Яков Канявский

Трагический эксперимент. Книга 3

© Канявский Яков, 2024

© Издательство «Четыре», 2024

* * *

Всякую революцию задумывают романтики, осуществляют фанатики, а пользуются её плодами отпетые негодяи.

Томас Карлейль

Всякий раз, когда я вспоминаю о том, что Господь справедлив, я дрожу за свою страну.

Михаил Жванецкий

Народ, забывший своё прошлое, утратил своё будущее.

Сэр Уинстон Черчилль

Глава 1. Первая мировая

Если русские вымирают, значит, это кому-то нужно.

Афоризмы генерала Леонида Шебаршина

На протяжении веков Россия занималась расширением своих владений.

В решении проблем с Польшей и Турцией императрице Екатерине II приходилось попутно иметь дело с Крымским ханством. Династия крымских Гиреев была не только сателлитами Оттоманской Порты, но время от времени она лила воду на мельницы Пруссии, Австрии, Польши, а то и Франции. Кроме того, русской дипломатии и разведке приходилось заботиться об обеспечении свободы торгового флота. Огромную роль в успешном решении поставленной задачи сыграл российский резидент в Константинополе Алексей Михайлович Обресков.

В тот момент король Фридрих II не оставлял надежды натравить турецкого султана на Россию. Канцлер Михайла Воронцов предложил Обрескову завербовать крымского хана, который не устраивал Порту и поглядывал в сторону России. Не без корысти, без смущения требуя себе вознаграждения.

Для постройки крепостей, организации морской торговли (и не в последнюю очередь резидентуры русской разведки) императрица Екатерина была заинтересована в учреждении консульства в Крыму.

Эмиссар киевского генерал-губернатора поручик Бастевик за тысячу червонных, карету с лошадьми и меха добился от крымского хана согласия на создание консульства, кроме того, завербовал личного лекаря хана и установил связь с ранее давшим согласие на сотрудничество с русской разведкой ханским переводчиком Якубом. Работавший параллельно Алексей Обресков сумел тем временем обработать Мустафу III, склонив султана дать согласие на строительство крепости святого Димитрия на Дону.

Одного этого было недостаточно. Необходимость заставляла русского дипломата завербовать осматривающего место для постройки крепости турецкого комиссара, а также подкупить за соболью шкурку визиря и за 500 червонных рейс-эфенди (министра иностранных дел). На Востоке мало дать бакшиш, нужно ещё получить результат. До самого получения разрешения на возведение крепости Обресков не спешил одаривать чиновников.

Одним из исторических героев, олицетворяющих солдатскую доблесть и полководческую славу, был Александр Суворов. Он обладал и политической прозорливостью. Он предсказал судьбу Наполеона, когда тот едва стал генералом Бонапартом. Предвидел столкновение с революционной Францией — и поражения России после «пруссаческой» военной реформы Павла. Он составил подробный план уничтожения Османской империи и освобождения христианских народов. Он отстоял права православных в Речи Посполитой, подавил Польское восстание, занял Варшаву, но был противником присоединения Польши к Российской империи, считал, что полезнее создать на западных рубежах империи дружественное славянское государство.

Не просто отчаянный рубака, но идеолог империи, её победной экспансии, Суворов навеки стал всенародным героем, хотя ни разу не участвовал в оборонительных войнах. Зато его наступательные операции обезопасили Россию от агрессивных соседей. Веками славянских рабов угоняли на крымские и ногайские рынки… Даже в середине XVIII века эта угроза оставалась трагической реальностью.

«Подобной гавани не только у здешнего полуострова, но и на всём Чёрном море другой не найдётся», — писал Суворов об Ахтиарской бухте за десять лет до основания Севастополя. Тогда по инициативе Суворова там были построены первые укрепления. В XVIII веке город назывался то Ахтиаром (Ахтияром), то Севастополем. Есть все основания считать Суворова основателем этого удивительного крымского города.

Город — «гордость русских моряков» — на заре своего существования запомнил крепкую руку Суворова. Генерал-аншеф прибудет в Севастополь 8 февраля 1793 года. В те дни инженер Франц Деволан представил Суворову план строительства береговых укреплений и смету затрат. Граф Рымникский с удовольствием утвердил этот план, превративший только что основанный Севастополь в укреплённую «цитадель Тавриды». Ведь эти бухты Суворов облюбовал ещё в начале 1780-х!

С Деволаном Суворов сперва не нашёл общего языка, они спорили. Однажды во время спора русский француз в отчаянии выпрыгнул в окно. Эта выходка понравилась Суворову, и он выпрыгнул вслед за Францем Павловичем. После этого они подружились и сообща работали над строительством укреплений. В ноябре именно Деволану Суворов продиктует свой план войны с Турцией — войны, которая должна была раз и навсегда покончить с опасным геополитическим соперником России, с Османской империей, потому Суворов и называл этот план «окончанием вечной войны с турками». Над ним Суворов работал весь 1793 год.

Планы покорения Константинополя, освобождения Греции и восстановления Восточной Римской империи во главе с Екатериной Великой были солью российского православного империализма последней четверти XVIII века. С такими планами носились многие «екатерининские орлы», но Суворову, который имел основания готовиться к скорой войне с Портой, удалось создать проект, учитывающий реальное соотношение военных сил и боевую подготовку войск.

Но проекты строительства укреплений в Севастополе и Кинбурне в последний момент не были утверждены. А ведь работы уже шли! Суворов подписал векселя, резонно рассчитывая на государственную казну, а императрица решила обождать со строительством, и правительство отнесло эти затраты на счёт Суворова. Только к июлю императрица смилостивилась и написала директору Заёмного банка П. В. Завадовскому: «Отпустите по получении сего 250 тысяч из банка графу Суворову-Рымникскому». С долгами удалось расплатиться, но бездействие в ожидании денег приводило Суворова в ярость. Это было в Севастополе через десять лет после присоединения Крыма.

В июле 1774-го, после первой екатерининской Русско-турецкой войны, был подписан Кючук-Кайнарджийский мир, по которому Турция признала независимость Крыма. По договору Россия получала возможность свободного плавания по Чёрному морю, которое снова начинало оправдывать древнее прозвание «Русское море». Россия приобретала важные приморские крепости — Азов, Керчь, Кинбурн, ставшие оплотом империи на южных рубежах. В пределы империи вошли долины Кубани и Терека, пространство между Бугом и Днестром. Султану пришлось выплатить и немалую контрибуцию.

Настало время дипломатических и военных действий в Крыму. И Суворов сыграл в этих событиях роль первостепенную. Нужно было усилить «русскую партию» на полуострове.

23 марта 1778 года генерал-поручик Суворов назначен командующим Крымским корпусом. В то время он пользовался безграничным доверием Потёмкина. Причерноморье нужно было оборонять от турок, и Потёмкину требовался деятельный командующий, который бы объединил Крым и Кубань в единый оборонительный фронт. Строились крепости, ретраншементы, фельдшанцы. Обустраивались укреплённые казаками почтовые станции. Воинские посты располагались в трёх вёрстах один от другого. Казаков в Крыму было уже немало, несколько тысяч. Полуостров постепенно обрусел. Следовало укреплять Кинбурн, защищавший Крым со стороны сильнейшей турецкой крепости — Очакова.

Началась переписка Суворова с Гаджи-Мегметом, в которой турецкий капудан-паша отстаивал право османского флота причаливать к берегам Крыма. Суворов непреклонно указывал на самостоятельность крымского ханства, которое при Шагин-Гирее фактически попало под власть Петербурга. В итоге Суворов перекрыл источник пресной воды турецкой эскадры — устье Бельбека. Вооружённый русский отряд не пускал турок к источнику… Эскадра Гаджи-Мегмета бесславно ушла к турецким берегам, в Синоп.

Шагин-Гирей, избранный на безрыбье, не внушал русским дипломатам серьёзного уважения. Было ясно, что это временный и зависимый союзник. Не раз презрительно отзывался о политических способностях хана Потёмкин. Переселение христиан из Крыма в пределы Российской империи было первым шагом России против Шагин-Гирея и на перспективу аннексии Крыма. Эту операцию безупречно провёл Суворов. Местные христиане — в основном греки и армяне — занимались в Крыму торговлей и ремёслами, принося в казну львиную долю доходов. Хан протестовал, но Суворов неумолимо выполнял волю Петербурга. Армян и греков переселяли в Приазовье. Греческое и армянское духовенство поддерживало эту операцию. Суворову помогали митрополит Игнатий и армянский архимандрит.

В знак протеста Шагин-Гирей со свитой покинул Бахчисарай. В переписке с Потёмкиным Суворов уже предлагал заменить Шагин-Гирея на Казы-Гирея — его «закубанского» брата. Высказал Суворов и мысль, которая наверняка уже родилась и в сознании Потёмкина: о целесообразности присоединения Крыма к России. «Бесчисленные полезности таковая перемена при Божием благословении принесёт».

Для такого решительного шага пришло время, когда Суворов уничтожил ногайские орды на Кубани, а Потёмкин обеспечил верность военных и духовных лидеров Крыма. Для татарской знати открылись перспективы службы в могущественной империи. И в день восшествия на престол императрицы, 28 июня 1783 года, Крым присягнул России. Потёмкин подготовил невиданное торжество: татарская знать присягала на скале Ак Кая, гремели салюты, повсюду было выставлено угощение… «Вся область Крымская с охотой прибегла под державу Вашего императорского величества», — докладывал светлейший князь Екатерине.

А Суворов, тщательно подготовив ритуал, принимал присягу ногайцев в Ейском городке. Было устроено даже «великолепное празднество по вкусу сих народов». Солдат державы приказал своему воинству обращаться с новыми подданными империи, «как с истинными собратьями».

По замыслу Суворова, после принятия присяги особо преданные России ногайские чиновники вместе с русскими офицерами должны были отправиться в аулы, приводить к высочайшей присяге народные массы ногайцев. Зачитывались слова манифеста «О принятии полуострова Крымского, острова Тамана и всей стороны Кубанской под державу Российскую», подписанного Екатериной. «Орлы империи» исполнили свой долг. Крым стал российским без единого выстрела — Потёмкину и Суворову удалось предусмотреть все политические последствия, предупредить все эксцессы. Даже Османская империя через несколько месяцев призна́ет вхождение Крыма в состав Российской империи.

Грузия стала частью Российской империи в период с 1801 по 1810 годы, к 1813 году был присоединён Азербайджан. Большая проблема была в том, что эти земли оказались отделены от России Горным Дагестаном (который подчинялся императору лишь формально, на самом же деле был непокорным и враждебным) и Чечнёй, которая вообще не входила в юрисдикцию Российской империи.

С этих территорий, населённых враждебными племенами, совершались постоянные набеги. Кроме того, добраться до недавно присоединённых к России Азербайджана и Грузии оказалось проблематично и небезопасно. Всё это привело к тому, что появился план захвата Горного Дагестана и Чечни. Однако сразу его воплотить в жизнь не удалось, так как началась война с Наполеоном, и лишь в 1816 году генерал Ермолов приступил к воплощению в жизнь задуманного.

Ермолов действовал крайне жёстко, но весьма эффективно. Он прокладывал дороги в самых труднодоступных местах, по которым войска могли быстро перемещаться, возводил всё новые и новые оборонительные укрепления, а с непокорными аулами жёстоко разбирался.

Он возвёл в 1818–1821 годах так называемую Сунженскую оборонительную линию, при попытке захвата которой горцы потерпели одно из первых страшных поражений.

Параллельно с довольно жёсткой политикой Ермолова на Кавказе сеяли смуту и недовольство среди горцев и Турция с Ираном. Они засылали своих эмиссаров и проводили многие другие враждебные операции. Однако после войны России с Ираном (1826–1828) к империи отошли земли нескольких ханств, а после войны с Турцией (1828–1829) Россия присоединила всё Черноморское побережье от самой Кубани и до Аджарии.

В конечном итоге Ермолов подчинил весь Дагестан, Чечню и Закубанье, однако вскоре был отозван с Кавказа.

Закавказье имело большую геополитическую значимость, поэтому оно и было завоёвано раньше Северного Кавказа. Княжества и царства Грузии, ханства на территории Азербайджана и Армении вошли в состав России в конце XVIII — первой четверти XIX века. Кавказская война во многом была вызвана необходимостью наладить коммуникации с уже вошедшим в состав Российской империи Закавказьем. Незадолго до её начала была проложена Военно-Грузинская дорога, связавшая Тифлис с крепостью, построенной русскими во Владикавказе.

Закавказский регион был очень важен с геополитической точки зрения, поэтому за него боролись Персия, Османская и Российская империи. В итоге Россия в этом соперничестве победила, но после присоединения Закавказья наладить коммуникации с регионом мешал незамирённый, как говорили тогда, Северный Кавказ. Поэтому пришлось завоёвывать и его.

После ухода Ермолова в Дагестане и Чечне появилось новое явление — мюридизм. Одной из его главных черт был газават (то есть джихад, священная война с неверными). Движение это стремительно набирало обороты, а вместе с этим с новой силой разгоралась Кавказская война.

Уже в позднее советское время и в 1990-е годы историк из Северной Осетии Марк Блиев пытался возродить обоснование Кавказской войны борьбой с набегами горцев и создал оригинальную теорию набеговой системы, за счёт которой, по его мнению, жило горское общество. Однако его точку зрения в науке не приняли. Не выдерживает она критики и с точки зрения источников, свидетельствующих о том, что средства к существованию горцы добывали скотоводством и земледелием. Кавказская же война для России была войной колониальной, но не совсем типичной.

Это была колониальная война со всеми сопутствующими ей жестокостями. Её можно сравнить с покорением Индии Британской империей или завоеванием Алжира Францией, что тоже затянулось на десятилетия, если не на полвека. Нетипичным было участие в войне на стороне России христианских и отчасти мусульманских элит Закавказья. Из них вышли известные российские политические деятели — например, Михаил Тариэлович Лорис-Меликов из армян Тифлиса, дослужившийся до поста начальника Терской области, позднее назначенный Харьковским генерал-губернатором и, наконец, главой МВД Российской империи.

Понятие «Кавказская война» очень условно. На самом деле она была серией военных кампаний Российской империи против горцев, между которыми были периоды перемирий, порой длительных. Термин «Кавказская война», придуманный дореволюционным военным историком Ростиславом Андреевичем Фадеевым, написавшим по заказу Кавказского наместничества в 1860 году книгу «Шестьдесят лет Кавказской войны», устоялся лишь в поздней советской литературе. До середины XX века историки писали о «кавказских войнах». Для России эта была война с общим врагом — горцами Кавказа — независимо от того, кто населял тот или иной регион. Но каждый из противостоявших России народов считал себя самостоятельным соперником империи.

Шариатское движение на Северо-Восточном Кавказе началось задолго до проникновения России в регион и было связано с исламизацией общественной жизни, быта и нрава горцев в XVII–XVIII веках. Сельские общины всё больше склонялись к замене горских обычаев (адатов) на правовые и бытовые нормы шариата. Российское проникновение на Кавказ первоначально воспринималось горцами лояльно. Только строительство Кавказской линии через весь Северный Кавказ, начавшееся с его северо-западной части в последней трети XVIII века, привело к смещению горцев с их земель, ответному сопротивлению и затяжной войне.

Довольно скоро сопротивление российскому завоеванию приняло форму джихада. Под его лозунгами в конце XVIII века произошло восстание чеченского шейха Мансура (Ушурмы), которое Российская империя с трудом подавила. Строительство Кавказской линии в Чечне и Дагестане способствовало началу нового джихада, на волне которого был создан Имамат, более четверти века сопротивлявшийся империи. Его наиболее известным лидером был имам Шамиль. Имам Шамиль, начавший свою борьбу в качестве лидера Дагестана в 1834 году, сумел заручиться поддержкой чеченцев в 1840 году. Став главой Чечни и Дагестана, он образовал классическое исламское теократическое государство — Имамат, которое просуществовало до лета 1859 года.

В апреле 1859 года, когда столица Имамата — Ведено — была штурмом взята русскими войсками, Шамиль отступил во Внутренний Дагестан, за Андийский хребет. Потеряв 1 апреля Ведено, а к концу мая и всю Чечню, имам не был намерен мириться с этим фактом.

С начала мая он активно укрепляется на новых позициях, дагестанских рубежах. Его не останавливало и то, что к 13 мая из девяти чеченских наибств Имамата — Гехинское, Шалинское, Мичиковское, Ауховское, Ичкерийское, Чеберлоевское, Шубут, Нашхоевское и Шароевское — под его властью не осталось ни одного. Он был намерен стоять на границе, не пускать русских внутрь Дагестана со стороны Чечни. Но на этот период, после Крымской войны, которая закончилась в 1856 году, некоторые воинские части империи были переброшены на Кавказ для подкрепления. План предстоящей в 1859 году летней наступательной операции в Дагестане был окончательно утверждён главным штабом армии 6 мая 1859 года. Согласно этому плану наступление на Дагестан предполагалось вести одновременно тремя отрядами: главным, Чеченским, — из Ичкерии через Андийский перевал, Дагестанским и Лезгинским.

Но имама в горах просто уже не поддерживали. Надо понимать, что Имамат начиная с 1851–1852 годов переживал внутренний кризис: кризис власти, усугублённый тяжелейшим экономическим положением. С середины 1850-х годов от имама стали отходить лица из его ближайшего окружения. В одном из донесений сообщалось: «Наибы и почётные лица представляли Шамилю трудное положение их подчинённых и указывали на постоянные потери, претерпеваемые ими в течение круглого года, то в делах против Чеченского и Дагестанского отрядов, то на Сунженской линии, не имея ни времени для обрабатывания полей, ни для призрения вообще своих семейств, и что проистекающее от того расстроенного положения их домашнего быта по необходимости лишает их возможности сражаться за веру свою с таким же самоотвержением, как бы того требовать можно». Но имам, со слов лазутчиков, об этом и слышать не хотел.

Летописец Мухаммад Тахир ал-Карахи писал, что последние два года в Имамате «из-за сильной засухи и падежа скота усилился голод», «слабость ополченцев ещё больше увеличилась» из-за трудных работ на оборонительных сооружениях, с «мучительными стараниями» возводимых в разных местах. Но главное, практически все местные авторы-современники, произведения местного фольклора были склонны усматривать за падением Имамата исключительно всеобщее предательство, измену, продажность — как наибов, так и всех горцев Имамата.

Вот о чём говорит такой документ: «Чеченцы, опасаясь потерять последние пахотные земли в Чечне и уже не надеясь на защиту Шамиля, хотят выселиться к нам или, как рассказывают другие, хотят просить через султана турецкого соизволения государя императора на свободный пропуск их в Турцию, для приобретения там оседлости».

А ведь Чечня являлась житницей не только горного Дагестана, но и всей равнинной части Северо-Восточного Кавказа. То есть это были земли, которые давали пропитание не только чеченцам, но и населению, которое было вокруг Чечни.

После того как потеряли Ведено, Чечню и имам отступил в Дагестан, многие стали, конечно, задаваться вопросом — что дальше? Укрепившись в Гумбете, на горе Килирдерил меэр у селения Килатль, имам ожидал, что к нему придёт много людей. Но ожидания имама не оправдалась. Не пришли из самых воинственных обществ Анди и Гумбет. Но это неудивительно, если помнить, что с января по апрель 1859 года, вплоть до падения Ведено, андийские и гумбетовские отряды находились на передовых позициях по пути продвижения русских войск, где несли самые большие потери. Горцы не хотели воевать. За этим надо усматривать не трусость и предательство, а логическое следствие колоссального кризиса, в котором пребывал Имамат с 1851 года. Это был кризис, который привёл к тому, что люди разуверились в имаме и в его политике.

А Александр II недавно стал императором. Для него, конечно, после Крымской войны было бы очень желательно иметь хорошую красивую победу. И на этом фоне, на фоне того, что происходило в последние месяцы существования Имамата, Александр II один за другим посылает письма, приказы Барятинскому, который был наделён неимоверными полномочиями на месте… После 1 апреля 1859 года, когда была взята столица Имамата Ведено, император пишет Барятинскому, что, может быть, попытаться закончить эту войну дипломатическим путём, вступить с Шамилем в переговоры, предложить, чтобы он сложил оружие и уехал за пределы Кавказа, обещая достойное содержание.

На Северо-Восточном Кавказе, где долго находился центр сопротивления России (горные Чечня и Дагестан), война закончилась благодаря успешной политике наместника Кавказского князя Александра Ивановича Барятинского, блокировавшего и пленившего в 1859 году Шамиля в дагестанском ауле Гуниб.

Имам соглашался пойти на перемирие с русскими, если они отпустят его в Мекку, буквально — «освободят дорогу» в Мекку, вместе с семьёй и некоторыми мюридами. В противном случае между ними ничего нет, «кроме войны». Таким образом, на переговорах о мире, точнее, «сложении оружия», как того требовал главнокомандующий, имам не говорил о заключении мира — речь шла только о «перемирии», то есть временном прекращении военных действий по соглашению сторон.

Барятинский, выслушав 19 августа условия, выдвинутые имамом, на следующий день отправил в Гуниб письмо, в котором изложил все требования имама Шамиля как удовлетворительные взамен на «сложение оружия». За это главнокомандующий «именем государя» предлагал: 1) «имаму и всем находившимся на Гунибе полное прощение»; 2) «дозволение самому Шамилю с семейством ехать в Мекку»; 3) полное обеспечение «путевых издержек и доставление его на место»; 4) обещание «определить размер денежного содержания ему с семейством». Имам с сыновьями должен был явиться в ставку главнокомандующего и скрепить это соглашение подписями.

Имам отказался ехать в ставку главнокомандующего. Ответ под диктовку имама гласил: «Если вы отпустите меня с семьёй, детьми и с некоторыми из моих асхабов в хадж, то между нами — мир и согласие, в противном случае — меч обнажён и рука тверда».

Дмитрий Милютин, начальник штаба, подтверждал, что сверх всякого ожидания был получен чрезвычайно дерзкий ответ: «Мы не просим у вас мира и никогда с вами не помиримся; мы просили только свободного пропуска на заявленных нами условиях».

Перемирие, на которое имам рассчитывал, — то есть прекращение огня и свободный выход с осаждённой горы — не состоялось. А мира с русскими имам не искал.

После переговоров почётную сдачу принял князь Барятинский. Князя наградили чином генерал-фельдмаршала, орденами Андрея Первозванного и св. Георгия II степени. В истории он остался как «Победитель Шамиля». Став пленником, Шамиль не сомневался, что его рано или поздно убьют. Но его не только не убили, но и предоставили дом в Калуге, где он мог проживать со всем семейством, во дворе дома построили мечеть и выделили 15 тысяч годового содержания. Младшего сына отправили учиться в пажеский корпус. Такое великодушие ему было непонятно, и вскоре чувство ненависти сменилось беспредельной благодарностью. Через несколько лет он писал царю: «Ты, Великий Государь, подарил мне жизнь… покорил моё сердце».

Через несколько лет Шамиль вновь обращается к царю с просьбой принести присягу на верноподданство, и он готов принести её всенародно. Торжественную присягу он вместе со своими сыновьями принял 26 августа 1866 года в парадном зале Калужского губернского дворянского собрания. Через три года он был возведён в дворянское сословие. В 1869 году он отправился с семьёй в хадж — в Мекку и Медину. В Медине он и оставался до 1871 года, где заболел и умер.

После Шамиля Имамат Дагестана и Чечни перестал существовать. Но горцы Северо-Западного Кавказа (Закубанской Черкесии) Шамилю практически не подчинялись и продолжали вести партизанскую борьбу против Кавказской армии до 1864 года. Они жили в труднодоступных горных ущельях недалеко от побережья Чёрного моря, через которое получали помощь от Османской империи и западных держав.

Переселение адыгов (или черкесов) с российского Кавказа на территорию Османской империи было добровольным. Недаром они уподобляли себя первым мусульманам, которые в 622 году добровольно ушли вместе с пророком Мухаммедом из языческой Мекки в Ясриб, где построили первое мусульманское государство. И те и другие называли себя мухаджирами, совершившими переселение (хиджру).

Внутрь России черкесов никто не депортировал, хотя за уголовные преступления и неповиновение властям туда ссылали целые семьи. Но при этом само мухаджирство было насильственным изгнанием с родины, поскольку его главной причиной был сгон с гор на равнину в конце Кавказской войны и после неё. Военные власти северо-западной части Кавказской линии видели в черкесах вредные для российской власти элементы и подталкивали их к эмиграции.

Во время российского завоевания, продолжавшегося с конца XVIII века до середины 1860-х годов, место жительства черкесов и других коренных жителей Северо-Западного и Центрального Кавказа не раз менялось. Военные действия заставляли их искать убежища в горах, откуда их в свою очередь выселяли российские власти, образуя из черкесов большие поселения на равнине и в предгорьях в пределах Кавказской линии.

Первые массовые переселения происходили во время Кавказской войны, но они ограничивались Северным Кавказом и Предкавказьем. Российские военные власти целыми деревнями переселяли замирённых горцев в пределы Кавказской линии. Похожую политику вели имамы Дагестана и Чечни, создавая в горах посёлки своих сторонников с равнины и переселяя непокорные селения. Исход горцев за пределы Кавказа, в Османскую империю, начался в конце войны и шёл до падения царского режима, в основном во второй трети XIX века. Особенно сильно он затронул Северо-Западный Кавказ, подавляющее большинство коренного населения которого выехало в Турцию. Толчком к мухаджирству стали насильственные переселения с гор на равнину, в окружение казачьих станиц.

Среди мухаджиров были также чеченцы и дагестанцы. Об этом есть много документов. Но подавляющая масса эмигрантов была из Черкесии. Это связано с разногласиями в военной администрации региона. Сторонники выселения горцев на равнину и далее, в Османскую империю, преобладали в Кубанской области, созданной в 1861 году на территории нынешнего Краснодарского края. Начальство Дагестанской области выступало против переселения горцев в Турцию. У начальников подразделений Кавказской линии, преобразованных после войны в области, были широкие полномочия. Сторонники выселения черкесов смогли убедить в своей правоте Кавказского наместника в Тифлисе.

В конце XIX века к власти здесь пришли противники мухаджирства, считавшие его нецелесообразным. Но к этому времени большинство горцев Северо-Западного Кавказа уже уехали в Османскую империю, а их земли заняли казаки и колонисты из России. Похожие перемены в политике колонизации можно найти и у других европейских держав, в частности, Франции в Алжире.

Сколько черкесов погибло при переселении в Турцию, точно никто не считал. Историки из черкесской диаспоры говорят об истреблении целых народов. Такая точка зрения появилась ещё у современников мухаджирства. Крылатым стало выражение дореволюционного кавказоведа Адольфа Берже о том, что «черкесы… уложены на кладбище народов». Но не все с этим согласны, и размеры эмиграции оценивают по-разному. Известный турецкий исследователь Кемаль Карпат насчитывает до двух миллионов мухаджиров, а российские историки говорят о нескольких сотнях тысяч эмигрантов.

Такая разница в цифрах существует потому, что на Северном Кавказе до его российского завоевания не велось статистики. Османская сторона фиксировала только легальных переселенцев, но было ещё множество «нелегалов». Тех, кто погиб в пути от горных аулов до побережья или на кораблях, никто толком не считал. А ещё мухаджиры умирали в портах Османской империи во время карантина.

К тому же Россия и Османская империя не сразу смогли договориться о совместных действиях по организации переселения. Когда же мухаджирство отошло в историю, изучение его в СССР до позднего советского времени находилось под негласным запретом. В годы холодной войны сотрудничество турецких и советских историков в этой области было практически невозможным. Серьёзное изучение мухаджирства на Северном Кавказе началось только в конце XX века.

22 октября 1784 года экспедиция под началом иркутского купца Григория Шелихова основала первое постоянное поселение на острове Кадьяк у берегов Аляски. Тогда и возникла Русская Америка. Корабли «Три святителя», «Св. Симеон» и «Св. Михаил» достигли Аляски 14 августа. Примерно два месяца ушли на выбор подходящего места и подготовительные работы. Через четыре года посёлок пострадал от цунами и был перенесён на другую оконечность острова, получив название Павловской гавани.

В 1793 году на Кадьяк прибыли пять монахов из Валаамского монастыря во главе с вновь назначенным епископом Кадьякским Иоасафом, которые принялись обращать алеутов в православие и возвели их силами храм.

В 1795 году началась колонизация континентальной Аляски, спустя ещё четыре года была заложена будущая столица Русской Америки — Ситка, где вскоре жили двести русских и тысяча алеутов.

Главным видом экономической деятельности на протяжении всей истории Русской Аляски являлась добыча соболей, лисиц, бобров и каланов. Меха пользовались огромным спросом не только в России, но и в Европе, где климат был намного суровее теперешнего.

Параллельно с Шелиховым территорию пытались осваивать люди купца Лебедева-Ласточкина, но в 1798 году он разорился. Шелихов же умер в 1795 году сказочно богатым человеком. Лишь за первые три года работы он сумел приумножить первоначально вложенный капитал в двадцать раз.

В 1799 году его зять, граф и камергер Николай Резанов, основал Российско-Американскую компанию, в состав акционеров которой вошли члены императорской фамилии. Российско-Американская компания создавалась по образу и подобию британской Ост-Индской компании. Указом Павла I частному предприятию были даны полномочия управлять Аляской, присвоен флаг, разрешено иметь вооружённые формирования и корабли.

Фактическим правителем края на 20 лет стал сподвижник Шелихова Александр Баранов, такой же талантливый предприниматель и эффективный менеджер, как его предшественник. В 1808 году он основал новую столицу — Ново-Архангельск. В 1824 году Россия и Британия заключили соглашение, установившее границу между Русской Америкой и Канадой.

Индейцы рассказывали русским, что в стародавние времена на Аляске жили рослые, светлокожие и бородатые люди, поклонявшиеся иконам. Некоторые историки полагают, что это могли быть новгородские ушкуйники, бежавшие от террора Ивана Грозного, но доказательств нет.

Открыл Аляску в 1648 году казак Семён Дежнев. Выйдя на семи кочах из устья Колымы, он прошёл «из Студёного моря в Тёплое» и завершил путь в Анадыре. Имя Дежнева носит мыс на Чукотке — это крайняя северо-восточная оконечность Евразии.

Пётр I не вполне доверял информации Дежнева и организовал экспедицию Витуса Беринга и Алексея Чирикова, чтобы окончательно удостовериться, соединена Азия с Америкой или нет.

Корабли Беринга и Чирикова отправились в плавание уже после смерти царя-реформатора, 8 июня 1728 года, и прошли с юга на север проливом, названным в честь Беринга, но американского берега не увидели из-за тумана.

В 1732 году моряки бота «Св. Гавриил» под началом Михаила Гвоздева впервые высадились на Аляске. В 1741 году вторая экспедиция Беринга и Чирикова подробно обследовала и нанесла на карту побережье Аляски и Алеутские острова.

Из западных европейцев первым побывал на Аляске Джеймс Кук в 1778 году. Спустя несколько месяцев испанская экспедиция Гонсало де Аро посетила Кадьяк, где была гостеприимно встречена русскими.

По мнению исследователей, колонизация Сибири оказалась одним из самых удачных проектов в истории России, потому что при поддержке и поощрении со стороны государства опиралась, прежде всего, на частную инициативу.

На Аляске поселенцы жили в соответствии со словами Николая Некрасова — «землю да волю им дали». Шелихов прославился фразой: «Купецкое происхождение не есть подлое».

Один из колонистов на вопрос Баранова, собирается ли он когда-нибудь вернуться в центральную Россию, ответил отрицательно, пояснив: «В Америке бар нету!»

Участь коренного населения была не столь радужной. Аборигенов заставляли платить дань мехами, непокорных забивали в колодки и секли розгами. По-разному сложились отношения между русскими и двумя основными группами местных обитателей.

Воинственные колоши (тлинкиты), быстро научившиеся обращаться с огнестрельным оружием, отчаянно сопротивлялись колонизации. Миролюбивые алеуты, издавна страдавшие от притеснений со стороны колошей, охотно нанимались на работу к новым хозяевам. Алеуты стали жить в деревянных избах и одеваться в русскую одежду. Очень скоро возникли смешанные браки. Практически все они крестились, а священник Иоанн Венеаминов, прозванный «апостолом Аляски», изучил алеутский язык и перевёл на него Библию. Часть алеутов исповедует православие и сегодня. При этом из-за алкоголизма и европейских болезней численность алеутов сократилась с примерно 20 тысяч до 2247 человек в 1834 году.

Одним из главных препятствий на пути активной колонизации Аляски стал кровавый и ожесточённый конфликт русских поселенцев с воинственным индейским племенем тлинкитов в начале XIX века. Это противостояние в дальнейшем имело серьёзные последствия: из-за него на долгие годы остановилось проникновение русских вглубь американского материка. К тому же после этого Россия была вынуждена отказаться от амбициозных планов овладеть ещё и тихоокеанским побережьем к юго-востоку от Аляски вплоть до острова Ванкувер (в настоящее время — территория канадской провинции Британская Колумбия).

Стычки русских с тлинкитами (наши колонисты их называли колошами или колюжами) регулярно происходили ещё в конце XVIII века, но полномасштабная война вспыхнула в 1802 году с внезапного нападения индейцев на крепость Михаила Архангела на острове Ситка (сейчас — остров Баранова). Современные исследователи называют несколько её причин. Во-первых, в составе промысловых партий русские привели на землю тлинкитов их давних злейших врагов — эскимосов-чугачей. Во-вторых, отношение пришельцев к аборигенам не всегда было, мягко говоря, почтительным. По свидетельству лейтенанта русского флота Гавриила Давыдова, «обхождение русских в Ситке не могло подать колюжам доброго о них мнения, ибо промышленные стали отнимать у них девок и делать им другие оскорбления». Тлинкиты были недовольны ещё и тем, что русские во время промысла в проливах архипелага Александра нередко присваивали индейские кормовые припасы.

Но главная причина неприязни тлинкитов к русским промышленникам была в другом. Изначально наши «конкистадоры» пришли на побережье Аляски ради добычи каланов (морских бобров) и продажи их меха в Китай. Как пишет современный российский историк Александр Зорин, «хищнический промысел морского зверя, который развернула Российско-Американская компания, подрывал основу экономического благосостояния тлинкитов, лишая их главного товара в выгодной торговле с англо-американскими морскими торговцами, чьи подстрекательские действия послужили своеобразным катализатором, ускорившим развязывание назревавшего военного конфликта. Необдуманные и грубые поступки русских послужили толчком к объединению тлинкитов в борьбе за изгнание РАК со своих территорий. Борьба эта вылилась в открытую войну против русских поселений и промысловых партий, которую тлинкиты вели как в составе обширных союзов, так и силами отдельных кланов».

И действительно, в развернувшейся жестокой конкуренции за морской промысел у северо-западного побережья Северной Америки местные индейцы видели своими главными врагами именно русских, которые пришли сюда всерьёз и надолго. Англичане и американцы лишь изредка наведывались сюда на кораблях, поэтому представляли для аборигенов гораздо меньшую угрозу. К тому же они взаимовыгодно выменивали у индейцев ценный мех на европейские товары, в том числе огнестрельное оружие. А русские на Аляске сами добывали мех и мало чего могли предложить тлинкитам взамен. К тому же сами они отчаянно нуждались в европейских товарах.

Историки до сих пор спорят о роли американцев (в России их тогда называли бостонцами) в провоцировании индейского восстания против России в 1802 году. Академик Николай Болховитинов не отрицает роль этого фактора, но считает, что «происки бостонцев» были намеренно преувеличены руководством Российско-Американской компании, а на самом деле «большинство английских и американских капитанов занимали нейтральную позицию либо благожелательно относились к русским». Тем не менее одним из непосредственных поводов к выступлению тлинкитов стали действия капитана американского судна «Глоуб» Уильяма Каннингема. Он пригрозил индейцам полным прекращением с ними всяческой торговли, если они не избавятся от русского присутствия на их земле.

В результате в июне 1802 года тлинкиты в количестве полутора тысяч неожиданно атаковали и сожгли крепость Михаила Архангела на острове Ситка, уничтожив её немногочисленный гарнизон. Любопытно, что и в обороне русского поселения, и в нападении на него участвовало несколько американских матросов, причём некоторые из них дезертировали с американского судна «Дженни», которым командовал капитан Джон Крокер. На следующий день, также воспользовавшись фактором внезапности, индейцы перебили возвращавшуюся в крепость промысловую партию, а взятых в плен полукровок-креолов Василия Кочесова и Алексея Евглевского до смерти замучили пытками. Через несколько дней тлинкиты уничтожили 168 человек из Ситхинской партии Ивана Урбанова. Уцелевших русских, кадьякцев и алеутов, в том числе вызволенных из плена женщин и детей, взяли на борт оказавшиеся поблизости британский бриг «Юникорн» и два американских судна — «Алерт» и небезызвестный «Глоуб». Как горько замечает Болховитинов, его капитан Уильям Каннингем захотел «по-видимому, полюбоваться результатами своей антирусской агитации».

Потеря Ситки стала тяжёлым ударом для главного правителя русских колоний в Северной Америке Александра Баранова. Он с трудом удержался от немедленной мести и решил накопить силы для ответного удара по тлинкитам. Собрав внушительную флотилию из трёх кораблей и 400 туземных байдарок, в апреле 1804 года Баранов отправился в карательную экспедицию против тлинкитов. Он намеренно выстроил свой маршрут не по кратчайшему пути, а по огромной дуге, чтобы наглядно убедить местных индейцев в русском могуществе и неизбежности наказания за разорение Ситки. Это ему удалось — при приближении русской эскадры тлинкиты в панике покидали свои селения и прятались в лесах. Вскоре к Баранову присоединился военный шлюп «Нева», совершавший под командованием знаменитого капитана Юрия Лисянского кругосветное путешествие. Итог сражения был предопределён — тлинкиты были разгромлены, а вместо уничтоженной ими крепости Михаила Архангела Баранов основал поселение Ново-Архангельск, ставшее столицей Русской Америки (теперь это город Ситка).

Однако на этом противостояние Российско-Американской компании с индейцами не закончилось — в августе 1805 года тлинкиты уничтожили русскую крепость Якутат, вырезав там всех русских и алеутов, невзирая на возраст и пол. Известие об этом вызвало брожение среди коренных обитателей Аляски. Так тяжело восстановленный среди них авторитет России снова оказался под угрозой. По мнению Болховитинова, за время войны 1802–1805 годов погибло около полусотни русских «и с ними ещё много островитян», то есть союзных им аборигенов. Сколько людей потеряли тлинкиты, естественно, никто не считал.

В одном из музеев Аляски хранятся захваченные ими трофеи: медная пушка и шпага коменданта Якутата Ларионова. Сын Ларионова провёл в плену у тлинкитов пятнадцать лет. Когда русские осадили Ситку, колоши ночью ускользнули из неё, предварительно умертвив своих детей и стариков, а также собак, чтобы не выдали их лаем.

Завоеватели тоже расправлялись с противниками, но детей всё-таки не трогали. Колоши понимали это по-своему. Один из пленников заявил Баранову: «Я тебя не боюсь, это вы боитесь даже младенцев!» Одного православного миссионера колоши съели, заявив, что в духе христианского учения причастились плотью и кровью.

Тут следует ответить на закономерный вопрос — почему владения огромной и могущественной Российской империи оказались так уязвимы перед нападениями сравнительно небольшого племени диких индейцев? Тому было две причины, тесно связанные между собой. Во-первых, собственно русское население Аляски тогда составляло несколько сотен человек. Ни правительство, ни Российско-Американская компания не озаботились заселением и хозяйственным освоением этой огромной территории. Для сравнения: за четверть века до этого только в Канаду с юга переселилось свыше 50 тысяч лоялистов — британских колонистов, сохранивших верность английскому королю и не признавших независимость США. Во-вторых, у русских поселенцев катастрофически не хватало снаряжения и современного вооружения, в то время как противостоящих им тлинкитов англичане и американцы регулярно снабжали ружьями и даже пушками. Посетивший с инспекционной поездкой Аляску в 1805 году русский дипломат Николай Резанов отмечал, что у индейцев «ружья английские, а у нас охотские, которые никогда никуда за негодностию их не употребляются».

Находясь на Аляске, Резанов в сентябре 1805 года купил у зашедшего в Ново-Архангельск американского капитана Джона Д’Вулфа трёхмачтовую бригантину «Юнона», а весной следующего года со стапелей местной верфи торжественно спустили на воду восьмипушечный тендер «Авось». На этих кораблях в 1806 году Резанов отправился из Ново-Архангельска в испанский форт Сан-Франциско. Он рассчитывал договориться с испанцами, владевшими тогда Калифорнией, о торговых поставках продовольствия для Русской Америки. Нам вся эта история известна по популярной рок-опере «Юнона и Авось», романтический сюжет которой основан на реальных событиях.

Заключённое в 1805 году перемирие между Барановым и верховным вождём тлинкитского клана киксади Катлианом зафиксировало хрупкий статус-кво в регионе. Индейцам не удалось изгнать русских со своей территории, но они сумели отстоять свободу. В свою очередь Российско-Американская компания хоть и вынуждена была считаться с тлинкитами, но смогла сохранить свой морской промысел на их землях. Вооружённые стычки между индейцами и русскими промышленниками неоднократно случались на протяжении всей последующей истории Русской Америки, но всякий раз администрации РАК удавалось их локализовать, не доводя ситуацию до крупномасштабной войны, как в 1802–1805 годах.

18 марта 1867 года русские владения в Америке общей площадью 580107 квадратных километров были проданы США за 7,2 млн долларов — вопреки распространённому в России мифу, именно проданы, а не переданы в аренду на 99 лет.

Договор подписали в Вашингтоне госсекретарь Уильям Сьюард и российский посланник барон Эдуард Стекль. 23 марта о случившемся сообщили петербургские газеты. Последние русские (309 человек) покинули Ново-Архангельск 30 ноября 1868 года. Объяснить свои действия обществу царское правительство не потрудилось. Многие восприняли продажу Аляски с возмущением. «Санкт-Петербургские ведомости» описывали, как в день официальной передачи территории российский флаг «не хотел спускаться», так что пришлось послать матроса влезть на флагшток и отвязать его.

Дополнительную политическую остроту вопросу придало то, что инициатива продажи Аляски всецело приписывалась брату императора великому князю Константину Николаевичу, главному придворному либералу. За продажу Аляски выступал не только Константин Николаевич, но и такие несомненные патриоты, как канцлер Горчаков и генерал-губернатор Восточной Сибири граф Муравьёв-Амурский. И резоны у них были.

250 лет Россия неизменно стремилась быть ключевым геополитическим игроком, что с неизбежностью вело к вражде с державой, больше других претендующей на то же самое. В XIX веке таковой являлась Британия. В ходе Крымской войны возникли опасения, что Аляску могут захватить британцы, а противопоставить этому будет нечего, так лучше уж передать её дружественному государству.

Судя по официальному отчёту Министерства финансов, «за уступленные Североамериканским Штатам российские владения в Северной Америке поступило от означенных Штатов» почти 11 363 млн рублей, из которых 10 973 млн рублей были израсходованы за границей на покупку принадлежностей для трёх железных дорог: Московско-Рязанской, Рязанско-Козловской и Курско-Киевской, а остальные 390 тысяч рублей поступили наличными деньгами. Однако, как установил современный историк И. Б. Миронов, автор специального исследования «Роковая сделка: как продавали Аляску» (2007), американцы надули русское правительство, поскольку просрочили платёж на целых три месяца, и с учётом утерянных банковских процентов недостача составила 341 838 рублей (213 648 долларов), а означенные деньги поступили не на счёт Государственного казначейства, а на личный счёт главного лоббиста этой сделки барона Э. А. Стекля. Вместе с тем историк установил крайне любопытный факт: главными акционерами тех самых железных дорог являлись сам великий князь Константин Николаевич, его старый «подельник» министр финансов Михаил Христофорович Рейтерн и князь Михаил Михайлович Долгоруков, приходившийся родным братом небезызвестной княгине Екатерине Михайловне Долгоруковой (светлейшей княгине Юрьевской), которая была тайной супругой государя-императора Александра II.

В США сделку тоже встретили без энтузиазма. Пресса бичевала «глупость Сьюарда», который «купил у русских сундук со льдом». А в конце XIX века на Аляске открыли золото. Геолог Владимир Обручев утверждал, что только в период до русской революции американцы добыли там драгоценного металла на 200 миллионов долларов.

Переход Аляски под юрисдикцию Соединённых Штатов тлинкиты встретили с возмущением. Они считали, что русские не имели права продавать их земли. Когда потом в конфликты с индейцами вступали американцы, они всегда действовали в свойственной им манере: на любые попытки сопротивления немедленно отвечали карательными рейдами. Тлинкиты очень обрадовались, когда в 1877 году США временно вывели свой воинский контингент с Аляски для борьбы с индейцами племени не-персе в Айдахо. Они простодушно решили, что американцы покинули их земли навсегда. Оставшись без вооружённой защиты, американская администрация Ситки (так теперь назывался Ново-Архангельск) спешно собрала ополчение из местных жителей, главным образом русского происхождения. Только благодаря этому удалось избежать повторения резни 75-летней давности.

Любопытно, что история русско-тлинкитского противостояния не закончилась с продажей Аляски американцам. Формальное перемирие 1805 года между Барановым и Катлианом аборигены не признавали, поскольку оно было заключено без соблюдения соответствующих индейских обрядов. И лишь в октябре 2004 года по инициативе старейшин клана киксади и американских властей на священной поляне тлинкитов состоялась символическая церемония примирения России с индейцами. Россию в ней представляла Ирина Афросина — прапраправнучка первого главного правителя русских колоний в Северной Америке Александра Баранова.

24 апреля 1877 года началась очередная русско-турецкая война. Россия объявила войну Турции. Петербург надеялся на быструю войну, чтобы избежать вмешательства великих европейских держав, опасавшихся усиления России на Балканском полуострове, на Кавказе и захвата русскими проливов Босфор и Дарданеллы, Константинополя-Стамбула. Однако из-за стратегических ошибок русского верховного командования война приняла затяжной характер, и Россия не смогла решить основные стратегические задачи на Балканах и в зоне проливов.

Война была вызвана двумя основными предпосылками. Во-первых, это историческое противостояние России и Турции в трёх регионах — на Кавказе, в Причерноморье (включая зону проливов) и на Балканском полуострове. При этом русская цивилизация решала стратегические задачи по созданию устойчивых естественных границ на Кавказе и Дунае, обеспечению безопасности на южном направлении. А для этого необходимо было занять проливы Босфор и Дарданеллы, чтобы закрыть Чёрное (Русское) море для враждебных держав. У России уже был печальный опыт Восточной войны 1853–1856 гг., когда флоты Англии и Франции блокировали более слабый русский флот и высадили экспедиционную армию в Крыму. Деградация вооружённых сил, экономики, внутренняя нестабильность Османской империи облегчали эту задачу.

С другой стороны, Турция надеялась при поддержке западных держав взять реванш за прежние поражения, удержать за собой владения на Балканах. Османскую империю поддерживали Англия, Австрии и Франция, которые боялись экспансии России на Балканах и на Кавказе, выхода русских к южным морям. Поэтому британцы и французы пытались стравить Россию и Турцию.

Во-вторых, в середине XIX в. Османская империя находилась в состоянии затяжного социально-экономического, национального и политического кризиса. Прежние реформы и попытка модернизировать страну по западному пути не смогли остановить разложение основ турецкого феодального государства и его распад. Некогда могущественная военная держава представляла собой экономически отсталую аграрную страну, экономика и финансы которой были подчинены западным государствам.

Сельское хозяйство в Анатолии стояло на той же ступени, что и 500 и даже 1000 лет назад. Крупные помещики владели большей и лучшей частью земли, сдавая её в аренду крестьянам. Помещики беззастенчиво грабили полностью зависимых от них арендаторов. В отдельных районах империи сохранялись оброк и барщина. Всё это самым отрицательным образом сказывалось на сельском хозяйстве страны и было тяжёлым бременем для крестьянства. Налоговая система разоряла страну. Основным сельскохозяйственным налогом был ашар (натуральный налог), который, как правило, отдавался властями на откуп. Откупщики собирали десятину, четверть или даже треть урожая, разоряя крестьян. Другие налоги также были разорительны для населения. Налоговый гнёт усиливался процветающим в стране ростовщичеством. В стране была крайняя неразвитость транспортной сети. Длина всех железных дорог империи составляла в 1870-х годах только 1600 км, в Анатолии было всего две небольшие железнодорожные линии. Шоссейных дорог почти не было, грунтовые находились в очень плохом состоянии.

Промышленность была в бедственном состоянии. Её уровень был таким низким, что Османская империя покупала в Европе почти все потребительские товары, кроме продукции сельского хозяйства. Страна не имела предприятий сталелитейной промышленности и машиностроения. В жалком состоянии были немногочисленные предприятия добывающей промышленности. В полном упадке была даже ранее процветающая текстильная отрасль. Резко упало производство изделий из шёлка и шерсти в таких древних традиционных центрах, как Дамаск, Халеб и Бейрут.

Незаконные поборы и взяточничество, которые в XIX столетии поразили буквально все сферы жизни Турции, самым пагубным образом сказывались на экономике страны. Дело дошло до того, что управу на местных чиновников можно было найти только с помощью ещё большей взятки вышестоящему должностному лицу в соответствующем ведомстве. Продавалось и покупалось буквально всё — от важнейших постов в центральном и провинциальном аппарате до рядовых, но доходных должностей в судебном ведомстве и полиции и т. д.

Кроме того, развитию экономики мешали внешние факторы. Западный капитал превращал Турцию в рынок сбыта европейских промышленных товаров и источник дешёвого сельскохозяйственного сырья. На основе режима капитуляций, который западные страны навязали Стамбулу, иностранные товары облагались крайне низкими ввозимыми пошлинами. В таких условиях местное промышленное производство, находившееся в зачаточном состоянии, не могло конкурировать с развитыми западными производствами. Турция постепенно становилась полуколонией Запада. С середины столетия Порта постоянно погашала дефицит государственного бюджета с помощью внешних займов. К 1876 году Турция получила 14 займов, её внешний долг составлял 277 млн лир (более 6 млрд франков). Выплата долга обеспечивалась обычно передачей иностранным банкам ряда статей государственного дохода. В результате османское правительство постепенно утрачивало контроль над финансами страны. В 1870-х годах около половины бюджетных расходов империи шло на погашение долга и выплату процентов. И ситуация постоянно ухудшалась.

К подчинению страны иностранному капиталу вело и безоглядное предоставление концессий западным предпринимателям и банкирам. Так, иностранный капитал получил несколько концессий на строительство железных дорог, на разработку природных ископаемых, учреждение банков. В 1856 году англо-французским капиталом был учреждён Оттоманский банк. Он получил статус государственного банка империи. При этом условия концессионных соглашений были крайне невыгодны для Османской империи. Они разоряли страну, усиливали её зависимость от Запада и обогащали западных промышленников и банкиров. Внешняя торговля страны также попала в зависимость от западного капитала. Значительный дефицит внешнеторгового баланса был постоянным. Турция стала рынком сбыта и источником сырья для иностранного капитала.

Несмотря на столь плачевное состояние экономики, султан и его окружение расточительно распоряжались доходами страны. Огромные суммы тратились на содержание султанского двора, строительство дворцов, покупку за границей современного оружия. Только в годы правления султана Абдул Азиза (1861–1876) на сооружение дворцов было истрачено более 7 млн лир (161 млн франков). Огромные средства уходили на пополнение флота, корабли заказывали за границей. Расточительство султана и Порты дополнялись казнокрадством в военном ведомстве, махинациями поставщиков снаряжения и продовольствия для армии и флота.

Внешнеполитическое положение империи было также весьма неблагоприятным. После Крымской войны Турция не добилась значительных территориальных уступок и контрибуции от России. При этом Стамбул всё больше терял самостоятельность во внешней политике. Европейские державы постоянно и по любому поводу вмешивались даже во внутренние дела некогда могущественной османской державы. Турция не стала полной колонией и не была разделена между колониальными империями Запада только потому, что соперничество держав мешало прямому захвату ими территорий Османской империи. Стамбул стал ареной постоянной дипломатической борьбы и интриг западных держав за преобладающее экономическое и политическое влияние. Под предлогом помощи в проведении реформ или под видом защиты той или иной группы немусульманского населения Турции ведущие европейские державы через своих послов в Стамбуле вмешивались в дела страны, стремясь закрепить и усилить свои позиции в экономике, финансах, обеспечить доминирование в сфере политики. При этом дело доходило до военно-политического давления на Стамбул. Так, 1860 году в Ливане друзы (арабская этноконфессиональная группа) при попустительстве османских властей вырезали тысячи христиан (преимущественно католиков-маронитов, но также греческих католиков и православных). Угроза французской военной интервенции заставила Порту восстановить порядок. Под давлением европейских держав Порта пошла на назначение в Ливане христианского губернатора, кандидатура которого выдвигалась османским султаном после согласования с европейскими державами.

Внутриполитическое положение страны в 1860–1870-е годы было весьма напряжённым. Уровень жизни различных слоёв населения падал. Усиление налогового гнёта всё более ухудшало положение крестьянства. Недовольство властями проявлялось как в городе, так и деревне. Против роста налогов и дороговизны бунтовали даже солдаты. Таким образом, Турция была «больным человеком» Европы, и дело шло к её разделу между великими державами.

Одновременно продолжало набирать силу национально-освободительное движение нетурецких народов Османской империи, которое и стало главным поводом для войны. В XIV–XVI вв. Османская империя захватила Балканский полуостров. Южные славяне находились в самом тяжёлом положении среди населения империи, они дополнительно испытывали национальный и религиозный гнёт. Султанское правительство и феодалы стремились любой ценой не допустить отделения от империи какой-либо из захваченных ранее территорий, сохранить власть османов над покорёнными народами. Поэтому отвечали на национальные восстания масштабными репрессиями, террором и локальными бойнями.

Однако по мере ослабления Османской империи сопротивление христианских и славянских народов усиливалось. Особенно широкого размаха национально-освободительное движение на Балканах достигло в 1860–1870-е годы. К этому времени только Греция добилась независимости. Черногория, в упорной борьбе де-факто получившая независимость, не имела юридического статуса суверенного государства. Сербия и Румыния считались вассальными государствами и платили Турции дань. Бесправными провинциями Османской империи оставались Болгария, Босния, Герцеговина и другие области полуострова, где турецкие чиновники и феодалы имели неограниченную власть. «Мы — рабы… Мы не можем даже сказать, что голова, которая у нас на плечах, принадлежит нам», — писал болгарский поэт и революционер Христо Ботев.

В 1868–1869 гг. тяжёлую и кровопролитную борьбу против османов вело население Крита, стремившееся присоединить свой остров к Греции. Порта жестоким образом расправилась с критскими повстанцами. Однако из-за внимания европейской общественности, Турция пошла на уступки, введя на острове самоуправление, укрепившее права христиан.

Наиболее сильным и организованным национально-освободительное движение было в Болгарии, которое значительно усилилось в 60–70-е годы. В 1860-е годы революционер и писатель Георгий Раковский отмечал, что путь к освобождению лежит не через месть отдельным турецким насильникам, а через общенародное вооружённое восстание, которое может возглавить отряд болгарских патриотов, организованный на территории соседнего государства. Летом 1868 года в Болгарию отправился отряд, возглавляемый Стефаном Караджой и Хаджи Димитром, чтобы поднять всенародное восстание. Турки подавили очаг восстания, его лидеры погибли.

Во главе национально-освободительного движения встали Васил Левский и Любен Каравелов. Они пришли к мысли, что восстание надо готовить в самой Болгарии. Был создан Болгарский центральный революционный комитет (БРЦК). В Болгарии создают сеть подпольных революционных комитетов, которые занимались обучением его членов военному делу и снабжением оружием. В 1873 году Васил Левский и его товарищи были казнены в Софии. Массовые аресты и казни дезорганизовали революционную организацию. БРЦК раскололся на фракцию Стефана Стамболова и Панайота Хитова, требовавшую немедленного восстания, и фракцию Любена Каравелова, главы БРЦК, склонявшуюся к необходимости дополнительной работы по подготовке. Сторонники восстания получили преобладающую роль в движении. Революционную организацию возглавил Христо Ботев.

В 1875 году восстала Герцеговина, а затем и Босния. Это привело к активизации болгарских патриотов. В следующем году началось Апрельское восстание, которые было жестоко подавлено турецкими войсками. Турецкие войска совершили массовые убийства мирного населения, в особенности свирепствовали нерегулярные части — башибузуки. Ботев вместе с выпускником Николаевской военной академии лейтенантом русской армии Николой Войновским командовал отрядом из 276 человек, который высадился с прибывшего из Румынии по Дунаю парохода «Радецкий» близ Козлодуя, на северо-западе страны. Однако надежда на всеобщее восстание в данном регионе не оправдалась. К моменту высадки отряда Ботева восстание уже фактически было подавлено по всей стране. По официальной версии, 20 мая (1 июня) Ботев был ранен в грудь и практически сразу же скончался.

Несмотря на поражение, Апрельское восстание поколебало турецкое феодальное господство в Болгарии, а османский террор привлёк внимание мировой общественности великих держав (в первую очередь Англии и Российской империи) к событиям на Балканах. Восстание стало предметом рассмотрения на Константинопольской конференции и одной из причин русско-турецкой войны.

В России с осени 1875 года развернулось массовое движение поддержки славянской борьбы, охватившее все общественные слои. С русским народом славяне Балкан связывали надежду на освобождение от османского ига. Ещё в XVI среди болгарского народа родилась легенда о могучем «дядо Иване» — русском народе, который непременно придёт и избавит от рабства. Эта вера подкреплялась регулярными войнами России с Турцией в XVIII–XIX вв. Выдающиеся победы русского оружия постепенно ослабляли военную мощь Османской империи, подрывали её господство на Балканах и Кавказе, облегчали различным народам борьбу за независимость.

Большую помощь балканским повстанцам оказывали славянские комитеты — единственные легальные организации, собиравшие пожертвования и пересылавшие их к месту назначения. Деньги поступали со всех концов страны. Суммы, собранные по различным каналам и отправленные в помощь повстанцам Боснии и Герцеговины, были весьма значительными. Только Московский славянский комитет к концу 1875 года собрал более 100 тыс. рублей. По мере усиления борьбы на Балканах усиливались и действия в поддержку национально-освободительного движения. Новая волна общественного негодования поднялась в России в связи с террором в Болгарии. В защиту болгарского народа выступили лучшие русские люди — Д. И. Менделеев, Н. И. Пирогов, Л. Н. Толстой, Ф. М. Достоевский, И. С. Тургенев, И. Е. Репин и т. д.

В июне 1876 года против Турции выступила Сербия и Черногория. Это вызвало новый подъём движения в пользу южных славян в России. Продолжался сбор денег. Всего в помощь братским народам было собрано около 4 млн рублей. Началось добровольческое движение. Передовые русские офицеры требовали, чтобы им предоставили право уйти в отставку и вступить в ряды повстанцев. Под давлением общественного мнения царь Александр II разрешил офицерам выходить во временную отставку и в качестве волонтёров вступать в сербскую армию. Сотни русских офицеров взяли отпуск и уехали на Балканы. Вскоре добровольческое движение охватило всю Россию.

Правительственные учреждения и славянские комитеты получали тысячи заявлений от людей различного социального происхождения с просьбой отправить их добровольцами на Балканский фронт. Астраханский губернатор в августе 1876 года сообщал в Петербург: «В последнее время ко мне каждый день являются в значительном числе различного сословия лица с просьбой дать им материальные средства идти в Сербию на войну за единоверных славян, а 16 и 17 августа канцелярия моя была буквально с подобными требованиями осаждаема людьми разных сословий… В толпе находились и женщины, желающие также отправиться в Сербию в качестве сестёр милосердия».

Славянские комитеты, которые имели крупные денежные средства от добровольных пожертвований, взяли на себя организацию отправки добровольцев на Балканы. Были созданы специальные «вербовочные присутствия». Крупными центрами вербовки стали Москва, Петербург, Одесса, Нижний Новгород, Орёл, Екатеринодар, Новочеркасск, Владикавказ и т. д. Славянские комитеты старались в первую очередь послать офицеров, как специально вышедших в отставку, так и отставных. Им выдавали подъёмные и оплачивали железную дорогу до границы. В Белграде они получили оружие и обмундирование. Таким образом, в Сербию было отправлено 700–800 русских офицеров, в основном людей храбрых и опытных. Турецкий офицер, вернувшийся в Константинополь с фронта, писал: «Таких воинов я не видывал, они всегда впереди своих солдат с обнажённой шашкой, нередко с непокрытой головой, бросаются в свалку, нанося жестокие удары направо и налево. Один восторженный вид их должен воодушевлять солдат. О, если бы у нас были такие офицеры!»

Важное значение имела организация медицинской помощи. В декабре 1875 года в Черногорию выехал один из первых санитарных отрядов Российского общества Красного Креста. Русские медики организовали госпиталь в Цетинье и лазарет в Грахове. Группа врачей находила в Дубровнике, принимая беженцев. В 1876 году в Черногории открыли новые пункты медицинской помощи. Руководил ими профессор Медико-хирургической академии Н. В. Склифосовский. В Сербии сначала работал санитарный отряд, который возглавлял известный врач С. П. Боткин. Затем туда стали прибывать новые санотряды из различных городов России. В госпиталях Белграда помогали людям врачи Киевского и Московского санитарных отрядов, в Делиграде — медики из Новгорода, в Крагуеваце — из Рязани, в Ягодине — из Харькова. Большую помощь оказал санитарный отряд Дерптского университета. Российское общество Красного Креста направило в Сербию 115 врачей, 4 провизора, 118 сестёр милосердия, 41 студента и 78 фельдшеров. Общество Красного Креста затратило на помощь раненым и больным Сербии и Черногории около 700 тыс. рублей.

В России прогрессивные круги обосновывали освободительные цели войны, консерваторы говорили о захвате Константинополя, проливов и создание славянской федерации во главе с монархической Россией (идеи мессианства и панславизма). На этот спор наложился традиционный русский спор между славянофилами и западниками. Славянофилы, в лице писателя Ф. М. Достоевского, видели в войне выполнение особой исторической миссии русского народа, заключавшейся в сплочении вокруг России славянских народов на основе православия. Достоевский в своём дневнике в 1876 году писал: «Да, Золотой Рог и Константинополь — всё это будет наше… это случится само собою, именно потому, что время пришло, а если не пришло ещё и теперь, то действительно время уже близко, все к тому признаки. Это выход естественный, это, так сказать, слово самой природы. Если не случилось этого раньше, то именно потому, что не созрело ещё время».

В 1877 году великий русский писатель подтвердил своё мнение: «Константинополь должен быть наш, рано ли, поздно ли… Не один только великолепный порт, не одна только дорога в моря и океаны связывают Россию столь тесно с решением судеб рокового вопроса, и даже не объединение и возрождение славян… Задача наша глубже, безмерно глубже. Мы, Россия, действительно необходимы и неминуемы и для всего восточного христианства, и для всей судьбы будущего православия на земле, для единения его. Так всегда понимали это наш народ и государи его… Одним словом, этот страшный Восточный вопрос — это чуть не вся судьба наша в будущем. В нём заключаются как бы все наши задачи и, главное, единственный выход наш в полноту истории. В нём и окончательное столкновение наше с Европой, и окончательное единение с нею, но уже на новых, могучих, плодотворных началах. О, где понять теперь Европе всю ту роковую жизненную важность для нас самих в решении этого вопроса! Одним словом, чем бы ни кончились теперешние, столь необходимые, может быть, дипломатические соглашения и переговоры в Европе, но рано ли, поздно ли, а Константинополь должен быть наш, и хотя бы лишь в будущем только столетии! Это нам, русским, надо всегда иметь в виду, всем неуклонно».

Западники, в лице И. С. Тургенева, отрицали значение мессианского, религиозного аспекта и считали, что целью войны является не защита православия, а освобождение болгар. Тургенев писал: «Болгарские безобразия оскорбили во мне гуманные чувства: они только и живут во мне — и коли этому нельзя помочь иначе как войною, — ну, так война!» Таким образом, в целом общественное мнение России выступало за освободительную войну против Турции.

Русско-турецкая война 1877–1878 гг. стала одним из важнейших событий второй половины XIX столетия. Она оказала большое влияние на исторические судьбы многих народов, на внешнюю политику великих держав, на будущее Турции, балканских стран, Австро-Венгрии и России. Во многом эта война стала прологом будущей мировой войны. Незавершённость войны превратила Балканы в «пороховой погреб» Европы. Россия не смогла решить исторические задачи по получению проливов и Царьграда-Константинополя, что показало слабость политики России Романовых. С другой стороны, в результате победы русского оружия освободилась от многовекового османского ига Болгария, получили полную национальную независимость Румыния, Сербия и Черногория. Россия вернула южную часть Бессарабии, потерянную после Крымской войны, присоединила Карсскую область, населённую армянами и грузинами, и заняла стратегически важную Батумскую область.

27 июня 1865 года (по новому стилю) — войска генерала Черняева начали решающий штурм Ташкента. Спустя два дня город был окончательно взят, что во многом определило дальнейшую судьбу всего региона и ускорило завоевание Средней Азии.

Примечательно, что на тот момент руководство Российской империи вовсе не ставило перед собой задачу дальнейшей экспансии на юг, а в общем-то, даже наоборот. Буквально только что — в феврале 1865 года — путём соединения Сырдарьинской и Новококандской оборонительных линий в составе Оренбургского генерал-губернаторства была образована Туркестанская область. Её первым военным губернатором стал генерал-майор Михаил Черняев.

Главной задачей было укрепление новой внешней границы. Министерство иностранных дел считало, что по возможности следует избегать конфронтации с Кокандским ханством (а Ташкент тогда входил в его состав): «вооружённое вмешательство может быть допущено только с целью предупредить нарушение наших границ и торговых интересов, но и тогда мы не должны делать новых поземельных приобретений». Наиболее предпочтительным вариантом считалось объявление Ташкентом независимости от ханства, и в то же время нельзя было допустить его захват Бухарским эмиратом, пишет в «Истории завоевания Средней Азии» генерал-лейтенант Михаил Терентьев, один из участников тех военных походов.

В то же время Оренбургский генерал-губернатор Николай Крыжановский дал Черняеву немного другие инструкции: дескать, укреплять границу надо, однако не стоит забывать, что «прочная оборона нередко достигается смелым наступлением». Впрочем, что касается Ташкента, то Крыжановский просил ничего не предпринимать до осени, пока он сам не прибудет в недавно образованную область.

Весной межу Бухарой и Кокандским ханством возобновились столкновения, и Черняев решил воспользоваться этим предлогом, чтобы ускорить события. Делиться славой с Крыжановским он, видимо, не хотел, и в конце апреля отряд под его командованием двинулся в направлении Ташкента «для наблюдения за действиями бухарского эмира».

Первым делом была взята крепость Ниязбек, где располагались гидравлические сооружения ташкентского водопровода. В начале мая отряд Черняева встал лагерем в восьми верстах от Ташкента.

Спустя несколько дней произошло крупное сражение с главными силами Кокандского ханства во главе с муллой Алимкулом. Несмотря на численный перевес противника, русское войско уверенно обратило его в бегство, сам Алимкул был смертельно ранен, а среди защитников Ташкента начались брожения. В итоге верх взяли сторонники союза с Бухарским эмиратом (в основном — духовенство и военные), к эмиру отправили гонца с предложением верноподданства. Узнав об этом, Черняев решил усилить блокаду города, перекрыв основные подходы к нему.

Однако вскоре стало известно, что эмир двинул войско к Ташкенту, и русский отряд мог быть зажат меж двух огней. Чтобы избежать этого, Черняев решился на штурм города. При этом в его распоряжении было чуть менее двух тысяч солдат и 12 орудий, а в городе, по оценкам Терентьева, было до 80 тысяч вооружённых жителей и 63 орудия, которых защищала крепостная стена длиною 24 версты. В то же время протяжённость укреплений была и минусом для защитников, ведь гарнизон был рассредоточен. В итоге решено было ударить с юго-запада — по Камеланским воротам. К слову, именно в этой части города жили в основном сторонники союза с Бухарой, поэтому овладение ею могло быстро склонить остальное население, среди которого была сильна и русская партия, к сдаче Ташкента.

Расчёт в целом оказался верным. Камеланские ворота благодаря фактору внезапности были быстро взяты под покровом ночи, после чего русские войска двинулись вдоль крепостной стены, опрокидывая неприятеля. Завязались упорные городские бои, только что вроде бы очищенные улицы немедленно вновь занимались защитниками города, как только русские солдаты уходили дальше.

Ближе к утру Черняев принял решение оградить свой отряд у Камеланских ворот от остальной части города сплошной стеной огня. Нужна была передышка и хотя бы краткий сон — взять весь Ташкент одним приступом было невозможно из-за малочисленности отряда. Этот приём также сработал — контрнаступление противника было сорвано, пытавшийся прорваться сквозь огонь неприятель был хорошо виден в ночи, из-за чего попадал под прицельный огонь.

Наутро бои развернулись с новой силой, но вместе с тем к Черняеву стали являться делегации аксакалов и торговцев, заявлявшие о лояльности российскому императору и просившие прекратить огонь. Окончательно всё успокоилось на вторые сутки боёв — город сдался на милость победителя.

Совсем иначе сложилась судьба российской армии на Дальнем Востоке. Мукденское сражение Русско-японской войны 1904–1905 годов часто сравнивают с битвой при Седане (1 сентября 1870 г.). В ходе Франко-прусской войны под небольшим городком Седан германская армия фельдмаршала фон Мольтке-старшего одержала грандиозную победу над французским войсками.

Мукден действительно стал для Российской империи дальневосточным Седаном: русская армия понесла огромные потери и фактически утратила контроль над Маньчжурией, в прошлом осталось политическое доминирование России на Дальнем Востоке, а титул императора Востока, на который ещё в 1904 году претендовал царь Николай II, стал для него навечно недосягаемым.

Бездарное руководство войсками под Ляояном, стоившее русским фактически уже предрешённой победы, вызвало совершенно разную реакцию в русской Маньчжурской армии и в Петербурге.

Большинство офицеров, сколько-нибудь детально ознакомленных с ходом Ляоянской битвы, искренне негодовало на штаб армии и главнокомандующего Алексея Куропаткина. Сам генерал Куропаткин, впрочем, пытался доказать всем, что общий итог сражения под Ляояном положителен для русских, что японцы не разгромили его армию, а только лишь «потеснили».

В армейской среде эта точка зрения с презрением отвергалась. Генерал Линевич, один из старейших офицеров Маньчжурской армии, писал в эти дни о Ляояне так: «Моё сердце трепещет, оно болит, глядя на это сражение. При Ляояне Скобелев выиграл бы битву, либо потерял армию, ему неведомы были паллиативы. Я соболезную Куропаткину, но во всех сражениях с японцами наше командование не проявило необходимой твёрдости, подчас мы отступали, даже не попытавшись оценить реальную силу противника».

Совершенно иначе Ляоянская трагедия была оценена в Петербурге. Проправительственные газеты принялись приукрашивать неудобные факты. Своего рода апофеозом пропагандистской лжи стала статья в «Русском инвалиде», где бодро сообщалось, что на самом деле под Ляояном поражение стратегического характера потерпел не генерал Куропаткин, а японский главнокомандующий маршал Ояма.

Отличавшийся деликатностью и одновременно редкой стратегической близорукостью царь Николай II не только не снял по итогам Ляояна генерала Куропаткина с должности главковерха, но фактически поощрил его своей телеграммой. «Отход целой армии в таких сложных обстоятельствах и по таким ужасным дорогам, — писал русский самодержец, — является превосходно осуществлённой операцией, проведённой несмотря на невероятные сложности. Благодарю Вас и ваши превосходные войска за их героические труды и постоянную самоотверженность».

Прямая поддержка царя, оказанная одному из самых бездарных военачальников за всю русскую военную историю, отнюдь не способствовала ни подъёму боевого духа Маньчжурской армии, ни началу столь необходимой русскому воинству «работы над ошибками».

По итогам Ляоянской битвы никаких действительно важных структурных изменений в Маньчжурской армии не произвели. Кадровый состав высшего офицерства практически не изменился. Работа разведки и военных картографов осталась на прежнем, более чем низком уровне. Казацкие конные части, которые при грамотном использовании могли парализовать тылы японской армии, по-прежнему вводились в бой шаблонно, в соответствии с русской армейской традицией — как кавалерийские придатки к пехотным корпусам. Казаки ощущали себя чуждыми в среде русских пехотинцев — вчерашних крестьян, всегда враждебно относящихся к «нагаечникам». Ограниченные в проявлении воинской инициативы решениями штабов, казаки не могли, да и не хотели проявлять на полях Маньчжурии свой национальный воинский пыл.

Из корпусов и полков в штаб Куропаткина приходили тревожные сигналы: резко увеличилось число самострелов, моральный дух ещё вчера вполне надёжных частей падал. Уровень пьянства и распространения венерических болезней взлетел на небывалую высоту (по последнему поводу Куропаткин вынужден был издать специальный приказ, требовавший воздержания).

Организация медицинского обслуживания в армии нисколько не улучшилась. В госпиталях врачи и медсёстры вынуждены были ночевать в палатах, среди тяжелораненых. За целый год войны русская армия не получила ни одной специализированной повозки для эвакуации раненых с поля боя. Продолжали пользоваться маленькими китайскими повозками, на которых чудовищно трясло. Представитель армии США при штабе Куропаткина полковник Харвард впоследствии вспоминал: «Эти повозки были настоящим инструментом медленной казни для раненых солдат — часто по прибытии обнаруживалось, что раненые уже мертвы».

Покажется удивительным, но бездарный проигрыш у Ляояна не уменьшил, а, пожалуй, даже усилил личные амбиции главковерха Куропаткина, прежде всего финансовые. Военное министерство выплачивало генералу Куропаткину как главнокомандующему Маньчжурской армией 50 тысяч рублей в месяц. Неожиданно генерал вспомнил, что в ходе Русско-турецкой войны 1877–1878 годов командующий великий князь Николай Николаевич получал 100 тысяч рублей в месяц (плюс содержание тридцати лошадей), и потребовал столько же.

Резко взыгравшие аппетиты Куропаткина хотел умерить министр финансов Коковцев. «Я пытался сказать, что главнокомандующий должен подать пример, принимая умеренную зарплату, — вспоминал министр, — поскольку его ставка служит отправной точкой для установления выплат другим офицерам. Я особенно просил его не настаивать на таком большом количестве лошадей для личных нужд, потому что столько лошадей никому не нужно. А деньги на «лошадиный прокорм» на несуществующих лошадей не будут смотреться достойно и будут только совращать подчинённых. Мои аргументы, увы, не возымели на генерала ни малейшего действия».

Стратегическую обстановку на Дальнем Востоке осенью 1904 года с русской стороны фронта можно охарактеризовать предельно кратко: Транссиб, несмотря на всю неразвитость инфраструктуры, работал великолепно, Порт-Артур медленно угасал, Куропаткин бездействовал.

Из состояния стратегической нирваны русского главковерха вывел император Николай II, весьма определённо потребовавший наконец оказать помощь гибнущему Порт-Артуру. Царский наместник на Дальнем Востоке адмирал Алексеев в свою очередь настаивал на активизации военных действий — чтобы не допустить прорыва японцев к Мукдену.

Куропаткину в конечном итоге пришлось уступить этим требованиям, и он вознамерился перейти в наступление. Мыслил Куропаткин сугубо географически, поэтому задачей Маньчжурской армии в предстоящем наступлении провозглашалось не уничтожение (или хотя бы поражение) армий маршала Оямы, а овладение только что оставленным правым берегом реки Тайцзихэ.

Куропаткин обладал значительным превосходством над японцами в живой силе: русские могли выставить 261 батальон против 170 батальонов Оямы.

«Большие батальоны всегда правы», — сообщил когда-то миру Наполеон Бонапарт. Куропаткин сумел доказать у Шахэ, что русские и в части «больших батальонов» идут своим особым путём, а, следовательно, на их «большие батальоны» замечательная максима Наполеона не распространяется.

Сражение на реке Шахэ началось днём 22 сентября (5 октября) 1904 года почти торжественно — русские войска выступили на фронте примерно в 45 километров с развевающимися знамёнами и под игру военных оркестров.

Генерал Куропаткин и на этот раз остался верен себе. Перед началом наступления начальник атакующего Восточного отряда русских генерал Штакельберг получил приказ, в котором его предупреждали, что надо действовать осторожно во избежание неудачи, что следует вводить в бой силы, значительно превосходящие противника, в противном случае — не вводить. В конце приказа Куропаткин выражал анекдотичную (или издевательскую?) уверенность, что Штакельберг сможет потеснить японцев и вовсе без боя.

Как происходило русское наступление «a-la Kuropatkin», подробно описал английский военный представитель в штабе японской армии полковник Иен Гамильтон. «В пяти милях к северу наступает противник. Так далеко, насколько я могу увидеть, земля полнится русскими. <…> Эти тёмные массы начали медленное и торжественное развёртывание, которое заставило моё сердце ёкнуть от общего ощущения неумолимой силы, от чувства неминуемости удара. Однако неожиданно эта длинная колонна остановилась. Странная нерешительность! Они оставались стоящими без движения десять минут, двадцать минут, и тут я понял, что русские готовятся окопаться вне пределов огня японцев. И в этот момент все опасения покинули меня. Меня охватило полное спокойствие и ясная убеждённость в том, что русские своими неловкими действиями навсегда расстались с тем моральным подъёмом, который является величайшим достоянием атакующей стороны».

Русское наступление было безобразно подготовлено и с оперативно-тактической, и со стратегической точки зрения.

Начальник Восточного отряда генерал Штакельберг, корпус которого по оперативному плану наносил главный удар, не смог выполнить свою задачу по причине непрофессиональной прокладки маршрута наступления. «Карты в моих руках не показывают ничего, кроме белых пустот и двух дорог, идущих с востока на запад, — раздражённо докладывал Штакельберг в штаб Куропаткина. — На карте земля плоская, как блин, но в реальности это весьма высокие холмы, которые с величайшим трудом преодолеваются полковой артиллерией. Если в штабе есть более совершенные карты, пришлите их мне».

Русские владели местностью между Мукденом и Ляояном многие месяцы, даже годы, отчего же военная картографическая оценка этих территорий не была сделана заранее?

Очевидный непрофессионализм штаба Маньчжурской армии привёл к тому, что даже к седьмому дню наступательной операции русские войска не имели осязаемого успеха ни на одном участке 45-километрового фронта.

Между тем японская военная машина быстро завершала подготовку к контрнаступлению. Уже вечером 12 октября 1904 года силы главной русской атакующей колонны Штакельберга были окончательно остановлены. А через день японцы нанесли мощный контрудар в центре и на западе русского расположения войск. Здесь против русского 17-го корпуса (25 тысяч штыков) маршал Ояма сумел сконцентрировать три дивизии общей численностью 32 тысячи человек.

Полк генерала Юхнова (219-й) в полной мере испытал на себе всю мощь концентрированного японского удара. По нему согласованно били 66 орудий и несколько тысяч винтовок. Позиции полка при таком соотношении сил оказались, разумеется, прорванными. На поле битвы осталось лежать 832 русских солдата и 22 офицера. Потеряв в последующие три дня в бессмысленных контратаках ещё около двух тысяч человек, 219-й Юхновский полк фактически перестал существовать.

Итог наступательной операции на реке Шахэ оказался очень неприятен для русских. Начав операцию с тремя полными корпусами в резерве, командующий Куропаткин завершил её, не имея резервов вовсе. Абсолютно безрезультатное наступление стоило русским очень больших потерь: армия потеряла 41 351 солдата, из них — 10 959 убитыми.

Потери японцев были существенно меньше: 3951 убитый и 16 394 раненых. Маршал Ояма и его генералы ни на один день не утратили инициативы на поле боя, а войска не потеряли ни одного действительно важного оперативного рубежа. Японские солдаты ещё более укрепились в мысли о бесспорном превосходстве своего оружия и командиров над русскими.

Успехами в Русско-японской войне военная машина Японии в огромной мере обязана хорошо усвоенным урокам, которые генералы микадо получили в германской военной школе. Русский военный теоретик генерал Александр Свечин в одном из своих трудов саркастически заметил, что «русская армия очень хорошо “переваривала” немецких офицеров, но очень плохо делала это в отношении немецких военных идей».

Японцы в конце XIX века, во время реформ эпохи Мэйдзи, сделали прямо противоположное: они не стали, подобно Петру I, приглашать в свою армию сонмы немецких по происхождению офицеров, но методично обучали свой генералитет в военных учебных заведениях Германии и последовательно реформировали свою армию на основе передовых достижений германской военной мысли. Впрочем, когда это было действительно необходимо, генералы микадо охотно приглашали крупных немецких военных специалистов для работы в Японии.

В 1885 году в Токио в качестве преподавателя военной академии и советника при генеральном штабе Императорской армии Японии прибыл профессор Берлинской военной академии Якоб Меккель (имеющий в то время звание майора). С его прибытием в Страну восходящего солнца немецкая военная система стала основной структурной матрицей, по которой японцы стали модернизировать свою армию. Именно генерал-майору Меккелю принадлежит план глобальной реорганизации полуфеодальной японской армии в современную военную систему, ориентированную на победу не силой «больших батальонов», а высочайшей организацией работы разведки и армейской связи, маневренностью войск, наступательной нешаблонной стратегией.

Генерал-майор Меккель составил для японской армии все основные уставы и инструкции. В столице Японии он основал военную академию для подготовки офицеров Генштаба Японии. Видимо, не случайно этому выдающемуся немецкому стратегу благодарные японцы воздвигли в Токио памятник.

Итогом хорошего усвоения японскими офицерами передовых достижений немецкой военной мысли стали их неизменно победоносные сражения с русскими войсками в Маньчжурии. Здесь японцы побеждали с удивительным постоянством и при любом соотношении противостоящих сил и средств: они били «куропаткинских орлов» и при своём численном превосходстве, и при равных силах, и даже при явном меньшинстве.

Влиятельная лондонская «Таймс» неоднократно в течение войны отмечала превосходную организацию тыла и фронта японской армии. «Одним из наиболее примечательных явлений на полях сражений в Маньчжурии, — отмечается в одной из передовиц “Таймс”, — стало превосходное умение японцев послать в наступление, направлять и поддерживать 400 000 солдат. По-умному оставаясь глубоко в тылу армии, но будучи связанным с каждой колонной посредством телеграфа и телефона, Ояма, Кодама и их штаб находились вне сиюминутных эмоций поля сражений и были способны определять курс всей битвы с холодной точностью и столь желательным спокойствием».

Генерал Куропаткин, к сожалению, исповедовал совершенно иной стиль управления войсками. Он неделями не слезал с коня, инспектируя передовые порядки войск, при этом управление огромной армией осуществлялось большей частью с помощью посыльных. О качестве стратегической мысли главковерха и даже об оперативно-тактической эффективности принимаемых им решений при таком стиле командования нет смысла даже рассуждать.

К началу сражения при Мукдене русские располагали в Маньчжурии огромной армией. С прибытием из России в феврале 1905 года 16-го армейского корпуса общая численность 1-й, 2-й и 3-й русских Маньчжурских армий составила более 300 тысяч человек, в том числе 276 600 штыков, 15 700 сабель и 7700 солдат инженерных войск.

Значительно усилилась артиллерия. Двадцать пять русских дивизий располагали 22 артиллерийскими бригадами, в которых имелось 1386 орудий (из них 1070 полевых, 132 осадных и 76 горных пушек). Кроме того, имелось 48 конных пушек, 60 полевых мортир и 56 пулемётов. Был создан значительный артиллерийский запас, в среднем на одно орудие имелось более 700 снарядов.

Противостоящие японские вооружённые силы комплектовались из 10 армейских дивизий (по германскому образцу штатная численность японской дивизии превосходила почти в два раза численность русской) и двух отдельных кавалерийских бригад. Общая численность японских войск составляла около 270 тысяч человек, которые имели 1062 орудия и 200 пулемётов.

К началу Мукденской операции русские войска имели хорошо подготовленную в инженерном отношении линию обороны, состоявшую из Шахэйской, Мукденской и Телинской позиций. Русские войска занимали только первую из них — Шахэйскую, состоявшую из передовой и главной полосы обороны. Это были развитые укрепления из полевых редутов, люнетов и фортов, соединённых между собой траншеями, защищённых с фронта проволочными заграждениями, засеками, волчьими ямами и тщательно замаскированными фугасами.

Главной особенностью порочной оборонительной тактики генерала Куропаткина было стремление быть сильным одновременно везде. Под Мукденом это выразилось в стремлении к реализации заведомо неосуществимой идеи: созданию сплошной укреплённой линии, которая бы перекрывала все возможные направления натиска противника. Куропаткин сумел равномерно вытянуть все три Маньчжурские армии в одну сплошную линию обороны протяжённостью свыше 100 километров. При этом глубина оперативного построения составляла всего 15 километров, а русские силы оказывались недостаточными и для действительно устойчивой обороны, и для эффективного наступления. В отличие от Оямы и Куроки, Куропаткин не учился по конспектам генерала Меккеля и поэтому, видимо, с трудом мог представить, что же скрывается под понятием «оперативный манёвр».

Главковерх русских Маньчжурских армий генерал Алексей Николаевич Куропаткин 24 февраля 1905 года отдал приказ о наступлении. Его стратегический план не отличался особыми изысками: предполагалось выполнить то же самое, чего не удалось достичь в ходе Шахэйского сражения. То, что осмысливалось Куропаткиным как второстепенная операция, на деле стало крупнейшим сражением Русско-японской войны и даже более — крупнейшим в мировой истории сражением (до периода Первой мировой войны). Русский план предполагал, по сути, только фронтальное оттеснение японцев от Шахэйской линии обороны.

Японский план наступления резко отличался от русского глубиной стратегического замысла. Маршал Ояма и главный стратег японского Генштаба генерал Кодама думали не об оттеснении русских к очередному географическому рубежу, а об окружении и уничтожении всей группировки Куропаткина.

Схему японской операции интересно рассматривать на карте: две гигантские синие стрелы, словно клешни краба, охватывают ощетинившийся укреплениями Мукден слева (запад) и справа (восток). Внутри этого охвата — в огромном огненном котле — должны были без остатка сгореть все основные силы русских армий. «Я решил атаковать русских, очевидным образом обходя их в восточном направлении, — писал в пояснении к плану операции генерал Кодама, — чтобы именно сюда они послали свою основную людскую массу, в то время как наши главные силы нанесут массированный удар в секторе Шахэ — Мукден — Тиелен, охватывая русских с запада и замыкая окружение».

Стратегический замысел Кодамы был воспроизведён с пунктуальной точностью в приказе маршала Оямы: «Целью этой битвы является решение судьбы войны. Таким образом, речь идёт не о том, чтобы в качестве цели поставить овладение тем или иным пунктом или некой территорией. Важно нанести противнику непереносимый удар. В данном случае противника следует атаковать и преследовать так быстро, насколько это только возможно».

Японцы реализовали свой наступательный план с завидной последовательностью.

Первой перешла в наступление 5-я армия генерала Кавамуры и после напряжённых боёв оттеснила русские части к Далинскому перешейку. Русские упорно обороняли здесь позицию на Берсеневской сопке: в снежную вьюгу две японские дивизии атаковали семь русских батальонов, имевших 16 полевых орудий и четыре пулемёта. После почти двухдневной героической обороны Берсеневская сопка, имевшая ключевое значение для наступления на Мукден, была захвачена японскими войсками.

Затем в наступление на восточном японском фланге перешла 1-я армия генерала Куроки, которая не смогла сразу прорвать оборонительную позицию 1-й русской армии генерала Линевича. Впрочем, это было не столь существенно, ибо русский медведь всё-таки сунул лапу в подготовленный для него капкан. Главковерх Куропаткин, считая по накалу боёв, что именно войска Куроки наносят главный удар, крайне неосмотрительно направил в поддержку 1-й армии почти все свои резервы.

Японский капкан стал неумолимо сжиматься уже в ночь с 26 на 27 февраля, когда на краю западного фланга японских сил начала наступление 3-я армия генерала Ноги. Стремительным броском армия Ноги форсировала реку Хун и устремилась на север параллельно реке Ляо, угрожая Мукдену окружением. А в это время почти все русские резервы разворачивались в противоположной части фронта — на востоке. Стремительно перебросить их на запад не было уже ни малейшей возможности, да и умения к этому у русских генералов тоже не было.

В штабе Куропаткина мгновенно наступил ступор. В конвульсивных метаниях был созван военный совет — мероприятие для полководцев масштаба Суворова, Скобелева или фон Гинденбурга, попросту немыслимое в разгар сражения. Что же делать? Решили послать на запад два кавалерийских полка, а также усилить патрулирование в районе Хсинминтуна — в 70 километрах на северо-запад от Мукдена. Казацкие патрули должны были установить силу и направление японского удара.

Это было смешно: выставить два кавалерийских полка против выходящей на оперативный простор 3-й армии генерала Ноги. Смехотворность этого решения стала понятна даже Куропаткину буквально на следующий день, поэтому для прикрытия Мукдена с запада стал наспех формироваться Сводный корпус генерала Дмитрия Топорнина.

Пытаясь как-то парализовать охват японцев, русский главковерх приказывает 2-й Маньчжурской армии нанести фланговый контрудар по наступающим дивизиям Ноги. Решение правильное, но, увы, уже опоздавшее: 2-я Маньчжурская армия сама получает мощный удар 2-й японской армии генерала Оку и едва способна удержать собственную оборону.

Победоносные колонны 3-й японской армии 1 марта 1905 года повернули на Мукден. Уже через четыре дня севернее Мукдена передовые батальоны Ноги перерезали «линию жизни» русских войск — железнодорожную магистраль Транссиба. Генерал Ноги получил в этот день лаконичное указание маршала Оямы: «Длинный змей не должен выскользнуть». А русский стратег Куропаткин в этот же день послал паническую телеграмму в Петербург: «Я окружён, резервов нет».

Русскую армию спасла не мудрость и стойкость её главнокомандующего, а беззаветный героизм простых солдат и офицеров Сводного корпуса генерала Топорнина, в особенности 1-й пехотной бригады. Бригада полегла почти в полном составе, но сумела остановить и даже оттеснить от железнодорожного полотна пехотинцев Ноги.

6 марта 1905 года генерал Куропаткин принял решение о стратегическом отступлении. Битва превратилась в бегство с преследованием. Теперь судьба русской армии зависела только от одного — сумеют ли японцы, перерезав реку Хун и захватив железнодорожный мост через неё, полностью захлопнуть котёл окружения.

Сразу же после выхода приказа об отступлении в Мукдене началась паника. Находившиеся в городе легкораненые солдаты разбивали винные магазины. Один за другим на север отходили военные эшелоны. Неожиданно подул страшный завывающий ветер, поднявший в воздух клубы белесоватой пыли: очевидцы сообщают, что видимость в городе уменьшилась до нескольких метров. Общим было ощущение измождения и полной безысходности.

Уже к обеду 8 марта в Мукдене стал отчётливо слышен гром выстрелов японских гаубиц. Корреспондент одной из лондонских газет написал в этот день: «Мы слышали погребальную музыку. “Колокола” гаубиц возвещали потерю Мукдена и утрату Россией своего владычества в Маньчжурии. Возможно, они возвещали о смерти самой русской армии».

Викентий Вересаев, врач и известный писатель, уходивший вместе с армией из Мукдена, оставил красноречивое описание этого русского отступления: «Поток повозок, залепленных пылью, медленно двигался вперёд, останавливался, пережидал паузу и снова трогался в путь. Десять рядов повозок не могли идти одновременно — все старались вытеснить соседа, вступали в спор и преграждали друг другу путь. Красные, дикие лица блестели сквозь пыль; свист кнутов и хриплые проклятья неслись отовсюду. Давка была страшной. А позади гремели орудия и слышались звуки пулемётной стрельбы».

Очевидцы описывают, что в месте смыкания японского окружения происходили страшные вещи. Некоторые отчаявшиеся русские солдаты яростно бросались на японские пулемёты и гибли. Офицеры, израсходовав наличный боезапас, поднимались на железнодорожную насыпь и вставали во весь рост — чтобы их силуэты могли лучше различить японские снайперы.

Мукденское сражение отчётливо показало России и миру, что так вести войну с Японией, как вели её царь Николай II и генерал Куропаткин, бессмысленно и преступно.

Потери русских были чудовищны: более 20 000 погибших и 87 446 раненых. Армия лишилась более 25 тысяч обозных повозок и больше половины конского состава — погибли или стали трофеями японцев около 15 тысяч лошадей. В Мукдене были взорваны или перешли во владение японцев материальные ценности и снаряжение, на совокупную стоимость которых можно было полностью снарядить и вооружить ещё одну Маньчжурскую армию.

Японцы под Мукденом потеряли 15 892 убитыми и 59 612 ранеными, что составило более четверти наличного состава армии. Это, конечно, очень большая цена. Но это была цена за победу в войне и за бесспорное обретение статуса великой державы. Дата окончания Мукденской операции была объявлена в Японии Днём армии.

Лондонская «Таймс» бесстрастно указала на главную причину японской победы: «Венчающая войну битва при Мукдене была выиграна потому, что Япония была единой в стремлении достичь национальных целей и была готова на любые жертвы ради достижения этих целей, а также потому, что каждый японский солдат и матрос знал и понимал свою роль в происходящем и исполнял её со всем тщанием ради своей страны — безотносительно к своей малозначащей судьбе».

28 июля 1914 года Австро-Венгрия напала на Сербию. 1 августа Германия объявила войну России, 3 августа — Франции и Бельгии. Угроза захвата немцами Бельгии прервала колебания англичан, и 4 августа они объявили войну Германии. Началась Первая мировая война.

Разбираясь в причинах катастрофы, патриарх американской дипломатии Генри Киссинджер пришёл к выводу, что «не существовало ни единой конкретной претензии со стороны России к Германии, а также со стороны Германии к России, которая была бы достойна войны местного значения, не говоря уже о войне всеобщей».

Россия претензий Берлину не выдвигала и лишь противилась растерзанию Сербии империей Габсбургов. Зато между Берлином и Лондоном было много разногласий в разных частях Земли, а Париж жаждал отвоевать у Германии Эльзас-Лотарингию.

«Всемирную бойню» готовили не Николай II и «русские варвары», а «кузен Вилли» и другие представители «цивилизованной Европы». В этом направлении работали первые лица Германии, Австро-Венгрии и Великобритании, западные финансисты, промышленные магнаты, политики, военные и дипломаты. Каждый из них рассчитывал на то, что война принесёт его стране и ему лично материальные или политические бонусы. О них грезили даже элиты колоний.

Между тем нашлись гораздо более трезвые и глубокие аналитики, чьи прогнозы интересно читать и сегодня.

В далёком 1886-м непопулярный ныне Фридрих Энгельс обратил внимание на то, что противоречия между ведущими государствами мира делают невозможными локализацию военных конфликтов. В 1895 году перед смертью он же утверждал, что теперь возможна лишь мировая война. В отличие от военных штабов великих держав, руководители которых вплоть до начала «всемирной бойни» пребывали в уверенности, что война продлится не более года, Энгельс предсказывал то, что она затянется на 3–4 года и закончится поражением Германии.

В феврале 1914 года лидер правых в Государственном совете Российской империи Пётр Дурново подал Записку на имя императора Николая II. В ней он предрекал, что войну будут вести коалиции во главе с Великобританией и Германией, а в Антанте главная тяжесть «несомненно, выпадет на нашу долю».

Дурново не скрывал скепсиса по поводу сближения Санкт-Петербурга и Лондона, считая, что никаких выгод России её союз с Туманным Альбионом не принесёт. Разбирая возможные геополитические выгоды или потери, он заметил, что «единственным призом в этой войне может быть только Галиция», добавив: «Только безумец может хотеть присоединить Галицию. Кто присоединит Галицию, потеряет империю…»

В случае же неудач в войне, предсказывал бывший министр внутренних дел, «социальная революция, в самых крайних её проявлениях, у нас неизбежна».

Пророческие предостережения немецкого социалиста и русского монархиста политические элиты великих держав оставили без внимания, легкомысленно начав массовое кровопускание.

Это покажется странным, но войну приветствовали и широкие слои готовившихся воевать народов. «Это была необычайная смесь нереализованного патриотизма, романтической радости по поводу возможности участия в великом приключении, наивного ожидания того, что тем или иным способом этот конфликт разрешит все прежние проблемы. Большинство немцев верило так же ревностно, как и большинство англичан и французов, что их страна стала жертвой брутального нападения», — констатировал английский историк Гордон Крейг.

Русские на сей счёт не заблуждались. Назвать же Россию виновной в развязывании Первой мировой войны пока не решаются даже отпетые русофобы и фальсификаторы истории.

Первая мировая война застала Россию в период незавершённой модернизации и перехода от аграрного общества к индустриальному. Темпы экономического развития и перевооружения армии были высокими, но недостаточными для того, чтобы вступать в затяжную войну. Премьер-министр Пётр Столыпин говорил: «Нам нужен мир: война в ближайшие годы, особенно по непонятному для народа поводу, будет гибельна для России и династии. Напротив того, каждый год мира укрепляет Россию не только с военной и морской точки зрения, но и с финансовой и экономической».

Действительно, все понимали, что России не нужна война, но остаться в стороне она просто не могла, считает член Российской ассоциации историков Первой мировой войны Константин Пахалюк:

«В той ситуации, которая сложилась, успешное развитие России зависело, прежде всего, от её статуса великой державы. Она не могла не вступать в ту войну, которая была ей навязана. Россия делала всё возможное, чтобы эту войну предотвратить: это и письма Николая Второго Вильгельму Второму, и попытки локализовать Балканский кризис и вынести его на международное обсуждение».

Однако остановить трагические события оказалось уже невозможно: Австро-Венгрия объявила войну Сербии. В итоге Россия оказалась перед непростым выбором: отказаться от защиты интересов на Балканах или защищаться.

Опасений в связи с возможным трагическим исходом было немало, однако идти на уступки было нельзя, считает доктор исторических наук, профессор кафедры истории Российского института гуманитарных наук и искусств Уральского федерального университета Ольга Поршнёва:

«Россия не была заинтересована в войне, как другие участники. Но она отстаивала принцип верности союзническим отношениям с Францией, а также поддержки Сербии. К тому же бытовало мнение, что, если Россия не вмешается в конфликт, она потеряет статус великой державы и станет вассалом Германии».

Политолог Павел Святенков обратил внимание на то, что из себя представляло Российское государство перед Первой мировой войной:

«Россия развивалась очень быстрыми темпами. И было ясно, что если не начать войну в 1914-м, а, к примеру, в 1924 году, то всё это будет бесполезно. Россия настолько уйдёт в отрыв, что победить её будет невозможно. Именно поэтому кайзер Вильгельм II эту войну и начал».

Германское правительство было бесспорным лидером в гонке вооружений и приложило все усилия к тому, чтобы война началась в тот момент, когда Германия казалась подготовленной к ней наилучшим образом. Уверенность в себе и в успехе начавшейся военной кампании кайзера выразилась в его знаменитой фразе: «Обед у нас будет в Париже, а ужинать будем в Петербурге». Руководителям немецкого народа казалось, что в «плане Шлиффена» всё продумано и предусмотрено. Оставалось осуществить новый блицкриг, пополнить список, где уже были победы над Данией (1864), Австрией (1866) и Францией (1871).

Непосредственным поводом к войне послужило Сараевское убийство 28 июня 1914 года австрийского эрцгерцога Франца Фердинанда сербским студентом Гаврилой Принципом, членом тайной организации «Млада Босна», боровшейся за объединение всех южнославянских народов в одно государство. Этот факт сам по себе не был угрожающим миру. Мировая пресса оценила его сначала сравнительно спокойно, народ отнёсся к нему с безразличием. Реакция в дипломатических кругах была сдержанной. Однако австрийские и германские правящие круги решили использовать сараевское убийство как предлог для войны.

И вот 23 июля Австро-Венгрия, заявив, что Сербия стояла за убийством Франца Фердинанда, объявляет ей ультиматум, в котором требует от Сербии выполнить заведомо невыполнимые условия. Среди них — чистка госаппарата и армии от офицеров и чиновников, замеченных в антиавстрийской пропаганде; арест подозреваемых в содействии терроризму; разрешение полиции Австро-Венгрии проводить на сербской территории следствие и наказание виновных в антиавстрийских действиях. На ответ было дано всего 48 часов. В тот же день Сербия начинает мобилизацию, однако соглашается на все требования Австро-Венгрии, кроме допуска на свою территорию австрийской полиции.

Германия настойчиво подталкивает Австро-Венгрию к объявлению войны Сербии. 25 июля Германия начинает скрытую мобилизацию. 26 июля Австро-Венгрия объявляет всеобщую мобилизацию и начинает сосредоточивать войска на границе с Сербией и Россией.

28 июля 1914 года Австро-Венгрия, заявив, что требования ультиматума не выполнены, объявляет Сербии войну. Россия заявляет, что не допустит оккупации Сербии. 30 июля мобилизация начинается во Франции.

31 июля в России объявлена всеобщая мобилизация.

В тот же день Германия предъявляет России ультиматум: прекратить призыв в армию, или Германия объявит войну России. Также Германия стягивает войска к бельгийской и французской границам…

В результате вспыхнул один из самых широкомасштабных вооружённых конфликтов в истории человечества, в ходе которого прекратили своё существование четыре империи: Российская, Германская, Австро-Венгерская и Османская.

После убийства в Сараево министр иностранных дел России Сазонов охарактеризовал сложившееся положение словами «ЭТО ЕВРОПЕЙСКАЯ ВОЙНА».

Против начала войны из-за защиты Сербии «Старшим Славянским Братом Россией» Николай Второй категорически возражал. Но, вопреки его воле, Сазонов и назначенный главнокомандующим армией 20 июля 1914 великий князь Николай Николаевич повели дело к войне. И в самом деле, через несколько дней в России была объявлена всеобщая мобилизация волей Николая Николаевича.

В полночь 31 июля 1914 Германия прислала России ультиматум: всеобщую мобилизацию прекратить в течение 12 часов. Сазонов ответил жёстким отказом. А Николая Второго даже не разбудили! Царь заснул в мире, а проснулся в войне, быстро переросшей в Мировую. Франция объявила войну Германии и Австрии на следующий день после России.

Но почему Франция? А потому что во Франции журналист и премьер-министр Жорж Клемансо и президент Франции Раймон Пуанкаре ратовали за реванш после поражения от Пруссии 43 годами ранее и возвращения «исконно французских» Эльзаса и Лотарингии. Узнав об убийстве в Сараево, президент Франции на корабле направился в Петербург с визитом, о котором во Франции и в России предпочитают не говорить. Цель — убедить Николая начать войну против Германии и её союзника Австрии в ответ на убийство в Сараево, поскольку без России Франция одолеть Германию не могла даже во сне мечтать.

Императора Николая убедить начать войну в Европе (после 43 лет мира!) не удалось, он так же, как его отец Александр Третий, был миротворцем — не на Дальнем Востоке, но в европейских делах. Зато два других деятеля — громогласный великий князь Николай Николаевич и министр иностранных дел Сазонов — вопреки воли царя, без решения Государственной думы повели дело к общеевропейской войне и её развязали!

7 июля 1914 состоялась пышная встреча приплывшего на корабле в Петербург президента Франции Раймона Пуанкаре с Николаем, а также с министром иностранных дел Сазоновым и двухметровым, смотревшим на царя сверху вниз, великим князем Николаем Николаевичем, женатым на черногорской принцессе Анастасии, имевшей на мужа влияние прегромадное — добавим важное недоговорённое. На Малом Кронштадтском рейде паровой катер президента Франции причаливает к борту императорской яхты «Александрия». На борту яхты «Александрия» император Николай II беседовал с президентом французской республики. Затем последовал пышный приём. Но согласия на начало войны с Германией царь не дал. Зато Пуанкаре нашёл единомышленников в лице Сазонова и Николая Николаевича.

Так, вопреки воле российского императора, Россия начала войну, на которую её подбила Франция. Вопреки воле Николая II, милого и безвольного Ники (как его в семье от жены Александры до кузена германского императора Вильгельма называли любовно).

Вот так несколько человек (среди которых главными были двое в России и двое во Франции) развязали мировую войну, от которой человечество не может оправиться даже спустя вот уже более века. Если б не самоуправство Сазонова и великого князя Николая Николаевича, Первой мировой войны просто не могло бы произойти, потому что она не могла бы начаться. Франция в одиночку и даже с поддержкой Англией начать войну против Германии с Австро-Венгрией никогда не рискнула б, будучи обречённой на поражение. А значит, дальнейшая история России могла быть совсем другой.

Страны Антанты рассчитывали удушить германскую экономику с помощью морской блокады и добить её ударами с двух сторон — из Франции и России. Германский генеральный штаб, учитывая эту опасность, надеялся на быстрый разгром Франции до окончания мобилизации в огромной России. Россия к началу войны имела численность армии и мобилизационных резервов 5971 тыс. человек при 7088 орудиях (для сравнения Германия — 4500 тыс. при 6528 орудиях).

В сентябре германская армия перешла реку Марна и стремилась с ходу взять Париж. Французы с трудом сдерживали врага. Чтобы помочь союзнику, Россия начала наступление, не дожидаясь окончания своей мобилизации.

Для руководства военными действиями была создана Ставка Верховного главнокомандующего, которым был назначен великий князь Николай Николаевич. Командование Северо-Западного фронта генерала Я. Жилинского двинуло в Восточную Пруссию две армии — под командованием П. Ренненкампфа и А. Самсонова. 7 (20) августа 1914 года армия Ренненкампфа одержала победу под Гумбинненом и продвинулась к Кёнигсбергу. Германский генеральный штаб был вынужден перебросить на Восточный фронт с Западного 2 корпуса и кавалерийскую дивизию. Наступление на Париж было остановлено. Но германские войска под командованием П. фон Гинденбурга ударили по 2-й армии Самсонова и разгромили её при Танненберге 13–17 (26–30) августа 1914 года. В конце августа 1914 немцы вторглись в пределы Российской империи.

Зато против Австро-Венгрии российский Юго-Западный фронт под командованием Н. Иванова провёл успешное наступление в Галиции 1914–1915 годов. Здесь в сражениях августа — сентября 1914 года участвовало около 2 миллионов человек — больше, чем в битве на Марне. Русские взяли Львов, оттянув силы Австро-Венгрии от Сербии. Потери Австро-Венгрии достигли 1 млн человек. Немцам пришлось спасать союзника, перебрасывая и сюда свои части. Таким образом, план Шлиффена провалился — Германии не удалось избежать войны на два фронта.

В ходе Варшавско-Ивангородской операции 28 сентября — 8 ноября 1914 года и Лодзинской операции 11 ноября — 19 декабря 1914 года российская амия отбила наступление австро-германских войск в Польше. В дальнейшем до весны 1915 года война шла с переменным успехом (см. Августовская операция, Карпатская операция, Праснышская операция).

Балтийский флот под командованием адмирала Н. фон Эссена вёл минно-заградительные операции.

30 октября 1914 года в войну вступила Османская империя. Впрочем, турки тут же стали терпеть поражения от России на Кавказе (Сарыкамышская операция 1914–1915 годов). Русские войска поддерживали добровольческие отряды армян, подвергшихся в Османской империи национально-религиозному гнёту. В апреле 1915 году турки произвели массовую депортацию и геноцид армянского населения по всей территории империи. Только новое наступление российских войск позволило спасти часть армянских беженцев. В 1916 году российские войска при поддержке Черноморского флота дошли до Трапезунда. В 1915 году в секретных соглашениях Великобритания и Франция подтвердили право России на получение проливов Босфор и Дарданеллы после победы над Османской империей.

Весной-летом 1915 года Германия и Австро-Венгрия попытались прекратить гибельную для себя войну на два фронта, выведя из войны Россию. Пользуясь затишьем на Западном фронте, войска Германии и Австро-Венгрии 2 (15) мая 1915 года прорвали фронт в районе Горлице. Экономика России была не готова к длительной войне. Из-за «снарядного голода» российские войска отступали. В ходе отступления российской армии 1915 года были потеряны Польша, Галиция и Литва. Погибло 850 тысяч человек.

Но полностью сокрушить российскую армию и вывести Россию из войны не удалось. 5 (18) августа 1915 года Северо-Западный фронт был разделён на Северный и Западный.

Когда весной-летом 1915 года армия терпела поражения, начались «поиски виноватых». 13 июня 1915 года военный министр В. Сухомлинов был отстранён от должности и позднее обвинён в измене. За шпионаж был казнён его сотрудник полковник С. Мясоедов (позднее выяснилось, что обвинения не были доказаны). Главнокомандующий Николай Николаевич был понижен до командующего Кавказским фронтом, а место главнокомандующего 23 августа 1915 года занял сам Николай II. Отныне он лично отвечал за ход войны.

Императрица в своём кругу объясняла, почему с ним расстались: «Дальше терпеть было невозможно. Ники (т. е. Николай II) ничего не знал, что делается на войне. Великий князь ему ничего не писал, не говорил. Со всех сторон рвали у Ники власть».

Император принял на себя обязанности главнокомандующего, хотя многие министры считали это опасным шагом. Николай II переехал в Могилёв, где с начала августа 1915 года расположилась ставка. И словно отсоединился не только от интриг и сплетен двора, но и от реальных проблем государства.

Когда Николай принял на себя обязанности главнокомандующего, член государственного совета и министр земледелия Александр Кривошеин скептически заметил: «Народ ещё со времён Ходынки и японской кампании считает его царём несчастливым и незадачливым».

На самом деле, полагают историки, причина недовольства была иной. Политический истеблишмент боялся укрепления власти императора.

У. Черчилль писал после Первой мировой: «Царский строй принято считать прогнившим, ни на что не годной тиранией. Но анализ войны с Германией и Австрией опровергает эти легковесные представления. Силу Российской империи мы можем измерить по тем ударам, под которыми она устояла, по бедствиям, которые она вынесла, по неисчерпаемой мощи, которую она развила, и по способности восстанавливать силы, которые она проявила. Бремя решений лежало на Николае II. Брусиловские победы, вступление России в кампанию 1917 года непобедимой и более сильной, чем когда-либо. Разве во всём этом не было его заслуги? Несмотря на ошибки, большие и страшные, он решил войну в пользу России».

Николай II придерживался твёрдых консервативных убеждений, но был готов идти на тактические уступки умеренным либералам. Либералы и консерваторы в окружении императора дискредитировали друг друга, что вело к череде отставок, известных как «министерская чехарда».

Общественное мнение связывало некоторые назначения с влиянием Г. Распутина, которое дискредитировало монархию. Но оказалось, что его влияние было преувеличено, и неустойчивость самодержавного режима сохранилась и после смерти Распутина.

Российским войскам вести войну приходилось в очень тяжёлых условиях. Большой проблемой был «снарядный голод» — его апогей пришёлся как раз на 1915 год. Боеприпасы, заготовленные на год войны, были израсходованы русской армией в течение четырёх месяцев. Ставкой было издано предписание, установившее расход не более одного снаряда в день на орудие. В итоге на пять германских снарядов русские могли ответить только одним — притом что на одно русское тяжёлое орудие приходилось десять германских. Терзал войска и «патронный голод».

Невозможность сражаться с противником на равных, отсутствие артиллерийской поддержки приводили к психологическому надрыву. Война воспринималась солдатами как бессмысленная бойня, тем более что большинство частей (особенно пехотных) на фронте практически не сменялось. Отпуска для пехоты ввели только осенью 1915 года. Один из офицеров свидетельствовал: «Люди в окопах так устают физически и нравственно, так их заедает вошь, что нет ничего удивительного, что они, доведённые до отчаяния, сдаются в плен целым батальоном». Даже кадровые офицеры, морально и психологически подготовленные, не выдерживали напряжения и пытались уклониться от боя «законными средствами»: получали отпуск, переходили в тыловые части или штаб.

В отличие от пехоты, кавалерийские и гвардейские части имели возможность отойти на пополнение, а потому были морально устойчивее. Практически не сдавались в плен казаки, зная о том, что враг не даст им пощады.

Наконец, на «узком» Западном фронте, где на один километр приходилось 2500 человек, солдаты Антанты находились в окопах в среднем 10 дней в месяц и постоянно выводились на отдых. В русской армии при 600 штыках на один километр выводились в резерв только совсем обескровленные части.

Один из офицеров писал: «Наступать приходилось по местности совершенно открытой, с подъёмом в сторону немецких окопов, земля была мёрзлая, и цепи, залегая от невыносимого огня, не могли окопаться и поголовно расстреливались. Немцы даже делали ещё лучше. Когда атакующие подходили к совершенно целому проволочному заграждению, приказывали бросить винтовки, что волей-неволей приходилось выполнять, и тогда их по одному пропускали в окопы».

Бывали случаи, когда инициатива добровольной сдачи принадлежала не солдатам, а офицерам и даже генералам. Наиболее одиозный пример — осада крепости Новогеоргиевск в 1915 году. Тогда генерал Бобырь отдал приказ о капитуляции «во избежание кровопролития», уже перебежав к немцам, — в плен попало 83 000 человек, из них 23 генерала.

Справедливости ради нельзя не сказать, что бежавших из плена солдат и офицеров не преследовали, а награждали и повышали в звании. Наиболее яркий пример — генерал Л. Г. Корнилов. Был повышен в чине и сбежавший из плена с пятой попытки будущий «красный маршал» М. Н. Тухачевский.

Всего за годы Первой мировой из неприятельского плена бежало свыше 270 000 человек, из них успешно — около 60 000 русских солдат и офицеров. Пик побегов пришёлся на 1916–1917 гг., что было вызвано победами на фронте (Брусиловский прорыв), Февральской революцией и ухудшением продовольственного снабжения в Германии и Австро-Венгрии.

Как правило, части всё же не сдавались до тех пор, пока не были выбиты офицеры, унтер-офицеры или кадровые солдаты. Один из немецких командиров писал о коварных русских, которые сначала стихийно поднимали руки, а потом, когда к ним подходили немцы, неожиданно и неорганизованно начинали снова стрелять. Действительно, далеко не все солдаты поддавались массовому психозу сдачи в плен и продолжали отчаянно сопротивляться.

Свою роль тут играла и социальная психология солдат. Будучи крестьянской страной, Российская империя обладала «крестьянской» армией — с присущей хлебопашцам психологией.

В известной книге «На Западном фронте без перемен» Ремарк с симпатией описывал русских военнопленных: «Странно видеть так близко перед собой этих наших врагов… У них добрые крестьянские лица, большие лбы, большие носы, большие губы, большие руки, мягкие волосы. Их следовало бы использовать в деревне — на пахоте, на косьбе, во время сбора яблок. Вид у них ещё более добродушный, чем у наших фрисландских крестьян».

Война большинством солдат воспринималась как работа, пусть и непривычная, гибельная. Именно потому сдачи в плен начинались только тогда, когда эта «работа» превосходила возможности «работников». Устав на такой «работе», крестьянин задумывался об отдыхе — и плен представлялся лазейкой в «правилах войны» для такого «заслуженного отдыха», возможностью получить передышку, чтобы выжить.

Война тем больше казалась бессмысленной в глазах крестьян, что воевали они на чужой, польской территории и за чужие интересы. Более образованные, более подверженные официальной пропаганде немцы, англичане, французы хорошо представляли себе и причины войны, и её цели.

Прославленный генерал А. А. Брусилов так отзывался о резервах, брошенных в бой в 1915 году: «Прибывавшие на пополнение рядовые в большинстве случаев умели только маршировать, да и то неважно; большинство их и рассыпного строя не знали, и зачастую случалось, что даже не умели заряжать винтовки, а об умении стрелять и говорить было нечего. Приходилось обучать в тылу каждого полка своё пополнение и тогда только ставить в строй. Но часто во время горячих боёв… обстановка вынуждала столь необученные пополнения прямо ставить в строй. Понятно, что такие люди солдатами зваться не могли, упорство в бою не всегда оказывали и были не в достаточной мере дисциплинированны. Чем дальше, тем эти пополнения приходили в войска всё хуже и хуже подготовленными».

Нельзя не отметить и то, что большинство добровольно сдававшихся были люди старших возрастов, привязанных к семьям. Не зря командиры стремились ставить в первую линию молодёжь, оставляя «стариков» в тыловых службах.

Моральный фактор — победы и поражения — играл крайне важную роль, особенно в маневренные периоды войны. Известно, что наибольшие потери пленными в случае успешного наступления несёт отступающая, а не атакующая сторона. Войска защищающейся стороны становятся лёгкой добычей: в ходе вражеской артподготовки и наступления они теряют офицеров, связь со штабами, направление отхода и, в конечном счёте, боеспособность.

Поэтому лето 1915 года, разгар «великого отступления» из Польши, стало самым страшным для русской армии периодом с точки зрения потерь пленными — около 976 000 человек.

Моральное разложение армии было усугублено эксцессами шпиономании. Шпиономания первоначально явилась попыткой Ставки Верховного главнокомандования снять с себя ответственность за поражения 1914–1915 гг. В результате этой кампании солдаты по собственному почину начали искать предателей повсюду, даже среди своих командиров. Примеры были более чем впечатляющими: за «измену в пользу Германии» был отстранён от должности даже военный министр В. А. Сухомлинов. В итоге подозревали в измене даже августейшую фамилию. В такой ситуации сдача в плен зачастую стала представляться не как измена Родине, а как «измена изменникам».

Важно, наверное, понять, что многие пленные, даже не контуженные и не раненые, попадали в плен не потому, что добровольно переходили к врагу, а потому что были измотаны боями или лишены возможности сопротивляться. Пленные вынуждены были претерпеть «ужасающую беспросветность жизни и безжалостную жестокость людей», — писал Ремарк.

Конечно, это не оправдывает солдат, сдавшихся в плен до «исчерпания возможностей к сопротивлению», но, по крайней мере, обеляет память тех, кто умер в плену, так и не вернувшись на Родину…

С началом Первой мировой войны командир 3-го эскадрона лейб-гвардии Конного полка ротмистр барон Врангель стал известен всей России. 6 августа 1914 года он взял атакой в конном строю неприятельскую батарею у деревни Каушен в Восточной Пруссии и стал первым офицером в ходе начавшейся войны, награждённым орденом Святого Георгия 4-й степени. О подвиге Врангеля писали газеты, в том числе в союзных России странах. Правда, потери в эскадроне были большие: погибли все офицеры и более двадцати солдат из более чем ста, участвовавших в атаке. Под Врангелем была убита лошадь, а сам он получил лёгкую контузию, но из боя не вышел и даже участвовал в рукопашной схватке на батарее.

Передавали свидетельство великого князя Михаила Александровича о том, что, утверждая приказ о награждении Врангеля орденом Святого Георгия, император Николай II сказал: «Никогда я не подписывал приказа с такой неохотой. Не погорячись Врангель, те же результаты могли быть достигнуты стоящей за ним артиллерией Крузенштерна, которая уже начала действовать. И люди были бы целы!» Как знать, не дошли ли слухи о нелестном царском отзыве и до самого Врангеля? И, быть может, именно они послужили причиной тому, что в первоначальном варианте своих воспоминаний Пётр Николаевич весьма негативно отозвался о Николае II. Но перед публикацией он этот отзыв снял.

Пётр Николаевич Врангель в 1901 году окончил Горный институт в Санкт-Петербурге, получив диплом горного инженера. Но потом всё же поступил вольноопределяющимся в лейб-гвардии Конный полк. В 1902 году Врангеля произвели в корнеты, после чего он уволился в запас и уехал в Иркутск чиновником особых поручений при генерал-губернаторе. Но прослужил в этом качестве недолго, отправившись добровольцем на Русско-японскую войну. Врангель воевал во 2-м Верхнеудинском полку Забайкальского казачьего войска, получил чин подъесаула и ордена Святой Анны 4-й степени с надписью «За храбрость» и Святого Станислава 3-й степени с мечами и бантом. Затем служил в 55-м драгунском Финляндском полку, откуда в 1907 году перевёлся в лейб-гвардии Конный полк в чине поручика. В 1910 году Врангель окончил Николаевскую военную академию и был причислен к Генеральному штабу, а годом позже окончил дополнительный курс в Офицерской кавалерийской школе.

В ходе Первой мировой войны Врангель ещё не раз отличился и сделал замечательную карьеру. В январе 1917 года он был уже генерал-майором и начальником Уссурийской конной дивизии, а в июле был назначен командиром Сводного конного корпуса и удостоился солдатского Георгиевского креста 4-й степени за то, что успешно прикрывал отступление пехоты после неудачного русского наступления. После большевистской революции Врангель оказался в Ставке, где разрабатывал план создания армии из добровольцев для продолжения войны с немцами, и покинул Могилёв, когда стало ясно, что главком Николай Духонин не собирается оказывать сопротивление большевикам.

Обстановка на Кавказе с началом Первой мировой войны также обостряется. Конфликт с Турцией очень осложнял позиции России, воюющей против Германии и Австро-Венгрии. Но турки решили воспользоваться ситуацией и осуществить свои давно вынашиваемые планы по отторжению от России Кавказа, Крыма и территорий в долинах Волги и Камы, на которых проживало татарское население.

Турция присоединилась к коалиции Центрального блока, заключив соглашение с Германией на второй день после объявления войны. Копия документа была направлена Юденичу в начале августа. В конце сентября 1914 года Турция закрыла проливы Босфор и Дарданеллы для торговых судов стран Антанты. В следующем месяце турецкий флот обстреливал Одессу и другие порты России.

В ноябре 1914 года страны Антанты официально объявляют Турции войну: 2 ноября — Россия, 5 ноября — Англия и на следующий день — Франция.

В ноябре 1914 года на базе Кавказского военного округа была сформирована и развёрнута Кавказская армия, во главе которой встал генерал-адъютант И. И. Воронцов-Дашков. Начальником штаба армии был назначен генерал-лейтенант Н. Н. Юденич. Русская армия развернулась на территории протяжённостью 720 километров. Основные силы русской армии — 120 батальонов, 127 сотен при 304 орудиях — были развёрнуты на линии от Батуми до Сарыкамыша. Им противостояла 3-я турецкая армия под командованием Гасана-Изет-паши, состоящая из 130 батальонов, почти 160 эскадронов при 270–300 орудиях и сосредоточенная в районе Эрзурума. Штаб турок возглавлял немецкий генерал фон Шеллендорф. Силы с обеих сторон были примерно равными.

15 ноября разведывательные отряды 1-го Кавказского корпуса, с ходу заняв приграничные горные рубежи, начали выдвигаться на Эрзурум. На следующий день границу перешли главные силы корпуса, но через два дня они были атакованы частями 9-го и 11-го турецких корпусов, и, опасаясь обхода своего правого фланга, отошли к границе. С приходом в конце ноября суровой зимы боевые действия практически прекратились.

9 декабря 3-я турецкая армия под командованием военного министра Энвер-паши начала наступление. Уже в начале турецкие войска были лишены эффекта внезапности, на который рассчитывали, благодаря хорошо поставленной разведке в русских войсках. Турки безуспешно пытались атаковать и окружить Ольтынский отряд.

В это время всё оперативное руководство войсками сосредоточилось в руках помощника Главнокомандующего генерала А. З. Мышлаевского. Когда зимой 1914 года из-за панического настроения Мышлаевского на Кавказском театре возник серьёзный кризис, генерал Воронцов-Дашков командировал Юденича для исправления дел. Прибыв 11 декабря в действующую армию, командование которой принял Мышлаевский, генерал настоял на отмене его распоряжений, в соответствии с которыми армия должна была отступить с целью избегнуть обнаружившегося глубокого обхода со стороны турецких войск под личным командованием Энвер-паши.

17-я и 29-я турецкие пехотные дивизии, подошедшие вечером 11 декабря к селу Бардус, без остановки двинулись на Сарыкамыш. Энвер-паша, не зная, что 10-й корпус вместо предусмотренного планом поворота от Ольты на восток увлёкся преследованием Ольтынского отряда, направил 32-ю дивизию также на Сарыкамыш. Однако из-за морозов и снежных заносов она не смогла туда дойти и остановилась в Бардусе. Здесь вместе с 28-й пехотной дивизией 9-го корпуса ей пришлось прикрывать пути сообщения, которым угрожал наступавший от села Еникей 18-й Туркестанский стрелковый полк.

Тем не менее обходящие фланг русских 9-й и 10-й корпуса вышли на рубеж селений Арсенян и Косор. Одновременно отряд, прорвавшийся из селения Хопа, с ходу занял город Ардаган. 11-й корпус вёл бой на линии Маслагат — Арди.

Разгадав план противника, он решил отстоять базу Сарыкамыш и направил туда 20 батальонов, 6 сотен и 36 орудий. Наиболее подвижные подразделения должны были подойти к месту назначения 13 декабря. Организация обороны возлагалась на находившегося проездом из Тифлиса полковника Генерального штаба И. С. Букретова. В его распоряжении оказались две дружины ополчения, два эксплуатационных железнодорожных батальона, запасные войска, две роты стрелков 2-го Туркестанского корпуса, два трёхдюймовых орудия и 16 станковых пулемётов.

Турки, обессиленные маршем в пургу по заваленным снегом дорогам, продвигались медленно. Охранение, высланное по приказу генерала Юденича на санях, на исходе 12 декабря задержало их в 8 км западнее Сарыкамыша. На рассвете следующего дня 17-я и 29-я дивизии противника повели наступление непосредственно на Сарыкамыш. Русские довольно умело оборонялись, используя главным образом пулемётный огонь. Вскоре к ним подошло подкрепление — Сарыкамышский отряд, и селение удалось отстоять. Но противник не оставил надежды овладеть Сарыкамышем, несмотря на большие потери — только 29-я турецкая дивизия в ходе наступления потеряла до 50 процентов своего состава. Однако к полудню 15 декабря весь 10-й турецкий корпус сосредоточился у Сарыкамыша. Кольцо окружения, не без помощи местных курдов, почти сомкнулось. Задуманный турецким главнокомандующим план операции, казалось, осуществился. Между тем благодаря принятым штабом Кавказской армии мерам силы русских у Сарыкамыша всё прибывали. Они имели здесь уже более 22 батальонов, 8 сотен, более 30 орудий, почти 80 пулемётов против 45 турецких батальонов. И в этот день все турецкие атаки были отражены.

К вечеру 16 декабря в лесу было замечено скопление больших сил турок, а также удалось захватить турка, который вёз приказ, адресованный командиру 10-го корпуса. Из приказа русское командование узнало о готовящейся турецким командованием ночной атаке на селение. Она началась около 11 часов вечера. Турки стали теснить русские войска, занимавшие высоту Орлиное гнездо, вокзал и мост на шоссе, так как за ним располагались склады продовольствия и боеприпасов. В начале им сопутствовал успех, и центральная часть селения была захвачена.

Но утром следующего дня серией контратак, проведённых по приказу генерала Юденича, прибывшего на командный пункт, удалось сдержать продвижение турок. В тот же день Николай Николаевич Юденич вступил в командование всей русской армией.

Посол Франции в России М. Палеолог писал в то время: «Кавказская армия русских совершает там каждый день изумительные подвиги».

Оценив обстановку, Юденич принял решение о нанесении одновременного удара главными силами с фронта на Сарыкамыш, Ардаган и Ольты и обходящими отрядами в тыл противника. Успеха предполагалось достичь за счёт скрытной перегруппировки частей 39-й пехотной дивизии, 1-й и 2-й Кубанских пластунских бригад, а также двух артиллерийских дивизионов, подходивших из Карса. Он понимал, что требовалось тщательное планирование предстоящего наступления, особенно с точки зрения согласования усилий привлекаемых сил и средств, осуществления маскировки на маршрутах выдвижения. Эти вопросы и решались в оставшееся время офицерами штаба и начальниками родов войск и служб.

22 декабря русские внезапно для противника атаковали его. Во время наступления был окружён 9-й турецкий корпус, действовавший у Сарыкамыша, 154-й пехотный полк глубоко вклинился в оборону турок и захватил командира корпуса и всех трёх командиров дивизий со штабами. Были взяты в плен остатки разгромленных частей и захвачена их материальная часть. 30-я и 31-я турецкие пехотные дивизии 10-го корпуса, понёсшие большие потери, начали поспешно отступать на Бардус. Сибирская казачья бригада, усиленная Ардаганским отрядом, действуя вместе с Ольтынским отрядом, нанесла поражение турецким войскам, занимавшим город Ардаган, захватив до тысячи пленных и много трофеев.

Турецкие части предприняли контрудар из района Бардуса во фланг и тыл Сарыкамышского отряда, но он был успешно отражён, и в ночном бою русскими войсками были взяты в плен две тысячи турецких солдат — остатки 32-й дивизии. По приказу Юденича главные силы Сарыкамышского отряда перешли в наступление. Несмотря на ожесточённое сопротивление турецких войск — дело даже доходило до штыковых атак — войска шли вперёд, продвигаясь в глубоком снегу.

Русское командование решило обойти левое крыло турецкой армии, закрепившееся на горной позиции к западу от селения Кетек. Приказ на этот нелёгкий манёвр получил 18-й Туркестанский стрелковый полк с четырьмя горными орудиями. Ему предстояло преодолеть 15 км горной местности. С трудом прокладывая дорогу, нередко перенося на руках тяжёлые орудия по частям и боеприпасы, продвигался этот полк. Когда он появился в тылу 11-го турецкого корпуса, противник в панике отступил.

В ночь на 29 декабря турки начали отход на Ольты. Русские стали преследовать противника, но, пройдя 8 км, были остановлены сильным артиллерийским огнём. Тем не менее 2-я Оренбургская казачья батарея смело развернулась на открытой местности и открыла ответный огонь. Стрелки рассредоточились правее и левее шоссе. Турки, упреждая обход своих флангов, отступили на 3–4 км. Наступившая ночь прекратила сражение.

Утром атаки возобновились, и вскоре упорство турок было сломлено окончательно. Они бежали через Ольты на Нориман и Ит, по Сивричайской долине, а многие — просто в горы. Были захвачены пленные и орудия.

К 5 января 1915 года русские войска, перейдя государственную границу, вышли на рубеж селений Ит — Арди — Даяр. Сарыкамышская операция, в ходе которой противник потерял более 90 тысяч человек, завершилась победой русских войск.

Генерал от инфантерии Юденич был назначен командующим Кавказской армией (при главнокомандующем Воронцове-Дашкове).

Кавказская армия перенесла военные действия на территорию Турции. Основные усилия, по замыслу генерала Юденича, сосредоточивались в полосе действия 4-го Кавказского корпуса — 30 пехотных батальонов и 70 эскадронов конницы. Этих сил было недостаточно для широкомасштабных действий, поэтому для продвижения вперёд была выработана тактика внезапных налётов небольшими отрядами. И она себя оправдала. Уже к середине июня корпус вышел к Арнису и создал сплошную позицию, примыкавшую к озеру Ван. Центр и правый фланг армии занимали основные перевалы, надёжно прикрывали Сарыкамышское, Ольтынское и Батумское направления.

Стремясь перехватить инициативу, турецкое командование начало подтягивать к этому району резервы, и вскоре начальник штаба армии немецкий майор Г. Гузе выехал с группой офицеров на рекогносцировку, чтобы на месте уточнить исходное положение для предстоящего наступления. Об этом немедленно было доложено Юденичу разведчиками.

9 июля турецкая группировка, насчитывавшая более 80 батальонов пехоты и конницы, нанесла удар на Мелязгертском направлении, стремясь прорвать оборону фланговых частей 4-го Кавказского корпуса и перерезать его коммуникации. Русские войска были вынуждены отойти на рубеж севернее Алашкертской долины. К тому же в их тылу действовали диверсионные отряды турок.

Генерал Юденич распорядился срочно сформировать сводный отряд, командование которого было поручено генералу Баратову. Отряд включал 24 батальона пехоты, 36 сотен конницы и около 40 орудий. На него возлагалась задача по нанесению удара на левом фланге в тыл туркам. Затем вместе с 4-м Кавказским корпусом отряд должен был окружить противника в районе Каракилис-Алашкерт. Манёвр не совсем удался, так как, потеряв пленными до 3 тысяч человек, турки успели уйти из села Каракилис. К 15 сентября 4-й Кавказский корпус занял оборону от перевала Мергемир до Бурнубулах, выставив к югу от Арджиша боевое охранение. В тоже время части 2-го Туркестанского и 1-го Кавказского корпусов перешли в наступление. Но из-за недостатка боеприпасов оно не получило широкого развития, но всё-таки сковало значительные силы турок. На Ван-Азербайджанском направлении действовал ударный отряд генерала Чернозубова, который сумел продвинуться на 30–35 км и занял оборону от Арджиша до южного берега озера Урмия.

Начиная с осени 1915 года войска на Кавказе перешли в активной обороне 1500-километрового рубежа. На наступательные операции ни людей, ни техники, ни боеприпасов не хватало. К тому же изменилась и международная обстановка — в войну на стороне Германии и Турции вступила Болгария.

Было открыто прямое сообщение между Германией и Турцией, и турецкая армия стала получать большое количество артиллерии. В свою очередь у турецкого командования появилась возможность выбить англо-французские войска с Галлиполийского полуострова. Большие потери заставили английское и французское командование оставить плацдарм.

Освободившиеся войска турецкое командование хотело передать 3-й армии, ведущей борьбу с Кавказской армией Юденича. Узнав об этом, Николай Николаевич предложил на военном совете перейти в общее наступление ещё до подхода вражеских подкреплений. Пока к этому времени, согласно данным разведки, русская армия имела примерное равенство с турецкой армией в пехоте, но превосходила противника в три раза по артиллерии и в пять раз по регулярной коннице.

Силы обеих сторон были развёрнуты в полосе более 400 км от Чёрного моря до озера Ван. Турецкие соединения были в основном сосредоточены на Ольтынском и Сарыкамышском направлениях и прикрывали кратчайшие пути к крепости Эрзурум — важнейшей базе снабжения войск, узлу транспортных коммуникаций северных областей Турции. Сама крепость была хорошо защищена горной местностью, что затрудняло проведение там широкомасштабных операций, особенно в зимних условиях.

Тем не менее командующий Кавказской армией и его штаб всё более склонялись к переходу войск в наступление не позже второй половины января 1916 года. План Эрзурумской операции был разработан — упор делался на внезапность и тщательность подготовки войск.

Наступление начала армейская группа прорыва. Эта группа, как и предусматривалось замыслом генерала Юденича, вступила в бой на рассвете 30 декабря. Её 12 батальонов при 18 орудиях и сотней под командованием генерала Волошина-Петриченко получили задачу овладеть горой Кузу-чан, а затем наступать на селение Шербаган и захватить его. За первые пять дней января 1916 года русские войска захватили гору Кузу-чан, перевал Карачлы, крепость Календер и ряд других пунктов. Бои носили ожесточённый характер. Русские несли значительные потери, истощались резервы. Не в лучшем положении пребывали и турки. Уже к вечеру 1 января русская разведка установила, что почти все части из резерва 3-й турецкой армии были введены в сражение для поддержки первых эшелонов.

5 января Сибирская казачья бригада и 3-й Черноморский казачий полк подошли к Хасан-кала. На следующий день они атаковали турецкий арьергард на ближних подступах к фортам Эрзурумских укреплений.

Основу Эрзурумского укреплённого района составлял естественный рубеж высотой 2200–2400 м над уровнем моря, отделявший Пассинскую долину от Эрзурумской. На горном хребте располагалось 11 хорошо подготовленных фортов, которые размещались в две линии. Другие подступы к крепости также прикрывались отдельными укреплениями. Протяжённость горной оборонительной линии составляла 40 км.

Овладеть Эрзурумом с ходу было невозможно — для штурма требовалось большое количество боеприпасов. Особенно остро ощущался недостаток в ружейных патронах. В целом Эрзурумская крепость представляла собой довольно обширную укреплённую позицию, развёрнутую фронтом на восток с прикрытыми флангами. Её уязвимым местом были тыловые обводы. Через них город мог блокировать любой противник, проникший на Эрзурумскую равнину.

Штаб Кавказской армии, да и сам командующий лично, приступили к детальной проработке плана штурма. Были приняты меры по инженерному оборудованию рубежей, и в конце января проведена рекогносцировка на местности. Всё это время отдельные разведывательные отряды осуществляли рейды в расположение неприятеля. Они захватывали отдельные высоты и прочно закреплялись на них. Таким образом, уже к 25 января русским частям удалось продвинуться вперёд на 25–30 км.

29 января соединения и части Кавказской армии заняли исходное положение, и в 2 часа дня начался артиллерийский обстрел крепости. Турки сопротивлялись отчаянно и не один раз отвоёвывали занятые русскими частями позиции. День 1 февраля стал переломным в штурме турецких укреплений. Русские овладели последним фортом, и колонна генерала Воробьёва начала первой спускаться в Эрзурумскую долину.

А 3 февраля крепость Эрзурум пала. В плен попали 13 тысяч солдат и 137 офицеров турецкой армии, а также были взяты 300 орудий и большие запасы продовольствия. В тот же день во всех частях и подразделениях Кавказской армии был оглашён приказ, в котором выражалась благодарность её командующего всему личному составу за мужественное выполнение своего воинского долга, а затем Юденич лично вручал Георгиевские награды отличившимся при штурме воинам. За успешное проведение Эрзурумской операции сам Юденич был удостоен ордена Св. Георгия 2-й степени.

При дальнейшем преследовании противника в ночь на 17 февраля был захвачен и город Битлис. Затем были разгромлены и части турецкой дивизии, спешившие на помощь к Битлису. Таким образом, ударный 4-й Кавказский корпус продвинулся более чем на 160 км, прочно прикрыв фланг и тыл Кавказской армии.

В период штурма Эрзурума Приморский отряд по приказу генерала Юденича сковал турок на своём направлении. С 5 по 19 февраля отряд овладел оборонительными рубежами по рекам Архаве и Вицесу, чем создал угрозу важному опорному пункту противника — Трапезунду. Успех сопутствовал отряду, и вскоре Трапезунд был взят. Теперь у русского командования появилась возможность заложить в портовом Трапезунде морскую базу снабжения правого крыла Кавказской армии.

Турки не смирились с потерей Эрзурума, но все их попытки отбить крепость потерпели неудачу.

Результаты последних наступательных операций Россия, Англия и Франция закрепили секретным соглашением в апреле 1916 года. В нём, в частности, отмечалось, что «Россия аннексирует области Эрзурума, Трапезунда, Вана и Битлиса до подлежащего определению пункта на побережье Чёрного моря к западу от Трапезунда. Область Курдистана, расположенная к югу от Вана и Битлиса, между Мушем, Сортом, течением Тигра, Джезире-Ибн-Омаром, линией горных вершин, господствующих над Амадией и областью Мергевера, будет уступлена России».

При разработке плана войсковых операций в предстоящей кампании 1917 года русское командование учитывало ряд важных обстоятельств — обособленность театра военных действий, тяжёлое положение в войсках, своеобразие климатических условий. Армия действовала в условиях бездорожья в голодном краю. Только за 1916 год из-за тифа и цинги армия потеряла около 30 тысяч человек. Кроме того, следовало учитывать и политическую обстановку в стране. Заметно стали проявляться процессы разложения армии. Юденич предложил в Ставке отвести Кавказскую армию к основным источникам питания, расположив её от Эрзурума (центр) до границы (правый фланг), но его предложение не было поддержано.

Тогда генерал Юденич счёл возможным подготовить к весне 1917 года только две частные наступательные операции. Первую — на Мосульском направлении (7-й Кавказский корпус и сводный корпус генерала Баратова), и вторую — соединениями левого фланга армии. На остальных направлениях предлагалось вести активную оборону.

В конце января 1917 года по просьбе союзников войска генерала Юденича активизировали свои действия в тылу 6-й турецкой армии. Уже в феврале они перешли в наступление на Багдадском и Пенджвинском направлениях. Благодаря их успешным действиям англичане смогли в конце февраля занять Багдад.

Антон Иванович Деникин в начале Первой мировой войны оказался на Юго-Западном фронте, был назначен на должность генерал-квартирмейстера 8-й армии генерала Алексея Брусилова. Деникин родился 16 декабря (4 декабря по старому стилю) 1872 года в деревне Шпеталь-Дольный в пригороде Влоцлавска Варшавской губернии (ныне территория Польши). Его отец был отставным майором пограничной службы, происходившим из крепостных крестьян, мать — обедневшей польской дворянкой. С 13 лет, после смерти отца, чтобы прокормить себя и мать, Деникин был вынужден заниматься репетиторством.

В 1890 году после окончания Ловичского реального училища поступил в Киевское пехотное юнкерское училище, которое в 1892 году окончил в числе лучших учеников.

В 1892–1895 годах служил в чине подпоручика во 2-й полевой артиллерийской бригаде в городе Бела Седлецкой губернии.

Осенью 1895 года Деникин поступил в Академию Генерального штаба, но на выпускных экзаменах за первый курс не набрал необходимого количества баллов для перевода на второй курс и вернулся в бригаду. В 1896 году поступил в академию вторично.

В это время Деникин увлёкся литературным творчеством. В 1898 году в военном журнале «Разведчик» был напечатан его первый рассказ. Много работал в военной журналистике — регулярно печатал рассказы и очерки о быте, нравах и боевых эпизодах русской армии под псевдонимом И. Ночин.

Весной 1899 года Деникин окончил Академию по первому разряду и был произведён в чин капитана, но из-за изменённого порядка определения итогового балла не был причислен к Генеральному штабу.

В 1900–1901 годах проходил службу во 2-й полевой артиллерийской бригаде.

В 1901 году был причислен к Генеральному штабу.

В июле 1902 года Деникин был назначен старшим адъютантом штаба 2-й пехотной дивизии, стоявшей в Брест-Литовске. С октября 1902 года по октябрь 1903 года он отбывал цензовое командование ротой 183-го пехотного Пултуского полка, стоявшего в Варшаве. С октября 1903 года служил старшим адъютантом штаба 2-го кавалерийского корпуса.

Во время Русско-японской войны добился назначения на передовую, за боевые заслуги досрочно получил звание полковника, был награждён орденами Святого Станислава и Святой Анны 2-й и 3-й степеней.

В январе 1906 года Деникин был назначен штаб-офицером для особых поручений в штаб 2-го кавалерийского корпуса (Варшава), в мае — сентябре 1906 года командовал батальоном 228-го пехотного резервного Хвалынского полка, в декабре 1906 года переведён на должность начальника штаба 57-й пехотной резервной бригады (Саратов), в июне 1910 года назначен командиром 17-го пехотного Архангелогородского полка, расквартированного в городе Житомире. В 1910–1914 годах командовал 17-м пехотным Архангелогородским полком на австрийской границе.

В начале 1914 года стал исполняющим должность генерала для поручений при штабе Киевского военного округа, в июне получил чин генерал-майора. Не желая быть на должности генерал-квартирмейстера, по собственному желанию ушёл со штабной работы и был назначен командиром 4-й стрелковой («Железной») бригады, переформированной в 1915 году в дивизию. «Железная» дивизия генерала Деникина прославилась во время Галицийской битвы и на Карпатах, во время отступления в сентябре 1915 года контратакой взяла Луцк, за что Деникин в 1916 году был произведён в генерал-лейтенанты. Дивизия участвовала в Брусиловском наступлении в июне 1916 года, действуя на Луцком направлении. За эти операции Деникин был награждён высшими воинскими наградами — орденами Святого Георгия 3-й и 4-й степени, а также дважды Георгиевским оружием.

В сентябре 1916 года стал командиром 8-го армейского корпуса, который в составе 9-й армии в декабре был переброшен на Румынский фронт. Во время боёв у населённых пунктов Бузео, Рымник и Фокшаны в течение нескольких месяцев командовал также двумя румынскими корпусами.

В феврале 1917 года стал помощником начальника Генерального штаба. Весной занимал должность начальника Генерального штаба, затем был назначен главнокомандующим Западным фронтом, потом — главнокомандующим Юго-Западным фронтом.

Во время Первой мировой войны Лавр Георгиевич Корнилов был командиром 1-й бригады 49-й пехотной дивизии (11 сентября — 30 декабря 1914 г.). Родился он в г. Усть-Каменогорске в многодетной семье небогатого чиновника, в прошлом — хорунжего, служившего переводчиком при 7-м Сибирском казачьем полку. «Калмыцкая внешность» Лавра, согласно сохранившимся воспоминаниям его родной сестры Анны Георгиевны Корниловой, объясняется предками по матери, Марии Ивановны, — алтайскими калмыками. Прадед Лавра Корнилова, казак Бийской линии, был женат на калмычке.

Учился в Сибирском Императора Александра I кадетском корпусе (1889). В аттестате указано: «Тих, скромен, добр, трудолюбив, послушен, исполнителен, приветлив, но вследствие недостаточной воспитанности кажется грубоватым… Будучи очень самолюбивым, любознательным, серьёзно относится к наукам и военному делу, он обещает быть хорошим офицером».

Военное образование получил в Михайловском артиллерийском училище. В 1892 году выпущен подпоручиком в Туркестанскую стрелковую бригаду. Через три года получил звание поручика. Окончил Академию Генерального штаба (1898 г., награждён малой серебряной медалью с занесением фамилии на мраморную доску). Штабс-капитан (1897). Капитан (1898).

С 1898 по 1904 г. служил в Туркестане помощником старшего адъютанта штаба округа, а затем — штаб-офицером для поручений при штабе. С риском для жизни, переодевшись туркменом, он провёл рекогносцировку британской крепости Дейдади в Афганистане, а также совершил ряд длительных исследовательских и разведывательных экспедиций в Восточном Туркестане (Кашгарии), Афганистане и Персии. Издал книгу «Кашгария, или Восточный Туркестан». Подполковником находился в Индии с целью «изучения языков и нравов народов Белуджистана». В 1905 году его «Отчёт о поездке в Индию» был опубликован Генеральным штабом.

В Русско-японской войне получил назначение в штаб 1-й стрелковой бригады, участвовал в боях под Сандепу и Мукденом. В Мукденском сражении он сумел вывести из-под удара японцев три стрелковых полка, которым грозило окружение. Полковник (1905).

После заключения Портсмутского мира около года служил в управлении Генштаба, а затем четыре года провёл в должности военного агента (атташе) в Китае, продолжая работу в интересах русской военной разведки.

Командир 8-го пехотного Эстляндского полка, начальник 2-го Заамурского округа отдельного корпуса пограничной стражи. Генерал-майор (1911). По личному ходатайству переведён в июле 1913 года на должность командира 1-й бригады 9-й Сибирской стрелковой дивизии.

После 1-й бригады 49-й пехотной дивизии командовал 48-й пехотной дивизией. Участвовал в Гродекском сражении и Карпатской операции. В ночном бою при Такошанах группа добровольцев под командованием генерала прорвала позиции неприятеля и, несмотря на свою малочисленность, захватила 1 200 пленных. Дивизия разбила неприятеля в боях под Гоголевым и Варжише и дошла до Карпат, овладев Крепной. В январе 1915 года 48-я дивизия заняла главный карпатский гребень на линии Альзопагон-Фельзадор.

Брусилов, не любивший Корнилова, позднее всё же отдаст ему должное в своих воспоминаниях: «Он всегда был впереди и этим привлекал к себе сердца солдат, которые его любили. Они не отдавали себе отчёта в его действиях, но видели его всегда в огне и ценили его храбрость… Странное дело, генерал Корнилов свою дивизию никогда не жалел: во всех боях, в которых она участвовала под его начальством, она несла ужасающие потери, а между тем офицеры и солдаты его любили и ему верили. Правда, он и себя не жалел, лично был храбр и лез вперёд очертя голову».

Генерал-лейтенант с февраля 1915 года за отличия в делах с утверждением в должности. После прорыва войсками генерала Макензена позиций 3-й армии Юго-Западного фронта на участке Горлице — Тарнов дивизия была окружена войсками противника в районе Дуклы. Отказавшись сдаться, со штабом ушёл в горы. После четырёхдневного скитания вместе со штабом сдался одной из австро-венгерских частей. Отчислен от должности за нахождением в плену.

Находясь в плену, дважды неудачно пытался бежать. Летом 1916 г. был переведён в лагерь-госпиталь в город Кесег. Помочь Корнилову бежать вызвался помощник аптекаря Франтишек Мрняк за 20 000 крон. По поддельным документам они сумели добраться до румынской границы. Мрняк был пойман, Лавру Георгиевичу удалось скрыться. В течение нескольких недель он плутал по лесу, пока не пересёк границу Румынии, где 22 августа 1916 года предстал перед российским военным агентом.

Командир 25-го армейского корпуса с 13 сентября 1916 года.

Награды: ордена Св. Станислава 3-й ст. (1901); Св. Анны 3-й ст. (1903); Св. Станислава 2-й ст. (1904); Св. Георгия 4-й ст. (1905); мечи к ордену Св. Станислава 2-й ст. (1906); Золотое оружие (1907); Св. Анны 2-й ст. (1909); Св. Владимира 3-й ст. с мечами (1915); Св. Станислава 1-й ст. с мечами (1915); Св. Анны 1-й ст. с мечами (1915); Св. Георгия 3-й ст. (1915).

Кайзеровское командование готовилось к блицкригу Санкт-Петербурга. Генрих Прусский, командующий немецким флотом, рассчитывал уже в первые дни войны пройти по Финскому заливу к столице и подвергнуть её ураганному огню мощных орудий.

Разрушив важные объекты, он предполагал высадить десант, захватить Петербург и покончить с военными притязаниями России. Осуществлению наполеоновских прожектов помешал стратегический опыт и блестящие действия русских морских офицеров.

Учитывая значительный перевес численности кораблей Германии, начальной стратегией борьбы с неприятелем была признана тактика минной войны. Колчаковский дивизион уже в течение первых военных дней поставил 6 тысяч мин в акватории Финского залива. Искусно расставленные мины стали надёжным щитом для обороны столицы и сорвали планы германского флота захватить столицу России.

Александр Колчак появился на свет 16 ноября 1874 года в селе Александровское в пригороде Петербурга, в семье потомственных дворян. Род Колчаков стяжал славу на военном поприще, служа Российской империи на протяжении многих столетий. Его отец был героем обороны Севастополя в ходе Крымской кампании.

До 11 лет получал домашнее образование. В 1885–1888 гг. Александр обучался в 6-й гимназии Петербурга, в которой окончил три класса. Затем поступил в Морской кадетский корпус, где показал отличные успехи по всем предметам. Как лучший ученик по научным знаниям и поведению был зачислен в класс гардемаринов и назначен фельдфебелем. Окончил Кадетский корпус в 1894 году в звании мичмана.

С 1895 по 1899 годы Колчак служил в военном Балтийском и Тихоокеанском флотах, трижды совершил кругосветное путешествие. Занимался самостоятельным исследованием Тихого океана, более всего интересуясь его северными территориями. В 1900 году способный юный лейтенант переведён в Академию наук. В это время начинают появляться первые научные труды, в частности, выходит статья о его наблюдениях за морскими течениями. Но целью молодого офицера становятся не только теоретические, но и практические изыскания — он мечтает отправиться в одну из полярных экспедиций.

Заинтересовавшись его публикациями, известный исследователь Арктики барон Э. В. Толль предлагает Колчаку принять участие в поисках легендарной Земли Санникова. Отправившись на поиски пропавшего Толля, он на вельботе со шхуны «Заря», а затем на собачьих упряжках совершает рискованный переход и находит остатки погибшей экспедиции. Во время этого опасного похода Колчак сильно простудился и чудом выжил после тяжёлого воспаления лёгких.

В марте 1904 года, сразу после начала войны, не оправившись окончательно от болезни, Колчак добился направления в осаждённый Порт-Артур. Миноносец «Сердитый» под его командованием принимал участие в установке заградительных мин в опасной близости от японского рейда. Благодаря этим боевым действиям были подорваны несколько вражеских кораблей.

В последние месяцы осады он командовал береговой артиллерией, которая нанесла ощутимый урон противнику. В ходе боёв был ранен, после взятия крепости попал в плен. В знак признания его боевого духа командование японской армии оставило Колчаку оружие и освободило из плена. За проявленный героизм он награждён Георгиевским оружием, орденами Св. Анны и Св. Станислава.

После лечения в госпитале Колчак получает шестимесячный отпуск. Искренне переживая фактически полную потерю родного флота в войне с Японией, он активно включается в работу по его возрождению.

В июне 1906 года Колчак возглавил комиссию при морском генштабе по выяснению причин, приведших к поражению под Цусимой. В качестве военного эксперта часто выступал на слушаниях Государственной думы с обоснованием выделить необходимое финансирование. Его проект, посвящённый реалиям русского флота, стал теоретической базой всего русского военного судостроения в предвоенный период. В рамках его осуществления Колчак в 1906–1908 гг. лично руководит строительством четырёх броненосцев и двух ледоколов.

За неоценимый вклад в исследование русского Севера лейтенант Колчак был избран членом Русского географического общества. За ним закрепилось прозвище «Колчак-полярный».

Одновременно Колчак продолжает деятельность по систематизации материалов прошлых экспедиций. Изданная им в 1909 году работа о ледяном покрове Карского и Сибирского морей признана новой ступенью в становлении полярной океанографии по изучению ледяного покрова.

В дальнейшем Колчак настойчиво отстаивал планы по переходу к более агрессивным действиям. Уже в конце 1914 года была предпринята отважная операция по минированию Данцигской бухты непосредственно у берегов неприятеля. Вследствие этой операции были подорваны 35 военных кораблей противника. Успешные действия флотоводца обусловили его последующее продвижение по службе.

В сентябре 1915 года он назначен командующим Минной дивизией. В начале октября им был предпринят смелый манёвр по высадке десанта на берег Рижского залива для помощи армиям Северного фронта. Операция проведена настолько успешно, что неприятель даже не догадался о присутствии русских.

В июне 1916 года А. В. Колчак произведён Государем в чин главнокомандующего Черноморским флотом.

Таковы были боевые генералы России, сражавшиеся за неё с неприятелем. И как трагично сложилась в дальнейшем их судьба…

Война шла не только на полях сражений, но и в информационном пространстве.

14 августа 1914 года 24-летний приказный (ефрейтор) 3-го Донского казачьего полка имени атамана Ермака Тимофеева Козьма Крючков был награждён Георгиевским крестом № 5501 и стал первым георгиевским кавалером Первой мировой войны.

В разведке у городка Кальвария (в нынешней Польше) Крючков с тремя товарищами (Щегольковым, Астаховым и Иванковым) нарвался на примерно тридцать пруссаков-кавалеристов. В результате встречи русские уцелели, а двадцать четыре немца остались лежать на земле. Крючков отличился особо — пикой и шашкой уничтожил одиннадцать солдат противника.

О его подвиге знала вся страна. И вскоре началось… Фотографии, рисунки, лубки, календари, плакаты, конфеты «Козьма Крючков», папиросы «Козьма Крючков»… Везде казак-удалец скакал на лихом коне, нанизав на пику, как мясо на шампур, десяток маленьких гаденьких германцев. Глянешь — и ясно: русские непобедимы, а враги — ничтожества.

А тем временем на немецких плакатах бравый германский солдат гонял штыком трусоватых бородатых русских. У австрийцев железный кулак бил по голове мартышкоподобных бандитов-сербов. Тогда не было интернета, телевидения, и карикатуры стали одним из главных видов оружия в информационной войне.

Где-то в 1915 году начальник германской разведки полковник Вальтер Николаи находился на оккупированной немцами части Франции. Вспоминал: лесистая безлюдная местность, долгая дорога. У показавшегося наконец дома шофёр попросил остановиться — надо воды для радиатора набрать. Пока то да сё, полковник зашёл к хозяевам. Оказалось, здесь живут старуха, у которой не было сил бежать от кайзеровского наступления, и внучка, не бросившая бабушку. Слово за слово — девушка в глаза Николаи заявила: немцы — звери! Ведут себя хуже, чем во Франко-прусскую войну, — а бабушка её помнит! «Я пытался убедить молодую француженку, что более жестокими стали не немцы, а сама война». И вообще — как вы можете судить, сидя здесь, в глуши? Но девушка стояла на своём, сыпала примерами, которые, считает Николаи, узнала из листовок — тех, что разбрасывали над оккупированными территориями французские лётчики.

«На французское и бельгийское население сбрасываемые “летучки” действовали сильно… Листки припрятывались со страстной жадностью и хранились как сокровище». «Воздушная пропаганда создавала в населении достойную восхищения уверенность в победе, оказывавшую подавляющее впечатление на часть германских военнослужащих».

Что ж, в листовках действительно рассказывались страшные вещи — их тогда обсуждал весь мир. Немцев, например, обвиняли в геноциде католиков: детям, которые отказались присягнуть, рубят руку, насилуют монашек, монахов вешают на колоколах (папа римский пригрозил протестом, немцы спешно выпустили в опровержение целую книгу).

Настоящий шок вызвало сообщение (со ссылкой на некую бельгийскую газету), что германцы распяли пленного канадского офицера (в Канаде один из памятников героям Первой мировой так и сделан — в виде распятого воина). И вообще — что говорить, если в Германии есть завод по переработке трупов на мыло!

Когда после окончания Первой мировой эти рассказы начали проверять — ничего не подтвердилось. Насчёт слуха про завод английская разведка сама признала: наша идея (ох, накликали последующие гитлеровские ужасы!). Война, знаете ли, шла. Всё, что вредит врагу, — во благо.

Германцы отнюдь тоже не были белыми и пушистыми. Действительных преступлений хватало и так: расстрелы заложников, артиллерийский огонь по Реймскому собору, потопление гражданских и санитарных судов, доведение оккупированного населения до голода, применение запрещённых пуль дум-дум, издевательства над пленными, нарушение всех конвенций о правилах ведения войны (в России соответствующие факты по германской, австро-венгерской, турецкой и болгарской армиям фиксировала созданная в 1915 году «Чрезвычайная следственная комиссия» во главе со знаменитым адвокатом Н. Карабчевским)… Но стараниями пропаганды перечень грехов оказался ещё и сильно «иллюстрированным и дополненным».

В тогдашней пропагандистской борьбе англичане, считается, вообще оказались сильнее всех. У них действовали соответствующие подразделения на фронте, работу координировали головные организации: Бюро военной пропаганды при МИДе, развёрнутое позже в особое Министерство информации под началом газетного магната лорда Бивербрука, «Департамент пропаганды на противника» лорда Нортклифа и т. д. Дело даже не в обилии листовок (временами ежедневный счёт шёл на миллионы), а в очень точной тактике — обличении зверств врага. Мы-то, вздыхал Николаи, идиотски высмеивали «тупых русских», трусливых «французиков» и «англичанишек» (хотя никто не был ни туп, ни труслив, и немецкие солдаты это видели). А противник твердил о новых гуннах, от которых необходимо защитить цивилизацию. И приводил примеры.

Французская и американская пропаганда шли в том же русле.

Пропаганда — это, конечно, обобщающее слово. Если конкретнее, надо говорить о пропаганде «для своих», для третьих стран, для оккупированного населения, для солдат противника, для пленных, для сепаратистов во враждебных государствах и т. д. Ещё специалисты разделяют собственно пропаганду, «спецпропаганду», «психологическую войну» и прочие схожие, нередко смежные понятия. Но в любом случае важно отметить: работали тогдашние пропагандисты креативно, придумывая что-то своё для любой «целевой аудитории». О некоторых придумках англичан уже было сказано. Немцы же в свой актив могли записать, например, то, что…

В Испании, подкупая местную прессу (и вообще «влиятельных людей»), они удержали страну в состоянии нейтралитета. В США долго и успешно влияли на «изоляционистов» — тех, кто доказывал, что Америке нечего лезть в заокеанскую драку. (Когда Штаты всё же решили вступить в войну, там даже пришлось создавать штат «политинформаторов», которые в любой аудитории должны были разъяснить важность этого шага и ответить на каверзные вопросы; говорить надлежало коротко и ярко, потому таких агитаторов звали «четырёхминутниками».) В Ирландии с помощью пропаганды Германия спровоцировала антибританское «Пасхальное восстание» 1916 года, в Бельгии играла на фламандско-валлонских противоречиях. У России немцы подзуживали финнов, пытались разлагать русских военнопленных-украинцев и мусульман…

На этом фоне успехи России скромнее. Коварства, что ли, не хватило? В эмиграции генерал А. Деникин сетовал на «косность» тогдашней русской пропаганды.

Но ведь и то сказать — успешно воздействовать можно на тех, кто изначально готов тебя слушать или как минимум нейтрален. Например, из военнопленных чехов, играя на идее славянского единства, русским удалось сформировать сначала отдельные части, а затем целый корпус (тот самый, с которым столько связано в Гражданскую). Однако реально ли было влиять на немцев? Австрийцев? Венгров?

Кроме того, у русских боевые действия шли в Галиции, Польше, Белоруссии. А кто там местное население? Поляки, у которых к России были давние счёты? Евреи в местечках, которых русские войска тут же начали громить, а потом всех скопом (и бездоказательно) обвинили в шпионстве? Западноукраинские и белорусские крестьяне, на любого человека с ружьём смотревшие как на чужака-грабителя?

Или вот: тот же Деникин, например, считал, что русским можно было активнее работать с братушками-болгарами, которые воевали на стороне Германии. Что ж — попытки предпринимались. Но без особого успеха: болгары ненавидели сербов, которых русские обожали.

…А потом в феврале 1917-го в России (по собственным причинам) произошла революция. И кайзеровские генералы провернули свою самую эффективную «пропагандистско-психологическую операцию»: поспособствовали приезду во взбудораженный Питер Ленина и ленинцев. Пусть дальше в России агитируют те, кто мечтает о превращении «империалистической войны в гражданскую»!

Что ж — сработало. Только через год революция грянула уже в Германии.

Есть лихо, которое лучше не будить. Даже в таком циничном деле, как пропаганда в дни войны.

Между Британией и Германией полным ходом шли морские бои. Английский флот топил корабли противника, включая транспортные суда, перевозящие продовольствие. Немцы были настроены не менее решительно: прибрежная зона в районе Британских островов кишела немецкими подводными лодками, подстерегающими проходящие суда и наносящими торпедные удары…

Вечером 12 апреля 1915 года немецкий военный атташе сидел на скамейке в парке. Одет он был довольно странно: поношенный дождевик, старая шляпа, закрывающий подбородок клетчатый шарф. Узнать его было практически невозможно.

Вскоре к нему подсел неприметный прохожий в сером плаще и произнёс заветное: «Мы с вами встречались в баре “У Питера”». Пароль был верным, и полковник фон Бойм ответил: «Я вас почти не помню, но буду рад продолжить знакомство». Они проговорили несколько минут, и немецкий офицер отправился домой. Перед тем как лечь спать, он записал в блокноте одно-единственное слово: «Лузитания».

На следующий день в разведотдел германского Генерального штаба пришла шифровка. Её переправили в штаб военно-морского флота, и прочитавший депешу адмирал произнёс фразу: «Будет лучше, если этим займётся Швигер. Он получил подводную лодку “U-20”».

Погожим весенним днём 1 мая 1915 года из порта Нью-Йорк в своё последнее путешествие вышел огромный британский лайнер «Лузитания». Он направлялся из Нью-Йорка к берегам туманного Альбиона, в Ливерпуль, но места назначения так и не достиг, пополнив собой список крупнейших морских катастроф.

Его турбины развивали невиданную мощность в 70 тысяч лошадиных сил, и «Лузитания» не раз устанавливала абсолютные рекорды скорости среди трансатлантических судов. Пассажирский лайнер был спущен на воду со стапелей в 1907 году и за весь срок эксплуатации совершил более двухсот рейсов по маршруту Ливерпуль — Нью-Йорк. При полной загрузке пароход размещал на борту 2198 пассажиров и обслуживался командой из 850 человек.

Это был один из самых быстрых и комфортабельных кораблей своего времени. Каюты и салоны корабля напоминали роскошные номера лучших отелей. Владельцы компании «Кьюнард» гордились своим красавцем-лайнером.

Германская подводная лодка красотой не отличалась. Узкий и низкий корпус, тесные, провонявшие соляркой и давно не мытым человеческим телом помещения, девять торпед, пушка и нарисованный на рубке порядковый номер «U-20».

Её экипаж состоял из тридцати пяти матросов и трёх офицеров. Лодке было суждено изменить мир, но тогда, в 1915 году, это казалось сущим бредом.

Среди пассажиров «Лузитании» было немало известных личностей. Биржевые дельцы и светские дамы, начинающий драматург и знаменитый театральный продюсер, суфражистка, богатый пивовар, скандально известный мистик, резервисты британской армии, торговец сукном с семьёй…

Миллионер Альфред Гуинни Вандербильт, заканчивая свой завтрак в клубе «Твинз», не желал слушать тех, кто его отговаривал от поездки. Шла Первая мировая война. Вандербильт направлялся на встречу в Англию, он был директором Международной конно-выставочной ассоциации.

«Что может случиться с судном, спроектированным с учётом последних требований безопасности? «Лузитания» разделена на множество водонепроницаемых отсеков, и торпеда лишь заставит её накрениться…»

Он предвкушал приятное путешествие. Соседнюю каюту должна была занять его любовница — белокожая рыжеволосая красотка мисс Мерт.

52-летняя ткачиха Элизабет Дакворт возвращалась в Англию из сентиментальных соображений. Она перебралась много лет назад в США, обустроила дом, выдала недавно дочь замуж. Когда началась война и в газетах появились военные сводки, она начала грустить, а затем собрала вещи и объявила родным, что уезжает.

Дочь и зять не смогли её удержать. Миссис Дакворт была женщиной решительной. Она подъехала к Нью-Йорку в жёстком вагоне поезда, а в сумочке у неё был билет третьего класса на «Лузитанию».

По набережной не спеша прохаживался саркастичный Чарльз Фроман, продюсер, превративший театр в выгодное коммерческое мероприятие, создавший процветающий холдинг, объединивший около тридцати английских и американских трупп.

К его походке подлаживался молодой человек в серой тройке — драматург Джустус Форман. Он только что провалился на Бродвее, но мистер Чарльз Фроман сказал, что в Лондоне его ждёт большое будущее.

Хорошенькая бельгийка Мари де Паж приезжала в Америку с важной миссией — собирать деньги для жертв войны. Обаятельная красноречивая голубоглазая красавица ездила по стране и рассказывала о том, как кайзеровские солдаты сжигают мирные города и расстреливают заложников — священников, женщин, детей.

Теперь, причинив немалый вред репутации кайзера Вильгельма, Мари с чувством выполненного долга собиралась в Англию.

Семейство предпринимателя Плэмандона путешествовало с сыном: отец умолял его не делать глупостей и не записываться в воюющий с кайзером французский Иностранный легион.

Мистик Хабберд чертил какие-то закорючки в своём блокноте. Молодая актриса Рита Джоливье строила глазки миллионеру Вандербильту. Миллионер и рыжеволосая мисс Мерт делал вид, что незнакомы…

Ещё за неделю до того, как «Лузитания» отправилась в свой последний рейс, посольство Германии в США сделало недвусмысленное официальное заявление в газетах, в котором говорилось, что от поездки на английском пароходе лучше воздержаться.

На набережной у пирса № 54 собралось несколько сот человек, и они горячо обсуждали новости. Юный Плэмандон достал из кармана своего элегантного костюма сложенный газетный лист и углубился в чтение: «…Суда, несущие флаг Великобритании или любого из её союзников, подлежат уничтожению. Люди, намеревающиеся отправиться в военную зону на судах Великобритании, делают это на свой страх и риск…»

Тут на набережной появился почтальон и протянул Вандербильту конверт. Тот разорвал его и прочёл вслух: «Из достоверных источников известно, что “Лузитания” подлежит торпедированию. Вам следует отменить поездку. — Он немного помолчал и потом продолжил: И подпись — “Смерть”». Пассажиры притихли. Почти каждый из известных людей получил подобное письмо, но ни один из них не остался на берегу. «Лузитания» ушла из порта по расписанию. В итоге на борт поднялись 1959 человек, включая 702 членов экипажа и 129 детей.

Несмотря на предупреждения и опасную обстановку на море, 1 мая 1915 года «Лузитания» покинула американский порт и двинулась в Англию. Адмиралтейство, проигнорировав опасность, не отменило рейс, а экипаж корабля очень понадеялся на быстроту лайнера — корабль по скорости превосходил немецкие подводные лодки вдвое.

Чтобы довести своих пассажиров сытыми и довольными, «Лузитания» перед каждым рейсом запасалась набором из 130 свиней, 40 волов, 10 телят, 80 овец, 60 ягнят, 150 индеек, 350 уток, 90 гусей, 200 фазанов, 400 голубей, а также около 4000 других различных птиц. И это только мясо, а ещё ведь были крупы, масло и молоко, бесчисленное количество яиц и овощей.

На борту парохода находились члены экипажа и пассажиры, а также разнообразный груз, где кроме продовольствия и багажа расположились ящики с патронами и деталями снарядов. Именно поэтому считать «Лузитанию» полностью мирным пассажирским транспортом всё же было нельзя.

Главенствовал на корабле старый и опытный «морской волк», капитан, 58-летний Уильям Тёрнер. Он начинал простым матросом на клипере, порхал по вантам, ставя паруса, однажды чуть не угодил прямо в пасть акуле (его друзья уверяли, что он заехал акуле кулаком в глаз). Тёрнер имел звание капитана второго ранга резерва королевского военно-морского флота и был связан присягой: о том, что находилось на борту «Лузитании» во время этого рейса, кроме капитана, не знал никто.

6 мая лайнер вошёл в зону военных действий, но жизнь на корабле шла своим чередом. Чарльз Фроман устроил в своей каюте театральную вечеринку, пригласив Риту Джоливье, Чарльза Клейна, Джустуса Формана и Жозефину Брэндэл. Джордж Кесслер также устроил праздник, где среди прочих были Фред и Мейбл Пирсоны, а также одна из первых американок-архитекторов Тейдэйт Поул.

В тот же вечер пассажиры Чарльз и Мэри Плэмандоны отметили 36-ю годовщину свадьбы.

Пассажиры третьего класса — Джон Уэлш и Герда Нейлсон, которые познакомились в этом путешествии, решили пожениться сразу же по прибытии в Ливерпуль. Кстати, они чудесным образом спаслись и поженились менее чем через неделю после катастрофы.

Бо́льшая часть пути прошла без происшествий, и на седьмой день корабль подошёл к южному побережью Ирландии — показались её зелёные берега. Тёрнер установил точные координаты местонахождения в море и определился по мысу Олд-Хед-оф — Кинсейл. До конечной точки маршрута оставалось совсем немного, скоро они прибудут в Ливерпуль.

На палубе третьего класса Элизабет Дакворт играла с трёхлетней малышкой. Её мамаша ушла гулять с веснушчатым канадцем. Альфред Вандербильт и мисс Мерт уединились в каюте.

Внезапно по рации пришло известие об активности немецких подлодок в этом районе. Получив его, капитан Тёрнер предпринял все возможные меры безопасности.

Корабль был полностью затемнён: иллюминаторы завешаны светонепроницаемыми шторками, а на палубе отключено освещение. Количество наблюдателей за окружающими судно морскими просторами было удвоено. Все внутренние, герметично закрывающиеся шлюзы, обеспечивающие плавучесть при получении повреждений, были задраены.

Кроме того, капитан приказал полностью подготовить и вывесить за борт все спасательные шлюпки, чтобы в случае необходимости сберечь драгоценные минуты. Спасательных средств должно было с избытком хватить и для всех пассажиров, и для экипажа корабля.

Капитан «Лузитании» Уильям Тёрнер поддерживал постоянную телеграфную связь с адмиралтейством и, на основании поступавших сведений о передвижении врага, прокладывал свой курс, стремясь максимально обезопасить маршрут. Однако в военном ведомстве допустили ошибку — пассажирский лайнер вышел прямо на немецкую подлодку «U-20».

Капитан немецкой подводной лодки Вальтер Швигер собирался возвращаться на базу. Морская вахта подходила к концу, а на борту оставалось всего лишь две торпеды.

Обнаружив британский лайнер, Швигер приказал атаковать. Для этого он просто нажал на кнопку…

Матрос Лесли Мортон, следящий за морем с бака, закричал: «Торпеда по правому борту!» Капитан Тёрнер предпринял манёвр уклонения, увидев неумолимо приближающуюся к «Лузитании» пенную дорожку, но было поздно.

Торпеда попала в правый борт корабля в 14 часов 10 минут 7 мая 1915 года. Вслед за первым взрывом практически сразу прогремел второй, значительно превосходящий по мощности. Швигер писал, что подлодка выпустила только одну торпеду — «Жёлтую Берту». Безжалостная сила разорвала обшивку парохода, в пролом стремительно хлынула вода. Палуба поднялась и осела под ногами.

Последствия взрывов были ужасными. В борту, чуть ниже ватерлинии, образовалась пробоина, куда свободно мог пройти паровоз. Сотни тонн воды устремились внутрь судна. Несколько мгновений после взрыва в машинном отделении «Лузитании» стоял неимоверный грохот: получившая сильные разрушения паровая турбина не была вовремя остановлена. Эти звуки заглушались свистом и шипением вырвавшегося на волю пара (главная паровая магистраль была перебита).

«Лузитания» потеряла ход и уже не управлялась. Тёрнер, который рассчитывал выбросить судно на отмель близ мыса Кинсейл, видневшегося в 10 милях к северо-востоку, понял, что «Лузитания» обречена.

Грохот, крики, треск съезжающей по палубе мебели, неразбериха. Капитан приказывает команде перекрыть все водонепроницаемые отсеки. Люди бросились к спасательным жилетам, кинулись к шлюпкам. В каждую шлюпку набивается множество людей, и они опрокидываются.

Капитан-администратор Андерсон пытается навести порядок, размахивая револьвером, но толпа сминает его. Миллионер Альфред Вандербильт с ужасом видит, как мисс Мерт падает с борта и летит вниз, в серо-свинцовую воду. Температура морской воды составляла 11 °C. Но броситься ей на помощь не может: миллионер брал призы на скачках, отличался храбростью, но плавать не умел…

Вандербильт отдал свой спасательный жилет бившейся в истерике женщине и помог ей спуститься в шлюпку. Слугу он попросил помочь детям. Некоторые уверяли, что Альфред заявил, что собирается умереть с комфортом, и спустился в каюту.

Маргарет Гвайер плыла с мужем вскоре после свадьбы на «Лузитании». Маргарет потоки воды затянули в дымовую трубу, но вырвавшийся изнутри воздух буквально «выстрелил». Молодая женщина пролетела по воздуху и, благополучно миновав обломки и перевёрнутые шлюпки, упала в воду. Через некоторое время её крик услышали на одной из шлюпок, и Гвайер вытащили из воды. Сначала её приняли за африканку, ведь на её теле не было белой кожи. Её рассказ о том, как её выбросило из пароходной трубы, многие сочли неправдоподобным.

Уже на борту спасательного судна Маргарет снова улыбнулась удача: в одном из спасённых она узнала своего мужа-священника. Когда она бросилась к нему на шею, тот сначала не смог узнать в подбежавшей к нему «негритянке» свою супругу. Потом они долго стояли обнявшись, то начиная смеяться, то плакать. Говорили, что она посоветовала мужу не расстраиваться «из-за тех ужасных свадебных подарков».

В трубу засосало и Вильяма Пирпонта из Ливерпуля, и его тоже выбросило взрывом. Пролетев по воздуху, он удачно приводнился и лихорадочно поплыл прочь от погружающегося парохода. Ему тоже удалось спастись.

Хорошенькая Мари де Паж бросается с борта вниз — её не будет в числе спасённых. Бизнесмену Плэмандону повезёт больше: его подберёт оставшаяся на плаву шлюпка. Рыжеволосая мисс Мерт, упавшая за борт любовница миллионера, казалось, не имела шансов на спасение…

Ударившись о воду, она камнем пошла вниз и только тогда вспомнила, чему её учили на уроках плавания в частной школе для девочек из хороших семей: вверх, только вверх, сквозь зелёную воду, туда, откуда виден свет. Вынырнуть на поверхность, скинуть обувь, сорвать тянущую вниз длинную юбку и плыть прочь от «Лузитании», к покачивающемуся на воде большому веслу…

Капитан оставался на мостике до самого конца, пока его не смыло водой. Тёрнер держался на воде, вцепившись в соломенное кресло. Рядом с ним оказался итальянский граф, знакомый Вандербильта. Мисс Мерт подумала, что он сошёл с ума: он плыл лёжа на спине, улыбался и пел арии из «Аиды». Мисс Мерт втащили в шлюпку, когда она уже практически была без сил. В шлюпке распоряжалась немолодая коренастая женщина. Позже мисс Мерт узнает, что обязана своим спасением ткачихе Элизабет Дакворт.

Молодой радист Роберт Лейт не уходит из рубки, он будет отбивать сигнал «SOS» до тех пор, пока на корабле не погаснет электричество. Поймав его сигнал, корабли поменяют курс, но ближе другая помощь: местные рыбаки с берега видят, что творится с «Лузитанией», и заводят свои баркасы.

В 14:25 капитан подлодки Швигер сделал очередную запись в своём бортовом журнале: «Большая растерянность на борту. Переполненные шлюпки были спущены на воду носом или кормой вниз и сразу же затонули. Судно вот-вот опрокинется. Погрузился на глубину 24 метра и следую в море. Не мог выпустить вторую торпеду в это скопище людей, пытающихся спастись…»

Несчастная «Лузитания» накренилась на пробитый правый борт и затонула в течение 18 минут в 13 километрах от берега.

Элизабет Дакворт проявила себя настоящей героиней. Её твёрдую руку почувствовали все, находившиеся в шлюпке. Читая потом об этом в газетах, её зять нисколько не удивился — тёща обладала стальным характером.

Матросы собирались грести к берегу, но Элизабет настояла на том, чтобы они кружили среди утопающих, пока шлюпка не заполнилась людьми. Когда к ним подошёл прибывший на помощь буксир из Куинстауна, матросы не могли объяснить, почему они снова послушались эту властную женщину. Подняв пассажиров на борт буксира, они по её команде отправились к месту гибели «Лузитании» спасать утопающих.

Капитана Уильяма Тёрнера спустя три часа после крушения подобрал пароход «Блюбелл». Матрос заметил вдали блеск галунных полосок на его рукавах. Тёрнера подняли с плавающего шезлонга в бессознательном состоянии.

Единственным относительно крупным судном, прибывшим на помощь, был греческий пароход «Катерина», капитан которого принял решение участвовать в операции по спасению выживших, несмотря на угрозу новой торпедной атаки.

1198 человек из 1960, находившихся на борту, погибли. Жертвами крушения стали мирные жители многих стран, 43 человека были из России.

После катастрофы США захлестнули стихийные погромы магазинов, принадлежащих немцам. До вступления США в Первую мировую войну оставалось два года.

Кайзер сделал выговор командованию флота, и адмиралы показали ему копию грузового манифеста: «Лузитания» везла 1348 ящиков снарядов и 4927 ящиков винтовочных патронов. Императору объяснили, что всё это сдетонировало при взрыве торпеды — отсюда столько жертв.

Подлинник грузового манифеста, где был описан тайный груз «Лузитании», был собственноручно запечатан в конверт президентом США Вильсоном и отправлен в архив с пометкой: «Может быть вскрыто только президентом США». Конверт пролежал 25 лет, пока его не вскрыл президент Рузвельт. Содержание манифеста было опубликовано ещё через четверть века.

Капитана Тёрнера судили, но оправдали и потом даже наградили орденом Британской империи. Он получил назначение на другой корабль, но его тоже пустила на дно торпеда. Капитан опять спасся, ухватившись за проплывавшее мимо кресло. В ноябре 1919 года Тёрнер вышел на пенсию.

У Тёрнера были частые депрессии, он был убеждён, что люди избегали его, потому что капитан не пошёл на дно со своим кораблём. Тёрнер жил жизнью отшельника. В 1933 году он умер от рака желудка.

Капитан подводной лодки «U-20» Вальтер Швигер погиб в конце войны. 30 июля 1917 года Швигер был награждён орденом «За заслуги», а пятого сентября его лодка подорвалась на мине, никто из экипажа не выжил. Ему было 32 года.

Главная героиня Элизабет Дакворт дожила до глубокой старости, не получив наград. Зато внуки и правнуки тех, кого она спасла, до сих пор вспоминают её и рассказывают о ней легенды.

11 января 2011 года в возрасте 95 лет умерла Одри Пирл, последняя выжившая пассажирка лайнера, которой на момент катастрофы было всего три месяца.

Прошло уже больше ста лет со дня гибели «Лузитании», но тайны этой зловещей истории до сих пор не разгаданы, и, видимо, прав был «железный канцлер» Германии Отто Бисмарк, который сказал: «Никогда столько не лгут, как во время войны»…

Корабли, как и люди, имеют свою судьбу. Одни из них, прожив долгую и славную жизнь и отслужив положенный срок, ушли в историю, другие, жизнь которых была скоротечна, подобно магниевой вспышке, след от своей недолгой, но яркой биографии оставили навсегда. Такова короткая боевая судьба линкора «Императрица Мария».

Рождение этого корабля приходится на период развития российского военного флота, когда возрождение отечественной морской мощи после трагедии Цусимы стало одной из главнейших задач.

Предшественники «Марии» — бригада линейных кораблей Балтийского флота: «Севастополь», «Полтава», «Гангут» и «Петропавловск» — пример высокого уровня развития отечественного судостроения и мастерства корабелов.

Появление на Балтике мощной группировки современных боевых кораблей надёжно защитило интересы России на этом театре военных действий.

Но оставался ещё и Черноморский флот, в составе которого находились устаревшие линейные корабли (бывшие эскадренные броненосцы), которые по своим тактико-техническим данным уже не могли решить боевые задачи в соответствии с новыми условиями войны на море.

Решение об усилении Черноморского флота новыми линкорами было вызвано и намерением извечного противника России на юге — Турции — приобрести за границей три современных линейных корабля типа дредноут, что сразу же обеспечивало ей подавляющее превосходство на Чёрном море.

Чтобы сохранить паритет, морское ведомство России настояло на безотлагательном усилении Черноморского флота за счёт ввода в строй новейших линкоров.

Предполагалось спустить на воду четыре линейных корабля, тактико-технические данные которых превосходили даже балтийские линкоры типа «Севастополь». После многочисленных конкурсов и экспертиз честь постройки первого линкора на Чёрном море была предоставлена судостроительному акционерному обществу «Руссуд» в г. Николаеве.

11 июня 1911 года одновременно с церемонией официальной закладки новый корабль был зачислен в состав Российского императорского флота под названием «Императрица Мария». В соответствии с контрактом его следовало спустить на воду в июле 1913 года, и этот срок был почти выдержан — «Мария» была спущена 6 октября 1913 года. Далее пошли достроечные работы. И вот 23 июня 1915 года, подняв флаги, «Императрица Мария» начала настоящую боевую флотскую жизнь.

Линкор имел водоизмещение 25 465 тонн, длина корабля составляла 168 метров, скорость 21 узел. «Мария» несла на борту двенадцать 305-миллиметровых орудий главного калибра, двадцать 130-миллиметровых орудий, имелись противоминная артиллерия и торпедные аппараты, корабль был хорошо бронирован.

К этому времени боевые действия на Чёрном море шли полным ходом. Реальную опасность для российского флота представляли прорвавшиеся через черноморские проливы германский линейный крейсер «Гебен» и всегда сопровождающий его лёгкий крейсер «Бреслау», переименованные турками, соответственно, в «Явуз Султан Селим» и «Мидилли». Прекрасные «ходоки» с мощным вооружением, они своими набегами доставляли много неприятностей российским морякам.

Уже через несколько месяцев после прихода на главную базу в Севастополь «Мария» принимает активное участие в боевых операциях против германо-турецкого флота. На линкоре держит флаг командующий Черноморским флотом адмирал Александр Колчак. Залпы орудий главного калибра быстроходного линейного корабля, а также ввод в строй однотипного корабля «Екатерина Великая», положили конец наглым действиям германских крейсеров в черноморских водах.

Особенно возросла нагрузка на линкоры во второй половине 1916 года. Только за июнь — октябрь совершено 24 боевых похода. Это была тяжёлая, но весьма эффективная служба. Боевая деятельность противника была скована действиями «Императрицы Марии» и «Екатерины Великой».

Но… ранним утром 7 октября 1916 года в 00:20 на стоявшем в Северной бухте Севастополя линейном корабле «Императрица Мария» гремит взрыв. Затем в течение 48 минут — ещё пятнадцать. Взрыв, который прогремел седьмого октября в седьмом часу утра, услышал весь Севастополь. С кораблей, стоявших в бухте по соседству с «Императрицей Марией», увидели, что на линкоре вдруг исчезла надстройка с фок-мачтой и боевой рубкой, исчезла передняя труба, а вместо них клубится чёрным дымом огромная воронка, «выгрызшая» куски борта почти до самого уровня воды. Вслед за первым прогремели ещё несколько взрывов — это рвались боеприпасы. На палубе среди разгорающегося пламени пожара метались матросы и офицеры, лежали раненые и убитые. По тревоге к терпящему бедствие кораблю подошли буксиры и пожарные катера, вскоре на «Марию» прибыл незадолго до того назначенный командующим Черноморским флотом вице-адмирал Колчак, но помочь бронированному исполину уже было невозможно. Через 50 минут после первого раздался ещё один особо мощный взрыв. Линкор лёг на правый борт, перевернулся вверх килем и быстро ушёл на дно.

Русский военный флот потерял в то утро 217 моряков и сильнейший боевой корабль.

Трагедия потрясла всю Россию. Выяснением причин гибели линкора занялась комиссия Морского министерства, которую возглавил боевой офицер, член Адмиралтейств-совета адмирал Н. М. Яковлев. В годы Русско-японской войны он командовал броненосцем «Петропавловск» и находился на командирском мостике корабля, который ушёл на дно после взрыва на японской мине вместе с адмиралом С. О. Макаровым и штабом 1-й Тихоокеанской эскадры. Сам капитан судна был выброшен взрывной волной с мостика и подобран шлюпкой, посланной с одного из крейсеров эскадры для спасения экипажа «Петропавловска». Членом комиссии был и известный кораблестроитель, член Российской академии наук А. Н. Крылов, который стал автором заключения, одобренного всеми членами комиссии.

После десяти дней кропотливой работы дознаватели подвели итог: «Причиной взрыва послужил пожар, возникший в носовом артиллерийском погребе линкора в результате возгорания картузного 305-миллиметрового порохового заряда, повлёкшего взрыв нескольких сот зарядов и снарядов главного калибра… Предотвратить гибель линкора после повреждения наружного борта было невозможно».

В ходе проведённого расследования были представлены три версии гибели линкора. 1. Самовозгорание пороха. 2. Небрежность в обращении с огнём или порохом. 3. Злой умысел.

Однако после рассмотрения всех трёх версий комиссия заключила, что «прийти к точному и доказательно обоснованному выводу не представляется возможным, приходится лишь оценивать вероятность этих предположений, сопоставляя выяснившиеся при следствии обстоятельства».

Из возможных версий две первые комиссия в принципе не исключала. Что касается злого умысла, то, даже установив ряд нарушений в правилах доступа к артиллерийским погребам и недостаток контроля за находившимися на корабле рабочими-ремонтниками, комиссия посчитала эту версию маловероятной.

В объяснительной записке старшего офицера на «Марии» капитана 2 ранга Городыского упоминается одна важная подробность. После возвращения из боевого похода в базу на корабле обязательно разряжали орудия, вынимая из стволов картузы с пороховыми зарядами. Однако на сей раз по причине спешки — команде предстояла срочная погрузка угля — эти картузы не убрали в специальные ячейки, оставив лежать прямо на полу артиллерийских отсеков. Как писал Городыский, 7 октября «после побудки дежурный по первой башне кондуктор Воронов (он погиб при взрыве) спустился в артиллерийский погреб, чтобы записать температуру и, увидев неубранные заряды, решил, не беспокоя «ребят», убрать их сам. По какой-то причине он уронил один из зарядов, который воспламенился, зажёг соседние заряды… и горение по всем правилам науки перешло во взрыв…»

Но почему мог загореться заряд? Городыский считал, что виною роковая случайность: уроненный картуз с порохом оказался уже не раз использовавшимся при зарядке и разрядке орудий. По многу дней он дожидался «своего» выстрела в раскалённом от южного солнца стволе, пока «Мария» охотилась в море за вражеским крейсером «Гебен», но не дождался… В результате заряд — его пороховая начинка, тканевая оболочка — так испортился, что при неудачном падении воспламенился.

Возможна и другая версия: в помещении, где лежали вынутые из орудий заряды, из-за перегрева образовалась повышенная концентрация пороховых эфирных паров. Достаточно было малейшей искры, чтобы возник пожар. А невольным виновником такой искры оказался, например, тот же кондуктор Воронов: войдя в отсек, он наверняка щёлкнул выключателем, чтобы зажечь свет. Ну и началось…

Впрочем, «подготовить» электропроводку в отсеке для такого замыкания вполне мог кто-то из посторонних.

Из материалов следственной комиссии: «…на “Императрице Марии” имелись существенные отступления от уставных требований в отношении доступа в арт. погреба… Многие люки в башнях не имели замков. Во время стоянки в Севастополе на линкоре работали представители различных заводов, причём количество их доходило до 150 человек… Работы велись и в снарядном погребе 1-й башни — их выполняли 4 человека. Пофамильная проверка мастеровых не проводилась — лишь отмечали их общее количество…»

Удалось выяснить ещё один любопытный факт: летом 1917 года русская агентура, работавшая в Германии, добыла и доставила в Главный морской штаб несколько небольших металлических трубочек. После их исследования оказалось, что это механические микровзрыватели особой конструкции. Их сфотографировали и по секретным каналам переслали снимки в штабы союзных флотов. В результате выяснилось: такая же «трубочка» была найдена спрятанной в матросской бескозырке, которую нашли в бомбовом погребе итальянского дредноута «Леонардо да Винчи», таинственно взорвавшегося (но всё-таки не затонувшего) в августе 1915 года. Пронести подобную же «штучку» на «Императрицу Марию» и подложить её в не запирающееся на замок отделение, где сложены заряды, было легко — это вполне мог сделать и «рабочий с завода», и какой-нибудь «портовый грузчик», затесавшийся в ряды матросов, трудящихся на погрузке угля в трюмы линкора.

Возможность злого умысла не подтверждал и адмирал А. В. Колчак, который уже спустя 15 минут после начала пожара прибыл на обречённый корабль. В своих показаниях после ареста Чрезвычайной следственной комиссией 24 января 1920 года Колчак заявил: «Насколько следствие (комиссия Морского министерства) могло выяснить, насколько это было ясно из всей обстановки, я считал, что злого умысла здесь не было.

Целый ряд подобных взрывов произошёл за границей во время войны — в Италии, Германии, Англии. Я приписывал это совершенно непредусмотренным процессам в массах новых порохов, которые заготовлялись во время войны… Другой причиной могла явиться какая-нибудь неосторожность, которой, впрочем, не предполагаю. Во всяком случае никаких данных, что это злой умысел, не было».

Иначе говоря, ни одна из выдвинутых комиссией версий не нашла достаточного фактического подтверждения.

Расследованием причин гибели «Императрицы Марии» также занимались тесно связанные в силу специфики своей деятельности и одновременно остро между собой конкурировавшие Севастопольское жандармское управление, возглавляемое полковником Редловым, и созданное по инициативе моряков в конце 1915 года при штабе командующего Черноморским флотом самостоятельное контрразведывательное отделение, начальником которого был прикомандированный к Севастопольскому жандармскому управлению ротмистр Автамонов. Вместе с возложенной на отделение задачей по борьбе с «иностранным соглядатайством» в его ведение перешла и специальная агентура, которая содержалась до этого Севастопольским жандармским управлением на средства, выделяемые командованием Черноморского флота.

Сразу же после гибели линкора жандармское управление в Севастополе развёртывает бурную деятельность — производятся обыски на квартирах и аресты 47-ми подозреваемых в причастности к взрыву лиц.

Через неделю после трагических событий Редлов, используя поступившие к нему от агентуры данные, в письме на имя начальника штаба командующего Черноморским флотом приводит возможные версии причин взрыва, не исключая при этом, что корабль был взорван шпионами. «В матросской среде, — пишет он, — определённо держится слух о том, что взрыв был произведён злоумышленниками с целью не только уничтожить корабль, но и убить командующего Черноморским флотом, который своими действиями за последнее время, а особенно тем, что разбросал мины у Босфора, окончательно прекратил разбойничьи набеги турецко-германских крейсеров на побережье Чёрного моря, кроме того, он своими энергичными действиями в этом направлении вызвал недовольство в командном составе, особенно у лиц с немецкими фамилиями, которые при бывшем командующем флотом (адмирале Эбергарде) абсолютно ничего не делали».

Из докладной записки руководителя севастопольского жандармского управления начальнику штаба Черноморского флота: «…Имею честь сообщить, что поступающие ко мне агентурные данные сводятся к следующему: …раненые матросы с корабля высказываются, что взрыв произошёл от неправильного соединения электрических проводов, так как перед пожаром на корабле погасло электричество. Кроме того, эти матросы говорят о том, что рабочие по проводке электричества, бывшие на корабле накануне взрыва до 10 час. вечера, могли что-нибудь учинить и со злым умыслом, так как рабочие при входе на корабль совершенно не осматривались и работали также без досмотра. Особенно высказывается подозрение в этом отношении на инженера той фирмы, что на Нахимовском проспекте в д. № 35, якобы накануне взрыва уехавшего из Севастополя».

Однако ни одна из выдвинутых жандармами версий не набрала впоследствии достаточного количества фактов. Ход расследования осложнялся также и взаимными препирательствами между жандармским управлением Севастополя и контрразведывательным отделением штаба Черноморского флота, которому было поручено расследовать причины этого взрыва.

Подоплёка препирательств, очевидно, заключалась в том, что созданное в ходе войны контрразведывательное отделение полностью оттеснило от ведения дел по шпионажу жандармское управление. В письме директору департамента полиции Редлов, резко отрицательно отзываясь о деятельности начальника севастопольской контрразведки, высказал мнение о его полной несостоятельности в расследовании причин гибели «Императрицы Марии». Эти межведомственные «разборки» свели к нулю попытки установить истину.

Новые документы, уже из архивов советской контрразведки, свидетельствуют о пристальном внимании к «Императрице Марии» и другим кораблям Черноморского флота военной разведки главного противника России в Первой мировой войне — Германии. Вполне возможно, что лица, о которых пойдёт речь, имели отношение к гибели корабля.

Позднее, в 1933 году, органами ОГПУ Украины в крупном судостроительном центре страны — Николаеве — была разоблачена резидентура немецкой разведки, действовавшая под прикрытием торговой фирмы «Контроль-К°», возглавляемой Виктором Эдуардовичем Верманом, 1883 г. р., уроженцем Херсона, проживавшим в Николаеве и работавшим начальником механосборочного цеха «Плуг и молот». Цель организации — срыв судостроительной программы набирающего мощь военного и торгового флота Советского Союза. Конкретные задачи — совершение диверсий на Николаевском заводе имени Анри Марти, а также сбор информации о строящихся там судах, большинство из которых были военными. Этот крупнейший судостроительный завод страны образовался на базе того самого Русского судостроительного акционерного общества «Руссуд», со стапелей которого сошли «Императрица Мария» и однотипный линкор «Александр III». В ходе следствия выяснилось много интересных фактов, уходящих корнями в дореволюционный Николаев.

Сам Верман являлся разведчиком с «дореволюционным» стажем. На допросе он рассказывал: «Шпионской деятельностью я стал заниматься в 1908 году (именно с этого периода начинается осуществление новой морской программы России) в Николаеве, работая на заводе “Наваль” в отделе морских машин. Вовлечён в шпионскую деятельность я был группой немецких инженеров того отдела, состоящей из инженера Моора и Гана», и далее: «Моор и Ган, а более всего первый, стали меня обрабатывать и вовлекать в разведывательную работу в пользу Германии».

Деятельность В. Вермана подробно изложена в той части архивного следственного дела, которая называется «Моя шпионская деятельность в пользу Германии при царском правительстве».

После отъезда Гана и Моора в Германию «руководство» работой Вермана перешло непосредственно к германскому консулу в Николаеве господину Винштайту. Верман дал о нём исчерпывающие данные: «…Я узнал, что Винштайт офицер германской армии в чине гауптмана (капитана), что находится он в России не случайно, а является резидентом германского генерального штаба и проводил большую разведывательную работу на юге России. Примерно с 1908 года Винштайт был назначен в Николаеве вице-консулом. Бежал он в Германию за несколько дней до объявления войны с Германией — в июле 1914 года».

Так уж сложились обстоятельства, что Верману было поручено взять на себя руководство всей немецкой разведсетью на юге России: в Николаеве, Одессе, Херсоне и Севастополе. Вместе со своей агентурой он вербовал людей для разведывательной работы в этих городах, собирал материалы о промышленных предприятиях, данные о строящихся военных судах подводного и надводного плавания, их конструкции, вооружении, тоннаже, скорости.

На допросе Верман рассказывал: «Из лиц, мною лично завербованных для шпионской работы в период 1908–1914 гг., я помню следующих: Штайвеха, Блимке, Наймаера, Линке Бруно, инженера Шеффера, электрика Сгибнева». Все они — сотрудники судостроительных заводов, имеющие право прохода на строящиеся корабли.

Особый интерес вызвал электрик А. В. Сгибнев. Он отвечал за работы по оборудованию временного освещения строящихся на «Руссуде» военных кораблей, в том числе и «Императрицы Марии». В 1933 году в ходе следствия Сгибнев показал, что Вермана очень интересовала схема артиллерийских башен дредноутов. А ведь первый взрыв на линкоре «Императрица Мария» раздался именно под носовой артиллерийской башней. «В период 1912–1914 гг., — рассказывал Сгибнев, — я передавал Верману сведения в устной форме о строящихся линейных кораблях типа дредноут “Мария” и “Александр III” в рамках того, что мне было известно о ходе их постройки и сроках готовности отдельных отсеков кораблей».

Таким образом, у Вермана концентрировалась в руках ценнейшая информация о возрастающей мощи русского флота на Чёрном море. После оккупации юга России немцами разведывательная деятельность Вермана была вознаграждена по достоинству. Из протокола допроса: «В 1918 году по представлению капитан-лейтенанта Клосса я был германским командованием за самоотверженную работу и шпионскую деятельность в пользу Германии награждён Железным крестом 2-й степени».

Пережив интервенцию и Гражданскую войну, Верман «осел» в Николаеве. Там в 1923 году на него вышел секретарь германского консульства в Одессе господин Ган. Напомнив Верману о былых заслугах перед немецкой разведкой, дипломат предложил ему продолжить старую работу по «специальности». Верман дал согласие. Воссозданная им разведывательная сеть до своего раскрытия советскими органами госбезопасности действовала достаточно эффективно. Виктор Эдуардович был мастером своего дела.

Но вернёмся к взрыву на «Марии». В этот период Верман был депортирован и организовать взрыв не мог. Но в Николаеве и Севастополе была оставлена хорошо подготовленная разведсеть. Позднее он сам говорил об этом: «…Я лично осуществлял связь с 1908 года по разведывательной работе со следующими городами: …Севастополем, где разведывательной работой руководил инженер-механик завода “Наваль” Визер, находившийся в Севастополе по поручению нашего завода специально для монтажа строившегося в Севастополе броненосца “Златоуст”. Знаю, что у Визера была своя шпионская сеть в Севастополе, из состава которой я помню только конструктора адмиралтейства Карпова Ивана, с которым мне приходилось лично сталкиваться». Здесь и возникает вопрос: не участвовал ли Визер в «достройке» «Императрицы Марии» или её ремонте в начале октября 1916 года? Тогда на борту корабля ежедневно находились десятки инженеров, техников и рабочих. Проход на корабль этих людей не составлял труда. Вопросов много. Но ясно одно — постройка новейших линкоров Черноморского флота, в том числе «Императрицы Марии», «опекалась» агентами германской разведки самым плотным образом. Немцев очень беспокоил русский военный потенциал на Чёрном море, и они могли пойти на любые действия, чтобы не допустить превосходства России на данном театре военных действий.

В связи с этим интересны сведения закордонного агента петроградского департамента полиции, выступавшего под псевдонимами Александров, Ленин, Шарль. Его настоящее имя — Бенциан Долин.

В период Первой мировой войны Долин, как и многие другие агенты политической полиции, был переориентирован на работу в области внешней контрразведки. В результате проведённых оперативных комбинаций Шарль вышел на контакт с немецкой военной разведкой и получил задание — вывести из строя «Императрицу Марию».

Бисмарк, с которым русский агент встретился в Берне, сказал ему: «У русских одно преимущество перед нами на Чёрном море — это “Мария”. Постарайтесь убрать её. Тогда наши силы будут равны, а при равенстве сил мы победим».

На запрос Шарля в петроградский департамент полиции он получил распоряжение принять, с некоторыми оговорками, предложение об уничтожении русского линкора. По возвращении в Петроград агент был передан в распоряжение военных властей, однако связь с ним не была восстановлена. В результате такого бездействия были утеряны контакты с германской разведкой, на очередную встречу с которой агент должен был выйти через два месяца в Стокгольме. Ещё через некоторое время Шарль узнал из газет о взрывах на «Императрице Марии».

Отправленное им в связи с этим событием письмо в департамент полиции осталось без ответа.

Следствие по делу арестованных в Николаеве германских агентов было закончено в 1934 году. Вызывает недоумение и лёгкость наказания, понесённого Верманом и Сгибневым. Первый был выдворен за пределы СССР, второй — приговорён к 3 годам лагерей. Собственно, чего же недоумевать?! Они уничтожали ненавистный царизм!

В 1989 г. оба агента были реабилитированы. В заключении органов юстиции говорится, что Верман, Сгибнев, а также Шеффер (который понёс самое тяжкое наказание — был приговорён к расстрелу, хотя сведений о приведении приговора в исполнение не имеется) подпадают под действие Указа Президиума Верховного Совета СССР от 16 января 1989 года «О дополнительных мерах по восстановлению справедливости в отношении жертв политических репрессий, имевших место в период 30–40-х и начала 50-х годов».

А что же стало с останками некогда мощного боевого корабля Черноморского флота?

Член комиссии по расследованию причины гибели «Императрицы Марии» А. Н. Крылов был назначен председателем организованной при Морском техническом комитете комиссии по подъёму линкора.

Необходимо было загерметизировать отсеки корабля и, подав в них сжатый воздух, заставить судно всплыть вверх килем. Затем в доке, загерметизировав полностью корпус, на глубокой воде поставить корабль на ровный киль.

Работы в соответствии с предложенным проектом продвигались успешно. К концу года все кормовые отсеки были отжаты, и корма всплыла на поверхность. Полностью линкор (вернее, то, что от него осталось) всплыл 8 мая 1918 года.

Гражданская война, интервенция, послевоенная разруха заставили забыть об «Императрице Марии». Корабль находился в доке на деревянных клетках-опорах кверху днищем. В 1923 году корпус линейного корабля из-за подгнивших опор просел, дав прогиб; док из-за повреждений оказался затопленным. На время исправления дока корабль поставили на мель у входа в бухту, а через три года его разобрали на металлолом. Позднее подняли и артиллерийские башни корабля, артиллерийские 305-миллиметровые орудия которого продолжили свою боевую службу. В 1941–1942 гг. их установили под Севастополем на 30-й батарее береговой обороны во время штурма города. Они нанесли немалый урон наступавшим гитлеровским войскам. Только 25 июня 1942 года, штурмуя 30-ю батарею, враг потерял убитыми и ранеными до тысячи человек.

Так закончилась боевая биография корабля, погибшего по «неустановленным причинам».

Своё имя и героическое прошлое «Императрица Мария» унаследовала от флагманского корабля адмирала П. С. Нахимова. Парусная «Императрица Мария» возглавляла русскую эскадру в знаменитом Синопском сражении 18 ноября 1853 года, вписавшем ещё одну достойную страницу в летопись славных побед Андреевского флага. Линкор «Императрица Мария» достойно нёс боевую вахту в 1915–1916 гг., приумножая славу своего предшественника.

И у обоих кораблей всего лишь один год службы и общее место гибели — родная Севастопольская бухта. Почему парусная «Императрица Мария» легла на дно — известно. В августе 1854-го её затопили, чтобы преградить вход в Севастопольскую бухту англо-французской эскадре. Что заставило линейный корабль «Императрица Мария» погрузиться в воды Чёрного моря — до сих пор остаётся загадкой.

В июле 1914 года немецкие подводные лодки были впервые замечены у побережья Мурмана. Русская разведка засекла два неприятельских судна, однако никаких указаний «сверху» не последовало. Между тем немцы начали активно минировать Белое море и акваторию Кольского полуострова. В результате караваны английских судов, которые Северным морским путём перевозили для нужд союзнической российской армии различные грузы, всё чаще уходили на дно. Только с 11 июня по 22 июля 1915 года на минах, выставленных немцами, подорвалось 14 пароходов.

А с середины сентября до 14 октября на подходах к Кольскому заливу ушло на дно 16 норвежских, семь английских и столько же российских судов. Как оказалось, все они были торпедированы германскими подводными лодками. В этом районе действовала целая флотилия кайзеровских субмарин, которые всю Первую мировую войну усердно минировали Баренцево море и его окрестности, а также топили суда Российской империи и её союзников.

Долгие годы оставалось загадкой, где немцы хранили такой огромный запас мин. И только в конце 1930-х годов правда неожиданно вышла наружу. На безлюдном острове Поной, расположенном в Белом море, решено было возвести оборонные сооружения. Строили их военнопленные поляки. Они-то и натолкнулись совершенно случайно на огромный склад мин немецкого производства. Мины были в отличном состоянии, причём их запаса с лихвой хватило бы на то, чтобы заминировать всё Баренцево море. Началось расследование, в результате которого выяснилось, что мины доставлялись на склад… рыболовецкими судами, якобы проводившими лов в этом районе, ещё до начала Первой мировой войны. Теперь стало понятно, какую «рыбу» они здесь ловили…

Благодаря тайным складам и базам, предусмотрительно устроенным немцами в глубоком тылу противника, с 1914 по 1917 год им удалось потопить свыше шестидесяти транспортов. В одном только Кольском заливе в это время находилось постоянно не менее семи германских субмарин. Но ведь они должны были где-то базироваться! Такая база, тоже совершенно случайно, была обнаружена уже после Второй мировой войны военнослужащими Краснознамённого Северного флота СССР. Уцелел даже небольшой бревенчатый причал. У входа в пещеру, где располагалась база, стояла динамо-машина, на которой ясно просматривались герб кайзеровской Германии — орёл и год её изготовления: 1913-й. Невероятно, но агрегат удалось запустить, и пещера осветилась!

Исследуя её, советские офицеры натолкнулись на штабеля консервов. Что ж, запасливости и педантичности немцам всегда было не занимать. Но каково же было удивление военнослужащих, когда при ближайшем рассмотрении обнаружилось, что банки выпущены в конце 1930-х годов! Выходит, эту базу использовали «наследники» кайзеровских военно-морских сил, и она играла роль в обеспечении нацистских субмарин?!

Возможно, таких баз было несколько. По свидетельству академика Анатолия Фёдорова, на Новой Земле в Первую мировую находилась база подводных лодок. В устье реки Лены до сих пор сохранился 200-метровый бетонный причал, причём обнаружить его удалось только с воздуха. Много лет в селениях по берегам Лены жители находили бочки с топливом, на которых читалась немецкая маркировка. Возможно, там до сих пор находятся неисследованные подземелья, хранящие смертельно опасные тайны Германии.

В августе 1914-го, когда уже шла Первая мировая война, для атаки на русские цели в Финский залив вошёл отряд кораблей германского контр-адмирала Беринга (крейсеры «Магдебург» и «Аусбург», два приданных им миноносца, старый крейсер «Амазона» и подводная лодка). Операция задумывалась дерзкая: Беринг считал, что если с самого начала врезать русским, дальше они ещё долго будут сидеть тихо. Правда, «дерзкой» операцию называют, если она удаётся, а если нет — говорят про глупую наглость и самоуверенность. Вечером 25 августа корабли отряда попали в полосу тумана, потеряли друг друга из виду. Сгущалась тьма. «Магдебург» и миноносец V-26 окончательно оторвались от своих, оказались близ Оденсхольма. Шли вслепую, осторожно, боясь рифов, постоянно промеряли глубины. Но есть упоминания, что именно требование Беринга срочно доложить о местонахождении отвлекло Хабенихта — тут крейсер и наскочил на камни.

Владимир Дукельский, в прошлом офицер военно-морской разведки, отмечает: у любого успеха (а история с шифрами «Магдебурга» — несомненный успех) всегда много отцов. Так что начинать надо с доброго слова в адрес начальника службы связи флота капитана I ранга А. Непенина, который тогда блестяще поставил систему наблюдения и связи на Балтике. Ещё один герой событий: безвестный мичман на радиостанции в Гапсале (ныне — эстонская Хаапсалу). На Оденсхольме находился русский наблюдательный пост, оттуда тут же поступило сообщение, что близ острова сел на рифы немецкий крейсер (и далее матросы с поста вели по немцам пулемётный огонь — может, и просто отвлекающий, но не лишний и смелый, ведь «Магдебург» отвечал из пушек). К месту происшествия поспешили русские корабли. Мичман же, перехватив сигналы с «Магдебурга» на «Аусбург», начал глушить немецкую морзянку собственной. Причём, замечает В. Дукельский, парень лихорадочно стучал на ключе первое, что приходило в голову: «Шустовский коньяк самый лучший»… «Птичка Божия не знает ни заботы, ни труда»… И забил-таки эфир — в итоге никто не смог прийти «Магдебургу» на помощь. Тот пытался сняться с рифов то сам, то с помощью находившегося рядом V-26. Безуспешно. Хабенихт, уже понимавший, что русские про них знают, приказал экипажу переходить на миноносец. Часть успела, но тут появились русские и открыли огонь. Хабенихт дал команду V-26 отходить, а «Магдебург» взрывать. Из подрывных зарядов сработал лишь носовой — нос крейсеру и оторвало. Однако — лишь нос.

Опустим ещё ряд колоритных подробностей. Главное, что «Магдебург» поднял белый флаг. Снятые с него пушки позднее установили на русских кораблях. Но главным трофеем были не пушки. На корабле захватили сигнальные книги.

Часто пишут, что эти книги и есть шифры германских «кригсмарине». Однако это не совсем так. Сами шифры Хабенихт успел уничтожить (отдадим должное — он вообще вёл себя мужественно, и не зря русский лейтенант М. Гамильтон, первым поднявшийся на борт «Магдебурга», в знак уважения оставил капитану кортик). Но книги, чтобы не вдаваться в подробности — скажем так, важный элемент пазла. Они, плюс другие захваченные на корабле документы (прежде всего секретные карты квадратов Балтийского моря), в совокупности дали возможность шифры разгадать.

Конечно же, немцы должны были всё уничтожить. Только сигнальная книга — здоровенный гроссбух в свинцовом переплёте (чтобы, если выбросить за борт, тут же утонула). Их на корабле имелось две. Одна за бортом и оказалась — о чём ниже. Вторая же… Весь набор документов приготовили для сжигания — но после взрыва в трюмы хлынула вода, она загасила топки. А дальше — паника…

Уже чуть позже российские водолазы на дне рядом с сидевшим на камнях «Магдебургом» обнаружили труп немецкого моряка. Рядом — ещё одну книгу. Есть версия, что радист сам бросился с ней в море, чтобы не досталась врагу. Но, видимо, всё проще: при эвакуации он с тяжеленным талмудом в руках выскочил на палубу, а дальше или поскользнулся и упал за борт, или был сброшен взрывом.

Отдельный рассказ о том, как немецкий шифр взламывался: криптография — дело захватывающее, но очень уж специфическое. Интересен параллельный детектив. Ведь немцы не должны были понять, что их особо секретные документы достались русским! В этом случае все шифры тут же меняются.

Сдачу «Магдебурга» принимали уже упомянутые офицер миноносца «Лейтенант Бураков» М. Гамильтон и капитан I ранга А. Непенин. Гамильтон, заметив на палубе в одном из мешков сигнальную книгу, в шлюпку своим гребцам сбросил её украдкой — чтобы пленённые члены экипажа ничего не заметили. А вот Непенин, умница и герой (он потом стал адмиралом, сам командовал Балтфлотом и в 1917-м был убит матроснёй), тогда дал промашку. На радостях забыв собственные же наставления, он с борта «Буракова» ликующей радиограммой, нешифрованной (!), дважды (!!), сообщил о захвате книги командующему вице-адмиралу Эссену. (Тот потом вызвал Непенина «на ковёр», но, услышав с порога повинное «Проср…л, ваше превосходительство!», махнул рукой). По счастью, немцы эти радиограммы проморгали.

И началась большая игра. Тут уже не разберёшь: что было на самом деле, а что легенды. Легенды, однако, приведём тоже. Пусть они и не подтверждаются архивами, но, во-первых, на пустом месте не возникают, а во-вторых — пускалась дымовая завеса, и кто сказал, что все мероприятия строго фиксировались документально?

Говорят, например, что водолазам, нашедшим книгу, устроили разнос: раздолбаи! не умеете работать! как это — ничего не обнаружено?!

Или вот… Хабенихта содержали в Шлиссельбурге. Но не в крепости. Как почётный пленник, он жил на частной квартире. Символическая охрана, право получать с родины через шведское посольство книги, периодику (что ж, именно так в Русско-японскую содержались в Японии пленные русские офицеры). И вот в одной из пришедших газет Хабенихт обнаружил наколотое иголкой над буквами послание: удалось ли уничтожить секретные документы? Как? Утопить или сжечь? Если сжечь — закажите через посольство такой-то номер шахматного журнала. Номер будет означать номер топки, в которую бросили бумаги. Хабенихт заказал 14-й номер.

К Оденсхольму скрытно подошла немецкая подлодка. На крейсер поднялась группа и в 14-й топке нашла расплавленный свинец и обгорелые куски кожи с переплёта.

Но где был на самом деле Хабенихт — трудно сказать (есть упоминания, что, раненный в том бою, он вскоре умер). В Шлиссельбурге же под видом его жил офицер штаба Балтфлота Иван Ренгартен — душа всей операции. Русский немец, для которого немецкий был вторым родным, Иван Иванович к тому же внешне походил на корветтен-капитана — не сильно, но достаточно, чтобы знавшая Хабенихта лишь по приметам германская агентура обманулась. Надо ли уточнять, что специально изготовленные подобия сигнальных книг были должным образом сожжены, остатки подброшены куда надо, немецкую подлодку строжайше запрещалось заметить.

С одним экземпляром книги успешно работали русские дешифровщики, второй решили передать англичанам. Почему? В. Дукельский: «Что ни говори, в Первую мировую для нас основным был сухопутный театр военных действий. На море воевали больше англичане. Дела у них тогда шли не блестяще, мы были союзниками, грех не выручить!» Другое дело, что потом англичане сами захватывали аналогичные материалы, но делились ли с русскими — сведений нет.

Так или иначе, 10 октября 1914 года сигнальная книга с «Магдебурга» легла на стол Черчилля, который был тогда первым лордом адмиралтейства (морским министром). Через четыре дня британские криптографы (они к тому же опирались и на материалы, добытые своей разведкой) взломали шифр.

Дальше — опять же споры историков: в каких операциях данный фактор сыграл роль? Например, уже 4 декабря англичане у Фолклендских островов разгромили эскадру адмирала фон Шпее, орудовавшую в водах Южной Америки. Ряд исследователей убеждены — успех обеспечил именно взлом шифра: или немцев заманили фальшивым приказом, или ещё что-то… В. Дукельский: «Ну зачем Шпее, опытнейший моряк, попёрся к этим Фолклендам, где не было никаких серьёзных объектов, прямо под пушки английских линкоров?» Оговоримся: по данному конкретному примеру есть целая дискуссия. Но все соглашаются: ещё много месяцев и русские, и англичане успешно читали радиограммы «кригсмарине». Пока шифры не сменились — то ли из-за возникших у противника подозрений, то ли просто в плановом порядке.

4 июня (22 мая по старому стилю) 1916 года армии русского Юго-Западного фронта перешли в наступление, которое современники назвали Луцким прорывом. Своё нынешнее название — Брусиловский прорыв, по имени командующего фронтом, — операция получила уже после того, как отгремели бои Первой мировой.

В основе советско-российской «официальной» трактовки действий Юго-Западного фронта в 1916 году лежит оценка, сделанная самим Брусиловым в его послевоенных мемуарах: «По сравнению с надеждами, возлагавшимися на этот фронт весной 1916 года, его наступление превзошло все ожидания. Он выполнил данную ему задачу — спасти Италию от разгрома и выхода её из войны, а кроме того, облегчил положение французов и англичан на их фронте, заставил Румынию стать на нашу сторону и расстроил все планы и предположения австро-германцев на этот год». По оценке Брусилова, потери врага за время русского наступления составили около 2 млн человек — свыше 1,5 млн убитыми и ранеными и 450 тыс. пленными. Русские войска продвинулись вперёд на 30–100 км по всей ширине 450 километрового фронта.

Главной фишкой Брусиловского наступления было то, что удар наносился одновременно всеми четырьмя армиями фронта. По словам Брусилова, Ставка считала эту идею слишком рискованной. Начштаба Верховного главнокомандующего Михаил Алексеев предлагал «устроить лишь один ударный участок, как это уже выработано практикой настоящей войны». Но Брусилов настоял на своём: «Я очень хорошо знал, что в случае моей уступчивости… этот удар несомненно окончится неудачей, так как противник непременно его обнаружит и сосредоточит сильные резервы для контрудара, как во всех предыдущих случаях».

Бывший главнокомандующий Юго-Западным фронтом признаёт, правда, что никаких стратегических результатов эта операция не дала, но вину за это возлагает на Ставку, а также на командующих Западным и Северным фронтами, не поддержавших его усилия. Тем не менее, по мнению Брусилова, «вся Россия ликовала», узнавая об успехах его армий.

Некоторые нынешние историки считают брусиловскую оценку слишком скромной. «После окончания наступления Юго-Западного фронта перспективы стран Антанты на победоносное окончание войны обрели реальную почву, — полагает, например, ведущий научный сотрудник Института российской истории РАН Сергей Базанов. — Брусиловский прорыв показал великолепный образец выхода из «позиционного тупика», дал мощный импульс успеху союзников на западноевропейском театре военных действий». Согласно довольно распространённой точке зрения, Брусилов нанёс «смертельную рану» Австро-Венгрии, а то и всем центральным державам. Мол, Россия и её союзники находились в одном шаге от победы.

Однако такое представление совершенно не вяжется с настроением, охватившим армию и тыл поздней осенью 1916-го, в момент, когда наступление завершилось. Вместо победной эйфории царили уныние и усиливающееся недовольство властями предержащими. 1 (14) ноября депутат и лидер партии кадетов Павел Милюков произнёс с трибуны Думы свою знаменитую речь, в которой заявил о потере обществом «веры в то, что эта власть может нас привести к победе». Мало того, лидер кадетов фактически открытым текстом предъявил правительству подозрение в национальной измене. Именно с этого выступления большинство историков ведут отчёт событий Февральской революции.

Милюков, правда, не затруднил себя ни малейшими доказательствами, но этого от него никто и не требовал. «Речь Милюкова была грубовата, но сильная, — описывал свои впечатления от этой филиппики Василий Шульгин — один из лидеров думских «правых». — А главное, она совершенно соответствует настроению России».

И это далеко не единственное свидетельство такого рода. «В возможность победы на фронте уже никто не верил, — вспоминал это время общественный деятель, председатель петроградского комитета Союза городов Владимир Оболенский. — Одна надежда осталась на союзников. Мы ещё считали своим долгом говорить какие-то бодрые слова, ибо отдали войне слишком много душевных сил, чтобы отказаться от столь пошло звучавшего теперь лозунга — “война до победного конца”, но это было уже с нашей стороны лицемерием». Глубоким унынием веет и от воспоминаний певца Фёдора Шаляпина: «С каждым днём становилось яснее, что Россия войну проигрывает». Согласно мемуарам бывшего премьер-министра (в 1911–1914 гг.) графа Владимира Коковцова, дело доходило даже до паники: «Все опасались новых неудач на фронте, говорили открыто о возможности захвата Петрограда и необходимости заблаговременной эвакуации его…»

Но о каких «неудачах» идёт речь, если главным театром военных действий на тот момент был Юго-Западный фронт, а там, если верить современным певцам прорыва, нашим войскам неизменно сопутствовал успех? Ларчик открывается просто. Практически все результаты Брусиловского наступления, которыми так восхищаются историки-«брусиловцы», были достигнуты в первые две-три недели с начала операции. И причина этих побед не только и не столько в выбранной Брусиловым тактике, сколько в подавляющем на тот момент количественном и качественном превосходстве русских войск.

Во-первых, Брусилову противостояли австро-венгры, на порядок отстававшие по своей боеспособности от союзников-германцев. Во-вторых, даже этот «второй сорт» был серьёзно ослаблен. Будучи уверенными в том, что после серьёзных поражений, нанесённых русским в 1915 году, те долго ещё не придут в себя, венские стратеги весной 1916 года перебросили наиболее боеспособные дивизии галицийского фронта на юго-запад, в Италию, где 15 мая началось наступление в Трентино.

На этом, собственно, и строился расчёт главкоюза (принятое тогда сокращение). «Противник много слабее вас, и он никаких контрударов значительными силами устроить не может, — писал Брусилов командующему 8-й армией генералу Каледину. — Считаю, что при этих условиях и риска никакого нет… Наступая и атакуя, нужно всё ставить на карту и без оглядки, во что бы то ни стало, добиваться победы».

Но «без оглядки» русские войска продвигались ровно до тех пор, пока на рушащийся неприятельский фронт не начали прибывать подкрепления: австро-венгерские, перебрасываемые назад из Италии, и, самое главное, германские, которые и сыграли решающую роль в стабилизации положения. После этого закончилась первая, победная фаза операции и началась вторая, которую современники событий назвали не иначе как Ковельской бойней. Ковельский укреплённый район прикрывал выход на Брест-Литовск — в тыл южному крылу германского фронта. Три месяца Брусиловские армии безуспешно пытались взять Ковель. При этом тактика — лобовые атаки по всей ширине фронта — осталась неизменной.

Кстати, по мнению историка Сергея Нелиповича, автора многочисленных работ, посвящённых Первой мировой войне, метод «широкого наступления» отнюдь не изобретение Брусилова: «Его применяли все стороны в кампании 1914 года, а в 1915 году — русские войска Иванова в Карпатах и наши противники в Галиции, на Волыни, в Польше, Прибалтике и Сербии». Причём хорош он далеко не во всех случаях, отмечает историк: «При укреплённом фронте успех мог быть достигнут только огромным численным превосходством или в условиях деморализации противника. Иначе лобовой штурм приводил к неоправданным огромным потерям».

Так, собственно, и произошло. Вначале атакующие русские войска вонзились в неприятельские позиции, как сталь в масло, но уже скоро коса нашла на камень. По оценке Нелиповича, опирающегося в своих подсчётах на ведомости Ставки, с начала наступательных действий Юго-Западного фронта и до их официального завершения, то есть с 22 мая (4 июня) по 14 (27) октября 1916 года, Брусиловские армии потеряли, по неполным данным, 1,5–1,65 млн человек. В том числе как минимум 360 тыс. безвозвратно — убитыми и пропавшими без вести. «Именно это обстоятельство и решило судьбу наступления: русские войска благодаря “методе Брусилова” захлебнулись собственной кровью», — полагает историк.

Что же касается астрономических цифр неприятельских потерь, которые приводит Брусилов и которые до сих пор «гуляют» по страницам исторических книг и статей, то Нелипович называет их «мифическими». Согласно данным германской и австрийской военной статистики, за период с конца мая 1916-го и до конца года в полосе наступления армий русского Юго-Западного фронта противник потерял 850 тыс. человек. То есть почти вдвое меньше, чем русские.

«Брусилов не выполнил ни одной задачи: враг не был разгромлен, его потери были меньше, чем у русских, — резюмирует Нелипович. — Ковель, который притягивал всё внимание Брусилова, как Селена лунатика, так и не был взят, несмотря на чудовищные потери трёх армий, тщетно его штурмовавших. Не случайно многие авторы связывали разложение русской армии с крахом надежд на развитие успеха в результате наступления Брусилова».

Современники отзывались об итогах Брусиловского наступления не менее критически. «О! Дай снова приказ Брусилову остановить эту бесполезную бойню, — писала 25 сентября 1916 года императрица Александра Фёдоровна Николаю II. — Наши генералы не считают живых, они привыкли к потерям, а это грех». А вот мнение военного историка, белоэмигранта Антона Керсновского: «Для России и русской армии вся эта грандиозная наступательная операция в конечном счёте оказалась вредной. Победы мая — июня были утоплены в крови июля — октября… Превосходный личный состав юго-западных армий был выбит целиком».

Крайне жёсткую и нелицеприятную оценку «генералу-новатору» и его методам ведения войны дают и многие подчинённые Брусилова. В том числе, например, генерал Владимир Соколов, командовавший 14-й пехотной дивизией. «Опьянённый первыми успехами… Брусилов гнал нас вперёд всем фронтом, без резервов, без пополнений, — отмечал Соколов в своих написанных по горячим следам мемуарах. — Результат… сказался быстро: распыляясь и неся потери с каждым переходом, мы быстро обессилели, и резервам неприятеля легко было обратить наш успех в катастрофу».

Краха, по словам Соколова, удалось избежать лишь благодаря «необычайному подъёму духа в войсках, явившемуся ещё до начала наступления». Но для предотвращения катастрофы, которая случится в следующем, 1917 году, ни у фронта, ни у тыла, одинаково потерявших веру в победу, духу уже не хватило. Главным двигателем разгорающейся революции стал лозунг: «Долой войну!»

Осенью 1916 года планировалось масштабное наступление Антанты. Для воевавшей на два фронта Германии оно должно было стать роковым. Традиционно считается, что именно эти приготовления посеяли разногласия между членами блока. На самом деле военные проблемы явились не причиной, а следствием глобальных экономических противоречий, дыхание которых уже явственно ощущалось.

Отправной точкой разрыва России с одной стороны и Англии и Франции — с другой стал конец июня 1916 года, когда состоялась Парижская экономическая конференция. Этот форум для судеб России оказался очень серьёзным. Именно там были заявлены планы развития, не устроившие российских партнёров, запустивших в ответ траекторию февральского переворота. Инициаторами конференции выступили ведущие европейские державы. Цель — не допустить послевоенного возрождения Германии.

Тон задал премьер-министр Франции А. Бриан, призвавший по завершении боевых действий продолжить борьбу на экономическом фронте. Торгово-промышленная изоляция нанесёт сильный удар по врагу: только в этом случае немцы не смогут мечтать о реванше. Высказанные мысли отражали вполне понятные опасения. За пару последних десятилетий Германия серьёзно потеснила конкурентов. Достаточно сказать, что с 1903 по 1913 год она смогла удвоить свой экспорт, настойчиво проникая на международные рынки.

Для России Германия и вовсе превратилась в ключевого партнёра. В предвоенное десятилетие сотрудничество с ней стремительно наращивалось. Немецкая промышленная продукция составляла тогда 47 % от всего российского импорта, а 38 % отечественного экспорта (в основном пшеница и ячмень) шло в обратном направлении. Очевидно, что из-за войны выпадение такой значительной доли торгового оборота было крайне болезненно. Тем более блокада германской экономики ещё на неопределённый срок не могла устроить Россию.

Зато это обстоятельство ободряло союзников, с вожделением смотревших на русский рынок. Идея заменить на нём Германию превращается в idee fixe Парижской конференции. Со стороны Англии, Франции, Италии озвучена масса проектов, направленных на резкое расширение сотрудничества, наиболее громким из которых стали планы единого таможенного союза. По факту это означало, что Россию вынуждали отказаться от высококачественных немецких изделий, а также покинуть главный рынок сбыта её сельхозпродукции.

Однако российские союзники и не думали ограничиваться этим, а желали открыто вмешиваться в российские дела. Как иначе можно воспринимать, например, идею определять таможенные тарифы смешанной франко-русской комиссией? Или предложение допустить в российские порты французских и английских экспертов для контроля качества российских товаров? Подобное вызвало восторги лишь у отечественных либералов той поры. От властей требовали пойти навстречу союзникам, обеспечив им более весомое место в экономике, чем раньше. Как уверяли либеральные публицисты, война встряхнула англичан, продемонстрировав им опасные стороны бизнес-эгоизма, переделала французов, смыв с них психологию рантье.

Но вот российская делегация в Париже совсем иначе реагировала на предложения западных демократий. Её руководитель Н. Н. Покровский отказался обсуждать сотрудничество в подобном контексте. Российским партнёрам напомнили: германские промышленные изделия отличались не только качеством, но и приемлемыми ценами, льготами по оплате и т. д. Тем же, кто собирается активизировать присутствие на российском рынке, придётся серьёзно повысить свою конкурентоспособность и перестать отдавать предпочтение своим колониям.

По завершении конференции Франция и Англия в течение месяца ожидали подписания итоговой резолюции, но российское правительство не спешило её одобрять. Именно в это время (7 июля 1916 года) произошла знаковая отставка министра иностранных дел С. Д. Сазонова, открыто лоббировавшего интересы российских европейских партнёров. Хорошо известны неформальные встречи с французским и английским послами, которые тот регулярно проводил. Удаление Сазонова произвело на них настолько тягостное впечатление, что сэр Дж. Бьюкенен даже разразился телеграммой Николаю II с требованием вернуть любимца западных демократий.

Тревоги дипломатов вполне объяснимы: новый глава МИД Б. В. Штюрмер, будучи также премьер-министром, не был расположен к «сазоновской близости». Он принадлежал к числу тех, кто не считал возможным подписывать резолюцию Парижской экономической конференции. В конце концов российское правительство предложило сопроводить её ратификацию особой оговоркой, дающей право отступать от тех пунктов, которые противоречат интересам страны.

Иными словами, Россия давала ясно понять, что прежде всего и больше всего будет заботиться о достижении своих целей, а значит, немца у России должен заменить не кто-то, а сама Россия. Для этого имелись хорошие перспективы, основанные на разработанном новом цикле индустриализации (осуществлённом затем в СССР) и расширении экспорта продукции с добавленной стоимостью. Трудовые резервы страны были огромны. Прогнозировалось, что в ближайшие три десятилетия Россия по численности населения обгонит всю Европу — 344 против 336 млн человек. К этому нужно добавить и дешевизну рабочей силы: средняя зарплата в Англии составляла около 550 руб. в год, во Франции — 540, в Германии — 450, а у нас — 250 рублей. Эти преимущества могли стать мощным фактором индустриального роста.

Нежелание России идти на условия союзников по Антанте сразу сказалось на текущих делах. Французы выделение финансирования поставили в прямую зависимость от обязательства по окончании войны выплачивать половину долга не обесценившимися деньгами, а зерном, лесом, углём, нефтью и т. д. На этой почве вспыхнуло немало недоразумений и стычек. Не лучше повели себя и англичане: за кредиты они стали требовать отправки золота в удвоенном размере. Зато российские партнёры оказывали деятельную помощь «Товариществу братьев Нобель». Эта крупнейшая компания России, олицетворявшая олигархическую вольницу, превратилась в знамя антиправительственных сил как внутри страны, так и за границей. Общими стараниями они не позволили петербургским банкам — экономическим агентам властей — обуздать эту нефтяную корпорацию.

Триумф Нобелей в июле 1916 года окрылил антигосударственные элементы всех мастей. На таком непростом фоне резко активизируется либеральная оппозиция, прочно освоившаяся в европейских миссиях Петербурга, заменив там отставленного Сазонова. Посольство Великобритании даже получило тогда репутацию неформального штаба оппозиции. Отказ России ратифицировать Парижскую конференцию союзники расценили как намерение пойти на сепаратные договорённости с немцами. Причём сговор с Германией они выводили не из военных, а финансово-экономических факторов. Напряжение было налицо, и углубление кризиса с последующим разрывом прогнозировали тогда многие — если не во время боевых действий, то уж точно в ходе переговоров о послевоенном мире.

Всё это аккумулировалось в опасения об исходе войны: долгожданная победа ставилась под сомнение. Примечательно, что в лондонских кинематографах уже с конца лета 1916 года перестали демонстрировать портреты Николая II, а среди знамён союзных держав, украшавших сцены, был убран российский флаг, хотя в действительности эти тревоги не имели под собой почвы и существовали больше в воображении союзников и Российской либеральной оппозиции. Те, кто знал реальные настроения государя, свидетельствуют об обратном. Например, великий князь Кирилл Владимирович, имевший все основания недолюбливать императорскую чету, в своих мемуарах упоминает о попытках немцев добиться мира и резко негативной реакции на это Николая II: в ответ он неизменно подтверждал верность союзническому долгу.

В действительности же пути для сепаратного мира с Россией искали сами немцы. После войны начальник штаба германской армии Э. Людендорф объяснял: «Германия желала мира, только мира, того мира, который Россия не хотела давать, считая себя связанной обязательствами с союзниками. Германия была на грани катастрофы и не могла продолжать войну. Мы три раза обращались к вашему царю с мирными предложениями, мы соглашались на самые тяжёлые условия… но ваш царь и слышать не хотел о мире…» Вообще, ознакомившись с материалами по политической обстановке того периода, невольно ловишь себя на парадоксальной мысли: Россия находилась в состоянии войны с Германией, но главными её противниками становились союзники по блоку.

Следует отметить, что в годы Первой мировой войны между Российской империей и Великобританией активно велось, хотя и с большими трудностями военно-техническое сотрудничество в области морских вооружений, техники, приобретения топлива (угля).

От морского ведомства в Англию был командирован ряд должностных лиц во главе с морским агентом (штатная категория «капитан 1 ранга»). На него возлагалось взаимодействие с английским адмиралтейством по вопросам, касающимся непосредственно флота, его вооружения и снабжения. Ему подчинялись другие должностные лица, командированные в Англию и осуществляющие наблюдение за выполнением заказов, закупкой товаров и материалов. Будучи таким образом осведомлённым обо всех заказах и закупках, он производил платежи за них из средств, переводимых для него по каждому заказу отдельно.

Вместе с тем российское правительство организовало в Великобритании Англо-русский комитет в составе: Председатель — представитель Министерства торговли и промышленности и члены комитета: морской агент, инженер-механик, осуществляющий закупку угля, военный агент. Изначально предполагалось, что этот комитет, централизовав все заказы, поступающие из России, сможет предотвратить повышение цен на английском рынке. Во взаимоотношениях с английским правительством ожидалось, что комитет облегчит получение от правительства необходимых разрешений на выдачу заказов великобританским фирмам и согласия на вывоз готовой продукции. Однако за первые 10 месяцев своей деятельности комитет ощутимых положительных результатов не дал.

Детальный анализ деятельности Англо-русского комитета в Лондоне с предложением о его реорганизации и переименования в Русский правительственный комитет был сделан министром финансов Российской империи в октябре 1915 года. Министр финансов отметил главные причины неудачной деятельности комитета.

В первую очередь — его неорганизованность. Министр финансов обратил внимание на то, что члены комитета действовали не совместно, а самостоятельно. Случалось так, что в распоряжении некоторых из них были значительные валютные средства, тогда как в это же время другой член комиссии упускал выгодный заказ из-за невозможности сделать взнос задатка. Деятельность комитета началась в сентябре 1914 года, и его члены, собравшись на первое заседание, спланировали порядок выдачи заказов. Он сводился к тому, что все заказы должны были размешаться только членами комитета, исключительно по своим ведомствам и их валютным средствам. Данное решение было поддержано графом Бенкендорфом.

В это же время английским правительством было создало центральное учреждение «Comission Internationale de Ravitaillement» («C.I.R.»). Это было очень примечательное учреждение. Именно оно решало все вопросы размещения заказов союзнических правительств на приобретение военной техники и вооружения, производящихся в Англии. Таким образом, представители английского правительства не принимали участия в работе Англо-русского комитета, а его члены, каждый сам по себе, обращались в «С.I.R.» для решения с английскими функционерами данного учреждения по соответствующим специальностям своих узковедомственных вопросов. Причём считали себя полномочными действовать от имени всего Англо-русского комитета.

В результате деятельность комитета приняла совершенно иные формы, чем это имелось в виду при его учреждении. Это было вызвано ещё и тем, что при его создании не проводились соответствующие организационные мероприятия. Не было разработано «Положение об Англо-русском комитете», председатель комитета не назначался, а был избран его членами представитель Министерства торговли и промышленности действительный статский советник Рутковский. Совместная деятельность членов комитета, — по мнению министра финансов, выразилась только в организации транспортировки товаров из портов Англии в Россию, которая была поручена фирме «Мартенс», и в переписке с английскими властями о разрешении вывоза приобретённых и изготовленных товаров.

В целях преобразования и реорганизации деятельности Англо-русского комитета, кроме переименования, министр финансов России предложил назначить в состав данной организации по одному уполномоченному представителю от каждого заинтересованного в заграничных заказах ведомства. В состав этой структуры также рекомендовалось включить одного представителя Министерства финансов, которому поручалось бы ведение финансовых вопросов. Председателем Комитета предлагалось назначить представителя от Военного министерства как основного и самого крупного заказчика.

Сложность военно-технического сотрудничества с Англией в области морского вооружения и техники, длинную волокиту, с которой приходилось сталкиваться не только Морскому и Военному министерствам России, но и Британскому адмиралтейству, показал в своём рапорте 22 мая 1916 года морской агент Российского Императорского флота капитан 1 ранга В. Сакс.

Он докладывал, что при объявлении войны Англия была подготовлена ещё хуже, чем Россия. Кроме того, ей пришлось небольшую сухопутную армию развернуть в десятки корпусов, чтобы оказать помощь своим союзникам на сухопутном театре военных действий. Лорд Китченер энергично создавал большую армию, требующую огромного количества снаряжения и боеприпасов. Параллельно и флот начал быстро достраивать свои корабли и требовал величайшего напряжения всей промышленности для его снабжения и скорейшего ввода в строй надводных и подводных судов. Данные факторы обусловили необходимость создания в Великобритании нового ведомства — Министерства снабжения. Его главой был назначен популярный и влиятельный в промышленных кругах Ллойд Джорж. Деятельность данного министерства была направлена на обеспечение всем необходимым в первую очередь армии и флота Англии и только при наличии излишков выделять их союзникам.

Новое министерство сразу же стало осуществлять строжайший контроль всей английской промышленности и подчинило себе все заводы, хоть как-то приспособленные для производства продукции военного назначения. Все заказы, как поступившие до войны, так и после её начала, выполнялись только с разрешения Ллойд Джоржа. Министерство снабжения Великобритании вело учёт всем контрактам и распределяло их в порядке срочности по категориям «А», «В» и «С» в зависимости от степени важности данного заказа, а также принимая во внимание, от кого исходил заказ. К категории «А» относились все заказы, полученные от английского Военного министерства и адмиралтейства, к категории «В» — заказы их контрагентов, к категории «С» — частные заказы.

Морской агент в Англии докладывал: «Нам с большим трудом удалось включить наши заказы в категорию «А», то есть стать по срочности в первый ряд заказов, но это ещё далеко не гарантирует нас от просрочек наших важнейших заказов. Объясняется это перегруженностью заводов заказами категории «А», поэтому российским наблюдающим на заводах приходится уже умолять, а не требовать двинуть наши важные просроченные заказы вперемешку с английскими, а не ставить их в хвост длинного списка британских заказов. Зачастую становится бессильным даже английское адмиралтейство, ходатайствовавшее по нашей просьбе о выполнении российских заказов».

В аналогичном положении находились и заказы из других стран. Министерство снабжения твёрдо придерживалось принципа «Сперва всё для Англии, а только избыток — для союзников». Все просьбы союзных держав о размещении заказов как в Великобритании, так и в нейтральных странах рассматривались в ранее упоминаемом учреждении «C.I.R.». Рассмотрев данные просьбы, «C.I.R.» разрешал размещать заказы в Англии только условно. С оговоркой, что контракт ни в коем случае не должен мешать исполнению заказов британского правительства. Такая оговорка превращала срок выполнения контракта в фикцию, так как в случае поступления на завод нового английского заказа этот срок удлинялся и становился совершенно непредсказуемым. В случаях, когда союзные державы просили поместить заказ в нейтральных странах, представитель Министерства снабжения в «C.I.R.» изыскивал все средства для отказа. Делалось это для того, чтобы до предела заполнить производственные мощности и без того перегруженных заводов Великобритании. И только в случае невозможности этого сделать скрепя сердце давал разрешение поместить этот заказ вне Англии.

Капитан 1 ранга В. Сакс докладывал, что в данных условиях возникают сложности в военно-техническом сотрудничестве, а в некоторых случаях, как например, при желании приобрести суда в Англии, можно всегда ожидать отказ. Вместе с тем он с оптимизмом отмечал: «В настоящее время, когда британские армия и флот развёрнуты почти до желательного предела и их снабжение урегулировано, можно ожидать, что наши заказы будут выполнены более быстрыми темпами и не будет столь длительных отсрочек в их исполнении, как это было и наблюдается сейчас, несмотря на принимаемые нами самые энергичные меры».

Со своей стороны, морской агент предлагал при размещении заказов в Великобритании оговаривать для России право вести переговоры с соответствующими министерствами напрямую, минуя посредничество конторы «C.I.R.». Однако, это уже было летом 1916 года. Не претерпев особых жертв, разрушений и ужасов Первой мировой войны, английская промышленность получила дополнительные возможности своего развития и обогащения.

Таким образом, рассматривая военно-техническое сотрудничество Российской империи и Великобритании в годы Первой мировой войны, необходимо отметить, что, во-первых, являясь одним из самых экономически развитых государств, Англия к Первой мировой войне была не подготовлена, что отразилось на сотрудничестве не только с Россией, но и другими союзными державами. Во-вторых, затягиванием сроков выполнения иностранных заказов Великобритания наглядно продемонстрировала другим странам мира, в том числе и России, приоритетность национальных интересов перед союзническим долгом. В-третьих, созданием Министерства снабжения и конторы «C.I.R.» английское правительство показало несовершенство российской системы внешних заказов в военное время.

Первая мировая война не только поставила перед страной ряд новых задач, но и привлекла исследовательские силы к их решению. Роль общественности в решении возникших в связи с войной экономических проблем и, в частности, дороговизны, проявилась в создании специальных организаций, широком отклике в ходе съездов и совещаний, а также фундаментальном анализе и разработке идей, ряд из которых были воплощены на практике. При выработке необходимых мер правительство порой вынужденно привлекало научные и общественные силы.

Произошедшие изменения государственного механизма в связи с тяготами войны требовали анализа и поиска адекватных мер для стабилизации и улучшения состояния экономики. Именно поэтому самодержавие, которое в мирное время не приветствовало рост общественной инициативы, в условиях войны, а впоследствии и революции, подчинилось необходимости и предоставило разрешение ряда вопросов экспертной деятельности общественных и научных организаций.

Это был уникальный шанс расширения общественной инициативы и усиления влияния общественности на экономическую политику государства. Общественные и научные организации, а также отдельные исследователи получили возможность влиять на происходившие в экономической политике процессы, что способствовало росту их авторитета, а впоследствии обеспечило преемственность в деятельности власти в период Февральской революции, в работе Временного правительства, куда, как известно, помимо политиков, предпринимателей вошли и русские научные и общественные деятели.

Начало войны вызвало патриотический подъём в России. Петербург был переименован в Петроград, по улицам шли монархически-патриотические манифестации.

Почти все политические силы поддержали самодержавие в этот момент. Но большевики выступили против войны, считая её империалистической и захватнической, отказали в поддержке собственного правительства. Большевистская фракция в Думе была в ноябре 1914 года арестована. В феврале 1915 года депутаты-большевики были осуждены на вечное поселение в Сибири.

В условиях войны правительство согласилось на создание предпринимателями и земской общественностью «Всероссийского земского союза» и «Всероссийского союза городов». Эти организации, опиравшиеся на земское и городское самоуправление, занимались созданием госпиталей, производством медикаментов, участвовали в снабжении фронта продовольствием и снаряжением.

22 августа 1915 года в Думе образовался Прогрессивный блок, в который входило большинство депутатов. Он добивался создания ответственного перед парламентом правительства или хотя бы правительства, пользующегося доверием политических сил, представленных в Думе. Начиная с лета 1915 года Николай II и его правительство подвергались острой критике в Думе и либеральной прессе. Член Прогрессивного блока и лидер кадетов П. Милюков 1 ноября 1916 года выступил с обличительной речью и спрашивал о политике окружения императора: «Что это — глупость или измена?!»

С 1915 года стала нарастать социальная напряжённость. Благодаря хорошим урожаям, большому спросу на рабочие руки, росту цен в городах на продукты питания и выплатам государством семьям мобилизованных денежных пособий денежная масса в крестьянской среде даже выросла. Однако из-за заготовок для армии количество продуктов в сфере свободной продажи уменьшилось, что вызвало дороговизну, дефицит и спекуляцию. Военные власти получили право ограничивать вывоз продовольствия из прифронтовых округов, что также ухудшало ситуацию в Петрограде и других крупных городах на западе империи. Железнодорожный транспорт, занятый военными перевозками, также не справлялся с перевозками продовольствия.

Несмотря на многочисленные совещания, правительственным структурам не удавалось обеспечить своевременную доставку продовольствия, зарплаты отставали от роста цен. В 1916 году правительство ввело твёрдые цены на продовольствие и продовольственную развёрстку (обязательные нормы продажи продовольствия государству по твёрдым ценам), но это только увеличило дефицит, так как бюрократия не справилась со столь сложной задачей, как обеспечение хлебом городов и армии. С 1915 года в России возобновилось стачечное движение, в феврале 1916 года произошли стачки в Петербурге, в том числе на военных заводах.

Вновь стало нарастать движение социал-демократов против войны. В сентябре 1915 года представители левых социалистических групп провели Циммервальдскую конференцию, которая выступила за мир без аннексий и контрибуций и право наций на самоопределение. Российских социалистов представляли В. Чернов, В. Ленин и др.

К 1917 году Россия потеряли 1,5 млн убитыми, 2 млн пленными, 2,3 млн пропавшими без вести, 4 млн ранеными. Продолжались бессмысленные кровопролитные сражения, в результате которых ни одна из сторон не могла прорвать фронт. Несмотря на то, что в 1915 году противник захватил обширные территории, от жизненных центров страны неприятель был далёк. Социально-политический кризис угрожал Российской империи сильнее, чем военные поражения.

Существует мнение, что поводом к войне послужило не убийство в Сараево, а последовавшие за ним невыполнение Сербией Австро-Венгерского ультиматума, бомбардировка Белграда и поддержка Сербии Россией объявлением Второй Отечественной войны и всеобщей мобилизации.

Германия и император Вильгельм были объявлены главными виновниками войны потому, что война Германией была проиграна и «нипочему» более. По мнению бельгийского профессора де Воса (Luc. De. Vos), из держав, вовлечённых в войну, «воевать хотели больше всего Россия, затем Франция и только потом Германия». Не случайно Первая мировая война в Российской империи была названа Второй Отечественной, имея в виду не столько помощь Сербии, сколько «освобождение славян Европы от Австро-Венгерского ига».

Причины, почему так называемые сербские националисты послали Гаврилу Принципа убить эрцгерцога Фердинанда, далеко не ясны. Не проясняются они по сей день и в самой Сербии. То, что совсем ещё юный убийца, почти мальчик, с выстрела которого (как традиционно считают) началась Первая мировая война, был членом тайного террористического общества «Чёрная рука», основателем и лидером которого являлся командир разведслужбы Сербии Драгутин Дмитриевич, общеизвестно. Но зачем Дмитриевич организовал убийство эрцгерцога? Чего достигала Сербия, убив Фердинанда? Если не считать убийство наследника австро-венгерского престола тонко спланированной провокацией, рассчитанной на то, чтобы вовлечь в конфликт Россию (как на самом деле и произошло) — абсолютно ничего, даже теоретически! Более логичной и правдоподобной является версия, основанная на данных о связях между генеральными штабами и разведками Сербии и России — связях крепких и несомненных. В этой модели начала войны в число заговорщиков входили как сербские, так и российские националисты — с возможным преобладанием последних в силу сравнительных размеров двух стран, их влияния и ресурсов. Согласно этой теории, убийство Фердинанда было частью более широкого плана — который и был реализован! Ничего не надо придумывать, всё как на ладони, как произошло, так и планировалось!

Если не находиться в шорах традиционной идеологии (кстати сказать, во многом опровергнутой большевиками, в этом вопросе бывшими намного более объективными) и традиционной (политизированной всеми участниками событий от Франции и Великобритании до Германии и России) модели, всё логично и ясно. Как известно, наследник австрийского престола Фердинанд планировал создать третий, славянский центр империи (наряду с Веной и Будапештом), сделав его столицей Прагу. Такое развитие событий делало мечту панславистов в России об объединении всех славян под эгидой Российской империи нереальной.

Патриотический подъём летом 1914-го в Петербурге и Москве, когда на Россию никто не нападал, но тем не менее пресса и митинги ратовали за Вторую Отечественную войну — именно Отечественную войну, а не какую-либо другую! — требует тщательного изучения. Вторая Отечественная война Российской империи для освобождения от кого? И против кого? Первая Отечественная — понятно: Наполеон напал на Россию, его изгнали. Понятно и с Великой Отечественной: Гитлер напал на СССР и был за это наказан. Но в случае Первой мировой войны никто ведь на Россию не нападал! Так почему же война, для которой в России первой была объявлена всеобщая мобилизация, была сразу же названа Второй Отечественной?

Вопрос, который, как правило, чётко не ставится, его сознательно размывают. И совершенно напрасно: ведь в результате этой преступной, так называемой «патриотичной», а на деле губительной для России политики была уничтожена собственная страна, погибли миллионы людей! Так называемые «черногорки», дочки короля Монтенегро Николя Первого, одна из которых была замужем за главнокомандующим Российской армией великим князем Николаем Николаевичем, и, согласно широко распространённой молве, отчаянно интриговали (ничего себе интрига, в результате которой была развязана мировая война и уничтожена Россия, держава с многовековой традицией и культурой, которую после её разрушения заменить нечем!) оказали колоссальное влияние на ход событий. Так же, как националисты в России, возглавляемые, по-видимому, не царём Николаем II (который кроме объявления всеобщей мобилизации, кажется, не принял ни одного решительного шага за всю свою жизнь), а главнокомандующим Николаем Николаевичем Романовым, во Франции же — журналистом и премьер-министром Клемансо.

Германия безусловно чувствовала себя зажатой между двумя быстро развивающимися странами — Францией и Россией. Но чувствовать и начать войну — разные вещи. Разговоры (и документы) о том, что германский генштаб готовил планы нападения на Россию и поэтому Россия должна была первой объявить всеобщую мобилизацию, чтобы начать войну, не выдерживают критики: построением планов ведения боевых действий В СЛУЧАЕ НАЧАЛА ВОЙНЫ постоянно занимаются генеральные штабы всех армий. Но между теоретическим планом и развёртыванием армии (всеобщая мобилизация была объявлена в России первой, и только в ответ на это последовал германский ультиматум) существует колоссальная разница!

Если рассматривать события непредвзято, создаётся впечатление, что несколько десятков человек в разных странах (России, Франции, Германии, Англии, Сербии, Черногории — в лице её короля, дочки которого, будучи жёнами великих князей, так рьяно интриговали в Петербурге за начало войны Россией — и Австро-Венгрии в последнюю очередь) спровоцировали войну — хотя мир в Европе (не считая Балканских стран, боровшихся с Османской империей за независимость) царил более 30 лет. Войну, которая уничтожила естественное течение цивилизации, к которому Европа и мир до сих пор не могут вернуться.

С точки зрения мобилизации населения Российская империя оказалась намного более разумной и рациональной, чем Франция и Германия. Во Франции на фронт призывались все: и выпускники университетов, и писатели, и журналисты. В результате после окончания мировой бойни французская культура оказалась в значительной мере обезглавленной. Это явилось, кстати, одной из причин, по которым трёхсоттысячная российская эмиграция (значительная, но в абсолютных цифрах не такая большая) оказала на французскую историю и культуру XX века столь большое влияние. В противоположность этому в России интеллигенция, инженеры, профессора на фронт практически не призывались. Даже студенты призывались не поголовно, а выборочно. Вспомним Серебряный век поэзии и высокодуховную обстановку в Петербурге и Москве во время войны — результат воистину мудрой и дальновидной политики выборочного призыва, хотя мобилизация и была названа всеобщей. Если бы не большевистский переворот, эта политика позволила бы России сделать после войны мощный интеллектуальный рывок, возможно, позволивший бы ей стремительно сравняться с Европой и выйти вперёд. На практике же большая часть образованных слоёв населения после Октябрьского переворота из России уехала, способствовав подъёму европейских государств, обескровленных войной интеллектуально в результате значительно менее рациональной, чем в России, политики призыва, которая, к сожалению, в долговременной перспективе России не помогла: из-за массового бегства образованных слоёв населения от большевизма интеллигенцию в СССР пришлось создавать практически заново.

То, что, в Европе в результате Большой войны начался закат, мудрым и проницательным людям стало ясно практически сразу (см., например, книгу Шпенглера с одноимённым названием, увидевшую свет в 1918 году). Война не только уничтожила мировой порядок, существовавший до этого, и не только положила конец более чем тридцатилетнему миру — она породила тоталитарные режимы (большевистский практически сразу, нацистский пятнадцатью годами позднее) и тоталитарные идеологии. Противодействующая им Европа потеряла мировое лидерство, уступив его во второй половине XX века США, а сегодня ещё и Китаю.

Ранним утром 11 ноября 1918 года в вагоне-салоне командующего войсками Антанты маршала Фердинанда Фоша, который специально прибыл на железнодорожный разъезд в Компьенском лесу неподалёку от Парижа, собрались помимо хозяина ещё несколько крупных военачальников. Союзную Франции Великобританию представлял адмирал Росслин Уимисс, а от кайзеровской Германии прибыла целая делегация военных во главе с генерал-майором Детлофом фон Винтерфельдтом. Эти «носители высоких званий» и подписали в 5:10 по среднеевропейскому времени Соглашение о полном прекращении военных действий между Антантой и Германией.

Другие участники блока Центральных держав, выступавшие на стороне немцев, к тому времени уже свернули военные действия. Причём в документе было указано, что перемирие должно вступить в силу в тот же день с 11 утра. Получилось в итоге такое красивое сочетание цифр: военные действия прекращались одиннадцатого числа одиннадцатого месяца в одиннадцать часов. Именно этот обозначенный целой шеренгой единиц момент и считается временем окончания Первой мировой войны.

Как рассказал историк Степан Орешко, западным исследователям вроде бы даже удалось установить имя последнего солдата, убитого в том растянувшемся на четыре с лишним года военном кошмаре. «Этим неудачником стал Огюстен Требюшон — вестовой 9-й роты 415-го полка 163-й французской пехотной дивизии. Он погиб в Арденнах, возле городка Вринь-Мэз, 11 ноября 1918 года, когда нёс своему командиру пакет с очередным поступившим в часть распоряжением — возможно, как раз с приказом прекратить огонь. Это случилось в 10:45, то есть всего за 15 минут до согласованного высшими чинами времени полного окончания боевых действий на фронтах».

Среди участников подписания Компьенского перемирия не было ни одного представителя России — государства, понёсшего наибольшие потери в той войне, без которого победа Антанты была бы просто невозможна. За год до этого революционный переворот окончательно уничтожил Российскую империю. Пришедшие к власти в октябре 1917-го большевики уже несколькими месяцами позже выступили с предложением к другим странам, участвующим в войне, заключить мир «без аннексий и контрибуций», однако подобное предложение не нашло отклика ни у союзников, ни у противника. В итоге руководители «первого в мире государства рабочих и крестьян» самостоятельно вышли на переговоры с Германией и весной 1918-го подписали с ней сепаратный Брестский мир, хотя и на очень невыгодных условиях. Так что «партию» на полях сражений Великой войны доигрывали уже без России.

Однако и руководители некоторых других государств, являвшихся главными игроками в затянувшемся военном противостоянии, тоже стали нащупывать пути к прекращению Первой мировой.

Самой заметной стала инициатива президента США Вудро Вильсона. В январе 1918 года он публично выступил со своей «Программой мира», которая позднее и стала основой заключённого мирного Соглашения между странами Антанты и Германией с её союзниками. В числе важнейших пунктов были изменения в территориальном делении Европы. Проигравшим войну государствам «немецкого блока» следовало вывести свои войска со всех оккупированных земель. Независимым государством становилась Польша, автономию получали многие народы, входившие прежде в состав Австро-Венгерской и Османской империй…

В странах-победительницах Компьенское перемирие, которое называли Великой победой, отметили очень масштабно. Уже через несколько дней по этому случаю в центре Лондона был проведён грандиозный парад сухопутных английских войск, а на Спидхедском рейде выстроилась эскадра боевых кораблей, расцвеченных флагами. В Нью-Йорке тысячи радостных людей запрудили центр города, по улицам разъезжали автомобили, украшенные многочисленными звёздно-полосатыми флагами…

В последующем появилась традиция, узаконенная официально, — ежегодно 11 ноября отмечать очередную годовщину завершения Первой мировой войны. Сам праздник очень недолго именовался Днём победы. Уже через год он был назван по-другому: День памяти павших воинов.

По словам Степана Орешко: «Инициаторами такой перемены стали британцы. Утверждают даже, что предложение исходило от самого английского короля Генриха V. Вслед за тем идею подхватили французы, которые стали отныне отмечать 11 ноября как День памяти, — указ президента на сей счёт был подписан в 1922 м. Аналогичные праздники появились в календарях в Соединённых Штатах, а также в Австралии, Новой Зеландии и других странах Содружества, участвовавших в Первой мировой.

Сами названия в публикациях, даже в документах, порой для разных государств варьируются: День памяти, День поминовения, День перемирия, День ветеранов. Кроме того, англосаксы используют ещё один вариант наименования: День маков.

Такое обозначение появилось из-за укоренившейся традиции (её инициатором называют всё того же английского монарха Генриха V) в этот день носить на лацкане, в петлице пиджака, на платье бутоньерку в виде цветка красного мака. Ведь он, по мнению многих, стал символом трагизма войны. Существует такое старинное предание: мол, маки любят расти на земле там, где она полита кровью убитых и раненых воинов. Вдобавок этот цветок (натуральный или изготовленный из бумаги, пластмассы) напоминает пятно расплывшейся крови, а находящийся в середине цветка чёрный круг — след от попадания пули.

Между тем у французов в качестве символа Дня памяти прижился другой цветок — синий василёк. Дело в том, что такие цветы в изобилии росли на полях, где французские полки и батареи противостояли немецким войскам. А кроме того, цвет василька изначально ассоциировался с цветом мундиров солдат Франции, которые участвовали и гибли в боях.

Стоит упомянуть, что и в Англии, и во Франции ко Дню памяти специально выпускают партии бутоньерок в виде соответствующих цветков, которые пользуются большим спросом. А доход, полученный от их продажи, поступает в благотворительные фонды, помогающие воинам-ветеранам и вдовам погибших.

Что касается Германии, то в этой стране с 1922 года официально существовал Всенародный день скорби в память о погибших в Первой мировой, который отмечали в марте. Однако позднее, в 1952 году, День скорби перенесли на ноябрь. Отныне этот праздник стал символизировать поминовение всех людей, погибших за Германию в войнах.

После окончания Второй мировой англичане также сделали свой День памяти «универсальным». Он посвящён всем, кто погиб в двух крупнейших войнах. В связи с этим вместо традиционной минуты молчания на островах по случаю празднования Дня поминовения даже объявляются две минуты молчания — по одной для жертв каждой военной страды.

В столицах стран Антанты, чьи армии участвовали в Первой мировой, были уже вскоре созданы «главные» памятники своим погибшим воинам.

Ещё в разгар войны, в 1916-м, француз Франсуа Симон предложил: учитывая, что многие из убитых на полях сражений воинов остаются неопознанными, для увековечения их памяти нужно создать символическую могилу, где погребён безымянный французский солдат. Такая идея была реализована уже в мирное время. 28 января 1921 года в центре Парижа под знаменитой Триумфальной аркой состоялось торжественное захоронение перенесённых сюда с одного из участков Западного фронта останков неопознанного воина-француза. А несколькими годами позже, 11 ноября 1923-го, у этой Могилы Неизвестного Солдата был зажжён первый в истории Вечный огонь.

Британцы создали иное монументальное напоминание о своих погибших. Его назвали памятником Неизвестному Солдату. На знаменитой лондонской улице Уайтхолл был сооружён мемориал над символическим (пустым) захоронением. Отсюда и другое название мемориала: Кенотаф (в переводе с греческого — «пустой гроб»). Именно сюда по установившейся традиции в День поминовения приходят члены королевской семьи, министры, генералы и адмиралы, епископы англиканской церкви, чтобы возложить венки и цветы.

Могила Неизвестного Солдата существует и в США. Она находится на Арлингтонском кладбище, и в День ветеранов здесь обязательно бывает президент, чтобы торжественно возложить венок. Подобное же символическое захоронение неопознанного воина в память о погибших за родину в Первой мировой появилось в 1925 году в Варшаве.

Что касается России, то коммунистические власти на долгие годы забыли о Великой войне, попросту вычеркнули её и её героев из истории. Поэтому ни о каких мемориалах в их честь и речи быть не могло. Наоборот, уничтожалось даже то, что успели создать до революции. Так, например, на окраине Москвы в бывшем пригородном селе Всехсвятское было практически полностью стёрто с лица земли существовавшее здесь Братское кладбище, где хоронили участников войны, умерших в госпиталях Белокаменной от ран и болезней. На месте уничтоженных надгробий и крестов разбили парк, построили кинотеатр. Лишь в наши дни здесь создан новый мемориальный комплекс.

Другой печальный пример. 16 июля 1916 года в Вязьме состоялась торжественная церемония открытия памятника — одного из самых первых мемориалов в честь героев Великой войны. Однако он просуществовал лишь около четырёх лет и в 1920-м по инициативе новых властей был уничтожен.

Степан Орешко считает так: «Если бы не революция, в нашей стране обязательно появился бы грандиозный мемориал, напоминающий о Первой мировой и погибших в ней русских воинах. Подобную идею поддерживал сам император Николай II. Ему очень понравился такой вариант: главным местом почитания героев сражений должна была стать заложенная ещё в 1913-м в Царском Селе Государева Ратная палата с организованным возле неё местом массового захоронения погибших воинов. В Палате предполагалось создать музей Великой войны, а на выделенном рядом по распоряжению царя участке стали хоронить чинов Царскосельского гарнизона и построили небольшую деревянную церковь-времянку. Невзирая на все тяготы, обрушившиеся на страну, комплекс зданий Ратной палаты успели достроить, и в ней даже открылся было музей, посвящённый германской войне, которому были переданы особо ценные трофеи, захваченные в боях русской армией, в том числе немецкий самолёт «Альбатрос». Кроме того, в залах начали размещать галерею портретов героев, отличившихся на фронте, — кавалеров трёх и четырёх Георгиевских крестов… Однако музей этот просуществовал лишь до 1918 года, когда его ликвидировали. Вскоре подошла очередь и соседнего воинского кладбища. Церковь здесь разобрали, надгробия уничтожили… Лишь в наше время план последнего российского самодержца был всё-таки воплощён в жизнь. В отреставрированном здании Ратной палаты в городе Пушкин 4 августа 2014 года открылся Музей истории Первой мировой войны».

«Судя по имеющимся официальным сведениям, последним участником боевых действий той войны, остававшимся в живых, стал британец Клод Чулз, который умер в 2011-м в возрасте 110 лет. Годом позже, в начале февраля 2012-го, скончалась его соотечественница Флоранс Грин, признанная на официальном уровне «последним человеком, находившимся на военной службе во время Первой мировой войны». Англичанка, прожившая почти 111 лет, осенью далёкого 1918 года проходила службу в женских королевских ВВС, выполняя, впрочем, вполне мирные задания: Флоранс работала официанткой на военно-воздушной базе в графстве Норфолк.

А последним французским ветераном, воевавшим против солдат кайзера Вильгельма, стал Лазар Понтиселли. Он скончался 12 марта 2008 года, успев отметить своё 110-летие. К слову сказать, когда выяснилось, что у Понтиселли уже не осталось конкурентов за звание «самого последнего французского ветерана Первой мировой войны», власти сделали ему «эксклюзивное» предложение: Лазар после смерти может рассчитывать на погребение под Триумфальной аркой, рядом со столь почитаемой в стране Могилой Неизвестного Солдата. Однако Понтиселли отказался, заявив, что хочет быть похороненным на обычном кладбище, в семейной могиле, где покоятся его родные».

28 июня 1919 года в знаменитой резиденции французских королей был подписан Версальский мирный договор, завершивший Первую мировую войну. Версальский договор был подписан проигравшей Германией с одной стороны и главными державами-победительницами, Великобританией, Францией, США, Италией и Японией — с другой. В качестве экзотического приложения договор подписали более двух десятков маленьких стран, примкнувших к победителям, включая Панаму, Гондурас и Либерию, вклад которых в победу был невелик или вообще ничтожен (кто-то просто объявил Германии войну, тем и ограничившись). С союзниками Германии впоследствии были подписаны отдельные договоры: Сен-Жерменский с Австрией, Трианонский — с Венгрией, Севрский — с Турцией, Нёйиский — с Болгарией. Россия, начинавшая войну в стане победившей Антанты, но впоследствии вышедшая из войны, в мирных переговорах не участвовала и договор не подписала.

Сам договор был крайне тяжёлым для Берлина. На Германию не только была полностью возложена моральная ответственность за развязывание войны — страна понесла ощутимые потери. Германские колонии в Африке и Океании были поделены между странами-победительницами. От самой германской территории были отторгнуты Эльзас и Лотарингия, части Шлезвига и Восточной Пруссии. Кроме того, в пользу держав-победительниц Германия должна была выплачивать огромные репарации на общую сумму в 269 млрд золотых марок, что примерно соответствовало 96 тысячам тонн чистого золота.

Россия ничего из этих репараций не получила.

Глава 2. Революция

Идея мировой революции родилась не от хорошей жизни.

И не от хорошей жизни умерла.

Афоризмы генерала Леонида Шебаршина

Первая мировая прервала нормальное течение жизни. Так или иначе страдали все, от высших классов до низших. Неудачи на фронте в тылу воспринимались болезненнее, чем в войсках. Начался поиск виновных. Кто-то должен был ответить за всеобщее неудобство, за плохие новости, поступающие каждый день. Политический истеблишмент считал, что ему недостаёт власти. Император мешает. И вину за все неудачи на фронтах и в тылу, в том числе собственные, рождённые нераспорядительностью и неумелостью, переваливали на Николая и Александру. Эти настроения охватили генералитет, считавшийся опорой монархии.

Офицерский слой был оскорблён тем, как ведётся война. Они же кровь проливали, они видели, что там снаряды не подвезли, здесь отступления, совершенно неадекватные действия. Единственной инстанцией разгрузки всего общества становилась верховная власть.

В царском правительстве не было ни министерства информации, ни пропаганды. Историки отмечают: власть не умела ни обрадовать население победами, ни растолковать причины неуспехов.

Большое недовольство властью созревало и у деловых людей. Купцов, «выбившихся в люди» преимущественно из крестьян, ремесленников, мещан, власть не жаловала. Даже купцы 1-й гильдии (как правило, миллионеры, владельцы заводов, приисков, рудников, банков) не могли по существующим установлениям быть назначенными губернатором, министром, членом Государственного совета при императоре и даже председателем губернского земства. Могли лишь занимать выборные должности — градоначальника или гласных в думах. А на торжественных приёмах государь прежде шёл в залу, где его ожидало дворянство, а уж после — где томилось с дарами почтенное купечество.

Не им, фактическим столпам хозяйственной жизни страны, предоставлялась «зелёная улица», а иностранцам: на нефтяных промыслах в Баку — братьям Нобелям, Ротшильду и др., в строительстве первых малых электростанций — Сименсу, Гальске, Шуккерту, в угольной промышленности Донбасса или на золотых приисках Сибири — немецким бизнесменам…

Великий энциклопедист и радетель за Россию Дмитрий Менделеев с тревогой предупреждал: «Всякий, проживший 60–70-е годы, чувствовал, что страна не богатела, что надвигается что-то неладное. Корень зла был экономический и связанный с ошибочною торгово-промышленной политикой, выражающейся в необдуманном таможенном тарифе (благоприятствующем импорту в Россию). Крепостная, в сущности, экономическая зависимость миллионов русского народа от русских помещиков уничтожилась, вместо неё наступила экономическая зависимость всего народа от иностранных капиталистов…»

Купец 1-й гильдии Павел Бурышкин, издавший в эмиграции фундаментальный труд по истории третьего сословия «Москва купеческая», вспоминал: «Неприязнь между «аристократами крови» и «аристократами капитала» к концу XIX века переросла в хроническую вражду. Весьма сильно сказывалась в торгово-промышленных кругах Москвы непопулярность царской семьи». Попытки купцов перебежать к дворянам резко осуждались. П. Рябушинский, выходец из упрямых староверов (как и многие в сословии), запустил крылатый призыв: «Не надо гоняться за званием выродившегося дворянина!» Но у «выродившихся дворян», как будто бы упразднённых реформой 1861 года, власть осталась, к буржуазии не перешла.

Действия предпринимателей в России регламентировались государством весьма сурово. Учреждённые ещё Петром Великим коллегии (министерства) имели право разрешать или запрещать строительство заводов, фабрик, открытие рудников, контролировать производство и даже сбыт товаров. Держали административную и судебную власть над заводчиками и рабочими. Но мздой и подношениями вскоре стало возможно «порешать» любой вопрос.

Чтобы открыть в селе Родники при знаменитой фабрике, выпускающей ткань цвета хаки для обмундирования армии, техническое училище, владелец её, Николай Красильщиков, письменно убеждал чиновников Костромского губернского присутствия «в большей продуктивности труда грамотных рабочих сравнительно с неграмотными…», что «поспособствует улучшению материального положения рабочих, а следовательно, посодействует общему прогрессу промышленности страны».

Засилье иностранного капитала в России, тащившего за собой в Россию своих инженеров, техников, мастеров, вызывало гневный протест Саввы Морозова, внука крепостного крестьянина. На открытии знаменитой Всероссийской промышленной Нижегородской ярмарки 1896 года в присутствии министра финансов Витте «купецкий воевода» произнёс речь: «Богато наделённой русской земле и щедро одарённому русскому народу не пристало быть данниками чужой казны и чужого народа… Россия благодаря своим естественным богатствам, благодаря исключительной сметливости своего населения, благодаря редкой выносливости своего рабочего может и должна быть одной из первых по промышленности стран Европы».

Начиная с осени 1916 года в оппозицию к Николаю II встали уже не только левые радикалы и либеральная Госдума, но даже ближайшие родственники самого царя — великие князья. Их демарши вошли в историю как «великокняжеская фронда». Общим требованием великих князей стало отстранение от управления страной Распутина и царицы-немки и введение ответственного министерства. Особенно радикальными для великого князя взглядами отличался Николай Михайлович. Среди других членов императорской фамилии, открыто сочувствовавших либеральным идеям, исследователь называет также великого князя Александра Михайловича, зятя Николая II принца П. А. Ольденбургского, тётю Марию Павловну и даже будущего предполагаемого преемника на престоле великого князя Михаила Александровича. Как отмечает Куликов, в оппозицию к царю встала даже его собственная мать, вдовствующая императрица Мария Фёдоровна, 28 октября в Киеве прямо потребовавшая отставки Б. С. Штюрмера.

«Фронда», однако, была с лёгкостью пресечена царём, который к 22 января (4 февраля) 1917 года под разными предлогами выслал из столицы великих князей Николая Михайловича, Дмитрия Павловича, Андрея и Кирилла Владимировичей. Они оказались в опале.

По мнению американского историка Ричарда Пайпса, к концу 1916 года все политические партии и группировки объединились в оппозицию к монархии. Впрочем, это было их единственной точкой соприкосновения — ни в чём другом они не сходились. Крайне левых не устраивало что-либо меньшее, чем радикальное преобразование политического, социального и экономического устройства России. Либералы и либерал-консерваторы удовольствовались бы парламентской демократией. И те и другие, при всём их различии, вели речь об институтах власти. Крайне правые, теперь тоже примкнувшие к оппозиции, напротив, сосредоточили внимание на личностях политических деятелей. По их мнению, в российском кризисе повинен был не сам режим, а люди, стоявшие у кормила власти, а именно императрица-немка и Распутин. И сто́ит убрать их с политической арены, считали они, как всё пойдёт хорошо.

Когда в кинотеатрах демонстрировали фронтовую хронику, вспоминал депутат Думы Василий Шульгин, и император возлагал на себя Георгиевский крест, неизменно звучала язвительная реплика:

— Царь-батюшка с Егорием, а царица-матушка с Григорием.

Александра Фёдоровна была преданной женой и замечательной матерью. Николай II — идеальным мужем и любящим отцом. Они должны были прожить жизнь вместе — в счастии и любви, окружённые детьми, внуками, а может, и правнуками. Но им была уготована иная судьба. И вот главный вопрос: почему Александру Фёдоровну так возненавидели, что она стала последней русской императрицей?

В народном представлении царь повенчан с Россией, то есть личной жизни у него быть не должно. И общество возненавидело его жену, любовь к которой он скрывать не хотел. В чём только не обвиняли императрицу! В том, что у неё роман с Григорием Распутиным. Что Александра Фёдоровна вознамерилась сама править Россией. И будто бы Пётр (Жамсаран) Бадмаев, врач тибетской медицины, по заказу царицы пытался отравить императора, чтобы она повторила путь другой немецкой принцессы, которая стала Екатериной II, когда задушили её мужа, императора Петра III.

Все эти небылицы изо дня в день повторяли самые разные люди! Происходило унижение и разрушение власти.

Война породила всеобщее недовольство. Все искали виновных. Первой жертвой стали обрусевшие немцы, давно обосновавшиеся в России. Понятие «пятая колонна» ещё не появилось, но русских немцев подозревали в тайной работе на Германию. В войсках возненавидели офицеров с немецкими фамилиями, хотя это были патриоты России, проливавшие за неё кровь, часто ни слова не знавшие по-немецки.

В конце мая 1915 года в Москве начались немецкие погромы — на фоне отступления русской армии от Перемышля. Громили фабрики и магазины, принадлежавшие немцам. Разгромили аптеку Ферейна на Никольской улице, нашли в подвале спирт и распили. Разграбили водочную фабрику Шустера. Националисты требовали отобрать землю у немецких колонистов — порадовать крестьян, а заодно избавиться от умелых конкурентов.

Правительство образовало Особый комитет по борьбе с немецким засильем. С перепугу видные политики меняли немецкие фамилии на русские. Обер-прокурор Святейшего синода Владимир Карлович Саблер стал Десятовским. Недавний московский градоначальник Анатолий Рейнбот — Резвым. Борьба с «немецким засильем» воспитала привычку искать внутреннего врага.

Шпионов искали в высшем обществе. Вспомнили, что императрица — немка. В глазах солдат она совершила двойной грех — изменила и стране, и мужу. Скабрезные разговоры о тобольском крестьянине Григории Распутине, который будто бы проник в спальню Александры Фёдоровны, солдаты приняли очень лично.

Отправленные на войну миллионы молодых мужчин надолго остались без женщин, это аккумулировало напряжение, разрядившееся после февраля семнадцатого. В траншеях только и разговоров было, что «пока мы гниём в окопах, до́ма наши жёны гуляют и спят с военнопленными». Часть солдат сами расширили свой сексуальный опыт в годы войны, отсюда резкий рост венерических заболеваний. При этом солдаты уверились в том, что все женщины — блудницы.

Историки пишут о своего рода сексуальной революции, происходившей с конца XIX века. Началось время сексуальной свободы. Женщина, прежде находившаяся под властью мужа, жаждала личного счастья. Городская жизнь комфортнее деревенской. Крестьянки убегали в город и находили работу — становились горничными, кухарками, прачками. Это вело к разрушению семей.

Именно тогда в массовом сознании и сложилась эта картина: императрица — немецкая шпионка и распутная жена, а царь — слабый и безвольный, неспособный управлять страной… Умопомрачение? Люди искали объяснения обрушившимся на них несчастьям. И самое фантасмагорическое объяснение казалось самым реальным.

Уверенно говорили, что императрице немецкая кровь дороже русской! Императрица — немецкий агент!.. Александру Фёдоровну назвали главной причиной всех неудач на фронте. Жена председателя Государственной думы рассказывала, что императрица лично приказывает командирам воинских частей не трогать немецких шпионов. Эти настроения охватили генералитет, считавшийся опорой монархии! Не понимали, что слухи о немецком заговоре подрывают боевой дух вооружённых сил.

Один из генералов записал в дневнике: «Есть слух, будто из Царскосельского дворца от государыни шёл кабель для разговоров с Берлином, по которому Вильгельм узнавал буквально все наши тайны. Страшно подумать о том, что это может быть правда, — ведь какими жертвами платил народ за подобное предательство».

Речь, полную ненависти к императрице, произнёс Владимир Пуришкевич, лидер крайне правых в Думе, один из основателей Союза русского народа и Союза Михаила Архангела. «Пуришкевич — человек не совсем нормальный, — констатировал директор департамента полиции. — Вот единственное объяснение того, что убеждённейший монархист взошёл на думскую трибуну, чтобы яростно напасть на царицу».

— Императрица Александра Фёдоровна, — возмущался Пуришкевич, — это злой гений России и царя, оставшаяся немкой на русском престоле и чуждая стране и народу, которые должны были стать для неё предметом забот, любви и попечения. Боже мой! Что застилает глаза государя? Что не даёт ему видеть творящееся вокруг? Неужели государь не в силах заточить в монастырь женщину, которая губит его и Россию?

Речи депутата Пуришкевича казались демонстративным шутовством. В реальности он зарабатывал себе политический капитал, транслируя самые безумные заблуждения толпы. Да и сам он думал столь же примитивно. Пуришкевичу принадлежит выражение «тёмные силы вокруг трона».

Великие князья требовали от императора избавиться от жены. Великий князь Николай Михайлович обратился за помощью к матери Николая II: «Нужно постараться обезвредить Александру Фёдоровну. Во что бы то ни стало надо отправить её как можно дальше — или в санаторий, или в монастырь. Речь идёт о спасении трона — не династии, которая пока прочна, но царствования нынешнего государя. Иначе будет поздно».

Самые близкие родственники плохо знали императора. Николай II был готов расстаться с троном, но не с любимой женой. Но почему император не отвечал на нападки? Во-первых, он был занят делом, которое считал более важным: войной. Во-вторых, считал ниже своего достоинства отвечать на оскорбления личного свойства. Не на дуэли же ему с ними драться…

«Мой родной, милый, — писала Александра Фёдоровна мужу. — Как бы мне хотелось пережить снова счастливые, тихие минуты, подобные тем, когда мы были одни с нашей дивной любовью, когда каждый день приносил всё новые откровения! Те милые слова в письмах, которые ты, глупый мальчик, стыдишься произносить иначе как в темноте, наполняют моё сердце тихим счастьем и заставляют меня чувствовать себя моложе. И те немногие ночи, которые мы теперь проводим вместе, все тихи и полны нежной любви…

Мне так хотелось бы облегчить твои тяготы, помочь нести их, прижаться к тебе, мне хочется крепко обнять тебя и положить твою усталую голову на мою старую грудь. Мы так много вместе пережили и постоянно без слов понимали друг друга. Храбрый мой мальчик, да поможет тебе Бог, да дарует он тебе силу, мудрость, отраду и успех! Спи хорошо, святые ангелы и молитвы жёнушки твоей охраняют твой сон».

Кроме ненавидимой обществом императрицы иных стражей у монарха и монархии уже не осталось.

«19 января 1917 года, — писал в изданных в эмиграции мемуарах бывший глава правительства Владимир Коковцев, — я приехал в Царское Село и видел государя в последний раз. Он стал просто неузнаваем: лицо страшно исхудало и осунулось. Глаза выцвели и беспомощно передвигались с предмета на предмет. Странная улыбка, какая-то болезненная, не сходила с его лица. Он несколько раз сказал мне:

— Я совсем здоров и бодр. Может быть, неважно спал в эту ночь.

У меня осталось убеждение, что государь тяжко болен и что болезнь его именно нервного, если даже не чисто душевного, свойства… Я думаю, что государь едва ли ясно понимал, что происходило кругом него».

Наверное, на эти воспоминания легло знание грядущей трагической судьбы российского императора. Позже уже станут говорить, что Николай II в те дни находился под воздействием наркотиков. То же скажут и об Александре Фёдоровиче Керенском, главе Временного правительства, когда и его власть начнёт рушиться.

В последние месяцы перед революцией Николай II столкнулся с практически непрерывным давлением с требованиями учредить «ответственное министерство». Помимо либеральной Думы и «фрондирующих» великих князей к этим требованиям присоединилось также множество других лиц. Британский посол в Петрограде Дж. Бьюкенен на скандальной аудиенции 30 декабря 1916 (12 января 1917) года высказал мнение, что последний состав царского правительства назначен под влиянием действовавших через императрицу «германских агентов», и посоветовал назначить премьер-министром «человека, к которому питали бы доверие как он сам [царь], так и народ, и позволил бы ему избрать своих коллег». 7 (20) января 1917 года того же потребовал председатель Госдумы М. В. Родзянко, 8 февраля в завуалированной форме в пользу ответственного министерства высказался губернский предводитель московского дворянства П. А. Базилевский, 4 февраля к этим требованиям присоединился также лорд А. Милнер, глава британской делегации на Петроградской конференции союзников.

Николай II неоднократно получал сведения о готовившихся против него заговорах, но считал их преувеличенными.

В 1917 году в стране, уставшей от затянувшейся мировой войны, многим хотелось перемен. Но Февральская революция стала полной неожиданностью даже для тех, кто её совершил. «Кто бы ни похвалялся, что предвидел всё, что произошло, сказал бы явную неправду, — вспомнил председатель Совета министров Владимир Коковцов. — Все ждали просто дворцового переворота». Февральская революция стала полной неожиданностью абсолютно для всех. Никто не мог предположить, что монархия рухнет всего за неделю.

Император, Верховный главнокомандующий, выезжает в Ставку, он не сидит где-то в бункере, он не прячется, он хочет постоянно быть со своими войсками. Но два месяца после убийства Григория Распутина в декабре 1916 года император провёл с семьёй. Всё началось в тот февральский день 1917 года, когда находившийся в Царском Селе Николай II сказал дворцовому коменданту Владимиру Воейкову, генерал-майору свиты его величества: «Я решил в среду ехать в Ставку».

Генерал Воейков считал, что момент неподходящий для отъезда. Спросил, почему император принял такое решение, когда на фронте относительно спокойно, тогда как в столице спокойствия мало и его присутствие в Петрограде было бы весьма важно.

Император ответил, что в Ставке его ждёт начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал от инфантерии Михаил Алексеев. Предстоит большое наступление. Министр иностранных дел Николай Покровский предложил императору готовить военную операцию, чтобы взять Босфор и Константинополь. Что касается столицы… Министр внутренних дел Протопопов уверен, что нет оснований ожидать чего-нибудь особенного. Министр внутренних дел России, по обыкновению изъяснявшийся на английском языке, ответил, что Воейков напрасно волнуется, так как всё вполне благополучно.

Почему же он всё-таки уехал? Во-первых, Верховный главнокомандующий должен был утвердить план боевых действий армии. Во-вторых, возможно, он несколько устал от семейных дел. Александра Фёдоровна его подавляла — и своей любовью, и своей экзальтацией, и истериками, и недомоганиями.

23 февраля он покидает столицу, и власть словно исчезла. Во всяком случае исчез страх перед властью. В Петрограде начались беспорядки. И целое столетие историки не могут решить, что это было: хорошо подготовленный заговор или всё сметающая на своём пути стихия? В любом случае политический истеблишмент спешил воспользоваться возможностью, чтобы избавиться наконец от нелюбимого императора.

Тут же в столице начинаются беспорядки. Беспорядки спровоцированы тем, что не завезли хлеб. Но кто знает петроградский жаргон, это — чёрный хлеб. А белый хлеб — это булка. Булка — была, но она была дороже, и люди стали беспокоиться, что основной продукт питания — хлеб — исчез. Сначала начались просто какие-то волнения, выстроились очереди, люди стали говорить друг другу, что вот…

Весну 1917 года петроградцы встретили в городе, охваченном мятежом.

В начале марта 1917 года в связи с транспортными трудностями в столице ухудшилось снабжение, были введены продовольственные карточки, временно приостановил работу Путиловский завод. В результате 36 тысяч рабочих лишились средств к существованию. Стачки в знак солидарности с путиловцами прошли во всех районах Петрограда.

8 марта (23 февраля по старому стилю) 1917 года на улицы города вышли десятки тысяч рабочих, которые несли лозунги «Хлеба!» и «Долой самодержавие!». Через два дня забастовка охватила уже половину рабочих Петрограда. На заводах формировались вооружённые дружины. Через несколько дней массовые забастовки на столичных заводах переросли во всеобщую политическую стачку, а затем в стихийное вооружённое восстание.

Последний командир лейб-гвардии Преображенского полка Александр Кутепов, получив отпуск, оказался в столице в дни Февральской революции. Командующий Петроградским военным округом генерал Сергей Хабалов поставил боевого офицера во главе карательного отряда:

— Приказываю вам оцепить район от Литейного моста до Николаевского вокзала и всё, что будет в этом районе, загнать к Неве и там привести в порядок.

«В кабинете, — рассказывал Кутепов, — находились ещё градоначальник, начальник штаба округа, жандармские офицеров — все они были сильно растеряны и расстроены. Я заметил, что у генерала Хабалова во время разговора дрожала нижняя челюсть».

25 февраля на заседание Государственной думы приехал объясняться министр земледелия Александр Риттих:

— Произошло нечто необычайное: вдруг появились громадные «хвосты» и страшное требование именно на чёрный хлеб. Лицо, купившее хлеб в одной лавке, сейчас же становилось в «хвост» у другой. Всей той нормальной выпечки, которая обыкновенно удовлетворяла всё население, не хватило при таких условиях. В населении какое-то беспокойство относительно отсутствия муки в Петрограде, и на этой почве развилась прямо-таки паника. Все старались запасаться хлебом для того, чтобы делать из него сухари. Отчего паника — трудно точно разъяснить, это нечто стихийное, но для неё нет оснований, потому что в Петрограде имеется достаточный запас муки.

Депутаты не желали слушать министра! И не хотели успокоить сограждан. Напротив, решили использовать энергию толпы для того, чтобы свергнуть правительство и самим взять власть. Встал депутат Александр Керенский от Саратовской губернии:

— Я предлагаю сейчас же проголосовать за ту формулу, которую я вношу в Государственную думу: «Выслушав объяснения министра земледелия и считая их совершенно неудовлетворительными, Государственная дума признаёт, что дальнейшее пребывание у власти настоящего Совета министров совершенно нетерпимо. Интересы государства требуют создания правительства, подчинённого контролю всего народа. Немедленно населению должны быть гарантированы свобода слова, собраний, организаций и личности. Продовольственное дело должно взять в свои руки само население, свободно организовавшись в обывательские и фабрично-заводские комитеты».

В конце февраля в столице начались забастовки. Полиция докладывала: «В пятом часу дня толпа рабочих до 150 человек, преимущественно молодёжи, вышла с Садовой улицы на Невский проспект». Пели рабочую «Марсельезу»:

На воров, на собак — на богатых!

Да на злого вампира-царя!

Бей, губи их, злодеев проклятых!

Засветись, лучшей жизни заря!

В центр города хлынули солдаты без оружия и рабочие с оружием, подростки и просто уголовники. Они с наслаждением били витрины и громили дорогие магазины. Полиция не могла с ними справиться. Депутат Думы социал-демократ Николай Чхеидзе, который вскоре станет первым председателем Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов, торжествующе произнёс с трибуны:

— Улица уже заговорила, и с этой улицей уже нельзя не считаться.

Вся остальная страна ещё безмолвствует. Достаточно взять под контроль Петроград, изолировать закопёрщиков из Думы и буйных активистов из запасных полков. Но ничего не выходит! Отряд полковника Кутепова первоначально действовал не без успеха. Но стихия берёт верх. Демонстрантов всё больше. И они ничего не боятся, разоружают полицию. Бунт, который не подавили, становится революцией! Утром никто не мог предположить, чем закончится день. 26 февраля войска стреляли по взбунтовавшимся демонстрантам.

Тревожные телеграммы в Ставку слал председатель Государственной думы Родзянко: «В столице анархия. Транспорт, продовольствие и топливо пришли в полное расстройство. На улицах происходит беспорядочная стрельба. Необходимо немедленно поручить лицу, пользующемуся доверием страны, составить новое правительство. Медлить нельзя. Всякое промедление смерти подобно».

Михаил Владимирович Родзянко, дворянин и крупный землевладелец, называл себя «самым большим и толстым человеком в России». По своим политическим взглядам он вовсе не был радикалом. Но, судя по всему, уверился, что император — лишнее звено в управлении страной. Только мешает. Телеграммы председателя Думы не столько информация, сколько инструмент психологического давления.

А 27 февраля к мятежникам присоединились запасные батальоны гвардейских полков. Лев Троцкий вспоминал: «Солдаты проходили с революционными песнями и красными ленточками на груди. Это казалось невероятным, как во сне».

Ранним утром 27 февраля председатель Думы телеграфировал императору: «Положение ухудшается, надо принять немедленные меры, ибо завтра уже будет поздно. Настал последний час, когда решается судьба родины и династии».

Николай пожаловался генерал-адъютанту Владимиру Фредериксу: «Опять этот толстяк Родзянко мне написал разный вздор, на который я не буду даже отвечать».

27 февраля двоюродный брат императора великий князь Кирилл Владимирович приехал к петроградскому градоначальнику Александру Балку.

— Каково, по-вашему, положение? — спросил Кирилл.

— Военный бунт начался с восьми часов утра и до сих пор не только не подавлен, а с каждым часом увеличивается.

— Разве войска из окрестностей не прибыли?

— Насколько мне известно, прибыли два эскадрона, но и они бездействуют.

— Что будет дальше?

— Я полагаю, что ночью столица окажется в руках бунтовщиков.

Движущая сила февральско-мартовских событий — солдаты запасных батальонов, находившиеся в Петрограде. Они всеми силами пытались избежать отправки на фронт, хотели остаться в тылу. Солдаты восстали против офицеров и дисциплины, а также против сухого закона, введённого с началом войны. Если бы мятеж был подавлен, их назвали бы мародёрами и судили. Но их поддержали депутаты Думы, затеявшие дворцовый переворот. Вместе они победили и стали именоваться революционерами. Кутепов потерял связь со штабом округа. Часть его отряда укрылась в здании миссии Красного Креста, другая смешалась с нахлынувшей толпой. Кутепов остался в одиночестве.

Александр Солженицын, посвятив действиям его отряда несколько глав своей эпопеи «Красное колесо», пришёл к выводу, что Кутепову удалось сделать «немного, но если бы из тысяч офицеров, находящихся тут, ещё хотя бы сто сделали по столько же, то никакая революция бы не произошла». Отчего же остальные офицеры не встали на защиту императора и империи? Потому что командование этого не желало.

Император Николай телеграфировал командующему столичным военным округом Хабалову: «Повелеваю завтра же прекратить в столице беспорядки, недопустимые в тяжёлое время войны с Германией и Австрией». Волю императора не исполнили. Принято считать, что войска не захотели стрелять в толпу, требующую хлеба.

Хабалов и последний военный министр империи Михаил Беляев предложили вызвать войска с фронта. Воспротивился командующий Северным фронтом генерал Николай Рузский: как можно отрывать военные силы с фронта! Предложил пойти на переговоры с революционерами и сформировать новое правительство, которое понравится обществу.

К командующему Северным фронтом обратился председатель Думы Родзянко:

«Правительственная власть находится в полном параличе и совершенно беспомощна восстановить нарушенный порядок. России грозит уничтожение и позор, ибо война при таких условиях не может быть победоносно окончена. Считаю единственным и необходимым выходом из создавшегося положения безотлагательное призвание лица, которому может верить вся страна и которому будет поручено составить правительство, пользующееся доверием всего населения».

Кого же, интересно, Родзянко имел в виду? Похоже, себя самого. Пребывал в уверенности, что лучше других сможет управлять огромной воюющей страной.

А что же генерал Рузский? Участие в политической борьбе не входило в его должностные обязанности, но он переслал телеграмму императору и до того, как поинтересовались его мнением, обозначил свою позицию — он против применения силы: «Дерзаю всеподданнейше доложить вашему величеству о крайней необходимости принять срочные меры, которые могли бы успокоить население, влить в него доверие и бодрость духа, веру в себя и в своё будущее… Позволяю себе думать, что при существующих условиях репрессивные меры могут скорее обострить положение, чем дать необходимое, длительное удовлетворение».

Удивительное единство Родзянко и Рузского! Оба давили на императора. Оба подталкивали к определённому решению: отдай власть! Произошло невероятное — командование армии, генералитет восстали против собственного главнокомандующего!

Император отправил в Петроград генерала Иванова, недавнего командующего Юго-Западным фронтом. Приказал навести порядок, дал в помощь Георгиевский батальон. Но Иванов не добрался до столицы. Эпизод вошёл в историю: восставшие железнодорожники не пропустили генерала!.. Но странно: у генерала под командованием войска. Время военное, жестокое. Что мешало силой проложить себе путь и исполнить приказ главковерха?

Теперь мы знаем ответ: начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал Алексеев советовал генералу Иванову договариваться, а не подавлять. Зачем стрелять, если власть переходит к думцам? Общество успокоится, и можно будет довоевать. Ни генералы, ни депутаты Думы не желали позволить императору победоносно закончить войну. Победителями должны были стать они сами. И по праву управлять послевоенной Россией. Они решили избавиться от императора. Поэтому не стали подавлять мятеж.

Когда в столице начались волнения, Николай II решил вернуться в Петроград. 1 марта в два часа ночи императорский поезд остановился на станции Малые Вишеры. До столицы всего двести вёрст. Но железнодорожники заявили, что не пропустят поезд. Только теперь император ощутил, как далеко зашло дело: он не может встретиться с женой и детьми! Но он ещё не осознал, что всю жизнь страны определяют другие люди, а в его распоряжении остаётся только этот поезд.

«Ночью повернули с Малой Вишеры назад, так как Любань и Тосно оказались занятыми восставшими, — записал в дневнике Николай. — Поехали на Валдай, Дно и Псков, где остановился на ночь. Гатчина и Луга тоже оказались занятыми. Стыд и позор! Доехать до Царского Села не удалось. А мысли и чувства всё время там! Как бедной Аликс должно быть тягостно одной переживать все эти события! Помоги нам Господь!» — писал он в дневнике.

Уезжая из Ставки, император рассчитывал легко усмирить мятеж. Остановленный в ночь на 1 марта в Малой Вишере, император уже морально был согласен на некоторые уступки. Поезд повернул на Псков, там штаб Северного фронта. Николай II искал защиты у армии. Но командующий фронтом генерал Рузский ворчал — время безнадёжно упущено, и уступками дело не спасёшь:

— Теперь уже трудно что-либо сделать. Давно настаивали на реформах, которые вся страна требовала. Не слушались… Теперь придётся, быть может, сдаваться на милость победителей.

До беседы с генералом Николай колебался между желанием усмирить восставших и пониманием, что в чём-то придётся уступить. Приехав в Псков, он узнал, что революция побеждает.

«Утром пришёл Рузский, — записал в дневнике император, — и прочёл свой длиннейший разговор по аппарату с Родзянко. По его словам, положение в Петрограде таково, что теперь министерство из Думы будто бессильно что-либо сделать, так как с ним борется социал-демократическая партия в лице рабочего комитета. Нужно моё отречение».

Журналисты спрашивали потом командующего Северным фронтом генерала Рузского: «Свободная Россия обязана вам предотвращением ужасного кровопролития, которое готовил царь? Говорят, он убеждал вас направить на Петроград несколько корпусов, чтобы подавить революцию», на что тот горделиво ответил: «Если уж говорить об услуге, оказанной мною революции, то она больше той. Я убедил его отречься от престола».

В 1918 году, не оценив его заслуг, бывшего генерала убьют революционные солдаты.

Фактически, сев в поезд, император лишился всякой возможности влиять на происходящее. Последний утверждённый им Совет министров подал в отставку. Природа не терпит пустоты. Вакуум заполнили депутаты Государственной думы. 27 февраля Совет старейшин избрал двенадцать депутатов в состав Временного комитета членов Государственной думы «для восстановления порядка и для сношений с лицами и учреждениями».

Поздно вечером выпустили воззвание:

«Временный комитет при тяжёлых условиях внутренней разрухи, вызванных мерами старого правительства, нашёл себя вынужденным взять в свои руки восстановление государственного и общественного порядка. Сознавая всю ответственность принятого им решения, комитет выражает уверенность, что население и армия помогут ему в трудной задаче создания нового правительства, соответствующего желаниям населения и могущего пользоваться его доверием».

Депутаты настаивали: невозможно ограничиваться задачей водворения порядка в Петрограде. Необходимо «взять всю исполнительную власть в свои руки». Председатель Думы Михаил Владимирович Родзянко колебался. В этот момент депутату Думы полковнику Борису Энгельгардту позвонили из Преображенского полка:

— Полк отдаёт себя в распоряжение Государственной думы.

Лидер кадетской партии Павел Милюков сказал председателю Думы:

— Михаил Владимирович, надо решаться.

Родзянко вздохнул:

— Ну, пойдёмте делаться революционерами.

Милюков торжествующе резюмировал:

— Мы берём власть!

Ночью Временный комитет телеграфировал командующим фронтами: «Временный комитет членов Государственной думы сообщает вашему превосходительству, что ввиду устранения от управления всего состава бывшего Совета министров правительственная власть перешла в настоящее время к Временному комитету Государственной думы».

В Петрограде жгли полицейские участки, жандармские управления и тюрьмы. Разгромили Мариинский дворец, где помещался Совет министров. Взбунтовавшиеся солдаты с красными бантами и красными флагами двинулись к Таврическому дворцу, где заседала Дума. Таврический дворец стал цитаделью революции. Революция совершилась без профессиональных революционеров — это опровергает все мифы о заговоре и чьей-то злой воле. Никто не управлял событиями. Все были застигнуты врасплох! В стране, уставшей от затянувшейся мировой войны, многим хотелось перемен. Но революция стала неожиданностью даже для тех, кто её делал.

28 февраля в Думе сели составлять воззвание к железнодорожникам. Один из депутатов предложил начать его словами:

— Старая власть пала.

Родзянко с ним не согласился:

— Разве власть пала?

Написал: «Старая власть оказалась бессильной».

Председателю Думы позвонил младший брат императора великий князь Михаил Александрович. Встретились в Мариинском дворце. Депутаты говорили откровенно — они намерены устранить от власти императора Николая. Предложили:

— Примите на себя регентство — до совершеннолетия цесаревича Алексея.

Михаил Александрович подумал и согласился. Никто из Романовых не поддержал императора! Напротив, они спешили поладить с новой властью. 1 марта председатель Думы получил от великих князей письменные заверения в готовности подчиниться распоряжениям Временного комитета. В Думу прибыл Гвардейский экипаж вместе с великим князем Кириллом Владимировичем. В Екатерининском зале он увидел Родзянко.

— Имею честь явиться к вашему высокопревосходительству, — рапортовал великий князь. — Я нахожусь в вашем распоряжении, как и весь народ. Я желаю блага России. Сегодня утром я обратился ко всем солдатам Гвардейского экипажа, разъяснил им значение происходящих событий и теперь могу заявить, что весь Гвардейский флотский экипаж находится в полном распоряжении Государственной думы.

Все закричали «ура!». Генерал Пётр Половцов (в чьих жилах текла кровь Романовых — его мать была внебрачной дочерью великого князя Михаила Павловича, младшего брата Александра I и Николая I) вспоминал: «Появление великого князя под красным флагом было понято как отказ императорской фамилии от борьбы за свои прерогативы и как признание факта революции».

Журналистам великий князь Кирилл Владимирович сказал:

— Мой дворник и я одинаково видели, что со старым правительством Россия потеряет всё и в тылу, и на фронте. Не видела этого только царствовавшая семья.

В Екатерининском зале перед жадно внимавшими ему слушателями, в основном солдатами, выступал депутат Думы Павел Милюков, только что принявший во Временном правительстве портфель министра иностранных дел:

— Ещё три дня назад мы были скромной оппозицией, а русское правительство казалось всесильным. Теперь это правительство рухнуло в грязь, с которой сроднилось, а мы и наши друзья слева выдвинуты революцией, армией и народом на почётное место членов первого русского общественного кабинета (шумные продолжительные аплодисменты). Как произошло то, что русская революция, низвергнувшая навсегда старый режим, оказалась чуть ли не самой короткой и самой бескровной из всех революций, которые знает история? Это произошло потому, что история не знает другого правительства, столь глупого, столь бесчестного, столь трусливого и изменнического, чем это.

Я слышу, меня спрашивают: «Кто вас выбрал?» Нас никто не выбирал, ибо, если бы мы стали дожидаться народного избрания, мы бы не могли вырвать власть из рук врага. Нас выбрала русская революция! (Шумные продолжительные аплодисменты.) Поверьте, господа, власть берётся в эти дни не из слабости власти. Это не награда и не удовольствие, а заслуга и жертва. (Шумные рукоплескания.) Мне товарищи поручили взять руководство внешней русской политикой. (Бурные и продолжительные рукоплескания, разрастающиеся в овацию оратору, который кланяется во все стороны.) Быть может, на этом посту я окажусь и слабым министром, но я могу обещать вам, что при мне тайны русского народа не попадут в руки наших врагов. (Бурные и продолжительные аплодисменты.)

Ему задали вопрос относительно царствующей династии и формы правления. Милюков ответил, что его ответ вряд ли удовлетворит всех:

— Старый деспот откажется от престола или будет низложен. (Аплодисменты.) Власть перейдёт к регенту великому князю Михаилу Александровичу. (Негодующие крики, возгласы: «Да здравствует республика! Долой династию!») Наследником будет цесаревич Алексей. (Крики: «Это старая династия!») Что касается формы правления, то Россия представляется нам как парламентская конституционная монархия. Но как только пройдёт опасность и сложится прочный порядок, мы приступим к подготовке Учредительного собрания.

Восхищённые слушатели вынесли оратора из зала на руках.

Император Николай II стал фигурой лишней и ненужной. Интересно, что великий князь Николай Николаевич, который был одним из инициаторов войны, потом заявил, что «как верноподданный считаю по долгу присяги и по духу присяги коленопреклонённо молить государя отречься от короны, чтобы спасти Россию и династию».

Родзянко отправился на пункт связи и соединился с генералом Рузским:

— В настоящее время поставлен уже ребром династический вопрос. Требования отречения в пользу сына при регентстве Михаила Алексанровича становятся совершенно определёнными. Народные страсти разгорелись. Временный комитет Думы вынужден был ночью назначить Временное правительство, которое примет все меры, чтобы урегулировать жизнь государства. Но переворот может быть добровольный и вполне безболезненный для всех, и тогда всё кончится в несколько дней.

Генерал Рузский обещал всё передать императору.

2 марта в шесть утра в Таврический дворец приехал Александр Гучков, руководитель Центрального военно-промышленного комитета, который мобилизовал частный капитал в помощь оборонной индустрии для снабжения действующей армии. Его с ходу утвердили председателем Военной комиссии, воспринимавшейся как штаб революционной армии. По дороге автомобиль Гучкова обстреляли. Сидевший рядом с ним князь Дмитрий Вяземский, начальник 17-го передового отряда Красного Креста, был смертельно ранен. Пока везли в больницу, князь истёк кровью.

Гучков внушал депутатам Думы, что надо ехать к императору и получить его отречение, тогда можно не опасаться возврата назад. Пока не снята присяга с чиновников и военных, они вынуждены отстаивать старый порядок и кровопролитная междоусобная война неизбежна. Гучков попросил, чтобы ему поручили добиться отречения Николая II. Добавил: иначе он будет действовать на свой страх и риск. Что означали его слова? Готовность убить императора, если Николай не захочет оставить трон?

К императору делегировали депутата думы Василия Шульгина, человека крайне правых убеждений, и Александра Гучкова, промышленника и лидера партии «Союз 17 октября». Оба монархисты, и оба пришли к выводу, что Николай должен уйти. Считается, что был и личный мотив. Гучков ненавидел императора. Если бы Николай отказался оставить трон, Гучков, настроенный весьма решительно, был готов захватить императорский поезд и принудить императора к отречению. Его коллега по Временному Правительству Павел Милюков вспоминает:

— Гучков не исключал и самых крайних форм устранения государя в форме убийства.

У Гучкова как лидера партии октябристов было понимание того, что власть нужно модернизировать, реформировать, но сохранять самодержавную власть. Поэтому его отношение к императору не распространялось на весь институт монархии в целом. Он был убеждённый монархист и был готов отдать всё за обновление этой власти, с тем чтобы сохранить страну и государство.

Гучков и Шульгин приехали в Псков 2 марта около 10 вечера. Их пригласили в салон вагона императорского поезда. Шульгин описал ситуацию в стране.

— В народе глубокое сознание, что положение создалось ошибками власти. А именно — верховной власти. Единственный путь — это передать бремя в другие руки. Можно спасти Россию, спасти монархический принцип, спасти династию.

Гучков добавил:

— У рабочих и солдат, принимающих участие в беспорядках, уверенность, что нужна полная перемена власти. Нужен такой удар хлыстом, который сразу переменил бы всё. Поэтому всякая борьба для вас — бесполезна. Совет наш заключается в том, что вы должны отречься от престола.

Леонид Млечин считает, что слово «отречение» неуместно. На самом деле его свергли. В этот решающий час Николай II ощутил себя совершенно одиноким. Решительно все вокруг требовали, чтобы он ушёл. Верхушке общества казалось, что без него они справятся лучше и победят быстрее. Огромная армия полагала, что как царь уйдёт, так война и закончится. Николай понял: выхода нет. За отказ уйти придётся заплатить жизнью. Наверное, он был готов пожертвовать собой. Но не семьёй, которая осталась в Царском Селе без охраны, на положении заложников. Он не выдержал и капитулировал.

13 марта (28 февраля по старому стилю) Временный комитет назначил генерала Лавра Корнилова на пост командующего войсками Петроградского округа и послал своих комиссаров в Сенат и министерства. Он стал выполнять функции правительства.

В ночь на первое марта 1917 года в Петрограде Временный комитет членов Государственной думы и Совет рабочих и солдатских депутатов приступили к формированию Временного правительства, которое уже не подчинялось монархии. Николай II, находившийся в Пскове в штабе Северного фронта, стал лишней и ненужной фигурой. Председатель Думы Родзянко позвонил командующему Северным фронтом генералу Рузскому и объяснил:

— Переворот свершился. Прошёл безболезненно. Волнения скоро прекратятся. Нужно только, чтобы Николай отрёкся от престола.

В тот же день в результате переговоров Временного комитета Думы с исполкомом Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов было создано Временное правительство во главе с князем Георгием Львовым, которое взяло в свои руки всю полноту власти. Единственным представителем Советов, получившим министерский пост, стал трудовик Александр Керенский.

14 марта (1 марта по старому стилю) новая власть была установлена в Москве, в течение марта — по всей стране. Но в Петрограде и на местах большое влияние приобрели Советы рабочих и солдатских депутатов и Советы крестьянских депутатов.

Утром 2 (15) марта председатель Государственной думы М. В. Родзянко заявил по телеграфу, что сохранение династии Романовых возможно при условии передачи трона наследнику Алексею при регентстве младшего брата Николая II — Михаила. На вопрос о желательности отречения Николая II положительно ответили все командующие фронтами, за исключением командующего Черноморским флотом адмирала А. В. Колчака. Императора потряс начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал Михаил Алексеев. Он призвал Николая к отречению. А Николай им так восторгался.

— Я не могу вам сказать, как я доволен Алексеевым. Какой он сознательный, умный и скромный человек. И какой он работник.

Алексеев был талантливым офицером, но не скромным. Ему не нравилось, что его полномочия ограничены. На каждый шаг нужно спрашивать у императора дозволения.

Позиция военных ошеломила Николая. Внезапно он осознал своё полное одиночество. Решительно все жаждали его ухода. Фактически его изолировали. Армия вышла из повиновения.

Получив ответы главнокомандующих, около 15 часов 2 (15) марта Николай II принял решение отречься от престола в пользу сына при регентстве брата великого князя Михаила Александровича. Император Николай II телеграфировал председателю Государственной думы Родзянко: «Нет той жертвы, которую я не принёс бы во имя действительного блага и для спасения родной матушки-России. Посему я готов отречься от престола в пользу моего сына с тем, чтобы он оставался при мне до совершеннолетия при регенстве брата моего великого князя Михаила Александровича».

Однако после разговора с лечащим врачом наследника С. П. Фёдоровым, который подтвердил, что болезнь Алексея неизлечима, опасаясь за здоровье сына, император изменил решение. Вечером 2 (15) марта, когда из Петрограда приехали представители Временного Комитета Государственной думы А. И. Гучков и В. В. Шульгин, Николай II заявил, что «…во имя блага и спасения России я был готов отречься от престола в пользу своего сына, но… пришёл к заключению, что ввиду его болезненности мне следует отречься одновременно и за себя, и за него».

Император пометил в дневнике: «Передал Гучкову и Шульгину подписанный и переделанный манифест. В час ночи уехал из Пскова с тяжёлым чувством пережитого. Кругом измена, трусость и обман».

«Окажись рядом рота пулемётчиков, преданных царю, — вспоминал глава Временного правительства Александр Керенский, — она могла бы уничтожить всю Думу вместе с левыми и правыми». Единственная причина, по которой этого не случилось, заключалась в том, что в целой Российской империи не нашлось такой роты. Навести порядок в Петрограде пытались только жандармы и полицейские. Войска и казаки не желали защищать императора.

Рядом не оказалось человека, который смог бы поддержать. Он чувствовал полную изоляцию. Он выходит на платформу, и его никто не встречает. После отречения императору позволят вернуться в Ставку попрощаться с армией. Знали, что он сдержит своё слово и не поднимет войска, чтобы подавить мятеж.

В манифесте об отречении, переданном А. И. Гучкову, было написано «…Заповедуем Брату Нашему [Михаилу Александровичу] править делами государственными в полном и ненарушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях на тех началах, кои будут ими установлены, принеся в том ненарушимую присягу».

На следующий день, 3 (16) марта, Михаил Александрович отрёкся от престола, передав решение вопроса об образе правления Учредительному собранию.

Николай думал о том, что лучше для страны. Говорят, что, узнав 3 марта об отказе младшего брата от трона, он хотел составить другой вариант манифеста, всё-таки о передаче престола сыну. Генерал Алексеев оставил манифест у себя.

Первыми предали царя, как водится, те, кто больше всех драли глотку во славе — монархисты Пуришкевич и Шульгин. Революцию приветствовали даже некоторые члены императорской семьи. И православная церковь не поддержала императора. Никто из высших чинов государственного аппарата не рискнул своей жизнью ради монарха и монархии. «Во всей огромной России не нашлось ни одного уезда, ни одного города, даже ни одного села, которые бы встали на защиту свергнутого царя, — писал в эмиграции философ Лев Шестов. — Ушёл царь — скатертью дорога. И без него обойдёмся».

Все ждали просто дворцового переворота. Политическому истеблишменту России, в том числе генералитету, казалось, что стоит избавиться от Николая, как всё волшебным образом наладится. Рабочие встанут к станкам, солдаты вернутся в казармы, фронт перейдёт в наступление на немцев и австрияков.

СКЕЛЕТ В ШКАФУ

В вихре оваций, который век назад вызвала Февральская революция, почти незамеченным остался дипломатический казус — страны Антанты и США вступили в «деловые сношения с единственным законным правительством России» (официальная терминология их посольств) на сутки раньше, чем Николай II подписал акт об отречении от престола. О существовании Временного правительства на тот момент он даже не знал.

Так в четверг 1 марта 1917 года история подвела черту: Российская империя, простоявшая, от Петра, 196 лет и 130 дней, была де-факто списана со сцены. А ещё через десяток дней, когда послы вручили свои верительные грамоты «двоевластию» — Временное правительство и Совет рабочих и солдатских депутатов вплоть до июля 17-го даже жили бок о бок в Таврическом дворце, — она перестала существовать и де-юре.

В своих мемуарах английский и французский послы Джордж Бьюкенен и Морис Палеолог не скрыли огорчения тем, что своей официальной аккредитации удостоились на два дня позже коллеги из США Дэвида Френсиса, хотя их-то страны были военными союзниками России, а США всё ещё соблюдали нейтралитет. Но никому из них даже не пришлось запрашивать свои канцелярии.

Что могло это означать, как не банальную истину: вопрос был уже проработан? Спонтанность, да ещё такая дружная, в дипломатии исключена. Официально заботой всех троих было удержать Россию в рядах Антанты, не допустить её сепаратного мира с Германией, а такие «опасения», оказывается, возникли. Это, по мнению аккредитованных при Всероссийском престоле дипломатов, и давало им право на поддержку революционеров даже путём заговора против властей страны пребывания.

Вглядываясь и вдумываясь в итоги Февраля, как бы наблюдаешь за ходом весов, на чаши которых то и дело бросают свои гирьки разные политические силы. Никому не удаётся перевесить друг друга, никто не может достичь большинства, оттого претендентам на власть и понадобились винтовки, трескотня от которых постепенно заполняет февраль. Это ещё не гражданская война, но уже её репетиция. Сброшенный с престола, Николай Романов в дневнике скуп на эмоции, но от императрицы Александры Фёдоровны до нас доносится: «Государь должен был отречься для блага родины. Если бы он этого не сделал, началась бы гражданская война — это бы вызвало осложнения в военное время» (дневник обер-гофмейстерины Елизаветы Нарышкиной «С царской семьёй под арестом», 25 марта 1917 г.). Значит, понимал, на пороге какой беды стояла Россия? Вырвав у царя отречение, то же самое внушали ему и генералы: «Спасибо, Ваше величество! Благодаря вам Россия избегла войны».

Не избегла. Революция длилась девять дней, с 23 февраля по 3 марта (ст. ст.), когда вослед Николаю II от престола отрёкся и его брат Михаил. В Петрограде она унесла 1 315 жизней — первый кровавый ручей гражданской войны. А через год потекут уже реки.

Ещё за два месяца до этих событий, в декабре, эмиссары Государственной думы предприняли попытку вовлечь в заговор против царя командующего Балтийским Императорским флотом вице-адмирала А. И. Непенина и высших офицеров его окружения, но, как впоследствии засвидетельствовал флагманский историограф Ф. Ю. Довконт, натолкнулись на их решительное «нет». Второй раз уговаривать русских офицеров заговорщики не рискнули, тем более что в их планах был уже не дворцовый, а революционный переворот. Это ясно следует из мемуаров британского премьер-министра: «В некоторых кругах существовали радужные надежды на то, что союзная конференция может привести к какому-либо соглашению, которое поможет выслать Николая и его жену из России и возложить управление страной на регента» (Ллойд-Джордж Д. «Военные мемуары». М., 1935, т. 3, с. 359).

Читайте между строк: уже не о рокировке царских фигур думали в Лондоне, а о «пятой колонне» у власти. Историки поимённо подсчитали состав объединённой оппозиции Государственной думы и Госсовета — нижней и верхней законодательных палат, вместе это чуть больше 300 фигур. Примерно столько же составляла и высшая царская элита, объединённая принадлежностью к первым четырём классам российской «Табели о рангах» (придворные сановники, министры, губернаторы, военная верхушка). За весь XIX век только однажды её количество слегка превысило 300 человек.

Но революция делала ставку уже не на рокировку элит, а на смену политического режима. В Антанте — союзе западных демократий — царская Россия выглядела таким же анахронизмом, как блок Германской, Австро-Венгерской и Османской «самодержавных» монархий, с которым она вступила в войну за геополитическое первенство в мире.

Конференция Антанты, упомянутая британским премьер-министром, по счёту была уже шестая, но для Петрограда первая. Их официальная повестка фактически не менялась — обсуждение дальнейших планов ведения войны. Но на сей раз это было правдой лишь наполовину.

Начало мировой войны сложилось так драматично для Франции и России с их протяжёнными сухопутными фронтами и только пожарной помощью друг другу, что уже через год вопрос встал ребром: так это война общесоюзная или это отдельные войны союзников? Первая конференция (Франция, июль 1915 года) так и не разрешила этой головоломки. Вместо Верховного координационного совета удалось учредить только Межсоюзническое разведывательное бюро — гора родила мышь. Англия даже в рядах «сердечного союза» продолжала свою политику «блестящей изоляции» — нет вечных союзников, нет вечных врагов, есть только вечные интересы. Италия, перебежав в Антанту из германского блока держав, больше торговалась за свои будущие территориальные приобретения, чем воевала за них. Но и Франция с Россией утратили общий язык.

Ещё в 1892 году две страны заключили секретную военную конвенцию, ставшую одной из опор Антанты, но за два десятилетия она расшаталась так, что могла служить только «коммерческой сделкой по найму русской вооружённой силы для защиты французских интересов» (А. А. Свечин, «Эволюция оперативного развёртывания», журнал «Война и революция», 1926, № 5). На неё и ссылался посол Морис Палеолог, требуя отправить на французский фронт 400 000 русских солдат — царское правительство согласилось послать только 40 000, и не в силу «союзного обязательства», а в «знак дружбы».

Российская интербригада покрыла себя славой в боях под Верденом, но, когда поняла, что её используют как «пушечное мясо», это привело к бунту. А теперь откроем мемуары французского посла: «По культурности и развитию французы и русские стоят не на одном уровне. Россия одна из самых отсталых стран в свете: из 180 млн жителей 150 млн неграмотных. Сравните с этой невежественной и бессознательной массой нашу армию: все наши солдаты с образованием; в первых рядах бьются молодые силы, проявившие себя в искусстве, в науке, люди талантливые и утончённые; это сливки и цвет человечества» (Морис Палеолог «Царская Россия накануне революции»).

Но ещё важнее было заставить Россию отвлекать на себя неприятельские дивизии с Западного фронта. Поэтому так настойчиво союзная дипломатия требовала придерживаться старого, времён Александра III, плана развёртывания русских войск у западных границ и на польской окраине, чтобы в случае войны нанести молниеносный контрудар по Германии. Автор этого плана генерал Н. Н. Обручев в своё время так его и определял: Передний театр войны. Но генерал вовсе не считал его вечным! «Пока дороги на запад не получат необходимого развития, нет лучшего плана действий», — а Первая мировая война уже вся, от начала до конца, катила по рельсам. Возможность двойного охвата «польского мешка» Германией и Австро-Венгрией превращала его в самую притягательную мишень для блицкрига — в «громопривод для России», по меткому определению генерал-майора царской армии А. А. Свечина. Правда, свои теоретические труды он писал уже в советское время.

А Николай II пришёл к такому же выводу сам. Ещё в сентябре 1913 года вступило в силу «мобилизационное расписание № 20» о передислокации основных русских сил с западных окраин «на высоту Минска». На его исполнение отводился год. Увы, не успели: война началась раньше. Но ещё и потому не успели, что великий князь Николай Николаевич, главнокомандующий вооружёнными силами, упрямо держался за концепцию Переднего театра войны, не спешил с отводом и обустройством войск на новой оборонительной линии, сохранял гарнизоны старых и даже строил новые крепости в «польском мешке». Это и привело русскую армию, страдавшую от нехватки боеприпасов, к катастрофическому поражению летом 1915 года (миллион убитых, миллион пленных), «великому отступлению» из Галиции, Польши, Литвы и такому упадку патриотического духа в стране, такому воодушевлению оппозиционного лагеря, что поиск виноватых и поднятая им муть заслонили всё другое, чем жила Россия.

Только к августу удалось стабилизировать фронт на новых рубежах. Поражение не означало разгрома: начальник генштаба генерал М. В. Алексеев сумел организовать планомерное отступление войск, а по сути, их давно назревшую передислокацию. Отныне доверие царя своему начгенштаба было полное. С разницей в один день произошли два ключевых события: царь принял на себя Верховное главнокомандование — а 236 депутатов Думы (из 442) образовали «Прогрессивный блок», к которому примкнули три фракции Госсовета. Тон задавали кадеты — Партия народной свободы во главе с П. Н. Милюковым. Так началось российское первое двоевластие — между Думой и Двором. Их конфликт продолжался двадцать месяцев и разрешился Февралём.

Вот такая «картина маслом». Но ещё не вся, нужно ещё оглянуться на тыл.

Во Франции взбунтовавшихся солдат русской бригады судили военные трибуналы. Выбор был один из двух — либо в Иностранный легион, опять под пули, либо на каторгу, под батоги. Такая же участь ждала и тысячи французских солдат, воткнувших в землю штыки. Во всех странах Запада, втянувшихся в войну, была провозглашена «диктатура тыла»: полный запрет забастовок — от них отказались даже профсоюзы, запрет агитации против войны — от неё открестились даже «революционные партии». Рабочих приравняли к военнослужащим и подвергали таким же наказаниям, как за нарушение воинского устава. При этом строжайшая цензура. Превентивные аресты. Конфискация имущества лиц, заподозренных в измене родине. Государственный контроль над железными дорогами и даже над частными предприятиями.

В России тоже «диктатура тыла», но… без правил. Представьте, что Русско-Азиатский банк (владелец А. И. Путилов) не профинансировал вовремя Путиловский завод (владелец А. И. Путилов), и рабочим задержали зарплату — тотчас забастовка! С флагами, с плакатами, со сжатыми кулаками, но не против хозяина, а против царя. Почти все старые рабочие этого завода ушли на фронт, кто по призыву, кто добровольцами, а новых набрали по «брони» от армии — их даже агитировать не надо, только плакатами снабдить. Фронт умывался кровью из-за нехватки снарядов и пушек, а Путиловские станки замирали на всё время, пока хозяин думал, на сколько процентов поднять зарплаты рабочим. Помимо 160 предприятий и трестов оборонного значения, Путиловский банк контролировал 57 процентов производства табачных изделий, — да он один любому правительству мог «дать прикурить»! Ещё деталь февральской «диктатуры тыла»: Временное правительство немедленно учредило 8-часовой рабочий день, но не для всей страны, а только для тех предприятий Петрограда, которые помогли ему прийти к власти.

Даже сто лет спустя не поздно задаться вопросом, чему научились у Февраля его разноцветные внуки. Почему тысячи иностранных акционеров петроградских банков, среди которых преобладали «ветреные французы», так неистово приветствовали в чужой воюющей стране вольницу печати, стачек, манифестаций, дезертирства, которую так беспощадно подавляли у себя дома? Не говоря уже об иностранной дипломатической рати и трёхстах её подпевалах в российской столице. Нижний парламентский хор пел много громче верхнего, но это с трибун.

А настоящая сила перешла к тем общественным организациям (Прогрессивный блок, Военно-промышленный комитет, Союз городов, Земгор и т. д., несть им числа), у руля которых оказались оппозиционные депутаты и сенаторы. Тут уже просто клубилось от революционеров, которых больше, чем воззрения, объединяла общая «бронь» от фронта. В конце концов, её удостоился и весь гарнизон Петрограда за то, что поддержал революцию.

Интересные штрихи российской истории: два дня после объявления Германией войны возбуждённые толпы людей ходили по Петербургу с портретами государя, распевая народные гимны, а на третий день, как по команде, бросились громить германское посольство. Сняли даже бронзовых коней с крыши и утопили в Мойке. А когда, с первыми раскатами Февральской революции, на фронте начались братания русских и немецких солдат, в тылу, напротив, патриотическая кампания по обличению германофильства достигла пика: «Судить царицу-немку!», «Долой распутинскую шайку шпионов!»

Всё это было прямым следствием знаменитого приказа Петросовета № 1, которым новая власть в первый же день своего существования разрушила русскую армию, отменив чинопочитание и поставив весь её командный состав под контроль солдатских комитетов и комиссаров, назначаемых из Петрограда. «Главный толчок к развитию болезни дала война, — пишет в своей книге «Последние дни императорской власти», изданной в 1921 году, поэт Александр Блок. — Осенний призыв 1916 года захватил тринадцатый миллион землепашцев, ремесленников и всех прочих техников своего дела; непосредственным следствием этого был — паралич главных артерий, питающих страну…» Мужики рвались домой, в свои деревни, ожидая передела земли. Но все подвиги Временного правительства на аграрной ниве свелись к учреждению Главного земельного комитета, который конфисковал земли Романовых в казну. И только! Решение земельного вопроса правительство отложило до Учредительного собрания. Оттого летом 1917 года и пошёл гулять по деревенской России «красный петух», поджоги имений считали уже не сотнями — тысячами.

В истории вряд ли найдётся другой пример такой же скоропалительной «народной любви», какую удалось завоевать Временному правительству, — и такой же быстрой её растраты всего через месяц-другой. До сих пор историки задумываются над вопросом, почему столица императорской России сделалась «очагом трёх революций», в чём состоял секрет такой лёгкой политической возбудимости этого города?

Ответов много, разных, правильных, но ведь и царская власть в своё время не спала. Февральские беспорядки в Петрограде начались 23 февраля (8 марта) с безобидной, казалось бы, демонстрации работниц по случаю Международного женского дня солидарности (сто лет тому назад официальное название этого праздника включало и «солидарность»). Женщины, составлявшие треть 390-тысячного городского пролетариата, шли с криками «Хлеба!». Уже в 11 часов дня Протопопову, министру внутренних дел, пришлось уступить подавление беспорядков командующему войсками Петроградского военного округа генералу Хабалову. К вечеру число бастующих, считая их заводами и фабриками, составило от 150 до 190 тысяч человек. С этой бедой ещё можно было справиться подвозом хлеба. Хабалов срочно собрал пекарей города и выяснил, что у многих действительно не хватает муки, но общие запасы таковы, что город может продержаться ещё 10–12 дней. Всё было очень похоже на специально подстроенную провокацию. Хабалов приказал окружному интендантству выделить нуждавшимся пекарям 3 000 пудов хлеба, но это не помогло. Теперь беда пришла из казарм.

Как ни вычерпывал фронт ресурсы деревни, она беднела так быстро, что даже в военное время до 300 000 сельских мигрантов ежегодно пополняли пролетариат городов. Эта люмпенская масса вспухала с такой скоростью, так чуралась профсоюзов, зато легко поддавалась влияниям партий и агентур, что, кроме произвольных арестов по доносам полицейских ищеек, ничего противопоставить ей власть не могла. В конце концов из этой массы и стали формировать новый петроградский гарнизон.

Почему новый? «Кадровые войска петроградского гарнизона были загублены в кампании 1914–1916 годов на полях сражений в Восточной Пруссии и Галиции. Поэтому к 1917 году большая часть войск, размещённых в Петрограде и его окрестностях, в том числе гвардейские полки, состояла в основном из плохо обученных призывников военного времени, набранных преимущественно из крестьян, не привыкших к воинской дисциплине. Решающий момент в Февральской революции наступил тогда, когда эти части одна за другой присоединились к восставшим жителям города» (А. Рабинович, профессор Индианского университета, Блумингтон, США, «Большевики приходят к власти»).

Из приливов-отливов этих тыловых солдатских масс, за которыми, как хвост, увязывался люмпен-пролетариат, главным образом и состояла вся Февральская революция. Весной они с меньшевиками и эсерами, а летом, по мере разочарования в их правительствах, уже с большевиками. Маятник достигнет края — и пойдёт назад. Солдат подкупали прямо у казарм, чтобы шли защищать население от полицейского произвола, хотя дело обстояло прямо наоборот: уже городовых впору было брать под защиту — они были первыми, на кого Февральская революция обрушила меч. Да и силы неравные: вся городская полиция — 3 300 человек, гарнизон — 170 000. Проверить в то время слухи о подкупах солдат и рабочих (последним доставались лишь трёшки) потому и было невозможно, что охранительные учреждения и полицейские участки первыми подверглись разгрому. Типичный стиль направленного бунта.

Вот теперь уже вся «картина маслом», вместе и фронт, и тыл. Глазам участников шестой конференции Антанты в день их прибытия в Петроград 29 января 1917 года она предстала ещё эскизно, но уже не издали, а на месте. Сидеть им тут было, согласно расписанию, до 21 февраля. Затем, как перед выборами, день тишины. А уже 23-го грянет.

Итак, съехались военные и гражданские, в больших чинах и рангах, но едва зашла речь о делах, тут же выяснилось: зря приехали, говорить не о чем. Свидетельствует французский посол:

«С первых же слов становится ясно, что делегаты западных держав получили лишь неопределённые инструкции, у них нет никакого направляющего принципа для координирования усилий союзников, никакой программы коллективного действия для ускорения общей победы. После длинного обмена многословными фразами, пустоту которых каждый чувствует, скромно соглашаются заявить, что недавние конференции в Париже и в Риме определили с достаточной точностью предмет настоящего собрания…» (Морис Палеолог, «Царская Россия накануне революции», 29 января 1917 г.)

Но тогда — что же обсуждали сорок посланцев Антанты целых три недели в Мариинском дворце, пока в России окончательно созревал «демократический заговор» против царя и шла его дипломатическая обкатка? Конференция разделилась на три комиссии: политическую, военную и техническую. В двух первых, как и на пленарных заседаниях, происходило такое «дипломатическое словоизвержение» (Палеолог), что уже и глава английской делегации лорд Альфред Мильнер не выдержал: «Мы теряем наше время».

Более-менее предметный разговор шёл только в технической комиссии (ружья, пушки, снаряды), но для этого и съезжаться не стоило. «Снарядный голод», мучивший русскую армию два первых года войны, был уже позади. В 1914-м пришлось заказать почти два миллиона ружей в нейтральной Америке, а на грядущий 1918-й прогноз сулил уже семикратное производство отечественных винтовок. В России не один Путилов лил пушки и делал снаряды, простои его заводов восполнялись другими предприятиями. Нельзя не поразиться: в 1916 году даже дирижабли «Made in Russia» поднялись в небо!

Беда только с пулемётами, главным оружием пехотных битв, хотя их выпуск тоже заметно возрос. К концу года 7-миллионная русская армия располагала на пяти фронтах 12 тысячами пулемётов, а 170-тысячный петроградский гарнизон, до революции и не нюхавший пороха, пулемётов имел больше 3 тысяч, четверть от фронтового количества. Уж каким образом их так распределяли между фронтом и тылом, это вопрос к генералу Алексееву, начальнику генштаба, в котором главнокомандующий Николай II так и не разглядел «старика» — главу военного заговора. Но, так или иначе, российская промышленность уже сама могла удовлетворять почти все запросы Ставки. Однако мобилизационный рывок, совершённый Россией на третьем году войны, гостей не так обрадовал, как поверг в уныние, тем более что и на полях сражений ей всё больше сопутствовал успех. Тут уже стоит разобраться: в чём дело?

За три минувших года союзники не раз сверяли свои «цели войны», но, как известно, «трофеи войны» победители делят уже после пушек. Время прощального пира почти подошло.

В тот самый день, когда открылась конференция, Николай II принял графа В. Н. Коковцова, бывшего председателя Совета министров и многолетнего министра финансов. Уже третий год он скучал в Госсовете, на выселках, затыкая уши, чтобы не слышать речей сенаторов избранных. Сам Коковцов был сенатор назначенный, «оппозиционного настроения и вовсе не было во мне». Только поэтому на него и пал выбор царя — представлять Россию на мирном конгрессе по окончании войны, к которому уже надлежало готовиться. «Я действительно стал вскоре получать пачки всевозможных копий бумаг, не приведённых ни в какую систему, которыми обменивалось наше Министерство иностранных дел со всеми правительствами, начиная с 1914-го года» (Коковцов В. Н. «Из моего прошлого», том 2, Париж, 1933, с. 400). Он испросил приёма у императора, чтобы выяснить, какого «трофея» вправе требовать страна, заплатившая Молоху войны шестью миллионами жизней. «Я ещё не готов теперь к этому вопросу, — ответил ему государь. — Я подумаю и Вам скоро напишу, а потом при следующем свидании мы уже обо всём подробно поговорим» (там же, стр. 403). Но следующего свидания не будет — его отменила революция.

Их последняя встреча произошла 1 (14) февраля. США ещё не вступили в войну, ещё два месяца им выбираться из своего «изоляционизма», а Коковцов уже знает, «что война близится к концу, что вступление Америки — оно ожидалось тогда со дня на день — положит ей конец». Для делегаций Антанты, приехавших в Петроград, это тем более был секрет Полишинеля. Почти два миллиона джи-ай успели на Первую мировую войну в Европе, но до конца 1917 года боевой участок на Западном фронте заняла только одна американская дивизия. Чем ближе победа в войне, тем больше желающих её оседлать, а Боливару и двоих не вынести, куда же — трёх или четырёх?

Многие думают, что это Октябрьский переворот вышиб Россию из седла великих держав, а Февральский вышиб только царя. Что ж, послушаем Коковцова: «Весна 1917 года прошла в каком-то чаду, под неумолкаемый гул выстрелов на улицах и под гнётом ежедневных декретов Временного правительства, расшатывавших нашу государственную машину с какою-то злорадною поспешностью и незаметно, но верною рукою подготавливавших захват власти большевиками» (там же, стр. 413). Арестованный ЧК, у которой не нашлось никаких придирок к бывшему царедворцу, Владимир Николаевич больше не стал испытывать судьбу, ушёл по финскому льду вместе с женой в эмиграцию и оказался в Париже как раз в тот момент, когда Верховный совет Антанты приготовился делить «трофеи» Первой мировой войны.

Тут и спохватилась вся старая русская дипломатия, ещё сидевшая в своих посольствах, которые, правда, пришлось переименовать в офисы: а Россия?! а наш Коковцов?! Нашли Коковцова. Но приглашение на пир победителей не получить без полновесного мандата, а какое правительство могло его дать? Временное? Его уже нет. Советское? От него не дождёшься, да ему уже и так отказали. В стране кипела Гражданская война, и, как пузыри, тут и там нарождались всё новые «республики» и «правительства». Таких бантустанов на пространствах российских образовалось около тридцати. Три из них, самые крупные, подтвердили готовность прислать свои мандаты в Париж, и подписи какие: Деникин, Чайковский, Колчак! Правительство Юга России, правительство Севера России и даже «правитель всея Руси», продолжавший кататься по Транссибирской магистрали. Но когда окончательно стали взвешивать мандаты и соотносить их с буквами, выяснилось, что всю эту «шрапнель» от Российской империи Антанта признаёт только де-факто, а де-юре ни одну единицу и не собирается признать. На том и закончилась дипломатическая карьера Коковцова, которую он сам определил, как «сидение в передней».

Но разорвали Россию на клочки не в Париже. Там Антанта только подвела итоги своей предыдущей, Петроградской конференции вместе с итогами Февральской революции, что соединить было вполне правомерно.

Что у дипломатов ещё на уме, то уже на языке у шпионов. Генерал-майор Петербургского департамента полиции П. П. Заварзин, и глава английской военно-разведывательной миссии в России Сэмюэль Хор в феврале были по разные стороны баррикад. Обоим пришлось покинуть Россию не по своей воле. Как же они увидели конец того мира, в котором ещё совсем недавно были недругами?

Сначала слово Заварзину:

«Политический кризис в России в феврале 1917 года был спровоцирован либералами для свержения царизма. Его организатором выступила финансово-промышленная олигархия, чьей целью был захват власти в России под лозунгами введения конституции и создания «народного правительства». Задачей этого переворота был вывод Российской империи из Первой мировой войны без достигнутых ею завоеваний и без обещанного Антантой решения Восточного вопроса» (Заварзин П. П. «Жандармы и революционеры: Воспоминания», Париж, 1930). Под «восточным вопросом» имеются в виду Черноморские проливы, которые союзники обещали России как «главный приз» за участие в мировой войне.

Павел Павлович был жандармом, не историком. Сторожем государства, а не летописцем. Тем больше чести делает ему изложенный вывод, в духе которого он составлял и донесения царю, точно угадывая, что у дипломатов «на уме». За это и поплатился: Февраль лишил его сначала службы, а затем и родины.

Тогда как его английский собрат Сэмюэль Хор из Разведуправления секции 6 (ныне МИ-6), упаковавший вещи вместе с английской делегацией и только поэтому ускользнувший от следствия по делу об убийстве Распутина, процветал и дальше. После Петрограда возглавил резидентуру в Риме. Масштаб не тот, всего 100 человек под рукой, но и с таким штатом успешно поставил на ноги начинающего политика Бенито Муссолини. До войны трижды занимал в английском правительстве посты министров — военно-воздушных сил, иностранных дел, внутренних дел, был одним из ведущих разработчиков Мюнхенского пакта. За всё это родина вознаградила его титулом лорда Тэмплвудского. Итак, слово лорду, ещё помнившему себя шпионом и даже публично похвалявшимся своей решающей ролью в убийстве Распутина, которое удалось организовать за месяц до Петроградской конференции:

«Ни народ, ни правительство, ни император не хотели приезда союзной миссии… этой большой компании политиканов, военных и экспертов… Правительство России проявляло большое беспокойство в связи со слишком длительным пребыванием их и вредным влиянием на оппозицию. А когда ряд делегатов, сверх того, выразили желание присутствовать на открывающейся вскоре сессии Госдумы, им дали понять неуместность этого и что если они задержатся, то заседания Госдумы будут отсрочены» (The fourth seal: the end of a Russian chapter. W. Heinemann Ltd. 1930).

Это пишет глава английской разведки, который у себя на дому и устраивал тайные встречи «политиканов, военных и экспертов» Антанты с вождями думской оппозиции! Что же так сблизило триста фигур российской «пятой колонны», за которыми даже шпионить было одно удовольствие? Хотя бы по этому пункту между историками Февральской революции разночтений нет, все признают: подотчётная Антанте оппозиция состояла сплошь из «восторженных англофилов», а их размножению решающим образом способствовало объединение масонских лож ВВНР. Читайте Керенского, сам пишет: до революции — возглавлял Великий Восток Народов России, после революции — «рядовой член» контактной группы между Временным правительством и Петроградским советом рабочих и солдатских депутатов. Сегодня документально подтверждено членство в ложах ВВНР более 800 «агентов влияния». Своим англофильством эта группа так заразила столицу России, что у британского посольства стала ежедневно собираться толпа, дожидаясь, пока сэр Бьюкенен выйдет на балкон и махнёт ей рукой. Но это в конце февраля, уже без царя.

А до февраля, ещё при царе, с трибун Думы и Госсовета и со страниц либеральной печати потоком лились обвинения в германофильстве правящих царских кругов, якобы готовивших сепаратную сделку с Германией. Главными фигурантами этой кампании стали императрица-«немка» Александра Фёдоровна, «старец» Е. Г. Распутин, председатель Совета министров Б. В. Штюрмер («русский немец», при котором в 1916 году Россия совершила промышленный рывок) и министр внутренних дел А. Д. Протопопов (всего два месяца на этом посту, а уже «второй Распутин»).

Хотя знаменитый Брусиловский прорыв в Карпатах летом 1916 года и восстановил честь русской армии, полной уверенности в победе он ей не вернул. В генштаб опять стали поступать тревожные сигналы с фронтов: боевой дух в войсках падает. Самым деморализованным выглядел Южный фронт, потерявший в кровопролитных боях много опытных командиров и старослужащих солдат, тогда как новые пополнения оказались чересчур восприимчивы к пацифистской пропаганде большевиков. Так думал начальник департамента полиции МВД А. Т. Васильев, отправляя на фронт инспекцию и поставив ей задачу выявить агитаторов, разлагающих войска.

«С этой целью я послал на Южный фронт жандармского подполковника А. П. Кублицкого-Пиоттуха, надёжного и уравновешенного офицера. Информация, полученная от него после возвращения, совершенно обескуражила меня. Согласно его сообщению, темой частых разговоров в армии являлось предательство императрицы, которая якобы сотрудничала с немцами, чтобы добиться поражения России. Веря, что это так, солдаты не были удивлены, что русская армия терпит одно поражение за другим.

Я счёл своим долгом подготовить доклад об этом печальном сообщении для министра внутренних дел, который передал его царю. Царь прочёл документ, махнул безнадёжно рукой и не сказал ни единого слова» (А. Т. Васильев, «Русская секретная полиция», сб. «Охранка. Воспоминания руководителей охранных отделений», М., «Новое литературное обозрение», 2004).

На минуту забежим вперёд. Чрезвычайная следственная комиссия, которую уже на третий день прихода к власти Временного правительства министр юстиции А. Ф. Керенский учредил для расследования антигосударственной деятельности высших царских чиновников (перед ней прошло 59 человек), сняла обвинения со всех четверых. Не только со Штюрмера и Протопопова, заключённых в Петропавловской крепости, где революционные солдаты регулярно прикладывались к их «буржуйским рожам», но и с покойного Распутина, и с «жены Николая», содержавшейся под арестом в Царском селе. Официально следствие копало только под царицу, не трогая царя, но во избежание их «сговора» министр революционной юстиции запретил супругам спать вместе, гулять разрешил только поодиночке, видеться друг с другом и с детьми раз в день, за обедом, в присутствии караула. Если бы комиссии удалось доказать изменническую роль хотя бы царицы, что и стало «ядром легенды о сепаратном мире, распространившейся в стране» (эмигрантский историк Георгий Катков, «Февральская революция», М. «Русский путь», 1997), нет сомнения, что ответственность возложили бы и на царя — на обоих, по Ллойд-Джорджу. Но когда дневники и письма Александры Фёдоровны были опубликованы, оказалось, что «в этой легенде не было ни капли правды» (Катков). Ещё больше поразили её антигерманские настроения. Но и этому не стоит удивляться: «немка» только родилась в Германии — воспитывалась и выросла она в Англии, при дворе своей бабушки королевы Виктории.

«Блестящая изоляция» как национальный приоритет требует любых жертв, даже родственных. Король Георг V своё приглашение в Англию двоюродного брата Николая II отменил после того, как Ллойд-Джордж, глава кабинета и социалист, поставил вопрос ребром: «А что на это скажут английские рабочие?» Зато «патриарха русской демократии» Георгия Плеханова спешно отправили в Петроград на помощь революции, предоставив ему и его группе в сорок человек военный корабль с целым эскортом противолодочных эсминцев. Не прошло и года, как английские рабочие получили ответный подарок — точно такую же морскую экспедицию пришлось снарядить за Александром Керенским.

Удивительное дело: все, кто впоследствии написали мемуары, жалуются на пустое времяпрепровождение, на скуку пышных приёмов, на утомительные балы, обеды, переедания — право, не стоило и ехать, чтобы так умаяться от безделья. Но, сложив всю информацию об этих днях, видишь, что за её кулисами кипела интенсивная и даже опасная работа, не случайно столько мемуаров написано шпионами, без которых история всегда неполна.

Английская делегация первым делом отправилась в Москву, где её руководитель лорд Мильнер встретился с князем Г. Е. Львовым и городским головой М. В. Челноковым. Встречу подготовил профессиональный разведчик Брюс Локкарт, он же и рассказал о ней со всеми подробностями в мемуарах «Английский агент». Напротив, Самуэль Хор, сопровождавший делегацию, промолчал так, будто её вообще не было. Конечно, никто из участников ещё не мог знать, что князю Львову вот-вот предстоит возглавить Временное правительство. Но сам князь прозорлив: он вручил Мильнеру меморандум для британского правительства, в котором было сказано, что через три недели в России произойдёт революция. Откуда такая точность? И почему в отчётном докладе своему правительству Мильнер написал, что революция в России состоится в лучшем случае после войны? Не поверил Львову? Да просто перед нами типичная обманка, которую расшифровать подчас трудней, чем фальшивку. Автор предназначал её не столько реальным адресатам, сколько будущим историкам: пусть ломают голову и грызутся.

А московскому голове гости привезли британский орден Подвязки. За какие заслуги? Он на целый месяц раньше Петрова града ударил в набат: «Хлеба в Москве осталось на пять дней!» Правительство одёрнуло паникёра, но телеграмма попала в газеты, а в этом и состояла цель. И за такую ничтожную услугу — орден Подвязки?! Но тут перед нами обманка другого рода, призванная отвлечь внимание от более серьёзных услуг кадетов в организации революции. «Новой тактике либералы начали следовать в сентябре 1915 года, — продолжает Георгий Катков и так объясняет её суть: — Стали безосновательно твердить, что правительство вовсе и не стремится к победе, а тайно готовит сепаратный мир и постыдную измену». Связать эту «новую тактику» с легендой об императрице-немке было решено на совещании, которое состоялось в доме московского головы накануне земских съездов в сентябре 1915 года. Челноков стоял и во главе Союза городов, поэтому легенда молниеносно разлетелась по стране. Он же оказался и в числе первых связных между либеральным блоком Думы и фронтовой Ставкой, так что не составило труда определить и маршруты союзнических делегаций по стране — в Псков, Минск, Ригу, Киев, к генералам, командующим фронтами, уже готовым принудить своего царя к отречению и, заодно, главнокомандующего к отставке.

В гости не ходят с пустыми руками, а приезжать порожняком и вовсе не принято. В 1934 году белый генерал, крупный военный теоретик А. А. Гулевич издал в Париже книгу «Роль России в мировой войне», где чёрным по белому: развалу армии и страны способствовала делегация лорда Мильнера, передавшая оппозиции 21 миллион рублей. «Форин офис» промолчал, оставаясь, как всегда, в «блестящей изоляции». Но никто из февральских эмигрантов тоже не подал на автора в суд, хотя он этого очень желал. Потому что уже был прецедент, который пришлось бы принять во внимание любому суду. Генерал Морис Жанен, бывший начальник французской военной миссии при царской Ставке, ещё в 1927 году публично заявил, что английские агенты в Петрограде раздавали солдатам по 25 рублей за выход из казарм и неподчинение своим командирам. Много позже, после смерти генерала в 1946 году, был опубликован его дневник. Это уже не на публику — вот запись от 7 апреля 1917 года: «Революция руководилась англичанами и конкретно лордом Мильнером и сэром Бьюкененом».

Примечательное наставление дал посол Палеолог своим уезжающим гостям — министру колоний Гастону Думергу (будущий президент Франции) и генералу Ноэлю де Кастельно: «В России готовится революционный кризис. <…> Мы должны уже теперь предвидеть банкротство нашей союзницы и сделать из этого все необходимые выводы» (М. Палеолог, 21 февраля 1917 г.). Посол Бьюкенен ещё откровеннее: «Революция витала в воздухе, было лишь неясно, придёт ли она сверху или снизу. О дворцовом перевороте говорили совершенно открыто, и на обеде в посольстве один из моих русских друзей, занимавший высокое положение в правительстве, заявил, что вопрос заключается лишь в том, будут ли убиты и император, и императрица или только последняя» (Бьюкенен Д. «Моя миссия в России. Воспоминания английского дипломата. 1910–1918», гл. 22).

Уж если на публичных обедах звучали такие речи, кто же поверит, что в переговорных комнатах дипмиссий беседы велись о погоде?

Но как же всё это проспали знаменитые генералы русского сыска Заварзин, Васильев, Спиридович, Глобачёв? Поэтому ничего не замечала и власть? Их общий начальник, министр Протопопов, надумал посылать императрице, доведённой до отчаяния кампанией клеветы, любезные письма от вымышленных русских людей — а это чем не обманка? Или государь и сам предпочитал обманываться, лишь бы не смотреть правде в глаза? Однажды его дворцовый комендант принёс газету, в которой говорилось о комитете по сбору пожертвований на фронтовой лазарет. Председатель комитета — Родзянко, почётная председательница — Джиорджина Бьюкенен, супруга посла. «Ваше высочество, возможно ли, чтобы супруга русского посла при английском короле состояла почётной председательницей какого-нибудь парламентского комитета в Англии?» Взяв эту газетку, государь понёс её к находившемуся в глубине комнаты шкафу со словами: «Я это положу в коллекцию собираемых мною курьёзов…» (В. Н. Воейков).

Так это были «курьёзы»? Немало историков объясняют февральское «землетрясение» в России безволием последнего её императора. Не был и не хотел быть ни Иоанном Грозным, ни Петром Великим, а так, Анной Леопольдовной XX века. И потерял страну, которую потеряли и её граждане.

Но и это обманка для внуков.

Одно время ещё и при Советской власти выходили календари, где листочек «12 января» («30 декабря») отсылал к юбилею события, которое будто бы и предрешило падение царского строя: «В 1917 году аудиенция английского посла Бьюкенена по поводу внутреннего положения в России». На самом деле эта аудиенция стала последним предупреждением царю. Сначала британский дипломат намеревался говорить «от лица короля», но короля… не нашли, куда-то запропал, и тогда посол Бьюкенен на свой страх и риск предпринял «последнюю попытку спасти императора, даже против его воли».

И вот что ему сказал «с беспримерным отсутствием дипломатического такта» (Г. Катков): «Перед вами, сэр, лежит две дороги, и вам надо выбрать, по какой идти. Первая приведёт вас к победе и славному миру, вторая — к революции и катастрофе. Позвольте мне, ваше величество, умолять вас выбрать первый путь» (Бьюкенен Д.).

Царь принимал посла стоя — впервые, пишет Бьюкенен, такой недобрый знак. Но искусный дипломат сумел растопить лёд, вложив «столько теплоты» в свой призыв выбрать первый путь, что «император… пожав мне на прощание руку, сказал: «Благодарю вас, сэр Джордж».

Всё это мемуарная ложь. И такую оценку дал ей не кто иной, как министр иностранных дел сэр Артур Бальфур: «Монархам редко делаются более серьёзные предупреждения, чем Мильнер сделал царю».

Царь прекрасно понял угрозу «второго пути», если не примет требований оппозиции, изящно упакованных в «первый путь». Никого из своих секретарей на аудиенцию он не пригласил. Не было ещё и «жучков» у царских спецслужб, только глаза да уши, но им в этот раз не полагалось знать тайну личного послания царя королю Англии, своему двоюродному брату. Передал его Бьюкенен или нет, точно передал или исказил, мы не знаем. В этом явно не был уверен и Николай II, раз посчитал нужным пересказать содержание разговора в кругу самых доверенных лиц. Они и сохранили его для истории.

«Благодарю вас за сказанное, господин посол. <…> Вы предостерегаете Меня от опасности работы немецких агентов, будто бы работающих чуть ли не в контакте с Моими министрами на разрушение России и во вред Престолу и народу Моему. О существовании немецких шпионов, проникших в Россию, не может быть и речи. Их нет у нас. Это — злая клевета на русских людей тех, кто ищет повода нанести вред России, не стесняясь в выборе самых гнусных средств. Но что действительно имеет место и что Мне известно — это то, что ваш дом является местом собрания лиц, явно враждебных государству и Мне. Не возражайте. Это труд совершенно напрасный <…>. Что сказал бы Король Англии, если бы посол Мой, граф Бенкендорф, превратил Императорское посольство в Лондоне в штаб-квартиру заговорщиков против Англии? Если бы, — скажу Я, — Бенкендорф дерзнул войти в подобные сношения с врагами Королевской власти и английского народа, открыв посольские двери для собраний таких, то Я немедленно отозвал бы графа как лицо, недостойное быть Моим представителем и носить графский титул. Не оправдывайтесь. Мне известно даже больше того, что вы подозреваете…» («Посещение Бьюкененом Государя Николая II»).

Текст этой беседы, опубликованный в Париже перед войной, подтверждается и другими многочисленными свидетельствами — великого князя Александра Михайловича, фрейлин императрицы А. А. Вырубовой и С. К. Буксгевден, сопровождавшей царскую семью в Тобольск, эмигрантского историка С. С. Ольденбурга и др.).

Власть не только замечала, но и вполне адекватно оценивала дипломатическую суету вокруг конференции, иначе не написал бы дворцовый комендант Воейков в своих мемуарах: «Комиссия союзников даже не постеснялась доложить Его Величеству следующие требования…» Публично никаких «требований» ни на пленарных заседаниях, ни в рабочих группах не обсуждалось, и царь мог просто проигнорировать записку «от имени союзников», вдруг выплывшую из-за кулис. Но, видимо, и на этот раз предпочёл внести ясность в отношения с «союзниками», чтобы никому не питать лишних иллюзий. Вот эти «требования» вместе с резолюциями Николая II:

1. Введение в Штаб Верховного главнокомандующего союзных представителей с правом решающего голоса.

«Излишне введение союзных представителей, ибо Своих представителей в союзные армии, с правом решающего голоса, вводить не предполагаю».

2. Обновление командного состава всех армий по указаниям держав Согласия.

«Тоже излишне. Мои армии сражаются с бо́льшим успехом, чем армии Моих союзников».

3. Введение конституции с ответственным министерством.

«Акт внутреннего управления подлежит усмотрению Монарха и не требует указаний союзников».

После таких ответов Мариинский дворец внезапно вымер, у делегатов обнаружились неотложные дела на стороне. Проследить их путь оказалось несложно: он вёл в посольство Англии. Следом за ними туда прибыл французский посол, вскоре подтянулись и русские господа. Своих подопечных «филёры Протопопова» привыкли узнавать даже со спины, по походке, по цилиндрам, по манере раскланиваться, так что к вечеру на стол министра внутренних дел лёг полный список участников экстренного совещания. Председатель Думы Родзянко. Председатель Военно-промышленного комитета Гучков. Князь Львов. Кадетский вождь Милюков. Бывший министр иностранных дел Сазонов. Генерал Поливанов. Депутат Ковалевский и др. Такая массовка не могла быть связана с заботами комитета по сбору пожертвований на фронтовой лазарет, в этом случае явился бы один Родзянко или прислал бы думского клерка.

Полицейские донесения этих трёх недель писаны, как под копирку: к иностранному гражданину N. пришло больше гостей, чем ушло от него. Оставались ночевать. «Заговорщики боялись арестов, а некоторые даже совсем перебрались на жительство к союзникам» (В. Н. Воейков). Особое внимание привлёк к себе депутат Ковалевский: на всё время конференции он пристроился жить к французскому генералу де Кастельно. Учитывая разницу в их возрасте (престарелый генерал потерял на войне четырёх сыновей), о нетрадиционной ориентации не могло быть и речи, к тому же не один Ковалевский подселился к иностранным гостям.

Проникнуть в замысел разведгруппы, которую Антанта забросила в Петроград, одной слежкой-наружкой было невозможно, но это не снимает ответственности с царских спецслужб. Совещание в английском посольстве вослед трём резолюциям Николая II сыграло в судьбе России поистине роковую роль.

Союзники разъехались 21 февраля, а назавтра в полдень и Николай II отбыл в Могилёв, где он срочно понадобился своему начальнику генштаба. Едва затих стук колёс царского поезда, заговор вступил в силу. Детали сценария были давно согласованы: где блокировать поезд, как привести его в Псков, в расположение войск Северного фронта генерала Н. В. Рузского, а там уж Николай Владимирович разберётся с царём. И ведь разобрался, хотя не обошлось без крика: «Если вы не подпишете — я не отвечаю за вашу жизнь!»

Но изменилась генеральная установка заговора — «бросить мирный путь и выступить на путь революции». Это цитата прямого свидетельства, которое дал русской монархической газете «Призыв» (Берлин, 1920 год, № 50) участник совещания Е. П. Ковалевский. Между двумя революциями Евграф Петрович успел побыть комиссаром народного образования.

Победа? Ещё нет. Пока царь на свободе — нет покоя ни монархистам, ни либералам. «Решение об аресте царской семьи вынесла наша ложа», — признал Керенский в одной из бесед с русским историком, профессором, председателем Российского Дворянского собрания США князем А. П. Щербатовым (таких бесед Алексей Павлович записал «больше десяти катушек»). Вот и проясняются тёмные пятна российской туманной истории! Вовсе не Временный комитет Думы и не Временное правительство, ещё не успевшие родиться, а ложа «Полярная звезда» Великого Востока Народов России, спешно образовав Военную комиссию для руководства восставшими войсками, превратила уличные беспорядки в революцию. Но темна вода во облацех этой ложи, так же, как и других. Русских масонов потому и называли «нерегулярными», что они фактически не придавали значения ритуальным обрядам, а символике — только для отвода глаз. Да и зачем они в конспирологических ячейках, и так наглухо закрытых?

Монархисты были первыми жертвами Февраля, оттого первыми и стали раскапывать корни революции, а когда триста разочарованных февралистов во главе колонн своих последователей тоже выдуло в эмиграцию, кого было винить этим последним? Уже не «тупых монархистов», а «злых большевиков». Но история и в третий раз отстранила от власти русских революционеров, опять закосневших в убеждении, что только по их проекту и можно обустроить Великую Россию. Вот так, уже сто лет, теперь уже руками потомков, и катят друг на друга шары эти три отряда русских революционеров. Что же в итоге? Тут уже не обойтись без сопоставления с чужими проектами переустройства России.

Всего несколько деталей российских нескончаемых отечественных р-революций. Если бы в 1905 году снаряжённый в Англии пароход «Джон Графтон» не сел в финских шхерах на мель, 16 тысяч винтовок и 3 тысячи тонн взрывчатых веществ уже тогда оказались бы в руках отрядов «беспартийного попа» Гапона. Но пришлось это оружие выгрузить на близлежащие островки. Там оно и долежало до второй русской революции против недобитых монархистов, а потом пригодилось и для третьей — против большевиков.

Сначала Временное правительство, а потом и Советское, вплоть до начала 20-х годов, расплачивались с частными английскими компаниями за организованное ими массовое возвращение на родину беглых русских революционеров. А был это не такой уж маленький штыковой ресурс — 30 тысяч! (Т. Э. О Коннор. «Г. В. Чичерин и советская внешняя политика 1918–1930 гг.», М.: Прогресс, 1991, с. 71–72). Другое дело, что в один «левый полк» их было не собрать, так что расчёт на добровольцев. И британский МИД им никогда не препятствовал, не особо разбираясь, кто за Февраль, кто за Октябрь, кто за интервенцию в «покрасневшую» Россию. Цель-то внешних проектов всегда одна: развалить нашу страну, будь она хоть монархией, хоть демократией, лишь бы не целостным государством с такой огромной территорией и единым народом.

Поэтому совсем не случайным было и назначение лорда Альфреда Мильнера во главе английской делегации в Петроград. Знаменитый колониальный администратор прославился талантливым созданием бантустанов на юге Африки. Такую же стратегию для России предложил он и на совещании Антанты в декабре 1917 года, в котором участвовал уже как военный министр Великобритании.

Неделя, что царский поезд блуждал по забитым путям северной России, без телеграфной связи с войсками, всё ещё могла серьёзно изменить судьбу страны: его главному пассажиру выпало время подумать. Он твёрдо стоял на том, что нельзя ломать институты власти во время войны, лучше это сделать в спокойной обстановке, после победы. Но события не оставили выбора, медлить было смерти подобно. Мысленно отменив свою третью резолюцию, царь поручил Воейкову, своему неотлучному дворцовому коменданту, при первой же возможности сообщить председателю Думы М. В. Родзянко, что он согласен на «ответственное» министерство» и ждёт от Думы проект манифеста. Новое правительство подчинялось бы уже не царю, а парламенту.

Проект манифеста настиг его 1 марта, уже в Пскове. До вечера сидел над ним, слегка редактируя, но не трогая суть. В будущем правительстве только три министра были бы подотчётны верховной власти: военный, военно-морской и по иностранным делам. Все остальные, как и правительство в целом, получали право на отставку, а значит, и на безответственность за провал порученного дела — их сменят другие, облечённые такими же правами. И это называется «правительство народного доверия»!

В душе Николай II остался непоколебимо верен старой формуле ответственности исполнительной власти перед верховной, тогда как законодательная власть должна зависеть только от народной воли. Но в поезде он смирился. В новом треугольнике властей места самодержавию фактически не оставалось. Он подписал манифест и поздно вечером передал его Рузскому с повелением телеграфировать в Петроград. Генерал, который в мемуарах современников фигурирует чаще всего как «лиса», по-солдатски козырнул, но, вернувшись в свой вагон, выбросил последнюю царскую «игрушку» в корзину.

С этого началась, но, в сущности, на этом и закончилась Февральская революция. Отложилось на следующий день только отречение Николая II, под которым и так уже не было трона. Но мы должны чётко понимать, что человек, подписавший 2 (15) марта 1917 года отречение от Всероссийского престола, уже не был самодержцем всея Руси.

Елена Анатольевна Прудникова — российская писательница и журналистка, автор книг на темы истории СССР в книге «Ленин — Сталин. Технология невозможного», так описывает события тех дней:

«…Итак, это был заговор, или, точнее, заговоры. Сколько их было, кто в них участвовал — рассказал в донесении от 4 апреля 1917 года французский военный разведчик капитан де Малейси.

“Лидером искусно и давно подготовленного заговора был Гучков, поддержанный Техническими комитетами при содействии вел. кн. Николая Николаевича, охотно согласившегося на проникновение таких организаций в армию для её снабжения. Менее открыто, но эффективно действовал ген. Алексеев по договорённости с большинством генералов, в том числе с Рузским и Брусиловым, не говоря о других, также предоставивших этим комитетам возможность проведения необходимой пропаганды в частях под их командованием. Алексеев уже давно контактировал с Гучковым, втайне содействуя всем своим авторитетом в армии ходу последующих событий. <…>

Видным организатором выступил британский посол сэр Джон Бьюкенен, верховодивший всем заодно с Гучковым. В дни революции русские агенты на английской службе пачками раздавали рубли солдатам, побуждая их нацепить красные кокарды. Я могу назвать номера домов в тех кварталах Петрограда, где размещались агенты, а поблизости должны были проходить запасные солдаты. Если Англия и ускорила события, то она перестала играть роль хозяйки положения, когда император уволил в отставку самого могущественного её агента Сазонова. И тогда с целью остаться арбитром при сохранении общего руководства делами и ходом военных действий она перешла на сторону революции и её спровоцировала. Лорд Мильнер во время пребывания в Петрограде, это вполне установленный факт, решительно подталкивал Гучкова к революции, а после его отъезда английский посол превратился, если можно так выразиться, в суфлёра драмы и ни на минуту не покидал кулис…”

Интереснейшие мемуары оставил этот самый сэр Джон Бьюкенен, многих привечавший в своём хлебосольном доме. “Дворцовый переворот обсуждался открыто, и за обедом в посольстве один из моих русских друзей, занимавший высокое положение в правительстве, сообщил мне, что вопрос заключается лишь в том, будут ли убиты император и императрица или только последняя”. Отличный посол, вы не находите?! Не просто не брезгует разведкой — это, в общем-то, нормально для дипломата, но и позволяет у себя за столом открыто обсуждать подробности заговора против главы страны пребывания!

В общем, остановились на другом, более мягком варианте действий: убивать не надо, достаточно нейтрализовать. Как показывал позднее в следственной комиссии Гучков, они намеревались захватить по дороге между Ставкой и Царским Селом императорский поезд, вынудить отречение, потом одновременно при посредстве воинских частей, на которые здесь, в Петрограде, можно было рассчитывать, арестовать существующее правительство, а затем уже объявить как о перевороте, так и о лицах, которые возглавят собой правительство.

Важно то, что как предполагали, так и сделали: загнали куда-то под Псков царский поезд, пытавшийся пробиться в Петроград, вынудили отречение, арестовали правительство. А потом началась борьба за власть. Весьма, надо сказать, специфическая борьба — все заинтересованные стороны перепихивали власть друг другу, как дежурство по сортиру.

2 марта отречение было подписано.

Александр Михайлович вспоминал: “Он (Николай. — Е. П.) показал мне пачку телеграмм, полученных от главнокомандующих фронтами в ответ на его запрос. За исключением генерала Гурко все они, и между ними генералы Брусилов, Алексеев и Рузский, советовали государю немедленно отречься от престола… В глубине пакета он нашёл ещё одну телеграмму, с советом немедленно отречься, и она была подписана великим князем Николаем Николаевичем.

— Даже он! — сказал Ники, и впервые голос его дрогнул”.

В день отречения в дневнике Николай — редчайший случай! — позволил себе некое выражение эмоций, записав: “Кругом измена, трусость и обман”.

Михаил оказался вовсе не так глуп, как предполагал Милюков. Когда к нему явились представители Думы, он выслушал все речи, а потом задал Родзянко прямой и грубый вопрос: гарантируют ли ему господа думцы только корону, или также и голову? Короче говоря, ввязываться в борьбу за власть великий князь не хотел — но ведь и другим не дал! Михаил, достойный брат Николая, выдал совершенно гениальный по иезуитству ответ: “Принял я твёрдое решение в том лишь случае воспринять верховную власть, если такова будет воля великого народа нашего, которому надлежит всенародным голосованием, через представителей своих в Учредительном собрании, установить образ правления и новые основные законы Государства Российского”.

Господа “думские революционеры“ в своём раскладе кое-чего не учли. Они предполагали, что голодные рабочие именно в них видят “лиц, которым может верить вся страна”. Но оказалось, что у рабочих по этому поводу другое мнение и другой орган “народного доверия”. На бунтующих окраинах внезапно, как чёртик из табакерки, материализовалась новая сила — порождённые революцией 1905 года Советы.

“ПРИКАЗ № 1

По гарнизону Петроградского округа. Всем солдатам гвардии, армии, артиллерии и флота для немедленного и точного исполнения, а рабочим Петрограда для сведения.

Совет рабочих и солдатских депутатов постановил:

1. Во всех ротах, батальонах, полках, парках, батареях, эскадронах и отдельных службах разного рода военных управлений и на судах военного флота немедленно выбрать комитет из выборных представителей от нижних чинов вышеуказанных воинских частей.

2. Во всех воинских частях, которые ещё не выбрали своих представителей в Совет рабочих депутатов, избрать по одному представителю от рот, которым и явиться с письменными удостоверениями в здание Государственной думы к 10 часам утра 2 сего марта.

3. Во всех своих политических выступлениях воинская часть подчиняется Совету рабочих и солдатских депутатов и своим комитетам.

4. Приказы Военной комиссии Государственной думы следует исполнять только в тех случаях, когда они не противоречат приказам и постановлениям Совета рабочих и солдатских депутатов.

5. Всякого рода оружие, как-то: винтовки, пулемёты, бронированные автомобили и прочее, должно находиться в распоряжении и под контролем ротных и батальонных комитетов и ни в коем случае не выдаваться офицерам, даже по их требованиям.

6. В строю и при отправлении служебных обязанностей солдаты должны соблюдать строжайшую воинскую дисциплину, но вне службы и строя, в своей политической, общегражданской и частной жизни солдаты ни в чём не могут быть умалены в тех правах, коими пользуются все граждане.

В частности, вставание во фронт и обязательное отдавание чести вне службы отменяются.

7. Равным образом отменяется титулование офицеров: ваше превосходительство, благородие и т. п. и заменяется обращением: господин генерал, господин полковник и т. д.

Грубое обращение с солдатами всяких воинских чинов, и, в частности, обращение к ним на “ты”, воспрещается, и о всяком нарушении сего, равно как и о всех недоразумениях между офицерами и солдатами, последние обязаны доводить до сведения ротных комитетов.

Настоящий приказ прочесть во всех ротах, батальонах, полках, экипажах, батареях и прочих строевых и нестроевых командах.

Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов”.

Данным приказом Петросовет сразу упрочил своё пока что весьма шаткое положение — теперь он мог опираться на штыки петроградского гарнизона, тем более что Временный комитет от большого ума распустил полицию и жандармерию.

Естественно, приказ просочился и на фронт, там его тоже восприняли “на ура”, и началось такое… Зато подавления революции военной силой можно было больше не опасаться по причине того, что военная сила стремительно переставала быть таковой.

Временное правительство умело всё — выдвигать одну за другой теории спасения России, устраивать обсуждения, говорить речи. Не умело оно лишь одного — работать. Не по злому умыслу, а просто потому, что господа парламентарии о том, как функционирует государство, представление имели весьма умозрительное. В руках царя дело казалось простым — знай крути руль да нажимай педальки, — а на деле машина всё время почему-то ехала куда-то не туда…

А снизу правительство подпирали Советы, которые теперь стали оппозицией и критиковали каждый их шаг, то есть занимались точно тем, чем до переворота занималась сама Государственная дума.

Естественно, ни о каком мире не могло быть и речи, и единственное, что объединяет все составы Временного правительства — это “война до победного конца”. Что касается земли, тут мотивы сложнее: в принципе, если бы она по-прежнему принадлежала помещикам, её можно бы и отдать, как пятью веками раньше сбрасывали с крыльца на копья какого-нибудь захудалого боярина, чтобы остудить ярость толпы. Но большинство крупных имений к тому времени были заложены в банки, а за банками стояли отчасти сами думцы и их друзья, а отчасти те же союзники, то есть хозяева…

Будьте уверены, возникшими “ножницами” Советы, а особенно большевики, пользовались очень эффективно. У “временных“ была возможность на собственной шкуре ощутить, каково было Николаю II накануне отречения и почему он, сбросив с плеч власть, выглядел таким весёлым и даже радостным.

Первый кризис настиг Временное правительство уже в апреле, когда оно заявило о намерении быть верным “союзническим обязательствам” и продолжать войну до победного конца. Реакция населения оказалась настолько острой, что Милюкову и Гучкову пришлось подать в отставку. Тогда же в правительство вошли первые социалисты: меньшевики и эсеры. Ну, а потом покатилось. <…>

Временное правительство ничего не смогло противопоставить «Приказу № 1». Зато, едва придя к власти, оно затеяло чистку командного состава, исходя из того, что в новой революционной армии должны оставаться лишь идеологически правильные командиры. Они и остались — без учёта способностей. Естественно, снабжение при этом не улучшилось, ибо бардак сказался в первую очередь на управлении. Голодную и раздетую армию кормили красивыми речами о войне до победного.

В самом ужасном положении оказались офицеры. Им не доверял никто: ни правительство, видевшее в них сатрапов царского режима, ни солдаты. После Приказа № 1 власти они не имели никакой. Вместе с тем от них требовали воевать и даже одерживать победы. И, как о естественной мере, заговорили о комиссарах.

Впрочем, большего бардака, чем царил тогда в армии и в стране, добиться было невозможно технически.

Секретарь армейского комиссара Румынского фронта рассказывает, как выглядела его работа, — это примерно август 1917 года:

“Отменить распоряжение командующего армией комиссар не может, издать самостоятельное распоряжение по армии тоже не может, в общем, совершенно никчёмный человек. Для меня непонятно, зачем, кому и для чего он потребовался”.

Крестьяне, сгоряча поддержавшие Временное правительство, тоже ничего не получили, кроме кивков в сторону будущего Учредительного собрания: мол, как оно решит, так тому и быть. Между тем помещики, предвидя скорую потерю земли, принялись сбывать её с рук всеми возможными способами: закладывали, толкали за бесценок иностранцам. Продавали скот, сельхозинвентарь, леса рубили так, что крестьяне начали явочным порядком выставлять собственную охрану.

И тут с фронта, почуяв, что пахнет “чёрным переделом”, рванули дезертиры — озверевшие от войны, без надежд и иллюзий, зато с винтовками и с некоторым умением организовывать боевые действия. Кончилось всё захватами земель с неизбежным “красным петухом” — по всей стране шла пальба и пылали помещичьи усадьбы. Мятежи пытались подавлять вооружённой силой — учитывая, что армия состояла из крестьян, это было просто гениальное решение!

Тем более что вскоре стали бузить и казаки. Земли у них было сколько угодно, однако атаманам захотелось “самостийности”. Появились Донская республика, Кубанская республика — и казакам стало не до службы.

В экономике начались процессы, подозрительно напоминающие “перестройку”. В промышленности показатели стремительно шли вниз, зато жизнь на бирже кипела вулканически — надо же было спекулянтам куда-то вкладывать дешевеющие на глазах деньги! Естественно, люди, имевшие в руках какие-то реальные материальные богатства, не спешили менять их на обесценивающиеся бумажки. Крестьяне придерживали хлеб, владельцы заводов и шахт — продукцию, чем ещё усугубляли ситуацию. Нехватка бешено взвинчивала инфляцию, а держатели товара выжидали благоприятных обстоятельств.

У рабочих были свои интересы, защиты которых они также требовали от “правительства народного доверия” — а осознав (не без помощи большевиков), что ждать бесполезно, принялись защищать сами. В первую очередь это 8-часовой рабочий день, затем повышение заработной платы, отмена штрафов, рабочий контроль над наймом и увольнением. Хозяева уверяли, что это их разорит, но рабочим на всю хозяйскую аргументацию было решительнейшим образом наплевать — тот, кто читал первую главу данной части, легко поймёт почему. Вскоре фабрично-заводские комитеты стали брать власть на заводах и своей волей устанавливать такие правила внутреннего распорядка, которые им нравились. Но длилось это недолго: заводы останавливались один за другим — формально по причине отсутствия сырья и топлива, а на самом деле далеко не всегда по этой причине. Сплошь и рядом это был неявный, со ссылкой на объективные обстоятельства, локаут.

Набирала обороты инфляция. Беспомощное правительство не знало иного пути решения финансовых проблем, кроме печатного станка. Самый жестокий удар правительство нанесло в конце августа, сначала удвоив, а потом и вовсе отменив твёрдые цены на хлеб. Естественно, сразу же поползли вверх и все остальные цены… Село уже не придерживало, а откровенно прятало хлеб… 10 октября новый главком, генерал Духонин, поставил перед правительством вопрос о сокращении численного состава армии — нечем кормить солдат… Короче: за полгода существования Временного правительства российская экономика сорвалась в штопор — по всем показателям.

Естественно, ни о каком реальном захвате власти большевики до весны (а может статься, и до осени!) семнадцатого года и не думали. Причина была совсем иной, куда более прозаической — структура организации объяснялась потребностями повседневной работы. Которой, кстати, большевики причиняли своим более правым тёзкам массу неприятностей. Меньшевики видели себя в качестве парламентской партии и предпочитали легальные формы деятельности, не влияющие на производство — в крайнем случае, если возникнет уж очень острый конфликт, можно провести небольшую забастовку. В 1917 году в составе третьего коалиционного правительства министром труда стал меньшевик К. А. Гвоздёв — он был вообще против стачек как таковых, считая, что те обессиливают рабочий класс и дезорганизуют страну. Коль скоро партия выдвинула его на такой пост, стало быть, он выражал общее мнение.

Большевики же со стачек начинали, а потом, если удастся, переходили к захватам предприятий, баррикадам и уличным боям. Они, конечно, чаще всего проигрывали, и в итоге доставалось всем эсдекам, без различия ориентации. Когда началась война, меньшевики большей частью выступали за участие в ней, некоторые были, в общем-то, против, но весьма ненавязчиво против. А Ленин выдвинул тезис перехода империалистической войны в гражданскую, от которого содрогнулись все. Это также была теория, но, в отличие от построения социализма, она-то являлась вполне реализуемой.

Февральскую революцию большевики попросту проспали. Ленин, пребывавший в то время в Цюрихе, ещё в январе 1917 года говорил: “Мы, старики, может быть, не доживём до решающих битв этой грядущей революции”.

В Петрограде всем ведали три молодых члена “Русского бюро” ЦК (основное ядро Центрального комитета традиционно сидело в эмиграции): Молотов, Шляпников и Залуцкий.

3 апреля Ленин приехал в Петроград. В то время видные деятели Совета считали обязательным встречать каждого приезжающего политика — вот и Ленина встретил на Финляндском вокзале собственной персоной председатель ЦИК Чхеидзе.

В тот же день, 3 апреля, английское посольство сообщило в российское Министерство иностранных дел: “Ленин — хороший организатор и крайне опасный человек и, весьма вероятно, он будет иметь многочисленных последователей в Петрограде”. Эта оценка многое объясняет в дальнейших событиях, учитывая степень влияния англичан на русские дела…»

После февраля 1917 года началось уничтожение портретов императора. Те же люди, которые ещё недавно были монархистами, рвали портреты Николая, выкалывали глаза, жгли. Не антимонархические чувства привели к падению монархии, а наоборот. Отречение императора словно означало санкцию на общенациональный погром. Он отрёкся от престола, и всё развалилось. Было государство — и в один день рухнуло. Только поняли это не сразу.

Главная цель Февральской революции состояла в переходе от власти, узаконенной Богом, к власти, избранной народом.

Февральскую революцию русские поэты Серебряного века восприняли как событие долгожданное и неизбежное. Мало кто из поэтов остался от него в стороне. Отозвались стихами самые талантливые и яркие поэты России — Александр Блок, Сергей Есенин, Владислав Ходасевич, Осип Мандельштам, Борис Пастернак, Максимилиан Волошин и многие, многие другие. Целая гамма чувств — от восторга до сожаления — отразилась в стихах тех, кто на сто лет вперёд определил развитие русской поэзии — от Валерия Брюсова и Велимира Хлебникова до Марины Цветаевой и Игоря Северянина. Интересно, что Борис Пастернак отразил февральский переворот, что называется, «по касательной» — лишь названным именем Керенского, а стихи Мандельштама психологически как бы суммируют весь 1917 год — от февраля до декабря.

Аркадий Петрович Столыпин, французский писатель и публицист русского происхождения, сын премьер-министра Российской империи Петра Столыпина, вспоминал потом:

«В 1917 году мне было тринадцать с половиной лет. Вначале никто ничего как следует не понимал. Мы на всё смотрели, как на спектакль, из окон нашего дома. Все эти шествия полков, солдат, которые шли к Думе… Смутно шли вести об отречении. В Думе орудовали Родзянко, монархисты, декабристы, Гучков — такие люди, которые как будто бы всё-таки дорожили государственностью. Было такое чувство бестолковщины и непонимания того, что произойдёт далее, и надежды, что всё-таки жизнь как то войдёт в обратное русло. Конечно, не было ни малейшего представления о том, что раскрылась какая то бездна.

На Февральскую революцию мы смотрели как на спектакль.

До того момента, когда начались вечерние обыски. Когда вдруг начали появляться какие то группы солдат, которые сами не знали, что они ищут, задавали всякие бестолковые вопросы. Просто им было любопытно и интересно погулять по дому и посмотреть, что в нём происходит.

В первые две недели после отречения моя мать написала письмо Гучкову, который был военным министром, что так жить невыносимо, и нам поставили охрану, дисциплинированных солдат в передней, которые уже никого не пускали. И вот в один тёмный вечер вдруг к нам, без какого-либо предупреждения, приехал сам военный министр Временного правительства Гучков, чтобы посмотреть, всё ли в порядке, довольны ли мы тем, что он устроил. Но на самом деле чтобы под этим предлогом опять завязать какой то контакт. Он чувствовал себя виноватым после всего того, что натворил. Ему хотелось опять войти в эту обстановку, нашу домашнюю, где он бывал во времена отца.

Помню, как он сидел и рассказывал про отречение государя. И в какой то степени это всё звучало как оправдание, что вот он и другие заговорщики иначе поступить не могли. Как будто перед тенью отца в доме, в этой вот обстановке среди его семьи ему хотелось объяснить своё поведение. Чувствовалась какая-то мелочность в его словах, в его раздражении против государя, что “я никогда его не любил и поэтому охотно пошёл в заговор против власти”.

Помимо критики, отчасти заслуженной, того, что делала царская власть в последнее время, было тоже это личное чувство неприязни. И потом напускной оптимизм. Мать его спросила о том, где теперь государь. “Ах, он себя прекрасно чувствует. Живёт спокойно в Царском Селе с семьёй”. Либо это был напускной оптимизм, либо совершенное непонимание того, что это был шаг к дальнейшим ужасным событиям, которые в конце концов и привели к екатеринбургской трагедии».

Ирина Владимировна Одоевцева, поэтесса и прозаик, вспоминала:

«На улице были всё время митинги. Во-вторых, было всё-таки трудно выходить. Были вот шальные пули, иногда было то-сё, потом… Одно время наша прислуга прибегала с восторгом, приносили большой кусок масла или огромный кусок сыра и говорили: «Всего 20 копеек!» То есть солдаты в магазинах раздавали публике даром почти, и вот восторг: народу теперь всё дают… Но, в сущности, чтобы сказать сразу, до большевистской революции не так страшно изменилось. Конечно, были толпы, всё время были митинги, нельзя было по Невскому пройти…

Митинги были замечательные! Тут выступал человек, настроенный, скажем, за эсеров. И публика была такая же. Он говорил: “Правильно я говорю, товарищи?” — и публика отвечала: “Правильно!” После него приходил коммунист и кричал: “Правильно я говорю, товарищи?” И всё время публика ревела: “Правильно!” Но в начале всё-таки коммунистов даже били…»

Отношение церкви к происходящим событиям наглядно описал Леонид Млечин.

«Церковь весной 1917 года приветствовала свержение императора и поддержала Временное правительство, но не стала духовным приютом для потерявшего ориентиры общества. Власть в России сменилась в середине православного Великого поста, накануне крестопоклонной недели. Следовало ожидать, что духовенство встанет на защиту императорского дома. Но епископы отказались поддержать не только Николая II, но и монархию как таковую. Формально она продолжала существовать.

Решение о государственном устройстве предстояло принять Учредительному собранию. Но иерархи церкви уже забыли о монархии. И недели не прошло после отречения императора, как Святейший синод заменил в богослужениях поминовение царской власти молитвенным поминовением народовластия. Священникам запретили проповедовать в пользу сохранения монархии.

Иначе говоря, синод фактически провозгласил Россию республикой, хотя Временное правительство сделает это только через полгода, 1 сентября 1917 года. Синод раньше правительства отменил и так называемые царские дни — дни рождения и тезоименитства императора, его супруги и наследника престола, дни восшествия на престол и коронации, которые отмечались как государственные праздники.

Не успели высохнуть чернила на манифесте об отречении, как обер-прокурор синода восторженно объявил: “Революция дала нам свободу от цезарепапизма”. Из зала синода вынесли царский трон.

Общее собрание Екатеринбургской духовной консистории отправило приветственную телеграмму председателю Государственной думы Михаилу Родзянко: “Екатеринбургское духовенство восторженно приветствует в лице вашем свободную Россию. Готовое все силы свои отдать на содействие новому правительству в его устремлениях обновить на началах свободы государственный и социальный строй нашей родины, возносит горячие молитвы Господу Богу, да укрепит Он Всемогущий державу Российскую в мире и да умудрит Временное правительство в руководительстве страной на пути победы и благоденствия“.

Епископ Кубанский и Екатеринодарский Иоанн (Левицкий) выступал на чрезвычайном собрании духовенства Кубанской епархии в Екатеринодаре: “Народ-богатырь сбросил с себя оковы рабства, и церковь вздохнула свободнее. Как узник, освобождённый из темницы, чувствует себя на верху счастья, так и церковь в лице верных чад своих не может не радоваться своему освобождению от тех стеснений, которые давили самоопределяющуюся её деятельность. Только свободная церковь в свободном государстве может свободно служить народному благу”.

Временное правительство в марте 1917 года освободило солдат от обязательного исполнения религиозных обрядов и таинств. Из солдат православного вероисповедания на Пасху, 2 апреля, причастился лишь каждый десятый. А ведь годом раньше, на Пасху шестнадцатого года, причастились почти все.

На положении церкви пагубным образом сказались слишком тесные отношения с государственным аппаратом. Пётр I в 1721 году упразднил патриаршество. Учредил Святейший синод под руководством чиновника — обер-прокурора. Члены Синода получали жалованье из казны. Храмы и монастыри обязывались сообщать о ставших известными на исповеди “политических преступлениях”. Церковь превратилась в часть государственного аппарата и должна была сосредоточиться на воспитании подданных.

Священнослужители привыкли подчиняться начальству и одобрять решения власти. Когда сменилось начальство, стали превозносить новое. 6 марта 1917 года синод повелел во всех храмах отслужить молебны с возглашением многолетия “благоверному Временному правительству”. И принялись поносить прежнее начальство.

Епископ Енисейский и Красноярский Никон: “Многие русские монархи, и особенно последний из них, Николай II, со своею супругою Александрою, так унизили, так посрамили, опозорили монархизм, что о монархе, даже и конституционном, у нас и речи быть не может. В то время как наши герои проливали свою кровь за отчизну, в то время как мы все страдали и работали во благо нашей родины, Ирод упивался вином, а Иродиада бесновалась со своими Распутиными и другими пресмыкателями и блудниками. Монарх и его супруга изменяли своему же народу. Большего, ужаснейшего позора ни одна страна никогда не переживала. Нет, нет — не надо нам больше никакого монарха!”

Можно было подумать, что говорят не отцы церкви, а пламенные революционеры.

Епископ Александровский Михаил (Космодемьянский), викарий Ставропольской епархии: “Воскрес Христос — и пали рабские дьявольские цепи. Пал самодержавный строй, деспотический режим — и рушились путы, которыми окована была вся жизнь человека от утробы матери и до могильной гробовой доски”.

На собрании духовенства Вятки решили тайным голосованием выяснить политические предпочтения самих священнослужителей. За монархию высказалось 11 человек, за демократическую республику — 59.

Архиепископ Тверской и Кашинский Серафим (Чичагов): “Милостию Божию, народное восстание против старых, бедственных порядков в государстве, приведших Россию на край гибели в тяжёлые годы мировой войны, обошлось без многочисленных жертв, и Россия легко перешла к новому государственному строю благодаря твёрдому решению Государственной думы, образовавшей Временное правительство, и Совету рабочих депутатов. Русская революция оказалась чуть ли не самой короткой и самой бескровной из всех революций, которые знает история”.

Но быстрая смена вех не помогла. Церковь воспринималась как часть прежнего режима. Упали и влияние церкви, и религиозность народа. Главный священник Балтийского флота доложил в штаб флота: “Некоторые судовые команды решили отказаться от присутствия на кораблях судовых священников и совершаемого ими богослужения”».

Крушение монархии в определённом смысле воспринималось и как крушение церкви. Ведь император был её главой. Нет императора — нет и веры…

«Царь-батюшка, помазанник Божий, был в народном сознании единственным носителем и верховной инстанцией религиозной правды, — писал философ и религиозный мыслитель Семён Франк. — С того момента, как рухнула монархия, эта единственная опора в народном сознании всего государственно-правового и культурного уклада жизни, должны были рухнуть в России все начала государственной и общественной жизни, ибо они не имели в ней самостоятельных основ, не были укоренены в духовной почве».

Политический истеблишмент в марте семнадцатого считал революцию завершённой, а для народа всё ещё только начиналось. Иван Бунин записал услышанное на митинге: «“Раньше, чем немцы придут, мы вас всех перережем”, — холодно бросил какой-то рабочий и пошёл прочь. А кто же враг трудового народа? “Начальство”, “власти”, “буржуи”, “паразиты трудящихся масс”, “сытая сволочь”, “фабриканты и купцы”».

Те же люди, что ещё недавно были монархистами, ожесточённо рвали портреты Николая. Немецкий военнопленный писал домой: «Переворот мало ощущается, разве только тем, что выкалывают глаза лубочным изображениям царской семьи, на которые вчера молились». Не антимонархические чувства привели к падению монархии. Наоборот, свержение императора словно санкционировало общенациональный погром. Николая лишили престола — и всё развалилось. Было государство — и в один день рухнуло. Только поняли это не сразу.

Как считает Леонид Млечин, «самые разные слои населения сконцентрировали своё недовольство на фигуре императора. Генералам, понимавшим, что война идёт к победному концу, хотелось примерить венок победителей на себя. Торгово-промышленный класс раздражали неприятности, которые всегда несёт с собой военное время. Политики решили, что если они избавятся от Николая и возьмут на себя управление страной, то всё покатится как по маслу.

А когда они заставили императора отречься, выяснилось, что стране не хватило исторического времени для укрепления основы государственной устойчивости — самоуправления. Исчез император, и жизнь разрушилась! В 1916 году в армии, которая была практически полностью православной, на пасху причастились практически все. А через год — только каждый десятый. Напомню: император был и главой церкви, патриарха выберут только в ноябре 1917 года… Пришло Временное правительство, о котором мы тоже привыкли говорить с презрением, хотя это были лучшие люди России, искавшие не должностей и богатства, а счастья для страны. Но они жили в одной России, а существовала и другая. 85 процентов населения — крестьяне. 17 миллионов людей в солдатских шинелях не понимали, за что воюют. И сейчас не всякий покажет на карте Сербию, а уж сто лет назад крестьянин точно не хотел проливать кровь из-за конфликта европейских политиков вместо того, чтобы обрабатывать землю и кормить свои семьи.

Нам не хватило двух-трёх десятилетий спокойного развития. Если бы не Первая мировая война и революция, думаю, Россия пошла бы по такому же пути, по какому прошли все ведущие европейские страны. Это не моя фантазия, есть научные работы серьёзных экономистов, согласно которым мы по уровню экономики и комфорту жизни находились бы сейчас между Германией и Великобританией».

«Я увидел яснее подлинную жизнь и ужаснулся, — вспоминал генерал Антон Деникин. — Прежде всего разлитая повсюду безбрежная ненависть — и к людям, и к идеям. Ко всему, что было социально и умственно выше толпы, что носило малейший след достатка, даже к неодушевлённым предметам — признакам некоторой культуры, чужой или недоступной… Ненависть с одинаковой последовательностью и безотчётным чувством рушила государственные устои, выбрасывала в окно “буржуя”, разбивала череп начальнику станции и рвала в клочья бархатную обшивку вагонных скамеек. Психология толпы не обнаруживала никакого стремления подняться до более высоких форм жизни: царило одно желание — захватить или уничтожить. Не подняться, а принизить до себя всё, что так или иначе выделялось».

Но многим нравилась такая жизнь! Без царя и без веры. Без полиции и чиновников. Без обязанностей и без работы. Зачем трудиться, если в стране бесконечный праздник? Власть испарилась. Некому стало соблюдать закон. А если нет закона, то и моральные нормы словно отменили. Толпа, освобождённая от сдерживающих центров, приобрела звериный облик. Не боялась насилия, не боялась пролить кровь. Ожесточение и цинизм, хаос и всеобщее ослепление выпустили на волю худшие человеческие инстинкты.

В революционные дни в Гельсингфорсе (ныне Хельсинки) матросы убили полсотни своих офицеров, немногим меньше в Кронштадте, куда всю войну переводили полууголовный элемент, «отбросы флота».

Назначенный командиром Кронштадтского порта адмирал Роберт Вирен поразился увиденному: «Вчера я посетил крейсер “Диана”. На приветствие команда отвечала с плохо скрытой враждебностью. Я всматривался в лица матросов, говорил с некоторыми по-отечески. Или это бред уставших нервов старого морского волка, или я присутствовал на вражеском крейсере. Такое впечатление оставил у меня этот кошмарный смотр».

Адмирала Вирена матросы растерзали одним из первых. Командующего Балтийским флотом адмирала Адриана Непенина убили выстрелом в спину… Видный большевик Гавриил Мясников (это он убьёт великого князя Михаила Александровича) торжествовал: «Хулиганы, воры, бандиты перерождались и делались одержимыми, нетерпеливыми, готовыми на все мыслимые жертвы революционерами».

Однако всего через полгода от праздничного настроения не останется и следа.

И здесь стоит остановиться, оглянуться назад и посмотреть, какое это было государство. Очень хорошо на это ответил Леонид Млечин:

«Ведь самый такой пристальный взгляд показывает, что там не было самодержавия (хотя это слово здесь автоматически и прозвучало), а там была конституционная монархия. Это было куда более правовое государство, чем все структуры, которые будут существовать на нашей территории с 1917 года. Там не было “телефонного права” — и не потому, что телефонная сеть ещё не так развилась, а потому, что в головы не приходило.

И в этой ситуации хозяин страны своего злейшего врага — Александра Ивановича Гучкова — освобождает поскорее из-под стражи, чтобы он мог принять на себя функции главы III Государственной думы. Хотя сегодняшние историки, описывая эту историю в монографиях, изумляются: “Вот она — слабость-то какая власти”. То есть сегодняшнему человеку трудно представить себе, что глава какого-нибудь государства действует по закону и что высшие государственные интересы для него важнее мелкой политической вражды!

Конечно, мы на самом деле никак не связаны с той Россией, которая существовала до 1917 года, с Россией, которая стремительно развивалась, с Россией, у которой открывалось невероятное будущее. Ведь есть же экономические модели, не нашими экономистами подсчитанные, и наихудшие варианты рисовали. Это абсолютно процветающее государство. И тот успех, который достигнут в последние 50 лет перед Первой мировой войной, — свидетельство тому. Это было нормальное государство, нормально развивавшееся, с огромными проблемами, как у всякой нормальной жизни, у всякого нормального человека. Конечно, мы совершенно не продолжатели этого. То, что произошло после 1917 года, по существу, представляет собой чудовищную операцию, так сказать, над народным телом, над духом, над нравственностью, над моралью. Есть некие повреждения, несовместимые с жизнью. И есть некие повреждения, которые не восстанавливаются. <…>

Воспитание ментальности советской не прекращалось ни на минуту и продолжается и по сей день, поэтому мы внутренне, конечно, отторгаем ту Россию, которая существовала, мы не хотим знать. Поразительным образом существует не спрос на новые знания, а спрос на подтверждение тех знаний, которые соответствуют тех схемам, которые сидят в нашей голове. Мы хотим слышать только это. И делают совсем не то… Даст ли кто-то из начальства определение того, что происходило в 1917 году, или не даст? Лучше бы и не давали, потому что не дело чиновников — оценивать историю. Для этого существует историческое сообщество и выдающиеся историки, которые справятся и без этого. Дело состоит в том, что мы как общество не хотим знать, какой была Россия. Мы не хотим разбираться в той невероятной сложности, с которой разворачивались события 1917 года. <…>

Мы не интересуемся как общество историей, мы не хотим её знать. Мы огорчены тем, что происходило в последние десятилетия, воспринимаем это как историческую неудачу. Самое печальное состоит в том, что ориентиры и надежды мы ищем не в будущем, а в придуманном прошедшем. И мы сейчас свидетели работы фабрики по производству “приятного прошлого”. Это такая фабрика такой “наркотической истории”. Фабрика работает, производит нам это прошлое — и оно нас как общество устраивает. Обращаться к тому реальному прошлому, которое существовало, мы не хотим, потому что это требует от нас: а) напряжённой работы; б) размышлений; в) осознания тяжёлых разочарований, которые связаны с историей наших семей; г) ответственного подхода к современности, к своему поведению, к осознанию того, что же нужно сделать, чтобы будущее изменилось. А вот этого мы как общество никак точно делать не собираемся».

А кандидат исторических наук, заместитель директора «Ельцин-центра» по научной работе, председатель Совета Вольного исторического общества Никита Соколов добавляет:

«…Никакая политическая сила не готовила, не инспирировала и не направляла ход событий. Всё случилось с полной неожиданностью для всех заговорщиков, конспираторов, революционеров, подпольщиков. Всё гвакнуло совершенно помимо их воли и совершенно неожиданно для них. Это было действие абсолютно самонастраивающегося и самодействующего народа. И память о том, что это было успешное действие, завершившееся победой, ни для какого авторитарного режима не может быть приемлема.

Многие по большей части помнят на своём опыте советские учебники истории, где всякое народное движение терпело крах, потому что не было субъективного фактора — его не направляла политическая партия. И тут вдруг — Февраль безо всякой этой вашей партии, народ разобрался сам с собой. Это чрезвычайно неудобно ни для какой авторитарной системы. И здесь лежит глубинная, на мой взгляд, причина неудобства Февраля как воспоминания для авторитарных режимов. <…>

Невероятно полный комплекс источников рисует нам и, безусловно, является доказательством альтернативности исторического процесса, что не существует никакой колеи, матрицы, из которой не может страна и народ выскочить. Люди делают свою историю сами. И вот как они захотят — так они и сделают. <…>

Также есть способ понимания истории и прошлого вообще, чрезвычайно неудобный для авторитарных режимов. Авторитарным режимам приятно думать, что есть некоторая закономерность в ходе исторического процесса, и они — эти авторитарные режимы — и есть вершина этого исторического процесса, окончательное торжество и завершение истории, на них история кончается. Февральская революция — явное и прямое, наглядное, очень хорошо документированное опровержение этих стереотипов, поэтому никакой авторитарной власти память о ней нужна».

Владимир Булдаков, доктор исторических наук, главный научный сотрудник Института российской истории РАН:

«Дело в том, что ни одной власти революция не очень нужна. Нужна в той степени, в какой она способна переварить эту революцию, как и любое другое крупное историческое событие. Это закон. Любая власть. Французам это удалось лет так через 150–200, переварили. <…>

А в состоянии ли мы переварить сегодня события 1917 года в полном их объёме, в неприкрытой наготе? Лично я в этом серьёзно сомневаюсь. На мой взгляд, революцию можно понять, её можно переварить… Её может переварить гражданское общество, развитое уже гражданское общество. Нам до такого общества, извините, как до Луны или какой-то далёкой-далёкой звезды. Увы, это так. Это во-первых.

Во-вторых, а в своё время народ России, великий русский народ, смог переварить Февральскую революцию? Вы знаете, ведь такого восторга, какой вызвало падение монархии, я просто во всей русской истории не припомню, всеобщего восторга. Это дикая и совершенно безумная эйфория! Перед людьми открылся новый мир. Они почему-то решили, что все проблемы решены, что всё, впереди столбовая дорога — можно, как по Невскому проспекту, проехать в светлое будущее. С одной стороны — эйфория. С другой стороны — оказывается, что эта эйфория базировалась на великих заблуждениях. Очень немногие почувствовали, что революции как таковой настоящей не было. Просто рухнуло вот это здание, совершенно выгоревшее, истлевшее изнутри, оно просто рухнуло. Народ добивал эту самую ненавистную власть, которая не столь уж ненавистной была, но в момент сразу же стала ненавистной, исчадием ада, сосредоточением всего земного вообще зла. Вот такое странное состояние. С чем это было связано? Опять же с тем, что психологически, ментально народ, люди, все слои общества к этой ситуации без самодержавия, без царя не были готовы, просто не были готовы. И вот в этом-то коренится, наверное, <…> с этим связана вся цепь последующих событий. То есть люди не смогли сориентироваться, что же произошло.

А как они ориентировались в событиях? Да очень просто. Они считали, что всё пойдёт по некоторым стандартам, что ли, по некоторым схемам Великой французской революции. Они, конечно, страшно ошиблись. Это была непоправимая ошибка. Они считали, что они у власти — и теперь они могут все свои планы, проекты (если угодно — утопии) так или иначе сверху навязать народу, осуществить и так далее и тому подобное. Это было, конечно, величайшее заблуждение либеральных политиков — умных, умнейших по тем временам людей, никуда от этого не денешься.

Но оказывается, что, когда происходят события такого масштаба, мало быть умным политиком, мало быть знающим человеком, мало, а может быть, даже вредно знать историю предыдущих революций. Надо знать и понимать, в какой стране ты живёшь — только и всего. А это, оказывается, чрезвычайно сложно. И особенно сложно это оказывается тогда, когда живёшь в авторитарно-патерналистской системе, которая всё время капает на мозги: “Вы живёте в самой прекрасной стране. Вы — самые счастливые дети этой самой страны”, — и так далее и тому подобное. <…>

Понимаете, наверное, надо отказаться от политической истории по понятным причинам: мы никак это не умеем. Тут дело даже не в социальной истории. Всё-таки надо понять, что чувствовали люди того времени, на что они надеялись и почему они так поступали. Вот это надо понять. Ведь, в конце-то концов, история — она очень многообразна. Когда-то была история богов античных, потом — история королей, затем наступила история народов. А сейчас всё дело идёт к истории человека — к настоящей истории. И вероятно, нужно посмотреть на революцию под этим углом зрения: что же случилось с человеком? Не с политиками только, а именно с маленьким человеком. Почему этот маленький человек, почему образованный человек в 1917 году, в октябре 1917 года, в Мариинском театре на спектакле «Живой труп» при появлении городового зааплодировал?

Кстати сказать, а почему после Великой французской революции через некоторое время люди стали кричать: “Да здравствуют тюрьмы! Да здравствуют оковы!”? Понимаете? Нужно всё-таки подумать вот над чем. В своё время считалось, что революции (Маркс не раз об этом вспоминал) — “локомотивы прогресса”. Ну, Ленин, естественно, то же самое считал. А можно посмотреть и по-другому: революции тормозят слишком быстрый прогресс — тот прогресс, который не стыкуется с психикой, увы, отсталого примитивного человека. Вот можно и так посмотреть на революции. <…>

Главная наша задача — всё-таки понять, что же произошло с нами изнутри, а не что творилось во власти. Ну, власть была разная. Я уже говорил, что политики были неглупые, составили самый совершенный закон о выборах в Учредительное собрание. Блестяще совершенно составили! Только Учредительное собрание надо было создавать не через девять месяцев, даже не через три месяца. Чем скорее — тем лучше. По самому примитивному закону, ради бога. Так всё равно нельзя было избежать Учредительного собрания, нельзя было, невозможно. Война-то войной, а ведь надо было принимать решение о выходе из этой войны, иначе всякое иное решение, в общем, открывало путь большевизму, и не только, ещё и похуже были элементы. Вот такая ситуация».

Олег Будницкий, доктор исторических наук, профессор школы исторических наук НИУ ВШЭ: «…Мы так говорим всё время, как будто вообще происходят революции как-то так, посреди тихой и мирной вообще жизни. Вот назрело недовольство самодержавием — и что-то свершилось. Это воюющая страна. Воюет вообще вся Европа, так? И без понимания контекста вот этого — военного — понять невозможно февральские события.

Вообще любая революция происходит, разумеется, стихийно, иначе это не революция. И мне неизвестна ни одна революция, которую кто-то сумел спланировать, подготовить и так далее. Классик этого дела Огюст Бланки (отсюда и бланкизм) всё планировал идеально, и всё заканчивалось одинаково — он оказывался в тюрьме, и ничего такого не происходило. Всегда это происходит внезапно и стихийно. Исключения, во всяком случае мне, неизвестны.

И то, что произошло в феврале… Мы опять же говорим в таком контексте, что была некая тяга к свободе, совершилась революция — и настало время для демократических преобразований, которые были прерваны Октябрём. Вообще-то, всё произошло не совсем так, с моей точки зрения. Случился вообще бунт солдатский. Это главное, что произошло. Не выступления рабочих, а солдатский бунт. И солдаты, убив предварительно некоторых своих офицеров, они в ужасе от того, что вообще они сделали, в страхе пришли к Государственной думе. Дума получила власть просто из рук взбунтовавшихся солдат, легитимизировав тем самым произошедшее и переведя это в такую форму революции. Поэтому, когда говорят, что люди делают свою историю сами — это так. Но это идёт совсем неожиданными путями.

И если мы посмотрим на то, какие претензии прежде всего предъявляла либеральная оппозиция, которая была гласная и имела возможность высказываться в Думе, власти, то это то, что власть неэффективно ведёт войну. Это главная претензия. И если мы посмотрим на начало, так сказать, штурма — “штурмовой сигнал” Милюкова 1 ноября 2016 года, “Глупость или измена?”, — то речь идёт о том, что власть плохо ведёт войну, немецкое засилье, какие-то “шпионы” и прочее. Полная, конечно, ахинея, которая не имела ничего общего с реальностью.

3 ноября Василий Маклаков — самый правый из кадетов — продолжает атаку на власть, и он говорит: “Мира вничью мы не простим никому. Вы слышите? Никому! Вместе наша жизнь невозможна”, — и так далее. Слухи о сепаратном мире, так? Более того, законник Василий Алексеевич Маклаков становится де-факто юрисконсультом при убийцах Распутина. Он их консультировал, как вообще всё это сделать, как избежать [наказания]. Что было в головах вообще у этой самой части элиты? Феликс Юсупов пришёл к Маклакову, услышав о его речи в Думе, и попросил связать его с людьми, которые могут вообще убить Распутина. Он считал, что если человек говорит в Думе какие-то речи, то, наверное, он связан вообще с убийцами, террористами и так далее.

Это не анекдот. Это, так сказать, документы. Я читал эти самые воспоминания Маклакова в Гуверовском архиве, где он говорит, что юридически был соучастником. Но он сказал: “Если вы хотите делать что-то, делайте сами”. И посоветовал, как избежать ответственности. Было что-то в головах людей в это время, даже вполне грамотных, хорошо настроенных, я бы сказал так, позитивно настроенных. И на этом фоне и случается, повторяю ещё раз, солдатский бунт. Образуется в это самое время правительство, состоящее, конечно, из блестящих интеллектуалов, которые не имели никакого понятия, как государством управлять. Первая реакция Милюкова на нового премьера князя Георгия Львова, главу Земского союза, считавшегося деловым человеком и так далее: “Шляпа”. Вот первый вывод Милюкова. <…>

Итак, почему был бунт? Потому что люди были недовольны прежде всего теми проблемами, которые были вызваны войной, и самой войной как таковой. Что делает правительство? Оно заявляет: “Мы будем вести войну до победного конца”. Так? Это абсолютно разнонаправленное движение и совершенно различное понимание. Почему не провели выборы в Учредительное собрание? Ну, это, в общем, достаточно хорошо известно. Потому что боялись — боялись того, что изберут крайних радикалов в это собрание. Так и произошло в результате. И сколько бились над этим избирательным законом, какой он должен быть. Есть замечательные опубликованные источники, полемика вечная того же Маклакова, консерватора либерального, и Марка Вишняка, секретаря Учредительного собрания, о том, какой должен быть объём, так сказать, этих избирательных прав и что вообще произойдёт. Ну, произошло то, что и должно было произойти.

Если мы посмотрим на состав Учредительного собрания, то там, конечно, преобладают левые радикалы в огромном большинстве. Таково было настроение страны. И если угодно, это не совсем то, что… Мы задним числом как-то пытаемся систематизировать события и привести их к каким-то идеологическим и прочим моментам. На самом деле это нечто, больше похожее на крестьянские движения эпохи Разина или Пугачёва. И не случайно “Пугачёв из университета”, о котором писал Гольденвейзер, — Ленин — пришёл к власти. И Фёдор Степун, который наблюдал одну из речей Ленина 1917 года, сравнил его речь и вообще стиль с разбойничьим посвистом Стеньки Разина. Казалось бы, где этот самый как бы интеллигент и где Стенька Разин? Но это очень точное наблюдение. Большевики были готовы пойти за самыми низменными инстинктами масс — не повести за собой, а пойти за ними. <…>

Но так уж получается в истории (я могу сейчас заблуждаться, но так мне кажется), что современники всегда недопонимают того, что происходит на самом деле. И одна беда, общая всех политиков всех времён, за редчайшим исключением, — это неумение предвидеть последствия своих действий и то, что наступит буквально скоро.

Если говорить о либералах, то, конечно, они тут ни при чём. Начались эти самые сначала женские волнения, потом к ним присоединились рабочие. Это был идеальный шторм. Были невиданные морозы в Петрограде, разруха на транспорте. И хлеб вроде бы был, а печь его было не на чём, не было топлива. И послали по безумному приказу Николая разгонять, подавлять волнения. А как подавить без стрельбы? Начали стрелять. А через день солдаты начали стрелять в своих офицеров. Это были те же самые крестьяне, уставшие от войны и от всего прочего. И вдруг это случилось.

Так вот, либералы что хотят? Ответственные министерства. О чём вёл переговоры тот же Маклаков с министрами, наиболее вменяемыми в царском правительстве — с Покровским и Риттихом? О министерстве доверия без всяких либералов, во главе которого будет популярный генерал — например, Михаил Алексеев; и как-то переформатировать состав, и чтобы было твёрдо заявлено, что все силы будут на войну. Они ему звонят через какое-то время и говорят: “Вы знаете, мы посовещались. Нет, мы на это не согласны”. На что Маклаков говорит: “А вы на улицу выглядывали?” Те говорят: “А что происходит?” Это 27 февраля. Говорит: “Мне с вами не о чем разговаривать”, — и повесил трубку.

Министры не видели, не понимали, что происходит на улице. Вот такая была история. И те люди, которые опять же заседали в Думе, они видели, что что-то назревает, но во что это выльется… Милюков увидел то, что происходит, из окон своей квартиры: что-то в казармах Волынского полка, что-то странное, солдаты что-то бегают и митингуют. Вот так он узнал о том, что происходит.

Я приведу в заключение ещё одного политика небезызвестного — Владимира Ульянова (Ленина), который в январе 1917 года говорил, выступая перед швейцарской социалистической молодёжью: “Конечно, мы, старики, революции не увидим, но вы, молодёжь, вам это…” Это он говорил в январе 1917 года, это опубликовано в его собрании сочинений. Вот как люди не видели того, что назрело и что произойдёт буквально даже не через дни, а часы».

Константин Морозов, доктор исторических наук, профессор кафедры истории Школы актуальных гуманитарных исследований ИОН РАНХиГС: «Посмотрите, что из себя представляют ток-шоу, в том числе и на научные темы. Это сознательное убийство всякого диалога. То есть растут поколения, которые не могут находить общего языка и не хотят находить. Александр Иванович Герцен больше 150 лет тому назад очень верную мысль сказал: «В споре своему оппоненту нужно раскрывать глаза, а не вырывать их». Вот то, что это 150 лет спустя стало актуально — это, конечно, говорит о серьёзном регрессе. <…>

Как сказал один из эсеров, по-моему, Зензинов: “Ругайте не революцию, а ругайте тех, кто до неё доводит”. И по большому счёту, вот в советское время гулял анекдот: “Орден Великой Октябрьской социалистической революции под номером один вручить Николаю Романову за создание успешных предпосылок для Великой Октябрьской социалистической революции». Посмотрите на всю [нашу] историю. Почему мы только о революции 1917 года говорим? Посмотрите на предшествующие периоды, у нас много чего есть. Посмотрите на Бироновщину, посмотрите на Распутинщину, посмотрите на многие вообще события в XX веке, которые требуют осмысления, но они очень болезненны, потому что тогда нужно соответствовать. Одна из больших и серьёзных проблем — это отставание элит, политических элит. <…>

Я бы не стал сводить Февраль 1917 года к войне и к солдатскому бунту, потому что причина совершенно глубже. И правильно кто-то из исследователей, задаваясь вопросом “Когда началось обрушение царского режима?”, выводит это примерно к тому моменту, когда Александр II начал колебаться с продолжением реформ, и уж точно к его сыну Александру III.

С моей точки зрения, путь конституционной монархии для России был одним из самых возможных, возможных по целому ряду причин. И по этому пути страна пошла. Но я не согласен, что она стала конституционной монархией, не хватило последних решительных шагов и изменений. В любом случае [причиной стали] не только война, не только солдатский бунт. Совершенно точно, что революция 1905 года — Первая российская революция — тоже возникла не из-за того, что там была русско-японская война. Война облегчает как катализатор, безусловно, но причины глубже. И увидеть разные причины разных событий — это задача и историков, и общества.

А был ли альтернативный, демократический путь в 1917 году, сохранение демократии как магистрального пути развития, сохранение политических свобод, сохранение парламентаризма? Конечно, было большим несчастьем, что революция произошла во время войны. В мирное время выполнение Учредительным собранием своей воли и возможность сохранения страны на этих путях — оно было бы в значительной степени облегчено.

Но тогда совершенно точно выросло новое… Многие элементы гражданского общества к 1917 году были созданы. В 1917 году, помимо хаоса и психопатологии, <…> начались процессы созревания самых разных общественных организаций: мощное профсоюзное движение, мощное женское движение, возникла политическая элита, которая формировалась из оппозиционных партий в противостоянии с властью. По уровню её, по качеству её сегодня мы имеем регресс. Попробуйте посмотреть на первых лидеров всех партий, наберите сегодня таких десяток в каждой партии. Посмотрите уровень идей, уровень интеллигенции.

То есть страна, безусловно, имела всё необходимое и достаточное для развития демократии, парламентаризма и сохранения политических свобод. Но причины, почему этот путь не удалось реализовать и воплотить, — это очень серьёзный разговор, к которому надо серьёзно подходить, а не закрывать это психопатологией, войной и солдатским бунтом».

Кирилл Александров, кандидат исторических наук, сотрудник Мемориально-просветительского и историко-культурного центра «Белое Дело»:

«Свод законов Российской империи 1906 года гарантировал, на мой взгляд, фундаментальные ценности гражданского строя — неприкосновенность частной собственности, свободу предпринимательства, неприкосновенность личности, жилища, судебную защиту, он гарантировал существование народного представительства в виде Государственной думы. И до начала войны большевики имели свою фракцию в IV Государственной думе. Это первое.

Второе. Конечно, огромным негативом, страшным стрессом стала Великая война (так современники называли Первую мировую войну). Не потому, что от неё устали, хотя это, конечно, тоже очень существенно. Правда, если мы сравним положение жителей Петрограда зимой 1917 года с положением жителей Берлина или Мюнхена, то в Германии голодная смертность уже была. Зима 1917 года в Германии — это Брюквенная зима, она получила такое официальное название. Там дневной рацион был меньше 1000 калорий на человека. Немецкий житель получал 270 грамм хлеба, 400 грамм картофеля и 30 грамм мяса. И немцы тем не менее боролись. В Петрограде такого, конечно, не было.

Поэтому дело не в усталости от войны. Те солдаты, которые устроили солдатский бунт в Петрограде, — они на войне-то как раз не были, они устроили бунт, чтобы на войну не попасть. Дело в другом. Великая война уложила в могилу лучшую часть русского общества во всех сословиях и социальных группах: более 1,5 миллиона убитых, перебита практически вся кадровая пехота и почти весь кадровый офицерский корпус императорской армии. И это здорово ослабило и без того тонкий гражданский слой российского общества. Кадровая армия сохранялась в годы Первой русской революции, и Первая русская революция 1905 года не могла победить. Одного гвардейского Семёновского полка и полбатареи хватило в декабре 1905 года, чтобы справиться с Красной Пресней без всяких проблем.

Третье. На мой взгляд, конечно, Февраль в очень большой степени родился из взаимного раздражения, С одной стороны, <…> в лице Государственной думы — условно назовём их либералами. С другой стороны — власть. Но власть — это государь-император. <…> Милюков говорил: “Русские либералы не могут ждать десять лет, они хотят власти сейчас”. Это, к сожалению, неотъемлемая черта вообще русской политической жизни — отсутствие всякого постепенства. Об этом ещё веховцы писали: “Мы хотим здесь и сейчас, при нашей жизни, вот сегодня, не через десять лет, а сейчас”.

А царя-государя, который жил в плену каких-то своих архаичных стереотипов и самодержавной власти, в свою очередь раздражало, что они на эту самодержавную власть покушаются. Хотя, конечно, я согласен, что самодержавие Николая II и Александра III — это совершенно разные самодержавия. И Россия уже не была самодержавной монархией. Она не была ещё конституционной, но свод законов 1906 года — это был первый и очень большой шаг к конституционной монархии, власть была ограничена Государственной думой.

Фёдор Августович Степун озвучил очень важный тезис. Он писал, что беда была в том, что Октябрь на самом деле родился в России раньше Февраля. И то, что мы называем солдатским бунтом в Петрограде, мятежом запасного батальона лейб-гвардии Волынского полка — это на самом деле и есть Октябрь. Большевизм, к сожалению, был имманентно свойственен значительной части, может быть, большей части нашего малообразованного и малокультурного в массе своей народа. Это то, о чём писал Достоевский: “Дайте право на бесчестие русскому человеку — и он за этим правом на бесчестие пойдёт”.

Февраль привёл (об этом писал генерал-лейтенант Николай Николаевич Головин) к крушению традиционного для России политического обряда, то есть произошла катастрофа конституционно-монархического проекта. Не Февральская революция на самом деле упразднила русскую монархию, не солдаты петроградского гарнизона, не временный комитет Думы, не рабочие забастовки. Нужно признать, что русская монархия прекратила существование в результате двух высочайших актов. Один — это лишение незаконное прав на русский престол цесаревича Алексея Николаевича, когда Николай II отрёкся за сына своего, не имея на это права. А второй акт — это отказ великого князя Михаила от восприятия верховной власти; он и не согласился, и не отказался от русского престола.

К изумлению всех участников событий возникла конструкция двоевластия. Шульгин и Гучков, когда узнали, что государь отрекается за сына, вышли в соседнюю комнату, чтобы обсудить эту конструкцию. Великий князь Сергей Михайлович, генерал-инспектор полевой артиллерии, вместе с Алексеевым принимает в Ставке телеграфную ленту в ночь на 3 марта… И вдруг великий князь выхватывает эту ленту и кричит: «“Господа офицеры, как в пользу Михаила?! Вот так штука!”

Это был шок для всех. Действующая семимиллионная армия была связана присягой цесаревичу Алексею. Каждый чин <…> присягал не только государю, но и наследнику престола. И теперь одним росчерком пера армия освобождалась от этой присяги. И что делает Алексеев? Он совершенно верно решает приводить армию и население в прифронтовой полосе к присяге на верность императору Михаилу. Но ему говорят: “Ваше высокопревосходительство, это невозможно, потому что основанием для присяги является манифест лица, вступающего на престол. Ждём манифеста Михаила”. А Михаил на престол не вступил — и вся конструкция стала рассыпаться, потому наше население совершенно не готово существовать вне этого политического обряда, потому что монарх-то, оказывается, какой бы он ни был — самодержавный или конституционный, — был определённым символом. И эта конструкция, понятно, была нежизненной и рухнула в октябре 1917 года.

Кроме того, оказалось, что те замечательные интеллектуалы, которые пришли к власти, стали ставить широкий демократический эксперимент в России, судя по объявленной программе Временного правительства, совершенно не задаваясь простым вопросом: а население по своему уровню развития, сознания, культуры готово к такому объёму свободы, тем более во время войны? <…>

Русский либеральный проект, который созрел в самодержавной императорской России (а кто такие русские либералы? Это выпускники императорских университетов, люди с дипломами императорских университетов), вообще мог существовать и развиваться только в рамках конституционно-монархического проекта. Рухнул конституционно-монархический проект в ходе этих двух актов 2 и 3 марта — оказался обречённым и русский либеральный проект.

Если бы в одном кинозале посадить всех активных участников политических событий — от меньшевика Мартова до Пуришкевича — и показать им, что на протяжении следующих 35 лет в нашей стране погибнут больше 50 миллионов человек, а ещё 1,5 миллиона человек окажутся в вынужденной эмиграции, включая цвет технической, культурной, образовательной элиты, все эти люди сошли бы с ума или никогда бы не поверили в то, что вы им показали.

Февраль открыл дорогу к катастрофе, от этого никуда не денешься. <…>

Февраль, увы, оказался исторической трагедией. Это были преждевременные роды несостоявшейся русской свободы. Только ребёнок родился мёртвым, потому что мать, которая его рожала, оказалась на очень сильном морозе и не могла эти роды осуществить. Ни одной проблемы, которые стояли перед Россией, Февраль не решил, а открыл дорогу большевикам, потому что в условиях войны эти проблемы в таком виде, как их пытались решить, решить было нереалистично».

Первым военным министром Временного правительства стал Александр Иванович Гучков, сын русского купца и француженки, успешный бизнесмен, путешественник, искатель приключений и любитель авантюр. Он увлёкся политикой и стал председателем Государственной думы. Он устроил дуэль с депутатом Уваровым и ранил его. Это уголовное преступление. Суд проявил снисхождение, но всё-таки приговорил к нескольким неделям тюрьмы. Император Николай II своей властью сократил срок, чтобы Гучков как возможно быстрее приступил к исполнению обязанностей председателя Думы.

Современный исследователь поражён: «Удивляет позиция верховной власти. Гучков доставляет сильные неприятности властям. Казалось бы, удобный повод свести с ним счёты. Но нет! Какая-то публичная демонстрация отсутствия политической воли».

Сегодня подобное отношение к оппоненту воспринимается как слабость и глупость. А Николай II считал невозможным уничтожать тех, кто думает иначе: оппозиционеры — такие же патриоты России.

Гучков благородства императора не оценил. Он был среди тех, кто вынудил царя отречься. В марте 1917 года получил желанный пост военного и морского министра.

Свергая Николая II, герои Февраля предельно упростили ситуацию: во всём виновата слабая и предательская власть. Вместо поиска сложных решений — одно простое: сменить власть! Как удобно всё свалить на козни врага и снять с себя любую ответственность за происходящее в тылу и на фронте.

А крестьяне в серых шинелях охотно подхватили эту простую и понятную мысль! Только они не удовлетворились одним только императором. Выплеснулись копившиеся веками обиды. Врагами стали богатые и преуспевшие. Счёт был предъявлен всему правящему классу, истеблишменту, образованным слоям. Требовали низких цен, наказания богатых, «чёрного передела» земли. Временное правительство не могло это исполнить и было сочтено слабым правительством. А со слабыми не считаются.

Образованный слой, русские европейцы, жаждали социальных перемен — свободы и равноправия. Из подданных — в граждане. Ради этого вели борьбу с устаревающей царской властью. Эта борьба могла увенчаться успехом путём компромиссов, уступок, эволюции, но не хватило ответственности! В феврале семнадцатого сломали власть — вместо того, чтобы кропотливо улучшать жизнь. Спешили разрушить старый порядок, а уничтожили порядок как таковой. Хотели обновить Россию, а стали её могильщиками.

Одним из первых неудачу Февраля осознал военный и морской министр Временного правительства Александр Гучков.

«В первые же дни после революции, — вспоминал он, — я почувствовал, как быстро стал разлагаться аппарат управления и самого центрального военного ведомства, и командования на фронте… Ещё солдаты не разложились, а генералы разложились».

Долгая и кровопролитная война разрушила российскую армию. С лета 1914 года мобилизовали пятнадцать миллионов человек. Из них около тринадцати миллионов, то есть подавляющее большинство, были крестьянами, которые не очень понимали, за что они должны воевать. Николай II вступил в Первую мировую, руководствуясь сложными геостратегическими расчётами, а солдаты думали о другом: раздадут им после войны землю или нет? Никакие иные ценности, кроме земли, для крестьянина не имели значения. А из дома солдаты получали письма, в которых жёны жаловались на дороговизну, на то, что без мужчины невозможно прокормить семью…

Отрыв от земли, хозяйства и семьи для крестьянина невыносим. И невыносима была машинизация войны: пулемёты, дальнобойные артиллерийские орудия и особенно самолёты. Невидимые орудия смерти разрушали не только тела, но и психику солдат. Сначала сотни, тысячи, потом сотни тысяч становились инвалидами, не потеряв ни единой капли крови. Парализованные, утратившие координацию движений, слепые, глухие, немые, страдавшие тиком и тремором… Страх перед жизнью в траншее, перед артиллерийскими обстрелами и бомбардировками с воздуха, перед танковыми атаками врага породил страстное стремление бежать из окопов.

Массовое дезертирство свидетельствовало о том, что крестьянин не справлялся с напряжением войны. Повоевали — и хватит! Кто будет пахать? Пора по домам, там ждут хозяйство и семья.

Сразу после Февральской революции начался саботаж войны. Солдаты жаждали мира любой ценой. Саботаж выражался в разных формах, в том числе в дезертирстве, чрезвычайно медленном передвижении частей, постоянном требовании отвести фронтовиков в тыл на отдых. Комиссары, назначенные Временным правительством, переезжая на автомобилях из полка в полк, уговаривали солдат продолжать войну: победа не за горами! Уговоры помогали всё меньше и меньше. Армия теряла боеспособность.

«Гучков, — писал его коллега по правительству Владимир Набоков, — с самого начала в глубине души считал дело проигранным и оставался в правительстве только для успокоения совести. Ни у кого не звучала с такой силой, как у него, нота глубочайшего разочарования и скептицизма. Когда он начинал говорить своим негромким и мягким голосом, смотря куда-то в пространство слегка косыми глазами, меня охватывала жуть, сознание какой-то полной безнадёжности».

Солдаты заявляли о своих правах и требовали к себе уважения. Гучков шёл им навстречу. Запретил обращаться к солдату на «ты». Отменил «оскорбительные для чести солдата и вредные для его здоровья» распоряжения. Офицеров лишил денщиков и вестовых. Приказ военного министра № 114 разрешал рядовым военнослужащим «курение на улицах и в общественных местах, посещение клубов и собраний, езду внутри трамваев, участие в качестве членов в различных союзах и обществах, образуемых с политической целью».

Одно послабление следовало за другим, ломая привычные устои воинской службы. Солдаты и матросы требовали отменить погоны. 16 апреля Гучков подписал приказ: снять погоны на флоте «в соответствии с формой одежды, установленной на флотах всех свободных стран». 18 апреля — новый приказ Гучкова: «На берегу вне строя отдание чести отменяется. Военнослужащие при встрече могут взаимно приветствовать друг друга, прикладывая руку к головному убору. Это взаимное приветствие, будучи необязательным, зависит исключительно от доброй воли и такта встречающихся».

Как и всё, что делало в те месяцы Временное правительство, приказ был половинчатым — не устроил ни офицеров, считавших, что армия рушится, ни солдат, которые офицеров ненавидели и не хотели их приветствовать ни в строю, ни вне строя. Матросы и солдаты настаивали на отмене воинских чинов и званий.

Военная комиссия, назначенная Временным правительством, составила «Декларацию прав солдата». Она подтверждала право солдата участвовать в политических организациях и ходить вне службы в гражданском. Гучков отказался подписывать эту декларацию. Ему пришлось уйти с поста министра.

Дела в армии можно было наладить, считал хорошо знавший его человек, «если бы военное министерство возглавлял человек открытой, весёлой души, боевой выправки и того особого, непередаваемого очарования, за которое солдаты спокон веков именуют любимых начальников “орлами”. Гучков “орлом” не был. По своей внешности он был скорее нахохлившимся петухом».

«Как гром среди ясного неба: отказался от обязанностей военного министра А. И. Гучков, — записал в дневнике современник. — Уж если он, которому доступны все тайны войны, пришёл в отчаяние от настоящего положения, то кто же теперь будет верить в доведение войны до победного конца? Войско сейчас не войско, а орда, живущая и управляемая митингами».

Фронтовики ненавидели тыл, буржуев, торговцев, вообще обладателей материальных благ.

«Бить их всех подряд, — говорили фронтовики, — и большевиков, и меньшевиков, и буржуазию золотобрюхую! Солдат страдал, солдат умирал, солдат должен забрать всю власть до последней копейки и разделить промежду себя поровну!»

Первая мировая высвободила разрушительные инстинкты человека. Тонкий слой культуры смыло. Все сдерживающие факторы — законы, традиции, запреты — исчезли. С фронта вернулся человек с винтовкой, который все проблемы привык решать силой. Марксисты не зря говорили, что исход дела решат не теракты, не револьверы и не бомбы, а настроения людей: «Химия взрывчатых веществ не может заменить массы».

Все военные годы в обществе шло накопление агрессивности. Вот как одна из уральских газет писала о настроениях людей:

«Присмотритесь к улице нашего дня, и вам станет жутко. У неё хищное, злобное лицо. В каждом обыденном практическом движении человека из толпы — кем бы он ни был — вы увидите напряжённый инстинкт зверя. Никогда ещё закон борьбы за существование не имел столь обильных и ярких проявлений в человеческом обществе».

В 1917 году всё российское — и, в частности, армия — развалилось надвое. «Как только солдаты видели, что в трамвае едет офицер, — вспоминал очевидец, — они входили туда, садились напротив него и, громко разговаривая, курили и пускали дым ему в лицо или открыто издевались над ним и другим военным начальством».

Попытки офицеров перешагнуть сословные различия и сблизиться с солдатами были обречены. Один из офицеров констатировал: «Между нами и ними — пропасть, которую нельзя перешагнуть. Как бы они ни относились лично к отдельным офицерам, мы остаёмся в их глазах барами. В них говорят невымещенные обиды веков».

Братание, то есть встречи русских и немецких солдат на нейтральной полосе, началось ещё на Пасху 1915 года. На следующую Пасху это повторилось. «Братание имело традиционный характер в дни Святой Пасхи, — писал генерал Антон Деникин, — но вызывалось оно исключительно беспросветно-нудным стоянием в окопах, любопытством, просто чувством человечности даже в отношении к врагу».

Но началось и дезертирство, добровольная сдача в плен, самострелы, отказы выполнять приказы начальства. После Февральской революции братание приобрело массовый характер. Ленин видел в братании верный путь разрушить старую армию и окончить войну. Он писал в «Правде» 28 апреля 1917 года: братание «начинает ломать проклятую дисциплину… подчинения солдат “своим” офицерам и генералам».

За армию шла борьба между Временным правительством и Петроградским советом рабочих депутатов.

Петроградский совет депутатов создали меньшевики и эсеры. Князь Владимир Оболенский, член ЦК кадетской партии, приютил Петросовет в Государственной думе — в комнате, где заседала бюджетная комиссия.

28 февраля 1917 года первый номер «Известий Петроградского совета рабочих депутатов» оповестил: «Вечером в Таврическом дворце открыл свои заседания Совет рабочих депутатов из представителей петроградского пролетариата и революционной армии». Председателем Петросовета избрали Николая Чхеидзе, лидера меньшевистской фракции в Думе, его заместителями — Александра Керенского, будущего главу Временного правительства, и меньшевика Матвея Скобелева.

Поначалу никто не противопоставлял Временное правительство Петросовету. Таврический дворец разделился на думскую и советскую часть. «Мы поочерёдно бегали в «советский» буфет, где было тесно, душно, накурено, но где всех задаром кормили щами и огромными бутербродами, — вспоминал один из участников тех событий. — Еды было много, посуды мало, а услужения никакого».

В марте фракции и комиссии Совета рабочих и солдатских депутатов обзавелись собственными комнатами, в них стучали пишущие машинки. В буфете появились ложки и вилки. В Петроградский совет вошли солдатские депутаты, они принесли с собой огромный запас ненависти к офицерам, дисциплине, воинской службе.

Временное правительство пыталось продолжать войну и поэтому требовало сохранять в армии дисциплину. Петроградский совет, напротив, призывал к миру и отмене чинопочитания в армии, что и отразилось в приказе № 1: «Отменяется титулование офицеров: ваше превосходительство, благородие и т. п., а заменяется обращением: господин генерал, господин полковник и т. п.».

Приказ наделял солдата правом заниматься политикой — вступать в партии, участвовать в митингах, демонстрациях и вне службы вообще не обращать внимания на начальство. Офицерский состав лишался какой-либо власти, которая переходила к солдатским комитетам. Приказ требовал передать «всякого рода оружие, как-то: винтовки, пулемёты, бронированные автомобили и прочее» под контроль ротных и батальонных комитетов. Запрещалось выдавать оружие офицерам «даже по их требованиям».

Армия фактически выводилась из подчинения командования, воинские части должны были руководствоваться указаниями местных Советов. Тем самым петроградский гарнизон уже в марте был переподчинён Совету. Правительство лишалось власти над армией. Солдаты торжествовали: а зачем ещё мы делали революцию?

В реальности у большевиков позиции в армии поначалу были слабые.

«Ни один большевик не мог появиться в казармах, не рискуя быть арестованным, а то и битым, — вспоминал один из первых руководителей Красной армии Николай Подвойский. — Солдаты-большевики и им сочувствующие в войсковых частях должны были скрывать — почти во всех казармах, — что они большевики или сочувствующие, иначе им не давали говорить, их избивали».

Николай Подвойский как сын священника бесплатно учился в Черниговской духовной семинарии. Николай Ильич играл на скрипке, неплохо пел. В семинарском оркестре играл на барабане. В отличие от недоучившегося семинариста Сталина прошёл полный курс богословия. Но посвятить себя служению Богу не пожелал. Его избрали председателем образованной при Петербургском комитете РСДРП военной комиссии, «военки» — с задачей вести пропагандистскую работу в войсках.

Первый съезд Советов рабочих и солдатских депутатов открылся 3 июня 1917 года.

Этот съезд был насквозь социалистическим. Из 822 делегатов с решающим голосом 285 мандатов имели эсеры, 248 — меньшевики, 105 — большевики, остальные — разные мелкие организации. Речи там велись соответственные. И вот когда видный меньшевик Церетели, давая очередную характеристику положения дел, вещал с трибуны: «В настоящий момент в России нет политической партии, которая говорила бы: дайте в наши руки власть, уйдите, мы займём ваше место», — Ленин и выкрикнул из зала своё знаменитое: «Есть такая партия!» Его заявление встретили смехом.

Заседания шли в классах и залах Кадетского корпуса три недели. В тесной, мрачноватой столовой шла постоянная борьба за стакан чая и тарелку щей.

«В синих от табачного дыма гулких коридорах стоял неумолкаемый шум, — вспоминал участник съезда. — Вокруг бойких ораторов и делегатов с мест жадно теснились возбуждённые слушатели. Намётанному глазу издали было видно, какого толку жестикулирующий в конце коридора или в углу класса оратор. Левых социалистов-интернационалистов окружали потрёпанные серо-чёрные пиджаки, большевиков — те же пиджаки, но с сильной примесью распоясанных и расстёгнутых солдатских гимнастёрок. Вокруг правительственных партий широко разливался защитный цвет, на фоне которого виднелось много офицерских, главным образом прапорщичьих, кителей и вполне приличных интеллигентских пиджаков».

Крыленко выступал от фракции большевиков:

— Мы не хотим умирать, когда в душу закрадывается сомнение, что снова вовлечены в бойню капиталистов. Нет сил с лёгкой душой двигаться вперёд — нужна уверенность перед смертью, что умираем за дело народа, а для этого требуется, чтобы вся власть была в руках Советов рабочих и солдатских депутатов…

Но среди делегатов большевики оказались в меньшинстве. Именно поэтому Ленин, уловив настроения армейской массы, принял решение поддерживать любые требования солдат и сделал ставку на лозунг, понятный и привлекательный для них: немедленный мир с немцами! Сколько бы его ни обвиняли в отсутствии патриотизма, в пораженчестве и прямом предательстве, на митингах Ленин повторял вновь и вновь:

— Товарищи солдаты, кончайте воевать, идите по домам. Установите перемирие с немцами и объявите войну богачам!

Ленин понял: если что-то и способно привлечь солдат на сторону большевиков, то только обещание закончить войну, демобилизовать армию и отпустить одетых в серые шинели крестьян домой — к семьям и земле. Владимир Ильич оказался прав. Солдаты не хотели воевать и бросали винтовку при каждом удобном случае, и заставить их не только продолжать войну, но и хотя бы тащить армейскую лямку было невозможно. Чем дальше, тем бóльшую роль играли не политики и даже не генералы, а толпа. Толпа вооружённая. В основном солдаты.

В общем, большевики не распыляли идеологию, а били в одну точку и неуклонно завоёвывали сторонников в той среде, которой побаивались и за которую боролись все тогдашние политические силы: среди рабочих и солдат. К середине июня эта политика принесла первые ощутимые плоды.

«Мчится автомобиль с красным флагом с солдатами, пулемётом, и барышня там зачем-то сидит, и косичка у неё маленькая-маленькая рыженькая, — писал Михаил Пришвин. — “Ура!” — кричит, и из автомобиля стреляют: салют!»

На фронт ехать они не хотели. Им нравилась свободная столичная жизнь.

«Грузовик, — вспоминал Иван Бунин, — каким страшным символом остался он для нас, сколько этого грузовика в наших самых тяжких и ужасных воспоминаниях! С самого первого дня своего связалась революция с этим ревущим и смердящим животным, переполненным сперва истеричками и похабной солдатнёй из дезертиров, а потом отборными каторжниками».

Страстное стремление к полной свободе вдруг реализовалось. Решительно ничто не сдерживало — нет ни полиции, ни закона. Можно безнаказанно попользоваться чужим. И покататься, постранствовать — солдаты смело осваивали блага городской цивилизации. Но чёрный автомобиль, набитый солдатами, — это ещё и метафора. Образ России, мчащейся в неизвестность.

В 1917 году развалилась не только армия, но и единое государство. На Украине начались споры: оставаться частью России или добиваться независимости?

Вернувшийся в Петроград вместе с другими лидерами большевиков Ленин столкнулся с тем, что его однопартийцы, вошедшие в Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов (Петросовет), были готовы сотрудничать с Временным правительством.

В то же время сам Ильич на такое сотрудничество настроен не был, поскольку считал, что необходимо переходить к «пролетарскому этапу революции». Под этим он понимал захват власти в интересах пролетариата и крестьянства, а также немедленное прекращение участия страны в войне.

«Апрельские тезисы» представляют собой 10 пунктов, которые смело можно назвать основой учения Ленина, а также программой действий большевиков в дореволюционный период:

1. «Кончить войну истинно демократическим, не насильническим, миром нельзя без свержения капитала».

2. «Переход от первого этапа революции, давшего власть буржуазии в силу недостаточной сознательности и организованности пролетариата, ко второму её этапу, который должен дать власть в руки пролетариата и беднейших слоёв крестьянства».

3. «Никакой поддержки Временному правительству».

4. «Пока мы в меньшинстве, мы ведём работу критики и выяснения ошибок, проповедуя в то же время необходимость перехода всей государственной власти к Советам рабочих депутатов».

5. «Не парламентарная республика, а республика Советов рабочих, батрацких и крестьянских депутатов по всей стране, снизу доверху. Устранение полиции, армии, чиновничества».

6. «Конфискация всех помещичьих земель. Национализация всех земель в стране».

7. «Слияние немедленное всех банков страны в один общенациональный банк и введение контроля над ним».

8. «Не “введение” социализма как наша непосредственная задача, а переход тотчас лишь к контролю за общественным производством и распределением продуктов».

9. «“Партийные задачи” Российской социал-демократической рабочей партии (большевиков) — РСДРП (б).

10. «Инициатива создания революционного Интернационала».

Впервые Ленин зачитал свои тезисы в ночь с 3 (16) на 4 (17) апреля на собрании большевиков в особняке балерины Матильды Кшесинской, который после событий февраля стал базой Петербургского комитета РСДРП (б), его военной организации, а затем и ЦК РСДРП (б). А уже на следующий день Ильич отправился в Таврический дворец, где выступил на собрании большевиков, участвовавших во Всероссийском совещании Советов рабочих и солдатских депутатов.

«Встреченные петроградской верхушкой большевиков с изумлением и неприязнью, идеи Ленина имели большой и значимый успех среди новых рекрутов партии, которых Сталин совершенно правильно называл практиками, противопоставляя их теоретикам», — так пишут об этих события авторы справочного издания «Чёрная книга коммунизма».

Действительно, на тезисы Ленина присутствовавшие отреагировали довольно жёстко: видный большевик Александр Богданов назвал выступление Ильича «бредом сумасшедшего», а сам Ленин был вынужден покинуть собрание, не использовав своё право на ответ публике.

Не поддержали «Апрельские тезисы» и в ЦК РСДРП (б). Ленину пришлось бороться на нескольких фронтах: ему противостояли меньшевики, эсеры, а также некоторые лидеры большевиков. Благодаря своей харизме и настойчивости Ильич смог в довольно короткий срок убедить в необходимости принятия тезисов большинство партийных организаций. Так, Петроградская общегородская конференция большевиков одобрила их уже 14 (27) апреля. А на 7-й Всероссийской (Апрельской) конференции РСДРП (б) «Апрельские тезисы» были поддержаны большинством делегатов.

«Запутались бедные русские социал-шовинисты, социалисты на словах, шовинисты на деле», — этими словами, обращёнными к Георгию Плеханову и его сторонникам, Ленин заканчивает свою статью.

Действительно, с этого момента раскол оформился окончательно. Отныне Ленину и его соратникам пришлось активно противостоять меньшевикам и представителям радикально настроенных либеральных кругов.

На момент апреля большевики не были самой популярной социалистической партией (тем более, в обществе в целом), а в провинции, например, на Урале, они до июля состояли в объединённых с меньшевиками партийных комитетах.

Безусловно, их влияние, особенно в армии и в рабочей среде, возрастало, о чём можно судить по Апрельской демонстрации (3–4 мая по новому стилю), направленной против политики Временного правительства, но в Советах сильнее были эсеры и меньшевики.

Петросоветом руководили эсеры и меньшевики, которые стремились поддерживать Временное правительство и сдерживать слабые ещё элементы «двоевластия» со стороны Советов. Но в апреле становилось очевидным, что социалисты рано или поздно вслед за Керенским пополнят «буржуазное» правительство, спасая его падающий авторитет.

Межрайонцы были преимущественно партийными интеллигентами, стремившимися к воссоединению революционных элементов как большевизма, так и меньшевизма. Любопытно, что в 1917 году Луначарский сначала был против объединения с большевиками, хотя с 1918 года никогда уже не поддерживал ни одну внутрипартийную оппозицию. Большинство бывших межрайонцев были репрессированы в 1930-е годы.

Сталин был одним из руководителей ЦК и Петроградского комитета партии, а также редактором «Правды», он оперативно изменил взгляды от поддержки Временного правительства и объединения с меньшевиками до поддержки «Апрельских тезисов» Ленина. Однако по сравнению с другими видными большевиками Сталин был практически неизвестен в массах.

В стране была революция, решались важные вопросы, и политики масштаба Ленина и Троцкого могли преодолеть личные антипатии на основе согласия по текущим вопросам.

В США не сразу поняли, что произошло в России. Кто-то в своё время парадоксально заметил: «12 марта 1917 года западные газеты писали о падении Багдада, не заметив падения Петрограда». Разгром британскими войсками армии Оттоманской империи в битве за Багдад был значительным событием Первой мировой войны. Выход на улицы Петрограда учебной команды запасного батальона Волынского полка, убившей своего командира и подбившей к мятежу солдат других полков, находившихся в соседних с ними казармах, остался для иностранной прессы незамеченным. Лишь через четыре дня газета The New York Times вышла под гигантской шапкой: «Революция в России. Царь отрекается. Михаил стал регентом. Императрица скрывается. Прогерманские министры, как сообщается, убиты».

Ни одна из фраз не соответствовали истине. Судя по всему, в Вашингтоне поверхностно представляли, что происходило в Петрограде. Согласно доступным архивным материалам, одним из первых 17 марта о событиях в российской столице сообщил в Вашингтон посол США в Стокгольме со слов представителей России. Он извещает, что революционное движение, судя по всему, охватило всю Россию. И добавляет мнение, сложившееся в дипломатических кругах Стокгольма, что если правительство России останется в руках умеренной партии, как в настоящее время, то это развитие событий будет благоприятным для страны и мира. Если власть перейдёт экстремистской партии, исход будет более сомнительным.

Именно очень приблизительное представление о событиях в России, надежды на создание демократического режима и заинтересованность в сохранении России как союзника в Первой мировой войне и сформировали отношение Соединённых Штатов к власти, пришедшей на смену монархии. Президент Вудро Вильсон был демократом, но называл себя прогрессистом. Хотя он был профессор и политик, он явно мало что понимал о большевиках. Когда Февральская революция была объявлена и стала известна миру, Америка решила вступить в войну не только потому, что Россия стала более-менее демократичной, но Америка стала частью Антанты: Великобритании, Франции и России. Америка признала новое демократическое государство Россия сразу. И держалась этого признания.

Даже когда большевики пришли к власти, были сторонники признания нового режима, потому что они думали, что это новый вариант старого друга или совсем нового друга. Были переговоры с американскими представителями и представителями большевистского режима в самом начале, но потом это всё прервалось. То, что большинство американских историков считают началом Гражданской войны — это мятеж чехословацкого легиона в Сибири, который открыл волну антибольшевистских восстаний в Российской империи и был началом Гражданской войны. Вильсон пользовался случаем чехословацкого легиона для оправдания американской интервенции в большевистскую революцию. Сначала Америка была заинтересована в том, чтобы Россия осталась на стороне Антанты в войне против Германии и Австро-Венгрии, но после свержения Временного правительства и царского правительства большевики уже представляли другую Россию. Американские представители в Петрограде с трудом стали понимать, что там происходит.

Америка, по мнению некоторых историков, несёт какую-то вину за то, что они были частью давления со стороны Антанты за то, чтобы Россия не только осталась в войне, но вела новую кампанию. Керенский одобрил новое наступление против немцев. Это был крах, это привело к новым беспорядкам в России и новым антивоенным выступлениям. Так что Антанта была виновна в том смысле, что она ожидала от России того, что Россия не могла дать.

В семнадцатом году выяснилось, что самое опасное для начальства — проявить слабость. Если бы глава Временного правительства Александр Фёдорович Керенский действовал методами большевиков, нещадно уничтожая своих врагов, кто бы лишил его власти?

«Ведомство политического сыска доложило руководству Военного министерства о заговорщических планах некоторых правых и левых организаций, — вспоминал начальник политуправления Военного министерства Фёдор Степун. — Мы решили добиться от Керенского ареста и высылки некоторых подозрительных лиц. После длившихся до полуночи разговоров Керенский согласился с нашими доводами».

Но когда утром адъютант принёс указ о высылке, Керенский наотрез отказался его подписать. Бледный, усталый, осунувшийся, он склонился над проектом указа, моргая красными, воспалёнными веками и мучительно утюжа ладонью наморщенный лоб. Руководители Военного министерства стояли над ним и настойчиво внушали ему: подпиши. Керенский вдруг вскочил со стула:

— Нет, не подпишу! Какое мы имеем право, после того как мы годами громили монархию за творящийся в ней произвол, сами почём зря хватать людей и высылать без серьёзных доказательств их виновности? Делайте со мною что хотите, я не могу.

В другой раз Керенскому принесли на подпись только что вынесенный на фронте смертный приговор. Не подписал! Заменил тюремным заключением…

На совещании один из генералов похвастался своим успехом: не желавший сражаться полк, узнав, что дезертиры будут расстреляны, немедленно вернулся на позиции. Генералу зааплодировали. Керенский возмутился:

— Как можно аплодировать, когда вопрос идёт о смерти? Разве вы не понимаете, что в этот час убивается частица человеческой души?

Видеть в его словах проявление слабости и безволия могут только нравственные уроды, заметил современник. Как не сравнить реакцию Керенского с поведением советских вождей, требовавших, чтобы вынесение бесчисленных смертных приговоров обязательно сопровождалось одобрительными аплодисментами…

Февральская революция воспринималась как Пасха, как чудесное избавление от проблем и несчастий. Все поздравляли друг друга и троекратно целовались. Но праздник быстро превратился в буйство, хулиганство, грабежи, драки, убийства. Люди привыкли полагаться на высшее начальство, которое всем управляет. Нет начальства — исчез и порядок?

Классик социологической науки Питирим Сорокин, который позднее эмигрирует в Америку, писал летом семнадцатого: «Вот перемены, произошедшие в Петрограде за месяц революции. Улицы загажены бумагой, грязью, экскрементами и шелухой семечек подсолнуха. Солдаты и проститутки вызывающе занимаются непотребством.

— Товарищ! Пролетарии всех стран, соединяйтесь. Пошли ко мне домой, — обратилась ко мне раскрашенная девица.

Очень оригинальное использование революционного лозунга!»

Общество верило: уйдёт Николай II — и жизнь в России устроится на европейский лад ко всеобщему удовольствию. Вышло наоборот. Хаос и анархия, да ещё в военное время, разрушали экономику. Рубль обесценивался. Жизнь стремительно ухудшалась. Это рождало массовое возмущение. А кто виноват? Новая власть. Те, кто взял власть в феврале, Временное правительство.

«Полиция всё же следила за внешним порядком, — записывал в дневнике один из москвичей, — заставляла дворников и домовладельцев очищать от тающего снега крыши, дворы, тротуары и улицы. А теперь, при свободе, всякий поступает как хочет. На улицах кучи навоза. Мы все парили в облаках, а теперь начинаем спускаться на землю и с грустью соглашаемся, что полная свобода дана ещё несколько преждевременно».

Улицы не убирают, туалеты не чистят, поезда и трамваи не ходят… От власти требовали навести порядок, если надо — проявить жестокость. Министры отвечали:

— Основою политического управления страной Временное правительство избрало не принуждение и насилие, но добровольное подчинение свободных граждан… Временным правительством не было пролито ни капли народной крови.

Да, Александр Фёдорович не пролил крови. Не вошёл в историю палачом, тюремщиком и губителем собственного народа. Матери не проливали слёз на сыновьих могилах по его вине. И если есть высший суд, то такие грехи, как тщеславие, суетность да малая толика позёрства, ему простятся. Не вина, а беда его в том, что властители такой страны, как Россия, делаются из другого, куда более жёсткого материала.

К примеру, будущий советский военный министр, разгромивший последнего командующего белой армии барона Врангеля и вернувший России Крым, Михаил Фрунзе прекрасно учился. У него в юности обнаружились задатки настоящего учёного. Собранный им во время путешествия по Семиречью гербарий и по сей день хранится в Ботаническом институте Академии наук в Санкт-Петербурге. Получив в гимназии золотую медаль, поехал учиться в столицу.

Из всего многообразия политических сил Фрунзе выбрал самых радикальных социалистов — вступил в партию большевиков. Заправский охотник, с детства владевший оружием, организовал боевую дружину. Как легко мягкий и чувствительный юноша, намеревавшийся стать кабинетным учёным, превратился в уличного революционера, собиратель гербария для Ботанического сада — в боевика, готового стрелять в людей!

Жизнь в подполье его изменила. Не могла не изменить. Это была аморальная, циничная и преступная среда. Мы просто никогда об этом не думали, приученные восхищаться революционерами.

Плотник Фома Качура стрелял в губернатора Харькова князя Оболенского, участвовавшего в подавлении крестьянского восстания. Качура использовал пули, отравленные стрихнином. Губернатор был ранен. Стрихнин не подействовал. Но другой боевик обратился к боевым товарищам:

«Чтобы победить врага, недостаточно мужества и готовности умереть. Статистика ранений от огнестрельного и холодного оружия доказывает, что люди, получившие даже по нескольку ран, часто выздоравливали. Сотни шпиков, стражников, жандармов и тому подобной сволочи отлично выздоравливали от пуль браунинга и маузера… Надо быть совсем кретином или просто симпатизировать врагам народа, чтобы не признать, что единственно рациональный способ поражения противника — употребление отравленного оружия. Побольше святой ненависти к врагу! Воспитывайте в себе готовность собственными руками вонзить в бок опричника отравленный кинжал, влепить ему в живот отравленную пулю, и победа будет за вами».

Биологическое оружие революционеры всё же сочли непрактичным, а вот огнестрельное то и дело пускали в ход. Фрунзе, не испытывая никаких сомнений, стрелял в полицейских. Не всякий на это способен. В сознании человека должен произойти какой-то радикальный сдвиг, прежде чем он перейдёт к насилию. Зато, если этот внутренний переворот свершился, он становится хладнокровным и безжалостным убийцей.

Конечно, молодой подпольщик часто боялся показаться трусом или недостаточно надёжным. Начинающие боевики доказывали друг другу свою храбрость и презрение к врагу… Но главным было твёрдое убеждение в том, что убивать необходимо во имя высшей цели. Идеология и вера словно выдавали лицензию на праведный гнев. Заповедь «не убий» неприменима в революционных условиях. Убийство политического врага не только необходимость, но и долг.

В 1917 году подпольщики, презревшие мораль и нравственность, внезапно оказались у руля государства. Отныне они будут определять судьбу России.

4 марта большевик Фрунзе был назначен начальником городской милиции Минска. Он приказал разоружить полицейских и жандармов (те и не сопротивлялись) и выпустить из тюрьмы Пищаловского замка политических заключённых.

Временное правительство сразу оказалось под огнём яростной критики со всех сторон. Это была первая власть в России, которая позволяла себя как угодно оценивать — и не карала за это, потому новых руководителей страны разносили в пух и прах. Фрунзе тоже обрушился на Временное правительство: «Свобода слова и печати урезаны. Стеснена, а частью прямо уничтожена свобода собраний. Введена смертная казнь».

Наверное, Михаил Васильевич был искренен в своём возмущении. Но очень скоро его собственная большевистская партия полностью уничтожит все эти свободы, и это нисколько не смутит Фрунзе. А смертная казнь станет повседневным методом расправы с политическими противниками.

Страсти накалялись постепенно. Но общество быстро подготовило себя к террору. Едва отрёкся от престола император, как 1 марта 1917 года в газете «Известия Петроградского совета рабочих депутатов» появилась заметка под названием «Враги народа». Речь шла об аресте царских министров. Кажется, это первое использование словосочетания, которое станет таким пугающим, — «враг народа».

И сам Фрунзе вскоре заговорит другим языком:

— Мы не размазня вроде Керенского. Да, мы жестоко расправляемся с врагами. А врагов у нас много…

В мае 1917 года председателем Центробалта был избран Дыбенко. Молодой Павел Дыбенко начинал грузчиком в рижском порту. Свободная и разгульная портовая жизнь его устраивала, а силой бог не обидел. За уклонение от воинской повинности он был в ноябре 1911 года арестован. Его передали на призывной участок. Высокого и крепкого Дыбенко зачислили на Балтийский флот. Он окончил минную школу, служил корабельным электриком.

Анархистская натура Дыбенко не принимала суровой флотской дисциплины. Служба вызывала ненависть и отвращение. И он присоединился к тем, кто намеревался разрушить всю существующую систему, — к большевикам.

В разгар войны, осенью 1915 года, его зачислили в отдельный морской батальон, который бросили на фронт, чтобы поддержать сухопутные войска. Но флотское начальство на редкость неудачно подобрало личный состав. Батальон не желал воевать.

Моряки, вспоминал Павел Ефимович, отказались идти в наступление:

— Нас не кормят, офицеры забрали наши деньги, не хотим воевать!

Батальон отозвали в Ригу, разоружили и расформировали. Дыбенко приговорили к двум месяцам тюремного заключения. От дальнейших неприятностей спасла Февральская революция. Дыбенко до такой степени не хотел больше никому подчиняться, что стал главным борцом за демократизацию на флоте. Высокий рост, зычный голос, умение выступать и увлекать за собой сделали его заметной фигурой среди балтийцев.

Он участвовал в мае 1917 года в организационном собрании высшего выборного коллектива военных моряков — Центрального комитета Балтийского флота. В знаменитый Центробалт вошли тридцать три моряка, из них только шестеро были большевиками. Тем не менее именно большевика Дыбенко избрали председателем.

Павел Ефимович добился принятия устава, в котором говорилось, что распоряжения командования флота исполняются исключительно с разрешения Центробалта. Временному правительству пришлось смириться. Балтийские моряки — сила, с которой никто не рисковал ссориться. Сухопутные войска сражались на фронте, далеко от Петрограда, а балтийцы были рядом, разгуливали по столице, и правительство понимало, что лучше иметь их в союзниках.

Дыбенко с товарищами отправились в Петроград, на приём к главе Временного правительства. Вес и роль балтийцев были таковы, что Александр Керенский незамедлительно их принял и узаконил существование Центробалта. Павел Ефимович беседовал с Александром Фёдоровичем на равных, если не свысока.

В июне Керенский приказал командованию Балтийского флота сформировать из добровольцев шесть ударных батальонов и отправить их на фронт. Дыбенко отменил приказ. Балтийцы не считались с Временным правительством, считая его слабым и нерешительным. Павел Ефимович встретился с Лениным. Владимир Ильич отчаянно нуждался в поддержке балтийских моряков, но с некоторой опаской посматривал на импульсивного и поддающегося эмоциям союзника.

— Смотрите не набедокурьте, — говорил Ленин, — а то я слышал, что вы там с правительством не ладите. Как бы чего не вышло…

— Ничего, — ответил Дыбенко, — это наговоры, мы люди скромные и вперёд батьки в пекло не полезем.

Но именно это Павел Ефимович и сделал в силу своего необузданного темперамента и авантюрного характера. 1 июля 1917 года на заседании Центробалта Дыбенко предложил арестовать комиссара Временного правительства и взять в свои руки средства связи и контроль над действиями командования флотом. В Петроград на миноносцах отправилась делегация с требованием передать власть Советам. Делегацию задержали. Тогда в Петроград отправились ещё три миноносца, на одном из них находился и Дыбенко. Но июльская попытка большевиков захватить власть не удалась. 5 июля Дыбенко, как и почти все лидеры большевиков, был арестован.

Большевиков держали в тюрьме на Арсенальной набережной. Она состояла из двух крестообразных зданий и потому называлась «Кресты». А в женской тюрьме сидела член Петроградского совета Александра Коллонтай, с которой у Дыбенко начался роман.

Дыбенко казался олицетворением мужественности и пользовался большим успехом у слабого пола. Александра Михайловна по уши влюбилась в матроса-балтийца:

«Люблю в нём сочетание крепкой воли и беспощадности, заставляющее видеть в нём “жестокого, страшного Дыбенко”. Это человек, у которого преобладает не интеллект, а душа, сердце, воля, энергия… Наши встречи всегда были радостью через край, наши расставания полны были мук, эмоций, разрывающих сердце. Вот эта сила чувств, умение пережить полно, сильно, мощно влекли к Павлу».

В тюрьме она писала подруге:

«Первые дни мне всё казалось, что я участвую в американском фильме, там в кинематографе так часто изображаются тюрьма, решётка и все атрибуты правосудия! Странно, что первые дни я много спала. Кажется, выспалась за все эти месяцы напряжённой работы. Но потом настали и тёмные дни. Трудно передать своё душевное состояние. Кажется, преобладающая нота была в те тяжёлые дни — ощущение, будто я не только отрезана, изолирована от мира, но и забыта. Казалось, что, кроме тебя, обо мне уже никто не помнит».

Она сильно ошибалась. Тюремное заключение придало ей героический ореол. Её имя гремело в революционном Петрограде. 1917 год для них с Дыбенко был звёздным часом. Пока она сидела в тюрьме, прошёл шестой съезд партии большевиков. И не кого-нибудь, а именно Александру Коллонтай избрали почётным председателем.

Немцы не озаботились созданием в России сильной агентуры влияния, но французы, а особенно англичане, своего не упустили, дополняя экономическое проникновение политическим, идеологическим — в общем, были везде, где только можно. Именно это, проантантовское лобби и пришло к власти в феврале семнадцатого. Потому и ведут англичане себя с такой феноменальной наглостью, выдавая российскому правительству предписания: что ему надлежит предпринять.

4 июля английское посольство передало министру иностранных дел Терещенко «советы» — что необходимо предпринять, дабы навести порядок в Петрограде. Это:

1. Восстановление смертной казни по всей России для всех подведомственных военным и морским законам.

2. Потребовать от солдат, принимавших участие в незаконной демонстрации, выдачи агитаторов для наказания.

3. Разоружение всех рабочих в Петрограде.

4. Организацию военной цензуры с правом конфисковать газеты, возбуждающие войска или население к нарушению порядка или военной дисциплины.

5. Организацию в Петрограде и других больших городах «милиции» под командой раненых офицеров, из солдат, раненных на фронте, выбирая предпочтительно людей в возрасте 40 лет и больше.

6. Разоружение и превращение в рабочие батальоны всех полков в Петрограде и уезде, если они не признают всех вышеуказанных условий.

Эти условия были, в общем, выполнены — хотя и не до конца. Полностью последовать рекомендациям англичан правительство не решилось. Смертную казнь, например, ввели только на фронте, в тылу не посмели, и правильно — иначе в столице уже в июле можно было получить полновесный мятеж гарнизона.

13 июля было созвано большевистское совещание по тактике, где Ленин предложил снять лозунг «Вся власть Советам» и взять курс на вооружённое восстание. И хотя тогда эта резолюция не прошла, его услышали.

Итогом июльских событий стал рост как численности РСДРП (б), так и влияния большевиков. За три недели петроградская организация увеличилась на 2500 человек (около 8 %). Рядовые меньшевики и эсеры, возмущённые политикой своих депутатов в Советах, меняли партийные билеты на большевистские. Социалистов выжимали из Советов и разного рода комитетов, а их место занимали большевики. О том же сообщали с мест.

Шестой съезд партии собрался в ситуации, когда партию большевиков преследовали, и проходил с 26 июля по 3 августа в полулегальной обстановке. Ленина на съезде не было: лидеры большевиков скрывались от ареста. На нём присутствовали 157 делегатов с решающим и 112 с совещательным голосом. «Главный кадровик» Свердлов делал доклад об успехах за прошедшие со дня Апрельской конференции три месяца. За это время число членов партии увеличилось более чем вдвое: с 80 до 180 тысяч человек, не считая сочувствующих. Петроградская организация насчитывала 41 тыс. человек, Москва вместе с областью — 50 тыс., Урал — 25 тыс., Донецкий бассейн — 16 тыс., Киев — 10 тыс., Кавказ — 9 тыс., Финляндия — 12 тыс., Прибалтика — 14 тыс., Поволжье — 13 тыс., Одесса — 7 тыс., Сибирь — 10 тыс., Минск — 4 тыс., Север — 1,5 тыс., военные организации — 26 тыс. Число организаций увеличилось вдвое: с 78 до 162. До июльских событий партия имела 41 газету с суммарным ежедневным тиражом в 320 тыс. экземпляров, выходивших на разных языках народов Российской империи. После июльских событий формальные тиражи уменьшились, но Временное правительство сделало большевикам такую рекламу, что их издания проходили теперь через десятки рук, так что реально тиражи выросли, и намного.

Партия всё равно была небольшой — в то время бурно росли все левые организации. Но свобода рук, отсутствие каких бы то ни было обязательств, а также полное неимение тормозов давали этой маленькой кучке большие преимущества, и её влияние росло на глазах.

На том же съезде совершенно неожиданно выдвинулся человек, выхода которого на первые роли не ждали. В отсутствие Ленина два основных доклада — отчётный и о политическом положении — прочитал Сталин. До того он не выходил на политическую сцену, занимаясь, как писал историк Александр Рабинович, «административными» делами. Правда, это опять же были дела особого свойства. Едва приехав в марте 1917 года из ссылки в Петроград, Сталин взял в свои руки «Правду» и стал её редактором. Он же был посредником между ЦК РСДРП (б) и ЦИКом Советов во время июльских событий. Он же разруливал конфликт вокруг Петропавловской крепости, когда военный представитель ЦИКа эсер Кузьмин рвался устроить кровавый штурм — Сталин сумел тогда всех успокоить и предотвратить кровопролитие. Он же уговорил Чхеидзе обратиться в газеты с просьбой остановить провокационные публикации о Ленине. Касательно внутрипартийных дел известно, что Сталину вместе со Свердловым в конце июля поручили изъять у так и не угомонившейся «Военки» деньги, чтобы она не могла выпускать свою газету — деньги забрали, по поводу чего деятели «Военки» жаловались в ЦК. И вдруг оказалось, что этот конкретный деятель способен ещё и выступать с докладами — да с какими! Он сумел разъяснить достаточно сложные вещи из области политики и экономики просто, понятно и при этом без профанации.

«Надо, чтобы рабочие, крестьяне и солдаты поняли, что без свержения существующей власти им не получить ни воли, ни земли… Вопрос стоит не об организации власти, а об её свержении, а когда мы получим власть в свои руки, сорганизовать её мы сумеем».

Пока что союзники рассматривали Россию как поставщика пушечного мяса во время войны и потенциальную колонию после её окончания, а в большевиках видели только досадную помеху.

Сталин на съезде сказал обо всём этом просто и жёстко.

«Есть ещё… фактор, усиливший контрреволюционные силы в России: это союзный капитал. Если союзный капитал, видя, что царизм идёт на сепаратный мир изменил правительству Николая, то ему никто не мешает порвать с нынешним правительством, если оно окажется неспособным сохранить «единый» фронт. Милюков сказал на одном из заседаний, что Россия расценивается на международном рынке как поставщик людей и получает за это деньги, и если выяснилось, что новая власть в лице Временного правительства неспособна поддержать единого фронта наступления на Германию, то не стоит и субсидировать такое правительство. А без денег, без кредита правительство должно было провалиться. В этом секрет того, что кадеты в период кризиса возымели большую силу. Керенский же и все министры оказались куклами в руках кадетов. Сила кадетов в том, что их поддерживал союзный капитал».

На том же съезде была утверждена и экономическая программа большевиков: конфискация помещичьей земли и национализация всей земли в стране, национализация банков, рабочий контроль над производством и распределением. О полной национализации промышленности они пока что не говорили — это получится в ходе дальнейших событий само собой, но о том, что они собираются вмешиваться в процесс производства и регулировать его, а также национализировать то, что посчитают нужным, большевики заявляли.

Программа большевиков была с первого до последнего слова популистской, зато народ на неё откликнулся.

Новый состав ЦК партии выбирали закрытым голосованием. Выбрали двадцать одного члена ЦК и десять кандидатов. Результаты на съезде не объявили. Только назвали фамилии четырёх человек, получивших наибольшее число голосов, — Ленин, Зиновьев, Троцкий, Сталин. Коллонтай тоже ввели в состав ЦК. Она узнает об этом, когда выйдет на свободу и вернётся к политике.

И, кроме прочего, на съезде в партию вошла небольшая группа так называемых «межрайонцев», сформировавшаяся в 1913 году и состоявшая из меньшевиков и бывших большевиков, в своё время вышедших из РСДРП (б). Вместе с группой партия приобрела и её лидера — будущего виднейшего своего деятеля и свою хроническую головную боль. Это был меньшевик Лев Бронштейн, известный под партийным псевдонимом Троцкий.

Первоначально лидеров большевиков собирались судить за попытку организовать военный переворот. Но Керенскому не хватило воли и решимости.

21 августа Александру Михайловну освободили из тюрьмы под залог — «ввиду плохого состояния здоровья». Максим Горький и его жена, известная актриса Мария Андреева, письменно поручились, что Александра Михайловна не сбежит.

Павел Дыбенко был освобождён 4 сентября — тоже под залог и без права выезда в Гельсингфорс, где находилась главная база флота. Не обращая внимания на запрет, на следующий день Дыбенко на миноносце вернулся к своим морякам.

После июльских событий Керенский распорядился Центробалт распустить. Но его распоряжения вне Зимнего дворца, резиденции правительства, практически никто не исполнял. Дыбенко вновь стал председателем Центробалта. Два месяца за решёткой нисколько не испугали Дыбенко. Та лёгкость, с которой он вышел из тюрьмы, напротив, убедила его в очевидной слабости Временного правительства. На съезде Советов Северной области Дыбенко держал речь от имени Балтийского флота:

— Флот категорически отказывается выполнять какие бы то ни было приказы Временного правительства… Все силы и средства Балтийского флота — в распоряжении съезда. В любой момент флот по вашему зову готов к выступлению.

3 (16) июля 1917 года в Петрограде начались стихийные антиправительственные демонстрации солдат, рабочих и матросов, вылившиеся в июльский политический кризис, который привёл к завершению периода «двоевластия» и переходу власти в руки Временного правительства.

Поводом к началу выступлений послужили события конца июня — начала июля. Провал июньского наступления российской армии на Юго-Западном фронте, во многом обусловленный деморализацией войск в условиях революции, закончился расформированием революционных воинских частей, которое вызвало критику Временного правительства со стороны левых сил. 2 (15) июля из состава правительства вышли члены Конституционно-демократической партии (кадеты), угрожая представителям партии социалистов-революционеров и Российской социал-демократической рабочей партии (РСДРП) разорвать правительственную коалицию. Правительственным кризисом воспользовались сторонники анархии, агитировавшие выступить против власти. На следующий день по призыву солдат 1-го пулемётного полка в Петрограде начались стихийные антиправительственные демонстрации, в которых приняли участие солдаты ряда частей гарнизона города и рабочие заводов столицы.

Партия большевиков (РСДРП (б)), которая обладала большим влиянием на солдат и рабочих Петрограда, считала выступление преждевременным, однако не смогла сдержать натиск масс и в ночь на 4 (17) июля решила возглавить их, чтобы придать движению максимально мирный характер. В тот же день к демонстрантам присоединился прибывший из Кронштадта отряд моряков Балтийского флота и солдат под руководством Ф. Ф. Раскольникова. Демонстрация проходила под лозунгом «Вся власть Советам!». Численность демонстрантов по разным оценкам достигала 400–500 тыс. человек, из которых 40–60 тыс. являлись солдатами.

Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет (ВЦИК), запретивший проведение демонстрации, объявил её «большевистским заговором», отклонил требования демонстрантов и в ночь на 5 (18) июля постановил, что «вся полнота власти» должна остаться у Временного правительства. В ряде мест столицы по демонстрантам был открыт огонь из окон и с крыш зданий, а сторонники правительства вышли на контрдемонстрации.

Для наведения порядка Временное правительство вызвало в Петроград отряды с фронта общей численностью 15–16 тыс. военнослужащих, и уже к вечеру 5 (18) июля верные правительству войска установили контроль над центром города, разгромили типографию и редакцию большевистской газеты «Правда». Тогда же Центральный Комитет РСДРП (б) опубликовал обращение с призывом о прекращении демонстрации. На следующий день матросы Балтийского флота, укрывшиеся в Петропавловской крепости, были вынуждены сдать оружие и отправиться в Кронштадт, а большевики — покинуть особняк М. Ф. Кшесинской, занятый ими после Февральской революции и превращённый в штаб партии.

Эсеро-меньшевистские Советы передали всю полноту власти в руки Временного правительства, которое организовало Особую следственную комиссию для выяснения всех обстоятельств массовых июльских выступлений, тем более что под влиянием событий в Петрограде антиправительственные демонстрации прошли также в Москве, Иваново-Вознесенске, Орехове-Зуеве, Нижнем Новгороде, Красноярске, Томске и других крупных городах России.

Воинские части, в полном составе участвовавшие в демонстрации, были разоружены и расформированы, а их личный состав отправлен на фронт. По обвинению в организации и руководстве вооружённым выступлением против государственной власти были арестованы многие большевики — непосредственные участники июльских событий. По первоначальным итогам расследования 13 человек, в том числе Г. Е. Зиновьев, В. И. Ленин, А. В. Луначарский, А. М. Коллонтай, Ф. Ф. Раскольников, Л. Д. Троцкий, были обвинены в том, что они вошли в соглашение с агентами Германии с целью дезорганизации армии и тыла, получали из-за рубежа денежные средства для пропаганды среди населения и войск идеи «отказа от военных действий против неприятеля» и организовали вооружённое восстание против верховной власти.

Как пишет доктор философских наук Игорь Чубайс, в России действовала малочисленная группа, получавшая огромную финансовую, военную и другую помощь от воюющих с Россией германцев. Кайзер понял, что Германия не выдерживает войну на два фронта, и потому искал любых антироссийских союзников. В лице Ленина он нашёл то, что искал.

Ещё во времена Русско-японской войны Ленин сотрудничал с японской разведкой и получал от неё финансирование. С началом Первой мировой войны Ленин, находясь за рубежом, открыто выступил за поражение своего правительства и стал получать деньги от Австро-Венгрии и Германии. Большевиками была развёрнута мощная антивоенная кампания и подготовка уличных выступлений для свержения Временного правительства. Германские военные согласовывали с ленинцами график военных действий. Так, 3–5 июля большевики вывели на улицы обкуренных балтийских моряков, а немецкие войска вели наступление на восточном фронте.

Арестованные не признали себя виновными, а обвинение против большевиков в организации демонстрации было опровергнуто привлечёнными к следствию свидетелями. Дальнейшее расследование причин возникновения июльской демонстрации в Петрограде было прервано Октябрьской революцией 1917 года.

Имеются также сведения, что российские социал-демократы получали деньги из немецких источников и до этого. Так, ещё в 1907 году, когда у устроителей V съезда РСДРП возникли финансовые затруднения, 300 фунтов на проведение съезда (1 фунт был равен примерно 10 рублям) было получено организаторами съезда от ЦК Социал-демократической партии Германии.

Накануне революции партия большевиков находилась в крайне бедственном финансовом положении. Начальник петроградского охранного отделения Глобачёв отмечал: «…денежные средства их организаций незначительны, что едва ли имело бы место в случае получения немецкой помощи». С 1 декабря 1916 года по 1 февраля 1917 года в кассу партии поступили 1 тыс. 117 руб. 50 коп. В марте А. М. Горький пожертвовал 3 тыс. руб. Центральный орган РПК (б) — «Правда» — в марте имела всего 8 тыс. подписчиков. Однако уже в следующем месяце деятельность партии большевиков активизировалась многократно. Так, в апреле партия уже издавала 17 ежедневных газет общим тиражом в 320 тыс. и общим еженедельным тиражом 1 млн 415 тыс. экземпляров. К июлю количество газет поднялось до 41, ежедневный тираж — до 320 тыс. экземпляров. К этому следует прибавить постоянное печатание листовок, при том что за один тираж листовок большевики платили по 10 тыс. рублей. Тогда же ЦК приобрёл собственную типографию за 260 тыс. руб. Только при двух обысках (в Василеостровском и Петербургском районах, 8 июля) у двух ответственных членов партии было изъято около 15 тыс. рублей. При этом ежемесячные членские взносы составляли в среднем 1 р. 50 коп. а сама партия насчитывала 24–25 тысяч человек.

По данным эмигрантского историка С. Г. Пушкарёва, 3 декабря 1917 года статс-секретарь (министр) иностранных дел Германской империи Кюльман утверждал в письме кайзеру: «Лишь тогда, когда большевики стали получать от нас постоянный приток фондов через разные каналы и под разными ярлыками, они стали в состоянии поставить на ноги свой главный печатный орган, „Правду“, вести энергичную пропаганду и значительно расширить первоначально узкий базис своей партии» (однако источник своих сведений Пушкарёв не раскрывает).

Со своей стороны, противники версии немецкого золота отмечают, что после того как 5 июля были захвачены все финансовые документы редакции «Правды» и арестован и подвергнут допросам заведующий издательством и главный финансовый распорядитель К. М. Шведчиков, ему не смогли предъявить никакого обвинения. Оказалось, что все произведённые газетой расходы полностью покрывались её вполне легальными и известными доходами (главным образом, сбором мелких пожертвований среди рабочих и солдат). Газета даже приносила небольшую прибыль. А сам Шведчиков после пяти допросов был отпущен без предъявления ему каких-либо обвинений. Кроме того, отмечаются и другие источники финансирования большевистской прессы, в том числе и фронтовой. Так, по свидетельству генерала А. И. Деникина, командующий Юго-Западным фронтом генерал А. Е. Гутор открыл на эти цели кредит в 100 тыс. рублей, а командующий Северным фронтом генерал В. А. Черемисов субсидировал из казённых средств издание большевистской газеты «Наш путь», мотивируя это так: «Если она и делает ошибки, повторяя большевистские лозунги, то ведь мы знаем, что матросы — самые ярые большевики, а сколько они обнаружили героизма в последних боях!»

При этом указывается, что большевистская пресса вовсе не была преобладающей на фронте. В марте — октябре 1917 года в России выходило около 170 военных газет, из которых лишь около 20 были большевистского направления, а 100 изданий проводили эсеровскую или меньшевистскую («оборонческую») линию. Отмечается, что мнение о большевистской пропаганде как о причине падения обороноспособности армии сильно преувеличено. Так, Деникин говорил: «Позволю себе не согласиться с мнением, что большевизм явился решительной причиной развала армии: он нашёл лишь благодатную почву в систематически разлагаемом и разлагающемся организме».

В советские времена на эту тему было наложено табу. Зато после перестройки, когда страна открылась, в Россию из эмигрантских запасников хлынул поток антибольшевистской литературы. Девственное в смысле знания собственной истории российское общество было потрясено:

«Оказывается, Октябрьскую революцию большевики совершили на немецкие деньги. Всеми действиями Ленина руководил кайзеровский генеральный штаб. Германия с помощью большевиков разрушила Российскую империю, чтобы спастись от поражения в Первой мировой… А Ленин охотно вверг страну в хаос и разруху, потому что ненавидел Россию. В нём было слишком мало русской крови, и потому он не был патриотом».

Если в 1917 году политические противники обвиняли друг друга в работе на немцев, то через 100 лет ещё начали высчитывать процент нерусской крови у главных героев тех событий.

Первая мировая высвободила разрушительные инстинкты человека. Тонкий слой культуры смыло. Все сдерживающие факторы — традиции, правила, запреты — исчезли. С фронта вернулся человек, который все проблемы привык решать силой. В революцию власть, полиция, суд словно испарились. Некому стало соблюдать закон. А если нет закона, то и моральные нормы словно отменили.

Толпа, освобождённая от сдерживающих центров, приобрела звериный облик. И не боялась насилия, и не боялась пролить кровь. Ожесточение и цинизм, хаос и всеобщее ослепление… На волю вырвались худшие человеческие инстинкты.

«Я увидел яснее подлинную жизнь и ужаснулся, — вспоминал генерал Антон Деникин. — Прежде всего — разлитая повсюду безбрежная ненависть — и к людям, и к идеям. Ко всему, что было социально и умственно выше толпы, что носило малейший след достатка, даже к неодушевлённым предметам — признакам некоторой культуры, чужой или недоступной… Ненависть с одинаковой последовательностью и безотчётным чувством рушила государственные устои, выбрасывала в окно “буржуя”, разбивала череп начальнику станции и рвала в клочья бархатную обшивку вагонных скамеек.

Психология толпы не обнаруживала никакого стремления подняться до более высоких форм жизни: царило одно желание — захватить или уничтожить. Не подняться, а принизить до себя всё, что так или иначе выделялось».

Кто мог себе представить, что после крушения монархии исторический счёт будет предъявлен всем сословиям, имевшим привилегии? Не только царедворцам или жандармам, а вообще всем — богатым и образованным.

«До революции, — вспоминал генерал Пётр Залесский, — были две расы людей: “барин” и “мужик”. Барин — это не только тот, кто у власти, не только помещик и богатый человек, а всякий прилично одетый человек, и притом, конечно, грамотный. В противоположность ему мужик — крестьянин, рабочий, прислуга, всё это — темнота, среди которой читавший и писавший человек — редкость».

Народ пожелал отомстить тем, кто им управлял, кто командовал и заставлял на себя работать. И началось уничтожение «эксплуататорских классов».

15 августа 1917 года, в день Успения Пресвятой Богородицы, в Москве открылся Первый Всероссийский Церковный Собор. На литургии в Успенском соборе в Кремле, которую совершили три митрополита: Киевский — Владимир, Петроградский — Вениамин и экзарх Кавказский — Платон, присутствовали члены Временного правительства во главе с министром-председателем Александром Керенским.

Молебен на Красной площади производил неотразимое впечатление ещё и потому, что происходил он в обстановке смятения и растерянности, в предчувствии надвигающихся бед.

16 августа, в храме Христа Спасителя, Собор приступил к работе.

Следом произошёл Корниловский мятеж, который проходил с 25 по 30 августа 1917 года. Противниками выступали Верховный главнокомандующий армией генерал Корнилов и премьер-министр Керенский. События тех дней находят больше вопросов, чем ответов. Официальная версия гласит о том, что генерал Корнилов поднял мятеж с целью захватить власть. Он пытался сосредоточить власть в своих руках, чтобы стать единственным правителем России, уничтожив плоды Февральской революции. Однако стоит привести некоторые факты из Корниловского мятежа, которые укажут слабые стороны официальной версии, а также позволят взглянуть на это историческое событие с другой точки зрения.

Корнилов поддержал свержение монархии, лично арестовал императрицу Александру Фёдоровну и её детей. 23 марта на Марсовом поле устроили всенародные похороны жертв революции с участием частей петроградского гарнизона. Когда опускали гробы в могилы, грянул залп орудий Петропавловской крепости. Назначенный командующим столичным округом, генерал Корнилов приказал военным оркестрам играть похоронные марши и революционную «Марсельезу».

Генерал Деникин свидетельствует: монархисты пытались вовлечь Корнилова в переворот с целью возвести на престол великого князя Дмитрия Павловича. Корнилов категорически заявил, что ни на какую авантюру с Романовыми не пойдёт.

Лавр Георгиевич Корнилов 2 марта 1917 года был назначен командующим Петроградским военным округом. Участвовал в разгоне демонстраций в апрельские кризисные дни.

Невероятно популярный генерал попросился из столичного военного округа на фронт, дабы участвовать в давно намеченном наступлении. В мае принял 8-ю армию на Юго-Западном фронте. По удивительному стечению обстоятельств в этой армии служили все будущие вожди белого движения: генералы Алексей Каледин, Антон Деникин, Сергей Марков… 19 мая Корнилов сформировал из добровольцев 1-й ударный отряд. Армия разваливалась на глазах, а Корнилову нужны были солдаты, умеющие и желающие сражаться. Ударный отряд прорвал австрийский фронт и успешно наступал. Отряд был переформирован в Корниловский ударный полк, а сам генерал стал командующим фронтом.

Но тут немцы перешли в контрнаступление. Русские войска сначала остановились, а потом и побежали. «Наши войска оставили Ригу и покрыли величайшим позором и армию, и всю нацию, — записала в дневнике вдовствующая императрица Мария Фёдоровна. — Какое жестокое унижение испытываешь, когда думаешь о том, как быстро исчез тот великолепный дух, присущий дотоле столь беспримерно храброй, а ныне деморализованной армии, — это самое ужасное и невероятное, что могло только случиться!»

Вот тогда Россия услышала твёрдый голос генерала Корнилова. Командующий Юго-Западным фронтом потребовал восстановить смертную казнь, чтобы заставить армию подчиняться приказам: «Армия обезумевших тёмных людей, не ограждаемых властью от систематического разложения и развращения, потерявших чувство человеческого достоинства, бежит. На полях, которые нельзя даже назвать полями сражения, царит сплошной ужас, позор и срам, которые русская армия ещё не знала с самого начала своего существования».

В 1917 году действующая армия насчитывала больше семи миллионов человек, и от её позиции зависела судьба страны. С февраля шла борьба за армию между Временным правительством и Петроградским советом рабочих депутатов. В Петроградский совет вошли сотни солдатских депутатов, и они принесли с собой огромный запас ненависти к офицерам, дисциплине, воинской службе и, разумеется, к войне.

Временное правительство пыталось продолжать боевые действия вместе с Антантой и удержать армию под контролем. Для этого нужны были популярные в армии фигуры. Правительство решило опираться на Корнилова, рассчитывая на его популярность.

Керенский и Савинков видели, что Временное правительство теряет влияние, что разгул стихии, анархии идёт на пользу радикальным силам, большевикам. Савинков презрительно называл Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов «Советом рачьих, собачьих и курячьих депутатов». Он и предложил назначить Корнилова Верховным главнокомандующим. 19 июля он сменил на этой должности Брусилова.

Популярный генерал призван был помочь избавиться от большевиков и тем самым укрепить позиции Временного правительства. Борис Викторович предполагал вызвать с фронта надёжные части, объявить столицу на военном положении, ликвидировать большевиков и передать власть директории — Керенскому, Корнилову и Савинкову. Презрительно относившийся ко всем и ко всему, себя он видел в главной роли. «Ему, вероятно, казалось, — писал хорошо знавший его человек, — и в этом была его главная психологическая ошибка, — что достаточно как следует прикрикнуть на всю эту “сволочь” и взять её по-настоящему в оборот, чтобы она перед ним с Корниловым побежала».

Прирождённый заговорщик, Савинков так вёл дело, что генерал Корнилов имел основания считать, будто действует с ведома и согласия Керенского.

— Новая власть в силу обстоятельств должна будет прибегнуть к крутым мерам, — обещал генерал. — Я бы желал, чтобы они были наименее крутыми, кроме того, демократия должна знать, что она не лишится своих любимых вождей и наиболее ценных завоеваний.

Керенский же исходил из того, что Корнилов всего лишь исполняет пожелания главы правительства. «Не думаю, чтобы он был готов на решительные и беспощадные меры против демократии, — вспоминал Фёдор Степун, — и уже совсем не допускаю мысли, чтобы он приветствовал Корнилова как вождя директории… Керенский думал лишь о том, как при помощи Корнилова утвердить власть подлинной демократии, то есть свою собственную».

5 июля в Ставке, которая находилась в Могилёве, Лавр Корнилов высказал идеи, которые заключались в наведении в стране порядка. Для этого предполагалось реализовать следующие меры:

1. Немедленное введение в стране военного положения.

2. Отмена полностью или частично Приказа № 1.

3. Введение военно-полевых судов в армии.

4. Запрет политической деятельности.

Этими мерами предполагалось навести порядок на фронте и в тылу.

24 июля Корнилов подписал приказ: «Необходимо добиваться, чтобы солдаты вновь приняли воинский вид, подтянулись и не допускали никаких вольностей в форме одежды… Разнузданный и расхлёстанный вид человека, носящего форму, будь то солдат или офицер, позорит не только воинское звание защитника Родины, но и самый народ, сыном которого он является».

Пресса сыграла в его карьере огромную роль: газеты писали о нём постоянно. Наверное, впервые в российской истории в его команде был собственный специалист по пиару, хотя тогда и слова такого не знали. Роль ординарца при нём исполнял журналист Василий Зайвойко, недавний предводитель дворянства Гайсинского уезда Подольской губернии. Он рассчитывал войти в будущее правительство, а пока что от имени генерала писал все служебные документы. Они приобретали литературную форму и печатались в газетах. В результате внимание всего общества было привлечено к генералу. Даже Керенский говорил, что Временное правительство заворожено Корниловым.

«Никогда не забуду его тёмного, сумрачного лица, его узких калмыцких глаз, — вспоминал Фёдор Степун. — В качестве телохранителей его сопровождали текинцы; впереди и позади его автомобиля ехали автомобили с пулемётами… На вокзале в Москве ему была устроена торжественная встреча. На площадь он был вынесен на руках. Народ приветствовал его раскатистым “ура!”… Когда в Большом театре появлялась небольшая фигура Корнилова, вся правая часть зала и большинство офицеров встают и устраивают генералу грандиозную овацию. Зал сотрясается от оглушительных аплодисментов, каких в его стенах не вызывал даже Шаляпин». Мгновенный взлёт сыграл с ним злую шутку.

Он ощутил себя более значительной фигурой, чем был в реальности. Его окружали люди, желавшие сменить правительство, взять власть и обосноваться в Зимнем дворце. Они внушали Корнилову, что только он способен спасти Россию, а стране нужна военная диктатура. Падкий на лесть Корнилов верил, когда его называли героем-вождём. В нём проснулись невероятные амбиции.

Елена Прудникова пишет:

«…Организацией нового типа стал “Республиканский центр”. Начинался он под эгидой Сибирского банка как общество, также призванное финансировать борьбу с разраставшейся революцией, но очень быстро обзавёлся военным отделом, который объединил вокруг себя множество мелких офицерских групп и начал всерьёз, на техническом уровне, готовиться к захвату власти.

Кандидатуру будущего диктатора подбирали уже с весны. Мелькали в этом качестве генералы Алексеев, Брусилов, адмирал Колчак, вполне мог подойти и Деникин — но почему-то остановились на генерале Корнилове. Никакими особенными достоинствами, кроме незаурядной личной храбрости и столь же незаурядной склонности к позёрству, будущий “русский Наполеон” не обладал. Генерал Алексеев как-то раз отозвался о нём весьма категорично: “Сердце львиное, а голова баранья”.

Полководческие успехи генерала, несмотря на “львиное сердце”, были весьма скромными. В начале мировой войны он получил пехотную дивизию, однако в апреле 1915 года, во время отступления, оказался в окружении и при не совсем ясных обстоятельствах отбился со своим штабом от основных сил и попал в плен. Причём в военных кругах поговаривали, что не просто отбился, а бросил своих солдат и удалился вместе со штабом в лес, где и попался австрийцам. Около года генерал пробыл в Венгрии, пока не бежал в 1916 году, вроде бы подкупив лазаретного фельдшера и переодевшись в австрийскую форму. А дальше начинается необъяснимое.

В России вернувшегося беглеца встретили как героя. Выяснилось, что ещё весной 1915 года главнокомандующий Юго-Западным фронтом великий князь Николай Николаевич ходатайствовал о его награждении за ту самую операцию, которую Корнилов так успешно провалил. А после побега из австрийского плена пресса превратила его в национального героя — просто так подобные вещи не делаются.

Чтобы удостоиться такой пиар-кампании, надо иметь близость к определённым кругам, которые этой прессой рулят — в то время рулили проанглийски настроенные либералы, рядом с которыми смутно угадывалась долговязая фигура всё того же Николая Николаевича. В итоге генерал получил корпус.

Кое-что проясняет следующее назначение Корнилова. После Февраля, по настоянию Думы, он был назначен командующим Петроградским военным округом — а это одна из ключевых, “номенклатурных” должностей, и случайных людей там не бывает. Так что Лавра Георгиевича можно смело включать в список участников либерального военно-политического заговора против Николая II. Если кому мало данных, то вот ещё: к числу его подвигов относится арест императрицы Александры Фёдоровны — такую честь тоже абы кому не доверят. В усмирители черни генерал Корнилов рвался с самого начала. Уже во время апрельской антивоенной демонстрации он, в точности как Наполеон в Париже, собрался пустить в ход артиллерию против уличной толпы.

Затеянное в обстановке глобального бардака, по устаревшим планам и без надежды на успех русское наступление было обречено ещё до его начала. Уже 4 июля первоначальные победные реляции сменились сообщениями о поражении, которое вскоре обернулось сокрушительным разгромом.

Несмотря на предопределённость событий, за провал наступления кто-то всё же должен был ответить. Ответил Верховный главнокомандующий, генерал Брусилов. Его место и занял вскоре командующий 8-й армией Юго-Западного фронта генерал Корнилов. Во время наступления его армия была разбита и бежала в панике, так же как и другие, однако на судьбе непотопляемого генерала и этот разгром отразился зеркально: вместо понижения в звании он 8 июля был назначен командующим фронтом (отметив своё вступление в должность тем, что приказал расстреливать из пулемётов самовольно отходящие части), а через десять дней стал Верховным главнокомандующим вместо Брусилова. И одновременно его начали усиленно раскручивать как будущего диктатора и “спасителя России”.

Вот и вопрос — почему?

А впрочем, есть одна версия. Дело в том, что биография Лавра Георгиевича изобилует смутными моментами. Ровесник Ленина, родившийся в 1870 году в Сибири, в семье казачьего офицера, военную карьеру он начал, участвуя в экспедициях по китайскому Туркестану и восточным провинциям Персии — а подобные экспедиции традиционно, во всех странах, финансировались разведкой. Затем, после кратковременной экскурсии на японскую войну, с 1907 по 1911 годы он служит военным атташе в Китае — и эта должность практически всегда относилась к номенклатуре “бойцов невидимого фронта”. Причём как в Персии, так и в Китае традиционно сильны были позиции англичан, к которым высшие круги русского общества (в том числе и военные) питали самую горячую любовь. Нет, я отнюдь не намекаю на связи генерала с английской разведкой — эта связь из его послужного списка сама прёт! Офицер-разведчик, специалист по Востоку, в недрах проанглийского заговора, непотопляемый несмотря ни на какие неудачи и вопреки всему выдвинутый в диктаторы. Если обратить внимание на эти странности биографии Корнилова, то его возвышение перестаёт быть непонятным — учитывая, опять же, огромное влияние англичан на русские дела. До такой степени, что иной раз не разобрать, где проходит граница между русской политикой и английским посольством.

Комиссаром у Корнилова был человек ещё более смутный, чем он сам. Это Борис Викторович Савинков — тот самый знаменитый эсеровский террорист, причастный к многочисленным политическим убийствам. После революции 1905 года он эмигрировал за границу, жил там неизвестно на что, писал романы, с началом войны вступил во французскую армию, а в апреле 1917 года вернулся в Россию. Савинков сразу же оказался доверенным лицом Временного правительства, комиссаром в действующей армии. С чьей подачи, интересно, такое доверие? Наводка на ответ: впоследствии, уже открыто занимаясь террором против Советской России, Савинков теснейшим образом сотрудничал не только с польской разведкой, что вполне естественно, поскольку его боевики базировались в Польше — но и с французской, и деньги на свои милые шалости получал нешуточные.

Куда ни плюнь — натыкаешься не на англичан, так на французов, и всё почему-то в связи с именами будущих героев Белого движения и антибольшевистского сопротивления.

Ещё 11 августа Корнилов говорил начальнику своего штаба генералу Лукомскому: “Пора немецких ставленников и шпионов во главе с Лениным повесить, а Совет рабочих и солдатских депутатов разогнать, да разогнать так, чтобы он нигде и не собрался”.

26 августа на улицах появились листовки, озаглавленные “Русский герой Корнилов”. Впоследствии Керенский сообщал, что листовки эти были отпечатаны на деньги английской военной миссии и доставлены в Москву из английского посольства в вагоне британского военного атташе генерала Нокса.

И тут генерал Корнилов сделал ошибку, которая стала роковой.

Естественно, в качестве спасителя и верховного правителя России Корнилов видел только себя. Но ведь ту же самую роль готовил себе и Керенский! Если бы у генерала хватило ума это учесть, история могла бы пойти по-другому. Однако его подвела демонстративность: туркмены в красных халатах в качестве личной охраны — это, знаете ли, симптоматично…»

3 августа Корнилов прибывает в Петроград и в этот же день в газете Известия публикует свой «Доклад временному правительству». Доклад вызвал широкий резонанс, поскольку люди, получившие власть в результате Февральской революции, почувствовали угрозу. Доклад Корнилова получил полное одобрение среди генералов и среди общественных организаций России. В Петрограде и Москве деловые люди, интеллигенция, многие горожане связывали с ним большие надежды. Люди испугались хаоса и хотели сильной власти, на которую можно перевалить ответственность за свою жизнь. Казалось, вот человек, который в один день восстановит в стране порядок и вернёт Россию к нормальной жизни.

С 12 по 15 августа 1917 года на Государственном совещании выступали Керенский и Корнилов. Керенский говорил о перемирии и осуждении любых форм экстремизма. Корнилов говорил о принятии решительных мер для наведения порядка в стране. Речь Корнилова была встречена с гораздо большим энтузиазмом, чем речь Керенского. После Корнилова на заседании выступал генерал казачьих войск Каледин, который частично поддержал идеи главнокомандующего, заявив, что все революционные организации внутри страны должны быть уничтожены.

Корнилов пользоваться популярностью армии, общественных организаций, буржуазии. Это была существенная сила, к которой нужно было прислушиваться. Поэтому Керенский решился на ведение переговоров. 23 августа заместитель военного министра Савинков после распоряжения Керенского проводит переговоры с Корниловым. По результатам этих переговоров были сформированы следующие позиции:

• 29 августа 1917 года в Петрограде вводится военное положение.

• Петроградский военный гарнизон полностью переходит в распоряжение главнокомандующего.

• Для наведения порядка в Петрограде в город перебрасывается 3 кавалерийский корпус генерала Крымова.

• Создаётся чрезвычайный совет народной обороны для управления страной. В совет должны были войти Корнилов, Керенский, Алексеев, Колчак, Савинков и Филоненко.

25 августа армия генерала Крымова, в состав которых входили Первая донская казачья дивизия, Уссурийская конная дивизия, Кавказская туземная конная дивизия, начали движение на Петроград. Корнилов находился в Ставке.

22 августа Владимир Николаевич Львов, бывший обер-прокурор Синода, встретился с Керенским и предложил свои услуги в переговорах с Корниловым, чтобы уладить разногласия между ними. Дальше есть две версии событий. Львов говорит, что Керенский дал согласие, а Керенский утверждает, что согласия на встречу не давал. Кому верить? Нужно рассматривать совокупность следующих действий, чтобы понять ответ на этот вопрос.

24 августа Львов встречается с Корниловым в Ставке. Генерал подтверждает все 4 пункта, оговоренные раньше, и заявляет, что ждёт Керенского в Могилёве для передачи полномочий.

26 августа Львов возвращается в Петроград и передаёт требования Керенскому. Так начался Корниловский «мятеж». Однозначно формировать хронику событий этого дня невозможно, поскольку и источников осталось крайне мало. Около полуночи Керенский созывает экстренное заседание правительства и объявляет об измене Корнилова. Одновременно с этим он требует:

• всей полноты власти для себя;

• создание Директории, которая будет управлять страной.

Ничего из этого премьер-министр не получил. Все министры экстренного совещания подали в отставку. Это был переломный момент, когда Керенский фактически лишился опоры.

Корнилов полагал, что исполняет волю правительства, когда 27 августа отправил из Ставки в Петроград 3-й конный корпус под командованием генерала Александра Крымова для проведения операции против большевиков. Но Керенский решил, что Корнилов намерен взять власть, и снял его с должности.

27 августа Керенский отправляет приказ в Ставку. В нём он приказывает Корнилову сложить с себя полномочия главнокомандующего, передав их своему начальнику штаба Лукомскому. Лукомский ответил отказом и полной поддержкой своего командира. Сам Керенский обращается за поддержкой во ВЦИК, который образует «Комитет народной борьбы с контрреволюцией».

«Россия, наша Родина, умирает! Кончина её близка! Временное правительство, которое поддерживает большинство Советов, полностью осуществляет план немецкого генерального штаба. Правительство убивает армию и потрясает страну изнутри. Я, генерал Корнилов, заявляю — мне ничего не нужно, кроме сохранения России и её могущества. Я клянусь довести народ путём победы до Учредительного собрания, на котором будет решена судьба государства и государственной жизни.

Лавр Корнилов».

28 августа выходит экстренный выпуск газеты «Известия», в котором Керенский обвиняет генерала Корнилова в государственной измене и попытке мятежа. Он подтвердил, что 26 августа через Львова получил ультиматум Корнилова о передаче ему всей полноты государственной и военной власти. В статье он повторил приказ Корнилову сдать должность командующего, а также уведомил о переводе Петрограда на военное положение.

Тем временем к Петрограду шла армия генерала Крымова, который понятия не имел о происходящем. Он начал выдвижение ещё до ссоры Керенского и Корнилова и был абсолютно уверен в том, что всё идёт по плану. Однако под Псковом он получает два приказа, которые повергли его в шок. Одновременно приходят приказ Корнилова идти на Петроград и приказ Керенского немедленно отступить. После раздумий он решает выполнять приказ своего командира. Но возникли проблемы. Армия была готова идти на Петроград, но она шла туда наводить порядок, а тут оказалось, что они идут спасать Корнилова и снимать Керенского. Поэтому Крымов пошёл на хитрость. Он объявил армии, что в Петрограде бунты и армия должна туда войти, чтобы навести свой порядок. Возникли две проблемы:

• Донская казачья дивизия под командованием Хрещатицкого отказалась двигаться дальше.

• Туземная дивизия в полном составе объявила о прекращении действий.

Особо интересен случай Туземной дивизии. Она состояла из кавказских народов. К слову, в Петрограде крайне боялись её прихода, поскольку понимали, что кавказцам всё равно, кто там «правый», а кто «левый» — будут просто резать всех. Но в это самое время в городе проходил съезд лидеров мусульманских общин, которые направились в дивизию и в течение часа с ней общались. После этого кавказцы решили не воевать.

Фактически Крымов остался без армии, и в его карьере впервые была ситуация, когда армия отказалась выполнять его приказы. Он всегда гордился отношениями с солдатами, которых хорошо понимал. Но тут такой поворот! Фактически на этом Корниловский мятеж был окончен.

Генерал Крымов 30 августа прибывает в Петроград для встречи с Керенским. Нам неизвестно, о чём они говорили, известно только, что в эту же ночь Крымов застрелился.

На стороне Керенского был известный генерал Алексеев, который пользовался большим уважением в войсках. 31 августа Алексеев прибывает в Могилёв. Содержание его беседы с Корниловым также неизвестно, но после неё Корнилов согласился сложить с себя полномочия главнокомандующего, если власть отпустит Деникина и других генералов, которые были арестованы как изменники, а также признает факт недопонимания и не будет объявлять никого мятежниками. Алексеев передаёт эти требования в Петроград, после чего Керенский назначает себя главнокомандующим, Алексеева начальником штаба, а генерала Верховского военным министром.

Свои обещания Керенский не сдержал. Алексееву дан приказ разобраться с мятежниками, и 2 сентября он арестовывает Корнилова и ещё 21 человека из его армии.

Через 3 дня в Ставку приезжает Керенский, который лично выговаривает Алексееву, что арестованных очень мало и нужно жёстче наказать как можно больше людей. Алексеев отказывается и подаёт в отставку.

Генерал Корнилов находился под арестом в Могилёве. Потом сбежал и принял участие в Гражданской войне, погибнув под Екатериноградом.

Советские историки однозначно говорили, что это был заговор с целью разрушения свобод, завоёванных революцией. В постсоветской эпохе всё чаще говорится о том, что между Керенским и Корниловым был договор, реализация которого в последний момент пошла не по плану, что привело к конфронтации. Действительно, «красное знамя революции» Керенского и «преданная армия» Корнилова могли навести порядок в стране.

Сам же мятеж и то, как его преподносили Советы, имеет ряд очень спорных моментов:

• Генерал Корнилов всё время «мятежа» не покидал Могилёв. Можно ли себе представить, что начался бунт, а его вожак находится за сотни километров?

• Если предположить, что это действительно был мятеж, то центром мятежа был Могилёв, где находилась Ставка. Следовательно, восстала вся армия. Тогда абсолютно непонятно, почему после самоубийства Крымова Корнилов не послал другие полки на Петроград. Ведь армия была за него…

• Как удалось арестовать генерала в Ставке, которая была центром мятежа?

На самом деле Корнилов как солдат хотел спасти Россию, которой угрожала война. Его требования были разумными. Генерал требовал полноты власти для себя до созыва Учредительного собрания, но именно это сделал и Керенский. Премьер-министр за сутки до официального заявления потребовал для себя всей полноты власти. Проблема в том, что Керенскому власть была нужна для укрепления своих позиций, а Корнилову — чтобы спасти армию и страну, не допустив разгрома на фронте.

Стоит ещё ответить поклонникам классической версии на простой вопрос — кто подавил Корниловский мятеж? Все мятежи и бунты кто-то подавлял. Даже если вы не помните имени конкретного человека, то можете вспомнить армию, которая подавила мятеж Разина, «медные бунты» и другие мятежи. Но кто подавил мятеж генерала Корнилова? Получается, что никто. Мятеж сам по себе возник и сам по себе исчез. Как-то нелогично это…

В исторической оценке событий августа 1917 года можно понять, как Корниловский мятеж повлиял на Октябрьскую революцию. Дело в том, что все партии, кроме большевиков, так или иначе оказались вовлечены в события «мятежа». В конечном итоге это подорвало веру к ним людей. Но большевики оказались мудрее. Они не поддержали ни Корнилова, ни Керенского, в результате чего народ увидел в них «своих», а не людей, готовых на всё ради власти. Это привело к их поддержке и усилению позиций, а затем и к Октябрьской революции.

5 ноября 1917 года избирали патриарха. После окончания молебна старейший член Собора, митрополит Киевский Владимир, вскрыл опечатанный ларец, в который были вложены жребии с именами кандидатов, а специально для этого вызванный из Зосимовой Пустыни старец иеромонах отец Алексий на глазах всего Собора вынул из ларца один из жребиев и передал его Владимиру.

— Тихон, митрополит Московский, — при гробовом молчании всех присутствующих провозгласил митрополит Владимир.

Избирали патриарха под гул артиллерийской канонады: большевики вслед за Петроградом брали власть и в Москве. Александр Изгоев, член ЦК кадетской партии, записал услышанные им слова относительно большевиков: «Народу только такое правительство и нужно. Другое с ним не справится. Вы думаете, народ вас, кадетов, уважает? Нет, он над вами смеётся, а большевиков уважает. Большевик его каждую минуту застрелить может».

Особенно пугающе выглядела развалившаяся армия: расхристанные солдаты, лузгающие семечки, все в шелухе… Зинаида Гиппиус описывала их в дневнике: «Фуражка на затылке. Глаза тупые и скучающие. Скучно здоровенному парню. На войну он тебе не пойдёт, нет! А побунтовать… это другое дело».

«Мы уже как-то мало верим в мощь такого воинства, — замечали очевидцы, — не по форме одетого, расстёгнутого, неподтянутого, не признающего в своём укладе чинов и старших, всекурящего, бредущего гражданской косолапой походкой и готового в случае чего “дать в морду” своему начальству».

Начальник штаба Черноморского флота возмущался: «В Севастополь прибыло несколько революционных матросов Балтийского флота. Вид разбойничий — с лохматыми волосами, фуражками набекрень, — все они почему-то носили тёмные очки».

«Без оружия, большей частью в расстёгнутых шинелях, с папиросой в зубах и карманами, полными семечек, солдаты толпами ходили по тротуару, никому не отдавая чести и толкая прохожих, — вспоминал генерал Пётр Врангель. — Щёлканье семечек в эти дни стало почему-то непременным занятием “революционного народа”, а так как улицы почти не убирались, то тротуары и мостовые были сплошь покрыты шелухой».

Первая мировая продолжалась, но теперь уже вовсе никто не желал воевать. Батальоны новобранцев разбегались по дороге на фронт.

«Стало совсем невыносимым передвижение по железным дорогам, — вспоминал бывший глава правительства Владимир Коковцов. — Все отделения были битком набиты солдатами, не обращавшими никакого внимания на остальную публику. Песни и невероятные прибаутки не смолкали во всю дорогу. Верхние места раскидывались, несмотря на дневную пору, и с них свешивались грязные портянки и босые ноги».

Верховному главнокомандующему генералу Алексею Брусилову доложили, что одна из дивизий желает целиком уйти домой. Он приехал в расположение части. Воззвал к патриотическому чувству солдат:

— А что же будет с матушкой-Россией, если вы о ней думать не будете, а каждый из вас заботиться будет только о себе?

И услышал в ответ: это не наше дело, что будет с государством. Они твёрдо решили жить дома, спокойно и припеваючи.

Всё это было невыносимо. Русское общество так быстро устало от бесконечных раздоров, уличных демонстраций, нищеты и нехватки продовольствия, что жаждало передать власть кому угодно, лишь бы вернулся порядок.

Один из предреволюционных соратников вождя большевиков оставил любопытные записи разговоров с Владимиром Ильичом Лениным. Будущий глава советского правительства рассуждал так:

— Партия — не пансион для благородных девиц. Нельзя к оценке партийных работников подходить с узенькой меркой мещанской морали. Иной мерзавец может быть для нас именно тем и полезен, что он мерзавец…

Когда при Ленине поднимался вопрос о том, что такой-то большевик ведёт себя недопустимым образом, он иронически замечал:

— У нас хозяйство большое, а в большом хозяйстве всякая дрянь пригодится…

Снисходителен был Ленин не только к таким «слабостям», как пьянство, разврат, но и к уголовщине. Не только в «идейных» экспроприаторах чужого имущества, но и в обыкновенных уголовных преступниках он видел революционный элемент. И не он один. Ближайший соратник Ленина Александр Богданов, один из образованнейших писателей-большевиков, вторил вождю:

— Кричат против экспроприаторов, против грабителей, против уголовных… А придёт время восстания, и они будут с нами. На баррикаде взломщик-рецидивист будет полезнее Плеханова.

Во многом, очевидно, это объясняется тем, что партия большевиков всегда остро нуждалась в деньгах. Добывали их, не стесняясь в средствах. До революции, в частности, большевики убедили своих поклонников — миллионера Савву Морозова и владельца мебельной фабрики на Пресне Николая Шмита — передавать им огромные по тем временам деньги.

Но Николай Шмит в ночь на 13 февраля 1907 года скончался в Бутырской тюрьме, куда его посадили за поддержку революционеров. Младший брат покойного, Алексей Шмит, отказался от своей доли наследства. Всеми деньгами распоряжались сёстры Шмита — Екатерина и Елизавета. Большевики вступили в борьбу за его наследство. Борьба за деньги была долгой и аморальной, с использованием фиктивных браков. Ленин позаботился о том, чтобы двое большевиков посватались к сёстрам. Один, Виктор Таратура, добился, чтобы его жена Елизавета отдала большевикам все свои деньги.

Ленин назидательно говорил одному из соратников:

— Виктор хороший человек, потому что он ни перед чем не остановится. Скажи, ты смог бы бегать за богатой девушкой из буржуазного сословия ради её денег? Нет? Я бы тоже не стал, не смог бы перебороть себя, а Виктор смог… Вот почему он незаменимый человек.

Вторая сестра, Екатерина Шмит, не хотела отдавать все деньги, потому что у неё были обязательства перед рабочими сгоревшей мебельной фабрики. Большевики всё-таки выбили из неё треть наследства.

Но официально полученных денег недоставало. Леонид Красин, инженер по профессии, будущий нарком внешней торговли и посол в Англии, пытался наладить производство фальшивых банкнот, даже раздобыл нужную бумагу, но дальше дело не пошло.

Ленин благословил создание боевых дружин и «боевые выступления для захвата денежных средств». Слово «грабёж» не использовалось. Называлось это «экспроприацией». Ленин и произнёс эту знаменитую формулу: «Грабь награбленное!» О чём, став в октябре семнадцатого главой правительства, сожалел. Не о том, что по его поручению совершались ограбления, а о том, что он неосмотрительно высказался так откровенно.

В семнадцатом году денег понадобилось ещё больше.

«Ленин и его группа сейчас очень богаты, — удивлялся Питирим Сорокин, — количество большевистских газет, памфлетов, прокламаций значительно возросло… Откуда деньги — вот в чём вопрос».

Финансовые отчёты партии большевиков сохранились. Летом 1917-го следователи Временного правительства их тщательно проверяли. Большевики пополняли кассу с помощью займов и пожертвований. В Союзе трактирщиков заняли двадцать тысяч рублей и возобновили выпуск «Правды». Деньги на издание армейских большевистских газет под давлением войсковых комитетов давали командующие фронтами.

В мае купили за 225 тысяч рублей типографию на Кавалергардской улице. 31 августа в протоколе заседания ЦК записали:

«Организационное бюро сделало доклад, из которого выяснилось, что состояние кассы ЦК весьма слабое (наличность около 30 000), что отдельные предприятия плохо ведут отчётность, а потому очень трудно определить имущественное состояние…»

25 октября в кассе большевиков оставалось всего восемь тысяч рублей. Но в октябре деньги уже и не имели никакого значения.

В феврале 1917 года численность партии большевиков составляла всего 24 тысячи человек — в стране со 150-миллионным населением. К апрелю — увеличилась до 150 тысяч. К ноябрю — до 240 тысяч. Несмотря на бурный — в десять раз! — рост, всё равно это была крайне малочисленная партия. Ленинцы представляли меньшинство общества.

Да ещё летом семнадцатого Ленина обвинили в работе на немецкую разведку. На заседании президиума Съезда Советов, Совета крестьянских депутатов и исполкома Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов выступал один из руководителей Петросовета Ираклий Церетели. Он был бледен как полотно, сильно волновался. В зале воцарилось напряжённое молчание.

— То, что произошло, является не чем иным, как заговором, заговором для свержения правительства и захвата власти большевиками, — говорил Церетели. — Заговор был обезврежен в момент, когда мы его раскрыли. Оружие критики сменяется критикой с помощью оружия. Пусть же извинят нас большевики — теперь мы перейдём к другим мерам борьбы. Большевиков надо обезоружить!

Знаменитый на всю страну юрист Павел Малянтович согласился стать министром юстиции во Временном правительстве и одновременно верховным прокурором России. Он занимал эти посты недолго — до Октябрьской революции, но успел отдать приказ, за который в годы сталинского большого террора его расстреляют:

«Постановлением Петроградской следственной власти Ульянова-Ленина Владимира Ильича надлежит арестовать в качестве обвиняемого по делу о вооружённом выступлении третьего и пятого июля в Петрограде. Ввиду сего поручаю Вам распорядиться о немедленном исполнении этого постановления в случае появления названного лица в пределах вверенного Вам округа. О последующем донести».

Развесить эти объявления в Москве распорядился и председатель 1-го участка Якиманской управы Андрей Вышинский, не предполагая, что всю оставшуюся жизнь будет проклинать себя за этот поступок. Но его Сталин помиловал, сделал прокурором СССР, заместителем главы правительства, министром иностранных дел…

Летом Ленин и очень близкий к нему Григорий Зиновьев, член ЦК и один из редакторов «Правды», скрылись, опасаясь суда и тюрьмы. Ленин пал духом. Попросил члена ЦК Льва Каменева запиской (она начиналась словами: «если меня укокошат…») в случае его смерти издать книгой материалы тетради «Марксизм о государстве». Надежда Крупская вспоминала, как собралась идти с мужниной запиской к Каменеву. Владимир Ильич остановил её:

— Давай попрощаемся, может, не увидимся больше.

Они обнялись. Ленин сбрил бороду, подкоротил усы. Сергей Аллилуев (будущий тесть Сталина) отдал Ленину серую кепку и своё пальто. Поздно вечером Ленина и Зиновьева проводили до Приморского вокзала. Под охраной рабочего Сестрорецкого оружейного завода Николая Емельянова они дачным поездом уехали на станцию Разлив. В августе Ленин с поддельными документами перебрался в Финляндию.

Казалось, с большевиками покончено. Но Временное правительство было крайне либерально со своими злейшими врагами. Арестованных большевиков быстро выпустили. Партию не запретили. После Корниловского мятежа большевики стали свободно формировать вооружённые отряды Красной гвардии, как они уверяли, — для защиты революции, и им никто не препятствовал. Напротив, после генеральской неудачи именно в большевиках видели силу, способную покончить с анархией.

«Во время Февральской революции, — вспоминал очевидец, — лица в толпе были радостные, царствовало приподнятое настроение, незнакомые люди обнимались, всех ораторов охотно слушали. Осенью всё было наоборот. Над страной нависла злоба — злоба всех против всех».

И в этой атмосфере уверенно чувствовали себя профессиональные подпольщики, боевики и террористы, организаторы «эксов» и просто люди с уголовным складом ума, которые внезапно обрели полную свободу.

«Многие из вернувшихся политических заключённых потеряли душевное равновесие, — отмечал Питирим Сорокин. — Проведя многие годы в тюрьмах и ссылках, занимаясь тяжёлым и разрушающим личность трудом, они неизбежно привносят в общество способы взаимоотношений и жестокость, от которых сами же и страдали в заключении. Они питают ненависть и презрение к человеческой жизни и страданиям.

После корниловского мятежа состояние правительства стабилизировалось — начиная с этого времени и до самого 25 октября всё его существование представляло собой один сплошной кризис. Решение вопроса о власти стало напоминать истерику. 14 сентября открылось так называемое Демократическое совещание, которое приняло совершенно изумительные решения. Первое: создать коалиционное правительство с буржуазией, одновременно не идя ни на какие альянсы с кадетами. Поскольку кадеты были самой левой из буржуазных партий, то что в этом случае понималось под коалицией — великая тайна. Второе: поскольку вопрос о правительстве зашёл в абсолютный тупик, создать ещё какой-нибудь орган и поручить формирование правительства ему — пусть у него голова и болит. Орган этот создали и назвали Предпарламентом (народ тут же окрестил его предбанником). Начал он свою работу с торжественного ухода большевиков, а потом увяз в дебатах.

В сентябре 1917 года английский писатель и, по совместительству, разведчик Уильям Сомерсет Моэм (который в Петрограде не материал для очередной книги собирал, а выполнял задание английской разведки), характеризуя обстановку, писал: “Керенский… произносил бесконечные речи. Был момент, когда возникла опасность того, что немцы двинутся на Петроград. Керенский произносил речи. Нехватка продовольствия становилась всё более угрожающей, приближалась зима и не было топлива. Керенский произносил речи. Ленин скрывался в Петрограде, говорили, что Керенский знает, где он находится, но не осмеливается его арестовать. Он произносил речи…”

2 октября американский журналист Джон Рид, заброшенный судьбой и ремеслом в Петроград в это безумное время, разговаривал с одним из крупнейших российских капиталистов и не менее крупным деятелем кадетской партии — г-ном Лианозовым.

“Рано или поздно, — говорил тот, — иностранным державам придётся вмешаться в наши дела, точно так же как вмешиваются врачи, чтобы излечить больного ребёнка и поставить его на ноги… Впрочем, возможно, такое вмешательство не будет необходимым. Транспорт развалился, фабрики закрываются, и немцы наступают. Может быть, голод и поражение пробудят в русском народе здравый смысл…”

Страна вовсю разваливалась географически. На Дону образовалась казачья республика, подчинявшаяся только своим атаманам. Такое же независимое казачье государство появилось на Кубани. В Гельсингфорсе сейм объявил Финляндию автономной и потребовал вывода русских войск. Украинская рада прихватила в своё новообразованное государство земли вплоть до Урала и начала формировать национальную армию. Сибирь и Кавказ требовали отдельных учредительных собраний. Большевики ещё только собираются взять власть, они пока что тут совершенно ни при чём, это всё так же результат деятельности Временного правительства, господ либералов, теперь уже совместно с социалистами.

В Зимнем бродила мысль о том, чтобы перенести столицу в Москву и бросить Петроград на произвол судьбы и германской армии.

Родзянко (тот самый, председатель Государственной думы) в либеральной московской газете “Утро России” писал: “Я думаю, Бог с ним, с Петроградом… Опасаются, что в Питере погибнут центральные учреждения (т. е. Советы и т. д.) На это я возражаю, что очень рад, если все эти учреждения погибнут, потому что, кроме зла, России они ничего не принесли”.

Трудно сказать, в какой мере беды той мрачной осени были следствием общей разрухи, а в какой — рукотворными в попытке унять революцию. “Американцам показалось бы невероятным, что классовая борьба могла дойти до такой остроты”, — писал Джон Рид.

Спекулянты пользовались всеобщей разрухой, наживали колоссальные состояния и растрачивали их на неслыханное мотовство или на подкуп должностных лиц. Они прятали продовольствие и топливо или тайно переправляли их в Швецию. В первые четыре месяца революции, например, из петроградских городских складов почти открыто расхищались продовольственные запасы, так что имевшийся двухгодовой запас зернового хлеба сократился до такой степени, что его оказалось недостаточно для пропитания города в течение одного месяца… Во всех магазинах крупных городов находились целые тонны продовольствия и одежды, но приобретать это могли только богатые.

Во время Корниловского мятежа Ленин не успел прислать партии инструкции, однако задним числом одобрил стихийно возникшую коалицию с социалистами. По этому поводу он написал несколько статей, начиная с известной работы “О компромиссах”. Причина его внезапной уступчивости была проста: такое развитие событий большевиков вполне устраивало. “Компромисс” с социалистами, к которому призывал Ленин, он видел в следующем: Советы берут власть в свои руки и формируют правительство, состоящее из советского большинства — меньшевиков и эсеров. На территории всей страны власть переходит к местным Советам (после октября большевики эту программу реализовали и затем в течение нескольких лет прикладывали сверхусилия для ликвидации её последствий). Большевики, так уж и быть, в правительство не войдут, удовлетворившись только свободой реализации своей программы — то есть продолжат агитировать, выдвигая безумные сверхпопулистские лозунги, наживая политический капитал и спокойно ожидая революции на Западе. По Марксу, начать должен был именно Запад, так что Россия могла особо не спешить.

И вдруг 15 сентября Ленин прислал инструкции, от которых ЦК впал в ступор: Ильич внезапно переметнулся на крайне левый фланг и начал требовать немедленной подготовки вооружённого восстания.

Что же произошло? Очень простая вещь: социалистические лидеры оказались не глупее Ленина и соглашаться на большевистский “компромисс” не собирались. Чтобы они за всё отвечали, а большевики прятались за их спины, как они сами всё время прятались за спины кадетов?! Да ни в жисть! Уже 9 числа руководители Петросовета, правые социалисты Дан, Церетели и прочие, слегка опомнились, первым делом потребовали аннулировать резолюцию от 31 августа о создании социалистического правительства и снова заговорили о коалиции с буржуазией. Большевистские политики пытались им возражать, и РСДСП (б) начала увязать в бесплодных дискуссиях с социалистическим большинством. А когда определился состав делегатов Демократического совещания, стало ясно, что большевистская точка зрения там большинства не соберёт и события выруливают к состоянию июня 1917 года. ЦК РСДРП (б), как в июне, собрался было привычно уйти в оппозицию.

Неудивительно, что никогда не блиставший выдержкой Ленин от такой перспективы озверел и шарахнулся на левый фланг, потребовав бросить всю эту ерунду и начать подготовку к вооружённому восстанию. (Совершенно то же самое проделал Сталин в 1927 году, когда внезапно потребовал бросить всю эту ерунду с поисками кулаков в деревне и перейти к коллективизации).

Какое-то время так всё и шло: Ленин требовал немедленного выступления, ЦК саботировал. Но ведь Ленин писал не только ЦК, а и Петроградскому, и Московскому комитетам. Информация постепенно просачивалась на более низкий партийный уровень, да и позиция членов ЦК менялась — и в начале октября новая идея Ленина стала восприниматься уже серьёзно. Дискуссия о целесообразности вооружённого восстания как-то незаметно подменилась дискуссией о его сроках. Ленин к тому времени успел из Гельсингфорса перебраться в Выборг, поближе к столице, по-прежнему говорил, что “промедление смерти подобно” и требовал брать власть тотчас, немедленно.

Сведения об этих спорах, несмотря ни на какую конспирацию, тут же попадали на страницы газет — от черносотенных до анархистских. Дебаты внутри большевистского руководства гремели на всю столицу. После того как 7 октября большевики торжественно ушли с первого же заседания Предпарламента, о том, что они готовят восстание, говорили в каждой очереди, в каждом трамвайном вагоне и на каждом уличном митинге. 10 октября ЦК принял решение о восстании — и через день левоэсеровская газета “Знамя труда” уже разъясняла читателям, почему немедленное восстание — это плохо. 15 октября газета Горького “Новая жизнь” посвятила большую статью рассуждениям на тему — поддерживают или не поддерживают массы призывы большевиков взять власть силой.

Тем не менее ЦК, ещё совсем недавно саботировавший призывы Ленина, на следующий день всего при двух голосах против проголосовал за восстание.

Вся подготовка к вооружённому восстанию в Петрограде шла без Ленина. Он скрывался, по-прежнему опасаясь ареста. Но он был вождём большевиков, неостановимо шедших к власти. 15 сентября появилась статья знаменитого писателя Леонида Андреева:

“По лужам красной крови выступает завоеватель Ленин, гордый победитель, триумфатор — громче приветствуй его, русский народ! Ты почти как Бог, Ленин. Что тебе всё земное и человеческое? Жалкие людишки трепещут над своей жалкой жизнью, их слабое, непрочное сердце полно терзаний и страха, а ты неподвижен и прям, как гранитная скала. Как некий Бог, ты поднялся над их земным и ничтожным и презрительной ногою встал на их отечество”.

Но никто, и даровито-проницательный Леонид Андреев, звезда Серебряного века в том числе, ещё не сознавал, что большевики придут очень надолго, и потому задавался вопросом: “Или ты только предтеча? Кто же идёт за тобою?”

Затем двое противников “общей линии” — Зиновьев и Каменев — учудили такое, что с позиций партийной этики не лезло ни в какие ворота. Мало того что они не подчинились решению ЦК, они ещё и выступили со статьёй, направленной против восстания, всё в той же газете Горького “Новая жизнь”. Каменев — допустим, но Зиновьев? Ближайший сподвижник Ленина, разделивший с ним сидение в Разливе и в Хельсинки, полностью посвящённый во все ленинские планы (это важно!), после революции ставший главой сверхотмороженной террористической организации под названием Коминтерн — он-то почему вдруг забоялся силовых действий?

Ленин рвал и метал, требовал исключения обоих из партии. Однако дело кончилось всего лишь тем, что провинившимся запретили выступать от имени партии — причём уже через несколько дней Каменев, несмотря на все запреты, преспокойно участвовал в митингах.

10 октября Ленин громогласно призывал не дожидаться Всероссийского съезда Советов и выступать, опираясь на съезд Советов Северной области, который должен был открыться на следующий день. При этом почему-то он, опытнейший партийный лидер и абсолютный прагматик, нимало не озаботился проблемами готовности к восстанию. Как-то так получалось, что выступление — само по себе, а подготовка — сама по себе. Естественно, мгновенно произошла утечка информации, и во время съезда население Петрограда с замиранием сердца ждало, когда же начнётся — однако ничего не началось. То есть вообще ничего — ни стрельбы на улицах, ни призывов делегатов-большевиков к съезду провозгласить себя властью. Даже чрезвычайно левая “Военка” вела себя в высшей степени прилично.

Не успели разъехаться делегаты, как грянул скандал с Зиновьевым и Каменевым, ещё на несколько дней приковав внимание общественности: ну вот, сейчас уж точно будет стрельба!

То есть работа велась всерьёз. И единственное, что большевики скрывали от всех, кроме узкого круга посвящённых, — это подлинный план восстания. Поскольку тот сценарий, который был реализован, весьма отличался от того, к которому, почти и не скрываясь, готовились большевистские комитеты. В это время, в стороне от “бучи боевой, кипучей” шла незаметная глазу и уже предельно конкретная работа.

И вдруг что-то произошло. В ночь на 25 октября восставшие начали захватывать важнейшие правительственные учреждения. В 9 вечера комиссар ВРК с отрядом матросов явился в Петроградское телеграфное агентство. Директор заявил, что подчиняется только Временному правительству, тогда комиссар преспокойно отодвинул его в сторону, сел на его место и стал просматривать сообщения.

Около 2 часов ночи солдаты заняли Николаевский вокзал, городскую электростанцию (тут же было отключено энергоснабжение большинства правительственных зданий) и Главный почтамт. В 3 часа 30 минут крейсер “Аврора”, стоявший на ремонте, вошёл в Неву и вышиб юнкеров с единственного захваченного ими моста (точнее, и вышибать не пришлось — едва крейсер осветил мост прожекторами, те разбежались сами). В 6 часов утра моряки и солдаты Кексгольмского полка без малейшего сопротивления заняли Государственный банк. Через час была захвачена и телефонная станция, а в 8 часов утра — Варшавский вокзал. Утром в здании “Крестов” появился комиссар ВРК и потребовал освобождения всех политзаключённых — тюремное начальство без единого слова протеста повиновалось.

25 октября в 10 часов утра было опубликовано воззвание к гражданам России:

“Временное правительство низложено. Государственная власть перешла в руки органа Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов, Военно-революционного комитета, стоящего во главе петроградского пролетариата и гарнизона.

Дело, за которое боролся народ: немедленное предложение демократического мира, отмена помещичьей собственности на землю, рабочий контроль над производством, создание советского правительства — это дело обеспечено.

Да здравствует революция рабочих, солдат и крестьян!”

К вечеру от всей старой власти оставалось только само правительство, уже без министра-председателя, обречённо забаррикадировавшееся в Зимнем дворце, защитники которого таяли на глазах.

Что же произошло вечером 24 октября такого, что изменило ход событий? Только одно: в Смольном появился Ленин.

Весь день 24 октября Ленин бомбардировал Смольный требованиями не ждать съезда, а брать власть сразу. Ну уж теперь-то какой в этом смысл? И тем не менее требования сыпались одно за другим. В шесть часов вечера он написал отчаянное письмо, которое велел квартирной хозяйке, исполнявшей роль связной, передать лично Крупской.

Но в этом деле есть ещё один, куда более интересный вопрос: почему Ленин так торопил с восстанием? Опасался правительства? Полно, оно давно уже не имело ни силы, ни власти, а уж коль скоро фронтовые части добрались бы до Питера, арест «временных» их бы не остановил. В чём же дело?

Впрочем, ответ содержится в письме.

“Взятие власти есть дело восстания; его политическая цель выяснится после взятия.

Было бы гибелью или формальностью ждать колеблющегося голосования 25 октября…”

То есть, дело было не в правительстве, а в съезде Советов.

Большевики управляли Советами, да — но в одном вопросе они были заложниками съезда. А именно — в составе правительства. Существовала грозная опасность того, что съезд решит создать социалистическое правительство из представителей всех левых партий.

…А во дворце революция шла своим порядком: матросы гонялись за юнкерами, юнкера за матросами, мародёры грабили, а обнаружившим дорогу в винные погреба было уже вообще ни до чего. Весь этот базар закончился в два часа ночи, когда Антонов-Овсеенко наконец повёл своё войско на приступ и арестовал Временное правительство.

Министров вывели на площадь и, поскольку машины не было, отправили в Петропавловку пешком. Возле Троицкого моста их атаковала толпа, потребовавшая, чтобы министрам отрубили головы и бросили в Неву. Помог случай: из какой-то машины дали пулемётную очередь. Очередь была в мировое пространство, однако в Петропавловке решили, что стреляют по крепости и, в свою очередь, ответили. Все бросились врассыпную, в том числе арестованные и конвой. В общем, когда Антонов-Овсеенко разместил наконец свой “груз” по казематам, с облегчением вздохнули все, включая министров, ибо затянувшаяся революция утомила всех.

Ленин между тем метался по комнате в Смольном, обрушиваясь с руганью на членов ВРК, которые никак не могли взять этот проклятый дворец. Открытие съезда Советов оттягивали сколько можно, но больше тянуть было нельзя.

Официально считается, что II съезд Советов начался со знаменитых слов Ленина: “Товарищи! Рабочая и крестьянская революция, о необходимости которой всё время говорили большевики, совершилась!” Однако на самом деле эти слова были произнесены раньше, на заседании Петроградского совета, которое открылось в 2 часа 35 минут дня словами Троцкого: «От имени Военно-революционного комитета объявляю, что Временное правительство больше не существует!» После короткого отчёта Троцкого о состоянии дел выступил и Ленин с той самой исторической речью. Большевики немножко поругались с меньшевиками, и делегаты разошлись — кто-то отправился в свои районы, а другие остались ждать начала съезда.

Его всё-таки пришлось открывать, не дожидаясь известий об аресте правительства. Начался он в 10 часов 40 минут вечера 25 октября, спустя час после выстрела “Авроры”.

К началу съезда собралось 650 делегатов, из которых 390 поддерживали большевиков. Как все они поместились в актовом зале Института благородных девиц?

Первым делом произошла “смена власти” в президиуме, который формировался по партийному представительству: новый съезд выдвинул 14 большевиков и 7 левых эсеров. Трое меньшевиков отказались занять выделенные им места — это был первый успех ленинской тактики. Прежние деятели ЦИК вышли со сцены, а их места заняли Троцкий, Коллонтай, Луначарский, Ногин, Зиновьев, Камков, Мария Спиридонова и другие подобные им деятели.

И тут за окном загрохотали пушки — начался обстрел Зимнего дворца. (Вот и вопрос: связана ли эта стрельба, без которой вполне можно было обойтись, со взятием Зимнего — или это была психическая атака на съезд? Лучшей провокации большевики, даже если бы и захотели, не смогли бы придумать.)

И тут как раз помогли пушки. Под их бодрящий аккомпанемент представители блока умеренных социалистов один за другим выступали с предложением в знак протеста уйти со съезда — что, в конце концов, и реализовали. Естественно, после такого демарша речи об образовании однородного социалистического правительства уже не было. Съезд раскололся, однако абсолютное большинство осталось за большевиками и левыми эсерами.

Впрочем, 26 октября левые эсеры не хотели входить в правительство (они согласились позже), и вопрос снова повис в воздухе. Тогда, чтобы перестраховаться, большевики сделали рокировку — первыми пунктами повестки дня 26 октября они поставили обсуждение программы и начали с документа, после которого сердца 150-миллионного народа бывшей Российской империи были отданы им. На трибуну вышел Ленин и зачитал воззвание “К народам и правительствам всех воюющих держав”, более известное как “Декрет о мире”.

Следующим пунктом повестки дня был декрет о земельной реформе, который отменял частную собственность на землю и передавал все помещичьи и церковные угодья в распоряжение местных земельных комитетов и крестьянских Советов. Это была не большевистская, а эсеровская программа, по поводу чего эсеры страшно обиделись и долго кричали о плагиате.

Поздней ночью, в 2 часа 30 минут, съезд приступил к обсуждению вопроса о новом правительстве. Поскольку меньшевики и эсеры торжественно покинули Смольный, а левые эсеры отказались войти в Совнарком, то он поневоле был составлен из одних большевиков во главе с Лениным — за него проголосовало около 450 человек из 600 присутствующих. Это правительство также было “временным” — ему предстояло функционировать вплоть до Учредительного собрания.

И на этом кончается история революции и начинается уже совсем другая история. Потому что в октябре семнадцатого во главе государства стала кучка исключительных по энергии, беспринципности и изворотливости личностей и начала уже не править — куда там, не до жиру! — а попросту управлять…

Нет, такого и нарочно не придумаешь: великая гордая империя, погибающая от рук собственной элиты и спасённая кучкой циничных авантюристов! Им на Россию было, откровенно говоря, наплевать, но досталась им именно эта страна, и её надо было как-то удерживать, чтобы иметь базу для разжигания грядущей мировой революции.

Когда речь зашла о правительстве, в него вошли только те, кто был согласен с программой — и получилось так, что Совет Народных Комиссаров оказался сплошь большевистским. Нет, в РСДРП (б) тоже существовали фракции и группы, которые смотрели в разные стороны — но хотя бы не в противоположные, и то хорошо! А поскольку у них был ещё и сильный лидер, то новое правительство имело шансы со временем стать дееспособным.

Зато ВЦИК, которому был подотчётен Совнарком, оказался всё-таки коалиционным, хотя и не в смертельном варианте. В него входили 62 большевика, 29 левых эсеров, 6 социал-демократов-интернационалистов, 3 украинских социалиста и 1 эсер-максималист — представители тех политических групп, которых как-то удалось уговорить остаться в Смольном, и в каждой фракции (кроме, может быть, эсеров-максималистов) наверняка было по несколько направлений. Плюс к тому съезд постановил, что туда могут войти, если пожелают, представители крестьянских Советов, армейских организаций и тех фракций, которые покинули съезд 25 октября. Председателем этого “ноева ковчега” стал Каменев.

Из воззвания съезда Советов “Рабочим, крестьянам и солдатам!”:

“Опираясь на волю громадного большинства рабочих, солдат и крестьян, опираясь на совершившееся в Петрограде победоносное восстание рабочих и гарнизона, съезд берёт власть в свои руки. <…>

Советская власть предложит немедленный демократический мир всем народам и немедленное перемирие на всех фронтах. Она обеспечит безвозмездную передачу помещичьих, удельных и монастырских земель в распоряжение крестьянских комитетов. Отстоит права солдата, проведя новую демократизацию армии, установит рабочий контроль над производством, обеспечит своевременный созыв Учредительного собрания, озаботится доставкой хлеба в города и предметов первой необходимости в деревню, обеспечит всем нациям, населяющим Россию, подлинное право на самоопределение. <…>”

Воззвание — это “протокол о намерениях”, самих же решений было три: о мире, о земле и о немедленном созыве Учредительного собрания. И едва ли принципиальные разногласия кипели вокруг третьего пункта.

Возможно, кое-что прояснит маленький фактик: из одиннадцати членов Временного правительства первого состава девять (кроме Гучкова и Милюкова) были масонами, а всего из 29 человек, прошедших за восемь месяцев через этот орган, масонские значки имели 23 (в том числе, естественно, и Керенский). Но и в ЦИК Петросовета первого созыва все три члена президиума — Скобелев, Чхеидзе и тот же Керенский — тоже являлись масонами. Учитывая, что масонство того времени было не столько тайным обществом, сколько насквозь прозападным деловым клубом, видно, что на самом деле и правительство, и ЦИК — это одна тусовка».

А вот что говорил о тех событиях последний премьер Временного правительства России Александр Фёдорович Керенский в интервью князю Александру Андреевичу Ливену, сотруднику русской секции Radio Canada, записанному в Нью-Йорке в 1964 году. Оно было передано на коротких волнах вторично в 1967 году, когда в Монреале проходила выставка «Экспо-67», а в СССР торжественно готовились отметить 50-летие Октябрьской революции. Передача вызвала протест советских властей.

Это самое длинное из сохранившихся интервью А. Ф. Керенского. Оно особенно интересно тем, что в нём он подробно вспоминает о своём бегстве из Петрограда накануне большевистского переворота в октябре 1917 года. Очевидно, что А. Ф. Керенский настаивает на собственной интерпретации всех тех событий, и с его рассказом многие из русских эмигрантов — участников событий 1917-го — не согласились бы, будь они живы. Нам, однако, представляется, что любое воспоминание очевидцев тех событий, тем более — одного из их организаторов, сегодня представляет бесценное историческое свидетельство.

Светлейший князь Александр Андреевич Ливен — племянник начальницы Смольного института благородных девиц Елены Александровны Ливен. После революции рос в Болгарии, затем учился в Румынии. В Канаде работал на Radio Canada. В 1964 году специально навестил Керенского в Нью-Йорке, чтобы проинтервьюировать того. Запись хранилась в архивах Русской секции радио. После закрытия секции в июне 2012 года архивы были скопированы её последним координатором Евгением Соколовым, долголетним сотрудником радио. Radio Canada ликвидировало архив русской секции.

Александр Ливен: Мы думаем, нет необходимости объяснять, кто такой Александр Керенский. Если мы сейчас унесёмся в прошлое, в 1917 год, то имя этого человека тотчас же появится у нас на устах. И сегодня я имею большое удовольствие беседовать с Александром Фёдоровичем, который, я надеюсь, расскажет нам, как произошли те события, участником которых он был. Александр Фёдорович, первый мой вопрос: что привело Россию к тому, что произошла смена правительства и Временное правительство стало во главе всей страны?

Александр Керенский: Причина основная — это, конечно, война 1914 года. Перед войной Россия была на самом высоком уровне своего культурного, политического и экономического развития. А во время войны всю войну внутреннюю, борьбу между умирающей монархией, которая кончалась именно эпохой Распутина, и общественным мнением, всеми группами и политическими партиями, представлявшими из себя огромное большинство русского населения, было решено остановить. И лозунгом было: война — до свержения Россией очень могущественного врага — Германии, вместе с Турцией, Австро-Венгрией и так далее. Мы, Россия, были, со своей стороны, членами так называемой Антанты (то есть союза России, Англии, Франции, а впоследствии ещё Италии и таких малых государств, как Бельгия и других). Но, к сожалению, император Николай Второй <…> это перемирие, предложенное нами, он принял за <…> отказ от внутренней борьбы, за доказательство того, что оппозиция признала себя побеждённой этим взрывом патриотических чувств русского народа. И что бы ни говорили в своих писаниях ленины, троцкие и прочие вожди коммунистического периода русской истории, подъём тогда был не только среди верхов, среди интеллигенции, среди так называемого буржуазного класса, а на войну пошло всё крестьянство и все рабочие. Единодушие. Никогда за всю историю России мобилизация не проходила с такой точностью, как в 1914 году. И в «Истории Октябрьской революции» под редакцией Покровского[1] было сказано, что первые месяцы войны весь рабочий класс был охвачен шовинизмом. Коммунистическая партия потеряла все свои позиции, уже тогда имевшиеся на фабриках, заводах. И в течение этих трёх лет, с четырнадцатого до семнадцатого, постепенно положение складывалось всё более критическим и катастрофическим, потому что, несмотря на все попытки великих князей и министров, буржуазного общественного мнения и всей остальной России убедить [Николая Второго] в необходимости вести войну объединёнными силами народа и правительственной власти, у нас этого не было — как во всей Европе; в Англии, Франции, Германии, Австрии — повсюду с самого начала войны к участию в управлении были призваны представители так называемых трудовых масс. Преследования продолжались. Потом начались интриги, не интриги самого государя, а интриги его окружения, Распутина, Щегловитова и так далее. Эта пропасть между властью и народом становилась всё глубже и глубже. И начался, собственно говоря, в 1916-м году, осенью, уже революционный процесс. Этого население не понимало. Население считало, наоборот, что реакция усиливается, что все попытки убедить правительство переменить политику не удались и что Россию ожидает мрачное время полного торжества так называемых «тёмных» сил. Я в это не верил. В Москве и в Петербурге на закрытых собраниях, на которых собирались левые и представители той самой, впоследствии коммунистической, партии, например, Шапошников, Юренев и другие, присутствовали также представители средних слоёв русского населения, либералы, кадеты, демократы, кооператоры. Всё это общественное мнение не понимало, что мы находимся уже в начале революции. Этого не понимало и правительство. Все организации, работавшие на оборону и спасшие Россию от окончательного разгрома ещё в 1915 году, все эти организации — союзы городов, союзы земств, кооператоры — преследовались, в особенности рабочие группы, которые образовались при комитете, созданном высшей буржуазией для укрепления обороны и развития промышленности для благополучного окончания войны[2]. Эта группа оборонцев-рабочих, которых тогда коммунисты называли презрительно «гвоздёвщиной», была уничтожена по совершенно ложным основаниям. В январе — феврале 1917 года правительственный Петербург под руководством полусумасшедшего министра внутренних дел Протопопова стал готовить переворот. Стал подготовлять войска, полицию, жандармерию к тому, чтобы после искусственно вызванных голодных беспорядков в Петербурге разгромить всю патриотическую, работавшую на оборону Россию с Государственной думой во главе.

Твёрдая Государственная дума в это время, в 1916–1917 годах, играла очень важную роль; это был единственный свободный источник, чтобы говорить народу правду о положении в стране, чтобы объединиться. И авторитет Государственной думы, хотя она происхождения была очень консервативного, — авторитет этой Думы во всей стране и в армии в особенности был огромный. И в последний момент, когда Протопопов, а главное, его окружение (сам он был человек, практически не способный управлять страной) решили, что настал момент нанести удар по остаткам конституционной России и восстановить неограниченное самодержавие во имя победы, когда Дума внезапно была в ночь на 27 февраля распущена — то есть отсрочено её заседание, — вот тут случилось чудо. А чудо заключалось в том, что бунтовавшие до этого солдаты пошли со всех сторон к Думе и заявили, что они будут вместе с народным представительством защищать национальные патриотические интересы народа. Государь Николай Второй имел мужество — увидав, что он своим планом восстановления самодержавия достичь того не может, но может вызвать гражданскую войну, — прекратить дальнейшее сопротивление и отказался от престола. И тогда из представителей тогдашнего большинства в Государственной думе, очень либерально-консервативного — называлось Прогрессивным блоком[3], вместе с его единомышленниками в Государственном Совете было создано первое Временное правительство свободной республиканской России…

А. Л.: — В котором какое место занимали вы?

А. К.: — В этот кабинет, который должен был быть кабинетом при регенте наследника, я не был включён, и меня никогда ни в какие списки состава будущего кабинета, которые ходили по России, и в Москве в особенности, меня никогда не включали. Я никогда не думал, что я буду в правительстве. Но за эти три дня — ведь, собственно говоря, вся революция в России произошла за 72 часа: 27-го вечером было отсрочено заседание Государственной думы, а 2 марта днём государь подписал свой Манифест об отречении, — вот за эти три дня <…> перевернулась не только политическая история России, но и социальная. Представители Прогрессивного блока (как, например, председатель кадетской Партии народной свободы) считали, что правительство будет правительством Прогрессивного блока с его программой, чрезвычайно умеренной и написанной в расчёте на сохранение не только старого политического строя в смысле сохранения монархии, но и социального строя. Но за эти три дня их программа оказалась никуда не годной. И в последний момент сами члены нового правительства, организованного Государственной думой, почувствовали, что они не могут теперь явиться перед народом в том составе, в котором они были. И они обратились к председателю меньшевистской социал-демократической партии в Думе Николаю Сергеевичу Чхеидзе и ко мне — я тогда был председателем Трудовой группы 4-й Государственной думы — с просьбой вступить во Временное правительство: Чхеидзе как министр труда, я как министр юстиции. В это время случайными людьми в случайном порядке уже был образован Совет рабочих депутатов — они вспомнили традиции 1905 года. Этот Совет рабочих депутатов Петербурга, организованный днём 27 февраля, очень быстро вырос в силу, которая вокруг себя объединила всё рабочее население и солдат в казармах (опять-таки, только в одном Петербурге, на несколько мгновений — на 2 дня, солдаты в казармах оказались без офицеров). И это был очень интересный, трагический час в русской истории.

У представителей Государственной думы было патриотическое сознание, что надо защищать Россию — так же, как защищали её при монархии, и поэтому были организованы переговоры между Советом рабочих депутатов и Временным комитетом Государственной думы для образования совместного нового правительства. Тогда случайные вожди тогдашнего Совета, которые в большинстве состояли из открытых или скрытых сторонников крайне левой партии, тогда они постановили на огромном собрании Совета рабочих депутатов (солдат там ещё не было) не пускать в состав нового буржуазного правительства ни одного из представителей демократии, которую они понимали как трудовую демократию, революционную демократию, которая тогда только начиналась. Когда это решение было вынесено, я сначала хотел всё бросить и уйти навсегда.

Я ушёл домой. После мучительной ночи я представил себе, что будет, если в этой новой России с этими новыми сословиями-классами, если хотите — трудовой России, сложится ситуация, при которой между правительством и Советами начнётся междоусобица, если не будет сохранено единство, власть в одном общегосударственном центре. Я вернулся и дал согласие Временному комитету Государственной думы войти в правительство. И с тех пор, с этого дня — 1 марта, и до последнего дня 25 октября, и даже позже — до 1 ноября, я был в самом центре неврологической точки, если хотите, — я был в самом центре событий в России.

А. Л.: Мне кажется, теперь нашим слушателям понятно, отчего каждое слово, сказанное Александром Фёдоровичем Керенским, является действительно звуком истории.

Пришла новая власть в России. Из кого же она состояла?

А. К.: Она состояла из представителей левых буржуазных партий. Там были кадеты, прогрессисты и беспартийные люди[4]. Из беспартийных первое место [занимал], по влиянию, которое имел, князь Георгий Евгеньевич Львов. Рюрикович. Стариннейшего рода, человек, который всю свою жизнь был самым чистым демократом, который все свои силы и все свои знания отдавал на службу народу — не только народу как нации, но и народу как низовой трудовой части. И крестьянству в особенности. Это был замечательный человек. Потом там были лидер московской кадетской партии Павел Николаевич Милюков[5], лидер октябристской партии Александр Иванович Гучков[6], потом, из кадетской партии, был молодой и очень способный человек Николай Виссарионович Некрасов[7]; был товарищ председателя партии прогрессистов[8], которые по своей политике в Думе были левее, чем кадетская партия. Одним словом, всё правительство было, на языке левых, буржуазным правительством.

А. Л.: Простите, но можно ли из этого вывести заключение, что это правительство интересовалось только целями и интересами буржуазии?

А. К.: Нет, но это правительство своими буржуазными классовыми интересами так же мало интересовалось, как и я… Я никогда не забуду этих первых дней во Временном правительстве, когда мы все были охвачены только одним общим чувством — необходимостью спасти Россию от разгрома и установить в ней демократический строй, опирающийся на новое большинство населения.

А. Л.: Это и были основные цели нового правительства?

А. К.: Основные цели нового правительства были продолжать оборону страны и установить подлинно демократическую власть, опирающуюся на интересы большинства населения тогдашней Российской империи.

А. Л.: А каковы были первые мероприятия Временного правительства?

А. К.: Первым мероприятием Временного правительства была очевидно гениальная амнистия. Как министр юстиции, я помню, как с невероятным, удивительным чувством радости подписывал телеграммы в Сибирь, губернаторам, об освобождении большевистской пятёрки, которая была сослана в начале войны 1914 года; об освобождении социал-демократической фракции, которая была почти вся целиком осуждена на каторжные работы; об освобождении «бабушки русской революции» Брешко-Брешковской[9], закадычной потом моей подруги, — старухи 70-ти с лишним лет, которая всю жизнь отдала борьбе с режимом, никогда даже не имея собственной квартиры и собственной одежды, — это была замечательная женщина! И страна сразу почувствовала, что пришла власть совсем не та, что была раньше. И совсем не буржуазная власть, а власть, представляющая собой народы России.

А. Л.: Александр Фёдорович, вы были тогда министром юстиции, вы подписывали эти телеграммы. Вы сказали, что подписали телеграмму об освобождении пятёрки[10] коммунистов, которые тогда были сосланы. Таким образом, не только всем сосланным, но и также всем скрывавшимся в то время, находившимся на нелегальном положении, в том числе и коммунистам, вы дали право стать легальными гражданами России.

А. К.: Один из первых актов, который был выработан Министерством юстиции, был об уничтожении всех сословных, национальных, религиозных и прочих ограничений для какой бы то ни было категории русского населения.

А. Л.: Таким образом, вы, собственно говоря, ввели ту свободу, к которой всегда стремился русский народ.

А. К.: К которой он стремится и теперь.

А. Л.: Хорошо. Но дело в том, что, дав свободу всем, каким образом вы могли рассчитывать на лояльное к вам отношение со стороны Совета рабочих депутатов?

А. К.: Совет рабочих депутатов тогда не состоял из одних большевиков; Совет рабочих депутатов тогда руководился президиумом, в который входили социал-демократы — большевики и меньшевики, эсеры — правые и левые, трудовики, народные социалисты и целый ряд других маленьких партий и представителей национальных партий. А вопрос о возвращении в Думу этой самой пятёрки — он ставился ещё не мной, он ставился Прогрессивным блоком в 1915 году, потому что осуждение в феврале 1915 года этой пятёрки, которая вся состояла из рабочих и которые не успели ещё даже прочесть знаменитые 21 пункт пораженческой декларации Ленина[11], — их спровоцировали на то собрание. Собрание было немедленно окружено полицией и жандармами, и все они были арестованы и судимы. Я знал всю пятёрку отлично. Между ними не было тогда, простите меня за выражение, «злостных пораженцев», злостных людей, которые во имя осуществления мировой революции в индустриальных западных странах приносили в жертву коренные [интересы] русских трудящихся масс.

А. Л.: Итак, произошла смена власти, начались новые мероприятия. Что касается печати — каковы были мероприятия Временного правительства?

А. К.: Полная свобода. Полная свобода высказывания для всех партий без исключения. В наше время «Правда», до июльского восстания, и все остальные левые органы так же были свободны, как и органы либеральные и какие угодно другие. Свобода печати, свобода слова, свобода совести — всё это было сразу введено в России и было принято восторженно всем населением. В этом была сила Временного правительства, которое физической силы вообще не имело.

А. Л.: Хорошо, вот происходит перемена… Одновременно на фронте идёт упорная борьба с внешним врагом. Какова была точка зрения Временного правительства на войну?

А. К.: Мы все считали (я не говорю о двух членах, которые имели несколько иные точки зрения), что новая Россия, опирающаяся на новые пришедшие к власти и сочувствовавшие слои населения, не может воевать за империалистические, безгранично хищные, я бы сказал, цели войны. Но мы считали, и это было сказано в нашем первом манифесте к народу, что Россия должна защитить свои рубежи. А так как тогда была не только война между Россией и Германией, а мировая всеевропейская война, когда все великие державы распались на два враждебных лагеря, <…> судьбы всех народов Европы, распавшейся на две коалиции, были скованы между собой, то надо бороться за новые цели войны, но нельзя выходить сепаратно из общей войны, тогда и бывшие друзья, и бывшие враги, одинаково, вместе растащат достояние России.

А. Л.: Но на российском небосклоне появляется новая величина — это партия большевиков. Каково было отношение Временного правительства в самом начале к этой партии?

А. К.: Такое же, как и ко всем остальным. Но <…> как только было получено сообщение, неожиданное для Ленина, что вместо торжества реакции реакция вообще исчезла и власть перешла в руки представителей народа, он прислал директиву, телеграмму, в Стокгольм своим едущим в Россию домой эмигрантам, в которой говорилось: никакого доверия новому правительству. <…> Он сразу и безоговорочно занял позицию, враждебную новой народной свободной России. Ещё можно было как-то понять, когда при старом режиме, живя в Швейцарии, в своём социал-демократическом журнальчике он писал, что при всех условиях поражение России — самое меньшее зло… Потому что русское правительство есть центр, ядро европейской реакции. Но ведь этого же больше не было! Ведь если бы он не был ничем связан, если бы не было этой безумной идеи, что нужно превратить Россию в плацдарм (о чём он говорил иностранным журналистам, когда большевики пришли к власти) — в плацдарм авангарда западного пролетариата, где будет настоящая индустриальная рабочая пролетарская революция, — чуть ли не через 6–8 месяцев после российской… Несмотря на это, никаких препятствий, чтобы российская большевистская рабочая партия существовала на равных условиях со всеми остальными, не было.

А. Л.: И таким образом, с вашей стороны не было также никаких препятствий к приезду Ленина в Россию?

А. К.: Не было никаких препятствий. Но все остальные эмигранты, за тем исключением, которые поехали вместе с Лениным через Германию, они всё ждали тогда проезда через союзные страны и Швейцарию (это было довольно долго и трудно). И все они вернулись в Россию более или менее благополучно, раньше или позже, в течение марта и апреля. Я не буду сейчас говорить обо всей закулисной стороне этой истории, которую я отлично знаю, но с самого начала возвращения эмигрантов в Россию после амнистии, с самого начала группа Ленина и Мартова[12], эсдека-интернационалиста, через немецких социал-демократов вошла в сношения с Берлином, чтобы получить проезд в Россию через воюющие с ней страны.

А. Л.: Но некоторые выражали мнение, что у него не было другого выхода. А теперь вы говорите, что другие эмигранты приехали в Россию [иначе].

А. К.: Выход был, другие же приехали. Надо было набраться терпения. Тот же Павел Николаевич Милюков, которого с самого начала стали представлять, как совершенно дикого реакционера, — он выбивался из сил, чтобы добиться от западных союзников пропуска в Россию. И он бы [Ленин] добился. И Троцкий, который был арестован, возвращаясь из Нью-Йорка в Англию. Он по требованию Милюкова был освобождён и приехал в Россию. Но этот проезд Ленина и его партии, и кое-кого из эсдеков и левых эсеров, через Германию нельзя понять, не зная тех переговоров, тех соглашений, той организации, которая уже тогда была готова к действию.

А. Л.: Вот мы и приходим тогда к положению, что во время Временного правительства неожиданно большевики начали подготавливать путь.

А. К.: Да, их путь провалился. Первый путь большевиков, координированный с контрнаступлением германцев в начале июля, и так называемое восстание 3–5 июля — оно было уничтожено. И после этого Ленин в своей специальной брошюре-инструкции, которую он дал партии и которая была издана в Кронштадте большевистской партией в конце июля (она называлась «Лозунги»[13]) — в этой брошюре он признаёт, что попытки, как он называл, «в мирном порядке захватить власть», пользуясь лозунгом «Вся власть Советам» (а мирный путь заключался в том, что Советы эсдеков, эсеров, оборонцев и прочих были окружены вооружёнными до зубов матросами и солдатами тыловых частей), этот мирный способ захвата власти был больше невозможен. И то, что он называл «реакцией во главе с Керенским», — это была не реакция, это было в точном смысле слова демократическое народное правительство. [Ленин считал], что это «реакция» разложила борьбу, как он называл, мелкобуржуазных социалистических партий — социалистов-демократов и социалистов-революционеров, — и теперь нужно переменить всю тактику, <…> готовиться к тому, что когда реакция в лице Керенского окончательно уничтожит Советы и мелкобуржуазные партии, когда вся сила сосредоточится в пролетариате, — тогда нужно будет организовывать вооружённое восстание. После июльской революции, по признанию самого Троцкого, влияние Троцкого и Ленина и в Советах, и в стране совершенно сходило на нет.

А. Л.: В то время Ленин ушёл в подполье и подготавливал своё очередное выступление против Временного правительства…

А. К.: Тогда он ещё не подготавливал…

А. Л.: В то время правые круги также работали против Временного правительства. В следующей нашей беседе мы поговорим о том, что известно под названием «Корниловского восстания».

Русская служба Би-би-си опубликовала также беседу Керенского с историком Леонардом Шапиро, состоявшуюся 25 января 1957 года — накануне 40-й годовщины русской революции.

Леонард Шапиро: 40 лет назад российское самодержавие было свергнуто массовым восстанием, Февральской революцией. Напомню, что в 1917 году русский календарь ещё отставал от европейского календаря на 13 дней. Таким образом, 9 марта, когда в Петрограде начались массовые забастовки, для русских было 24-е февраля.

Возникшее в результате Временное правительство сразу столкнулось с огромными трудностями? которые спустя восемь месяцев привели к его краху. Причиной стала решительная атака экстремистов-большевиков во главе с Лениным, которые с самого начала практически не скрывали намерения свергнуть его [Временное правительство].

Была дезорганизация, и была усталость от войны.

Мистер Керенский, который сегодня является гостем нашей студии, был сначала видным членом, а затем премьер-министром этого Временного правительства.

События тех восьми месяцев выглядят весьма противоречивыми. Историки и участники жарко спорят по многим вопросам.

Не следовало ли Временному правительству принять более решительные меры, чтобы остановить большевиков? Должны ли были союзные державы облегчить задачу Временного правительства, освободив Россию от обязательства продолжать войну?

Совершил ли господин Керенский ошибку, не сумев как-то договориться с генералом Корниловым в тот момент, когда военная диктатура выглядела единственной альтернативой победе большевиков?

Мистер Керенский, вы любезно согласились подвергнуться моим расспросам касательно этих и других тем.

Я хотел бы для начала попросить вас рассказать про обстоятельства, при которых возникло Временное правительство, а вы стали в нём единственным министром-социалистом.

Александр Керенский: Февральская революция стала результатом развала и распада векового монархического режима на фоне ужасных трудностей Первой мировой войны.

Замысел либерально-консервативных умеренных партий в российском парламенте, Государственной думе, заключался в том, чтобы вынудить императора отречься в пользу сына и установить регентство.

Но оказалось слишком поздно, потому что 24–25 февраля началось очень сильное движение масс при участии армейских частей.

Исключительные обстоятельства требовали срочных действий, и Временный комитет Государственной думы принял решение сформировать это самое Временное правительство.

Л. Ш.: Временное правительство состояло в основном из умеренных либералов, вы были в нём единственным социалистом.

А. К.: Да-да.

Л. Ш.: Верно ли, что параллельно с Временным правительством вдруг спонтанно возникли Советы солдатских, крестьянских и рабочих депутатов, и представлены в них были главным образом социалисты?

А. К.: Основные силами социалистического направления являлись меньшевики и эсеры, но большинство членов Советов, сначала в Петрограде, а затем повсюду, были солдаты и рабочие, очень немногие из которых на самом деле были социалистами.

Л. Ш.: Ну да, они не обязательно принадлежали к каким-то партиям, но были в целом левыми.

А. К.: Совершенно верно.

Л. Ш.: Какого рода отношения возникли между Советами и Временным правительством?

А. К.: Существует легенда, будто они сразу вступили в борьбу, но это абсолютно неверно.

Л. Ш.: Так нас учат в университетах.

А. К.: После отречения императора вся государственная машина, весь аппарат оказался сломан. Воля сознательных людей и в Думе, и в Советах, и в обществе была направлена на то, как скорее преодолеть коллапс.

Л. Ш.: Насколько мне известно доктрина социал-демократов и эсеров не позволяла им присоединиться к Временному правительству, не так ли?

А. К.: Ну да, присутствовал несколько доктринёрский подход, что у нас, как сто лет назад во Франции, обязательно должен быть сначала жирондистский период, потом якобинский период, и сейчас время буржуазного правительства, а левые, социалисты должны оказывать ему условную поддержку постольку, поскольку оно устанавливает демократический режим и проводит важные социальные реформы.

Л. Ш.: Как менялась эта ситуация? К маю вы были уже не единственным социалистом во Временном правительстве?

А. К.: Я был одним из тех, кто ещё до революции чувствовал её неизбежность. Увидев ситуацию, сложившуюся после взрывного свержения прежней власти, я и другие члены Временного правительства ощутили, что мне надо быть среди них.

Л. Ш.: Вы стали как бы мостиком между левыми и умеренными.

А. К.: По воле истории так сложилось, что на тот момент у меня был очень большой авторитет в массах.

Л. Ш.: Ещё одни вопрос на ту же тему. Начиная с мая, до какой степени вы могли полагаться на поддержку исполкома Советов?

А. К.: Повторяю, это легенда, будто Временное правительство и Советы всё время находились в состоянии борьбы. Это не так.

Л. Ш.: Хорошо. Разумеется, вас не поддерживали большевики, активизировавшиеся после возвращения Ленина из Швейцарии 3 (16) апреля 1917 года?

А. К.: Большевики в это время не имели особого значения и находились в меньшинстве в Советах.

Л. Ш.: Считается, что после возвращения Ленина в начале апреля большевики начали играть очень важную роль в части подрывной работы в армии. Это верно?

А. К.: Фактически это началось ещё до возвращения Ленина, но он, естественно, придал мощный импульс. Однако на первых порах выдвинутые им лозунги: «Мир немедленно!» и «Долой министров-капиталистов!» не находили сколько-нибудь широкого отклика на фронте и даже у петроградских рабочих.

Л. Ш.: Вы писали в воспоминаниях, что примерно с середины апреля Временное правительство почувствовало беспокойство в связи с финансированием большевиков Германией. Почему Временное правительство, в котором вы были министром юстиции, имея достаточно доказательств, не приняло эффективных мер?

А. К.: В той обстановке общественному мнению, не только социалистам, но и широкой публике, сложно было поверить, что признанный лидер революционной партии, да, крайне левый, но русский человек, мог встать на путь сотрудничества с врагами России.

Поэтому, получив первые свидетельства контактов между организацией Ленина и некими силами в Германии, поддерживаемых через Стокгольм, мы решили всё расследовать очень осторожно и без огласки и опубликовать имеющиеся документы, когда получим полную картину.

Л. Ш.: Иными словами, вы в правительстве не сомневались в обоснованности обвинений, но с учётом шока, каким это стало бы для общественного мнения, решили не выдвигать их публично, а дождаться более полных, стопроцентных доказательств?

А. К.: Да, да.

Л. Ш.: Продолжавшаяся война и антивоенная пропаганда, несомненно, сыграли огромную роль в поражении Временного правительства. Если бы вы, Временное правительство, сумели и, прежде всего, захотели уклониться от обязательств перед союзниками и заключить сепаратный мир с Германией до захвата власти большевиками в октябре, удалось бы вам политически выжить?

А. К.: Не знаю, но я уверен в одном: это было возможно лишь ценой гражданской войны. Вспомните, что одной из причин столь сильного отторжения последнего императора был страх, что, пусть не он сам, но некие очень близкие к трону круги готовили сепаратный мир.

Общественное мнение, включая огромное большинство социал-демократов, и армия были решительно против любых закулисных сделок с Германией.

Естественно, после внезапной катастрофы российская армия была первое время полностью дезорганизована. Но мы восстановили дисциплину, пускай не полностью. В мае я принял пост военного и морского министра именно с задачей возродить дисциплину и боеспособность.

Л. Ш.: Я читал много материалов о ваших примечательных поездках на фронт в мае-июне [1917 года] и огромной поддержке, которую вы в тот момент получали. Так, значит, вы уверены, что ответом на попытку заключить сепаратный мир с Германией стала бы гражданская война?

А. К.: О да! Безусловно. Случилась бы та же история, что впоследствии, только восемью месяцами раньше.

Л. Ш.: А случалось вам хотя бы думать о возможности сепаратного мира? Были какие-то планы?

А. К.: Никогда. После первого восстания большевиков в июле я получил мирное предложение от Германии. Ответ состоял из одного слова: «Нет».

Л. Ш.: Позвольте перейти к следующей теме. Она связана с именем генерала [Лавра] Корнилова и событиями, случившимися в августе 1917 года, опять-таки по старому календарю. Данная история вызывает очень много споров. Думаю, вы согласитесь, что это был поворотный пункт, решающий момент, в который судьба Временного правительства решилась окончательно. Вы согласны, что после выступления Корнилова у вас не осталось никаких шансов?

А. К.: Возможно, революции имеют свои этапы, и за каждой из них следует некий период реакции. Во Франции были термидор и даже Наполеон. Но в России он наступил бы преждевременно. Прошло всего шесть месяцев. Были сделаны первые шаги к нормальной жизни, к реорганизации государственных институтов, местного самоуправления, профсоюзов и так далее. Всё начинало работать. Это был лучший период русской революции.

Л. Ш.: Вы хотите сказать, что накануне выступления Корнилова жизнь начала налаживаться?

А. К.: Не совсем, относительно. И ситуация на фронте улучшалась. Об этом свидетельствует тот факт, что с мая до конца сентября 1917 года Германия держала на русском фронте наибольшее количество своих войск за всю войну.

Л. Ш.: Неужели? Именно в этот период?

А. К.: Революция в России оказала сильнейшее моральное воздействие на славян Австро-Венгерской империи. У Турции значительно снизилось желание воевать с нами после того, как мы декларировали, что не заинтересованы оккупировать Дарданеллы.

Таким образом, немцы были вынуждены перебрасывать свои лучшие дивизии с Западного фронта.

Л. Ш.: Вернёмся к Корнилову. Ряд историков утверждает, что это не являлось контрреволюционным заговором, что Корнилов был генерал-патриот, стремившийся восстановить не монархию, а порядок. И вы ошиблись, объявив его контрреволюционером и отстранив от командования.

Вы могли поладить с ним, а вместо этого восстановили против себя армию и сыграли на руку Ленину, который воспользовался ситуацией, создал свою Красную гвардию под предлогом защиты революции и через пару месяце вас же свергнул.

Вот что говорят историки.

А. К.: Я вижу, вы слишком много читали разных мемуаров и так называемых исторических трудов.

Л. Ш.: Да, это моя работа.

А. К.: Это всё абсолютно неверно. Моя первая книга, опубликованная ещё в 1918 году, называлась «Прелюдия большевизма».

Генерал Корнилов пользовался моим полным доверием. Но, по моему мнению, недостаточно быть хорошим генералом, чтобы делать политику. Требуется понимание общей ситуации в стране, международной обстановки и возможностей данного момента.

Нет времени углубляться в детали, но сегодня благодаря новым документам и свидетельствам просто не существует вопроса, имел место заговор или нет. Был заговор военных, поддерживаемых и подстрекаемых некоторыми гражданскими деятелями.

Л. Ш.: То есть сегодня вы уверены в этом ещё больше, чем в 1917 году?

А. К.: Да. Во всех моих книгах, выступлениях и статьях я признавал, что генерал Корнилов и те генералы и полковники, что шли с ним, были большими патриотами России. Они действительно не имели в виду восстанавление монархии. Это было бонапартистское движение.

Л. Ш.: Не кажется ли вам с позиций сегодняшнего дня, что бонапартистский режим был бы лучше ленинского?

А. К.: Оно так с точки зрения «что было бы, если бы». Но тогда мятеж генералов во главе с Верховным главнокомандующим, моим подчинённым, разрушал доверие масс не только к генералитету, но и к Временному правительству. Вот что было важно.

Л. Ш.: Заигрывание с Корниловым означало тогда для вас забвение идеалов революции, как вы их понимали?

А. К.: После [выступления] Корнилова у нас ещё имелся шанс выправить ситуацию, и кое-что в это время было сделано. Но я хочу сейчас сказать вам главное.

Февральская революция, возникшая спонтанно, была воплощением всех желаний, мечтаний и веры в освобождение России и её перестройку, в свободную демократию, основанную на правах человека и социальной справедливости.

Не только иностранцы, но и многие русские забывают, что мы, Временное правительство, во взаимодействии со всеми здоровыми силами в стране создали новую аграрную ситуацию, предусматривавшую национализацию [земли] и упразднение помещичьего строя.

Мы создали совершенно новую систему местного самоуправления, основанную на всеобщем избирательном праве.

Мы создали новую ситуацию для рабочих, выработав наилучшую профсоюзную хартию. И так далее, и так далее.

Главное теперь — понять разницу между большевистским коммунистическим режимом и демократической Февральской революцией. Мы не были реакционерами, мы не были капиталистами, мы старались не для удовольствия зарубежных союзников.

Величайшая национальная цель: создать в России новый общественный строй, основанный на социальной справедливости, в соответствии с желаниями огромного большинства народа: 80 % крестьян и 10 % рабочих и интеллектуалов. Вот какова была наша цель! Предоставить человеку все политические, социальные и духовные права. Вот главный смысл Февральской революции!

Я очень рад, что в наши дни, после начала конца коммунистической диктатуры не только в России, но повсюду в мире, эти идеи вновь прокладывают себе дорогу.

Я за любую власть, если эта власть соблюдает человеческое достоинство и основана на всех политических, социальных и духовных правах каждого человеческого существа. В этом направлении поворачивает и Россия. Вот главное!

Л. Ш.: Позвольте в заключение ещё один вопрос, который те, кто изучает историю, всегда мечтают задать тем, кто её вершит. Что вы сделали бы иначе, если бы могли вернуться на 40 лет назад?

А. К.: На этот вопрос нелегко ответить. Вспоминая прошлое, я думаю, что будь я в большей степени эгоистом, никогда не согласился бы участвовать в правительстве в тот критический, крайне неопределённый и опасный миг российской истории.

Но наш долг был пытаться спасти всё, что можно спасти. До последнего момента.

И Германия, и наши союзники в ходе войны проводили свою политику в отношении России. И очень часто даже союзники действовали вразрез с нашими планами и критиковали Временное правительство.

И напоследок я скажу: если бы союзники тогда предоставили физически, материально и морально измотанной России такую же неограниченную помощь, как Сталину во время Второй мировой войны, мы стабилизировали бы ситуацию, и исход войны, судьба России и Европы были бы совсем иными.

После ознакомления со всеми этими материалами приятели сделали перерыв.

— Теперь многое становится более понятным, не правда ли, Аркадий?

— Конечно. А что там Керенский говорил о финансировании Ленина из-за рубежа?

— Сейчас найдём.

В Великобритании опубликована книга «Русская революция. Новая история» (The Russian Revolution. A New History), автор которой, профессор Бард-колледжа Шон Макмикин, убедительно доказывает, что Октябрьский переворот 1917 года не мог бы состояться без мощной финансовой помощи большевикам из-за рубежа — из Германии, Швеции, Дании, Швейцарии. По-новому в книге рассматривается и роль войны и военного положения в судьбах революции. Значительную вину за победу большевиков американский историк возлагает лично на Александра Керенского.

Рецензируя книгу Шона Макмикина, лондонская «Таймс» делает такой вывод: «Русская революция была самым успешным криминальным заговором в истории… Она была также красноречивым примером того, как либералы могут проиграть, и проиграть катастрофически, если, обладая огромным преимуществом, они разъединены перед лицом беспощадного идеологического врага». Нетрудно обнаружить актуальность этого вывода для современной России. Подзаголовок книги «Новая история» вполне оправдан. Её новизна в том, на что ни в российской, ни в западной историографии Октября обычно не обращали внимания — на финансовую базу большевистской партии. Американский историк попытался понять, сколько стоил Октябрьский переворот, найти ответ на вопрос: «Откуда деньги, товарищ Ленин?»

Надо отдать должное детективным способностям Шона Макмикина, ему удалось найти ответ. Масштабы большевистской антивоенной пропаганды, содержание партийного аппарата и Красной гвардии стоили огромных денег. Автор «Русской революции» перекопал горы материала, поработал в 24 российских, германских, австрийских, шведских, британских, французских, швейцарских и американских архивах. Так что книга превосходно фундирована, излагаемые в ней факты убедительны и подтверждены финансовыми документами.

Конечно, о германских деньгах и нескольких «пломбированных» вагонах с российскими революционерами, переброшенными немцами весной 1917 года в Россию, хорошо известно. Но деньги, как выяснил американский историк, поступали и из других источников — из Швеции, Дании, Швейцарии, от подставных фирм и счетов в российских банках. Транзакции шли из многих нейтральных стран.

Вот лишь один факт, о котором пишет Шон Макмикин, подтверждающий денежный водопад, который лился на партию большевиков в канун переворота из-за рубежа. После приезда Ленина в Петроград в апреле 1917 года большевики купили типографию, расположенную на Суворовском проспекте в Петрограде, за 250 тысяч рублей (эквивалент 125 тысяч долларов или 12,5 миллионов долларов на нынешние деньги). Условием покупки было обещание ЦК партии платить персоналу типографии в целом 30 тысяч рублей ежемесячно (современная покупательная способность этой суммы — 1,5 миллиона долларов или 18 миллионов долларов в год).

Листовки и пропагандистские материалы полились рекой. Кроме «Правды», начался выпуск «Солдатской правды» (для петроградского гарнизона), «Окопной правды» (для фронтовых частей), «Голоса правды» (для Балтфлота), не считая памфлетов, тиражи которых исчислялись шестизначными цифрами. Позднее, после провала июльского путча большевиков, контрразведка Временного правительства обнаружила, что в типографии печатались также поддельные удостоверения личности и ночные автомобильные пропуска. Разложение армии и флота шло ускоренными темпами, пораженческая, пацифистская и революционная пропаганда большевиков на немецкие деньги в канун Октябрьского переворота зашкаливала.

Главным отмывочным пунктом иностранных субсидий большевикам был шведский банк Nya Banken, чей владелец Улоф Ашберг после захвата власти большевиками стал главным подручным Ленина по выводу награбленных ценностей, конфискованных активов частных банков и царского золотого запаса за рубеж; эти средства шли на финансирование мировой революции и закупку оружия. Но транзакции большевикам в канун переворота шли и через российские банки. Созданная Парвусом на немецкие деньги в нейтральной Дании торгово-экспортная компания закупала дефицитные в России продукты и материалы, а средства от их продажи в России её номинальный директор Яков Ганецкий переводил на счета своего российского представителя Евгении Суменсон.

Начальник контрразведки Временного правительства полковник Никитин утверждал, что на допросе Суменсон призналась, что переводила деньги большевикам — в частности, с её счёта в Сибирском торговом банке было переведено 750 тысяч рублей. У Суменсон были счета на сотни тысяч рублей также в Русско-Азиатском и Азовско-Донском банках. Согласно обнаруженным Шоном Макмикиным в Швеции финансовым документам, из Nya Banken в канун переворота на счёт Суменсон в Петрограде было переведено 100 тысяч рублей. «Через такие телеграфные транзакции и отмывание доходов в рублях от импортного бизнеса Суменсон, — пишет Шон Макмикин, — германское правительство было способно перевести огромные суммы партии Ленина в Петрограде, вплоть до 50 миллионов золотых марок — эквивалент более одного миллиарда долларов на нынешние деньги». Однако, отмечает автор «Русской революции», Россия и русский народ заплатили намного большую цену за Октябрьский переворот: по подсчётам американского историка, он обошёлся, включая Гражданскую войну, ленинский и сталинский террор, в 25 миллионов человеческих жизней.

В интервью Радио «Свобода» Шон Макмикин рассказывает, как ему удалось расследовать тщательно скрывавшееся большевиками зарубежное финансирование их партии, прояснить экономическую подноготную их мощнейшей пропагандистской кампании по разложению российской армии в канун Октября.

— Мне удалось в своём расследовании, причём не только в России, но и в Германии, Швеции и Франции, обнаружить много доказательств того, какую роль сыграл в финансировании большевиков шведский банк «Ниа Банкен» и его глава Улоф Ашберг, которого называли «банкиром Ленина». Ашберг продолжил сотрудничество с большевиками и после Октябрьского переворота. Между 1921 и 1924 годами он реализовал на Западе на 50 миллионов долларов ценностей Гохрана — пять миллиардов долларов в пересчёте на нынешние деньги. В 1940 году Ашберга допросила в Париже французская полиция, и он откровенно рассказал о своих связях с большевиками до и после революции. Его показания хранятся в архиве парижской префектуры.

В Швеции я обнаружил дневник Ашберга, точнее, его фрагменты, из которых проясняется многое о его сделках с большевиками. В Германии мне посчастливилось разыскать документы о поставках в Россию через подставные фирмы немецких товаров, в частности медикаментов, термометров и редких и очень дорогих контрацептивов. Выручка от их продажи шла большевикам. Эти транзакции осуществлялись в рублях, что позволяло большевикам использовать огромные суммы наличных денег. Многие из этих фактов были обнаружены комиссией Временного правительства, расследовавшей деятельность большевиков после их неудавшейся попытки захвата власти в июле 1917 года. Во время обыска в штаб-квартире их партии в особняке Кшесинской были захвачены обличающие их финансовые документы, многие из которых впоследствии были уничтожены в СССР.

Однако Александр Керенский о них знал — об этом он поведал в мемуарах. Эти факты фигурируют в постановлении Временного правительства об аресте бежавшего в Финляндию Ленина и других большевиков и в объявлении их в розыск. Однако Керенский, по существу, саботировал это решение, опасаясь мнимого заговора генерала Корнилова и надеясь на поддержку идеологически близких левых сил. В августе он амнистировал арестованных в связи с июльским мятежом большевиков и выпустил их из тюрем. И хотя многие документы о сотрудничестве большевиков с зарубежными спонсорами были уничтожены, кое-что обличающее их сохранилось и в Российском государственном архиве социально-политической истории в Москве. Впрочем, не следует переоценивать роль зарубежных субсидий в победе большевиков. Было немало и других факторов, работавших на их победу. Тем не менее без немецких и других денег партия Ленина и Троцкого не вошла бы в историю, деньги очень помогли.

— Можно ли, хотя бы приблизительно, назвать общую сумму полученных большевиками немецких субсидий на революционную пропаганду в 1917 году?

— Существует несколько таких подсчётов немецких политиков и историков в рамках общих германских затрат на ведение Первой мировой войны. Обычно средства, выделенные германским генштабом на антивоенную пропаганду в России, оцениваются в 50 миллионов марок золотом. Это примерно эквивалент 10 миллионов долларов по тогдашнему курсу, что соответствует миллиарду долларов на нынешние деньги. Это огромная сумма по тем временам.

Конечно, она может показаться незначительной по сравнению с затратами Германии на ведение войны на Западном и Восточном фронтах, которые достигают астрономических сумм. И всё же субсидии большевикам на антивоенную пропаганду были беспрецедентной акцией в военной истории. Во время моих расследований я обнаружил, что в 1905 году у большевиков в российской армии была тайная организация, которую они использовали в пропагандистских целях во время революции 1905 года. Так что у них был опыт по разложению армии.

Значительные суммы немецких денег предназначались большевиками прежде всего на антивоенную и антиправительственную пропаганду в армии, на популяризацию братаний с немцами и дискредитацию командования. Ленин прекрасно понимал особую слабость правительства при ведении непопулярной войны и строил пропагандистскую стратегию с расчётом на разрушение прежде всего российских вооружённых сил. Война вообще была питательным бульоном для большевистской революционной пропаганды. Ленин прекрасно понимал, что война во много раз увеличивает шансы революционного переворота, именно поэтому завоевание влияния в солдатских и матросских комитетах было важнейшей целью большевиков. Деньги шли прежде всего на пропаганду в армии и на флоте.

— А что можно сказать о финансовых субсидиях из других источников, скажем, из шведского банка Улофа Ашберга?

— Банк Ашберга не занимался собственным субсидированием большевиков, он использовался для отмывания поступавших туда и предназначавшихся ленинской партии немецких и других денег. Трудно в точности подсчитать, какие суммы прошли через него в 1917 году, финансовые документы не сохранились.

— Марксистские историки утверждают, что Октябрьская революция была результатом классовой борьбы. Так ли это?

— Если вы верите в марксистско-ленинскую теорию исторического развития, то неизбежно вынуждены пользоваться такого рода объяснением причины революции. Однако я не уверен, что эта теория способна объяснить политические события 1917 года в России. Более того, на мой взгляд, она уводит нас в сторону от реальной проблемы. Чтобы понять события Октября 1917 года, нужно начать с войны, в которую в то время была вовлечена Россия. Война послужила триггером революции. К тому же нужно учесть, что дорога к Октябрю была вымощена отречением Николая Второго и Февральской революцией, к которой большевики не имели никакого отношения. Существует гипотеза, что в 1917 году в России была лишь одна революция и что Октябрь был лишь продолжением Февраля. Мне никогда не казалось, что марксистское понимание генезиса революции может помочь в объяснении её истоков и что диалектика исторического материализма и теория классовой борьбы способны адекватно трактовать исторические события. Сам я никогда не мыслил в таких категориях.

— Вы пишете, что Октябрьский переворот не был неизбежен. Однако советские историки твердили об историческом детерминизме, трактуя Октябрь как неизбежную смену общественно-экономической формации…

— Это ключевой вопрос философии истории. В современной исторической науке существует так называемое «плюралистическое» направление, рассматривающее различные, зачастую противоречивые векторы исторического развития. Это направление исходит из постулата, что исторические события — результат действия свободной воли человека, что не существует предсказуемого плана исторического развития, что будущее плюралистично. Событие может повернуться так, а может иначе. Никто не может предсказать, что нас ждёт завтра.

Историю можно уподобить глобальному рынку, где в лучшем случае можно говорить о каких-то трендах и где случаются непредвиденные кризисы и рецессии. Лично я принадлежу к таким историкам. В 1917 году никто не мог предсказать ни февральских, ни октябрьских событий в России. Для самих большевиков Февраль оказался сюрпризом. Даже после захвата власти большевики не были уверены, что им удастся долго продержаться.

Существуют многочисленные свидетельства, что многие в руководстве партии обзаводились на всякий случай счетами в иностранных банках и отправляли родственников в Швецию и Швейцарию. Никто не верил, что коммунисты в России продержатся три четверти столетия. Ход исторических событий предсказать невозможно. История так не работает, жизнь так не работает.

— Описывая события в Петрограде в октябре 1917 года, вы часто употребляете выражение «мятеж петроградского гарнизона». Значит ли это, что Великая Октябрьская социалистическая революция — не более чем миф и что на самом деле произошёл путч, совершённый группой заговорщиков, или же попросту военный мятеж?

— Определение «мятеж» более подходит для обозначения Февральской, чем Октябрьской революции. Проходившие в феврале в Петрограде демонстрации, вызванные нехваткой продовольствия, не были особенно опасны для властей. Но когда к ним присоединились солдаты местного гарнизона и кронштадтские матросы, возникло угрожающее положение, запахло военным мятежом. Надо сказать, что самые кровавые события вспыхнули внутри воинских частей и флотских экипажей. Там было намного больше жертв, чем среди гражданского населения. Погибло немало офицеров. Такие акции подпадают под определение военного мятежа.

На мой взгляд, массовость участия населения в протестных демонстрациях в феврале в немалой мере объясняется хорошей, солнечной погодой, стоявшей в течение пяти дней начиная с 23 февраля, — в этот день состоялось организованное социалистическими партиями празднование Международного женского дня. Всё складывалось очень удачно для российской левой оппозиции.

Надо сказать, что отречение царя и свержение самодержавия было с энтузиазмом встречено в европейских странах и США. В Лондоне и Париже царила эйфория. Газеты писали о «новых горизонтах, которые открываются после падения авторитарного режима в России и её присоединения к политическим ценностям партнёров по военной коалиции».

Совсем другую картину представляла собой Октябрьская революция. Она более похожа на coup d’etat, на дворцовый переворот, учитывая существовавшее тогда в России двоевластие, — Ленин и Троцкий действовали не от лица большевистской партии, а от имени Второго всероссийского съезда советов рабочих и солдатских депутатов, где у большевиков было большинство. Конечно, Октябрь был результатом заговора большевиков. Так называемый «штурм Зимнего» 25 октября проводился отрядом большевистской Красной гвардии и распропагандированными большевиками кронштадтскими матросами.

К моменту ночного штурма охрана Зимнего дворца свелась к минимуму. Казаки и юнкера начали покидать свои посты, ушла вся артиллерия. Оставалась горстка юнкеров и ударницы «Женского батальона смерти». В процессе штурма несколько ударниц были изнасилованы, одна покончила с собой. Это были героические женщины, сражавшиеся до конца. Как пишет авторитетный исследователь Октябрьской революции Ричард Пайпс, общее число погибших при штурме составило пять человек убитыми и несколько ранеными, в основном шальными пулями.

Я цитирую в своей книге петроградскую газету «Дело народа», которая писала в номере от 26 октября о предыдущем дне, что в городе было всё спокойно и что было лишь несколько сообщений о беспорядках в течение дня. Критическим фактором победы большевиков в октябре была поддержка не населения столицы, а солдат гарнизона и матросов Балтфлота. Обещание Ленина и Троцкого покончить с войной совпало с нежеланием солдат петроградского гарнизона и запасных частей идти на фронт. Всё это происходило на фоне полнейшего бессилия Временного правительства, отсутствия у него преданных армейских частей, бездарности выбранной им политической стратегии и при явном заигрывании с большевиками, захватившими власть в Петроградском совете. Но и за пределами Петрограда у Временного правительства не было поддержки в армейских частях.

— А как вы оцениваете роль Троцкого в Октябрьском перевороте? Вы пишете, что именно он, а не Ленин, руководил им.

— Я бы не стал чрезмерно возвеличивать его роль как руководителя переворота. Несомненно, что он сыграл критическую роль в Октябре, принимая все важнейшие тактические решения и отдавая приказы в день штурма Зимнего дворца. Дело в том, что Ленин долгое время перед Октябрём скрывался, был на нелегальном положении. Троцкий был не кабинетным, а публичным политиком, демонстрируя блестящие качества оратора, выступая перед войсками и рабочими. Кроме того, он был избран председателем Петроградского совета, и это придавало легитимность его приказам и распоряжениям. Но не следует недооценивать роль Ленина в осуществлении переворота. Он был подлинным вдохновителем и стратегом путча.

Ленин постоянно подталкивал колебавшихся соратников к захвату власти; он был зациклен на власти. Троцкий же всячески оттягивал захват, стремясь совместить переворот с открытием Второго съезда советов, что придало бы большевистскому заговору видимость демократической легитимности. Не думаю, что Октябрь состоялся бы без Ленина. Конечно, Троцкий сыграл роль верховного командующего в перевороте, но подлинным его катализатором был всё же Ленин.

— У читателя вашей книги создаётся впечатление, что победу большевиков в Октябре в огромной мере обеспечил глава Временного правительства Александр Керенский, политика которого играла им на руку.

— Думаю, что Керенский совершил ряд фатальных ошибок. Одна из них — приказ о Галицийской наступательной операции в июне 1917 года, завершившейся катастрофическим поражением русской армии, массовым дезертирством и беспорядочным отступлением после немецкой контратаки. Армия полностью разложилась под влиянием большевистской агитации, целые батальоны и полки отказывались наступать при полнейшем падении дисциплины. Созданные Временным правительством солдатские комитеты дезавуировали приказы офицеров.

Эта катастрофа привела к дальнейшей деморализации армии и активизации большевистской пропаганды, вымостив дорогу военному путчу в Петрограде. Пораженческая агитация большевиков идеально сработала. Керенский не использовал обнаруженные его контрразведкой при обыске особняка Кшесинской документы с планами подготовки восстания и схемами захвата жизненно важных пунктов в столице, списки преданных большевикам воинских частей, которые должны быть задействованы в операциях по захвату правительственных зданий, и даже имена лиц, ответственных за реализацию плана. Там же были обнаружены и документы о немецких финансовых субсидиях через подставные счета Евгении Суменсон.

Однако Керенский не только проигнорировал эти неопровержимые доказательства большевистского заговора, но и расформировал отдел контрразведки. Более того: под предлогом борьбы с фантомной корниловщиной он амнистировал, а по сути дела реабилитировал главарей провалившегося большевистского июльского путча, в том числе Троцкого. Но и это ещё не всё. Керенский перевооружил Красную гвардию большевиков, считая её чуть ли не единственной дееспособной военной силой, способной противостоять корниловскому заговору. По его приказу большевики получили из государственного арсенала 40 тысяч винтовок.

На мой взгляд, Керенский был дилетантом в политике. Он был относительно молод — 36 лет, амбициозный адвокат без серьёзного политического и государственного опыта, бездарный стратег, эсер и масон, не скрывавший социалистических убеждений. Керенский, по существу, саботировал борьбу с большевиками и проводил невероятно глупую и самоубийственную политику.

— Почему всё же Керенский, зная о готовившемся заговоре большевиков, не арестовал Ленина? Десятки людей знали, где он скрывался. Создаётся впечатление, что его попросту не разыскивали. И почему Керенский освободил из тюрем большевистских путчистов в августе 1917 года?

— Это объясняется его собственными убеждениями и моральной стороной дела. Как социалист он разделял многие ценности и политические устремления большевиков. Они были ему гораздо ближе, чем центристские и правые партии. Идейная близость с большевиками — одна из причин его колебаний и недостаточного усердия в борьбе с ленинской партией. Керенский был озабочен судьбой русской революции, он страшился военной диктатуры. Угроза Корниловского мятежа казалась ему неизмеримо опасней большевистского заговора. Это было его главной политической ошибкой.

Ещё одна причина его халатности — исторические параллели, которые он проводил с европейскими революциями, особенно с Французской революцией XVIII века. Корнилов и другие генералы представлялись ему в образе Наполеона — губителя французской революции. Он и сам до конца не понимал своей роли в революции и давал повод оппозиции подозревать себя в бонапартизме. Над ним висела эта историческая обсессия. Чувствуя шаткость и слабость своего правительства, Керенский, чтобы победить «корниловщину», проводил политику заигрывания с левыми политическими силами, видя в них необходимых ему, хотя и временных, союзников.

Отсюда и его амнистия идейно близких большевистских путчистов и халатность при аресте Ленина, которого не тронули, даже когда он в начале октября 1917 года сменил шалаш в Финляндии на Смольный, ставший оплотом большевистской подготовки к захвату власти. Керенский был уверен, что ему удастся обуздать большевиков, что у него будет возможность предотвратить рецидив июльского путча. Это самообольщение незадачливого политика оказалось трагичным и для него самого, и для России.

— В чём вам видятся главные причины победы большевиков? Чем они обольстили русский народ?

— Критическую, главную причину их победы можно обозначить одним словом — «война». Историки называют множество причин поражения либеральной демократии в России в октябре 1917 года, указывая, в частности, на политический и экономический кризисы, затягивание земельной реформы, отсутствие политической воли у Временного правительства и многое другое. Однако на мой взгляд, главная причина падения демократии в России — усталость от войны, которая разрушила российскую государственность и пробудила самые низменные инстинкты вооружённого народа.

Если бы царь послушал Григория Распутина, советовавшего ему в 1914 году не вступать в войну, не было бы 74 лет советской власти и её бесчисленных жертв. Ленин обольстил русский народ простым лозунгом «Долой войну!» и в какой-то мере обещанием — «Землю крестьянам!». Мирная программа большевиков — главная причина их победы. Но на самом деле Ленин стремился превратить войну империалистическую в войну гражданскую, однако не думаю, что русский народ понимал подлинный смысл этого помысла.

Здесь нужно учесть, что Россия мало занимала Ленина, для него Октябрьский переворот был лишь одним из звеньев мировой революции. Главные его помыслы после захвата власти были о «мировом революционном пожаре»; на «поджог» Европы уходили миллионы золотых рублей из бюджета советской России. Конечно, прекраснодушные либералы первого состава Временного правительства во главе с князем Львовым неплохо подыграли большевикам, уничтожив единоначалие в армии. Её разложению и деморализации способствовали прежде всего введённые ими институт комиссаров и солдатские комитеты. Большевикам осталось лишь довершить их работу по разрушению армии и государственности. Я бы сказал, что это были волки в овечьей шкуре советов.

Общая политическая обстановка в России в октябре 1917 года была очень благоприятна для большевиков; глупость, недальновидность и тщеславие Керенского создали ситуацию безвластия. Двух-трёх сотен вооружённых мародёров оказалось достаточно для ареста правительства. Нельзя сказать, что Керенский не понимал, что продолжение войны чревато катастрофой. В разговоре с британским послом Джорджем Бьюкененом незадолго до Октябрьского переворота он высказывался за компромиссный мир, за необходимость срочно завершить войну на приемлемых и почётных для всех сторон условиях. Однако союзники с этим не согласились, настаивая на безоговорочной капитуляции Германии и Австрии. Был упущен ещё один шанс предотвратить захват власти большевиками. На самом же деле антивоенный призыв и миролюбие Ленина были мнимыми: он был не против войны, а лишь за её превращение в другую войну — гражданскую.

За финансовую поддержку большевики должны благодарить Гельфанда (Парвуса). Без Парвуса, как и без «немецких денег», вероятно, и не было бы большевистской революции в том виде, в котором она произошла в России в 1917 году.

Документы как самого Парвуса, как и связанные с его полной приключений жизнью и многосторонней деятельностью, хранятся в архивах Австрии, Англии, Германии, России, США, Турции, Швейцарии. Нам довелось ознакомиться с источниками, хранящимися в московских архивах — Государственном архиве Российской Федерации (ГА РФ) и Российском государственном архиве социально-политической истории (РГАСПИ), а также с немецкими документами, воспоминаниями и исследованиями.

Израиль Гельфанд родился в 1867 году в Российской империи в местечке Березино Минской губернии в семье ремесленника Лазаря Гельфанда. Затем семья Гельфандов перебралась в Одессу, где пережила два еврейских погрома — 1881 и 1886 гг. В Одессе Лазарь работал грузчиком в порту, а Израиль учился в гимназии. Видимо, именно одесской гимназии Израиль Гельфанд был обязан своим прекрасным литературным русским языком и знанием языков европейских: лингвистические барьеры для него не существовали. В Одессе юный гимназист Гельфанд примкнул к народовольческим кружкам. В 19 лет он уехал в Швейцарию, в Цюрих, где познакомился с членами руководимой Георгием Плехановым русской марксистской группы «Освобождение труда». Под их влиянием Гельфанд стал марксистом. В 1887 году он поступил в Базельский университет, который окончил в 1891 году, получив учёную степень доктора философии. Его диссертация называлась «Техническая организация труда».

Университетские годы выявили в Гельфанде две характерные черты: колоссальную работоспособность, сопряжённую с такой же самонадеянностью, и ярко выраженную антибуржуазность, не отделимую от желания стать богатым. Доктор Гельфанд часто выступал в социалистической печати под псевдонимом Парвус («малый» — лат.), который в дальнейшем стал его новым именем. Из Швейцарии Парвус перебрался в Германию, где вступил в социал-демократическую партию (СДПГ). Лидер немецкой социал-демократии Карл Каутский отнёсся к Парвусу с симпатией и даже дал ему шутливое прозвище «Доктор Слон». Действительно, во внешнем облике Парвуса было что-то слоновье. Этот огромного роста, неповоротливый, дородный, с большой рано облысевшей головой на толстой шее человек обладал врождённым чувством юмора и легко адаптировался в любом обществе. Одна из лидеров левого крыла СДПГ Клара Цеткин, хорошо знавшая Парвуса, писала, что он был «человек с бьющей через край жизненностью и в общении производил очень сильное впечатление, разбрасывая полными пригоршнями духовные ценности и таким образом увлекая за собой трезвую душу Каутского».

Описание внешности Гельфанда эстонским социалистом Артуром Зифельдом вызывает у читателя малоприятные чувства: «Его массивная гигантская фигура <…> расплылась и стала жирной. Под широким, как у быка, лицом с высоким лбом, маленьким носом и ухоженной бородкой-эспаньолкой виднелся отвисший двойной подбородок, почти полностью скрывающий шею. Небольшие живые глаза глубоко посажены. Его туловище, как мешок с мукой, держалось на коротеньких ногах, и он постоянно размахивал руками, как бы старясь удержать равновесие».

В 1898–1899 гг. Парвус, выправивший себе фальшивый паспорт на имя Людвига Пена, вместе с Карлом Леманом посетил Россию. По возвращении в Германию Леман и Парвус опубликовали книгу о причинах голода в России: «Россия — земля, богатая природными ресурсами. Но <…> как мало она использует эти ресурсы, как бедна она, несмотря на все эти богатства». Публицист Парвус писал много и задиристо. Его статьями зачитываются молодые русские марксисты. Владимир Ульянов (Ленин) в письме из сибирской ссылки просил мать присылать ему статьи Парвуса против Эдуарда Бернштейна, опубликованные в «Саксонской рабочей газете».

Эта газета, редактируемая Парвусом, стала «первой и притом блестящей попыткой постановки революционной ежедневной марксистской газеты. В этой газете в первый раз после Маркса и Энгельса давалось действительно марксистское объяснение мировых событий», — писал Карл Радек. В журнале «Начало» была напечатана положительная рецензия Ульянова на книгу «талантливого германского публициста, пишущего под псевдонимом Парвус» под названием «Мировой рынок и сельскохозяйственный кризис». Рецензент, подписавшийся псевдонимом Вл. Ильин, «усиленно рекомендовал» всем читателям ознакомиться с этой книгой.

Из дружбы Парвуса с русскими марксистами родилась русская социал-демократическая газета «Искра», которая со второго номера печаталась в типографии, устроенной на квартире Парвуса в Мюнхене. Квартира Парвуса стала местом встреч русских революционеров. Парвус сблизился с Лениным, но особенно — с Троцким. По существу, именно Парвус выдвинул тезис «перманентной революции», который в дальнейшем взял на вооружение Троцкий.

Троцкий писал о Гельфанде: «Парвус был, несомненно, выдающейся марксистской фигурой конца прошлого и самого начала нынешнего столетия. Он свободно владел методом Маркса, глядел широко, следил за всем существенным на мировой арене, что при выдающейся смелости мысли и мужественном, мускулистом стиле делало его поистине замечательным писателем. Его старые работы приблизили меня к вопросам социальной революции, окончательно превратив для меня завоевание власти пролетариатом из астрономической “конечной” цели в практическую задачу нашего времени.

Тем не менее в Парвусе всегда было что-то сумасбродное и ненадёжное. Помимо всего прочего, этот революционер был одержим совершенно неожиданной мечтой: разбогатеть. И эту мечту он в те годы тоже связывал со своей социально-революционной концепцией». В 1904 году, когда началась Русско-японская война, Парвус опубликовал в «Искре» серию статей под названием «Война и революция», в которых предрекал поражение России и грядущую смуту. «Революция в России <…> поднимет народы и потрясёт в его основах весь капиталистический мир», — писал Парвус в работе «Россия и революция».

В 1905 году с началом Первой русской революции Парвус направляется в Россию. Вместе с Троцким он возглавлял петербургский Совет рабочих депутатов и, по данным Департамента полиции, «снабжал таковой (то есть Совет) средствами». После поражения революции Парвус оказывается за решёткой в питерской тюрьме «Кресты»; его приговаривают к трём годам ссылки в Туруханск. Но вскоре всё готово для побега: фальшивый паспорт, явки, деньги. В Енисейске, напоив конвойных, Парвус бежит, объявляется сначала в Италии, затем вновь оказывается в Германии и больше никогда не возвращается в Россию. С тех пор вопрос «Где можно купить родину задёшево?» стал для него одним из главных. В 1908 году Парвус опубликовал книгу «Колониальная политика и крушение капиталистического строя», которая, как писал Радек, «принадлежит к лучшим работам марксизма, посвящённым империализму. Эта книга была апогеем Парвуса как революционера».

С именем Парвуса связан ряд громких скандалов: он бросает без средств к существованию двух жён с сыновьями, растрачивает на любовницу доходы от авторских прав «буревестника революции» писателя Максима Горького за границей. Когда большевики и Горький требуют возврата денег, а Германия начинает выдавать России бежавших русских революционеров, Парвус на несколько лет исчезает из поля зрения немецких и русских властей. Максим Горький в очерке «Владимир Ильич Ленин» описывает эту историю так: «К немецкой партии у меня было “щекотливое” дело: видный её член, впоследствии весьма известный Парвус, имел <…> доверенность на сбор гонорара с театров за пьесу “На дне”. <…> За четыре года пьеса обошла все театры Германии, в одном только Берлине была поставлена свыше 500 раз, у Парвуса собралось, кажется, 100 тысяч марок. Но вместо денег он прислал <…> письмо, в котором добродушно сообщил, что все эти деньги он потратил на путешествие с одной барышней по Италии. Так как это, наверное, очень приятное путешествие, лично меня касалось только на четверть (Горькому полагалась ¼ гонорара, остальные деньги шли в кассу русских социал-демократов), то счёл себе вправе указать ЦК немецкой партии на остальные три четверти его. <…> ЦК отнёсся к путешествию Парвуса равнодушно. Позднее я слышал, что Парвуса лишили каких-то партийных чинов, говоря по совести, я предпочёл бы, чтоб ему надрали уши. Ещё позднее мне в Париже показали весьма красивую девицу или даму, сообщив, что это с нею путешествовал Парвус. “Дорогая моя, — подумалось мне, дорогая”».

Дело Парвуса разбирала специальная комиссия СДПГ в составе Августа Бебеля, Карла Каутского, Клары Цеткин при участии русских социал-демократов. «Партийный суд», решение которого так и не было обнародовано, вынес Парвусу строгий выговор, отстранил его от редактирования социал-демократической газеты. Но растраченных денег Парвус так и не вернул: он предпочёл покинуть Германию и на некоторое время скрыться из виду. В 1910 году доктор Гельфанд вынырнул в Турции как преуспевающий коммерсант; он становится крупнейшим поставщиком продовольствия для турецкой армии, представителем торговца оружием Базиля Захарова и концерна Круппа.

Звёздный час Парвуса наступает с началом Первой мировой войны. Он ратует за победу Германии, так как это, по его мнению, должно было привести сначала к революции в России, а затем и мировой революции. Парвус утверждает, что победа Германии над Россией в интересах европейского социализма, поэтому социалисты должны заключить союз с германским правительством для свержения царского режима, в том числе революционным путём. «Торжество социализма может быть достигнуто только победой Германии над Россией, так как только Германия является носительницей высокой культуры».

С резкой критикой прогерманских империалистических взглядов Парвуса выступили его бывшие соратники из германской (Роза Люксембург) и российской (Лев Троцкий) социал-демократии. В парижской газете «Наше слово», воздавая должное «человеку, которому он в смысле идейного развития обязан больше, чем кому бы то ни было из старшего поколения европейской социал-демократии», Троцкий объяснял поведение Парвуса общей катастрофой II-го Интернационала. Свою статью Троцкий завершал так: «Парвуса не существует. По Балканам шатается политический Фальстаф, который клевещет на своего двойника» В 1915 году цели кайзеровской Германии, добивавшейся победы на Восточном фронте и выхода России из войны, и Парвуса, разжигавшего в России революционный пожар, совпали.

По ходу своих политических и торговых занятий Парвус познакомился с доктором Максом Циммером, уполномоченным германского и австрийского посольств по делам антироссийских националистических движений, которые финансировались Германией и Австро-Венгрией. В начале января 1915 года Парвус попросил доктора Циммера устроить ему встречу с германским послом в Турции фон Вангенхаймом. На приёме 7 января 1915 года купец-социалист заявил германскому послу: «Русская революция сможет достичь своих целей лишь путём полного уничтожения царизма и разделения России на малые государства. С другой стороны, Германия не сможет достичь полного успеха, если не удастся разжечь в России большую революцию… Поэтому интересы германского правительства и русских революционеров совпадают».

На следующий день, 8 января 1915 года, фон Вангенхайм направил в Берлин в Министерство иностранных дел Германии телеграмму с подробной информацией о беседе с Парвусом, выразил своё благожелательное отношение к его идеям и передал его просьбу лично представить в МИД выработанный план выведения России из войны посредством революции. 10 января 1915 года государственный секретарь Готлиб фон Ягов телеграфировал: «Пожалуйста, примите д-ра Гельфанда в Берлине».

В конце февраля 1915 года Парвус был принят в МИД Германии Яговым, в беседе участвовали представитель военного ведомства доктор Рицлер (доверенное лицо рейхсканцлера) и вернувшийся из Турции доктор Циммер. Протокол беседы не вёлся, но по её итогам 9 марта 1915 года Парвус подал в МИД меморандум на 23 страницах, который являлся подробным планом свержения самодержавия в России и её расчленения на несколько государств. План Парвуса, как пишут биографы Гельфанда З. Зёман и В. Шарлау, содержал три важнейших пункта. Во-первых, поддержка угнетённых царизмом народов национальных окраин в их стремлении к автономии и отделению от России. Во-вторых, поддержка и материальная помощь всем группам и партиям, стремящимся к социальной революции и свержению царизма. В-третьих, пропагандистская инфильтрация в Россию и организация международной кампании в прессе, направленной против царизма как оплота реакции».

Вот фрагмент первоначального текста плана Парвуса, написанного им на листках блокнота берлинского отеля «Кронпринценхоф» в конце декабря 1914 года:

«1. Финансовая поддержка социал-демократической фракции большевиков, которая всеми имеющимися средствами продолжает вести борьбу против царского правительства. Следует наладить контакты с её лидерами в Швейцарии.

2. Установление прямых контактов с революционными организациями Одессы и Николаева через Бухарест и Яссы.

3. Установление контактов с организациями русских моряков. <…>

4. Поддержка деятельности еврейской социалистической организации “Бунд” — не сионисты.

5. Установление контактов с авторитетными деятелями русской социал-демократии и с русскими социал-революционерами в Швейцарии, Италии, в Копенгагене и Стокгольме. Поддержка их усилий, направленных на немедленные и жёсткие меры против царизма.

6. Поддержка тех русских революционных писателей, которые принимают участие в борьбе против царизма даже в условиях войны.

7. Связь с финской социал-демократией.

8. Организация конгрессов русских революционеров.

9. Влияние на общественное мнение в нейтральных странах, особенно на позицию социалистической прессы и социалистических организаций в борьбе против царизма и за присоединение к центральным державам. <…>

10. Снаряжение экспедиции в Сибирь со специальной целью: взорвать важнейшие железнодорожные мосты и тем самым воспрепятствовать транспортировкам оружия из Америки в Россию. При этом экспедиция должна быть снабжена богатыми денежными средствами для организации переброски определённого числа политических ссыльных в центр страны.

11. Техническая подготовка к восстанию в России:

а) обеспечение точными картами российских железных дорог с указанием наиболее важных мостов, которые должны быть уничтожены, чтобы парализовать транспортное сообщение, а также с указанием основных административных зданий. Арсеналы, мастерские, которым следовало бы уделить максимальное внимание;

б) точное указание количества взрывчатых веществ, необходимых для достижения цели в каждом отдельном случае. При этом нужно учитывать нехватку материалов и сложные обстоятельства, в которых будут осуществляться акции;

в) чёткая и популярная инструкция по обращению со взрывчатыми веществами при взрыве мостов и больших зданий;

г) простые рецепты изготовления взрывчатых веществ;

д) разработка плана сопротивления восставшего населения в Петербурге против вооружённой власти с особым учётом рабочих кварталов. Защита домов и улиц. Строительство баррикад. Защита от атак кавалерии и пехоты <…>».

Парвус просил правительство Германии (в середине марта 1915 года он стал главным правительственным консультантом по вопросам русской революции) профинансировать свой план. 7 марта 1915 года, когда меморандум Парвуса поступил в МИД Германии, фон Ягов телеграфировал в имперское государственное казначейство: «Для поддержки революционной пропаганды в России понадобятся два миллиона марок».

Положительный ответ пришёл через два дня. Это был аванс. Из двух миллионов один миллион Парвус получил сразу и перевёл на свои счета в Копенгагене. Там он основал коммерческую империю, которая занималась торговыми операциями. В том числе незаконными сделками по продаже угля, металлов, оружия в Германию, Россию, Данию и другие страны. Парвус получал огромные доходы, которые оставлял в России или переводил на счета в других странах. Бо́льшую часть денег Парвус вкладывал в создание средств массовой информации по всему миру. Они должны были настроить мир в целом и население России в частности против царского режима. Парвус считал важнейшей задачей мирового пролетариата революцию в России и уничтожение царизма: «Если Россия не будет децентрализована и демократизирована — опасность грозит всему миру. А поскольку Германия несёт главную тяжесть борьбы против московского империализма, то <…> победа Германии — победа социализма».

Таким образом, победа кайзеровского рейха в мировой войне станет следствием организованной с его помощью революции в России и победы социализма. Следовательно, «интересы германского правительства полностью совпадают с интересами русских революционеров». Однако если германские дипломаты стремились к выводу России из войны и заключению с ней мира, то «Гельфанд жаждал революции и не уставал предупреждать дипломатов об опасности заключения сепаратного мира с русским императором. Со своей стороны, дипломатов не интересовала цель, к которой стремился Гельфанд».

Парвус ратовал за союз пруссачества и большевизма, объединённых в общей борьбе против русского царизма — союз «прусских штыков и кулаков российских пролетариев».

Как писал, излагая взгляды Парвуса, немецкий социалист Конрад Хёниш, «Парвус неустанно провозглашал новый союз двух сил, прусских штыков и кулаков русских пролетариев, спасением мира. Русская революция через немецкую победу: кто хотел первого, должен был хотеть и второго, даже если он глубоко презирал старую Пруссию-Германию! Война должна была, и лишь это могло придать ей исторический смысл, <…> принести освобождение России от царизма и освобождение Европы от русского кошмара. <…> Так Парвус видел войну — лишь так он мог её видеть».

Парвус говорил о 5–10 миллионах германских марок на русскую революцию, а вышла в конечном счёте цифра намного бо́льшая. Помимо Гельфанда, ставшего главным связующим звеном между большевиками и германским имперским правительством, летом 1917 года большевики имели и другие каналы связи с Берлином. Немецкий социал-демократ и ярый критик Ленина Эдуард Бернштейн оценил общую сумму «немецкой помощи» примерно в 50–60 миллионов золотых марок. Цифру в 50 миллионов марок, полученных большевиками от Германии, называет и английский историк Рональд Кларк.

Таким образом, «ещё в 1915 году власти Германии <…> нашли пути для передачи финансовых средств большевикам-интернационалистам». Личные средства Парвуса служили прикрытием для «немецких денег», что до сих пор сбивает с толку исследователей финансовых механизмов русской революции. Какие бы крупные суммы ни тратили спонсоры революции, они рассчитывали не только приобрести за свои деньги политический капитал, но и с избытком возместить свои денежные затраты. Русские революции, гражданские войны, перестройки и реформы XX века всегда сопровождались утечкой огромных богатств на Запад.

Особо щекотливая тема — отношения Парвуса и Ленина. «Ленин нужен в России, чтобы Россия пала», — писал Парвус. В этом — вся суть отношения Парвуса к вождю большевиков. Они были знакомы ещё до революции 1905 года: вместе создавали газету «Искра». После того как Парвус получил от германских властей аванс, его первым намерением было поехать в Швейцарию к Ленину, чтобы включить его в свой план. В середине мая 1915 года Парвус прибыл в Цюрих, чтобы побеседовать с Лениным.

Александр Солженицын более или менее точно описал обстоятельства, при которых Парвус навязал Ленину своё общество, но содержание их беседы Солженицын знать не мог. Ленин, естественно, предпочитал не упоминать об этом эпизоде. Парвус же был краток: «Я изложил Ленину мои взгляды на социал-революционные последствия войны и обратил внимание на тот факт, что, пока продолжается война, в Германии не сможет произойти революция; что сейчас революция возможна только в России, где она может разразиться в результате побед Германии.

Он мечтал, однако, о публикации социалистического журнала, с помощью которого, как он считал, он сможет немедленно бросить европейский пролетариат из окопов в революцию». Ирония Парвуса понятна даже задним числом: на прямой контакт с Парвусом Ленин не пошёл, но канал связи с ним постоянно держал свободным. Ленин в 1915 году продолжал бредить идеей мировой революции. Парвус же предлагал для организации революции в России колоссальные деньги. Чьи это деньги — для Ленина значения не имело. Хотя Ленин официально не сказал, Парвусу «да, я буду с вами сотрудничать», тихая договорённость действовать с соблюдением конспиративных правил, через посредников, была достигнута. Можно ли предложение Парвуса Ленину считать вербовкой? В узком, «шпионском» смысле этого слова — вероятно, нет. Но в военно-политическом плане антироссийские цели кайзеровской Германии, «бизнесмена от революции» Парвуса и «революционного мечтателя» Ленина на этом этапе совпадали. Для Ленина как революционера-интернационалиста было вполне допустимо сотрудничать с германской империей против империи российской, непримиримым врагом которой он был. Для большевиков не имело значения, на чьи деньги делать революцию: японские, как в 1905 году, или немецкие.

Однако в мае 1915 года Парвусу не удалось договориться с Лениным. Между Парвусом и Лениным сохранялись серьёзные идейно-политические разногласия. В ленинских работах времён мировой войны критика Парвуса ужесточается. В статье «У последней черты» Ленин писал: «Парвус, показавший себя авантюристом уже в русской революции, опустился теперь в издаваемом им журнальчике “Die Glocke” до… последней черты. Он защищает немецких оппортунистов с невероятно наглым и самодовольным видом. Он сжёг всё, чему поклонялся; он “забыл” о борьбе революционного и оппортунистического течений и об их истории в международной социал-демократии. С развязностью уверенного в одобрении буржуазии фельетониста хлопает он по плечу Маркса, “поправляя” его без тени добросовестной и внимательной критики. А какого-то там Энгельса он третирует прямо с презрением. Он защищает пацифистов и интернационалистов в Англии, националистов и ура-патриотов в Германии. Он ругает шовинистами и прихвостнями буржуазии социал-патриотов английских, величая немецких — революционными социал-демократами… Он лижет сапоги Гинденбургу, уверяя читателей, что немецкий генеральный штаб выступил за революцию в России».

Публикации парвусовского журнала «Die Glocke» Ленин назвал «сплошной клоакой немецкого шовинизма», а сам журнал — «органом ренегатства и лакейства в Германии»: большевистское революционное пораженчество Ленина отличалось от германофильского социал-патриотизма Парвуса. «Замысел Парвуса, косвенно выраженный им, — с помощью кайзеровской Германии превратить социализм в ведущую силу в Европе, свидетельствует о том, что готовность Парвуса к сотрудничеству с берлинским правительством основывалась не на патриотизме, или, как сказал бы Ленин, на шовинизме. План переворота, разработанный Гельфандом, был выражением основанной на риске и тонком расчёте хитроумной политики на всё готового революционера. Парвус стремился использовать ситуацию: он вводил империализм в соблазн. Тем самым Парвус подбивал империализм копать себе могилу», — пишут В. Шарлау и З. Зёман. Гельфанд был готов на всё ради окончательного свержения царизма и ратовал за победу Германии, так как это должно было привести сначала к революции в России, а затем и во всём мире. Однако не имевшие никакого понятия о мировой революции и большевизме германские власти, дав деньги Парвусу, открыли ящик Пандоры. Вальтер Николаи, руководитель германской военной разведки, писал: «Я не знал в то время, как и всякий другой, ничего о большевизме, а о Ленине мне было только известно, что живёт в Швейцарии как политический эмигрант Ульянов, который доставлял ценные сведения моей службе о положении в царской России, против которой он боролся».

Военная разведка кайзера вместе с германским МИД обеспечила выполнение плана Парвуса в той части, в которой он соответствовал целям Германии по выводу России из войны. Но Парвус не был бы финансовым гением и политическим авантюристом, если бы не играл свою собственную игру: революция в России была лишь первой частью его плана. За ней должна была последовать мировая революция, также финансируемая Германией. При этом «финансовые потоки» мировой революции сосредотачивались бы в руках Парвуса. Парвус взялся за создание собственной организации, чтобы влиять на события в России. Штаб-квартиру организации Парвус решил расположить в Копенгагене и Стокгольме, через которые осуществлялись нелегальные связи русской эмиграции с Россией, Германии — с Западом и Россией.

Прежде всего Парвус создал в Копенгагене Институт научного и статистического анализа (Институт изучения последствий войны) как легальную «крышу» для конспиративной деятельности и сбора информации. Он вывез из Швейцарии в Копенгаген пять российских эмигрантов-социалистов, обеспечив им беспрепятственный проезд через Германию, предвосхитив тем самым знаменитую историю с «пломбированным вагоном». Парвус чуть было не заполучил в сотрудники своего института Николая Бухарина, который отказался от этого предложения только под давлением Ленина.

Зато Ленин предоставил Парвусу в качестве контактного лица своего друга и помощника Якова Фюрстенберга-Ганецкого, бывшего члена ЦК объединённой РСДРП. Политико-аналитическую и разведывательную работу Парвус сочетал с коммерческой деятельностью. Он создал экспортно-импортную компанию, которая специализировалась на тайной торговле между Германией и Россией и из своих доходов финансировала революционные организации в России. Для своей компании Парвус получил от германских властей специальные лицензии на импорт и экспорт.

Фирма Парвуса кроме бизнеса занималась и политикой, имела свою сеть агентов, которые, курсируя между Скандинавией и Россией, поддерживали связь с различными подпольными организациями и забастовочными комитетами, координировали их действия. Скоро в сферу деятельности Парвуса вошли Нидерланды, Великобритания и США, однако основные его коммерческие интересы были сосредоточены на торговле с Россией. Парвус закупал в России остро необходимые для германской военной экономики медь, каучук, олово и зерно, а туда поставлял химикаты и машинное оборудование. Одни товары перевозились через границу легально, другие — контрабандой.

Доктор Циммер познакомился со структурами Парвуса и составил о них самое благоприятное впечатление. Он передал своё положительное мнение послу Германии в Копенгагене графу Брокдорфу-Ранцау, который открыл перед Парвусом двери германского посольства. Первая встреча графа Брокдорфа-Ранцау с Парвусом состоялась в августе 1915 года. «Теперь я узнал Гельфанда лучше, и, думаю, не может быть никаких сомнений в том, что он является экстраординарной личностью, чью необычную энергию мы просто обязаны использовать как сейчас, когда идёт война, так и впоследствии — независимо от того, согласны ли мы лично с его убеждениями или нет», — писал граф Брокдорф-Ранцау.

Брокдорф-Ранцау стал постоянным ходатаем по делам Парвуса в германском МИД. Разумеется, опытный дипломат отдавал себе отчёт в том, насколько «рискованно стремиться использовать силы, стоящие за Гельфандом», но полагал, что «если мы (т. е. Германия) откажемся от его услуг из опасения оказаться неспособными управлять этими силами», то это станет «проявлением нашей слабости».

Парвус и его структуры энергично готовили день «Икс» в России: им должна была стать очередная годовщина «кровавого воскресенья» — 22 января 1916 года. На этот день намечалась всеобщая политическая стачка, призванная если не похоронить, то максимально расшатать царский режим. Забастовки в стране действительно произошли, но не такие многочисленные, как рассчитывал Парвус. Так что революции не произошло. Германское руководство зачло это Парвусу в поражение.

В течение года из Берлина по деликатным вопросам организации подрывной деятельности в России к Парвусу не обращались. Казалось, что интерес политического и военного руководства германского рейха к Парвусу утрачен. Парвус пытается вновь привлечь к себе внимание германских властей. 11 февраля 1916 г. он направил в Министерство иностранных дел ходатайство о предоставлении ему германского гражданства: «Уже в 1896 году я пытался получить германское гражданство. <…> Если я сейчас возобновляю моё ходатайство о предоставлении прав гражданина Германии, то делаю это как по личным причинам, т. к. желал бы, чтобы духовные узы, связывающие меня с немецким народом, были признаны и формально, так и в особенности по политическим причинам. Важно, чтобы в великой битве народов, которую развязала война, каждый проявил себя со всей своей силой. В моём случае это возможно только при условии, что я смогу действовать как полноправный германский гражданин».

Падение влияния Гельфанда в России в 1916 году отмечала и царская охранка. 29 июля начальник петроградского Охранного отделения полковник Глобачёв докладывал, что Парвус, являющийся «носителем германской идеи», «потерял своё обаяние среди русских социал-демократов». Глобачёв характеризовал Парвуса как человека, «не сильно разбирающегося в нравственности и порядочности своих поступков»; его, считал Глобачёв, нельзя назвать «провокатором»: он ещё хуже, так как является одновременно союзником Вильгельма и лидером немецких и русских социал-демократов. В России у Парвуса нет шансов на успех: «это только мечты, которым никогда не суждено осуществиться, ибо для создания подобного грандиозного движения (то есть революции), помимо денег, нужен авторитет, которого у Парвуса ныне уже нет».

Но начальник петроградской охранки ошибался: Февральская революция 1917 года резко обострила ситуацию в России и дала Парвусу новый шанс на успех. Парвус рассматривал Февральскую революцию как продолжение событий 1905 года: и в 1905-м, и в 1917-м военные поражения привели Россию к революции. Парвус призывал: «Ваша победа — это наша победа! Демократическая Германия должна протянуть руку демократической России для мира и единодушного сотрудничества в области социального и культурного прогресса».

После Февральской революции доктор Гельфанд вновь понадобился Германии. В беседе с графом Брокдорфом-Ранцау, состоявшейся 1 апреля 1917 года, Парвус высказал своё убеждение в том, что после Февральской революции возможны два варианта отношений Германии с Россией. Первый: германское правительство решается на широкую оккупацию России, разрушение её имперской государственной системы и расчленение России на несколько зависимых от Германии государств. Второй: Германия заключает быстрый мир с Временным правительством России. Для самого Парвуса были равно неприемлемы оба варианта: первый был связан с риском подъёма патриотизма русского народа и, соответственно, боевого духа русской армии; второй — с замедлением выполнения революционной программы Парвуса.

Впрочем, был ещё и третий вариант: Ленин. Германская сторона при посредничестве Парвуса переправляет вождя большевиков в Россию, где Ленин сразу же разворачивает антиправительственную деятельность, склоняет Временное правительство к подписанию мира или же сам при оказанной через Парвуса немецкой помощи приходит к власти и подписывает сепаратный мир с Германией. В деле доставки Ленина в Россию Парвус заручился поддержкой кайзеровского генерального штаба и доверил Фюрстенбергу-Ганецкому сообщить Ленину, что для него в Германии устроен железнодорожный коридор, не уточняя, что предложение исходит от Парвуса.

Ленин, находившийся в Швейцарии, был отрезан от России и отчаянно искал выход из создавшегося положения. По воспоминаниям его жены Надежды Крупской, Ленин заявил, что готов пойти даже на сделку с дьяволом, только бы оказаться в Петрограде. Этим дьяволом и стал Парвус. Руководители СДПГ считали переправку русских эмигрантов «личной договорённостью Гельфанда», который не поставил их в известность, чтобы в случае срыва плана освободить партию от ответственности.

«Поездка Ленина и его друзей через Германию в Россию была организована доктором Гельфандом-Парвусом, который об этом информировал только нескольких лиц. Нам (то есть германским социал-демократам) он об этом ни слова не сказал», — впоследствии вспоминал бывший глава правительства Веймарской республики и лидер СДПГ Филипп Шейдеман, «доверенным советником» которого во время войны был Парвус.

Отъезд русских эмигрантов был назначен на 9 апреля 1917 года. Вместе с Лениным из Цюриха уехали несколько десятков русских революционеров. Парвус сразу же сообщил в МИД Германии, что собирается встречать русских в Швеции. Главной целью Парвуса был контакт с Лениным. Этот контакт обеспечивал Фюрстенберг-Ганецкий, который ждал Ленина и его спутников в Мальмё и провожал их до Стокгольма. Ленин же на личную встречу с Парвусом не пошёл: для вождя большевиков нельзя было придумать ничего более компрометирующего, чем демонстрация связи с Парвусом.

Роль главного переговорщика с Парвусом со стороны большевиков взял на себя Радек: 13 апреля 1917 года Парвус и Радек беседовали в обстановке полной секретности целый день. Видимо, именно тогда Парвус напрямую предложил свою поддержку большевикам в борьбе за власть в России, а они, в лице Радека, её приняли. Русские эмигранты двинулись дальше, в Финляндию, а Парвус — в германское посольство. Затем Парвус был вызван в германский МИД, где состоялась секретная, без протокола, беседа с государственным секретарём Циммерманном.

Ещё 3 апреля казначейство Германии по распоряжению МИД выделило Парвусу пять миллионов марок на политические цели в России; видимо, Циммерманн договаривался с Парвусом об использовании этих огромных средств. Из Берлина Парвус отбыл снова в Стокгольм, где находился в постоянном контакте с членами заграничного бюро ЦК большевистской партии Радеком, Воровским и Фюрстенбергом-Ганецким. Через них шла перекачка германских денег в Россию, в большевистскую кассу. Ленин в письмах Фюрстенбергу-Ганецкому постоянно напоминал об этих деньгах. Однако случилось непредвиденное: попытка большевиков вооружённым путём захватить власть, предпринятая в Петрограде в июле 1917-го, провалилась, после чего Временное правительство решило раз и навсегда свести счёты с Лениным и его партией.

19 июля в газете «Новое время» была опубликована статья «Дело Ленина и Ко. Новые разоблачения о германских агентах Парвусе, Ганецком и комп.». Были преданы гласности документы, из которых следовало, что Ленин и большевики через посредников, главным из которых является Парвус, получают деньги от германского правительства. Среди опубликованных материалов была телеграмма журналистов ряда русских газет в Копенгагене, направленная в Министерство иностранных дел России. Журналисты сняли копии с документов, разоблачавших Парвуса и Ганецкого как германских агентов и показывавших их связь с Лениным.

«Охотник за провокаторами» журналист Владимир Бурцев обвинил большевиков в измене, совершённой ещё в 1914 году при активном участии Парвуса. «Парвус не агент-провокатор, — писал Бурцев в газете “Речь”, — он агент Вильгельма II». В пользу Бурцева, в частности, свидетельствовал циркуляр германского имперского банка от 2 ноября 1914 г. Согласно этому циркуляру русским революционерам Зиновьеву и Луначарскому предоставлялся кредит на ведение агитации и пропаганды «при одном непременном условии, чтобы агитация и пропаганда в России <…> коснулась армий, действующих на фронте».

Посредником между русскими революционерами и имперским банком выступал Парвус. Газета «Русское слово» писала, что «представители русской печати в Копенгагене на основании свидетельств ряда лиц, хорошо знакомых с деятельностью Парвуса, <…> подтверждают с полной несомненностью, что Парвус состоит политическим агентом германского правительства. Он систематически доставлял сведения и доклады о положении России, пользуясь для этого широкими связями среди русских социал-демократов. <…> Германское правительство оказывало ему исключительные льготы в отношении вывоза запрещённых к экспорту из Германии товаров. <…> С несомненностью установлено, что Парвус играл большую роль в переговорах с германским правительством относительно проезда Ленина и его единомышленников через Германию».

Парвус оправдывался в свойственной ему агрессивной манере: «В продолжение всей моей жизни я всеми имеющимися в моём распоряжении средствами поддерживал русское революционное движение. <…> Я это делал и буду это делать и впредь. Вы, дураки, чего вы добиваетесь, давал ли я Ленину деньги или нет? Как раз Ленин и все другие, которых вы называете по имени, денег от меня ни в виде подарка, ни в виде займа никогда не просили и никогда не получали. <…> В то время когда вы стараетесь раскрыть немецкие деньги и черните купца, в руках которого находится немецкий товар, клеймом политического преступника, вы не видите или не хотите видеть, как английские, французские и американские деньги развращают государство, экономически его порабощают и накладывают на него политическое ярмо».

Русская контрразведка расследовала пути финансирования большевиков немцами, использовавшими для этого каналы Парвуса. Уже в мае 1917 года, ещё до передачи французскими союзниками начальнику контрразведки Петроградского военного округа полковнику Б. В. Никитину перехваченных телеграмм, свидетельствующих о контактах большевиков с немцами, русский военный агент в Дании генерал-майор С. Н. Потоцкий сообщал о финансировании немцами русских социал-демократов. В секретном донесении начальника штаба Верховного главнокомандующего А. И. Деникина А. Ф. Керенскому от 16 мая 1917 г. говорилось: «Деньги Ленину привозят командируемые им в Стокгольм лица, через которых он держит с Берлином связь».

К лету 1917-го русская армия наступать уже точно не могла. Но союзники требовали атаковать общего врага. Последнее летнее наступление погубило русскую армию. И сразу нашли виновного — внутреннего врага. В работе на немцев обвинили большевиков. 18 июня русская армия начала наступление на Юго-Западном фронте. За ним двинулся вперёд и Западный фронт. 19 июня в Петрограде провели манифестацию в честь армии, несли портреты Керенского. В петроградском цирке проходил митинг-концерт. Керенский предложил спеть «Марсельезу». Дирижёр оркестра протянул ему свою палочку, и Александр Фёдорович дирижировал оркестром и залом.

Но немцы быстро перешли в контрнаступление. Русские войска остановились, а потом и отступили. Солдаты не хотели сражаться. Они отходили целыми частями и переставали подчиняться командованию.

Влияние эсеров и меньшевиков было достаточно сильным, поэтому армия в целом подчинилась приказу Керенского перейти в наступление, но его провал нанёс сокрушительный удар по авторитету Временного правительства. 3 июля в Петрограде начались волнения. Большевики попытались воспользоваться солдатским бунтом, чтобы взять власть, но ничего не вышло.

«Под вечер на улицы Петрограда вышли вооружённые толпы солдат и рабочих, — вспоминал начальник политуправления военного министерства Фёдор Степун. — Всюду шли митинги, ораторы-большевики и анархисты безудержно громили Временное правительство, но за всем этим не чувствовалось ни центральной руководящей роли, ни заранее выработанного плана. Как-то вслепую носились по городу вооружённые пулемётами грузовики, как-то сами собою стреляли ружья… Ленин не руководил движением, а лишь разжигал и раздувал его, как бы примериваясь к предстоящему захвату власти».

Но верные правительству войска, прежде всего казачьи полки, сорвали попытку государственного переворота.

Максим Горький писал жене из Петрограда:

«Худшее — толпа, обыватель и тот “рабочий”, тот солдат, который действовал 3-го и 4-го. Это — сволочь, трусливая, безмозглая, не имеющая ни капли, ни тени уважения к себе, не понимающая, зачем она вылезла на улицу, что ей надо, кто её ведёт и куда? Видела бы ты, как целые роты солдат при первом же выстреле бросали винтовки, знамёна и били башками окна магазинов, двери, залезая во всякую щель! Это — революционная армия, революционный свободный народ!»

Судебное следствие по делу большевиков вела Петроградская окружная палата. Министр юстиции Временного правительства Павел Переверзев передал газетам подготовленные его аппаратом материалы о связях большевиков с немцами. Газета «Живое слово» опубликовала материал под шапкой «Ленин, Ганецкий и компания — шпионы!»

Вот что писало «Живое слово»:

«16 мая 1917 года начальник штаба Верховного главнокомандующего препроводил военному министру протокол допроса от 28 апреля сего года прапорщика 16-го Сибирского стрелкового полка Ермоленко. Из показаний, данных им начальнику Разведывательного отделения штаба Верховного главнокомандующего, устанавливается следующее. Он переброшен 25 апреля сего года к нам в тыл на фронт 6-й армии для агитации в пользу скорейшего заключения сепаратного мира с Германией…

Офицеры Германского генерального штаба… ему сообщили, что такого же рода агитацию ведёт в России агент Германского генерального штаба… Ленин. Ленину поручено стремиться всеми силами к подрыву доверия русского народа к Временному правительству… Деньги и инструкции пересылаются через доверенных лиц… Военной цензурой установлен непрерывный обмен телеграммами политического и денежного характера между германскими агентами и большевистскими лидерами».

Утром 5 июля войска заняли редакцию большевистской «Правды». Толпа устроила погром в «немецком гнезде». 6 июля Временное правительство приняло решение привлечь к судебной ответственности «всех участвовавших в организации и руководстве вооружённым выступлением против государственной власти». В тот же день правительство запретило революционную пропаганду в армии и ввело смертную казнь на фронте.

«Газеты, — вспоминал помощник Керенского и известный социолог Питирим Сорокин, — опубликовали документы, подтверждающие, что перед возвращением в Россию большевистские лидеры получили большие суммы денег от немецкого генерального штаба. Новость вызвала всеобщее и единодушное негодование.

— Изменники! Немецкие шпионы! Убийцы! Смерть им! Смерть большевикам!»

«Я прекрасно помню, как всюду поднялся злой шёпот и угрожающие большевикам речи, — писал Степун. — Дворники, лавочники, извозчики, парикмахеры, вся мещанская толпа Петрограда только и ждала того, чтобы начать бить “товарищей”, жидов и изменников… Керенский мог с гордостью заявить из открытого окна штаба округа собравшейся толпе, что русская революционная демократия не допустит никаких посягательств, откуда бы они ни исходили, на её священные завоевания: “Да здравствует земля и воля, да здравствует Учредительное собрание!”»

Руководители Временного правительства не одобрили поступка министра Переверзева, который отдал материалы следствия журналистам. Он ушёл в отставку и отправился на фронт. Новый министр юстиции Павел Малянтович распорядился: «Ульянова-Ленина Владимира Ильича арестовать».

Ленин обречённо сказал Льву Троцкому:

— Теперь они нас перестреляют. Самый для них подходящий момент.

Борис Никитин, начальник контрразведки Петроградского военного округа, считал лидеров большевиков платными немецкими агентами. Никитин прихватил с собой помощника прокурора, пятнадцать солдат и поехал на квартиру Ленина. Владимир Ильич и близкий к нему Григорий Зиновьев, член ЦК и один из редакторов «Правды», скрылись из города, боясь суда и тюрьмы.

«Одной из главных причин того, что симпатии к Ленину лично, а, следовательно, и к большевикам, в это время сильно пали, я вижу в его нежелании предстать перед судом, — вспоминал член минского Совета рабочих и солдатских депутатов Вацлав Сольский. — На массы такого рода вещи, а в поведении Ленина массы усматривали прежде всего личную трусость, действуют гораздо сильнее, чем самые серьёзные политические обвинения. Ленина на митингах гораздо реже обвиняли в том, что он германский агент, чем в том, что он струсил и спрятался в то время, когда его друзья и товарищи по партии арестованы».

Но вот Надежда Крупская, судя по воспоминаниям Никитина, нисколько не испугалась:

«В квартире мы застали жену Ленина Крупскую. Не было предела наглости этой женщины. Не бить же её прикладами. Она встретила нас криками: “Жандармы! Совсем как при старом режиме!” — и не переставала отпускать на ту же тему свои замечания в продолжение всего обыска… Как и можно было ожидать, на квартире Ленина мы не нашли ничего существенного».

Матросы Балтийского флотского экипажа, встречавшие Ленина на Финляндском вокзале, опубликовали в газетах заявление:

«Узнав, что господин Ленин вернулся к нам в Россию с соизволения его величества императора германского и короля прусского, мы выражаем своё глубокое сожаление по поводу нашего участия в его торжественном въезде в Петербург. Если бы мы знали, какими путями он попал к нам, то вместо торжественных криков “ура” раздались бы наши негодующие возгласы: “Долой, назад в ту страну, через которую ты к нам приехал”».

Казалось, с большевиками покончено.

Военная контрразведка доложила Временному правительству, что не может найти и арестовать Ленина. Заместитель военного министра Борис Савинков, знаменитый эсер-боевик, пренебрежительно заметил:

— Ловить Ленина — не моё дело. Но если бы я этим занялся, то уже на третий день Ленин был бы отыскан и арестован…

Против лидеров большевиков в июле 1917 года было возбуждено уголовное дело по обвинению в государственной измене и организации вооружённого восстания. Официальное сообщение прокурора Петроградской судебной палаты С. Н. Каринского гласило: «В данных предварительного следствия имеются прямые указания на Ленина как германского агента и указывается, что, войдя с германским правительством в соглашение по поводу тех действий, которые должны способствовать успеху Германии в её войне с Россией, он прибыл в Петроград, где при денежной поддержке со стороны Германии и стал проявлять деятельность, направленную к достижению этой цели. <…> Выяснилось также, что Ленин и Зиновьев, проживая в октябре 1914 года в Австрии близ Кракова, были арестованы австрийскими властями как русские подданные, но вскоре освобождены с правом свободного выезда в Швейцарию, где и стали издавать журнал “Социал-демократ”, в котором распространяли идею о необходимости поражения России в настоящей войне. <…> В освобождении Ленина и Зиновьева большую роль сыграл Ганецкий. <…> Следствием установлено, что Ганецкий-Фюрстенберг Яков (уменьшительное Куба), проживая во время войны в Копенгагене, был очень близок и связан денежными делами с Парвусом — агентом германского правительства. <…>

В апреле 1917 года в швейцарской социал-демократической газете, издающейся на немецком языке в Сан-Галене, а немного позже и в других журналах, появились разоблачающие деятельность Парвуса сведения, сообщённые доктором Яковом Фридманом из Базеля и бывшим членом Государственной думы Алексинским. Деятельность Парвуса как германского и австрийского агента была направлена к поражению России и отделению от неё Украины. <…> Коммерческая деятельность Гельфанда (Парвуса) служит лишь прикрытием его деятельности в пользу Германии. <…> Из имеющейся в распоряжении судебных властей многочисленной телеграфной корреспонденции усматривается, что между проживавшими в Петрограде Суменсон, Ульяновым (Лениным), Коллонтай и Козловским с одной стороны и Фюрстенбергом (Ганецким) и Гельфандом (Парвусом) с другой существовала постоянная и обширная переписка. Хотя переписка эта и имеет указания на коммерческие сделки, высылку разных товаров и денежные операции, тем не менее представляется достаточно оснований заключить, что эта переписка прикрывает собою сношения шпионского характера. <…> На основании изложенных данных, а равно данных, не подлежащих пока оглашению, Владимир Ульянов (Ленин), Овсей Гейш Аронов Апфельбаум (Зиновьев), Александра Михайловна Коллонтай, Мечислав Юльевич Козловский, Евгения Маврикиевна Суменсон, Гельфанд (Парвус), Яков Фюрстенберг (Куба Ганецкий), мичман Ильин (Раскольников), прапорщики Семашко и Рошаль обвиняются в том, что в 1917 году, являясь русскими гражданами, по предварительному между собой уговору в целях способствования находящимся в войне с Россией государствам во враждебных против неё действиях, вошли с агентами названных государств в соглашение содействовать дезорганизации русской армии и тыла для ослабления боевой способности армии, для чего на полученные от этих государств денежные средства организовали пропаганду среди населения и войск с призывом к немедленному отказу от военных против неприятеля действий, а также в тех же целях в период времени с 3-го по 5-е июля организовали в Петрограде вооружённое восстание против существующей в государстве верховной власти, сопровождавшееся целым рядом убийств и насилий и попытками к аресту некоторых членов правительства, последствием каковых действий явился отказ некоторых воинских частей от исполнения приказаний командного состава и самовольные оставления позиций, чем способствовали успеху неприятельских армий. Июль 1917 г.».

Ленин и Зиновьев от правосудия скрылись. Другие обвиняемые, кроме Парвуса, находившегося в Копенгагене, были арестованы. 18 августа Парвус по-немецки написал газетную статью под названием «Русские судьи-убийцы и их пособники в Копенгагене», в которой утверждал: «Ни Ленину, ни другим обвиняемым я никогда не давал денег — ни в качестве подарка, ни в долг, ни по заданию германского или какого-либо иного правительства и никогда не получал подобных заданий. В своей деятельности я никогда не руководствовался интересами какого-либо правительства, личности или власти, а лишь исключительно своими убеждениями и решениями германской социал-демократической партии. Кто утверждает противоположное — тот лжец и клеветник».

От депутата германского рейхстага социал-демократа Гуго Хаазе, который, по сообщениям газеты «Речь», сказал русским журналистам, что «Гельфанд является посредником между кайзеровским правительством и русскими большевиками», Парвус потребовал «немедленного и полного опровержения лживых сообщений русской прессы» о том, что он является «посредником министерства иностранных дел в контактах с Лениным или ещё кем-то». В ответ Хаазе, не опровергая сущности обвинений, телеграфировал Парвусу, что он, то есть Хаазе, «разумеется, никогда не говорил», что Парвус — это «посредник между министерством иностранных дел и Лениным или какими-либо другими большевиками».

В то, что Парвус не связан с немцами, не верил даже ЦК партии большевиков. Большевистский ЦК, «будучи не в курсе ленинских махинаций, завёл дело на Ганецкого за сотрудничество с Парвусом, но Ленин, зная всю подноготную этих связей, вступился за своего давнего подельника, написав, что все обвинения основаны на слухах. Большевики потребовали от Парвуса заявить под присягой, что он не финансировал партию. Парвус отказался, но заявил, что всячески поддерживал революционное движение в России».

После окончания Первой мировой войны бывший начальник Большого кайзеровского генштаба фельдмаршал Эрих фон Людендорф признался: «Отправив Ленина в Россию, наше правительство взяло также на себя особую ответственность. В военном отношении эта отправка была оправдана: Россия должна была пасть». В этой связи Троцкий писал: «Со стороны Людендорфа это была авантюра, вытекавшая из тяжкого военного положения Германии. Ленин воспользовался расчётами Людендорфа, имея при этом свой расчёт. Людендорф говорил себе: Ленин опрокинет патриотов, а потом я задушу Ленина и его друзей. Ленин говорил себе: я проеду в вагоне Людендорфа, а за услугу расплачусь с ним по-своему».

Октябрьскую революцию Парвус принял с восторгом. Через Радека он просил Ленина разрешить ему вернуться в Россию. В ответ Ленин произнёс знаменитые слова: «Дело революции не должно быть запятнано грязными руками». Расчёты Парвуса на то, что Ленин даст ему портфель наркома в советском правительстве, не оправдались. После того как большевики взяли власть, Парвус стал мешать и немцам, и большевикам: он слишком много знал. Уже в 1918 году Парвус стал яростным критиком Ленина. Особенно когда ленинский Совнарком объявил программу национализации банков, земли и промышленности. Эта программа, которую Парвус назвал преступной, ударила по его коммерческим интересам. Он решил политически уничтожить Ленина и начал собирать капитал, необходимый для создания сети русскоязычных газет от Китая до границ Афганистана и доставки этих изданий в Россию.

Вот образец критики Парвусом, называвшим себя «революционером мысли», русских большевиков: «Межеумки, недоноски цивилизации, оборванцы мысли, духовное тряпьё! Лучшие из них не в состоянии подняться над будничной жизнью, иначе чем по канату, протянутому другими. Когда их несколько, они образуют кучу; они от этого не делаются умнее, но становятся нахальнее». Впрочем, от ругани в адрес партии Ленина Парвус переходил к анализу большевизма: «Сущность большевизма простая — насаждать революцию повсюду, во всякое время, без всякого отношения к политическому моменту и другим историческим условиям. Кто против этого — тот враг, а к врагам нет другого отношения, как полное и немедленное уничтожение».

Парвус безоговорочно осуждал советскую форму государственной власти. «Советы рабочих и солдатских депутатов — организация смешанная, имеющая преходящий революционный характер. Они гораздо больше напоминают собой еврейский кагал, чем современную демократию. <…> Пролетариат должен сплотиться как класс, отдельно от других. Для этого лучше исторически выработанные формы: профессиональные союзы и социал-демократия по германскому образцу».

После того как в 1918 году Германия проиграла войну и кайзеровская империя пала, Парвус отошёл от публичных дел и решил остаток жизни провести в тихой и уютной Швейцарии. Но власти Швейцарии нашли повод, чтобы предложить Парвусу покинуть страну. Парвус перебрался в Германию, купил роскошную виллу под Берлином на острове Шваненвердер на озере Ванзее, где и прожил до своей смерти в 1924 году — в том же году, что и Ленин.

Смерть Парвуса не вызвала сочувственных комментариев ни среди «правых», ни среди «левых», ни в России, ни в Германии. Исключением, пожалуй, была брошюра его немецкого друга Конрада Хёниша, написанная в духе апологетики Парвуса. Клара Цеткин, назвавшая Парвуса «сутенёром империализма», утверждала, что «революционер умер в нём задолго до его телесной кончины. Его имя и его дело вначале были связаны с революционным прошлым германского пролетариата, позднее — с процессом гниения германской социал-демократии».

В некрологе, опубликованном в большевистской газете «Правда», Радек писал: «В Берлине скончался от удара в возрасте 55 лет Гельфанд-Парвус. Молодое поколение знает это имя как имя предателя рабочего класса, как имя не только социал-патриота, но человека, объединяющего в своём лице вдохновителя германской социал-демократии и спекулянта. Но старое поколение революционеров, старое поколение русских социал-демократов и участников рабочего движения Германии помнит Парвуса другим, помнит его как одного из лучших революционных писателей эпохи II Интернационала. Парвус — это часть революционного прошлого рабочего класса, втоптанная в грязь». <…> Одному из товарищей он сказал несколько лет тому назад: “Я Мидас наоборот: золото, к которому я прикасаюсь, делается навозом”»…

— Интересно получается, — заметил Семён. — Если Ленин для политической деятельности получал деньги от иностранных государств, то по современным Российским законам он является иностранным агентом!

— А за пораженческую агитацию сами большевики позднее расстреливали на месте как предателей.

— И что же это получается? В мавзолее кто лежит? Предатель и иноагент? Но для чего?

— А может быть, для того, чтобы все видели виновника трагедии страны?

Заместитель начальника Генштаба русской армии генерал-лейтенант Николай Михайлович Потапов встретил на вокзале старого знакомого — большевика Михаила Кедрова, который со временем возглавит Военный, а затем и Особый отдел ВЧК. Михаил Сергеевич ошарашил приятеля злой фразой, которая сильно встревожила генерала.

— Вскоре мы, большевики, выступим против Керенского, — предупредил его Кедров, — и первое, что мы сделаем, — это вдребезги разобьём ваш Генеральный штаб. — За что же? — удивился Потапов. — Ваша контрразведка занимается политическим сыском и после июльского выступления арестовала целый ряд наших товарищей.

— Категорически заявляю, — обиженно ответил Потапов, — что наша контрразведка, которая наряду с другими отделами подчинена мне, политическим сыском не занимается и никакого участия в аресте ваших товарищей не принимала. Она в политику не вмешивается, а борется исключительно с военным шпионажем.

— Однако же во всех газетах сообщалось, что аресты были произведены именно контрразведкой, — возразил Кедров.

— В газетах шла речь не о нашей военной контрразведке, а об органе, который под тем же названием создало у себя Министерство юстиции. Если нужны для подтверждения моих слов документальные доказательства, то я с полной готовностью предоставлю их: приходи ко мне на службу с кем-либо из твоих влиятельных товарищей, и я ознакомлю вас обоих со всей перепиской по этому поводу.

Они подружились задолго до революции и были на «ты». Генерал Потапов и большевик Кедров встречались и сохраняли добрые, товарищеские отношения даже в те времена, когда Михаила Сергеевича разыскивала царская полиция.

Через день Кедров привёл к Потапову Николая Ильича Подвойского. В октябре его включат в состав Петроградского военно-революционного комитета, которому будет поручено готовить вооружённое восстание, чтобы свергнуть Временное правительство. Беседа продолжалась более двух часов. Этот разговор решил судьбу генерала Потапова, Генерального штаба и всей России.

Сын вольноотпущенного крепостного крестьянина, Потапов окончил 1-й Московский кадетский корпус, артиллерийское училище и академию Генштаба. Служил помощником военного атташе в Австро-Венгрии, помогал создавать армию Черногории. В разгар Первой мировой, в 1915 году, вернулся в Россию. Во время Февральской революции — заместитель начальника Генштаба. Поддержал большевиков. И не прогадал.

В Петрограде 14 сентября открылось Демократическое совещание, которое должно было сформировать новое коалиционное правительство. Но никто не хотел договариваться. Председательствовал социал-демократ Николай Чхеидзе, который с горечью заметил:

— Вместо скачка в царство свободы сделан прыжок в царство анархии…

«В Таврическом дворце помещалась вся Россия, — поражался прибывший с фронта офицер. — Временное правительство, Исполнительный комитет Государственной думы и Совет рабочих и солдатских депутатов… Двигаться и дышать было трудно. Стоял тяжкий дух пота и махорки. Под ногами скользкий, грязный, заплёванный подсолнухами и окурками пол…» Временное правительство на большинство населения не производило впечатления настоящей власти, которая внушает страх и уважение. Иное дело — большевики. В сентябре известный публицист Николай Устрялов писал о большевиках: «И замашки-то всё старые, привычные, истинно русские. Разве вот только вывеска другая: прежде — «православие, самодержавие», ну а теперь — «пролетарии всех стран». А сущность всё та же: заставить, арестовать, сослать, казнить. Большевики — родные братья царя Николая, как бы они к нему ни относились. Их ненависть к нему есть жгучая ненависть соперников, борющихся равными средствами и обладающих одинаковым кругозором». Николай Васильевич Устрялов, приват-доцент Московского университета, состоял в кадетской партии. Он был сторонником диктатуры, считал лозунг созыва Учредительного собрания неправильным: для «народоправства» ещё надо созреть. Он радовался переходу власти к большевикам: «Мы имеем перед собою настоящую подлинную русскую революцию… Реализуется известный комплекс идей, пусть ошибочных, пусть ложных, пусть диких, но всё же издавна присущих нашему национальному самосознанию… Летний период русской революции — эра господства меньшевиков и эсеров — меньше нам дал, чем дадут нынешние дни. Поистине, то был какой-то слякотный период, выявление русской аморфности, пассивности, женственности… Теперь мы обрели наконец начало активное».

Устрялов пришёл к выводу, что большевики — единственная сила, работающая на Россию, единственная сила, осуществляющая национальную идею. И главное — большевики восстановят порядок в разваливавшейся стране!

Солдаты не хотели воевать, поэтому просто возненавидели правительство, которое считало своим долгом сражаться с Германией. Военно-политический отдел Ставки докладывал о настроениях солдатской массы накануне Октября: «Неудержимая жажда мира, стихийное стремление в тыл, желание прийти к какой-нибудь развязке… Армия представляет собой огромную, усталую, плохо одетую, с трудом прокармливаемую, озлобленную толпу людей, объединённых жаждой мира и всеобщим разочарованием».

Известный своей книгой «Россия, кровью умытая» писатель Артём Весёлый цитирует фронтовика: «Бить их всех подряд: и большевиков, и меньшевиков, и буржуазию золотобрюхую! Солдат страдал, солдат умирал, солдат должен забрать всю власть до последней копейки и разделить промежду себя поровну!»

Примечания

1

Очерки по истории Октябрьской революции. Под ред. М. Н. Покровского. В 2-х т. 1927. М. Н. Покровский (1868–1932) — историк, политический деятель, глава «исторической марксистской школы» в СССР.

2

Центральный военно-промышленный комитет был создан в августе 1915 года для содействия правительственным учреждениям в снабжении армии и флота. Первый председатель — угольный капиталист Н. С. Авдаков, а после его смерти — А. И. Гучков.

3

Председатель ЦК партии кадетов в 1917 г. — П. Н. Милюков, члены ЦК в 1917 г.: В. И. Вернадский, Г. В. Вернадский, С. В. Востротин, Д. Д. Гримм, А. В. Карташев, Ф. Ф. Кокошкин, В. Д. Набоков, С. Ф. Ольденбург, гр. С. В. Панина, А. В. Тыркова и др.

4

Временное правительство первого созыва: кн. Г. Е. Львов, председатель Совета министров; кадет П. Н. Милюков, трудовик А. Ф. Керенский, кадет Г. В. Некрасов, прогрессист А. И. Коновалов, кадет А. А. Мануйлов, октябрист А. И. Гучков, кадет А. И. Шингарёв, предприниматель М. И. Терещенко, центрист В. Н. Львов, октябрист И. В. Годнев.

5

Милюков Павел Николаевич (1859–1943), российский политический деятель, публицист, историк. Лидер Партии народной свободы (Конституционно-но-демократическая партия, кадеты); министр иностранных дел Временного правительства в 1917 г. В эмиграции с ноября 1918 года, сначала в Англии, затем во Франции. Возглавлял Союз русских писателей и журналистов (Париж); в 1921–1940 гг. редактировал газету. «Последние новости». Умер во Франции.

6

Гучков Александр Иванович (1962–1936), российский политический деятель, лидер партии «Союз 17 октября». Председатель III Государственной думы (1910–1911), член Государственного совета (1915–1917), военный и морской министр Временного правительства (1917). Участник Белого движения, представитель в Европе по связям с Антантой; председатель Русского парламентского комитета (1921–1923); организатор Информационного бюро при Русском экономическом бюллетене. Умер во Франции.

7

Некрасов Николай Виссарионович (1879–1940, Москва), российский политический деятель, кадет, член III и IV Государственной думы. Министр путей сообщения и министр финансов Временного правительства (1917). В 1920-х был членом правления Центрсоюза СССР. Несколько раз сидел в ГУЛаге, в 1940 г. расстрелян.

8

Коновалов Александр Иванович (1875–1949), член IV Государственной думы; министр торговли и промышленности (1917). В эмиграции с 1918 г., Франция. Член Общественного комитета помощи русским беженцам; член Временного совета русского масонства в Париже; председатель Совета общественных организаций, с 1930 — почётный председатель исполкома Земгора. Умер во Франции.

9

Брешко-Брешковская Екатерина Константиновна (1844–1934), одна из создателей и лидеров партии эсеров. Участница русских революций. В эмиграции с 1919 года — США, Франция, Чехословакия.

10

Фракция большевиков IV Государственной думы была представлена: А. Е. Бадаев, Г. И. Петровский, М. К. Муранов, Н. Р. Шагов, Ф. Н. Самойлов, Р. В. Малиновский (в 1914 году разоблачён как провокатор и выбыл из Думы). Фракция участвовала в конференции большевиков в Озерках 2–4 ноября 1914. Все участники конференции были арестованы, признаны судом виновными в участии в организации, ставящей задачей свержение государственного строя, и приговорены к ссылке на поселение в Восточную Сибирь, откуда вернулись после Февральской революции 1917.

11

Манифест «Война и российская социал-демократия» явился первым официальным документом ЦК РСДРП, выразившим отношение большевистской партии к Первой мировой войне. Напечатан 1 ноября 1914 года в № 33 газеты «Социал-демократ».

12

Лев Мартов (Юлий Осипович Цедербаум, 1873–1923, Германия), российский политический деятель, основатель меньшевизма. Вместе с Лениным вернулся в Россию после Февраля 1917-го через Германию. К Октябрьскому перевороту отнёсся отрицательно, протестовал против разгона Учредительного собрания. Эмигрировал в 1920; основатель «Социалистического вестника».

13

Тезисы Ленина «Политическое положение» были опубликованы 20 июля 1917 года в газете «Пролетарское дело», органе большевиков Кронштадтского Совета рабочих и солдатских депутатов, выходившей вместо закрытой газеты «Голос Правды» («Правда»).

Content

Яков Канявский
Трагический эксперимент. Книга 3

Глава 1. Первая мировая

Глава 2. Революция

Примечания