Хочется счастья

Кредо

«Наплачешься ты за свой язычок», — сказала мне в детстве мама. Я и наплакалась. Но потом решила, что лучше буду смеяться. Ведь «смеха боится даже тот, кто ничего не боится».

А мир еще так не совершенен… есть над чем посмеяться.

Мои очень уважаемые читатели, мне ли объяснять вам, что смех бывает разный: можно смеяться над тем, кто упал в лужу, и над тем, кто ее аккуратненько обошел, над тем, кого толкнули, и над тем, кто толкается, над другими и над собой.

Мягкая улыбка, грустная ирония, горький сарказм — в общем, судите обо всем сами.

АВТОР.

НЕОБЫКНОВЕННЫЙ ЧЕЛОВЕК

Сегодня утром, проснувшись, я поняла окончательно и бесповоротно, что являюсь человеком необыкновенным.

И случается со мной всегда такое, чего ни с кем другим случиться не может.

Ну, например, однажды шла я из цеха в заводоуправление. И очень мне не хотелось туда идти. Морозец, солнышко, снег хрустит. А на пути — почта.

«Дай, — думаю, — зайду».

Захожу, таи души.

Работницы сидят, подремывают.

Чувствую, надо что-то предпринять.

Сообразила. Подхожу к окошечку с вывеской «До востребования» и протягиваю свой заводской пропуск.

На всякий случай, никто мне «до востребования» не пишет.

И вдруг, распахивается дверь, вбегает мужчина прямо к моему окошечку и свой документ сует. Я, конечно, возмутилась.

— Вы куда, товарищ, не видите что ли, — очередь.

И руку по локоть в окошечко засовываю.

А этот высокий, черный, в бобровой шапке, с длинным носом, кричит:

— Я уже вторую неделю перевод жду, в командировке я, прислать должны из Березовки!

И свою руку с документом в окошечко толкает.

А зима, в шубах мы, в одно окошечко две руки не входят.

Тут у почтовой работницы чувство женской солидарности сработало, она мой пропуск выхватила и говорит: «Уважать женщин надо, товарищ, пропускать вперед. Да вот девушке и перевод».

И протягивает мне перевод на 200 рублей на имя Ткачук Н. И.

А этот высокий, черный, в бобровой шапке, кричит: «Не отдам, мне это, я Ткачук Н. И.!».

— Нет, — говорю, — товарищ, кто первый взял, тот и получит, и потом я тоже Ткачук Нина Ивановна.

— Какая Нина Ивановна, — надрывается высокий черный, — я не Нина Ивановна, я Николай Иванович, мне это, из Березовки, мне еще тут две недели жить, да домой добираться. Мои это деньги!

Ну тут уж мы с почтовой работницей возмутились.

Почтовая работница говорит: «Тут Н. И. написано, сначала надо выяснить, вы Николай Иванович или Нина Ивановна».

А я стою, держу в руках перевод на 200 рублей, и совершенно точно знаю, что Нина Ивановна — это я.

И вдруг так нечаянно подумала, что в общем-то в Березовке у меня никого нет.

И что было бы хорошо, если кто-нибудь был.

А этот черный вдруг притих и так жалобно говорит: «Девушка, а вам из Березовки тоже должны были деньги прислать?»

И так мне вдруг обидно стало.

— А вам-то, товарищ, что? Должны, не должны. Прислали и все. Нашлись добрые люди.

А этот высокий совсем смутился и говорит: «Да что вы, если вам, так и берите, а я свои подожду, я все-таки Николай Иванович».

Ну тут у меня от прилива благородства горло перехватило, и я так небрежно перед ним этот перевод кладу.

А этот черный свое заладил: «Я Николай Иванович, а не Нина Ивановна, и не надо мне ваших денег».

«Вот это да, — думаю, — что же теперь…».

А почтовая работница занервничала, опять вмешивается.

— Кто перевод получать будет? — кричит. — Мне ваши деньги тут не нужны, разбирайтесь скорее, а то назад в Березовку отправлю.

Ну тут я рассердилась окончательно.

— Берите деньги, ради бога, и езжайте в свою Березовку.

А высокий свое.

— Не возьму.

И к выходу.

Я за ним.

— Слушайте, товарищ, ваш это перевод, ваш, нету у меня никого в Березовке, нету.

А этот высокий так внимательно смотрит и почему-то очень печально говорит: «И я думаю, если б вы из Березовки были, то я бы вас там видел, такую красивую женщину, да не запомнить».

Ну тут я совсем разозлилась.

— Пижон вы, товарищ, и не заговаривайте мне зубы, лучше скажите, чтоб вам на переводах имя — отчество полностью писали, и не нужна мне ваша Березовка.

А этот черный вдруг развеселился и говорит:

— А чего вы сердитесь, девушка, ведь если что, так вам даже и фамилию менять не придется.

Ну тут я повернулась и пошла. А этот высокий меня догоняет и говорит: «А ведь мы уже друг о друге чуть ли не все анкетные данные знаем, зря вы так».

И рядом пошел.

А теперь у меня в Березовке кто-то есть. И не кто-то, а Ткачук Николай Иванович, а фамилию мне, действительно, даже и менять не пришлось.

И Березовка, между прочим, очень даже неплохой город.

СЕКРЕТ ДОЛГОЖИТЕЛЬСТВА

Взъерошенный Сивкин швырнул пачку утренних газет та стол, скользнул взглядом по последней странице, заинтересовался:

— В Африке одна женщина шестерых близнецов сразу родила, — жизнерадостным голосом оповестил он отдел. — Вот это да! Бывают же жены, с такими до ста лет жить можно!

— Тебе, Сивкин, еще далеко до этого, — съехидничала копировщица Томочка.

Сивкин не успел отпарировать.

— Я читал, — вступил в разговор хмурый экономист Карпин, — лучшие жены — это японки. Всегда улыбаются, их специально с детства учат. Вот такую бы… — он безнадежно умолк.

— Нет, вы только подумайте! — возмутилась технолог Ольга Дмитриевна. — Японок им подавай! Интересно, а где тогда живут лучшие мужья? Я бы тоже хотела прожить до ста лет.

Семейная жизнь Ольги Дмитриевны состояла из сплошных встреч и расставаний. Ее муж, тренер, между поездками на соревнования иногда забегал домой.

— С вашим, конечно, тяжело, — запыхтел Каргин, — дома никогда нет, помощи никакой…

— А вы, Каргин, не сочувствуйте! — оскорбленно отвернулась Ольга Дмитриевна.

— Зато какие он сапоги в последнюю поездку вам привез! — утешила Томочка.

— Сапогами, Томочка, счастье не меряют, — Ольга Дмитриевна вздохнула. — И годочки тоже.

— Вот на Кавказе — все долгожители, слышь, Тома, — запоздало съязвил Сивкин.

Томочка не повела бровью.

Сивкин не представлял для женщин никакого интереса. Он был уникум: отец-герой с тремя детьми и постоянной женой.

— Тебя! Жена звонит. — Томочка протянула Сивкину телефонную трубку.

— Отвел, — закричал Сивкин, — все в порядке: Ленку в ясли. Юрку в садик, к Сашке в школу на родительское собрание вечером пойду. Хорошо, хорошо, в обед куплю, ты на репетиции не задерживайся. Пока! — Он повесил трубку.

— Нет, вы представляете — Кавказ… — Томочка мечтательно прикрыла глаза. — Муж бегает себе по комнатам, танцует лезгинку, я в это время жарю в лоджии шашлык, море под окнами плещется, и так — до ста лет.

— И сапог там никаких не надо, — поддержал Сивкин.

— С моей до ста лет не доживешь, — забубнил Каргин, услышав про шашлык. — Вчера за котлетами после работы два часа в очереди простоял, а она мне вечером из них углерод сделала.

— А ты сам жарь, — посоветовал Сивкин.

— Интересно, Сивкин, а вы со своей женой до скольких лет доживете? — иронически поинтересовалась Ольга Дмитриевна.

— Я? — Сивкин обернулся в дверях. — Со своей-то, да с Юркой, Ленкой, Сашкой — до ста, конечно! А может, и больше.

РАЕЧКА И КУДАШКИН

Кудашкин закончил диссертацию.

Шестой окончательный вариант он положил сегодня на стол шефа.

18 лет пролетели как один день. Мир шуршащих страниц, запутанных формул и сложных экспериментов пронзил однажды весной солнечный луч, и Кудашкин, подняв голову, вдруг увидел нахохлившегося воробья, сидевшего на форточке.

Кудашкин глубоко вздохнул, вышел на улицу и обнаружил в парикмахерской напротив их института неземное существо с небесными глазами.

Мастер Раечка порхала над клиентами, обволакивая их мыльной пеной и одурманивая немыслимыми духами.

Формулы закружились у Кудашкина в голове, холостяцкое сердце дрогнуло, он сел в кресло и дрожащей рукой ткнул палицам в свою небритую щеку.

Раечка грациозно блеснула опасной бритвой.

Теперь он заходил в парикмахерскую каждый день. И вот сегодня он решился пригласить Раечку на вечер в свой НИИ.

Белый корпус института казался Раечке сказочным дворцом, и этот человек был оттуда.

После небольших колебаний Раечка приняла его приглашение.

Кудашкин ликовал.

В пустынном коридоре института звучало отчетливое цоканье Раечкиных каблучков — до начала вечера оставалось еще около часа.

Кудашкин хотел показать Раечке свою лабораторию. Он думал, что ей это будет интересно. Эх, мужчины!..

Раечка явно скучала. Кудашкин суетился, что-то говорил, жестикулировал.

«Наука… — захлебывался Кудашкин, — на прошлой неделе я был в творческой командировке, обменивался опытом», — они остановились около стенда научно-технического общества — НТО.

«Опытом…» — Раечке тоже приходилось набираться опыта у Ольги Яковлевны из центрального салона, и как это делают научные работники, ей было интересно. Она почтительно смотрела на Кудашкина и на огромный стенд.

Но понять ей это было не под силу. На пустом стенде наверху блестели металлом буквы, в правом углу висел описок членов совета.

Раечка сделала несколько шагов по коридору.

«Комсомольский прожектор» — горел алый заголовок, в пустых реечках посвечивала все та же стена.

Жизнь била ключом.

Кудашкин попытался припомнить, встречались ли ему сотрудники комсомольского возраста. «Наверно, встречались», — он с умилением взглянул на Раечку.

Но ей надоело. Она взглянула на Кудашкина молящими глазами. До лаборатории надо было еще идти да идти. Но Кудашкин хотел показать товар лицом, он состоял во всех обществах.

«ДОСААФ» — этот стенд был насыщенным, половину доски занимала таблица с нормами ГТО, на второй половине с красочного плаката розовощекий физкультурник призывал заниматься спортом.

«Ну подождите, — кокетливо отказывалась Раечка идти дальше, — интересно».

Физкультурник произвел на Раечку впечатление. Кудашкину с трудом удалось оторвать ее от этого стенда. Интуитивно он чувствовал, что конкуренцию с физкультурником ему не выдержать.

Кудашкин впереди увидел какой-то новый стенд.

Раечка подпорхнула к нему. Кудашкин замешкался и услышал заливистый Раечкин смех. Что ее рассмешило? Он замер. «Совет ветеранов» — золотом давили массивные буквы. На пустом стенде посредине в рамочке помещалась единственная фотография.

Кудашкин глядел на нее в оцепенении. «С личного дела увеличили», — мелькнуло в голове. Раечка веселилась, она заглядывала в лицо Кудашкину, сравнивала со снимком. Внутри у Кудашкина что-то оборвалось.

— Ветеран! Ветеран! — заливалась Раечка.

Он потрогал себя за выбритый подбородок — седой бороды еще не было.

Раечка успокоилась.

— Где же ваша лаборатория, ветеран? — она поправила золотистую челочку.

Кудашкин безнадежно толкнул дверь — ему уже было все равно.

ПЕРЕЦ, ВАННА И ПОМИДОРЫ

Загар был светло-шоколадный, матовый.

Я стояла перед зеркалом, любовалась и сама себе очень нравилась.

Входной звонок прервал мое занятие. На пороге стояла соседка Ковылкина. Мы работали с ней в одном отделе. То, что она не успевала рассказать мне во время рабочего дня, она делала вечером в моей квартире, заходя за солью.

Я смирилась со своей участью.

— Который час? — без вступления спросила она.

— Половина десятого.

— Еще можно, — Ковылкина кокетливо поправила кофточку, — иду делать засолки к соседу, попросил.

«Не ко мне», — облегченно подумала я.

— О! Какой загар! Надень халат, ослепляешь. — Ковылкина завистливо причмокнула.

— Да?! Облезать начинаю. А не поздно идешь?

— Раньше не получается, дома куча дел, муж в санаторий уехал, все сама, — Ковылкина заторопилась, — бегу, Лев ждет. Она побежала вниз по лестнице.

— А соль, соль? — спохватилась я.

Ковылкина махнула рукой.

Вернуться к зеркалу я не успела. Опять звонок.

— Минуточку, — проговорила я, на ходу запахивая халат.

— Валя сказала: такой загар, и я пришел за кастрюлей. — Сосед Лев стоял в дверях, рассыпав по плечам черные кудри.

— Пожалуйста, — я подала кастрюлю, — приходите, если что надо.

Возвращаясь с работы, мы вышли с Ковылкиной на своем этаже.

— А чего это ты? — недоумевала я, — нанялась, что ли? Пусть с женой солят.

— Она в санатории, — Ковылкина с достоинством всунула ключ в замочную скважину, — а мы договорились, я — засолки, а Лев мне ванну кафелем обкладывает, сразим своих половин.

— А… — я закрыла дверь.

На другой день начальник распекал Ковылкину за ошибки.

«Опять засолка, — подумала я, — бедная, чего не сделаешь, чтобы порадовать любимого мужа облицованной ванной».

Через неделю Ковылкиной грозил уже выговор.

«Когда же это кончится? — с тревогой думала я, — и за солью не приходит».

Вечером Ковылкина зашла за солью.

— Который час? — с большим воодушевлением спросила она.

— Восемь.

— Жду Льва, я ему засолки сделала, а он сегодня обещал облицевать ванну. Сколько тушат фаршированный перец? Это его любимое блюдо, — Ковылкина сосредоточенно смотрела на меня.

— Полчаса.

— Бегу, — она заторопилась, — работы много.

Вечер был долгий и спокойный. Входной звонок разбудил меня.

— Ты перец фаршированный любишь? — унылая Ковылкина стояла на пороге.

— Ты с ума сошла, — возмутилась я, — половина первого.

— Пойдем ко мне, — Ковылкина с мольбой смотрела на меня. — Попробуешь.

Нетронутый стол, накрытый на двоих, ломился от яств. Два полных ящика с кафелем стояли около ванной.

— Пересолила и перетушила, — жестоко сказала я, мгновенно оценив обстановку, — горький перец.

На другой день, возвращаясь с работы, мы с Ковылкиной встретили соседа Льва. Он прижимал к груди букет цветов и коробку с тортом. Мрачная Ковылкина смотрела на торт.

— Жена приехала, встречаю… — пролепетал в смятении сосед Лев.

Мы молча вошли в лифт.

ПОДАРОК

Одуревшие от ночного полета, мы шли по зданию аэровокзала получать багаж. Мой сотрудник Петров, могучий и ленивый, шагал впереди. Он, конечно, мог предложить подождать его на скамейке, но эмансипация.

И сейчас Петров, как мощный ледокол, рассекал толпы пассажиров, а я скользила за ним по фарватеру.

Мы молчали весь полет и сейчас тоже. Я ужасно переживала. Командировка наша на завод была трудной, но закончилась хорошо и неожиданно.

Нам с Петровым в приложение к согласованной документации преподнесли в подарок дрель, как образец товаров народного потребления, которые завод выпускал по нашим чертежам.

Петрову пожали руку, а дрель вручили мне.

Петров, уже ясно представлявший себе, как пригодится ему дрель в саду или гараже, оскорбленно замолчал.

Я долго объясняла Петрову, что когда артистам после спектакля дарят цветы, то сначала их преподносят дамам.

— А ты, что, артистка, — пробурчал Петров, и дрель нести категорически отказался.

И сейчас я сгибалась под тяжестью импортной сумочки, из которой торчала злополучная дрель. В самолете я предложила ему сверло и ручку от дрели, но он не взял, заметив, что взяток не берет и что при согласовании надо было написать протокол разногласий, и что он обязательно свое мнение у начальства выскажет.

Глубоко задумавшись, я размышляла, что же нам вдвоем с дрелью делать.

Петров ничего не предлагал.

Багаж еще не привезли.

— Выпьем кофе, — сказал Петров, и также решительно пошел назад.

В буфете я поставила свою импортную сумочку на стоявший рядом стул, вынув дрель, положила ее рядом.

Мы выпили кофе и вновь пошли за багажом. Ждали долго.

«Пассажирку Цветкову, прилетевшую рейсом 5, просят пройти в комнату милиции», — объявили по радио.

«Дрель, взятка» — пронеслось у меня в голове.

— Ну, — сказал Петров, — иди.

— Зачем? — ахнула я.

— Тебе виднее, — заметил Петров, и я уловила в его голосе скрытое торжество.

— Пойдем вместе, — попросила я. Петров скривился, но пошел.

Молодцеватый капитан стоял перед столом, на котором лежала моя сумочка и рядом дрель.

«Забыла в буфете», — сообразила я, вдруг ощутив в руках необыкновенную легкость.

— Ваша? — спросил капитан, показывая на сумочку.

Я кивнула.

— А это? — он показал на дрель.

Беспомощно оглянувшись на Петрова, я молчала.

— Не забывайте, — строго сказал капитан, протягивая мне сумочку и явно собираясь закончить процедуру.

— Наша, — вдруг страдальчески выкрикнул Петров, и я вдруг заметила, какие у него детские пухлые губы.

— Документы, — сказал капитан, — предъявите документы. Вы кто такой?

— Наша, — подтвердила я, доставая из сумочки паспорт.

Капитан просмотрел наши паспорта и пожал плечами.

— В сумке были документы, ясно чья, — гениально мыслил капитан, — ну а дрель?

В его руках дрель смотрелась.

— Моя, — уточнила я, решив спасти дареную дрель, — сотрудники мы, вместе забыли.

Капитан думал.

— Моя, — выдохнул Петров с ярым блеском в глазах, — вместе мы, вместе нам ее подарили.

Капитан, улыбнувшись, положил дрель на стол и развел руками.

Рассекая толпы пассажиров, могучий Петров шел впереди.

С облегченной импортной сумочкой, ясно сознавая, что я не артистка, я скользила за ним по фарватеру.

НЕ ИМЕЙ СТО РУБЛЕЙ…

Друг обещал устроить мою жену в свой институт переводчиком в отдел информации. Она когда-то закончила факультет иностранных языков и знала два.

Как? Об этом уже трудно судить.

Уже четыре года она не работала. Бабушки у нас не было, в яслях Сережка беспрестанно болел, и вот мы пошли на такую жертву. Супруге с ее эмансипированными взглядами было трудно смириться с участью домохозяйки. Свое неудовольствие она высказывала мне все эти годы.

И вот, наконец, мы решили, что Сережа может пойти в садик, а она — на работу. Обещание друга пришлось как нельзя кстати. Я набрал его номер.

— Нет дома, — тоненько прозвучал голосок дочери моего друга.

Восприняв это как должное, позвонил еще.

— Уехал в командировку на две недели, — ответили мне.

Супруга продолжала укорять меня своей неудачной долей.

Позвонил другу на работу.

— На совещании, — сухо ответила трубка его голосом.

Посоветовал жене пойти поработать педагогом в школу.

С ужасом взглянув на меня, она замолчала. Через неделю набрал домашний номер друга.

— В командировке, — лаконично ответила его жена.

— Опять, — съязвил я.

— А он в командировке, как дома, а дома, как в командировке, — отпарировала она. В ее голосе мне почудилось что-то скрытое.

Вечером к нам в гости зашла студенческая однокашница моей жены. Тиская Сережку, ахала, сетовала на школьную жизнь и на трудности преподавания иностранного языка.

— Бездельники! — с чувством говорила она и с любовью рассказывала о своих сорванцах.

Жена напряженно слушала.

На другой день она впала в глубокую задумчивость. Это было непонятно и странно. Я привык отбиваться от упреков, доказывать и обещать.

— Лена, — виновато начал я, — ну вот друг приедет, и договоримся обо всем.

Жена молчала. Через несколько дней, придя вечером с работы, застал ее в необычном возбуждении. Сережка верещал, а Лена листала конспекты, бубнила по-английски, швыряла какие-то учебники.

Я молча пошел на кухню.

— Съешь что-нибудь, — разрешила она.

— В чем дело? — не выдержал я.

— Устроилась на работу, — небрежно обронила она, не удостоив меня даже взглядом.

— Куда? — застыл в дверях, вложив в свой вопрос всю доступную мне иронию.

— В школу, два пятых класса.

— Ну давай, попробуй, — злорадно усмехнулся.

Жена промолчала.

Утром повел Сережку в садик. Выходя из ворот детского сада, наткнулся на жену своего друга.

— Муж в командировке? — любезно поинтересовался я.

Она подозрительно взглянула на меня.

— Нет, дома. А у вас как дела? — она смотрела на детсад.

— Порядок, Лена работает, Сережка в садике. Привет передавай, — я побежал на остановку транспорта.

Вечером Лена вынула пачку тетрадок.

— Не мешай маме, — прикрикнул я на Сережку.

В этот момент раздался телефонный звонок.

— Привет, — услышал виноватый голос друга. — Звонил?

— Звонил, — я посмотрел на сосредоточенную Лену.

— Ну как жена? — друг чуть замялся. — Пусть заходит в институт, поговорим.

— Так не об этом звонил-то, — я выдержал небольшую паузу.

— А зачем? — друг насторожился.

— Понимаешь, неделю назад бутылку армянского коньяка выиграл на пари, — я помолчал. — Хотел тебя пригласить вместе попробовать…

Друг долго и трудно молчал.

— Жаль, — наконец выговорил он.

— Мне тоже, распили сегодня по случаю вступления Лены на трудовой путь.

Жена вопросительно подняла голову.

— Поздравляю, — хрипло выговорил друг.

— Спасибо, ну пока, звони, — я повесил трубку.

КАКИЕ МЕЧЕТИ В СТАМБУЛЕ?

Дима окинул взглядом накрытый стол. «Моя вечно занятая жена постаралась», — хмыкнул он удовлетворенно. Проверил иллюминацию. В полумраке комнаты загадочно светились елочные гирлянды. Серебрилось в бутылке шампанское.

Дима всей грудью вдохнул тревожный запах хвои и снял телефонную трубку.

«Все-таки здорово жена придумала: никаких компаний, Борис с Леной и мы». Он зажмурился, вспомнив последний институтский бал. «Как же давно это было. Пятнадцать лет! Не верится даже… А Ленка совсем не меняется. Ездит в турпоездки по заграницам, это у нее хобби. Борис — начальник цеха. Ну как же! Он еще в институте курсовые самый первый сдавал. А тут уже четвертый НИИ меняешь: то тема не та, то начальник не тот. Зато жена довольна своей журналистикой. Не поймешь, правда, когда отдыхает. Да-а-а-а».

Дима набрал номер телефона.

— Лена, ты? Ждем. Что? Бориса нет? Ну, приходи одна. К двенадцати-то он явится.

Осторожно положил трубку, и нежная мелодия воспоминаний зазвучала в ушах. Перед ним возник их огромный институтский зал, в углу нахмуренный Борька, а он с Леной кружится в вихре вальса. Затем сияющая Ленка в отблесках бенгальских огней прижимает к груди игрушечного мишку — приз за лучший танец. Тогда им было по двадцать три — и жизнь за институтским порогом казалась блестящим фейерверком.

Неожиданно раздался звонок. Дима кинулся к двери — на пороге стояла Лена.

— Таня! Гости! — Он помог Лене снять дубленку. — Ну, мадам, ты великолепна, как всегда.

— Бориса ждать не будем, — Лена повелительно взглянула на Диму, — подойдет! Для него главное в жизни — план, никаких интересов больше.

В комнату вошла Таня.

— С Новым годом! — Лена театрально чмокнула ее в щеку. — Читаем, читаем твои статьи. По-моему, на дверях этой квартиры уже табличку можно прибивать, что здесь живет такая-то. Не жалеешь, что ушла от нас с третьего курса в университет?

— Дима, — Лена повернулась к нему, — и ведь фамилией своей подписывается. Тебе это как?

— Не примазываюсь к чужой славе, — буркнул Дима.

Таня улыбнулась.

— Каждому свое. А ты побывала в международном круизе?

— Да, — Лена подошла к елке. — Ты знаешь, какие мечети в Стамбуле! — Она посмотрела на зеленые ветви с невысказанной болью.

— Успокойся, — сказала Таня, — садись за стол, побывала и хорошо.

— Не могу больше жить по-прежнему! — Лена отчаянно звякнула вилкой. На дизель-электроходе четыре бара и всю ночь работают…

— Бери салат, — вздохнула Таня, — селедку под шубой. Да, знаешь новость? Семеновы машину купили. А сейчас ремонт в квартире делают. — Семеновы были их институтские сокурсники.

— Не хочу никакого ремонта! — упрямо заявила Лена. — Ты знаешь, какие развалины в Афинах? Надоела такая жизнь! Противно! Муж каждый день с работы приходит в девять… — И Лена яростно куснула пирог с грибами. — План у него в цехе, видите ли! Начальником стал. Как выжатый лимон каждый день. А какие в Греции мужчины!.. — Она мечтательно отбарабанила мотив сиртаки.

— Ешь яблоки, сливы, — Таня подвинула к ней вазу, — в этом году в садах был урожай.

— В садах… — Лена презрительно сморщилась. — Ты знаешь, какие мы кушали фрукты? — Она, морщась, откусила черную сливу. Раздался звонок в дверь.

— Открой дверь, — Таня взглянула на Диму, — наверное, Борис.

Боря стоял в дверях, виновато улыбаясь.

— Ну вот, — злорадно воскликнула Лена. — Время пол-одиннадцатого! Зато план выполнили!

— Выполнили, — сказал Борис и устало сел за стол.

— Ну и хорошо, а теперь попразднуем. — Дима налил бокалы.

— Нет! Вы знаете, какие мечети в Стамбуле? — опять мечтательно прикрыла глаза Лена.

— Не знаю, но, наверное, увижу, — неожиданно сказал Борис. — Служебная командировка, только сегодня окончательно решили, кто поедет…

Лена, жуя пирог, жалко и растерянно заморгала.

ХОЧЕТСЯ СЧАСТЬЯ

Хочется счастья, да хочется. И не какого-нибудь, а с толком, чтоб взаправду, чтоб по-настоящему, чтобы надолго, а может навсегда.

Да нет, так не бывает, но чтобы надолго.

Нет, такого, чтобы запомнить.

Всем хочется, и мне, и моему сыну, и врачу-кооперативщику Ладову со второго этажа, и композитору Тренькину с четвертого, и экономисту Нине Васильевне с первого, и уборщице бабе Варе с шестнадцатого.

Всем хочется…

Сын говорит: «Ох, мать, вчера друг моторку дал, и я с Ленкой по реке на моторке. Волны, брызги, солнце, может, мы с тобой когда-нибудь моторку купим, вот счастье было бы! Нет, я лучше на Ленке женюсь!»

Вот молодец, сразу вычислил, где счастье-то, и подсказывать не надо было.

А мне по реке на моторке с этим, который много лет нервы треплет?

Да, хочется…

Вчера композитор Тренькин в подъезде внизу у почтовых ящиков бабе Варе говорит: «Халтуру бросил, в ансамбле не играю, кружками не руковожу, только творить буду — мечта мои всю жизнь. Жена все равно к таксисту ушла, с тобой, говорит, не проживешь».

А баба Варя ему: «Твори, милой, твори, судьба, видать у тебя такая, творить, а у меня счастье-то какое, внук-моряк с загранки приехал, попугая мне привез, а попугай-то что выучился: «Здравствуй, баба Варя, да так уважительно», — и сразу настроение…».

А Нина Васильевна, старшая по подъезду, пошла по квартирам талоны на продукты раздавать. И врачу-кооперативщику Ладову: «Вы все работаете? Не думаете уходить? Возраст все-таки…».

А он ей: «Подождать «решил, пока Верховный Совет все законы примет. Да и мои консультации всем нужны. А вы, Ниночка, возьмите себе мои талоны на мясопродукты, так сказать, презент в честь приближающегося праздника, я всю жизнь на копейки жил, все понимаю».

Вот счастье-то подвалило!

А Нина Васильевна ему: «Спасибо. Значит долго вам еще работать. Счастливый вы, такой достаток имеете, а я вот никак в больницу на плановую операцию лечь не могу, мест нет».

А зачем бабе Варе говорящий попугай?

И врачу Ладову деньги?

А вот хочется счастья…

ТВОРЧЕСКОЕ ВРЕМЯ

Дима Ежов, молодой специалист, восходящая звезда отечественного машиностроения, подошел к своему кульману, на котором уже неделю висел чертеж гайки.

Ирина Васильевна, не очень молодой специалист, поправила молодежную стрижку и с удовольствием оглядела его ладную фигуру, обтянутую снизу до пояса фирменными джинсами.

Владимир Иванович, совсем не молодой специалист, снял ботинки «прощай, молодость», которые он носит последние двадцать лет, надел домашние тапочки, вытер стол фланелевой тряпочкой и долгим взглядом посмотрел на Ирину Васильевну.

Шеф Олег Сергеевич поменял местами красный и белый телефоны у себя на столе и сосредоточился.

Начиналось творческое время. Организация замерла.

Вдруг шеф вскочил и, крикнув: «Ирина Васильевна — за старшего!» — побежал по коридору.

— Куда это? — спросил Дима.

— Доживешь до пенсии, узнаешь, — твердо сказал Владимир Иванович.

— Мне до пенсии еще 35 лет, — загрустил Дима.

— Сел в автобус, — сообщила Ирина Васильевна, специально подошедшая к окну. — У него дел много, может, к себе в гараж поехал, на начальство творческое время не распространяется. А я утром в автобусе ромовую бабу потеряла, — вспомнила она.

— Может, еще найдется, — посочувствовал Дима.

— Свет, что ли выключить, — помечтал Владимир Иванович, — посумерничали бы. До отпуска еще шесть месяцев.

— А мне десять, — расстроился Дима.

Что такое творческое время, это каждый понимал по-своему. Но одно было ясно: хождение, телефонные разговоры, контакты, и деловые в том числе, с другими службами карались сурово.

Дебаты по поводу того, как его проводить, начинались после 11, когда оно кончалось.

Зазвонил телефон.

— Белый, — крикнул Дима.

— Красный, — уточнил Владимир Иванович.

— Алло! — сказала Ирина Васильевна, побледнела и схватилась за спинку стула. — Когда? Нет, не придем, до 11 часов творческое время.

— Опять? — спросил Дима.

Ирина Васильевна кивнула.

— Может, сейчас сходить? Ждут все-таки, — засомневался Владимир Иванович.

— Нельзя, — твердо сказал Дима, — вчера в машбюро сбегал, так меня машинистки чуть не съели. Чего, говорят, пришел, у нас творческое время.

— Может, шефа поищем? — неуверенно предложил Владимир Иванович.

— Где? — спросила Ирина Васильевна.

— Вчера так же было, — успокоил всех Дима.

— Интересно, чье? — затревожился Владимир Иванович.

— Да уж не мое, — сказала Ирина Васильевна.

— Где уж нам до вас, — съехидничал Дима.

Зазвонил телефон.

— Белый, — сказал Дима.

— Красный, — поправил Владимир Иванович.

— Алло, — ответила Ирина Васильевна, — сказано, после одиннадцати, у нас творческое время, — она повесила трубку.

Дима принялся обводить гайку. Ирина Васильевна поставила чайник.

Владимир Иванович разгладил фланелевую тряпочку.

Вдруг дверь распахнулась, и на пороге возник мастер экспериментального цеха Ломов.

— Чье? — рявкнул он, бросив на стол чертежи приспособления, — опять не собирается, не дозвонишься. Конструкторы… Начальник где?

— У нас творческое время, — пролепетала Ирина Васильевна.

Зазвонил телефон.

— Красный, — с трудом выговорил Дима.

— Белый, — прошептал Владимир Иванович.

ПОСЛЕДНЯЯ ПАРТИЯ

— Сколько раз я тебе говорил, Ярошенко, не лезь вперед батьки в пекло, — сказал шеф, потирая левой рукой плечо, — все сам, сам, вечно тебе больше всех надо. Ты учти, коллектив тебе этого не простит. Не анализируешь ситуацию, не советуешься, вот и получил четыре штуки сразу.

— Да я что? — обиженно отозвался высоченный Ярошенко. — Тянул из последних сил, руку чуть не оторвал, за всех старался. Коллектив… Он вытряхнул песок из кеда. — Как заявку на изобретение подавать, так коллектив, а как на блок выходить, так тут один Ярошенко. Вот Петров, никогда подстраховать не может.

— Это я-то не подстраховываю! — воскликнул стриженый ежиком Петров и его обвислые щеки затряслись от негодования. — Да только на мне все и держится! Кто разработал стратегию, кто продумал тактику, кто в конце концов вытягивает лабораторию из-под их ударов? Молчите? Вот так-то.

— Ну уж, конечно, это делаете вы! — резко повернулся, теребя черную бородку, старший научный сотрудник Юрко. От Юрко недавно ушла жена, и в последнее время его глубокая задумчивость вдруг прерывалась выпадами в адрес сотрудников.

Возле Юрко старательно приседал маленький Колановский. Ему было 36 лет, но он все еще был для всех Дима. Колановский в перерывах между разными мероприятиями проводил исследования, результаты которых с каждым годом становились все туманнее. Юрко же в минуту отдохновения от семейных драм изредка проливал свет на туманности Колановского, что и послужило основой великой его преданности.

— Точно, точно, — подпрыгнул Колановский, влюбленно глядя на Юрко, — все стараемся, все работаем, все бьем, когда надо и куда надо, нечего Петрову все на себя брать. Подумаешь, незаменимый! Как премии получать, так он первый, а как удар на себя принять — так пусть кто-нибудь другой.

— Эх, мужики, — проронил Костя, отличающийся своей молчаливостью, — да хватит вам! Что вы точно в конце года при подведении итогов! Надо всем поднатужиться и вдарить как следует, ведь последняя партия.

Костя работал мотористом, без него не проходил ни один эксперимент и, как говорил шеф на летучках: «Вся наша наука, коллеги, держится на Косте». В самые безнадежные моменты, когда, казалось, закончить испытания в срок уже было нельзя, Костя крякал, разбирал установку или стенд, монтировал заново, и все получалось.

После слов Кости все задумались. Но в это время раздался свисток и научные сотрудники разошлись по местам.

Чемпионат института по волейболу продолжался.

АЭРОБИКА

Рабочий день кончился. Отдел внедрения лежал на полу.

В виду возможного сокращения сотрудников из организации аэробикой занимались все. Это снимало стрессы.

Начальник отдела Шаров, с натугой преодолевая сопротивление рыхлого живота, пытался поднять ногу.

Иногда у него это получалось. Тогда на его лице появлялась блаженная улыбка, и мысли о сокращении уходили далеко.

«Кого? — висел над ним гамлетовский вопрос, — и всего-то одного человека…»

Заведующий сектором Крутых доставал пяткой до затылка, он мог достать и до Шарова, но он никогда не стремился к этому, у него был высокий оклад и 6 женщин-инженеров в подчинении.

— Расслабьтесь… — почти торжественно звучал голос ведущего, — представьте, что вы на поле маков…

Ведущий был приглашен из оперного театра, у него было трое детей, и когда технолог Цветкова в конце месяца вручала ему со всех по два рубля, он лихорадочно прикидывал, кому в этот раз покупать обновки.

— Какой симпатичный… — шептала курьер Людочка, касаясь подошвой левой ноги модной стрижки «Ритм», — как танцор «Диско»… кого все-таки у нас в отделе сократят?..

«Только из-за артиста и хожу, — ожесточенно думала технолог Цветкова, делая вращательные движения туловищем, — вот это мужчина, уволиться бы, да в театр…».

Инженер-рационализатор Сушко доставала обеими коленками сразу до ушей и с горечью думала, что зря она весь последний квартал не включала Шарова и Крутых в соавторы, и что они этого ей не простят…

Ведущий поставил пластинку на специально принесенный проигрыватель. «Знаю я, любимый, что с тобой» — взревел усилитель голосом известной певицы.

«Знать бы все про всех, — вздохнул начальник отдела Шаров, легче было бы, а то приходят в восемь, уходят в пять, — и все дела».

«Потерял себя ты, потерял», — проникновенно звучал голос.

«Не знаешь, где найдешь, где потеряешь, — решила технолог Цветкова, сократят — пойду в охрану в оперный театр, три дня буду отдыхать, сутки работать, артисты вокруг, спектакли смотреть буду, оклад такой же».

«Ты покинул берег свой родной», — развивался дальше сюжет.

«Узнают, что от жены ушел, все пойдет на карту, — вдруг испугался заведующий сектором Крутых, — вышибут и не спросят».

«А к другому так и не пристал», — подвела черту певица…

«Как тут пристанешь, когда Ирочка развода вперед требует… точно узнают…», — он в ярости достал пяткой до позвоночника.

«Лететь с одним крылом…» — кружилась пластинка.

«Вот оно, — замерла рационализатор Сушко, вытянувшись на коврике, надо было убрать вторую секцию в установке. Подам последнее рацпредложение и сама уволюсь. Вот прошлый квартал ничего не подавала, так оклад повысили впервые за последние годы, «исполнительная», говорят».

Вошла программист Лариса и села за свой стол.

«Все на полу, а она на стуле — с неприязнью отметил Шаров, — всегда так, не как все».

«И зачем только нам на ЭВМ считать, — обвил шею ногой Крутых, — раньше никаких ЭВМ вообще не было, — ишь, царица, ее надо сократить».

«Этих математичек — целая группа при отделе, — злорадствовала Цветкова, — зачем столько, как статистов в театре, вечно больше всех знают».

«Буду ждать на этом берегу», — кончилась пластинка.

«Ну дождется Лариса у меня», — подумал Шаров.

Он последний раз поднял ноги и с ужасом услышал треск лопнувших спортивных брюк. Он замер, лежа на спине.

— Почему не идете домой? — прохрипел Шаров, обращаясь к Ларисе.

— Зашла сказать, что ухожу на преподавательскую работу.

«Ну вот и все, одного человека сократили», — устало прикрыл глаза Шаров.

— Вздохнули, собрались в комок, — сказал ведущий.

«Ах» — выдохнули дамы, лежащие на полу, и враз все сели.

Кружилась пластинка. Занятия кончились, пора было подниматься с пола.

КВАРТИРА

Морской прибой шумел неровно и тревожно. Волны со злостью набрасывались на прибрежные валуны и скалы, но в бессильной ярости разбившись о них, жадно стекали тонкими струйками…

Резко повернувшись на бок, Коноплянкин открыл глаза — тазик, стоявший под батареей, был полон. Ручейки текли по светлому паркету. Капель из новенькой батареи звонко выстукивала победную песню.

Коноплянкин взметнулся с тахты, тренированным движением схватил тазик, ногой двинул под батарею трехлитровую кастрюлю, промчался по коридору, выплеснул воду в унитаз, устало вернулся и с неприязнью посмотрел на спокойно спавшую жену.

За сегодняшнюю ночь он проделывал эту процедуру уже четвертый раз.

Светало. Он лег на тахту, уставившись в потолок, и вдруг заметил на нем увеличивающееся мокрое пятно.

«Эх, Спинычев, — вздохнул Коноплянкин, — хорошо спишь».

Он поднялся, постучал по батарее столовой ложкой. Гулкое эхо троекратно повторило звук шагов пробежавшего по своему коридору Спинычева.

«Стареет, — подумал Коноплянкин, — тихо бежит. Что делать, уж скоро на пенсию. Новую квартиру вовремя получил».

Коноплянкин удовлетворенно зажмурился, вспомнив, как ему повезло.

«Стоял на расширение, и вот, пожалуйста, — новенькая, двухкомнатная, не забыли Коноплянкина. Полуторку сдал, двухкомнатную получил. У Спинычева другое дело: тому сдавать нечего было — у тещи жил. А его, Коноплянкина, ценят. Как-никак, ведущий специалист, молодой, перспективный, на все руки мастер: шефу дачу в саду по спецпроекту построил, теперь шеф все приезжающие комиссии к себе на дачу приглашает. Есть что показать».

— Да, — вздохнул Коноплянкин, — а вот батареи сменить помочь не может. Говорит: «Наш трест дом сдавал, ремонтировать тоже трест будет, сразу всем нашим поменяем».

«Нашим», — Коноплянкин скрежетнул зубами, вспомнив третьего, кому в этом году повезло, — Цветочкину. И ведь надо же, на другой день, как вселилась, пришла в отдел и всем растрезвонила, что он ее затопил. Да ее утопить мало!».

Коноплянкин в ярости подтянул одеяло.

«И ведь это надо же, мало того, что на работе этажом ниже сидит, так еще и квартиру этажом ниже получила. Сверху контролирует Спинычев, снизу Цветочкина. Теперь весь отдел знает, как он, Коноплянкин, живет. Вчера шел домой, так этот Спинычев со своего шестого этажа на весь двор начал выяснять, где он, Коноплянкин, лимонов достал. Как будто об этом кричат. Эх, угораздило, — Коноплянкин тяжело вздохнул, — с сотрудниками в одном подъезде… Нет, это невозможно! Поменяюсь…».

Коноплянкин, устав от тяжелых мыслей, прикрыл глаза.

Зловеще звякнула батарея.

«Цветочкина стучит!» — мелькнула страшная мысль.

Коноплянкин взвыл. Трехлитровая кастрюля была полной. Ручейки текли по светлому паркету.

Жизнь продолжалась.

МЕЛОМАН

— Алло! Это Роза? Нет? А кто? Нина? Ах, это вы, Борис Петрович! Как я вас сразу не узнал? Тут не то, что вас, родную; мать скоро не узнаешь.

Что почему? Сыночек у меня такой, весь слух отшибет.

Как это как все? Это, может, ваш как все, а мой музыку сильно любит.

Конечно, неплохо, у нас теперь не квартира, а дискотека — ритмы, блики…

Что? Вы не знаете, что такое светомузыка?

Это почти как у нас на оперативке в конце месяца: начальник сборочного цеха — красный, начальник литейного — желтый, представитель поставщиков — зеленый, и все кричат — шум, грохот.

Что? На дачу советуешь почаще ездить, отдыхать? Спасибо, дорогой. Машина в ремонте, а то ездил бы.

Почему? В аварию попал вчера на перекрестке.

Все знаю, все по правилам… На зеленый ехал, на зеленый…

Только на всех четырех светофорах зеленый свет горел. Вот все и ехали, куда кому надо — кто на дачу, кто с дачи.

Не бывает?

Представь себе — было.

Почти как у нас на оперативке — литейный цех детали давал, поставщики привозили, сборочный собирал — а плана нету.

Почему?

А потому что, как на том перекрестке — все ехали, кому куда надо, и никто ничего не регулировал.

Не бывает? А вот было, было, не я один свою машину побил.

Подожди, входной звонок, дверь открою, наверно, сын с друзьями пришел.

Алло! Борис Петрович! Пока. Милиция пришла.

Не знаю зачем. Сына спрашивают. До свидания. Потом позвоню.

Заходите, товарищи, с аварией я уже в ГАИ разобрался, машина в ремонте.

Что? Включить светомузыку? Так я не умею. Сына это. Сами включите?

Ну, пожалуйста, а вы что, к сыну на дискотеку? Нет? Странно…

Ну вот, включили — завыло, замигало.

Красный, желтый — почти как на перекрестке, зеленого только нет.

Что? Не может быть, чтобы с тех светофоров снято.

Сумел-то как?

Он большой у меня — 16 лет, не понимает, что ли, что с одним зеленым на перекрестке нельзя?

Не думал об этом? А о чем думал?

Музыку он любит, очень любит.

Так точно с тех светофоров?

И что теперь?

Суд разберется?

Может, штрафом обойдемся?

8 машин попало в аварию на том перекрестке?

Мне, казалось, больше.

Ах ты сынок, меломан…

А красиво мигает: красный, желтый…

НУЖНЫЙ МАРШРУТ

— Поднажмем, товарищи! Еще немного, еще чуть-чуть, — бодро вскрикивал румяный толстяк, намертво вцепившись в заледенелую дверь автобуса. За ним бочком пристраивалась дамочка в дубленке.

— Куда прешь! — взревел сизоносый рыбак, ему удалось зацепиться коловоротом за билетную кассу. — Автобус тебе не резиновый.

— Всем ехать надо, а по утрам всегда так, — авторитетно заявила тетка в пуховом платке, обняв гору мешков, которые она уложила на кондукторском месте.

— Уф, — шумно выдохнул толстяк, дверь за ним с натугой захлопнулась. Дамочка в дубленке тихо застонала.

— Деньги у меня из правого кармана вытащи на билет, — зарычал рыбак, носом показывая направление…

Дамочка робко зашуршала в его кармане. Толстяк радостно засмеялся.

— Проездной надо иметь, товарищи, сколько удобств-то. На рыбалку? — ему явно хотелось поговорить.

— Цирк, — объявил водитель очередную остановку.

Тетка в пуховом платке спиной выдавилась в открывшуюся дверь. Вслед за ней стали выкидывать мешки.

— Стой, стой! — надрывался рыбак. — Не все еще…

В образовавшуюся щель ужом втиснулся парнишка, залепленный снегом.

— Ну, елки, на электричку опаздываю, это 18-й?

— Да, малец, держись крепче, — толстяк нежно прижал его голову к себе где-то у пояса. Автобус тяжело тронулся.

— Чего булькаешь, пескарь, — взъярился рыбак, — это 38-й, на Шершневское катим…

— Вы ошибаетесь, — толстяк подтянулся на верхнем поручне. — Это 18-й.

На задней площадке возникла легкая паника.

— Куда все-таки едем? — пискнула дамочка, ей удалось одолеть еще одну ступеньку.

— Шестой маршрут, — загадочно улыбнулся высокий в пыжиковой шапке.

— Ты мне не шуткуй, — рыбак извернулся, отодрал одну рукавицу от коловорота и схватил высокого за воротник. — На водохранилище катим, понял?

— Понял, — высокий с достоинством высвободился, — шестой маршрут.

— Водителя спросите, водителя, — раздались обеспокоенные голоса.

— Автобус следует по 16-му маршруту, до ЧПИ, — прозвучал уверенный голос водителя.

Рыбак яростно рванул коловорот, сквозь треск билетной кассы прохрипел:

— По 38-му давай езжай, что я, зазря сел, что ли? Метель проклятая, вроде мой номер был…

— Как до ЧПИ? — толстяк негодовал. — Нам же на вокзал надо, товарищи!

— Опоздал, — парнишка тоскливо прижался к толстяку.

Возле библиотеки все стали вываливаться из автобуса, проклиная городской транспорт и погоду.

Высокий, сохраняя остатки достоинства, обернувшись, галантно подал дамочке руку. Но его джентльменство оказалось напрасным. Дамочка осталась.

— Спасибо, друг! — Рыбак всунул ему в руку ящик со снастями. — Вот влипли. Закурим?

Рыбак затянулся.

— Черт, на клев опоздал, а ведь еле влез…

— Да… — Высокий задумчиво смотрел вслед уходящему автобусу. — Спешим все… Суета. Вот и в жизни так: других не пускаешь, с трудом место добудешь, а оказывается — и не туда… — Он усмехнулся.

— Житуха, — рыбак солидно сплюнул. — Лезут, всем успеть надо.

— Успеем, — высокий нервно встряхнулся. — А ты давай, лови. Он побежал на другую сторону улицы.

В городе шел снег…

БЫТЬ ИЛИ НЕ БЫТЬ

Институт кипел.

Подготовка к новогоднему вечеру была в разгаре.

Технолог Кирпичиков бегал в копировку и примерял костюм Деда Мороза. Особенно ему шла борода. Она делала его лицо умным и неприступным. На техсовете решили, что Дедом Морозом быть только ему. Кирпичиков ждал своего звездного часа.

Копировщицы шили костюм. Приход Кирпичикова был для них радостью.

Новогодние страсти бушевали на всех институтских этажах.

Русские богатыри были назначены из отдела штамповки. Это была невиданная честь. Штамповка гордилась. Назначенные богатыри строгали палки для голов. Голов надо было изготовить три — по числу богатырей. Технолог Гусев принес сыновью клюшку. Он не строгал, он был рационализатор.

Нина Андреевна отвечала за лотерею. В коридоре сотрудницы из расчетного убеждали ее отдать сковородку и бутылку шампанского до начала розыгрыша. Нина Андреевна вырывалась, она была заведующей складом и ничего не давала просто так.

Профорг Носов отвечал за банкет. Он уже собрал деньги и думал. Хотелось многого. Он думал уже третий день…

Отдел технической информации отвечал за работу новогодней почты.

Заведующая отделом Петрова раскрашивала маску вороны. «Что хочу, то и скажу», — думала она о Высотникове.

Директор сидел в своем кабинете и вспоминал то время, когда был рядовым инженером, и тот новогодний бал, на котором он взял приз за лучшее исполнение вальса.

За окном падал снег.

На подоконнике двенадцатого этажа балансировал старший инженер Высотников, цепляя гирлянду. Ему еще предстояло украшать зал.

Главный инженер утверждал сценарий. Он прочитал смету и вычеркнул трех богатырей. Костюмы были слишком дорогами.

Отдел механика работал над конструкцией посоха для Деда Мороза. Проблема была сложной, предлагался складной.

В комнату вошла Петрова и протянула Высотникову письмо.

Высотников сорвался с подоконника и повис на гирлянде.

Лошадиная голова мягко упала со стола.

Из коридора донесся жалобный звон сковородки.

Раздался треск складного посоха.

В письме было написано, что вечер отменяется в связи с эпидемией гриппа.

ГОД ЗАГАДКИ

Сверкнуло. Ударило. Инженер Васяточкин щелкнул пятым тумблером и вышел в открытый космос. Поправив за спиной лазерное ружьецо, он обошел витком созвездие Гончих Псов и двинулся по направлению к Сатурну.

Около Сатурна кружился хоровод из разноцветных личных космолетов.

Похоже, ребята из технологического отдела опять собирались устроить здесь свою дискотеку.

Три луча — знак обитателей Солнечной системы — сиял на каждом скафандре и космолете.

Васяточкин увидел три темно-синих треугольных космолета без знаков.

«Компания из другой Галактики, — поморщился он, — опять эти новогодние балы знакомств. А наши земляночки уже тут как тут».

Последняя мода среди женщин Земли — скафандры со шлейфами из звездной пыли — мелькали повсюду.

Васяточкин включил третью космическую скорость и двинулся к созвездию Стрельцов.

Братья Тюмкины из отдела внедрения уже развлекались здесь, перехватывая кометы. Это было их последнее спортивное увлечение.

Васяточкин вынул семейную реликвию, доставшуюся ему от прабабушки, — часы фирмы «Полет». Стрелки показывали 11 час. 20 мин. земного времени.

Васяточкин спешил на свидание. Он переключил скорость и вошел в созвездие Ориона. И тут увидел знакомый голубой скафандр.

Конструктор Наташа летела по орбите первого кольца.

— Наташа! — включил Васяточкин передающее устройство. — Ну я тебя прошу, встретим этот Новый год на Земле!

В ответ он услышал тихую музыку.

— Вот так всегда, — вздохнул Васяточкин, — не хочет отвечать, включает какую-нибудь программу. Мечтательница, и чего ей этот Орион нравится?

— Наташа, — опять включился Васяточкин, — но ведь год-то какой — 2222-й!

Он уже летел рядом.

— Вот именно, — воскликнула Наташа, — год загадки! Ты только посмотри, весь наш институт в космосе!

— Наташа! Вернемся на Землю!

Наташа поиграла кнопками на набедренном пульте управления.

— А лунный камень? Ты забыл?

— Наташа, — взмолился Васяточкин. — Луна закрыта на эксперименты, туда даже на орбиту не пускают. Но я достал. Под шлемом несу. «Женщинам всегда хочется иметь в подарок то, что трудно добыть», — подумал Васяточкин и протянул Наташе серебристо-матовый камень.

Но камень соскользнул с перчатки скафандра и улетел в космическое пространство.

Через мгновение он вернулся и стал летать по своей орбите вокруг Васяточкина.

— Он прилетит с нами на Землю! — успокоил Васяточкин и выкрикнул главный аргумент. — Когда я улетал, на Земле пошел снег!

— Снег! — мгновенно откликнулась Наташа. — Сколько лет его уже не было! Летим!

Поле космодрома было запорошено.

— Скорей, — торопил Васяточкин, — без десяти двенадцать.

Они вступили на родную землю.

— Ты со мной и на Земле, — сказал Васяточкин и взял Наташу за руку. Я мечтал об этом. Ты мой новогодний подарок, мое земное счастье!

— Снег, — Наташа вытянула руку, — снег…

— А это мой тебе подарок, — сказал Васяточкин, — ради этого стоит жить на Земле!

На ее ладони таяла нежная белая земная снежинка, очертаниями напоминающая звезду Ориона.

АВТОБИОГРАФИЯ

Родилась в Челябинске. Сначала все шло как у многих.

Как все, кто не знал, куда идти, закончила технический вуз, которым оказался Челябинский политехнический. До сих пор не жалею, юмор прорезался впервые на экзаменах, у костров в походах, в студенческих КВНах. Как все, уехала трудиться по распределению, им стал Уфимский моторостроительный завод. Работая над двигателями для спортивных и легковых автомобилей, чуть-чуть не как все начала сотрудничать в заводской многотиражке и приобретать разные другие образования, преимущественно гуманитарные.

Вернувшись в Челябинск, продолжила свою деятельность в научно-исследовательском, затем проектном институтах, где впервые стала создавать юмористические произведения в виде отчетов, исследований, проектов.

Любила критику и инициативу, за что всю жизнь страдала.

Обожала работу с командировками. Когда начальство далеко — чувствуешь себя человеком. Впечатления записывала в дневники, которых накопила три чемодана.

Дослужившись до ведущего инженера и сев на один из чемоданов, поняла, что пора начинать обо всем писать.

После публикации моего первого рассказа в газете «Челябинский рабочий» в 1980 г. бывшие коллеги сказали мне: «Нельзя ли полегче?». Испугалась и полюбила московских артистов, которые стали исполнять мои рассказы.

«Счастливого пути», — сказал Стефан Фыртунов, президент Габровского дома юмора и сатиры, когда узнал, что советско-болгарский журнал «Дружба» в 1989 г. открыл рубрику «По дороге в Габрово» публикацией моего рассказа.

Ну что же, в путь, так в путь… А дороги я любила всегда.

Content

Хочется счастья

НЕОБЫКНОВЕННЫЙ ЧЕЛОВЕК

СЕКРЕТ ДОЛГОЖИТЕЛЬСТВА

РАЕЧКА И КУДАШКИН

ПЕРЕЦ, ВАННА И ПОМИДОРЫ

ПОДАРОК

НЕ ИМЕЙ СТО РУБЛЕЙ…

КАКИЕ МЕЧЕТИ В СТАМБУЛЕ?

ХОЧЕТСЯ СЧАСТЬЯ

ТВОРЧЕСКОЕ ВРЕМЯ

ПОСЛЕДНЯЯ ПАРТИЯ

АЭРОБИКА

КВАРТИРА

МЕЛОМАН

НУЖНЫЙ МАРШРУТ

БЫТЬ ИЛИ НЕ БЫТЬ

ГОД ЗАГАДКИ

АВТОБИОГРАФИЯ