – газированной. Когда он попросил воды, ему поднесли – чайник с морской водой. Помню как сейчас: он раскрыл рот, расставил ноги, носик чайника направил в рот и со всего маху сделал два больших глотка. Отвел чайник и сказал: «Ох, черти, дайте запить». Ему тут же дали чайник с газировкой. Он нисколько не обиделся. Пошутили, посмеялись, и на том все кончилось. Говорят же, что детство остается с человеком всю его жизнь, смотришь, где-нибудь и проявится.

Был такой случай мальчишеской шалости. Полубак на верхней палубе был местом нашего обитания в часы построения и в свободное время. Там курили, сушили белье после стирки на леерах, в теплое время просто сидели, отдыхали, читали, играли. Однажды Ефим Михайлович Матусевич стоял на палубе, смотрел куда-то на город, и было видно, что он отвлекся от корабельных дел и что его захватили какие-то другие думы. Он находился в тот момент как бы в ином измерении. В это время помощник командира Зосим Григорьевич Сербулов прогуливался по правому борту со стороны шкафута и, как обычно, крутил на руке цепочку со свистком. Не знаю, что ему пришло в голову, но он подошел со спины Матусевича и резко обхватил его руками за плечи. Но это нужно было видеть! Мы не успели и рта раскрыть, как Сербулов распластался на палубе. Что-то он стал выговаривать Матусевичу, но тот поднял его и сказал: «Извините, Зосим Григорьевич, привычка». Мы потом узнали, что Матусевич воевал и разведчиком и десантником, а после войны занимался спортом. Эпизод закончился мирно. Конечно, для зевак это было своего рода предостережение и еще раз наука.

Нельзя умолчать и о том, что, хотя это была и редкость, но были и трагические эпизоды. Один матрос (никто не знает, что его побудило) повесился на корабле. Другой несчастный случай произошел на шкафуте, при повороте башни 120-мм орудия. В это время проходил старшина, и его раздавило насмерть, прижав башней к переборке надстройки. Один матрос на берегу в Поти попал под машину при переходе дороги, травма со смертельным исходом. Одного матроса раздавил люк погреба боезапаса, который расположен в кубрике № 15 по правому борту. Этот матрос, не отдавая себе отчета, вынул чеку, которая соединяла люк с противовесом. А люк бронированный, больше тонны весом. В одной из кают по правому борту в кубрике № 15 застрелился офицер. Говорили тогда, что ему не везло по службе, что он был понижен в звании. На самом деле истинной причины мы так и не узнали.

С нашего корабля судили двоих матросов-боксеров за групповое изнасилование девушки, один из них грузин, другой – русский. В нашей ЭТГ мы разоблачили наркомана, по национальности армянина, списали его с корабля.

Расскажу еще об одном эпизоде из жизни нашего корабля, который произошел на рейде побережья Пицунды. Это было летом 1953 года, корабли эскадры с нашим собратом – «утюгом» линкором «Севастополь» стояли на рейде на якорях. Перед обедом по эскадре объявили купание. Ну, а какой матрос не хочет искупаться в морской воде далеко от берега? Как и на всех кораблях, матросы по команде быстро построились на юте по левому борту, так уже было заведено на нашем корабле. По общей команде матросы приготовились прыгать в воду. Первыми прыгнули матросы с «Севастополя». И тут нашему взору представилась ужасная картина. Людей несло течением, как по быстрой речке. В воду с кораблей полетело все то, что только могло спасти людей – это спасательные круги, пробковые матрацы. Вмиг были спущены плавсредства со всех кораблей. Спасательные работы были организованы быстро, люди действовали умело, четко, поэтому никто не утонул. Оказалось, что в этом месте очень быстрое подводное течение, зависящее от направления прилива и отлива. Не знаю, знал ли об этом Зосим Григорьевич или он действовал по пословице «не зная броду, не суйся в воду», но дать команду купаться он как бы запоздал. А когда открылась картина бедствия, естественно, никто в воду не прыгнул, да и по эскадре была дана команда отменить купание… А вот еще один из случаев. 1953 год, спустя некоторое время после смерти Сталина. Ночью объявили боевую тревогу, по трансляции дали команду: «Корабль к бою и походу изготовить!» Когда вышли в море и взяли курс на Кавказ, была объявлена готовность № 1. Работали все котлы, даже вспомогательные. Машины развили максимальные обороты, корабль шел на максимальной скорости. Это я знаю потому, что мой боевой пост был в первой машине. Сколько часов мы шли – не помню, но то, что шли очень быстро – это верно. Когда был брошен якорь, мы узнали, что стоим у берега Грузии недалеко от Турции, на пушечный выстрел, разумеется. Чехлы со всех стволов главного калибра были сняты и направлены, почему-то, в ту сторону, где была Грузия. Как потом стало известно, Жуков «наводил порядок» в Грузии. Простояли мы там два дня по готовности № 1. Обратно шли обычным походным маршем.

Расскажу-ка я еще об одном случае, который выглядел и грустным, и немного смешным. Осень, 1954 год, холодно. Вечером к нам на корабль прибыл армейский десант, который должен был быть высажен с корабля на берег под Новороссийском. С ними были две 45-мм пушки, укрепленные на плотах для транспортировки по воде. Побыли они на корабле одни сутки, и мы вышли в море, взяв курс на Новороссийск. Начало штормить, и чем ближе мы подходили к Новороссийску, тем шторм все усиливался. Стала донимать качка, особенно бортовая, все происходило ночью. Солдаты были размещены в кубрике № 1 на батарейной палубе. И началось. Солдат тошнило, выворачивало, как говорят, наизнанку. Сначала они рыгали в свои сапоги, а потом где попало. Кругом грязь, вонь. Они проклинали белый свет, море и наш корабль. Но это было только начало. Когда пришли на место высадки, шторм стал еще сильнее. На солдат было жалко смотреть. Дали команду десанту построиться на баке в районе носового выстрела по левому борту. Когда они построились, их вид был неузнаваем, в строю стояли измученные, больные люди. Но высаживать десант надо. Спустили плавсредства, откинули выстрел (деревянный брус длиной метра четыре), трап спускать нельзя было, сильно штормило. По выстрелу по одному спустили солдат на баркасы. Кран-балками спустили на воду плоты с пушками, и десант тронулся. Баркасы бросало на волнах как щепки. Один плот по пути опрокинулся, пришлось обрубать буксировочный канат. Пушка сорвалась и ушла на дно, так и лежит она там и по сей день. Матросы рассказывали, что когда солдаты высаживались па берег, а им пришлось прыгать в воду и добираться до берега при накатной волне, то никто из них не пошел в предусмотренное учением наступление, а попадали они все на землю родимую… Оставшуюся в живых пушку наши моряки высадили на берег сами. Что было дальше там, на берегу, мы не знаем.

А вот еще некрасивая история случилась в ЭТГ в сентябре 1954 года. Я уже был командиром группы. В этот день ЭТГ была дежурной по кораблю по хозяйственным работам. И как раз вечером подошла продовольственная баржа с продуктами, которые нам нужно было выгрузить и перенести в склады. Были там и деревянные ящики со сливочным маслом со стандартным весом 22 кг. Матросы и старшины работают, а я и старшины команд смотрят за порядком. Когда работы уже подходили к концу, ко мне подошел старший матрос Кириллов (мой годок), и так это, шутя, вскидывает руку к бескозырке и говорит: «Товарищ старшина, разрешите украсть ящик масла!» Откуда мне было знать, что он с дружками уже украли его? Я, разумеется, тоже в шутку возьми и ляпни: «Валяй, воруй». И тут же забыл об этом, продолжая следить за продолжением работ. А когда буквально через 10 минут Кириллов пришел и доложил, что мое приказание выполнил, я только тогда понял, что произошло, какого легкомысленного я свалял Ваньку и как я остался в дураках, но дело сделано. С тех пор и по сей день к подобным шуткам отношусь очень осторожно. Интенданты не сразу обнаружили недостачу масла, но обнаружили и соответственно подняли скандал. А я тогда смалодушничал, поступил нечестно, не заставил своих подчиненных вернуть масло на склад. Побоялся пятна, которое ляжет на ЭТД и в целом на БЧ-5. Командиру ЭТД тоже не доложил, так и замяли этот эпизод. Интенданты всячески и долго искали этот ящик. Вес-то его немалый – 22 кг! Масло постепенно съели всей группой. А с Кирилловым разговор у меня состоялся и «товарищеский» и командирский. Но случай этот лично для меня даром не прошел, он стал еще одним уроком в моих «жизненных университетах». Правдивая пословица: «Наука не в лес идет, а в голову». Тут еще зависит и от головы, конечно. По-моему, человек становится на путь праведный, испытав и горести и радости. Так вот, хочу закончить эпизод с маслом. Оказывается, Кириллов держал этот ящик с маслом в носовой электрокладовой по левому борту в кубрике № 15. За переборкой рядом по направлению к корме располагалась кладовая интендантов. Эти кладовые были ниже броневой палубы, то есть под палубой. И вот произошел такой парадоксальный случай. Кириллов, он заведовал этой кладовой, оставил включенным свет, а сам ушел. Федя, интендант, зачем-то залез в свою кладовую, а в переборке между кладовыми было круглое отверстие, там то ли проходил, то ли должен был быть проложен электрический кабель в это отверстие. Федя возьми и посмотри в это отверстие. Видит, стоит ящик из-под масла. Интендант, конечно, от радости и от злости аж подпрыгнул. Но проиграл в том, что наделал шума и пошел докладывать своему начальству о находке. Кириллов услышал этот шум, быстренько спустился в кладовую, подложил похожий ящик, а ящик из-под масла (масла там уже не было) отнес в кочегарку и бросил в топку. Вскоре в кубрике № 15 собрались: начальник интендантской службы, дежурный по кораблю, дежурный по БЧ-5, командир ЭТД. Позвали меня как командира группы. Интенданты шумят, ликуют победу, командир ЭТД возмущается, а у меня душа в пятках – думаю: вот и попал.

В кладовую не попасть – она на замке. Нашли Кириллова, он сделал этакий удивленный невинный взгляд, открыл кладовую. Там горел свет, Кириллов специально его не выключил. Спустились туда дежурный по кораблю и интенданты. Да, ящик стоит, но – только не из-под масла. Попало всем интендантам, а Феде особенно. Были принесены извинения командиру ЭТД. У меня отлегло от сердца. Вот так закончился инцидент с маслом. Да, корабль был не только пороховой бочкой, боевой единицей, движущейся крепостью, гробом-великаном для живых существ. Он также был местом, где людская жизнь била ключом.

Закончить свое повествование хочу словами несогласия со многими приведенными «фактами» в книгах Каржавина. Проработав его книги, мы, новороссийцы Аронштейн, Деточка, Воронков, Бакши, Гермидер, Стуканов, Дунько, Новиков, Цесляк, Полковников, Салтыков, Литвинов, Бретанчук, Наумов, Цесарский, Манзарук, Манойло, Быданов, Павленко, Иващенко, Борцов и многие, многие другие со многими фактами, изложенными в книгах, не согласны. Начнем с организации на корабле на тот роковой период. Командир корабля, БЧ-5 и БЧ-2 находились в отпуске, отсутствовали. За командира корабля остался старший помощник, который тоже не был на корабле во время взрыва. Старшим на корабле остался помощник командира, которому незаслуженно госкомиссия ставит в вину тот факт, что он не пошел на ГКП, где должен был находиться командир корабля. Как же он мог занять место на ГКП, если по своей должности никогда не практиковал командовать кораблем из ГКП? Естественно, он занялся непосредственно своими обязанностями – спасать людей и не допустить паники. Сербулов среди личного состава был большим авторитетом и как военный начальник, и как человек. Давайте посмотрим на таких товарищей, как Матусевич и Марченко. Один – врио командира БЧ-5, другой – командира БЧ-2. Пришли с моря, стали на стоянку, произвели увольнение на берег, установили дежурство, привели в порядок механизмы. Чувствуя за собой большую ответственность, ни Матусевич, ни Марченко не сошли на берег. Эти два человека очень сходны между собой характерами – хладнокровие, трезвое мышление, самообладание. Оба были преданы долгу, которому посвятили себя. Высокообразованные, воспитанные в духе преданности Родине, дорожили своей честью и честью воина. С глубоким вниманием и уважением относились к людям, им подчинявшимся.

И вот катастрофа. Матусевич забывает себя, переключает все внимание и силы на спасение корабля, принимая грамотные, правильные решения. Из рассказов живых очевидцев на его лице не было растерянности, а только сосредоточенность. Он хладнокровно и четко отдавал распоряжения, помогал советами. Его тяжкой работе только мешали, вызывая каждый раз на ют и отдавая нелепые приказания. Вот пример его трезвого расчета и хладнокровия. Он отдает распоряжение Деточке остановить работу механизмов второй электростанции, задраить люк, а личный состав немедленно на верхнюю палубу. И кто знает, если бы не мешали высшие чины Матусевичу делать свое дело, то корабль наверняка бы не перевернулся, а лег бы на киль, а это значит, что 400 жизней, а может быть, и больше были бы спасены.

Откуда было знать Матусевичу, что командующий, не посоветовавшись с механиками, с Матусевичем, Городецким, Ивановым, отдал приказ буксировать корму к берегу, чем и завалил корабль. Таким образом, сотни людей были подмяты кораблем, а те, кто был внизу, так и остались в железном гробу. Давайте посмотрим на хронологию тех оправданий, которыми пытаются обелить себя высшие чины. Да они как пауки в банке готовы были подставить друг друга, лишь бы самим остаться наверху. Надо же такое сказать, что оставшийся за командира БЧ-5 командир ЭТД плохо знал устройство корабля, а потому борьба за непотопляемость велась неэффективно. Мы с Матусевичем на пузе проползли корабль сверху донизу и с носа до кормы. Михаил Ефимович был очень настойчив и смог на «отлично» освоить и отсеки, и механизмы БЧ-5, а также их назначение. Лишь только поэтому он был оставлен врио командира БЧ-5. Этот факт является еще одним доказательством того, как бездарность, выгораживая себя, старается очернить честных тружеников своего дела.

Но мы-то правду знаем. Читаешь доклады высших чинов госкомиссии и диву даешься, как это такие великие теоретики и практики не могли поставить себя на те места, где им надлежало быть, откуда надо было правильно и грамотно руководить. А вместо этого передавали друг другу возложенные на них обязанности, снимая с себя ответственность.

Вот, например Пархоменко приказывает Никольскому вступить в должность командира корабля, а это значит, что последний должен занять место на ГКП и оттуда иметь связь со всеми постами корабля. На самом деле этого не произошло. А когда на корабль прибыл Хуршудов, Никольский тут же сложил с себя обязанности командира и переложил их на Хуршудова. Ну а когда Хуршудов занял место на ГКП, ему было приказано занять место в кубрике № 7. Вот такая прослеживается чехарда в высших инстанциях, о которой мы узнаем из объяснительных в госкомиссию.

А как было на самом деле? А на самом деле истина, надо полагать, скрыта в объяснительных матросов и старшин, которые преднамеренно исчезли и в архив не попали. А где объяснительные записки Матусевича, Городецкого, Иванова и всех тех, кто остался навечно с кораблем? Вот в их-то объяснительных и была бы истина. И там было бы видно, как на ладони, кто же именно потопил корабль и загубил людей.

Но этих объяснительных не будет. Очень хочу, чтобы исторический суд чести состоялся. По одну сторону барьера встали бы свидетелями те, кто честно выполнил свой долг и остался навечно на своем боевом посту, а по другую сторону те, по чьей вине случилась эта трагедия.

Может быть, когда-нибудь будет написан сценарий фильма на эту тему, и наши потомки увидят нас живыми, в действии. Будем надеяться. А что касается взрыва под днищем нашего корабля, то тут один вывод и ответ – диверсия. Значит, итальянцы слов на ветер не бросали. Жаль, кое-где не вняли этим словам.

Севастополь.

1997 г.

Иллюстрации

Рождение линкора «Джулио Чезаре» на верфях Генуи. 1908 г.

Командир 10-й флотилии МАС капитан 2-го ранга Валерио Боргезе

Человекоуправляемая торпеда в море

Таким был линкор «Новороссийск»

Командир линкора «Новороссийск» капитан 1-го ранга А. Кухта

Старший помощник командира капитан 2-го ранга Г. Хуршудов (справа) и помощник командира капитан 2-го ранга З. Сербулов

Последний снимок «Новороссийска». Октябрь 1955 г.

Сигнальщики линкора «Новороссийск». Они успели просемафорить – «Прощайте!..»

Ольга Васильевна и Ефим Михайлович Матусевич. Разлученные бездной

Командир дивизиона живучести инженер-капитан-лейтенант Юрий Городецкий с супругой

Носовая часть линкора на разделке металла в Казачьей бухте. 1957 г.

Опрокинувшийся линкор на понтонах. Северная бухта. 1956 г.

Председатель совета ветеранов линкора сегодня – мичман Николай Александрович Бретанчук

Капитан 1-го ранга Юрий Лепехов

Старший матрос линкора «Новороссийск» Виктор Салтыков и автор книги капитан 1-го ранга Николай Черкашин. Севастополь

Один из подводных диверсантов 10-й флотилии МАС Уго Д’Эспозито, признавший участие своих коллег в диверсии против линкора «Новороссийск». 2014 г.

Итальянский журналист Лука Рибустини, ведущий свое расследование обстоятельств гибели «Новороссийска»

Человекоуправляемая торпеда в морском музее Портсмута

Бывший заместитель командира линкора по политчасти капитан 1-го ранга Г. Шестак (справа) и писатель Николай Черкашин в Севастополе. 1988 г.

Когда адмиралы отдают честь матросам. Адмиралы Черноморского флота на Братском кладбище. Севастополь. 1990 г.

Content

Николай Черкашин
Тайна гибели линкора «Новороссийск»

Предисловие

От автора

Часть первая. За три ночи до полной луны…

Они ничего об этом не знают!

Автограф смерти, или Время черных фуражек

«Мы думали, началась война!»

«Спокойно, ребятки, спокойно!..»

«Плыть к берегу!»

«Мы доплывем!»

«Мачта шла по звездам…»

«Взрыв опрокинул чернильницу»

«Рулевой – живой!»

«Карабах» спешит на помощь

Часть вторая. Счастливцев было только девять…

Письмо из Чувашии

Письмо из Витебска

Письмо из Нью-Йорка

52 часа в железном гробу

Матрос Семиошко: «Я поцеловал его в медный шлем!..»

Глазами водолаза…

«Их всех можно было спасти!»

«В войну мы были мальчишками…»

Матрос Полковников

«Об этом жутко вспоминать…»

Лейтенантовы вдовы

«Юлий Цезарь» меняет имя

«Чтобы избежать всевозможных диверсий…»

«У него были героические будни…»

«Это был прекрасный корабль!»

Как поднимали линкор

Выслушаем и другую сторону

«Когда я должен был дать команду?»

«Не могу слышать эту песню…»

Их назначили «стрелочниками»

Последняя любовь старпома

Капитан 2-го ранга З. Сербулов

«Все награды остались на корабле»

Часть третья. Что взорвалось?

Старая немецкая мина? Или…

«За короля! За честь знамени!»

Севастопольская «Ольтерра»

«Корабль вздрогнул от двойного взрыва…»

Часть четвертая. Голос из Италии

Кому и зачем это было нужно?

Секретные рейсы «Ачилии»

Кто вы, Уго Д’Эспозито?

Критика критиков

«Советы» наращивают подводную оборону

Часть пятая. Стон памяти

«Это не газон. Это братская могила!..»

Приказано: «Забыть!»

«Я имени его не помню!»

Последний парад

«Меня спасла девочка…»

Мертвые сраму не имут!

К стопам Скорбящего Матроса

«Новороссийск» не кончил боя. Версии и диверсии

Флаг линкора

Приложение

Жизнь и служба на линкоре «Новороссийск»

Иллюстрации