Александр Тамоников

Чужое зверье

СМЕРШ – спецназ Сталина

© Тамоников А.А., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

– Когда и как вы попали в немецкий плен? При каких обстоятельствах?

Изможденный человек, не поднимая опущенной головы на худой, как ветка, шее, пробормотал в ответ:

– Вы уже это спрашивали. И я вам отвечал. Несколько раз рассказывал обо всем, называя даты. Каждую подробность, каждый шаг. Я все рассказывал.

Он наконец поднял на них глаза. В блеклом, потухшем взгляде бывшего военнопленного было столько тоски, что Алексею Савельеву, оперуполномоченному отдела контрразведки 134-й стрелковой дивизии, стало не по себе. Серые глаза мужчины были мутными – казалось, будто их затянуло туманом.

Изможденный мужчина, заключенный по фамилии Грошев, вдруг впился дрожащими руками в наголо обритую голову, так что вспыхнули алыми клочками шрамы, которыми был усеян его череп.

– Почему вы спрашиваете это снова и снова? Зачем? – в голосе несчастного не было злости, только безысходное отчаяние. – Я ведь пришел сам, я рассказал всю правду, ничего не скрыл. Ни про плен, ни про пытки, ни про вербовку абвера. За что? За что? – заключенный опустил голову и снова забормотал, тускло и жалостливо, словно читал унылую молитву.

Сидящий рядом с молодым контрразведчиком, младшим лейтенантом Савельевым, капитан Никодим Евстафьев резким окриком остановил эти причитания:

– Прекратить, Грошев! Немедленно! Я буду задавать эти вопросы столько раз, сколько понадобится. А ты будешь отвечать на них! Если хочешь, чтобы я поверил, что ты не работаешь на Гитлера! Когда и как попал в немецкий плен? При каких обстоятельствах? Отвечай немедленно! Рассказывай все подробно.

Несчастный Грошев поник, костлявые плечи совсем обвисли, мокрая от пота – из-за мучившей его лихорадки – грязная рубаха обтянула впалую грудь. Бывший немецкий военнопленный, а теперь узник советского фильтрационного лагеря, гвардии старший лейтенант тускло принялся повторять снова свой рассказ. Его младший лейтенант Савельев слышал вчера. И позавчера. И три дня назад. Они с капитаном Евстафьевым допрашивали Грошева по кругу вот уже неделю, повторяя одни и те же вопросы.

Первые три дня Алексей Савельев, совсем еще новичок в контрразведке, с интересом вслушивался в каждое слово. Он внимательно рассматривал сидящего перед ним мужчину: худой, как скелет, с дрожащими после контузии руками, покрытый шрамами, почти всегда смотрящий в пол Грошев вызывал у Савельева недоумение. Молодой мужчина никак не мог представить себе: неужели этот дерганый и какой-то погасший человек командовал ротой, отдавал приказы бойцам, вел их в атаку?

После шестого или седьмого допроса, с одними и теми же вопросами Евстафьева, одинаковыми ответами Грошева, Алексей заскучал. Будни контрразведчика при проверочно-фильтрационном лагере совсем не были похожи на то, что представлял себе Савельев, когда учился на курсах для сотрудников СМЕРШ.

Хотя оперативная деятельность была для него не нова: до войны комсомолец и отличник ГТО, Савельев успел отучиться два года в высшей школе милиции. Там он проходил практику в одном из районных отделов милиции, даже участвовал в качестве добровольца в захвате банды. Еще вместе с товарищами он патрулировал улицы как дружинник, не раз ловил хулиганов и расплодившихся в городе воров и мелких грабителей.

Поэтому и свою будущую службу в новом подразделении разведки – СМЕРШ – парень представлял такой же интересной. Поиск и разоблачение шпионов, немецких агентов, перебежчиков и диверсантов, сбор оперативных данных, риск во имя советской власти и коммунистической партии, увлеченные своей службой товарищи с горящими глазами.

Ведь сам отдел контрразведки создали не так давно – в апреле 1943 года – по приказу товарища Сталина, после того как он получил донесение о большом потоке перебежчиков, диверсантов и власовцев, хлынувших через фронтовую границу на территорию освобожденного от оккупации СССР. Немецкие шпионы были хорошо подготовлены, обучены азам вербовки, подрывного дела, сбора секретных данных. И у них было огромное преимущество – они мгновенно внедрялись в ряды военных, потому что сами были военными, обычными русскими офицерами и рядовыми. После мучительных и долгих пыток в нацистских лагерях некоторые из них соглашались на сотрудничество, становились агентами немецкого разведывательного отделения абвер, лишь бы прекратить бесконечные пытки. В пику новой разведывательно-диверсионной тактике армии вермахта и был создан отдел СМЕРШ.

А уже в сентябре этого же года первые курсанты подразделения контрразведки, а среди них и младший лейтенант Савельев, отправились после срочного обучения по местам распределения.

Молодой оперуполномоченный попал по распределению в проверочно-фильтрационный лагерь НКВД, где содержались советские военные, которые попали в плен к гитлеровцам, а потом смогли сбежать и найти дорогу назад. Сотрудники СМЕРШ проводили допросы, узнавая об обстоятельствах пленения и возвращения. Их задачей было понять – не является ли бывший военнопленный немецким агентом, не прошел ли он вербовку абвером и можно ли его снова включить в ряды действующей РККА.

День шел за днем, сентябрь перетек в холодный октябрь с первыми заморозками, а потом ледяной ноябрь, а вся работа молодого контрразведчика проходила в крошечном пыльном кабинете. Через мутные оконца заглядывало солнце, доносились голоса людей, иногда в стекла бился ледяной дождь, смешанный со снежинками. За окном била ключом настоящая жизнь, но в этом месте время будто бы застыло.

Ежедневно вместе с капитаном НКВД Евстафьевым младший лейтенант Савельев допрашивал советских военных, которые вернулись на родину из немецкого плена. Их содержали в бараках, водили под конвоем на допросы, хотя официально не называли заключенными.

Евстафьев и Савельев изучали личное дело каждого военного, узнавали обстоятельства плена. А через несколько дней или недель решали, действительно ли это он случайно попал в плен или все-таки возвращенец стал перебежчиком, является агентом абвера.

Каждый день офицеры меняли чью-то судьбу. Иногда накладывая резолюцию о том, что тот или иной возвращенец невиновен. А в отдельных случаях отправляя бывшего пленного из проверочно-фильтрационного лагеря в распоряжение военного трибунала, если сложилось мнение, что перед ними предатель, а не жертва фашистов.

Фронт, передовая были где-то далеко, жизнь лейтенанта Савельева вдруг превратилась в монотонную рутину – бумаги, допросы с однотипными вопросами, снова бумаги, обед и казарма. И так по кругу каждый день.

Но монотонная жизнь была для Алексея Савельева скучна и непривычна. Молодой мужчина провел два года своей жизни после призыва на фронт в стрелковой роте – в окопах, атаках, наступлениях и тяжелых марш-бросках. Поэтому для него было огромной тягостью видеть в измученных, бледных мужчинах потенциальных преступников, предателей и шпионов. Эти офицеры и рядовые ведь были тоже фронтовиками, как и он, обычными людьми, тоже сражавшимися ради победы над армией Гитлера.

Просто судьба повернулась к ним другой стороной. Эти несчастные люди не по своей воле, а из-за тяжелого ранения или контузии оказались в немецком плену, потом бежали, часто многократно, несмотря на пытки, лишения и голод в концентрационных и пересыльных лагерях. Оказавшись на родине, они снова становились узниками, такими же пленными.

Хотя фильтрационный лагерь официально не считался тюрьмой, но всем вокруг, в том числе и бывшим узникам, было понятно: они не герои сражений, не жертвы фашистов, а подозреваемые, в которых оперуполномоченные СМЕРШ пытаются распознать немецкого диверсанта.

Только у начинающего смершевца Алексея Савельева никак не получалось распознать в измученных людях предателей.

Ведь, будучи курсантом школы милиции, он видел на практике настоящих преступников, присутствовал при допросах. То были наглые урки, бравировавшие своими преступлениями, отвязанные бандиты, жестокие и грубые. Сейчас же перед ним каждый день едва сидели от боли и усталости, дрожали от унижения и несправедливости люди, которым не повезло попасть в плен. Обычные, изведенные голодом, пытками в немецких лагерях и тюрьмах, а теперь затравленные недоверием и бесконечными подозрениями.

Поэтому уже через неделю Алексей не мог поднять глаза на людей, которых ему приходилось допрашивать. При виде мужских слез, шрамов и рубцов, покрывавших их тела, от криков, полных отчаяния, ему становилось невыносимо тоскливо на своей новой службе в рядах СМЕРШ. А их рассказы про плен, про истязания и зверства в лагерях каждый раз вызывали у парня содрогание и ненависть к фашистам.

Глава 1

«Сам момент, как я попал в плен, я не помню. После прицельного огня я поднял в атаку своих бойцов, мы шли цепью. Как вдруг стало темно, и я слышал только звон, очень сильный звон в ушах. Потом помню, как упал от удара взрывной волны. Она меня уронила на землю – как течение, сбила с ног. По нам, наверное, ударила внезапно немецкая артиллерия. Точно не скажу, потому что ничего не видел и не слышал какое-то время. Меня оглушило. Помню, пытался опереться на что-нибудь, подняться на ноги, а руки как чужие – скребут по земле, но я не понимаю, как с ними управиться, они меня не слушаются. Меня контузило, почти сутки я ничего не слышал, может быть, больше. Воспоминание о том времени осталось в памяти какими-то урывками. С поля меня волокли под руки немцы, обшарили одежду, забрали оружие, а потом затолкали в грузовик с другими пленными. Офицеров держали отдельно, там почти все были ранены. Людей было так много, что никто не мог лечь, все стояли. Меня зажало между соседями, было очень трудно дышать, пахло кровью, сильно пахло.

Утром, когда грузовик остановился и нам приказали построиться, больше половины пленных уже были мертвы. Кто-то от ран истек кровью, а кто-то просто задохнулся от тесноты. Того, кто не смог встать в строй, обессилевших, тяжелораненых, там же, на месте, на наших глазах добивали. Их не расстреливали, просто били в затылок тяжелым гаечным ключом – экономили патроны. Я тогда смог встать. С пятого раза или шестого, я вставал и падал, снова вставал. Немецкий солдат занес надо мной ключ, но кто-то из толпы пленных подал мне руку, помог – и я удержался на ногах.

Нас долго куда-то везли. Наверное, целые сутки. И затем высадили в поле – это был просто клочок земли с пожухлой травой, где не было никаких построек – одна лишь ограда из колючей проволоки и охрана.

В этой полевой пересылке мы провели около месяца, спали на голой земле в той одежде, что попали в плен. Раз в сутки привозили два ведра с водой, четыре черствые ковриги и ставили за ограду. Каждый день пленные прибывали, от десяти до пятидесяти человек. Но паек был тот же – два ведра и четыре ковриги хлеба. Мы сами его делили поровну на всех. Кусок с ладошку, потом с половину, через месяц в день мне доставался кусочек размером с половину моего пальца.

Мертвецы были кругом, люди умирали десятками. От голода и ран, их никто не лечил. Нам не разрешали хоронить тела, только дежурные оттаскивали трупы за ограду каждое утро, чтобы охране было проще нас считать.

Мы строили планы побега: хотели разоружить охрану или отвлечь. Я готов был пожертвовать собой, умереть, подставиться под пули охраны, чтобы другие могли освободиться. Но гитлеровцы никогда не подходили к нам близко, боялись, что мы от отчаяния способны что-либо против них предпринять. Они даже сгоняли нас в кучу подальше от входа на территорию, чтобы поставить воду за ворота.

От страшного недоедания к концу месяца я почти уже не ходил. У меня выпала часть зубов, тело было покрыто язвами, в одежде и волосах ползали вши. Почти все время я лежал, полз на коленях только тогда, когда привозили паек.

Нас не избивали, нет, не пытали и даже не заставляли работать. Просто не кормили, не давали воду, одежду, укрытие, лекарства или возможность помыться. И это убивало медленно, по капле. Ты жил, но был ходячим мертвецом без сил на побег или сопротивление. Каждый, кто прибывал в тот лагерь, проходил через это. Разговоры о побеге затихали через неделю. Люди начинали гаснуть. Они от голода и постоянного холода берегли силы – переставали разговаривать друг с другом, старались двигаться поменьше. К концу месяца они почти не вставали с места, лежали в забытьи от холода, голода, боли.

Тогда я перестал бояться смерти – наоборот, ждал ее, просил побыстрее забрать меня, чтобы прекратить это унизительное состояние. Но мое тело двигалось и жило вопреки всему. А в конце месяца, когда вся территория лагеря была заполнена пленными, нас построили в колонну и повели перегоном через лес к железной дороге. Чтобы никто не попытался сбежать, заключенных связали одной веревкой. Шаг в сторону для того, чтобы попытаться сбежать, – и за тобой тянется кучка таких же живых мертвецов. В общем вагоне заключенных пересылки везли почти пять суток.

Оказалось, что нас вывезли в тыловую часть оккупированной территории Польши. Там был построен лагерь: бараки, ограда из колючей проволоки под током, вышки с охраной. Печи для сжигания тех, кто не мог работать. Правда, на работу ходили не все – лишь рядовые, женщины, дети.

Офицеров, таких как я, заняли совсем другими делами. Неделю нам давали еду, жидкую баланду и хлеб, это помогло восстановить силы. Я мог встать сам, сделать несколько шагов. Думал, что нас кормят, чтобы мы могли работать вместе с остальными заключенными. Оказалось, что это не так. От нас фашисты хотели совсем другого.

Когда я смог сам сидеть или стоять, меня начали допрашивать. Так же как делаете это вы: часами, сутками одни и те же вопросы: часть, звание, как попали в плен. Когда я засыпал или падал, меня раздевали догола, выводили на улицу и обливали ледяной водой. Была зима, и вода сразу застывала ледяной коркой на теле.

После этого меня привязывали веревкой к огромному стволу, так, чтобы я не лежал на земле, не простудился и не умер от воспаления легких. Вот такая забота. Заводили руки и ноги назад, туго обматывали веревками. В такой позе я висел несколько часов на огромном бревне, голый, дрожащий. Мимо меня иногда проходили другие заключенные, их вели на трудовые работы или обратно в барак.

После „закаливания“, как это называли фашисты, меня сажали в карцер. Это крошечная камера, метр на метр, где невозможно сесть или лечь. Там нет окон, туалета, ничего нет. Только стены в темноте и длинные царапины сверху донизу – следы от тех, кто провел там, как и я, много времени… Очень много. Неделю или месяц я там был, не знаю. Все дни тогда слились в нечто серое, одинаковое.

Иногда меня выводили оттуда, чтобы избить или облить ледяной водой на морозе или подвесить головой вниз. Иногда не давали воды по трое суток, потом надевали на голову мешок, клали на спину и заливали через воронку ведро воды в рот. Ты захлебываешься и увертываешься от воды, о которой думал несколько суток. От жажды в карцере губы слипались, ужасно хотелось пить. Я лизал стены, чтобы хотя бы от их прохлады получить какое-то ощущение влаги. А потом увертывался в ужасе от потока воды, корчился и захлебывался.

Пытки длились всю зиму. Вернее, бесконечно. Допросы почти прекратились, вместо них были только пытки. А однажды меня вывели из карцера, дали штаны и завели в теплую комнату. Я с трудом смог сесть, потому что кожа на мне висела клочками после побоев. Немецкий офицер в очках поставил передо мной кружку с горячим чаем и положил листок. Сказал, если я подпишу его, то смогу выпить эту кружку. Целую кружку чая.

Это было соглашение на сотрудничество с абвером. Я подписал сразу! Не из-за чая, не из-за пыток, нет! Как только я увидел соглашение стать немецким агентом, то сразу понял – это мой шанс вернуться назад, на родину. Я не думал ни о чем, ни в чем не сомневался. Сразу решил, что соглашусь на всё, буду делать вид, что готов сотрудничать. Лишь бы вернуться назад, на территорию Советского Союза, выйти за колючую проволоку. А как только окажусь у своих, то сразу раскрою тайну, сдамся сам и расскажу все, что знаю.

Я – советский офицер, я гражданин СССР, я – коммунист и не хочу предавать свою родину. Мои родители, моя жена, мои дети живут в этой стране, я защищал эту землю от фашистов. И я не собирался предавать родину.

Эта бумага была лишь пропуском назад, для меня она ничего не значила, поймите. Зачем мне умирать в муках, предателем, трусом, пленным, если можно принести пользу своей родине? Это было так просто – всего лишь соглашаться на словах с сотрудниками абвера.

После того как я подписал бумагу, меня с еще десятью офицерами перевезли в отдельный лагерь в пригороде Польши. Там нам дали еду, кровати, одежду, сводили к врачу и в баню. Да, мне пришлось присягнуть Гитлеру на верность… Но я понимал, что это ложь ради спасения. Ни минуты я не собирался служить ему и германской армии.

Наоборот, я не хотел, чтобы кто-то и вправду мог стать шпионом в Красной армии, смог навредить ей изнутри. Поэтому всегда соглашался на все предложения, изучал любые материалы, что давали нам во время подготовки. Я помогал другим диверсантам с изучением немецкого языка. Я делал все это, чтобы узнать как можно больше информации. Потому что потом планировал передать сведения нашей разведке, я хотел быть полезным здесь. Мне не было сложно лгать и притворяться. Я ничего не чувствовал, ни страха, ни вины.

Знаете, мне иногда кажется, я остался там навсегда, в том карцере, где нет ничего, кроме темноты и стен. Я стал там живым мертвецом. Потому что ничего не чувствовал, абсолютно ничего, окаменел, застыл изнутри и снаружи.

В немецком лагере, когда нас обучали, как осуществлять диверсии, рассказывали о величии Германии и заставляли присягать на верность, мне не было страшно или стыдно. Только от единственной мысли становилось тепло на душе: я вернусь домой, я помогу своей стране, я снова буду собой. Все остальное – неважно.

По ночам я зубрил каждое слово и цифру, что услышал днем. Нас планировали раскидать по разным фронтам и подразделениям, сделали фальшивые документы. Каждому из перебежчиков придумали легенду – часть, имя. У всех были разные задачи, позывные, но цель поставили одинаковую – служить Гитлеру, вредить советской власти и Красной армии. Организовывать диверсии, вербовать агентов, вести агитационную деятельность, узнавать и передавать сведения о ситуации на советском фронте – это входило в задачи „перебежчиков“.

Через месяц подготовки нас обеспечили всем необходимым – формой, рациями, бумагами. В группе из пяти человек меня вывезли на аэродром под Люблином. Оттуда на транспортном самолете „физилер-шторх“ нас доставили на Восточный фронт. Согласно приказу, диверсионный отряд из пяти единиц десантировался в районе Ивангорода. После приземления мы с моим сообщником, Олегом Двурядовым, захватили остальных немецких агентов, обезоружили их и сдали в ближайшую военную часть. Сами тоже добровольно сдались, а потом рассказали о своем вынужденном сотрудничестве с абвером.

Все планы, явки, пароли, свои и чужие, что я успел узнать за время пребывания в плену, я перечислил сотруднику НКВД под запись сразу после ареста. При задержании сдал фальшивые документы и оружие. Это было больше трех месяцев назад.

Из того места, где меня арестовали, на поезде и под охраной меня перевезли в этот лагерь и теперь допрашивают, словно я преступник. Только я рассказал вам все без утайки. В моих словах нет ни единого слова лжи.

Я хочу быть свободным, меня не пугает смерть. Поэтому прошу, поверьте мне. Я не двойной агент, я никогда не собирался служить Гитлеру и не хочу быть частью армии вермахта. Отправьте меня на передовую, в любую часть, в любое подразделение, хоть в штрафную роту рядовым. Я докажу, что готов служить своей родине. Прошу, я хочу быть свободным. Я больше не хочу быть в том карцере, где только темнота! Я не хочу быть мертвым внутри! Прошу вас, поверьте мне».

Свой рассказ Грошев закончил шепотом, он едва говорил, оставшись без сил. Алексей, хоть и слышал этот рассказ уже не один раз, снова почувствовал, как по спине пробежал холодок. Ежедневные пытки, мучения, холод и голод – их пленный офицер терпел бесконечно. Невозможно представить, что он чувствовал тогда и каково ему сейчас от подозрительного отношения уже на родине после возвращения.

Но напарник оперуполномоченного Савельева, капитан Евстафьев, равнодушно пожал плечами:

– Наплел нам тут с три короба, какой ты герой! И немцев с носом оставил, и на родину вернулся. Только мы не дураки, знаем, что ты там задумал. На фронт, говоришь, хочешь? Чтобы там без присмотра сведения гитлеровцам переправлять через границу? Хитро придумано, Грошев. На передовой сбегал туда-сюда пару раз, и никто не узнал ничего?! Да кто вас, шпионов и перебежчиков, к передовой подпустит, вредителей!

Голос Никодима становился все громче и громче, в нем звучало раздражение. Он с утра чувствовал себя плохо, живот крутило без остановки, голова трещала после вчерашних семи кружек самодельной браги из кусков черствого хлеба и сахара. Савельев каждое утро наблюдал растущую желчь и злобу, которую капитан выплескивал во время допросов на задержанных.

Однако сегодня молодой смершевец не удержался от возражения:

– Остальных же отправляем на фронт с понижением в звании, искупить вину с оружием в руках. Товарищ Грошев тоже может доказать верность родине.

Евстафьев на полуслове замолчал, и его лицо пошло пятнами:

– Савельев, соорудил бы ты чаю лучше. Сходи за кипятком в каптерку, как молодой сотрудник. А то с этой работой ни поесть, ни попить, власовцев с каждым днем все больше и больше.

Алексей хотел было возразить, что он не прислуга. Да и утром он сам лично видел в офицерской столовой, как Никодим завтракал двумя кусками хлеба с маслом. Но промолчал. Уже не первый раз капитан отправлял его из кабинета под благовидным предлогом, а после его возвращения все протоколы и признания были подписаны. Понурый и молчаливый задержанный сидел, шмыгая кровавой юшкой из разбитого носа. Методы Евстафьева молодому смершевцу не нравились, хотя он не считал себя вправе делать замечания из-за разницы в возрасте и звании.

Поэтому, скрепя сердце, молодой лейтенант направился в сторону каптерки, где всегда в пузатом чайнике кипела вода. Он осторожно налил в большую жестяную кружку кипятка и отправился обратно по коридорам штаба к своему кабинету. Уже почти в конце пути навстречу ему выскочил из-за двери клозета бледный капитан Евстафьев. Подтяжки на его штанах были спущены, а на лбу выступили бисеринки пота.

– Что случилось, товарищ капитан? – удивился парень.

Никодим простонал, прижимая ладонь к животу:

– Худо мне что-то. Надо до фельдшера.

– А Грошев где, задержанный?

– Да закрыл я его в кабинете, – прокряхтел капитан. Он сунул ключи молодому оперуполномоченному. – Отправь его обратно в барак и следующего на допрос. Ох, без меня пока действуй, скрутило что-то.

Алексей заспешил к кабинету, долго возился с ключами, потому что ему мешала кружка, полная кипятка. Наконец скрипучая створка распахнулась от толчка плечом, лейтенант шагнул внутрь и ахнул – пол, стены и окно были залиты кровью. На полу лежал извивающийся в судорогах Грошев. Его тело тоже было залитой алой жидкостью. Савельев отшвырнул в сторону кружку и кинулся к распластанному на полу мужчине:

– Что, что случилось? Это Евстафьев, он вас избил?!

И тут же инстинктивно дернулся назад от жуткого вида: у Грошева на шее набухала кровавая полоса рваного разреза. Сам задержанный сжимал в залитой кровью руке осколок. В разбитое стекло завывал ноябрьский ветер. Бывший офицер и немецкий агент разбил стекло, пока офицеров не было в кабинете, и перерезал себе горло.

Узкие губы на лице у несчастного растянулись в безумной улыбке, в уголках рта выступила кровавая пена.

– Потерпите, я сейчас. Я приведу фельдшера! Срочно в госпиталь вас! – засуетился лейтенант, не зная, как помочь умирающему.

Тонкие пальцы ощутимо сжали рукав гимнастерки:

– Нет, нет, нет, я сам. Я сам это сделал! – Грошев открыл глаза, они светились радостью и спокойствием, впервые с тех пор, как Савельев увидел его в кабинете для допросов. – Я свободен, теперь я свободен! Я свободен, свободен!

Он выкрикивал эти слова, захлебываясь собственной кровью. Кричал с надрывной радостью, пока не захрипел и не дернулся в предсмертной судороге. Когда тело несчастного Грошева обмякло, а взгляд и безумная улыбка застыли навсегда, Алексей Савельев очнулся от оцепенения.

Парень кинулся к двери за врачом, потом сделал шаг к телу, проверил пульс на шее – мертв. Стянул свой ватник с крючка у двери и закрыл бледное лицо с жутким оскалом-улыбкой.

Весь оставшийся день младший лейтенант провел как во сне: он писал рапорт начальнику о произошедшем; отвечал на вопросы врачей; помогал отнести тело в хладник, который отдали под хранение трупов. Даже сходил на обед, где повеселевший после посещения фельдшера Евстафьев с аппетитом уплетал щи, заедая их щедрыми кусками ржаного хлеба.

А Алексей механически ел, не замечая вкуса еды.

– Ты чего, лейтенант, смурной такой? Из-за самоубивца этого? Да не переживай, нашей вины тут нет. Сам он себе глотку распорол. Еще и окно разбил, паразит, как теперь работать, просквозит ведь от ветра.

Савельев вдруг резко спросил напарника:

– Нет нашей вины, вы уверены? Вы так думаете, что в его решении нет нашей вины? Грошев ведь не думал, что по возвращении его будут мучить допросами. Он не рассчитывал, что станет преступником на своей родине. Почему вы не допускаете, что он и правда хотел как лучше? Разве он не хотел вернуться назад и быть полезным советскому государству? Грошев же рассказывал, что только поэтому формально согласился на сотрудничество с абвером! Что, если он говорил искренне, а мы ему не верили – и от нашего недоверия он потерял надежду?

Капитан Евстафьев вытер рукой лоснящиеся от жирного супа губы:

– Молод ты еще, Савельев. Потому и веришь каждому проходимцу, кто умеет слезу пустить. У таких, как он, ни стыда, ни совести нет. Ты вообще знаешь, что наша контрразведка смогла предупредить операцию «Длинный прыжок»? Знаешь, что за операция? Гитлеровские агенты готовили покушение на лидеров «большой тройки», Сталина, Рузвельта и Черчилля во время конференции. Хотели прямо на мирных переговорах ликвидировать руководителей стран, которые за мир, за победу! После такого как этим перебежчикам можно верить? Пускай спасибо скажут, что не ставим к стенке без суда и следствия. Хотя им только такое и положено по законам военного времени!

Толстый палец почти ткнул Савельева в грудь:

– Ты жалость эту убирай. На нашей службе она ни к чему. В СМЕРШ надо людей видеть насквозь, всю их гниль, слабость! Подлецов кругом много развелось, так и норовят и нашим, и вашим служить. Если будешь каждому верить, то ни одного власовца на чистую воду не выведешь, – тяжело крякнув, Никодим поднялся из-за стола. – Там уборка в кабинете идет. Сегодня работу провести не получится. Ты проследи там, посиди, чтобы все хорошо отмыли. А потом запрешь дверь. Я в казарму, мне доктор велел отлежаться сегодня. Здоровье ни к черту стало из-за этих предателей да шпионов. Расшатали мне все нервы. А ты им в рот глядишь.

С этими словами Никодим тяжело пошагал к выходу.

Его молодой напарник так и остался сидеть в тяжелых раздумьях, склонясь над тарелкой. Молодому мужчине было муторно на душе от мысли, что этого могло бы не случиться, доверяй они чуть больше словам Грошева.

После обеда младший лейтенант Савельев вернулся в кабинет. Однако здесь полным ходом шла уборка: звенели ведра, пахло хлоркой и загустевшей кровью, звонко шлепали мокрые тряпки, а плотник бурчал что-то под нос, примеряясь к разбитому окну. Алексей сгреб со стола все бумаги – протоколы допросов и личное дело Грошева, – пристроился в коридоре на подоконнике, чтобы снова перечитать те сведения, что раз за разом повторял задержанный.

Оперуполномоченный внимательно перечитывал лист за листом, шептал с досадой под нос:

– Надо было заниматься проверкой сведений, а не бесконечными допросами. Вот же Грошев указал, что в окрестностях Железногорска в Курской области запланирована операция «Луч». Подготовлены кадры для внедрения, завербованные советские офицеры. Эх, вот где настоящая работа. Надо сделать запрос в штаб военной части в Курске, были ли там выявлены агенты абвера.

Контрразведчик открыл свой гроссбух, который выдавали каждому сотруднику, – формуляры с описанием разыскиваемых шпионов: клички, словесные портреты, особые приметы, легенда, на чье имя сделаны фальшивые документы, предполагаемое место ведения диверсионной деятельности. Он пролистал его от корки до корки, выискивая хоть одного фигуранта, которого бы обнаружили в названном Грошевым Железногорске или его окрестностях. И ничего не нашел. Неужели прав Евстафьев и самоубийца лгал ради того, чтобы только оказаться на передовой, снять побыстрее с себя подозрения, а сам хотел поставлять сведения противнику.

Может, и правда он, Алексей Савельев, не годится для такой службы, не быть ему контрразведчиком с такой доверчивостью к людям? От одолевавших сомнений парню стало совсем тоскливо на душе.

Но тягостные мысли Алексея прервал вдруг тихий голос:

– Товарищ младший лейтенант, добрый день!

Молодой контрразведчик соскочил с подоконника, вытянулся во фрунт и отдал честь. Потом понял, что на голове его нет головного убора, и сконфуженно отдернул руку вниз:

– Здравия желаю, товарищ майор.

Перед ним стоял майор НКВД, начальник местного отделения Народного комиссариата обороны СССР. Майора Костюченко, своего командира, младший лейтенант видел лишь раз, когда принес свои документы в штаб подразделения для оформления на службу. После короткого разговора именно Костюченко назначил его в напарники Естафьеву на оперативную работу с задержанными из пересылочно-фильтрационного лагеря.

– Вольно, – невысокого роста, но с крепкой фигурой, налитой невидимой под формой силой, глава подразделения двигался на удивление мягко, почти бесшумно, будто ходил не в армейских сапогах, а войлочных тапках.

Мужчина черканул взглядом по стопке документов на подоконнике:

– Заприте кабинет с бумагами и следуйте за мной.

Алексей кинулся выполнять приказ командира: он быстро расправился с замком; а потом последовал за майором, который уже медленно шел по коридору.

Они спустились на первый этаж, где располагались кабинеты штабных служащих, в том числе рабочее место Костюченко.

Майор жестом пригласил Савельева входить, сам проследовал к столу и занял свое место рядом еще с двумя военными. Алексей замер на середине просторной комнаты, он с удивлением разглядывал погоны и петлицы на кителях присутствовавших: два майора и старший лейтенант госбезопасности. Ох, неспроста собралась такая компания вместе.

Костюченко нахмурил белесые брови:

– Так, товарищи, это младший лейтенант Савельев, оперуполномоченный нашего отдела контрразведки 134-й стрелковой дивизии. На должность назначен недавно, опыта пока только набирается. Товарищ младший лейтенант, у нас здесь заседание комиссии по расследованию м… происшествия у вас на допросе. Самоубийство задержанного Ивана Грошева. Изучаем обстоятельства этого дела. Вы, как непосредственный свидетель произошедшего, расскажите подробно, как все произошло.

Алексей в деталях описал все события сегодняшнего утра. Члены комиссии переглянулись между собой.

Костюченко вдруг вздохнул и отодвинул в сторону записи, которые вел во время рассказа Савельева:

– Товарищ младший лейтенант, хорошо, что вы все в таких подробностях запомнили. Но что вы скажете вот о следующей информации? – он зачитал вслух строки из отдельного листа. – Осуждает деятельность СМЕРШ, подвергает сомнениям правомерность действий контрразведки, сочувствует власовцам, считая их предательство случайностью. Не пригоден к службе в рядах СМЕРШ.

От возмущения Алексей потерял дар речи на несколько секунд. Он мгновенно понял, кто написал донос, – Никодим Евстафьев. Капитан не только неизменно фыркал на все слова молодого напарника, считая его очень наивным, еще и поспешил изложить свои домыслы в доносе руководству подразделения.

Когда оторопь прошла, молодой лейтенант горячо заговорил. Он решил высказать наконец все, что скопилось внутри за несколько недель работы на допросах заключенных фильтрационного лагеря:

– Я не сочувствую перебежчикам, власовцам, настоящим предателям! Настоящим! Хотя ведь среди них есть и те, кто случайно оказался в плену. Те, кто искренне хочет искупить свою вину. И, я считаю, наша работа в том и состоит, чтобы как раз отличить одних от других. Выявить тех, кто лжет ради своей выгоды, а не грести всех под одну гребенку. Грошев, по моему мнению, мог быть как раз таким сознательным советским гражданином. Он постоянно говорил, что хотел бы исправить ошибку. Чтобы проверить его слова, надо не проводить с десяток похожих допросов, не задавать ему одинаковые вопросы. Надо проверить оперативными методами те сведения, что Грошев нам сообщил. В протоколе он упоминает об операции «Луч», которая запланирована в окрестностях Железногорска. Эту диверсию планировали провести с участием немецких агентов, завербованных советских военнопленных. Я изучил оперативные данные, у нас нет сведений о задержании шпионской группы в Курской области. Значит, диверсанты всё еще действуют на данном направлении. Нужно проверить информацию, провести оперативно-розыскные мероприятия тамошним сотрудникам СМЕРШ. Что если сведения подтвердятся? Если Грошев окажется не преступником, а надежным источником информации? Что тогда? Ведь он мертв, мы не сможем уже ничего исправить. Он умер преступником и предателем. Хотя бы все-таки посмертную реабилитацию он заслуживает, – младший лейтенант замолчал, взволнованный тем, что смог открыто высказать, накопившееся на душе.

Военные за столом снова переглянулись, Костюченко задумчиво протянул:

– Инициатива – это хорошо, товарищ младший лейтенант. Хорошо, что вы стараетесь разобраться в своей работе. Но все же с такими отзывами о вашей работе я вынужден поставить вопрос о вашем соответствии занимаемой должности.

Вдруг сидящий рядом с ним майор государственной безопасности хохотнул:

– Ну, парень, резвый ты не по годам. Рассказываешь, как отделу СМЕРШ шпионов искать.

Костюченко растерянно замолчал, поглядывая на мужчину, который, по всей видимости, был выше его по должности. А тот наклонил голову, серебрящуюся от седых нитей среди черного ежика волос, и принялся листать отдельную от всех бумаг папку.

Потом поднял на молодого контрразведчика черные, с цепким взглядом глаза:

– Курсант высшей школы милиции?

– Так точно, товарищ майор, – ответил Алексей.

Голос его звучал звонко от растущего волнения. Он вдруг понял, что эта комиссия собралась не только из-за покончившего с собой Грошева. Она будет решать также его судьбу. Ведь кто-то должен отвечать за то, что задержанный шпион перерезал себе горло прямо в кабинете оперуполномоченного. А после доносов Евстафьева вся вина ляжет на его плечи: недалекий, наивный, негодный к службе, неопытный, еще и сочувствующий немецким шпионам.

– С оперативной деятельностью знакомы, на практике были в отделении милиции? – вопрос застиг его врасплох.

– Так точно, товарищ майор, – почти выкрикнул младший лейтенант. – Принимал участие в поимке банды. Участвовал в патрулировании улиц в добровольной дружине по охране общественного порядка.

– Комсомолец, доброволец, – снова хохотнул седой майор. Он пролистал еще раз папку с личным делом контрразведчика Савельева. – Вижу, вижу, характеристики у тебя хорошие, да и на передовой отличился.

Мужчина отодвинул в сторону бумагу:

– Вот что, поступим мы следующим образом, товарищ Костюченко. Ты писульки своего Евстафьева в сторону убери, отложи подальше, – в ответ на поднятые брови майора он уверенно кивнул. – Убери, убери, не первый день я твоего Евстафьева знаю. Любитель тайных донесений. Этого парня я у тебя из подразделения забираю, служить он при лагере больше не будет. В кабинетике сидит готовый оперативник для работы в прифронтовой области. Чуть натаскать – и будет золото, а не контрразведчик. Ты же сам видишь, голова у него соображает получше, чем у твоего Никодима. Розыскную работу знает. А самое важное в этом парнишке – глаза у него горят, рвется в бой. Значит, надо отпускать! Не дело хорошему оперу бумажки перебирать в кабинете, его работа в поле.

Майор вдруг стал серьезным, от его внимательного взгляда у Алексея все сжалось внутри:

– Лейтенант, послушай, сегодня же собираешь вещи и с документами выдвигаешься в прифронтовую часть рядом с Железногорском. Ты будешь приписан к отделению контрразведки под командованием капитана Ефима Потапова. В твоей книге этих сведений нет. Но, действительно, в Железногорске и прилегающих деревнях активно действует движение коллаборационистов. Сведения, которые ты нашел в протоколах, могут быть подтверждены. И здесь ты прав. Нужна активная, качественная розыскная деятельность. Поэтому ты там пригодишься, я это вижу, – он замолчал на несколько секунд. Потом продолжил, не сводя цепких глаз с лица парня: – Я тебе сейчас не как член комиссии говорю, не как майор госбезопасности, а как в недавнем довоенном времени опытный сыскарь. Ты двигаешься в правильном направлении. Любое преступление или его отсутствие должно быть проверено, затем доказано фактами и уликами. Это наша работа. Мы не судьи, чтобы карать, наказывать или миловать. Решения о жизни и смерти оставь трибуналу. Наша задача как оперуполномоченных – собирать сведения, анализировать их и восстанавливать по крупицам картину тайной преступной деятельности. Этим ты и будешь заниматься теперь. Сейчас – вольно, шагай в казарму. Через час с вещами будь в канцелярии, получи необходимые документы.

– Спасибо! – Алексей не мог скрыть своей радости. Наконец его ждет то, о чем молодой смершевец мечтал! Дело, которым и должен заниматься настоящий контрразведчик, – поиск военных преступников, шпионов, предателей. Его ждет настоящая служба!

Савельев почти бегом направился к двери, но опомнился и перешел на шаг. Перед тем как толкнуть дверь, отдал честь всем старшим по званию, вновь звонко выкрикнув:

– Есть выполнять приказ! Я не подведу, товарищ майор! Даю слово офицера! Честное комсомольское, вы не пожалеете, что доверили мне такое дело!

Его сапоги от торопливых шагов загрохотали по коридорам штаба.

За дверьми же осталась сидеть в молчании комиссия. Костюченко растерянно теребил листы с протоколом собрания. А майор государственной безопасности Давыдов, который отправил парня заниматься оперативной деятельностью, улыбался одними уголками губ, склонившись над служебными бумагами.

Глава 2

Оставшуюся часть дня младший лейтенант Савельев провел в суматохе. Он то получал сухой паек на складе провизии, то укладывал в вещмешок свое немудреное хозяйство в виде пары сменного белья да принадлежностей для умывания. Самое ценное – книгу с описаниями немецких предателей – он бережно обернул в кусок брезента и уложил сверху остального скарба.

Сборы были быстрыми, поэтому на вокзале, где формировался поезд в нужном направлении, Алексей оказался раньше, чем следовало бы. Здесь царило настоящее столпотворение: тысячи людей осаждали вагоны, чтобы выдвинуться в сторону линии фронта; тут же на платформы грузили технику, артиллерию.

Савельев едва нашел в этой суматохе дежурного, предъявил свои бумаги, и тот закрутил головой:

– Вон там, там на втором пути поезд. Пока еще не подали, садись, парень, в любой вагон. Прыгай куда понравится. Весь состав следует до Железногорска, туда подкрепление для фронта едет.

– Благодарю! – контрразведчик кинулся через пути. Он поднырнул под вагон, перебрался к нужному составу. В первой же теплушке сдвинул тяжелую дверь и нырнул в темноту небольшого пространства.

Оказалось, не он один решил занять удобное местечко на время долгого путешествия. Половину лавок внутри уже занял небольшой отряд совсем еще юных бойцов.

При виде офицера они подскочили со своих мест:

– Здравия желаю, товарищ младший лейтенант!

Алексей, который еще не привык после курсов, что к нему обращаются как к старшему по званию, отмахнулся:

– Вольно, ребята. Давайте знакомиться, младший лейтенант Савельев. Лучше Алексей.

– О, Алексей третий! – пошутил крепыш, сидевший с самого края лавки. – А я первый, а вот второй, – он ткнул в белесого паренька, который вытянул длинные ноги у двери, уложив их на тугой вещмешок. С шутками и смехом молодые люди перезнакомились. До отправления поезда вовсе отправились вместе добывать дрова, чтобы растопить на ночь буржуйку, которая ждала своего часа посередине вагона.

Молодой офицер остался внутри, покараулить их места и вещи.

Загремели сцепки вагонов, состав перевели на первый путь, и в вагон хлынул народ. Солдаты усаживались уже на пол, укладывали под спины свои вещи, так можно было сделать помягче свой пятачок пространства, где предстояло провести почти сутки. Разожженная печка уютно потрескивала, на железной площадке уже кипел чей-то котелок с чаем. От тепла и спокойствия, что наполнили вагон, у Алексея начали слипаться глаза. Сквозь дремоту молодой лейтенант с радостью продолжал прислушиваться к чужим разговорам: как же хорошо снова оказаться среди фронтовиков. Видеть в этих людях товарищей, однополчан, попутчиков, а не предателей и шпионов.

Тем временем опытный пожилой солдат, возвращавшийся после лечения в госпитале на фронт, давал советы молодым бойцам, окружающим его – словно цыплята заботливую наседку:

– Ежели агитки будут немецкие, ну не жгите вы их. Гадости там написаны, знамо дело. Дак в хозяйстве все сгодится. Махру заворачивать в самокрутки – самое то или до ветру сходить с немецкими писульками. Костерок запалить. А на ночь можно сапоги сушить. Набьешь кирзу листовками, так утром и сухое все. Пускай фашисты сапога русского нюхнут.

Молодые люди дружно рассмеялись над шуткой старшего товарища.

Кто-то, особо любопытный, спросил:

– А откуда ж эти листовки у нас берутся, дядя? Зачем немцы бумагу тратят?

Мужчина серьезно проговорил:

– Ну так знамо дело – агитация. Они ведь обещают там сладкое житье-бытье у Гитлера за пазухой. Кормежку от пуза, рейхсмарок ихних мешок, ежели на сторону немцев перейдешь.

– Вот гады! – крикнули из толпы новобранцев.

– Гады, – согласился солдат. – Да только находятся идиеты, что верят в эти сказки. И бегут на ту сторону прямиком к фашистам в окопы.

– Неужели такие бывают! – ахнул крепыш. – Как же так! Да от этих проклятых фашистов одни беды! Сколько они людей погубили, родных наших в концлагеря угнали! Разве можно с ними заодно быть!

– Да и похуже перебежчиков бывают люди, – тяжело вздохнул его старший товарищ. – Про «власовцев» слыхал?

– Не-ет!

– Расскажите!

На разные голоса попросили молодые бойцы.

Рассказчик закурил самокрутку, сунул ее в рот и выпустил клубы едкого дыма:

– Генерал такой был, Власов. В плен попал к Гитлеру и пошел ему служить, целую армию собрал из бывших советских пленных да белой эмиграции. Так что, получается, русские против русских воюют в угоду Гитлеру. И вот так бывает, ребятки. Нынче времена тяжелые. Немец лютует после Сталинграда, потому что чует – конец ему пришел. Вот и ищет, как бы обманом победу получить. Как ведь… мы силу ему свою показали под Сталинградом, а теперь гоним его каждый день обратно в Германию. Победа наша впереди, это уже каждый знает, кроме этого дурака Гитлера да его генералов.

– А если власовцы эти границу перейдут и среди нас будут вредительством заниматься? – вопросы от молодняка никак не заканчивались.

Тут не выдержал уже Савельев, он присел поудобнее, откашлялся:

– Чтобы бороться со шпионами, товарищ Сталин создал специальную организацию СМЕРШ, смерть шпионам. Потому что, как товарищ сказал, действительно, немецкая разведка всеми силами пытается помешать Красной армии двигаться вперед. Внедряет перебежчиков, бывших военнопленных в ряды советских бойцов, ведет агитацию – листовки, вербовщики. Если вдруг вы столкнетесь с таким человеком, заметите что-то подозрительное, то сразу сообщайте в штаб вашей части.

– Верно говорите, товарищ младший лейтенант! – пожилой рассказчик воодушевился еще больше. – Фрицы хитры стали, так и вытворяют кунштюки свои. Я вот как ранение-то схлопотал?! Повадились эти гады выманивать нас, связистов, прямо в засаду. Провод перерубят и засядут, ждут, когда починять придем. Нам потом командир велел по двое ходить, ежели разрыв линии. Раньше ведь как… бой идет, а мы на лавке или у стенки окопчика усядемся, значит, в рядок. Кто с краю, того очередь идти, ежели обрыв связи. Такое промеж нас правило заведено. А вернешься с обрыва или нет, то никому неизвестно. Когда раненого приносили, то в госпиталь его. Когда на своих ногах возвращался и с другого края садился – значится, жди, покуда снова очередь дойдет. Бывало, когда больше и не видели товарища своего. После боя… это уже санбатальон раненых и трупы собирает, кому в госпиталь, кому в могилу. Мы дальше идем со своим подразделением связи. Наступление войск, надо линию тянуть, кабеля класть.

– А как вас ранило-то, товарищ?

Разговорившийся мужчина крякнул:

– Ох, и позабыл, про что гутарил вам. Вот голова садовая, совсем работать не хочет. Немцы, в общем, эти, черти окаянные, засады такие для связистов устраивать взялись. Мы по двое ходили. Напарника-то моего, лейтенанта, по голове лопатой хрясь! – и оглушили. Потому что офицер… они их в живых оставляют, чтобы сведения получить. Поволокли его сразу вперед, чтобы, значит, себе в лагерь как языка представить на допрос. И мне тоже по башке досталось! Все потемнело в глазах, не понял, на каком я свете. Хорошо смекнул, свалился кулем и лежу, кровища по башке течет, а я не шелохнусь, чтобы подумали, что я мертвый. Видать, пожалели пулю на меня тратить, только врезал по носу прямо сапогом один – проверить, не прикинулся ли мертвяком. Ох, как хрустнул нос, искры из глаз посыпались, а я ни гугу – лежу, глаза закрыл, не шелохнусь. Он мне по ребрам еще хрясь! Ох, матушки, нутро все треснуло, а я терплю, замаскировался. Так фриц этот не унялся, еще мне по бочинам два раза засадил… сапогами своими. Потом они наконец-то ушли. Я ползком к кабелю, зачистил все, соединил – и к окопам. Весь день под пулями пролежал в поле – так немец жарил, продыху не давал. А по темноте к окопам двинул ползком – думал, кончусь, так больно было. Меня в лазарет отправили, три километра еще пешком прошел. Вроде и не подстрелили меня, а худо, сил нет никаких. Себя не помню, как дошел, в госпитале доктор меня тук-тук по бокам, да как закричит: «Срочно на стол!» Распластали брюхо – оказывается, немецкая скотина мне ребра так сломала, что кости живот внутри распороли. Слово такое мудреное… короче, внутри как в баке – кровища, еще и голова разбита. Провалялся на койке полгода, хотя даже пуля по мне не чиркнула. А поди ж ты… Но ничего, починили, подлатали. Спасибо докторам нашим, не люди – золото. После госпиталя обратно на фронт только отправили. Я и ничего, не жалюсь. Спасибо, что живой. Пока по койкам валялся в госпиталях, все о мальчишке том вспоминаю, о лейтенанте нашем. Вина моя ведь перед ним есть. Вот, думаю, ежели пальнул бы с винтовки или кинулся бы на немцев первым, почуял бы засаду, то отбились бы, может, с ним. Стыдно мне, душа болит, что в плену наш командир оказался. Ведь мальчишка совсем, год как после курсов. Лейтеха наш… Мы его Сомик называли за глаза, потому что фамилия Сомов. И глаза такие большие, навыкате, губешки пухлые. На рыбешку похож, вот и прозвали. Без злобы, любя. Он ведь знал и не обижался, хороший был командир. Головастый, соображал за троих, даром что командиром поставили. Эх, не уберег я его, старый хрыч…

Мужчина вдруг отмахнулся от нахлынувших на него тяжелых мыслей. Совсем старый воин позабыл, о чем рассказывал, что хотел поведать молодым бойцам.

Он смастерил трясущимися руками еще одну самокрутку, отошел к щели между дверью и стенкой теплушки и принялся жадно затягиваться дымом. Будто дым мог избавить его от тяжелых мыслей.

После его рассказа в вагоне разговоры стихли, ребята тихонько обсуждали сведения, которые им рассказали. Пожилой солдат вернулся на свое место, а потом задремал, как почти все остальные пассажиры теплушки.

У Алексея сон вдруг прошел, он вспомнил своих товарищей по стрелковой роте, где служил два года войны до перевода в СМЕРШ. Их лица, их разговоры во время перерывов между атаками, как спали в землянках плечом к плечу, шли в атаку цепью, прикрывали друг друга во время наступления, согревались от холода и дождя под одной плащ-палаткой. Как можно представить, что этот человек, твой друг и товарищ, вдруг предаст тебя, отправит под пули всю роту, пойдет ради банки тушенки на предательство? А если вдруг кто-то из них попал в плен к фашистам, смог сбежать и оказался бы в фильтрационном лагере… То неужели он, Алексей Савельев, считал бы его немецким предателем и изменником Родины? Как поступить в такой ситуации?

Тяжелые мысли не давали ему уснуть. Младший лейтенант тяжело вздыхал, ворочался с боку на бок, пока глубоко за полночь мерный такт колес не укачал его. Коротко остриженная голова его склонилась на грудь, парень забылся в коротком тревожном сне. Он, как тонкая паутина, опутал его, но то и дело рвался, возвращая контрразведчика в душный вагон с сотней людей.

Спасаясь от тесноты и тяжелого духа, уже перед прибытием пассажиры теплушки приоткрыли двери. Через широкую щель холодный воздух хлынул внутрь. Дышать им было приятно, свежесть утра смешивалась с резким запахом пропитки для шпал, отчего казалось, что война где-то совсем далеко и военные возвращаются на этом составе домой к семьям и любимым.

Неожиданно на повороте состав начал замедлять ход, хотя за деревьями крыши домов едва были видны тонкими черными полосками. Вдруг из леса к теплушкам хлынула толпа людей: солдаты тащили носилки с ранеными; девушки-санинструкторы помогали ходячим пациентам идти, подставляя хрупкие плечи; женщина в черной ватной куртке и белом чепчике с красным крестом подгоняла всех, чтобы быстрее шли к вагонам.

Машинист поезда бежал вдоль состава, выкрикивая с явной тревогой в голосе:

– Всем выйти из вагонов! Конечная остановка! Всем пассажирам покинуть вагоны! Немедленно!

– А что случилось?

– Так до станции не доехали же, товарищ!

– Совсем выходим? С вещами?

Суматоха и гвалт затихли мгновенно, когда воздух разорвал резкий и одновременно тоскливый вой сирены – воздушная тревога!

Когда она оборвалась на несколько секунд, рослая девушка с повязкой санинструктора, чтобы остановить общую суматоху, прокричала хрипло во все горло:

– Товарищи, которые прибыли, срочно покиньте вагоны. Состав не пойдет до станции из-за авианалета! Нам срочно надо погрузить раненых и отправить поезд назад! Помогите нам, пожалуйста! Быстрее, надо всех пациентов посадить в вагоны!

Алексей бросил свой вещмешок под ближайший куст, спрыгнул на землю и кинулся к девушке. Он перехватил с ее плеча на свое плечо руку раненого, который с трудом ковылял на одной ноге, опираясь на самодельный костыль. Вместо второй ноги у него висел обрубок, укутанный в окровавленные бинты.

Санинструктор ловко вынырнула из-под руки искалеченного бойца:

– Во второй вагон, ходячих во второй! Ведите!

Ее застиранный медицинский чепчик зацепился за край ватника на больном и слетел на землю. На свободу вырвался ворох золотистых кудрей, их разметал ветер, словно переливающиеся лучи солнца.

На несколько секунд контрразведчик застыл, ослепленный великолепной красотой блистающих золотом и солнечными бликами прядей.

В чувство его привел окрик девушки. Она подхватила шапочку с земли и ловко упрятала под нее свои роскошные волосы:

– Ну что же вы стоите?! Быстрее, юнкерс уже над городом!

Снова завыла сирена, суматоха усилилась. Сотни раненых, которые скрывались в лесочке, теперь пытались самостоятельно или с помощью прибывших бойцов добраться до вагонов. Солдаты и офицеры, побросав свои вещи, помогали, тащили, подсаживали.

Санинструкторы бегали между людьми, распределяя потоки:

– Ходячих во второй!

– Битком уже, в третий тоже пускай их садят!

– Уже хоть куда, девочки! Быстрее давайте! Немец в небе уже! Заметит нас!

– Успеем, успеем! Он опять на восточную ветку все скинет!

– Осторожнее, не уроните его! В вагон помогите поднять!

– Быстрее, быстрее! Давайте, давайте! – подгоняла всех старший фельдшер.

Младший лейтенант Савельев дотащил на себе одного раненого. После чего запрыгнул в вагон и принялся принимать тяжелых пациентов, которых на одеялах и кусках брезента затаскивали в теплушки, затем укладывали рядами на полу. Он слышал, как небо тяжело загудело над головами людей.

Лейтенант Савельев вскинул взгляд на секунду в небо, когда тянул угол очередных импровизированных носилок. В небе кружил немецкий «разведчик» Focke-Wulf Fw 189 Uhu, который они на передовой называли «филин». Его появление означало только самое худшее – авианалет или артиллерийский удар. Но им ничего не оставалось, как продолжать дальше погрузку. Как понял Алексей, авианалеты стали уже здесь привычными, все действовали слаженно и быстро.

Только одно спасало сейчас пассажиров состава от массовой гибели – то, что удары немцы наносили по другому участку железной дороги. Поэтому для маскировки остановку, высадку и посадку отъезжающих сделали специально под прикрытием лесного массива подальше от станции.

И тем не менее обмануть люфтваффе не удалось. В небе загудел тяжелый юнкерс, ударила артиллерия. Однако гул не стих – мимо!

У Савельева вдруг екнуло все внутри от дурного предчувствия. Он сиганул на землю и кинулся к машинисту, который уже закрывал двери наполненных вагонов:

– Немедленно уводи состав, сдавай назад!

Тот закрутил головой, ткнул перемазанной в саже рукой в кучку людей у деревьев:

– Еще не всех погрузили!

– Уводи! – неожиданно для себя заорал Савельев и со всей силы дернул машиниста за рукав прокопченной робы. – Это приказ, немедленно сдавай назад! Нас заметили, люфтваффе заметил состав! Уводи дальше в лесной массив! Остальных потом заберем!

Он кинулся к раненым и санинструкторам, торопливо шедшим от полосы лесного массива к насыпи:

– Назад, назад. Остановите посадку! Нас заметили, сейчас будет авиаудар сюда! Уходите в лес к деревьям! Быстрее!

Его слова сделали свое дело, женщины остановились в растерянности. Паровоз в это время дернулся и медленно принялся толкать вагоны назад. Часть теплушек скрылась под густыми ветками деревьев, которые подходили все ближе и ближе к рельсам, смыкаясь в природную арку своими ветвями.

Младший лейтенант кинулся на помощь Златовласке, как он мысленно теперь называл девушку с золотистыми кудрями. Девушка одна с трудом тащила по земле одеяло, на котором стонал высокий и широкоплечий мужчина, обмотанный бинтами до пояса.

Алексей едва успел протянуть руки и подхватить другой край носилок, как над головой оглушительно завыл юнкерс.

Зеленые глаза напротив расширились от ужаса:

– Ложись!

Они рухнули на землю под утробный стон летящей бомбы. Взрыв и удар волны от упавшего снаряда. По голове будто ножом резанули, уши взорвались пульсирующим звоном. Из-за страшной боли мир вокруг расплылся в серую массу. По телу будто ударило огромным молотом, да так сильно, что остановилось дыхание. На несколько секунд младший лейтенант Савельев потерял все ориентиры, смешались небо и земля, будто в жуткой смертельной карусели. Он протянул руку, пытаясь нащупать что-нибудь рядом с собой. Его пальцы утонули в массе волос, рядом голос Златовласки простонал:

– Помоги им! Спаси!

Парень затряс головой, пытаясь избавиться от тумана перед глазами и шума в ушах. В нескольких сантиметрах от него на земле лежала девушка с золотистыми кудрями. Шапочка с нее снова слетела, пряди разметались по земле, но теперь их невероятная красота была залита кровью.

Умирающая девушка шептала без остановки, не сводя с него стекленеющего взгляда:

– Помоги им, спаси! Спаси раненых!

Грохнула снопом осколков и огня вторая бомба. Она попала ровно на то место, где только что стояла голова состава. Металлические рельсы вздыбились кривыми струнами, земля фонтаном поднялась вверх, рассыпалась во все стороны смертельным ливнем из раскаленных осколков и кусков шпал. Потом черный дым окутал все вокруг и укрыл дымящимся саваном воронки, тела замерших в ужасе на земле людей.

Алексей Савельев попытался пошевелиться. Младший лейтенант дернулся в сторону Златовласки, которая лежала рядом с ним, закрывая своим телом раненого на носилках. Голова девушки была повернута в сторону контрразведчика, взгляд ее стал стеклянным, а лицо белым, как у фарфоровой куклы. От шеи и до ног тело санинструктора превратилось в кровавое месиво, начиненное осколками немецкой бомбы.

– Я сейчас, я помогу. Перевязку! – младшему лейтенанту Савельеву казалось, что он кричит изо всех сил. Однако со стороны было видно, что он всего лишь хрипит и тянет руку к уже мертвой девушке.

Парень с трудом смог встать. Едва он попытался сделать шаг, как черное от гари небо над головой опрокинулось, ударило в лицо, словно тяжелая металлическая крышка, и он утонул в бездонной глухой бездне.

Алексей Савельев открыл глаза и едва сдержался, чтобы не застонать от ужасной боли, которая тяжелым молотом била изнутри в затылок.

Над ним нависло бледное лицо медсестры:

– Очнулся! Тише, не шевелись, пока доктор не осмотрел. У тебя контузия после взрыва. Скажи только, как зовут, и назови номер воинской части.

Однако молодой мужчина упрямо приподнялся, сел, а потом встал.

– Ничего, я смогу идти. Не надо врача, пускай поможет остальным. Там много раненых.

Женщина, та самая, что руководила посадкой в состав, покачала головой и вдруг погладила его по плечу:

– Было бы еще больше, если бы ты не приказал остановить посадку и убрать состав. Ты спас сотни людей, спасибо.

От ее слов парню не было приятно или лестно. Алексей только опустил глаза, потому что перед глазами стоял стекленеющий взгляд девушки с золотыми волосами, а в ушах звенел ее предсмертный хрип: «Спаси…» Вот кого он не успел спасти, не успел прикрыть. И от этого внутри было не радостно, а тоскливо.

Медсестра постучала карандашом по списку пассажиров, который правила, вычеркивая погибших или получивших ранения:

– Ну что, герой, как тебя зовут? Мне отметить тебя в живых надо.

– Алексей. То есть вот, – контрразведчик вытянул красное удостоверение из внутреннего кармана. – Оперуполномоченный отдела контрразведки… или проще – СМЕРШ… младший лейтенант Савельев. Прибыл в Железногорск, в отделение контрразведки под командование капитана Потапова.

Брови женщины удивленно поползли вверх, она не стала проверять запись в удостоверении. Сразу кивнула и сделала пометку в своем списке.

Объяснила торопливо:

– Все личные вещи собраны в приемном отделении. Думаю, и твой вещмешок там. Сам разберешься?

Алексей в ответ кивнул и снова скривился от острой боли в голове.

Медсестра нахмурилась:

– Так, герой, у тебя сотрясение после удара взрывной волны. Поэтому сутки отлежаться, не бегать, голову беречь. Понял меня?

– Так точно, – каждое слово отдавало болью в голове.

Могучий кряжистый мужчина, который стоял, будто окаменев, посреди госпитальной круговерти из раненых, врачей, помощников, на секунду неожиданно очнулся и переспросил:

– В СМЕРШ прибыл?

– Так точно, – Савельев старался не двигаться, чтобы хоть на секунду затихли эти волны боли в висках и затылке.

Мужчина остановил тяжелый взгляд на младшем лейтенанте Савельеве:

– Я – капитан Потапов, командир отделения. С вещами сейчас отправляйся на улицу Гороховую, дом пять, кабинет на первом этаже. Старшего лейтенанта Горченко Владимира найди, введет в курс дела.

– Есть, товарищ капитан.

Хотя Потапов, казалось, его уже не слышал, он снова застыл, как огромный камень среди моря из людей. Раненые стонали, медики метались от одного к другому, пытаясь оказать первую помощь или сделать перевязку, добровольцы из действующего военного состава перетаскивали на носилках пострадавших с места взрыва бомбы. И посреди суматохи и криков замер с остановившимся взглядом капитан Потапов – мужчина ушел глубоко в себя от каких-то тяжелых мыслей.

Алексей же тем временем осторожными шагами добрался до кучи из чемоданов и вещмешков, наваленных прямо на земле у входа в госпиталь. Здесь уже стояли несколько подвод с ранеными, которых привезли с места бомбежки у железнодорожной станции. Он долго копался, пока не нашел свой потрепанный и почти пустой вещмешок. Перекинул его через плечо и пошагал так же медленно по улице, на ходу спрашивая у прохожих путь до Гороховой. Дорога оказалась короткой: два проулка, поворот через площадь – и вот он, тупичок из трех домов, сомкнувших свои торцы в одной точке. Только шел это расстояние пострадавший контрразведчик больше часа, то и дело его сознание мутнело, парня накрывало тошнотворной волной, от которой подкашивались ноги, а в голове пульсировала жуткая боль. Ему приходилось останавливаться, облокачиваться о стены домов и терпеливо ждать, когда спадет белесый туман перед глазами и тело начнет снова подчиняться своему хозяину. В кабинет он почти заполз, держась на стену, бледный и мокрый от холодного пота. Держась за стенку, прошел к стулу и с размаху рухнул на него. Молодой человек, сидящий над кипой бумаг на столе, удивленно протянул:

– Это кто тут такой пожаловал?

Савельев снова вытащил удостоверение:

– П-пы-пы при-пы-пы, – он пытался объяснить, что он прибывший оперуполномоченный, направленный капитаном Потаповым в отдел, но выговорить ничего не мог непослушным языком, который от жажды прилип к небу. Парень оказался понятливым, он без слов зачерпнул полную кружку воды из жестяного ведра, стоявшего в углу кабинета, и протянул Алексею. Тот сделал несколько глотков, отчего ему немного полегчало, и наконец смог представиться. Крепкая ладонь сжала его вялую от слабости руку и крепко встряхнула:

– А я оперуполномоченный отдела контрразведки, лейтенант Горченко Владимир. Можно просто Володя или «Гора», это мой позывной. У нас у всех позывные есть, потому что часто отправляем в штаб секретные сведения. И чтобы ни звания не было, ни фамилии, вот позывные используем. Учили вас на курсах такому?

– Да, и на курсах СМЕРШ, и в школе милиции изучал основы оперативной работы, – подтвердил Алексей.

Лицо высокого и худощавого Владимира засияло светлой улыбкой:

– Так ты у нас обученный, опытный. Это хорошо, не хватает хороших кадров. Во всем отделе четверо вместе с Потапычем… ой, то бишь с капитаном Потаповым, командиром нашим. А ты будешь «Голова» тогда.

Говорливый и любящий пошутить Горченко мгновенно придумал позывной и Савельеву.

– Почему «Голова»? – удивился молодой контрразведчик.

– Ну как, потому что умный, в школе милиции учился. А еще потому, что твоей головой сейчас любого коллаборациониста до смерти напугать можно. Орудие непрямого действия. Да вот сам посмотри, – Горченко указал на отражение в оконном стекле.

Младший лейтенант Савельев повернул голову – и чуть не ахнул при виде размытого себя в отблеске дневного света. По лицу были размазаны кровавые полосы, кровь из резаной раны на макушке залила его светлые волосы, превратив голову в жуткое зрелище.

– Я так понимаю, тебе водички, чтобы умыться? – Горченко соображал быстрее, чем Савельев мог сформулировать собственную мысль. Сослуживец покопался в ящиках стола и вытащил застиранное, но чистое полотенце из куска мешковины:

– Держи, это обтереться, – он подтянул ведро на середину комнаты и поставил на свободный колченогий стул, прикрыл плотно дверь. – Ну все, умывальня готова. Давай скидывай верх, башку ополоснешь. Потом пойдем свежей воды наберем на колонке. Я пока тебе расскажу, как у нас тут все устроено.

– Хорошо, – согласился Алексей, который был рад такому радушному приему. Атмосфера в отделе и манеры его сослуживцев так разительно отличались от высокомерия и вечного недовольства Евстафьева, что он сразу почувствовал себя здесь на своем месте.

Младший лейтенант обмыл голову и лицо, отчего вода в ведре окрасилась в красный цвет, потом насухо вытерся импровизированным полотенцем. Посудину с грязной водой перехватил его новый товарищ:

– Давай помогу, ты вон сам еле ноги передвигаешь. Загоняем тебя сразу, так сбежишь еще. У нас служба тяжелая, ответственная. Я на передовой с первого дня войны, а здесь три месяца как. Ух, с непривычки убежать хотелось. На фронте ведь как – вот он, враг, перед тобой. Стреляй в него, забрасывай гранатами, снарядами, танками дави. А здесь его нет. Невидимый он, маскируется хорошо! Сначала найти его надо по следам, по оперативным данным, по всяким приметам! У Потапыча вот хорошо это получается, потому что он охотником всю жизнь был в Сибири. Зверье всякое умеет выслеживать, следы читать, интуиция у него работает будь здоров. А стреляет как!.. – в глаз белке попадает. Ну это он так рассказывал, белок тут я не видел. Зато видел, как он из винтовки троих шпионов уложил за минуту, когда они сбежать решили. Ни одного выстрела мимо, все ровно в чашечку, чтобы живы остались и бегать уже никуда не могли. Он в этом плане строгий у нас, ликвидировать разрешает только в крайних случаях, если угроза для жизни контрразведчика существует. А так правило – живым брать, чтобы за все перед военным трибуналом ответил. Вот такой у нас командир.

– Он мне показался неразговорчивым. Я видел его в госпитале. Он стоял и молчал, даже раненым не помог, – поделился с «Горой» своими впечатлениями о Потапове Савельев. Открытый и дружелюбный парень вызывал у него теплые чувства, не страшно было доверить ему свои мысли.

В одно мгновение Горченко помрачнел. Нажал на рычаг колонки и замер, как и Потапов в госпитале, рассматривая что-то видимое только ему одному в звенящей об ведро струе чистой воды.

Алексей Савельев смутился от такой мрачности, больше не расспрашивал нового товарища, боясь сказать что-то лишнее. Но Владимир начал разговор сам:

– Тут вот какая штука… Может быть, рано тебе это знать, вдруг Потапыч тебя на другое дело поставит, но весь город об этом гудит, так что все равно узнаешь. Расскажу, хотя это секретная информация у нас в разработке. В общем, бомбят в Железногорске станцию, и не просто станцию, а бомбы сбрасывают точно на составы. Вот уже месяц как прилетает юнкерс и устраивает авианалет, прямо посередине дня. Точно знает, куда бить. На прошлой неделе состав с техникой разгромил на восточной ветке, до этого чуть дальше на три километра в сторону Кисловки – состав с провиантом.

– Если бомбы сбрасывают прицельно, то координаты известны заранее, – выпалил младший лейтенант Савельев.

– Вот, я не зря тебя «Головой» прозвал! – поднял палец вверх Горченко. – Потапыч тоже так считает, что есть шпион, причем где-то среди наших сидит, который юнкерсы наводит на цель так, чтобы авианалет нанес вред максимально.

Алексей, ободренный похвалой товарища, продолжил рассуждать:

– Но, с другой стороны, ведь перед юнкерсом «филин» прилетает – немецкий самолет-разведчик. Сведения через радиосообщения служат наводкой для бомбардировщика.

– Не было рамы! – Владимир даже остановился и поставил ведро. Он приблизился к новенькому так, чтобы никто из прохожих его не слышал и горячо зашептал: – В прошлые авиаудары не было рамы, не было воздушной разведки. А попадание было точно в цель! Кто-то передает данные люфтваффе! Поэтому расследованием Потапыч сам занимался, искал, из-под земли готов этого шпиона достать. Потому что из-за него столько людей погибло! А сколько составов разрушено! Сначала со станции перенесли отправление на восточную ветку, стрелками каждый раз приходилось переключать. Погрузку и высадку в лесной массив на два километра от станции перенесли, чтобы от бомбардировок уберечь и личный состав, и матчасть. А немцы об этом сразу узнали! Как?

– Точно есть информатор! – подтвердил свою догадку Алексей.

– Есть, то есть, а как его найти? – Володя снова подхватил ведро и широкими порывистыми шагами направился в отдел. – Потапыч этим занимался, а мы… ну, в общем, у нас там другое направление, – сослуживец по СМЕРШ смутился, не зная, можно ли делиться с новеньким секретными сведениями. Через минуту молчания сокрушенно замотал головой. – Потапыч сейчас совсем взбеленится, спать, есть не будет, пока шпиона не найдет.

Будто черная тень легла на светлое, открытое лицо Володи:

– У него жена погибла в этом авианалете, фронтовая. Санинструктор, Кудрявцева Наталья.

– Златовласка?! – вырвалось у Савельева.

Его товарищ удивился:

– Знаком с ней? Красивая она, как киноактриса… Была…

Владимир снова замолчал, погрузившись в тяжелые мысли, так же как и Алексей, у которого перед глазами сразу возникло лицо Натальи в последние секунды ее жизни.

В отдел они заходили мрачные и молчаливые. Там уже за столом сидели остальные контрразведчики отдела СМЕРШ: хмурый капитан Потапов, черный от горя; смуглый, жилистый старший лейтенант Нодар Гелашвили, тихий и задумчивый Геннадий Махов, тоже в звании лейтенанта.

Потапов при виде Савельева и Горченко молча кивнул им, указав на свободные стулья. Сухо пояснил остальным:

– У нас пополнение. Младший лейтенант Савельев, познакомитесь поближе потом. Сейчас к делу. Сегодня снова был авиаудар по квадрату три дробь двенадцать. Снаряды были сброшены на прибывший поезд и готовящийся к отправке санэшелон, – у мужчины заиграли желваки от сдерживаемой внутренней боли. – Погибли тридцать семь единиц личного состава. Поиском агента, который передает данные о движении поездов на станции, занимаюсь и дальше я, для усиления в оперативную группу приказываю подключиться старшему лейтенанту Гелашвили. Белой бандой будет заниматься пока один Махов. Доложите, кстати, какой результат по опросу местного населения.

Гена Махов, невысокий, щуплый молодой мужчина лет двадцати пяти, откашлялся:

– Сегодня объехали Горячий Ключ, Мадаевку, Евсеево, вчера все населенные пункты по направлению на Курск на расстоянии пятидесяти километров, как вы и приказали. Случаев ограбления среди местного населения на дороге не выявлено, только воровство. Вот список украденного за последнюю неделю, – он протянул лист бумаги начальнику. – Тут немного, в основном инструменты или хозяйственная утварь. Заявление всего двое согласились написать. Местный мальчишка, из Мадаевки, вроде как видел преступников. Говорит, их было трое, все одеты в гражданскую одежду, никакой маскировки из белой краски на лице не было.

– Сколько лет, приметы запомнил? – нетерпеливо уточнил Потапов.

Но Геннадий опустил взгляд:

– Ему пять лет. Считать еще не умеет, поэтому возраст определить не смог. Но точно не старые. Сказал – это были дядьки. Не юноши и не старики.

– А ты как сам думаешь, эти трое из Белой банды или просто залетные?

– Не знаю, товарищ капитан. Они ведь взяли три тяпки, лопату старую и ведро, разве бандитам такое понадобится? Женщина бы даже не заметила пропажу – сажать пока рано, – если бы не мальчишка… Он от матери прятался в сарае, чтобы она его не наказала за то, что стекло разбил в доме. Вот воришки его и не заметили. А когда они ушли, он к матери кинулся рассказывать о том, что их обворовали. Так что, может, и правда залетные. Залезли, взяли, что под руку попалось, и ушли.

– Еще залетных нам не хватало, с имеющимися бы разобраться, – раздраженно сказал командир.

Махов подвинул к капитану скомканный лист бумаги:

– Еще вот это обнаружили, – он вдруг виновато глянул на Горченко. – В деревнях был заброс немецких агиток, лежат пачками у каждого в доме. Местные их приспособили печку растапливать.

Командир СМЕРШ подвинул к себе лист бумаги и прочитал вслух:

«Советские граждане! Красная армия окружена и терпит поражение, советские генералы скоро сложат оружие!

Вам не надо бояться власти Гитлера, ваши дома, ваша земля будут принадлежать вам! Переходите на сторону Гитлера и великой Германии. За это вы будете получать каждый месяц деньги и продуктовый паек. Советское правительство – евреи, которые живут за ваш счет. Освобождайтесь от них! Гоните ваших вождей и коммунистов к черту! Создайте себе новую свободную жизнь! Ваша жизнь принадлежит вашему народу! Каждый из вас должен быть собственником земли, должен иметь хлеб, работу, и среди вас должно быть социальное равноправие. Переходите к нам! Приводите с собой ваших колеблющихся товарищей! Никто не будет расстрелян! Все будут нами хорошо приняты, мы вас накормим и напоим. Передайте это вашим соседям и товарищам! Еврей – ваш смертельный враг! Гоните его и с ним ваших политруков, жидовских прихвостней, в шею!» [1]

Контрразведчики переглянулись между собой. Но капитана интересовало мнение только одного из них:

– Что скажешь, Горченко. Листовки – твое направление.

– Товарищ капитан, я займусь, – насупился Володя. – До этого их только с самолета скидывали в расположение военных частей. На передовой такое часто, там наверху еще пишут «пропуск», чтобы с этим листком и оружием можно было перейти к врагу.

– Это я знаю, Горченко, – Потапов не сводил со своего подчиненного тяжелого взгляда. – Только мы не на передовой, мы сейчас на прифронтовой территории. Откуда здесь могут взяться листовки? Еще и у мирного населения? Ты понимаешь, что, получается, есть немецкий агитатор, который ходит по селам, по деревням и распространяет эти листовки!

Капитан скомкал и отшвырнул в сторону агитку:

– Он не должен ходить свободно по советской земле, на квадрате, где расположена действующая военная часть, Горченко. Это твоя боевая задача – его найти и остановить.

– Так точно, товарищ капитан, – Владимир смотрел в стол, потому что слов возразить командиру у него не было. Только стыд за то, что до сих пор не обнаружил немецкого подстрекателя.

– Все, сегодня дежуришь в отделе, – капитан Потапов встал и накинул шинель. – Гелашвили и Махов со мной, сегодня поможете на станции опросить свидетелей. Кто что видел. От вас, лейтенант Горченко, жду утром версию, крепкую, хорошую, и план поиска немецкого агитатора с этим его бумажным мусором. Сравни листовки из военной части, вдруг распространитель – один и тот же человек. Найди любые следы, невозможно распространить по всей деревне агитки, чтобы никто ничего при этом не видел. В помощь берешь себе новенького, Савельева. Введи его в курс дела.

– Есть, товарищ командир, – голос у Володи Горченко был совсем грустным после выволочки от начальника.

Когда дверь в кабинет закрылась за оперуполномоченными СМЕРШ, лейтенант Горченко тяжело вздохнул и потянул к себе скомканный лист бумаги:

– Черт, да откуда они взялись по всем деревням-то? Кто их мог приволочь?!

Алексей нетерпеливо попросил:

– Рассказывай, ну же, что за листовки, что там с ними…

Его товарищ снова тяжело вздохнул:

– В общем я занимаюсь ликвидацией агитационной деятельности фашистов. Они регулярно раскидывают по плацдарму листовки, где обещают награду, предлагают с оружием перейти на их сторону. Да вы такие на передовой разве не видели?

– Обязательно, – согласился младший лейтенант Савельев. – Часто их скидывали ночью с самолетов. Но в нашей стрелковой роте ни один человек в эту чушь не поверил. Гитлеру служить предлагают, еще и врут, что Красная армия терпит потери, готова сложить оружие.

– Да я понимаю, что это враки, – лейтенант Горченко задумчиво рассматривал листовку. – Да только прав товарищ капитан, ведь он рядом совсем, агитатор этот. Сегодня листовки, завтра в открытую начнет вербовать, а послезавтра диверсию устроит. Эх, как бы найти, кто их раскидывает. С самолета не скидывали, это точно, ночью кто-то на плац вываливает. А еще один раз у госпиталя раскидали.

– А что там с Белой бандой? Почему белая?

– Этим Гена с Нодаром занимаются, я подробностей не знаю. Орудуют по пригородным поселкам бандиты, красят лицо в белый цвет для маскировки, вот и белая. Три раза уже ограбили. Первым грузовик с лекарствами, шофера убили, потом колонну целую расстреляли, забрали амуницию у пехоты, третий случай совсем недавно был. Вроде генерала подстрелили, но информация засекреченная, даже друг с другом обсуждать нельзя, так что только Потапыч и ребята знают детали нападения.

– Да уж, хватает работы, – покачал головой Алексей. Ему не терпелось взяться за дело, но так же, как и Владимир, он не понимал, каким образом можно подловить агитатора с листовками. Он взял листовку и принялся рассматривать ее со всех сторон. Горченко в это время рылся в своих записях, бормоча под нос:

– Вот четвертого февраля листовки распространили на площади, потом десятого на плацу, где проводят учения для курсантов. Утром у госпиталя медсестры обнаружили прокламации, когда пришли на смену. Черт, никаких следов, даже намека, откуда они взялись!

В дверь кто-то постучал, потом она открылась, и в щель просунулось вытянутое лицо:

– Здравия желаю, товарищ начальник.

– Чего тебе, Уханчук? – лейтенант Горченко явно был не рад посетителям.

Тот входить не стал, но просунул в приоткрытую дверь рваный лист с отпечатанным текстом:

– Вот, товарищ начальник, агитка немецкая. Рядом с казармой у курсанта отнял. Опознать легко, я ему ухо разодрал, сразу его признаете. Ну что, на махру сменяем хабар?

Владимир Горченко нахмурился:

– Зайди-ка, Уханчук, не стой у двери.

Высокий сутулый мужчина с лошадиным лицом, улыбаясь улыбкой, больше похожей на звериный оскал, блеснул металлическими зубами:

– Чего так, гражданин начальник, ругаешься. Я ведь добровольно пришел, помогаю, так сказать, отделу вашему, можно и поощрить.

Лейтенант уже сам встал и безо всяких церемоний затащил посетителя в кабинет:

– Вот что, Уханчук, первый раз у тебя вышло выманить у меня консерву за агитку. Но второй раз такой фокус тебе не провернуть. И вообще, заканчивай свои уркаганские штучки, тут тебе не тюрьма. Я не начальник тебе, а лейтенант Горченко, оперуполномоченный отдела СМЕРШ. Давай рассказывай, как забрал, у кого забрал, когда. Без всяких поощрений. Твое поощрение состоит в том, что ты не у стенки стоишь за свои грабежи, а имеешь возможность кровью искупить свои преступления, исправиться и жить как нормальный советский гражданин.

Уханчук уже не скалился во весь рот, он шнырял глазами по сторонам, вжимаясь в стенку в ожидании удара:

– Кровью-то оно кровью, гражданин нача… товарищ лейтенант. Да только курить охота, аж нутро горит. Я у казармы одного муфлона… то есть курсанта остановил. Угости, говорю, чинариком. Вижу, что у него кисет и бумажка в руках. А он, гад такой, орать: отвали, урка! Мал еще так разговаривать, я ему не шпана какая, а блатарь.

– Давай ближе к делу, Уханчук, – раздраженно подогнал урку оперуполномоченный.

– Так я и раскладываю, как дело было, граж… товарищ лейтенант. Да я пельмень-то вывернул шпаненку этому, бумажку забрал, хотел и махры отсыпать, да он бежать кинулся, так что ухо у него закровило. Во! – в доказательство урка показал окровавленные пальцы. – А бумажка агиткой гитлеровской оказалась. Вот я с ней к вам сразу, вы же этими бумажками интересуетесь. В прошлый раз за нее мне консерву отвешали.

– Я эту консерву, между прочим, Уханчук, из своего пайка тебе отдал, – проворчал Горченко. – Содействовать поимке немецких агентов – это прямая обязанность каждого советского гражданина. Так что хватит торговаться, ничего больше не получишь. Все, иди, не мешай работать.

– Ну как скажете, – Уханчук поскучнел на глазах и заторопился к двери, разочарованный пустой затеей заполучить что-нибудь у лейтенанта.

Как вдруг младший лейтенант Савельев подал голос со своего места:

– А вы любите пряники, Уханчук?

Тот так и засветился от радости урвать пряников:

– Кто ж их не любит, гра… ааа… товарищ младший лейтенант. И под водочку, и с чаем знатная закуска.

– У меня в вещмешке есть целых полкило, но вы их получите, когда не листовку нам принесете, а информацию. Достоверную и полную, кто распространяет среди курсантов листовки. Кто этот человек, как он выглядит и где хранит прокламации. Узнаете – пряники ваши.

Уханчук почесал в затылке, но все же довольно хмыкнул:

– Ишь, какой хитрован. Ну ладно, я до сладкого падкий, порыщу у казармы, может, узнаю, чего тебе, гражданин товарищ лейтенант.

С этими словами Уханчук исчез за дверью. А Володя восхищенно охнул:

– Ну ты даешь, «Голова», в пять минут завербовал этого урку. Молодец, соображаешь в работе нашей. Только, думаю, пряники твои нам не помогут, я третий месяц над этими листовками бьюсь.

– Дай-ка вторую посмотреть, – Алексей забрал порванный листок бумаги, что принес Уханчук, и принялся его тоже внимательно изучать. Хотя текст на листовках отличался, шрифт был похож, бледно-серый, с кривыми строчками, и еще одна особенность бросилась в глаза парню…

– Смотри, – он указал товарищу на буквы «т» на всех агитках, видишь, палка верхняя расплывчатая и жирная везде. Это значит, что отпечатали эти бумажки в одном месте на одном и том же оборудовании.

– Бумага разная, – ощупывая листовку, с сомнением сказал Горченко.

– Разная, – согласился Савельев. – Какую дадут, с самолета скинут или через агента переправят, на той и печатают, а шрифты у печатной машины одни и те же, с этой расплывшейся «т»! Их печатают в одном и том же месте, в подпольной типографии!

– Ну не знаю, это же целая печатная машина нужна, – удивился «Гора». – Даже не представляю, какого она может быть размера. Что же, обыски проводить будем, искать машину? У нас тут столько домов, до конца жизни так искать будем. Нет, «Голова», может есть у тебя еще какой план, покороче?

– А у тебя какой план, что будешь докладывать командиру утром? – любопытный Савельев уже читал список украденного, который оставил на столе капитан Потапов.

– У меня план отправить тебя за довольствием в столовую часть, потом пообедать. А дальше будет видно, на голодный желудок никакие мысли о преступниках и шпионах не идут. Ты еще пряниками своими меня раззадорил. Может, съедим по одной штуке с чаем? А то когда еще Ухачнук явится, если вообще что-то узнает.

– Так их нет, – бесхитростно признался младший лейтенант. – Я про них придумал, чтобы завербовать агента Уханчука. А как придет, так что-нибудь с ними придумаю, скажу, что германский шпион их похитил.

Володя Горченко расхохотался от хитрого приема товарища, смеялся он звонко и искренне до слез:

– Ох, ну и пополнение прислали. Такие кадры ценные, за полдня все успел.

Вдоволь насмеявшись, он все же отправил новенького за обедом, а сам снова принялся изучать свои записи, которые скопились за три месяца работы. В это время его новый напарник брел по улицам Железногорска, позабыв о голоде и головной боли. Он обдумывал список, который увидел на столе у Потапова, а еще вспоминал слова умирающей Натальи: «Помоги им». Кому он может помочь? Раненым? О них заботятся врачи. Кому? Сотрудникам СМЕРШ, своим сослуживцам – найти и обезвредить немецких шпионов, власовцев и перебежчиков, которые орудуют на этой территории. Грабят, обворовывают, убивают. Вот это он сможет, здесь оперуполномоченный Савельев чувствует себя нужным и полезным.

После обеда они снова уселись над листовками, рассматривая их уже в лупу, которая лежала в столе у командира. В увеличенном виде стали видны и другие мелочи – утолщения, искривления в одних и тех же местах. Сомнений уже быть не могло, что листовки напечатаны в одной и той же подпольной типографии.

Открытием Владимир немедленно поделился с мрачным капитаном Потаповым, который вернулся в отдел уже один, без остальных контрразведчиков. Тот тоже с увеличительным стеклом принялся изучать листы, потом поднял голову:

– Сам додумался или новенький подсказал?

– Это Савельев! Голова у него работает, – лейтенант Горченко был искренне восхищен сообразительностью их нового сотрудника.

– Ну хорошо, выяснили вы, что у нас под боком не просто агитатор, а целая подпольная типография, – сказал капитан. – Как искать ее будете? Есть план оперативных действий?

– Может быть, засаду устроить? – предложил Володя. – Рядом с казармой. Уханчук у казармы ее отнял, и до этого листовки на плацу раскидали. Два случая уже, поэтому надо там засаду устраивать.

– Еще госпиталь, вокзал, а теперь и деревни местные. Как ты, Володя, везде там засады собираешься устраивать? Ты понимаешь же, что для этого нужны сто человек, а у нас двое. Ты да Савельев. Ищи другой путь.

– Надо не распространителя искать, а того, кому это выгодно, – вдруг заговорил Алексей.

Капитан Потапов внимательно взглянул на новичка, а потом неожиданно предложил:

– А знаешь, Володя, иди-ка ты в казарму. Уже поздно, завтра возьмешь служебную лошадь с телегой у Гелашвили и поедешь по району опрашивать народ, откуда у людей эти листовки. Так что отдохни, выспись.

– А дежурство? – изумился лейтенант.

– Дежурить я останусь с твоим новым напарником. Как раз и побеседуем, узнаем, почему он здесь оказался. У нас все-таки отдел не простой.

– Ну ладно, тогда утром увидимся, – озадаченный Владимир Горченко по приказу командира отправился в казарму, чтобы завтра со свежими силами отправиться на поиски немецкого агента и его секретной типографии.

Глава 3

А младший лейтенант Савельев остался наедине со своим новым начальником, командиром отделения СМЕРШ, капитаном Потаповым.

Парень застыл на своем месте в ожидании множества вопросов: где учился, есть ли боевой опыт? Алексей мысленно репетировал речь.

Правда, Потапыч, как называли за глаза подчиненные командира подразделения СМЕРШ, никуда не спешил. Он принялся возиться с чайником и буржуйкой, лишь коротко предложил парню:

– Ты снимай куртку. Да и расстегнуть можешь крючок, команда «вольно» уже была. Сейчас натоплю пожарче печку. Ночью холодно, да и я люблю, чтобы в комнате тепло было, как в берлоге. Недаром Потапычем прозвали. – И усмехнулся, увидев округлившиеся глаза новичка. Без слов подначил его, одним лукавым взглядом: «Думаешь, я не знаю, как меня называют. Я же оперуполномоченный».

С облегчением Алексей стянул ватную куртку, расстегнул воротничок гимнастерки и даже снял тугой ремень. Парню сразу стало легче, уставшее за день тело расслабилось. Осталась лишь головная боль, которая усилилась к вечеру после невыносимо тяжелого дня. Алексей понимал, что ему нужен полноценный отдых, сон. Но торопился броситься в бой со шпионами и предателями. Наконец он оказался в том месте, о котором мечтал несколько месяцев.

Капитан Потапов тем временем уже разливал крепкий черный чай по кружкам. Мужчина двигался степенно и одновременно очень ловко. Он подвинул парню кусок черного хлеба, припорошенный крупинками соли:

– Ешь.

– Я обедал, – возразил было Алексей, но по суровому взгляду командира понял – тому такие реверансы не по душе.

Он только уточнил:

– А вы? Тоже поужинаете?

Однако Потапыч крутанул большой головой с густой щетиной волос:

– Не лезет.

Пока новый сотрудник ел, он вдруг с тоской взглянул в окно:

– Люблю, когда вот такая погода. В домике тепло, натоплено, а снаружи ветер воет. Снежище все гуще и гуще, буря все вокруг накрывает. Тут зима совсем другая, теплая, слякотная. Не то что у нас в Сибири – сугробы до крыши за ночь может навалить.

Ледяной ноябрьский ветер в ответ ударил по стеклу, будто ярясь: я и без снега выстужу до костей!

Когда Алексей проглотил последний кусок хлеба, контрразведчик сел напротив него и посмотрел на него цепким взглядом, будто в душу заглянул:

– Мне на станции сказали, это ты приказал остановить посадку? Почему принял такое решение?

– Не знаю, – Савельев задумался, вспоминая короткие секунды рядом с железнодорожным составом. – Чутье сработало. Вернее… я увидел «филина» прямо над нами и через несколько секунд сообразил, что летчик нас засек. Он видел людей и вагоны, а потом сразу ушел на запад. То есть не стал дальше кружить и высматривать цели, а сразу передал координаты уже бомбардировщику. Правда, я тогда этого сам не понял, внутри сработало само. Сейчас понял, когда вам рассказываю. Поэтому приказал остановить погрузку и всем срочно уйти в укрытие. Только… не успел… – Он сбился, не зная, как рассказать командиру подробности о смерти Натальи. И вдруг выпалил то, что лежало камнем на душе. – Только ее не успел толкнуть или прикрыть, простите, я не успел. Я бежал, уже почти добежал, но не успел. Я виноват…

Потапов сжал кулаки и уставился в одну точку:

– Мне сказали, что Наташу нашли рядом с тобой. Она погибла, спасая раненого. Ты ни в чем не виноват, она сама решила так поступить. Она всегда такой была – готовой отдать жизнь за других людей.

Капитан вдруг встал и достал из шкафа с документами металлическую фляжку. Разлил из нее по кружкам фронтовые сто граммов:

– Помянем, не чокаясь, – сказал он и резко проглотил свою порцию алкоголя.

Зажмурил глаза, потом со стоном выдохнул, будто выпуская свое страшное горе, что грызло его изнутри каждую минуту. Посидел несколько секунд с закрытыми глазами, пока младший лейтенант откашливался после своих ста граммов. Потом резко подвинул к себе бумаги:

– Так, теперь давай к делам. Первое, ну что в списке интересного нашел?

Савельев оторопел: он даже не касался листка руками, как Потапыч узнал, что он его читал?

А тот в ответ вдруг фыркнул со смешком:

– Ты же над столом наклонился, чтобы прочитать, а с тебя грязь сыплется с ватника, как с пса дворового. Смотри, – он провел ладонью по столу и показал полоску грязи с кусочками земли, которая осыпалась с верхней одежды Алексея. – Старого опера не проведешь. Я в казарме лежу, а вижу, чем ты тут занимаешься. Так что думаешь, какие мысли появились?

– Не знаю, я же с делом не знаком, – пожал плечами младший лейтенант. – Но список украденного странный. Одни инструменты, как будто строить или огород копать собирается человек. Лопаты, ведра, мотыги. Грабителям и ворам такое ни к чему, ни продать, ни с собой в качестве оружия носить – слишком тяжелое и неудобное. Топор еще куда ни шло, ну… на худой конец молоток. А тут мотыга… Веревки… Это не грабители… вернее, грабители, но это все им нужно для какого-то другого преступления, они к чему-то готовятся. Я не знаю к чему, по списку непонятно, для чего это всё, – признался он честно.

– Хорошо, давай дальше. По поводу листовок. Почему ты агитатора искать не собираешься?

– Да нет же, нет! Собираюсь! Но я имею в виду, что поймать его трудно, три месяца уже над этим лейтенант Горченко бьется. Его надо не искать, а выманивать. Он умеет хорошо скрываться. Поэтому надо попробовать зайти с другого конца! Не нам искать, а самим стать теми, кого немцы ищут. Им ведь нужны предатели, шпионы, перебежчики, для этого же листовки распространяют! Чтобы переходили люди на сторону Гитлера, служили абверу. И мы можем сделать вид, что хотим служить, что мы предатели родины! И тогда выйдем на организаторов – тех, кто занимается печатью листовок в подпольной типографии. Ведь они могли уже кучу народа завербовать. Что, если листовки пять или десять человек раскидывают в разных местах? Они, конечно, тоже преступники, но самый главный над ними один. Он все это делает, чтобы набрать еще людей себе в помощники. Главный тот, кому нужны новые перебежчики, он все придумал, и он организовал, на него надо выходить!

От глотка спирта внутри у Алексея будто пружина распрямилась. Парень больше не стеснялся командира, а говорил открыто все, что скопилось в голове за день.

А капитан Потапов внимательно слушал каждое слово, не выдавая ничем, что удивлен умом нового сотрудника. Хотя, так же как Володя Горченко, готов был воскликнуть: «Ну Голова!»

По третьему пункту уже сам Алексей начал разговор:

– Товарищ капитан, я до того, как к вам был направлен, служил в фильтрационном лагере для советских военнопленных. Там мы проверяли тех, кто вернулся из немецкого плена, чтобы… ну, вы понимаете, не затесался предатель. У нас там был немецкий агент, он добровольно сдался, как только оказался на родине. И вообще согласился сотрудничать с абвером, чтобы вернуться назад в СССР. Но это другая история, он очень много ценных сведений сообщил, так как обучался на специальных курсах для шпионов, и там он не один был. Десятки советских офицеров, которых готовили к подпольной деятельности на территории освобожденной страны. Добровольно сдались лишь двое. Этот человек, давая показания, рассказывал, что рядом с Курском действует активная группировка коллаборационистов при поддержке фашистов. Что, если это правда? Тогда получается, на нашей территории действует целая подпольная сеть? Может быть, Белая банда – это и есть коллаборационисты, о которых он говорил? Листовки – тоже результат их деятельности? Нам необходимо действовать по всем направлениям в единой тактике, чтобы подобраться к организаторам всех этих преступлений.

Капитан Потапов поднялся и уставился невидящим взглядом в окно:

– Может быть, ты и прав, не знаю. Действительно, на нашей территории все больше и больше преступлений происходит. И все они связаны с интересами абвера. Если ты и прав, в любом случае нужны доказательства этой версии. Завтра отправляйтесь с Горченко по окрестностям. Задача – разузнать как можно больше, откуда появились листовки у жителей. Но вы должны заниматься не только этим. Во время поездки, когда будете обходить дворы, смотрите в оба. Важно замечать любую мелочь, слушать каждое слово. Что искать – пока конкретно не знаю. Тут чутьем надо обладать. Ищи доказательства своей версии, ищи следы подпольной гитлеровской организации. Это не фашисты, не немцы – слишком мы далеко от линии фронта, – но сочувствующие им вражеские элементы. Может быть, власовцы или перебежчики. Я уверен, что предатели из этой местности.

– Почему вы так думаете, товарищ командир?

– Они знали, где и что взять без лишнего шума. Ну сам представь, разве пришлый бандит или шпион полез бы наугад в чужой дом. Шуму бы наделал, свидетелей бы пришлось убирать, следов много бы оставил. Где забор сломал, где замок пришлось бы вскрывать, ведь неизвестно, у кого и где лежат инструменты. Пришлось бы шариться, шуметь, искать. И ради чего? Чтобы лопату украсть? Да он лучше из одежки что-нибудь стянет, хозяев пристукнет и все съестное вынесет. А здесь все сделано быстро, без лишней суеты. И свидетелей нет. Грабители знали, когда можно незаметно проникнуть. Они не хотят привлекать к себе внимание убийствами или криками жертв – расчет на то, что никто не заметит и не будет жаловаться властям. Даже если эта твоя подпольная организация – дело рук немецких агентов, то работают на них местные жители. Либо кто-то из местных сотрудничает с бандитами, поставляет им сведения обо всем, что происходит в округе. Постарайтесь завтра найти подход к каждому. Тогда выйдем на того, кто помогает немецким агентам.

Капитан повернулся, снова глянул в окно, будто рассчитывал что-то за ним увидеть.

– С каждым можно найти общий язык, хоть с дебоширом, хоть с ударником. У любого человека совесть есть, у некоторых, правда, она глубоко спрятана. Работа у меня такая была, участковым, совесть у людей искать. Всех не пересажаешь, да и не по-человечески это. Жизнь… она ведь разная, с голодухи воруют люди даже самые честные, от страха родных своих убивают, от водки дурные вещи творят, а потом не знают, как исправить. Приходится у каждого искать эту ниточку, за нее потянешь – а там нормальный человек, у которого и стыд есть, и совесть, и трудолюбие. Много там хорошего, главное – добраться до этого клада… Завтра поедете искать, младший лейтенант Савельев.

Но ответом капитану Потапову неожиданно было мерное сопение. После тяжелого дня и множества событий его новый сотрудник крепко уснул, положив голову прямо на стол. Одна рука у него так и лежала на агитационных листовках, будто и во время сна контрразведчик выискивал приметы и следы немецких вербовщиков.

Ефим Потапов только улыбнулся при виде такой реакции молодого организма. Сам он и позабыл уже, когда спокойно и сладко спал. Он накинул сверху на парня ватник, подложил ему под голову отрез ткани, что служил им полотенцем, и снова уселся за ворох бумаг, что ждал его на столе.

Утром Алексей проснулся в полном одиночестве. На столе белела записка от командира, крупными буквами были выведены аккуратно два слова «Скоро буду. П.». В ожидании возвращения капитана Потапова младший лейтенант успел умыться холодной водой. Потом не выдержал, сбегал на колонку, наполнил ведро до самых краев. Во дворе парень разделся до подштанников и с наслаждением, пока не было прохожих или сослуживцев, окатил себя ледяным потоком воды. Пришлось, правда, делать вторую ходку, чтобы наполнить котелок и вскипятить воду для чая. Успел он это сделать вовремя, в дверях появился командир с ворохом одежды и кульком провианта. Он вывалил на стол галеты и кругляш тушенки:

– Давай я похозяйничаю, а ты примерь одежку. Должна подойти, нашел и для тебя, и для Володи. С обувью только беда, офицерские сапоги придется сменить вот на эти, – он кинул в угол изрядно потрепанные, в дырах и заплатах кирзовые сапоги.

Савельеву очень хотелось расспросить, что за маскарад они готовят, к чему эти переодевания в гражданскую одежду. Но молчал, уже привык к сдержанному характеру своего начальника и знал, что тот объяснит все, когда придет время. Он послушно натянул на себя форму рядового – застиранную и унизанную заплатками гимнастерку, штаны, пилотку, – осталось только утеплиться таким же повидавшим виды ватником. Потапыч глянул на него своим цепким взглядом и остался доволен:

– Ну чем не пехота, как будто только что из окопа.

– Да я ведь на передовой в стрелковой роте два года отслужил, товарищ капитан. Так что почти будто свое, родное надел, – признался Савельев.

– Это хорошо, стрелять, значит, умеешь. Табельное оружие с пояса убери в карман, так, чтобы не выпирал. Огонь открывать только в самом крайнем случае. Главное правило – предателей брать живыми. Пускай отвечают за все по законам военного времени, да и обычно они сразу сдавать начинают и своих, и чужих, по цепочке от одного к десятку шпионов и агентов можно выйти, накрыть всю сеть. Но сегодня будем ловить не сетью, а на живца. – Ефим испытывал терпение новенького, посматривая искоса, как тот изнывает от любопытства, но не задает лишних вопросов. Этим ему нравился парень – умеет справиться со своим от природы живым и горячим нравом, усмиряет сам себя от необдуманных поступков.

За окном мелькнула вихрастая голова лейтенанта Горченко, рядом с ним размеренно шел Гена Махов. Нодар Гелашвили появился в отделе позже всех, он выглядел мрачным и грозным из-за черной щетины, которая за ночь покрыла его щеки почти до самых глаз. Капитан Потапов едва смог скрыть искры веселья в глазах:

– Почему снова с бородой, старший лейтенант Гелашвили? Опять у вас злодеи ночью лезвие похитили?

Нодар покосился с подозрением на гладко выбритые лица своих товарищей:

– Нет, я ее спрятал в тайник, где никто даже искать не будет, как вы и научили. Так теперь эти сволочи, – он метнул злой взгляд на Горченко и Махова, – украли брусок, не могу заточить бритву.

– Эх, старший лейтенант, как же ты будешь шпионов ловить, если поймать сволочей не можешь, – пошутил Потапов. Потом великодушно разрешил: – Хорошо, возьмешь потом мою после планерки. Последний раз. А то позывной тебе придется дать новый – «Борода».

И тут же Ефим стал серьезным:

– Все, шутки в сторону. Начинаем работать. Сегодня Горченко с Савельевым будут работать по району. Нодар, отдашь им телегу и лошадь. Работать будете под прикрытием. Вы – раненые красноармейцы из госпиталя, нашли немецкую агитку и хотите перейти на сторону Гитлера, получить денежное вознаграждение за предательство. Ищите, как связаться с вербовщиком. Форму я вам подыскал, телегу закидайте соломой, лошадь я сменял у каптера, чтобы ее не опознали, а то на ней Гелашвили уже успел прокатиться. Легенда понятная?

– Так точно, товарищ капитан, – переглянулись Савельев и Горченко.

Но Ефим неожиданно рявкнул на них:

– Почему хотите служить Гитлеру?

– Я… ну… – замялся с ответом Алексей. А Владимир замер с удивленным лицом, не понимая, что за странные вопросы задает командир.

Потапов с недовольным видом закрутил большой головой:

– Плохо, очень плохо, товарищи контрразведчики. Вам так даже ребенок не поверит, с одного вопроса посыпались. По дороге придумать крепкую легенду, почему хотите перейти на службу к фашистам. Деньги, ненависть к коммунистам, воевать не хотите – у вас должна быть понятная причина для предательства. Ясно?

– Так точно! – гаркнули оба парня во весь голос.

– Тогда выполнять приказ, сегодня все населенные пункты в направлении Сивашовки ваши. Завтра квадрат от Свиридово до Ключа. Если успеете, к старой мельнице завернете. На ночевку останавливайтесь в любой из деревень, агент может выйти с вами на связь в темное время суток, а может понадобиться пара суток, чтобы до него дошла информация о вас. Поэтому придется несколько дней быть на виду, чтобы он мог вас легко найти. В отделе не появляйтесь, связь держим через шифровки до моего приказа. Горченко введешь в курс Савельева о тайнике для шифровок. Лошадь с телегой привязана за домом к дереву. Вперед, на задание.

И оперуполномоченный отдела СМЕРШ, младший лейтенант Савельев, отправился на свое первое задание. Вернее, его повезла скрипучая телега со смирной рыжей кобылой, которая послушно меняла направление по первому движению вожжей, но при этом никак не хотела прибавлять ходу. Переодетый в форму рядового пехоты напарник Алексея по секретному заданию Володя Горченко сразу же улегся поудобнее на соломе, которой была завалена телега.

– Как думаешь, Голова, какую легенду выдумать, почему я к Гитлеру хочу перейти? Вот ничего на ум не идет, почему люди предателями родины становятся. Чтобы получить рейхсмарки? Да на кой они мне, что же я на них в советском государстве куплю? А вот еще с именами… Может, нам имена другие взять? Подпольные?

– Нет, лучше не надо, запутаемся. Так и будем Володя и Алексей, и без этого в голове сумбур, – остановил его болтовню Савельев. – А по поводу предательства… ну, я думаю, что, в общем, расскажу, что я против коммунистической партии. Что родителей раскулачили и сослали, поэтому хочу теперь быть на стороне врагов советской власти. Ну, чтобы Гитлер свергнул Сталина и всех вернул, кто в ссылке или в лагере. Вот, из-за родителей. А ты что решил? Ты ведь худой, скажи, что голодать устал, хочешь, чтобы кормили хорошо.

– Да как это, за кусок хлеба, что ли, я родину продать готов? – взвился Владимир.

– Это же не по-настоящему, – успокоил товарища младший лейтенант. – Это легенда, чтобы нам поверили. Так нужно, у каждого оперативника, который внедряется в преступную среду, есть своя легенда, как он стал преступником. Иначе тебя быстро разоблачат, ничего не узнаешь и задание провалишь.

– Ладно, – легко согласился с сослуживцем Горченко. – Тебе виднее после школы милиции. Эх, жаль, я на инязе учился, ничего такого не знаю.

– Так ты немецким владеешь? – обрадовался Савельев.

– Конечно, я так в контрразведку и попал. Сначала в штабе был переводчиком, потом полгода во фронтовой разведке, а потом меня сюда перевели.

– Так можно тогда твою легенду дополнить, что ты немец по происхождению, вот и хочешь в Германию переехать. Тогда имя придется и правда выдумать, чтобы поверили, что ты настоящий немец. Советский немец.

– Аппельбаум, – мгновенно ответил Горченко. – Это фамилия моей учительницы. Она соседкой нашей была, а родители работали на заводе сутками, меня под ее присмотром постоянно оставляли. Я вот так немецкий и выучил уже в семь лет, мы с ней дома только на нем разговаривали, чтобы практика постоянная была.

Так они незаметно проехали почти десять километров до ближайшего села – Горячий Ключ. Уже на подъезде внимательный Алексей вдруг натянул вожжи и всмотрелся в жидкую россыпь деревьев:

– Эй, кто там. А ну выходи!

Контрразведчики переглянулись между собой. Горченко первый сунул руку в карман, где лежал его табельный пистолет, и легко соскочил с телеги:

– Эй, выходи, не бойся. – Он сделал несколько стремительных шагов к сгрудившимся в черное кольцо деревьям, кинув вполголоса напарнику: – Прикроешь.

Между стволами кто-то зашевелился, рука в кармане уже потянула за язычок предохранителя, как на свет показался старик с холщовым мешком на спине:

– Ох, ребятки, напугали. Как давай стращать, кричать. А у меня живот прихватило в дороге, вот там пристроился опростаться. А тут вы грозитесь, выходи – и все. Кое-как успел портки натянуть. – Старик подошел поближе, Алексей повернулся к нему, пытаясь рассмотреть получше. Но из-за мохнатой огромной шапки, с которой свисала потрепанная овчина, лицо было плохо видно, а внизу дыбом торчала большая седая борода.

– Так давай мы тебя подвезем, отец, – Владимир подхватил мешок и закинул на телегу.

Старик полез следом:

– Да, ребятки, мне тут через поле удобнее, ну давайте прокачусь с вами до моста, а оттуда напрямки в Красилино к дочке побегу. Через поле до мельницы и потом в горку подняться, да буду на месте. Кружить по дорогам своими ногами я уже привык. Животины давно нету – как немцы пришли, так вся враз закончилась… А вы куда путь держите?

– Да куда придется, – Горченко помахал листовкой в воздухе. – Листочки вот такие собираем.

– Это для чего же они вам? – удивился дед. – Видал у соседей, да что там написано не осилил. Глаза совсем слабые стали, к дохтуру надо в город, чтобы окуляры мне прописал. Так сейчас и нет докторов-то, все на фронте.

Савельев хоть и сидел спиной к их попутчику, внимательно слушал каждое слово старика, прислушивался к интонации. Что-то внутри неприятно скребло его, ощущение – будто камешек попал в сапог при ходьбе и натирает, не больно, но так цепляюще. Тем временем артистичный лейтенант Горченко как по нотам исполнял свою роль:

– А я тебе так расскажу, что там написано. Что немцы денег дают тем, кто на них служит, кормят хорошо, одежду выдают, паек продуктовый богатый. И лечат еще, у них доктора имеются. Так что предложение хорошее, можно и подумать. Да ведь, отец? – и Владимир заговорщически подмигнул старику.

Тот пожал плечами:

– Да ну их, басурман, скотов гитлеровских, своей земли мало, на нашу полезли.

– Да ты на меня посмотри, отец, разве я похож на скотину? – Горченко привстал даже, давая возможность себя рассмотреть.

– Да вроде нет, – старик смутился, не понимая, куда клонит молодой человек. – Молодой, при погонах. Одна беда – худой как палка.

– А я, отец, немец. И фамилия Аппельбаум, вот так-то. Немец немцу рознь, мы знаешь, какие аккуратисты и хозяйственные. Умеем жить хорошо, так что зря ты ругаешь Гитлера. Может, лучше жили бы, ели хорошо, одежду хорошую носили и ехали бы сейчас на машине, а не на телеге. Немецкие инженеры машины делают на века, к ним все цари российские на обучение ездили.

– Ушли фрицы с земли нашей – и ладно, чего про них говорить, – раздраженно отмахнулся пожилой мужчина.

Ему явно не нравился разговор, а вдохновленный своим удачным притворством контрразведчик постоянно возвращался к разговору о немцах:

– Так вернутся, в листовке написано, что Красная армия скоро сложит свое оружие. Мы тут в тылу сидим, в госпитале, и не знаем, что там на передовой творится.

– Вот тут мне, до поворота не надо, – старик вдруг подхватил свою поклажу и прямо на ходу спрыгнул с телеги. Даже не поблагодарив, он ринулся в кусты у дороги, а потом затопал по тропинке, которая вела через заросли к старому мосту.

Владимир торжествующе зашептал:

– Видел, как я удочку закинул? Он сразу побежал!

Но Алексей раздосадованно высказал ему:

– Мы даже его имя не узнали, расспросить толком не успели! Вдруг он видел что-то, а ты насел на него с этими разговорами за власть Гитлера, вот он и сбежал. Надо вопросы задавать, слушать, интересоваться, кто чего видел или слышал про эти листовки.

Владимир насупился:

– Ну я же по легенде действовал, как и договорились. Сам-то ты ни слова не сказал.

– Да, Володя, ты не обижайся. Давай не сразу в лоб будешь рассказывать про то, что мы к гитлеровцам завербоваться хотим. Ну сам подумай, разве о таком случайному прохожему рассказывают? – Савельеву было неловко, что не сдержал себя и от азарта, бурлящего внутри, высказал напарнику свои мысли, и он предложил: – Давай ты будешь говорить, а я – слушать. У тебя хорошо получается, даже я поверил, что ты настоящий Аппельбаум. Просто похитрее действуй, расскажи сначала, как в госпитале нас плохо кормят, что вот ищем по деревням работу за еду. Точно! На лошади предложим перевезти что-нибудь за продукты, а там уже и можно к листовкам переходить.

Горченко в ответ на инициативу напарника ничего не сказал, только кивнул, внутри все еще полыхала обида от того, что новичок высказал ему свое недовольство, хотя сам в отделе работает всего второй день. Правда, долго обижаться Володя не умел, поэтому, когда они подъехали к крайним избам в Горячем Ключе, он уже позабыл о коротком споре. Он снова высматривал кого-нибудь, с кем можно провести оперативную работу, поговорить и запустить дезинформацию о том, что молодые красноармейцы ищут контакта со шпионами немецкой разведки. Но, как назло, в поселке было пустынно, только детские головенки иногда мелькали за заборами, да любопытные взгляды провожали телегу с контрразведчиками. Самый смелый из детворы выскочил на дорогу и побежал рядом с неспешно катящейся повозкой:

– Дядя красноармеец, угости галетами! – выкрикнул смельчак, но тут же отстал, потому что наткнулся на хмурый взгляд возницы.

Владимир же, наоборот, подмигнул мальчишке:

– Сами ищем, чем бы поживиться. Есть тут у кого шабашка за харчи?

Постреленок ткнул грязным пальцем в конец улицы:

– Харчи у Авдеихи водятся, но она жадная, воды не поднесет просто так.

– А мы не за просто так, – снова подмигнул мальчишке красноармеец. – А за честный труд, – он двинул напарника в бок. – Поворачивай, кажется, повезло нам с тобой.

Телега остановилась у завалившегося на бок забора, Горченко с сомнением глядел на двор:

– На логово шпиона не похоже, скорее, на развалины какие-то.

Зрелище и вправду было печальным – все постройки во дворе потемнели и покосились, напоминая гнилые зубы. Сам дом смотрел на прибывших мрачными закопченными окнами, такими грязными, что увидеть, наблюдает ли за ними кто-нибудь изнутри, было невозможно. И поэтому Володю сразу обуяли сомнения: неужели здесь разместилась подпольная организация или действует ячейка абвера?

А вот второй оперуполномоченный тихо зашептал, чтобы никто не мог услышать его:

– Посмотри, дом огромный, значит, хозяева раньше жили хорошо. Во дворе куча построек, держали большое хозяйство, а потом все закончилось. Нет, Володя, у меня есть предчувствие, что здесь живут непростые люди.

Они прошлись по двору, постучали в дверь. Но никто ее не открыл, лишь за окном женский, словно треснувший голос злобно выкрикнул:

– Пошли вон, нечего тут двери ломать!

Владимир с Алексеем переглянулись. Савельев едва заметно кивнул – давай, твой выход. И Володя потянулся к окну:

– Извините, женщина, не бойтесь. Мы просто ищем, как бы подзаработать немного харчей. Только скажите, любую работу сделаем. У нас телега с лошадью есть, может, вам что-то увезти или привезти надо? Много не возьмем, крупы нам жменьку или картохи с пяток.

– Ишь ты, какие, – в щели между рамами заблестел глаз и показался длинный нос. – А что, в Красной армии не кормят, что ли, защитников родины?

– Так это тех, кто на передовой. А мы в госпитале лежим после контузии, – тяжело вздохнул Горченко. – Там с кормежкой тяжко.

Поднажал вслед за ним и Алексей:

– Ну так что, есть у вас работа для нас? Вы побыстрее думайте, нам к вечеру надо вернуться назад, на телеге грязное белье перевезти в прачечную, а лошадь потом еще мыть и чистить на конюшне. Если не надо ничего, так и говорите, мы дальше поедем.

Показалось узкое бледное лицо с глазами-буравчиками, которые так и шныряли сверху вниз, изучая непрошеных помощников. Старуха раздумывала несколько секунд, а потом решилась:

– Ну, горстка крупы найдется. Дров мне надо наготовить. Там через улицу овраг, дерево там рухнуло. Хорошее, сухое, с него целый воз дров выйдет. Привезите сюда и нарубите, заберете крупу.

– Свари ее только, бабка. Нам печки с котелками в госпитале не выдают, – буркнул Савельев и потащил своего напарника за рукав обратно к их повозке.

Недовольный Владимир снова едва сдерживался, чтобы не возмутиться во весь голос. Он яростно зашептал:

– Зачем ты согласился?! Ты представляешь, сколько времени мы потеряем на эту старуху? Зачем нам возиться с этими дровами?

Младший лейтенант молчал, не знал, как объяснить своему напарнику по оперативной работе, что чувствует. Внутри у него будто громко тикал будильник, отсчитывал минуты до какого-то открытия, которое вот-вот произойдет с ними. Алексей не мог назвать эти ощущения, но понимал, что не зря они оказались на заброшенном подворье у недружелюбной Авдеихи.

Они быстро добрались до оврага, где при виде огромного ствола Горченко снова повернулся к товарищу:

– Да мы до утра с ним будем возиться! «Голова», ты, конечно, соображаешь хорошо, но здесь ты дал маху.

Савельев виновато попросил:

– Ну, Володя, давай задержимся. Не знаю я, как тебе это объяснить, но с этой старухой что-то не так. Двор и дом у нее огромные, а живет одна, и все такое разрушенное. Только даже дети в Горячем Ключе знают, что у нее бывает еда. Понимаешь? Помочь ей некому, откуда она берет провиант?

– Да уж, младший лейтенант Савельев, твоя интуиция нам горб обеспечит, а не орден, – проворчал парень, но все же принялся обматывать веревкой большое сухое дерево, чтобы затянуть его на телегу.

Почти час у них ушел, чтобы доставить бревно на двор Авдеихи и начать его распиливать на чурки и поленья. Запыхавшийся от тяжелого труда Горченко все бубнил себе под нос, пока они орудовали пилой. Казалось, его напарник ничего не замечал, он с головой ушел в размышления: «Пила хорошая, крепкая, да и топор просто загляденье. Почему немцы при отступлении или оккупации не отняли у нее добротные инструменты? Ведь фашисты тащат все подряд, особенно сейчас, при отступлении, когда армия вермахта уже подрастеряла свою мощь и подготовку. Денег у Гитлера на финансирование нет, кормят, одевают солдат и офицеров все хуже, вот они грабят местных, забирая любое мало-мальски хорошее имущество. Да и вообще, большой дом, качественные инструменты, много построек. Все указывает на то, что старуха живет зажиточно и лишь создает видимость нищеты и разрухи».

Из раздумий его вывел скрипучий голос:

– Этак вы до утра возиться будете, еле шевелитесь, словно дохлые.

Владимир отозвался на ее ворчание мгновенно:

– Так говорю же, кормят плохо, откуда силы возьмутся? Думаешь, за радость, что ли, побираться да за еду работать?

– Ничего, так оно и должно быть, – неожиданно включился в разговор и младший лейтенант Савельев. – Без труда не бывает урожая, так отец мой говорил. А он трудиться умел, стадо в десять коров держали, свиней, птицу, поле пахали огромное и огород в три раза больше, чем здесь. Так что не ной, что живешь плохо, а то отправят в лагерь за антисоветчину. Проходили уже такое, раскулачили враз.

Старуха молча бродила по двору, собирая щепки в металлическое ведро, чтобы потом ими растапливать печь. Она не сказала ни слова, но Володе не надо было даже поворачивать головы, чтобы почувствовать ее внимательный взгляд. Пожилая женщина лишь делала вид, что увлечена работой по хозяйству, на самом деле она изучала гостей и прислушивалась к их разговору.

Понятливый лейтенант Горченко мгновенно подхватил инициативу, поняв, куда клонит его товарищ. Он покачал головой и строго сказал:

– Советская власть и не за такое посадит. Уж я-то знаю, отец в лагере из-за фамилии. Как война началась, так сразу забрали энкавэдэшники. Ни суда, ни приговора, лишь за то, что он Аппельбаум, вот и вся вина.

– Ладно, болтай меньше, – оборвал лейтенанта Савельев. – Нам еще назад ехать.

Он все больше сомневался, правильно ли поступил. Солнце уже садилось, на горизонте была багровая закатная полоса, им пора было, согласно легенде, уезжать из Горячего Ключа. План на сегодня они не выполнили, не побывали с обходом в других населенных пунктах и ничего не разузнали о листовках. Упрямая старуха же не велась на их провокации и лишь молча слонялась вокруг, не вступая с ними в антисоветские разговоры. Алексею хотелось отбросить топор, развернуться и уехать дальше на поиски распространителя листовок. Его останавливал только подозрительный вид Авдеихи, и он никак не мог ни себе, ни напарнику объяснить, что в ней не так. Но длинным носом и осторожными, крадущимися движениями старуха напоминала парню лису, которая кругами ходит вокруг добычи, выжидая удобного момента, чтобы напасть. Она то высовывалась в окно, то выходила на крыльцо, то принималась бродить по двору, при этом не разговаривала со своими работниками, только скрытно изучала их со стороны.

Вдруг стукнула рама закопченного оконца:

– Готова каша ваша. Давайте в избу, завтра доделаете.

Парни, не выдавая своего удивления, оставили работу и прошли по скрипучему крыльцу и полутемным сеням в дом. В просторной кухне их ждали маленький чугунок с запаренной кашей да две деревянные ложки. Владимир наклонился над посудиной, и на его лице отразилось разочарование, порции не хватило бы даже ребенку, не то что двум взрослым мужчинам после целого дня тяжелой работы. Старуха суетливо крутанулась около печи:

– Завтра приедете работу доделать, картохи наварю.

Они молча зазвенели ложками по стенкам котелка, каша провалилась в желудки за пару минут. После ужина Савельев вдруг бросил товарищу:

– Давай сюда листовку. Курить страсть охота как, а мне самокрутку не из чего смастерить.

Владимир сначала бросил удивленный взгляд на Алексея, который не курил и даже не имел при себе махорки. Сунул было руку за пазуху, достал измятый листок, а потом просиял от догадки, сообразив, куда клонит его напарник. Сразу же нахмурился и прижал лист к груди:

– Чего придумал, она нам нужна! Как потом докажешь, что мы по призыву листовки пришли, никто не поверит нам, – он перевел хмурый взгляд на замершую от напряжения старуху и буркнул: – Молчи давай, нашел место, где язык распускать. Не дам, ищи себе другую бумагу. А листовку не отдам ни за что, куряка.

Они еще несколько секунд посидели, потом поднялись и под тяжелым взглядом Авдеихи направились к двери. От долгой работы болели все мышцы, Алексей едва сдерживал стон. Но уйти им пришлось, снаружи уже начало смеркаться, и повода дальше находиться рядом с домом старухи не было. Савельев лишь сухо вместо прощания сказал:

– Завтра приедем спозаранку, остальное допилим.

Женщина кивнула в ответ и исчезла за дверью. Парни шли к телеге, не оглядываясь на грязные окошки. Алексей с каждым шагом все больше впадал в уныние – неужели все было напрасно? Неожиданно дорогу им перегородила маленькая фигурка, в темноте невозможно было разобрать, кто это, мальчик или девочка. Ребенок в обмотках с головы до ног тонко попросил:

– Дяденьки солдаты, а мне можете дров напилить?

Савельев хотел сначала отказаться, до того горели огнем кровавые мозоли на руках, но вдруг понял, что слишком вжился в роль беспринципного и наглого красноармейца, который ищет только выгоду. Он наклонился пониже к ребенку:

– Темно ведь, сейчас не видно ничего. Есть у вас керосинка, чтобы подсветить?

Малышка закрутила головой:

– Нету керосину, и лампы нету. Мамка болеет, не встает третий день. Мне печку растопить надо, напоить ее кипятком, и чтобы согрелась. Холодно ей, я половиками ее укрыла, а ей все холодно.

Володя охнул от слов девочки и без раздумий взял ее за руку:

– Веди, где твой дом. Сейчас поможем.

Они свернули в темный проулок между двумя домами, потом повернули налево и оказались рядом с крошечной постройкой, у которой крыша прохудилась и зияла огромными дырами. Алексей толкнул незапертую дверь и оказался в маленькой комнате, где на лавке тяжело дышала женщина. Он не мог рассмотреть ее лица, подошел только поближе и коснулся лба – под пальцами пылала жаром сухая кожа. Хозяйка домика была больна и уже, кажется, потеряла сознание. Он наклонился к малышке:

– Послушай, мы можем нарубить тебе дрова, ты растопишь печь, но маме это не поможет. Ей надо срочно в больницу, понимаешь? Ты можешь пока пожить у соседки? Мы отвезем твою маму в Железногорск в госпиталь, к врачам, тебе нельзя будет находиться с ней.

Девочка снова отрицательно покрутила головой, тонкие плечики задрожали от рыданий, по лицу потекли слезы, хотя плач ее был беззвучным, до того она привыкла за годы оккупации сдерживать себя.

Горченко ткнул Савельева в бок:

– Ну, «Голова», что делать будем?

Тот решительно предложил:

– Отвезем ее мать в больницу сейчас, девочке натопим печь, воды согреем. А завтра с утра привезем ей еды, получим паек и привезем.

– Так мы что, опять в Горячий Ключ поедем этой противной старухе дрова пилить?! Нам Потапыч головы оторвет за то, что не пойми чем занимаемся, – возмутился Горченко.

– Нет, завтра будем действовать как договаривались. Ошибся я с этой Авдеихой, – с досадой признался Савельев. Он на секунду задумался. – Может, она все-таки возьмет ненадолго девочку к себе? Все-таки ребенок совсем еще маленький, неужели откажется?

Девочка вдруг вскрикнула:

– Нет, не надо, не надо к ней! Я одна буду, пожалуйста! Я смогу одна сидеть, пока мама не вернется. Я не хочу умирать! Не хочу, чтобы меня расстреляли!

Она неожиданно замолчала, зажав рот ладошкой. Алексей опустился на корточки, чтобы видеть лицо девочки:

– Ты почему так боишься? Что случилось?

Малышка отчаянно замотала головой и закрыла рот ладонями еще плотнее, явно в ужасе, что выдала какую-то тайну. Алексей ласково отвел ее ручонки вниз, погладил по голове:

– Не бойся, я не трону тебя и наказывать ни за что не буду. Расскажи, чего ты так испугалась.

Дрожащая девочка прильнула к его плечу:

– Только не расстреливайте меня и маму, пожалуйста! Не убивайте! Не убивайте!

Младший лейтенант терпеливо выждал, пока девочка успокоится. Потом повторил:

– Обещаю, что ни ругать, ни расстреливать тебя не буду. Почему так испугалась Авдеихи?

Сквозь всхлипы малышка рассказала, что вызывало у нее такой страх:

– Я на прошлой неделе пошла к ней, хотела мамины валенки поменять на еду. Мы неделю ничего не ели, до этого мама в поле ходила или в лес, кору собирать, колоски. А потом заболела, я сама ходила, но ничего не нашла. Я взяла валенки и решила поменять у Авдеихи на картошку. Зашла к ней в дом, искала ее, искала. Там подпол был открыт… и я … я… решила взять… просто взять картошки. Очень кушать хотелось, очень! Полезла, а там бумажки лежат стопками, Авдеиха там была. Она мне уши накрутила и велела молчать про то, что увидела, и сказала, что меня расстреляют, если кому-нибудь проболтаюсь.

Девочка снова задрожала в приступе отчаянного плача, а контрразведчики переглянулись между собой.

– Вот что, ты нас подожди в доме, – попросил Савельев малышку. – А мы вернемся и заберем вас с мамой в город. Пока мама будет в больнице лежать, ты в интернате побудешь. Как выздоровеет, так тебя обратно заберет. А сейчас подожди нас, мы ненадолго.

Вернувшись к телеге, Савельев повернулся к товарищу:

– Ну что, надо ее брать, старуху. У нее в подполье хранятся немецкие агитационные листовки, она и есть наш распространитель.

– Конечно, брать, прямо сейчас! – горячо поддержал Савельева Володя.

Они приготовили табельное оружие и медленно, пригибаясь, снова направились к дому Авдеихи. Село уже спало, ни в одном окне не было видно света керосинки или отблеска топящейся печи. В сумерках они двумя тенями прошли по двору, приблизились к крыльцу.

Горченко предложил:

– Вот что, я первый пойду. Вдруг у нее там в подполе не только листовки, а власовцы сидят? Ты прикрывай.

– А как внутрь попадем? – Алексей едва успел спросить, как Владимир в два шага поднялся на крыльцо и толкнул дверь. Но та оказалась заперта на прочный засов.

– Сейчас ногой выбью, – решил лейтетант Горченко.

Но Алексей остановил его:

– Не надо, пока ломать будем, вдруг сбежит? Сейчас темно, уйдет огородами. Тогда организаторы будут знать, что мы их ищем. Нет, давай хитрость применим.

Он принес стружки, которые валялись после их дневной работы, рассыпал их на подоконнике и чиркнул спичкой. Небольшое пламя мгновенно занялось, отразившись в окнах багровыми языками.

– Пожар, пожар! Открывайте, дом горит! – со всей силы застучал он в двери.

Изнутри что-то упало, потом старуха зашаркала ногами. Она грохнула засовом и распахнула дверь:

– Где горит? Ох ты ж, пожар!

Пожилая женщина кинулась было к подоконнику, где тлели стружки, но Владимир удержал ее за плечо.

Младший лейтенант Савельев одним движением скинул угольки вниз и затоптал их:

– Гражданка, пройдемте внутрь. Народный комитет обороны, оперуполномоченный отделения СМЕРШ Савельев.

Авдеиха закрутилась словно уж:

– Чего это, какой такой оперуполномоченный? Вы что это, ребятки, над старухой пошутковать вздумали? Обиделись, что картошки не дала? Так берите, берите, я достану сейчас. Сколько надо берите, только не трогайте! Пощадите старуху!

Алексей подтолкнул ее к большой комнате, там приказал:

– Ну что стоишь, давай собирай котомку. Повезем тебя.

– Куда, зачем? – Авдеиха жалась к печке.

– Ну как куда, к Гитлеру… Ты к нему же служить собиралась и других агитировала. Так что поедешь, как и хотела, прямиком к фашистам, – Савельев оттеснил старуху к печке, чтобы она не могла кинуться в дверь или окно. Приказал напарнику: – Ищи, где у нее в хате вход в подполье.

Горченко осмотрел пол в большой комнате, потом обошел остальные. Из сеней раздался его радостный крик:

– Нашел! Свет нужен!

– Осторожно, не открывай один, – успел выкрикнуть Алексей.

Он подумал, что надо связать немецкую шпионку, чтобы не сбежала. И только потом открывать крышку погреба – вдруг там засели агенты абвера, которые снабжают Авдеиху листовками? Договорить он не успел, грохнула крышка, закрывающая вход в подполье, застучали сапоги Горченко, спускающегося в подпол, а у самого лейтенанта вдруг будто граната в голове взорвалась от сильного удара Авдеихи, который она нанесла чугунком. Он вскрикнул, упал на колени, но успел ухватить старуху за подол. Она семенила уже к двери, но от резкого рывка тоже с размаху завалилась на дощатые половицы. Встала на колени и неловко поползла к выходу. Из подполья выскочил Горченко и кинулся к товарищу:

– Алешка, живой? У тебя кровь!

– Держи ее, – простонал Савельев.

Старуха уже была у двери и, опираясь на стену, поднималась на ноги. Владимир нагнал ее и без всяких церемоний повалил на пол. Заломив ей руки за спину, перетянул их своим ремнем. Потом снова бросился к Савельеву:

– Кровь, у тебя голова разбита! Не шевелись, – он схватил какую-то тряпицу и аккуратно промокнул струйку, которая стекала из раны на голове.

– Ничего, ничего, сейчас станет полегче, – Алексея снова охватила дурнота и головокружение. Стены старого дома качались из стороны в сторону, будто при землетрясении, а от каждого движения перед глазами вспыхивало белое пятно. Но он нашел в себе силы спросить:

– Что там в подполье? Что обнаружил?

– Листовки! – радостно выкрикнул напарник. Не меньше тысячи, лежат в ведрах и корзинах. А еще железяки – думаю, это твоя типография подпольная. Нашли ее, Алешка!

– Надо погрузить типографию в телегу… Хотя нет, мы же еще свидетельницу повезем и маму ее… Ее в госпиталь доставить надо, – мысли у Алексея путались. Он с трудом сделал несколько шагов, но от помощи напарника отказался: – Не надо, тащи эту предательницу в телегу. Ноги ей еще веревкой перевяжи, чтобы не сиганула с телеги!

Сам он снова шел с огромным трудом, опираясь на забор. В голове гудело и разрывалось от боли, однако Савельев упорно передвигал ноги в сторону повозки. Его товарищ успел собрать весь груз, который им надо было доставить в город. Когда младший лейтенант добрался до калитки, в телеге уже скорчилась старуха, а рядом с ней лежали части типографии, завернутые в вязаный половик. За то время, что Савельеву понадобилось, чтобы медленными шагами добраться до телеги, Володя успел принести хрупкую женщину и уложить на дно телеги. Рядом с несчастной пристроилась маленькая свидетельница, которая с боязнью посматривала на связанную Авдеиху. Алексей с трудом приткнулся на краю повозки, опустил горящую, словно в огне, голову на пучок соломы, а его напарник теперь пристроился на место возницы. Лошадь дернулась и потащила тяжелый груз, застучали копыта, замелькали звезды над головой. Прохладная маленькая ладошка вдруг погладила по лбу контрразведчика:

– Ничего, потерпи. До свадьбы заживет.

Девочка наклонилась над раненым и подула, стараясь облегчить его боль. От ее теплого дыхания и чистосердечной заботы голова вдруг перестала раскалываться на части. Савельев сжал маленькую ручку и прошептал:

– Спасибо. Теперь точно заживет.

Глава 4

Следующая летучка в отделе СМЕРШ состоялась уже через сутки. Капитан Потапов, хмурый, с воспаленными от недосыпа глазами, зачитывал приказ:

– Объявить благодарность младшему лейтенанту Савельеву и лейтенанту Горченко за поимку немецкого шпиона, – он отодвинул от себя депешу. – От себя лично тоже благодарю, товарищи. Это для начала. А потом буду ругать, как начальник. Что за самодеятельность вы устроили, нарушили все правила оперативных действий? Я вас двоих отправил вместе, чтобы вы друг друга прикрывали. И что у нас тут вышло? Увидели листовки в погребе, побросали все, позабыли об осторожности. Лейтенант Горченко, а если бы чуть посильнее гражданка Адвеева ударила твоего товарища? Что было бы? Тоже благодарность, но посмертно объявили бы?

Владимир опустил глаза, не в силах посмотреть на своего напарника. Алексей сидел бледный, голова его была налысо обрита и замотана толстым слоем бинтов.

Потапыч тяжело вздохнул:

– Вы поймите, ребята, прикрытие, осторожность, – не на бумажке, не на словах должны быть, а во время оперативной деятельности. Каждую минуту. Всегда. И цена ошибки – смерть вашего товарища. Запомните, мы не на передовой, но у нас тут идет война. Настоящая, с потерями, с победами и поражениями, незаметная для многих. Но вы теперь знаете, насколько она опасная.

Он замолчал на несколько секунд, чтобы его подчиненные смогли осознать слова командира. Володя выдавил из себя:

– Прости меня, Алеша… То есть товарищ младший лейтенант. Я обещаю, я даю слово офицера и коммуниста, что больше такой ошибки не допущу. Никого из своих боевых товарищей не подведу.

Капитан Потапов поддержал его кивком и продолжил:

– Задержанная ваша, гражданка Авдеева, сотрудничать с советской властью отказывается. Хотя набралось много доказательств ее вины – типография, маленькая свидетельница, которая видела огромное количество листовок в подвале дома Авдеевой. Да и биография у нее сомнительная. Я съездил в Горячий Ключ, поговорил с ее односельчанами, они подписали на нее характеристику. Женщину раскулачили с приходом коммунистов, муж в ссылке, сын был прислужником у немцев. Она сама часто высказывалась против советской власти и коммунистов, поддерживала немцев во время оккупации. В доме у нее жили несколько немецких офицеров, она их обстирывала, готовила. И, скорее всего, доносила обо всех соседях, так как неоднократно после ссоры с ней люди были повешены или расстреляны гестаповцами безо всяких формальных обвинений. Так что правильно вы поняли, кто занимался фашистской пропагандой, и взяли ее вместе с оперативной типографией. Прокламации изъять, к сожалению, мы не смогли.

– Почему? – удивленно воскликнул Алексей, который провел почти целые сутки в госпитале и совсем выпал из рабочего процесса.

Потапыч нахмурился:

– Днем после того, как вы увезли Авдееву в Железногорск, ее дом кто-то поджег. Это значит, что у нее есть сообщники, а у этой подпольной организации осведомители, которые сообщили о задержании предательницы. Дом сожгли, чтобы уничтожить улики. Наверняка, кроме листовок, там было еще много важного для диверсантов, что могло указать на место их нахождения. Но в любом случае версия младшего лейтенанта Савельева о существовании подпольной организации немецких агентов на нашей территории оказалась рабочей. Я хотел, чтобы вы тихо собрали улики, доказательства. Нашли возможность подобраться поближе к диверсантам. Но вышло иначе. Есть у меня задумки, где могут укрываться бандиты. Местные в Горячем Ключе мне рассказали, что часто стали видеть свет на старой мельнице. Она давно уже не действует. Туда, конечно, на ночевку заглядывают парочки, бродяги, залетные товарищи, но больше одного-двух дней не задерживаются. Она стоит на реке, и в самом здании без печки там очень сыро, холодно. А вот последние две недели жители Горячего Ключа, а также совхоза «Ударник» регулярно видят там огоньки или дым. Поэтому объявлю о подготовке операции по захвату бандитов на старой мельнице. Операция называется «Луч». Главный штаб нашу инициативу согласовал, я уже отправил шифровку. Операция «Луч» запланирована на завтрашнюю ночь.

– Почему такое название? – хором спросили Алексей с Владимиром.

– Позже объясню, – капитан Потапов уже поднялся со своего места. – Завтра утром будет общее собрание для всех сотрудников отдела. В операции также будут участвовать Гелашвили и Махов. Мы не знаем, сколько человек в банде и как они вооружены. Поэтому выставим все силы, которые у нас есть. С утра отправляйтесь в оружейку, с собой берем автоматы. Потом проведем общее собрание. Расскажу, как будем действовать. Сейчас вольно, отдохните хорошенько перед операцией, выспитесь. Нас ждет трудная ночь.

Савельев поднялся со своего места, подскочил и Владимир:

– Алеша, давай опирайся на меня, помогу дойти.

– Нет, спасибо. Уже голова не кружится, – младший лейтенант сделал несколько уверенных шагов к выходу.

Но Горченко пристроился рядом, им предстояло шагать в общую казарму, где у отделения СМЕРШ было несколько коек для ночевки. Вид у Владимира был виноватый, через несколько метров он решился заговорить:

– Прости меня, Алеша. Мне стыдно так, что я тебя бросил один на один с Авдеихой. Кинулся, как дурак, в этот подвал от радости, что мы листовки нашли, обо всем позабыл. Лучше бы она меня по голове саданула.

– Так бывает, Володя, ты не вини себя. У нас работа такая, – Савельев протянул товарищу ладонь и крепко пожал. – Спасибо тебе, мы с тобой – сила!

Горченко просиял:

– Ох, я так переживал. Думал, как же мы дальше будем вместе работать.

Савельев поинтересовался:

– Как там девочка, соседка Авдеевой? Маме ее лучше, не узнавал в госпитале?

Владимир зачастил, рассказывая все, что произошло, пока его напарник лежал на больничной койке:

– Маша Струкова, зовут ее так, в интернате на время, мама ее пришла в себя. Но пока еще в тяжелом состоянии, воспаление легких у нее было. Я с Машей сам в госпиталь ходил, чтобы она маму навестила. И к тебе хотел зайти, но врач не разрешила, сказала – нужен покой. Белая банда затихла, больше грабежей не было. И с бомбежками тихо, Гелашвили и Махов сегодня на железной дороге весь день провели. Машиниста допрашивали и диспетчеров, дежурного по вокзалу.

– Нашли какие-нибудь зацепки?

Горченко развел руками – не в курсе. А молодой оперуполномоченный задумчиво проговорил:

– Странно это, затихли все сразу после ареста Авдеевой. Значит, все связаны, банда и бомбардировки, есть у этой сетки центр, паук, который ее плетет. Затаился теперь, понял, что мы по следам его идем.

А товарищ вдруг поинтересовался:

– Алешка, хотел спросить у тебя, не страшно завтра в операции участвовать?

Товарищ ответил вопросом на вопрос:

– Боишься?

Тот пожал плечами, но было заметно, что он рад поделиться с другом своими переживаниями:

– Немного. Знаешь, я на передовой ведь почти не был, когда в атаку идешь в цепи прямо на врага. В штабе, а потом во фронтовой разведке. Там такого нет – чем тише работаешь, тем больше шансов назад вернуться. И не знаю даже, чего завтра ждать. Ты в таких операциях участвовал?

Алексей вспомнил свою стажировку в отделе милиции в довоенное время:

– Было дело, брали двух грабителей и их подельника, который сбывал награбленное. Они в отдельном доме жили и туда добычу всю сносили. Вот там их брали, пять человек в окна и двери проникли, преступников сразу лицом в пол уложили. Еще пятеро милиционеров из участковых, и я в том числе, прикрывали их. Оружие нам выдали, расставили по всему периметру. Если бы преступники оказали сопротивление или смогли сбежать, то наша задача была прийти на помощь товарищам или остановить беглецов.

– Десять человек против троих… – протянул Владимир, – а мы будем впятером, а сколько их на старой мельнице засело – неизвестно.

– Так мы же на всякий случай в засаде сидели, – пояснил Савельев. – Считай, пять человек хватит. Да и знаешь, Володя, я на передовой три года был в стрелковой роте. В атаку ходил сколько раз – не счесть. Так вот главное там – идти и свой страх не показывать, все екает внутри: вот ведь они, пули, прямо в тебя летят, мины под ногами рвутся… А ты идешь, кричишь и стреляешь во фрицев. Смерть, если захочет, везде тебя найдет. Наперед не набоишься. Так что страх этот поглубже прячешь и действуешь, чтобы он не мешал голове соображать. Вот так. Непонятно объяснил, да?

– Отчего же, – Горченко шел уже спокойнее, шаги его стали более медленными, а глаза не блестели лихорадочно от внутреннего напряжения. – Я все понял, что ты говорил. Правильно все сказал, все равно страх будет. Просто не надо поддаваться его власти, убирать его в сторону, как ненужную вещь, раз уже избавиться не выходит.

– Эх, Володя, умеешь ты красиво говорить. Вроде то же самое сказал, что и я, а вышло так гладко, – восхитился Алексей ораторским талантом друга.

Но интересную беседу им пришлось прервать, они уже зашли в казарму, где не спал только дневальный на посту. Остальные молодые офицеры уже видели десятый сон после долгого дня на военной службе. Оперуполномоченные же улеглись по своим койкам в разных углах казармы, но сон ни к одному, ни ко второму не шел. Алексей Савельев все думал о завтрашней операции, мучаясь от сомнений, а хорошо ли они подготовлены к открытому захвату банды. В голове своей рисовал один сценарий оперативных действий за другим, пытаясь продумать заранее все опасности. А Владимир вздыхал и ворочался от воспоминаний своих ошибок во время обхода по деревням. Из-за своей горячности и порывистой натуры он то деду наболтал лишнее и напугал старика, то бросил товарища наедине с опасной преступницей. И теперь корил себя за все недочеты, мысленно давая себе обещания больше так не поступать, обуздать свой нрав, который, как мощный поток ветра, нес его иногда совсем не в том направлении, что было нужно. К трем часам ночи и они забылись глубоким сном.

Но их начальник не спал в это позднее, сумрачное время. Капитан Потапов затаился в кустах у реки, в трехстах метрах от двухэтажного здания старой мельницы. Сюда он прибыл сразу после того, как отправил из телеграфного узла шифрованную молнию. И теперь, вот уже больше трех часов, неподвижно лежал на сырой земле за преградой из тугих веток кустарников. Он не отрывал взгляда от мельницы, следил за огоньком, который мелькал между щелей заколоченных оконных проемов то на первом этаже, то на втором, то замирал надолго с краю. Иногда Ефим прикладывал к глазам бинокль, пытаясь рассмотреть подробности, но видны были лишь черные узкие отверстия между досками да неясные всполохи теней в них. Тело у него ломило от холода, несмотря на расстеленный под ним кусок брезента, мышцы затекли без движения. Но он продолжал лежать и наблюдать за любым движением внутри мельницы, потому что знал, как оперативник с опытом, как бывший участковый – успех операции по захвату будет зависеть от тех сведений, которые он добудет сегодня во время наблюдения за мельницей.

Перед рассветом удача улыбнулась контрразведчику: из узкой двери наружу вышли два человека, которые, потягиваясь, направились к реке, справили около нее нужду, а затем вернулись обратно. «Так, двое есть», – мысленно отметил Потапов, но не тронулся с места. Он и дальше боролся со сном и холодом, лишь разрешил себе сделать пару глотков из походной фляжки, а потом снова замер без единого движения, только черные глаза следили за пятачком перед темным, покосившимся зданием. Бывшая деревенская мельница, к которой вели тропинки из всех деревушек и поселков, теперь была заброшенной. Огромный маховик со ступенями-переборками частично разрушился и зиял широкими дырами; жернова внутри застыли; речушка у ног мельницы обмелела и теперь даже не журчала, а тихо шуршала, стекая вниз к заболоченной заводи; птицы давно облюбовали заброшенное здание, облепив его своими гнездами на отвесах окон и крыше. Хотя сейчас деревянная постройка не пустовала, капитан Потапов убедился в этом лично, после своей разведки он точно знал: это место облюбовали какие-то люди, а кто это и зачем им вести такую скрытную жизнь – отдел СМЕРШ узнает сегодня ночью. Одно бывший участковый и оперативный работник милиции знал точно: честный, порядочный гражданин в полуразрушенном доме не поселился бы, в окрестностях множество пустующих домов после снятия оккупации, огромная нехватка людей, и жители будут только рады новоселам. Но не этим, с явно преступными замыслами, из-за которых и прячутся они на заброшенной мельнице. После рассвета Потапыч еще больше четырех часов терпеливо дожидался, когда обитатели выйдут из своего логова. Как опытный охотник, он точно знал, что голод и жажда выгонят их за пропитанием рано или поздно. И оказался прав: один из мужчин, которого он не видел на рассвете, осторожно выбрался из мельницы и чуть ли не ползком двинулся в низину. В руках у него была лопата и ведро, там он долго возился с марлей, процеживая болотную воду, пока не наполнил емкость. Потом лопатой он с такой же оглядкой сделал глубокую ямку, принес хворост из огромной кучи, наваленной подальше от водоема, и соорудил костерок. Ведро, полное воды, пристроилось на крепких сучьях над огнем, сверху сооружение прикрыли мокрые ветки, чтобы дым стелился по земле, а не поднимался вверх. Мужчина был очень осторожен, он то и дело прислушивался к звукам вокруг, взбирался на кочку и осматривал подходы к мельнице. Когда закипела вода, дежурный вытащил из-за пазухи мешочек с крупой и высыпал содержимое в ведро. Через полчаса нехитрая похлебка была готова, он три раза прокуковал, по его сигналу парень с густой кудрявой шевелюрой так же впригибку, перебежками добрался от постройки к месту косторовища у заводи. Там он быстро сполоснул лицо, а потом на палке вдвоем, с бандитом постарше, они потащили свой завтрак назад, к мельнице. Хлопнула дверь, мелькнули тени между досок на окнах, и все стихло.

Потапов потянулся на земле всем телом, с удовольствием прислушиваясь, как оживают онемевшие мышцы. Вот теперь можно возвращаться назад и готовить своих ребят к операции. Все, что он узнал здесь, пригодится, чтобы обхитрить бандитов и взять их малыми силами, даже если в мельнице засело с десяток человек.

Летучка в отделе контрразведки СМЕРШ началась. Капитан Потапов прикрепил к стене лист ватмана и рисовал на нем условные значки, обозначая схему будущей операции. Его подчиненные молча, но с интересом наблюдали за действиями командира. От Алексея Савельева не укрылись травинки в волосах Потапова и полосы грязи на его сапогах. «Значит, он был на ночной вылазке у мельницы, – радостно подумал младший лейтенант. – Осмотрел местность, чтобы спланировать захват, как я и хотел! Чтобы операция прошла как по нотам!»

Ефим Потапов повернулся к смершевцам, рука его с зажатым химическим карандашом задвигалась над нарисованной картой:

– Действуем в радиусе триста метров вокруг мельницы. Савельев – огневая точка у заводи. Отвечаешь за прикрытие, и еще твоя задача – работать с прожектором. Оборудование необходимо доставить с аэродрома, будем рассчитывать на неожиданность. Гелашвили и я захватываем центральный вход, Горченко – левый фланг. Там проем в стене смыкается с деревянным водяным колесом, по нему ты сможешь сразу атаковать второй этаж. Махов – на правом фланге. Действуем по общему сигналу, простреливаем окна и вход не прицельно, огонь ведем по верхам, преступники нужны нам живыми. Потом заходим внутрь и проводим задержание бандитов. Савельев, ты по общему сигналу включаешь прожектор и направляешь луч на здание мельницы. Так будет произведен светоудар, противник будет ослеплен и дезориентирован, а мы из темноты сможем провести внезапную атаку. Еще, Алексей, в твою задачу входит наблюдать за периметром. Смотри в оба, чтобы никто не сбежал. Бандиты полезут, как тараканы, во все щели, когда поймут, что началась операция по захвату.

– Стрелять на поражение? – уточнил младший лейтенант.

– Нет. Преступников брать живыми. Нам нужна информация об их организаторе, кто их завербовал, как они попали на освобожденную от оккупации территорию, как получают оружие. Брать только живыми. Стреляй по ногам, чтобы не могли уйти.

– Бандиты вооружены, товарищ капитан? – уточнил серьезный Геннадий Махов.

В ответ Потапов нахмурился:

– Точно сказать не могу. Но если наша версия верная и это Белая банда, то оружие у них есть и обращаться с ним они умеют. Если нет больше вопросов, то сейчас занимаемся подготовкой к операции. Савельев, берешь телегу – и на аэродром. Остальные – в оружейку за боеприпасами. Махов, прямо сейчас выдвигаешься к мельнице, там в низине за триста метров до заводи в кустарнике оборудуешь пункт наблюдения. Лошади еще одной нет, поэтому дуй до стоянки – может, кто из ребят подкинет на попутке. Дальше пешком, соблюдать маскировку. Обнаружишь себя – операция будет провалена в самом начале. Банда затихла, ведет себя очень осторожно. На открытое пространство бандиты выходят только в ночное время. Думаю, они могут сменить в ближайшее время место дислокации, поэтому действуем оперативно, без проволочек.

– Так точно!

– Есть действовать оперативно, товарищ капитан!

Смершевцы были настроены серьезно, никаких шуток или балагурства. Каждый понимал, что вечером их ждет опасная операция.

По дороге Алексей Савельев все размышлял о задумке капитана Потапова. Ловко же тот придумал – ошарашить противника лучом прожектора. Потом вспомнил о старике, которого они с лейтенантом Горченко встретили по дороге. Перед глазами молодого оперуполномоченного сразу всплыла картинка, как старик соскакивает с телеги и почти бегом исчезает в поле. Он ведь тоже говорил о мельнице, что пройдет мимо нее. Неужели не заметил, что там кто-то живет или скрыл от них эти сведения? Вдруг Алексей хлопнул себя по лбу: как же он не догадался сразу! Они ведь наверняка встретили переодетого бандита. Поэтому тот и кинулся бежать, перепуганный странными разговорами. Да и движения у него были слишком резвыми для старика, не смог бы человек в возрасте так быстро передвигаться. А они с Горченко допустили ошибку, не задержали подозрительного товарища, да еще напугали бандитов, которые теперь не показывали носа из своего укрытия. Алексей решил сразу: как вернется в отдел, доложить о своей догадке командиру, поэтому принялся понукать меланхоличную лошадку, чтобы успеть обернуться на аэродром и обратно до начала операции. Но дорога туда и обратно оказалась долгой, поэтому в отделе Алексея дождался только хмурый Нодар Гелашвили:

– Что так долго?! Товарищи уже все уехали в сторону Горячего Ключа, а оттуда пешком через лесной массив к намеченному квадрату. Капитан Потапов выбил машину, чтобы доставила всех, но тебя уже не дождались. Поехали, лошадь командир велел оставить перед лесным массивом, там шофер присмотрит за ней. Машина пригодится, чтобы задержанных доставить в отдел на машине. Но вот прожектор придется тащить нам с тобой на руках. Там недалеко, километра три, справимся.

Алексей кивал в ответ на слова сослуживца. Внутри у него с каждой минутой все сильнее поднималась волна страха, и в то же время он чувствовал азарт. Поскорее бы ринуться в бой, атаковать бандитов, прежде чем они поймут, что происходит.

В лесном массиве они оказались, уже когда солнце начало садиться. Нодар тяжело дышал под тяжестью осветительного прибора, но подгонял вслух не то самого себя, не то Савельева:

– Быстрее, быстрее, надо успеть! Начало операции «Луч» в двадцать три часа, ты должен еще занять свое место, приготовить оружие. Ты помнишь все, что говорил капитан Потапов? Стрелять по ногам. Наша задача – задержание, а не ликвидация банды.

Младший лейтенант понимал, что его напарник тоже взволнован предстоящей атакой, оттого много говорит, пытаясь предусмотреть все ошибки, чтобы задержание преступников прошло по плану.

Наконец они оказались в низине, где уже в кустах расположились все сотрудники отдела СМЕРШ. Капитан Потапов рассматривал мельницу в бинокль, но видимость становилась все хуже из-за опустившихся сумерек. По его приказу ребята помогли Алексею установить прожектор, так чтобы луч был направлен на мельницу.

– Включаешь после тройного выстрела. Мы стреляем по верхам одновременно из трех автоматов, ты врубаешь луч, – снова проинструктировал Потапов.

– Так точно, товарищ капитан. Включаю по условному сигналу, контролирую периметр, – отозвался Алексей. Он изо всех сил старался унять волнение.

Капитан Потапов отдал ему бинокль:

– Держи, чтобы не обознаться.

– Товарищ капитан, – вспомнил о встрече со стариком контрразведчик. – Во время объезда деревень мы встретили пожилого человека, который сказал нам, что идет мимо мельницы к дочери. Я думаю, что это был переодетый бандит.

– Хорошо, что приметил его. Задержим банду, будешь опознавать старика среди преступников. Если его там не окажется, то проверите с Горченко его рассказ, навестите дочку. Если она есть. Переодетый старик может быть местным осведомителем бандитов либо их связным с абвером. Надо выяснить, кто вам попался на дороге. Но это потом, Савельев, сейчас все внимание на мельницу, – капитан повернулся к остальным. – Начинаем, товарищи!

Четыре темные фигуры короткими перебежками добрались из низины до темной мельницы. За пару метров до строения самый крупный и высокий из них замер, прислушался к тишине внутри старой мельницы, а потом махнул рукой, показывая, что можно подойти ближе. Высокий и худощавый Володя Горченко, перекинув автомат почти на спину, ловко взобрался по лопастям водяного колеса к проему на втором этаже. Взмах руки – и три автомата дали очереди в воздух. И сразу же луч прожектора осветил площадь вокруг мельницы. Луч света выхватил из темноты двери, заколоченное окно, темные стены, покрытые мхом, и сухую траву на площадке вокруг мельницы.

Ударом ноги Гелашвили вынес дверь и шагнул внутрь, за ним в проем кинулся капитан Потапов. В ту же самую секунду Владимир Горченко всем телом ударил по доскам в проеме и ввалился на второй этаж. Невысокий Гена Махов замешкался: ударил раз, а потом второй, прежде чем выбил доски из окна. Он успел ухватиться за край проема, подтянуться и наставить дуло автомата в темноту, как вдруг ослепительная багровая вспышка ударила его в лицо, его опрокинуло, будто куклу, и отнесло на несколько метров назад. Черная башня мельницы с оглушительным грохотом треснула и разлетелась во все стороны, заваливая периметр вокруг обломками досок, раскаленными осколками. В черном дыму тлеющего пролома качнулась большая фигура капитана Потапова и рухнула на землю. И тут же раздался второй взрыв, в этот раз этажом выше. Верхняя часть мельницы просела, обрушилась черно-багровым клубком, в котором скорчилось охваченное огнем тело Володи Горченко.

Алексей Савельев наконец очнулся от шока, он стоял с зажатыми ручками прожектора, который освещал место гибели его товарищей. Заминированное здание мельницы развалилось от двух взрывов, завалив осколками и обломками стен тела смершевцев. Савельев со всех ног кинулся по полю, позабыв обо всех правилах осторожности.

Он за несколько секунд оказался почти у входа в мельницу, которая превратилась в тлеющие руины. От места взрыва ему навстречу с трудом полз капитан Потапов. Осколки мины разорвали ему правый бок и серьезно ранили в голову. За мужчиной тянулся кровавый след, он протянул руку подбежавшему на помощь Савельеву:

– Уходим, помоги! Я ног не чую, кажется, позвоночник поврежден.

– Но ребята, они там остались. Что, если они живы? – Алексей кинулся к черным обломкам. Споткнулся о тело Геннадия Махова, у которого взрыв почти оторвал голову. Над кучей обломков торчали длинные ноги Нодара Гелашвили, а остальная часть была раздавлена огромной кучей обломков обрушившейся мельницы.

Младший лейтенант Савельев понимал, что все сотрудники отдела СМЕРШ, его товарищи, мертвы, но не мог остановиться. Он оттаскивал доски, пытался сдвинуть с места тяжелые бревна, выкрикивая во все горло:

– Володя, Нодар, Гена! Подайте знак! Я иду на помощь! Я сейчас!

Хриплый рык Потапова остановил его:

– Савельев, отставить! Подойди ко мне! Это приказ!

Алексей, как во сне, шатаясь, побрел назад. Он попытался подхватить тяжелого капитана и протащить его несколько метров, но тот был слишком тяжелым. От боли Ефим Потапов застонал:

– Стой, нет, так ничего не получится. Оставь меня здесь, беги за помощью к грузовику.

– Нет, нет, – замотал головой Алексей. Его привела в ужас мысль, что он оставит тяжело раненного командира одного на месте взрыва. – Я попытаюсь вас дотащить, придумаю что-нибудь. Сейчас уложим вас на куртку, и так будет легче тащить. Нет, нет, я не оставлю вас!

– Отставить, младший лейтенант Савельев! – снова рыкнул, превозмогая боль Ефим. Он уже с трудом дышал, осколки пробили легкие, и он понимал, что умирает. – Я – твой командир!.. И ты обязан выполнить приказ… Сейчас ты отправишься обратно в Железногорск как можно быстрее… Доложишь о провале операции «Луч» из-за диверсии. Мельница была заминирована, бандиты знали, когда мы появимся здесь и как будем действовать… У них есть осведомитель среди сотрудников из штаба… Савельев, ты… должен его найти. Он среди нас, этот предатель… он совсем рядом. Будь осторо…

Последние слова Ефим Потапов не смог договорить, на его губах выступила кровавая пена, она потекла по шее вниз. Глаза контрразведчика остекленели и уставились в черное небо.

Савельев несколько секунд смотрел на его лицо, потом вскочил и кинулся выполнять приказ своего теперь уже мертвого командира.

Глава 5

– Расскажите, Савельев, при каких обстоятельствах погибли сотрудники отдела контрразведки СМЕРШ во время операции «Луч».

Алексей замер посередине маленькой комнаты, он не сводил взгляда с майора госбезопасности Давыдова, того самого, что направил его в подчинение к капитану Потапову. Но если тогда майор лукаво улыбался, восхищаясь способностями молодого смершевца, то теперь его взгляд был колючим и пронзительным.

– Я уже излагал обстоятельства смерти моих товарищей, – голос у Савельева был таким же монотонным, как у несчастного Грошева перед самоубийством. Теперь он был на его месте – стал подозреваемым в измене родине. По крайней мере, Алексей сделал такой вывод после того, как он доложил в штаб о провале операции и гибели контрразведчиков. Вместе с дежурным офицером он ездил на грузовике к мельнице, чтобы забрать тела товарищей. А потом младшего лейтенанта поместили в отдельной комнате, забрали личное оружие, и вот уже третьи сутки допрашивали, повторяя одни и те же вопросы. Его вызывали на допрос ночью и утром, поднимали, вели словно преступника под охраной в маленький кабинет, где опять и опять звучали одни и те же вопросы:

– При каких обстоятельствах погибли контрразведчики?

– Почему вы единственный выжили из всего отдела СМЕРШ?

– Почему вы бросили своих товарищей и покинули место спецоперации «Луч»?

– Какие у вас есть основания утверждать, что гибель целого отдела организована агентами абвера?

И еще с десяток однотипных вопросов. Майор Давыдов задавал вопрос и будто не слушал ответ, но не сводил глаз с лица парня, изучая его мимику и реакции. Вместе с ним в кабинете неизменно находился еще один мужчина – судя по погонам, капитан НКВД. Этот вопросов не задавал, но кривился от каждого ответа младшего лейтенанта или делал пометки на листе бумаги. Его фамилию и должность Алексей никак не мог вспомнить, потому что из-за усталости, потрясения он никак не мог прийти в себя. Да и после двух ранений, удара от задержанной преступницы и контузии после взрыва на железной дороге у парня постоянно болела голова, мучила бессонница. Дни и ночи слились в один нескончаемый серый день, и его все больше охватывало отчаяние и ощущение бессилия. Казалось, что бесконечные допросы никогда не закончатся, а жизнь его теперь закончилась, как и служба в отделе СМЕРШ. Сейчас Алексей Савельев, как никогда, понимал Грошева, который от безысходности наложил на себя руки. Чувство вины и ощущение собственного бессилия терзали парня без перерыва. Оттого он стал упрямиться, резко отвечать офицерам государственной безопасности, не в силах справиться с растущим у него раздражением на себя и весь мир вокруг.

Майор Давыдов с размаху ударил по столу кулаком:

– Излагал обстоятельства, Савельев? Так где в этом изложении оправдание тому, что четыре человека, четыре опытных сотрудника контрразведки мертвы, а ты стоишь один передо мной живой? Ты один! Может быть, потому что ты и организовал засаду? Сообщил за вознаграждение немецкому агенту о запланированной операции, а сам отсиделся в кустах?!

– Я не предатель, я не предатель!!! Да лучше бы я погиб вместе с ними! – Алексей не выдержал и закричал во весь голос. – Клянусь вам, если бы я мог, то умер бы вместо капитана Потапова! Никакой засады я не организовывал! Я не предавал своих товарищей! И выжил только потому, что по приказу Потапова был на прикрытии. Только поэтому. Это случайность. Если бы он приказал, то я бы вместе с остальными товарищами погиб при штурме мельницы. Потому что это была диверсия, спланированная диверсия со стороны подпольной организации. Мы обсуждали это с Потаповым в Железногорске, прямо в штабе, и он был со мной согласен…

Майор не дал ему договорить, он хрипло выкрикнул:

– Молчать! Не смей делать виноватым во всем Потапова. Он – герой, настоящий контрразведчик, который отдал свою жизнь за родину. А ты… – Давыдов вскочил с места и вдруг подтолкнул лейтенанта к двери. – Пошел вон, с тобой разговаривать даже не буду. Отправишься в фильтрационный лагерь, пускай с тобой Евстафьев работает. Видимо, не зря он на тебя доносы писал, почуял, кто ты такой. Отправляйся в казарму и до особого приказа, чтобы даже на улицу нос не показывал. Выполнять!

Савельев молча вышел за дверь. Он был ошарашен таким резким поведением Давыдова и его решением, но оспаривать его не стал. Не было сил, а еще – веры, что это возможно. В глазах сотрудников разведки он стал сомнительной личностью, почти предателем, пускай волей случая, но это уже не изменить. Он будет в глазах окружающих виноват в смерти контрразведчиков, пока не докажет обратное и не найдет организатора диверсии на мельнице. Вот только проблема в том, что, оказавшись в фильтрационном лагере, он будет связан по рукам и ногам. Это не тюрьма формально, а по факту пересылка, то место, где капитан Евстафьев решит отдать его под суд и навсегда заклеймить как предателя или снова вернуть ему честное имя, дать возможность доказать свою верность родине. Может быть, лишат звания, снова отправят служить на передовую в штрафной роте рядовым стрелком. А вот возможности узнать правду о смерти товарищей уже не будет, его вышлют из Железногорска, и следы диверсантов затеряются. Оперативные же работники действуют всегда по горячим следам, пока свидетели не забыли подробности произошедшего и можно найти доказательства своей версии произошедшего. Эти правила следствия Алексей помнил еще со школы милиции. Поэтому оставалось ему только одно решение – побег! Это вызовет подозрение, и, может быть, его объявят предателем родины, но если дело выгорит, то он добьется своего – узнает и накажет тех, кто заминировал старую мельницу и убил его товарищей.

И с этой мыслью Алексей застыл посередине улицы – надо раздобыть оружие и бежать. Как добыть? Может, удастся у кого-нибудь выменять? За три года войны многие обзавелись трофейными пистолетами, поэтому достать в городке оружие не проблема, было бы на что сменять. Лейтенант сунул руки в карманы, обдумывая, что же есть у него ценного среди скромного имущества. Как вдруг под пальцами хрустнул клочок бумаги. Савельев с удивлением вытащил из кармана ватной куртки записку: «В одиннадцать у Чертова моста». Он некоторое время с недоумением перечитывал короткую строку, не понимая, откуда записка взялась у него в кармане. Ведь он последние трое суток находился в одиночестве в крошечной клетушке с кроватью. И неожиданно его осенило: единственным человеком, кто касался его сегодня, был Давыдов! Неужели он подбросил записку? Но почему, что за странная выходка?

От множества мыслей снова разболелась голова. Алексею хотелось одновременно пойти в госпиталь и попросить помощи, чтобы избавиться от мучительного ощущения, и в то же время не терпелось начать собственное расследование гибели смершевцев. Тогда лейтенант решил, что не будет терять времени и не выполнит приказ майора – в казарму не пойдет. Он пройдется до Горячего Ключа, а потом к одиннадцати часам будет ждать на Чертовом мосту – небольшой переправе через речушку. Тот был расположен в густых зарослях деревьев, так что приходилось продираться при ходьбе через ветки. Место было сырым, болотистым, с крутыми берегами, а от мостика шла дорога через такую же темную лесную чащу. Поэтому никто из местных этим путем не пользовался, предпочитая более долгий путь, но пролегающий между жилых домов, где есть люди.

С твердым намерением не сдаваться и в одиночку заняться поисками центра немецкого подполья Алексей Савельев отправился в Горячий Ключ. Конкретный план он решил обдумать по дороге, как же действовать дальше. Одно пока было понятно точно – надо достать гражданскую одежду и оружие. А что дальше? Потом постарается завербоваться к власовцам – если повезет, то в Белую банду, и будет искать выходы на немецкую агентурную сеть. Можно продолжить работать по той же легенде, что придумали они с Володей Горченко – он красноармеец, которому надоела война и голодная служба в Красной армии, поэтому он решил перейти на сторону Гитлера. Ему даже не придется врать, потому что он и правда больше не часть действующей армии и не сотрудник СМЕРШ, а потенциальный предатель родины.

По дороге Алексей шел с тяжелыми мыслями: то вспоминал детали страшной ночи на мельнице, то пытался собрать воедино информацию о всех событиях в Железногорске. К выводам он приходил неутешительным, в качестве беглеца возможностей у него немного. А самое важное – нет доступа к оперативной информации, протоколам и донесениям об антисоветской деятельности, о преступлениях Белой банды. Таких ведь сведений немало – капитан Потапов и его люди давно работали по всем направлениям: банда, авианалеты, агитационные листовки. Значит, есть уже много разработок и наметок, которые могли бы привести к центру сети антисоветской деятельности фашистов. Как же заполучить их? Залезть ночью в кабинет к Потапову? Ну, это уже совсем отчаянный шаг, так он из советских контрразведчиков станет не только предателем, а еще и преступником – грабителем, который обносит по ночам чужие жилища.

Из задумчивости Алексея вывел резкий сигнал за спиной. Рядом остановился разбитый грузовик, весь покрытый царапинами и пятнами ржавчины, будто шрамами. Из кабины свесился чубатый парнишка с лихо заломленной на затылок пилоткой. На его рябом лице в россыпи веснушек сияла улыбка:

– Здарова, паря. Куда тебе? Могу подкинуть до «Молодежного».

– Мне в Ключ надо, до поворота довезешь? – обрадовался Алексей возможности проехать до нужного места на машине.

Рыжий чуб мотнулся, будто стрела, указывая внутрь кабины:

– Прыгай – и по газам!

Как только Савельев оказался внутри, рябой шофер и правда выжал ревущий двигатель на полную. Через рев мотора он выкрикнул:

– С попутчиком ехать повеселее, да и тебе ноги не топтать. Ты чего в Ключ, по разнарядке, поди, в помощь населению?

– Именно, – кивнул Алексей, решив, что не будет рассказывать случайному попутчику, с какой целью он направляется в село.

А тот продолжил перекрикивать натужный рев грузовика:

– А я вот до «Молодежного» с грузом, везу туда склянки да микстуры. Будут там госпиталь открывать.

– Так ведь в Железногорске есть уже один, – удивился Савельев.

– Раненых-то, паря, меньше не становится. С передовой видел, сколько их привозят? У нас легкораненые, кто восстанавливается, кто на отправку. А туда будут прямо с передовой привозить, граница-то совсем рядом. По старой ветке пустят составы, чтобы за одну ночь доставлять. Считаю, мысль хорошая, тепловоз поставил, два вагона прицепил – и пускай бегает. Лучше, чем состав идет через южный разъезд – считай, крюк в сотню верст делает. Да и там места приметные, немцы не оставляют их в покое. Слышал, как в Железногорске станцию бомбят? Больше пяти авианалетов было за месяц. И ведь знают, сволочи, выслеживают специально составы с техникой. Один подорвали с провиантом, так до сих пор на сухарях сидим, я каши с тушенкой месяц не видел. А через нас провиант на передовую грузовики должны были везти. Вот и сам подумай, сколько вреда! Хорошо, что догадались старую ветку открыть, там через лесной массив идет узколейка. Еще маскировку на вагоны натянуть, так ни одна немецкая сволочь не доберется до железки. А то обложили со всех сторон. На железке – бомбят, а на дороге бандиты! Я ведь чуть не нарвался на них. Проспал выезд, с суток приехал, как упал в казарме, так и проспал! Так дернули напарника моего, Трофима Ильича. Хороший был старик, мы с ним на новом студере работали по очереди, грузовик – загляденье! Новехонький, по лендлизу нам пришел. Уж как Трофим Ильич его обхаживал!.. Так вот, должен я был до «Молодежного» на студере в шесть утра радиотехнику доставить. А мне какой там в шесть доставить, спал без задних ног. В десять глаза продрал, спохватился – и к дежурному. Думал – все, выговор сейчас влепят за прогул. Прибежал до складу, а там уже из НКВД ребята, офицеров штабных целая дивизия. Все черные, мрачные. А у ворот стоит наш студер, и кабина в крови. Я кинулся к нему – не пустили. Спрашиваю, что случилось, где Трофим Ильич, – отмахнулись. Потому уже каптер рассказал, что застрелили Трофима. Его кровь была в кабине. Машину до сих пор не отдали, катаюсь пока на полуторке. Напарника схоронил – если бы не проспал, то вместо него бы лежал в могиле. Вот судьба такая. И не поймали же до сих пор бандитов этих. Вот когда еду по этой дороге, все думаю, не нагонит ли меня смерть здесь, раз у нее под носом проскочил. Второй раз может настичь. Когда такие мысли лезут в голову, попутчику, как брату родному, рад. Вдвоем не так страшно, а когда один, страшновато. Я не робкого десятка, да и нам винтовки выдают с патронами. Только ведь руль в руках, а винтовка в кузове, шофер я, а не вояка.

С разговорчивым водителем Алексей незаметно добрался до переплетения путей. Рябой парнишка заметно погрустнел, когда младший лейтенант поблагодарил его за помощь и выбрался из кабины на дорогу. Шофер предложил:

– Я обратно ночью поеду, айда со мной до Железногорска. Здесь приторможу, три раза посигналю, как подъеду.

– Договорились.

Три километра до Горячего Ключа оперуполномоченный отмахал налегке. Но уже на подходе к селу ему снова стало плохо. Разболелась голова, загудели ноги от усталости, а во рту пересохло от жажды. Он постучался в первые же ворота:

– Хозяева, есть кто дома? Угостите водичкой!

Ответом было молчание. Контрразведчик прошел всю улицу, но на его зов не откликнулся ни один человек. Он тихо выругался под нос, свернул в проулок и чуть не упал, налетев на лопоухого мальчишку. Его лицо показалось Алексею знакомым, он встречал его уже в первый свой визит в село. Пацаненок тоже признал Савельева:

– Ого, снова у нас ловить будете фашистских шпионов? Если скажу, где шпионы прячутся, что мне за это будет? Орден будет?

– Можно и орден, но обещать не буду. Вот тушенки и пряников точно дадут, – шутливо ответил Алексей.

По реакции мальчика он понял, что допустил ошибку. Ведь его с напарником уже видели в селе, наверняка жители обсуждали арест старухи – немецкой агитаторши, – поэтому с опаской отнеслись к повторному появлению офицера в селе. Остается только поболтать с местным мальчишкой, вдруг не просто так он расспрашивает о шпионах. Савельев опустился на завалинку рядом с покосившимся забором, неспешно вытащил из-за пазухи жестяную коробку. Он носил с собой трофейную вещичку, но не как память о бое, а для удобства – хранил там пару кусков рафинада из офицерского пайка, чтобы угощать кого-нибудь или съесть вприкуску с чаем. При виде коробочки у мальчишки вспыхнули глаза, он затарахтел еще быстрее, а грязные ладошки так и потянулись к сокровищу:

– Авдеиха немцам служила, и сынок ее служил им.

– А еще кого знаешь из местных, кто служил немцам?

– Ленька Суворов, Витька Косой, потом из города Иванько. Его дед жил до войны здесь, а потом помер. К нему он ездил, пока дед жив был. Через баню от нас. Он приезжал с немцами, по домам зерно искали и картошку. А Авдеиха рассказала, куда коров спрятали, это точно она, потому что больше некому, у нее одной не забрали корову. Она всю зиму при молоке была, потом заколола ее и за рейхсмарки продала мясо.

От горячего желания заполучить невероятную вещицу мальчишка говорил все, что приходило в голову, вспоминая любые сплетни и догадки, что ходили по деревне.

– Подожди, – остановил его младший лейтенант. – Давай про то, где сейчас прячутся шпионы. Ты сказал, что знаешь это место.

– Известно где – на Лешей заимке. Ленька там все знает, отец же его в заготконтору таскал мешок каждый месяц, а потом гулял неделю. Нагуляется – и назад на заимку. Если с мешком за спиной из города приехал, то на заимку собирается. И Ленька с ним ездил, мать его посылала, чтобы отец не упился один там.

Снова Алексею попался словоохотливый собеседник, который завалил его информацией. Но насколько она нужна и важна, совершенно неясно.

Савельев раскрыл коробку и предложил мальчику угощение:

– Бери, не бойся. Это сахар. Любишь такой?

Тот мгновенно сунул кусок за щеку и замолчал, наслаждаясь невероятным лакомством. Алексей попытался разобраться в ворохе сведений, которые ему выдал мальчик:

– То есть ты не знаешь точно, но думаешь, что те, кто перешел на сторону немцев, могут прятаться на заимке?

– Угу, – сказал пацаненок, посасывая сахар.

– Знаешь, где она находится?

– Ы-ы-ы, – детская голова закрутилась из стороны в сторону.

– Так как же мне туда попасть? Без заимки до награды далеко, – подначил контрразведчик своего собеседника.

Тот выпучил глаза, торопливо проглотил остатки сахара и выпалил:

– У Вальки нужно спросить.

– Это кто, Валька?

– Ленькина сестра. Она тоже там бывала, ее мать посылала летом, чтобы отцу харчей отнести. Он тогда еще на три недели оставался, набьет белок, мешок – Вальке, и тот с матерью в заготконтору бежит.

– Хорошо, хорошо, – Алексей сунул второй кусок сахара мальчишке, чтобы остановить поток болтовни. Взял его за руку: – Отведи меня к Вальке. За это коробку получишь.

Тот крепко схватил за руку разведчика и потянул за собой по переулкам и улицам села. Почти бежал вприпрыжку, охваченный страстным желанием как можно быстрее заполучить коробку. Покружившись по центру села, они свернули к окраине Горячего Ключа, где проводник Алексея ткнул пальцем в небольшой добротный дом:

– Во! Она дома, Валька. Из дому никуда не ходит, стыдно ей за брата.

Контрразведчик сунул обещанную награду в цепкие пальцы, а мальчишка с надеждой спросил:

– А еще будете ловить шпионов? Консервы ж обещали.

– Пока не будем, – покачал головой Савельев. – Но ты далеко не убегай, вдруг проводить надо будет куда. И еще… У разведчиков правило есть одно.

Мальчик радостно выкрикнул:

– Не болтать! – Он приложил палец к губам и прошептал: – Молчать буду, клянусь, никому не скажу.

– Молодец, – похвалил добровольного помощника Алексей и отворил косо висящую калитку. Прошел по дорожке, выстланной из гнилых досок. Дверь дома уже расширилась до небольшой щели, откуда на него смотрела хмурая девица лет пятнадцати. Серые глаза из-под низко надвинутого платка внимательно рассматривали непрошеного гостя. Тот шел и на ходу соображал, какую легенду рассказать насупленной девушке. Неизвестно, как она относится к брату, ставшему немецкой прислугой, предавшему родину и своих земляков. Ненавидит и стыдится? Или покрывает, а значит, скроет, что знает о месте его нахождения.

А та вдруг сама опередила смершевца:

– Ничего не знаю я про Леньку.

– Почему ты решила, что я хочу разузнать о нем? – удивился ее догадливости Алексей.

Девочка фыркнула:

– Все село знает, что Авдеиху арестовали за то, что она на немцев работала, листовки распространяла. А у меня родной брат немцам служил всю оккупацию, все об этом знают. Я и ждала, что вы сюда явитесь его искать.

– Понятно, – медлил Савельев, не зная, как продолжить разговор. И неожиданно уточнил: – Воды не найдется у вас? В горле пересохло.

Девочка резко развернулась, исчезла за дверью. В глубине избы раздался топот босых ног, детские голоса, на которые старшая сестра шикнула:

– Сидите тихо, а то накажу! Кому велела!

Ей в ответ кто-то залепетал, кто-то захныкал, тут же загремела железная кружка о край ведра, и девочка вернулась назад с полной до краев большой кружкой.

Савельев с удовольствием сделал несколько глотков, вздохнул. После прохладной воды в голове прояснилось, парень кивнул на большой дом за спиной девочки:

– Ловко ты с малыми управляешься.

Та помрачнела еще сильнее:

– А куда деваться, четыре рта на мне. Я – не Ленька, семью не бросаю.

В ее словах было столько горечи, что Алексей сразу ухватился за повод продолжить разговор:

– Что же, он вам совсем не помогал? У немцев ведь платили хорошо и продукты давали.

Девочка поджала губы, в глазах мелькнула злость:

– Да он нас в Германию отправить хотел! В лагерь! Всё матери сказки плел, что в другой стране жить будем богато, уговаривал нас отдать фашистам. Хвастался, какие продукты ему дают. Да только ел их один, а мы голодные сидели. Мамка от голода и умерла, потому что месяцами крошки в рот не брала, все ребятне отдавала! Я ему этого не прощу, хоть и брат он мне.

Алексей внимательно рассматривал девочку: тонкая синеватая кожа обтягивала скуластое личико, вокруг глаз залегли черные круги, а губы превратились в бледные полоски; она точно жила голодно, истончала до прозрачности из-за постоянной нехватки еды. Если бы брат помогал им, то она не напоминала бы живой скелет.

– Сколько у тебя их, ребятишек? – спросил контрразведчик. Ему не хотелось лгать этой девчушке, которая была пускай и настороженной, но откровенной с ним.

– Пятеро, – в ее глазах мелькнуло что-то мягкое, жалостливое. – Четверо – братья мои сродные и девчонка. Приблудилась зимой, не гнать же ее на мороз. А откуда взялась, и не знаем, не говорит она, немтырка. На улицу не выгонишь, не по-человечески это.

– В город тебе надо, в Железногорске оформишь на них метрики и карточки продуктовые, – предложил он ей искренне. – Будешь провиант получать на ребятишек, так и проживете. А то немцы ушли, а голод-то никуда не делся. По весне семена выдадут в совхозе, полегче станет.

Девочка с удивлением взглянула на младшего лейтенанта, она не ожидала, что он будет беседовать с ней вот так, без крика и обвинений. Даже односельчане относились к их семье с ненавистью из-за предательства Леонида. Поэтому Валентина ждала чего угодно от представителей советской власти – ареста, допросов, высылки из-за преступления брата, его службы гитлеровцам, – но только не сочувствия и участия в ее тяжелой жизни, посвященной младшим детям.

– На Лешую заимку объяснишь дорогу? – попросил Алексей.

Валя качнула головой:

– Нет там Леньки.

– Откуда ты знаешь? – контрразведчик не сводил с нее внимательного взгляда, понимая, что девочка мешкается, но готова рассказать правду о брате-предателе.

Валентина закусила губу, по лицу промелькнула серая тень. Как же тяжело говорить такие вещи, выбирать, что важнее для тебя – правда или кровное родство. Но все же решилась:

– Потому что видела его третьего дня. Приходил он за отцовской винтовкой, да я ее не дала. Она кормит нас, в лесу охочусь я на белок да на птиц. Ленька грозился сжечь дом и нас, если пойду в милицию, – она опустила голову, чтобы сдержать подступающие слезы. Худые плечики сжались, вся ее фигурка в объемной куртке с чужого плеча сгорбилась от страха перед угрозами брата.

– Бил тебя? – Алексей тронул девочку за рукав, мягко и осторожно.

Она, не поднимая головы, вытянула руки и показала черные кровоподтеки на запястьях. Прошептала едва слышно:

– Я ребятишек собрала и повела на заимку, испугалась, что подожжет нас и вправду. Он может, всегда дурным был, перед дружками похвалялся да за ради них мог чудить. Мамка ему все прощала, любила шибко, а как он к немцам подался, совсем затосковала. Сгубил он ее.

– Почему на заимке не осталась? – парню было жаль отчаявшуюся Валентину, хотелось чем-нибудь помочь.

– День там продержались, уже три года не жил ведь там никто. Крыша прохудилась, печка дымит, не растопить. Малые замерзли, да и дров там нет. Топить нечем, деревья не нарубить зимой, сил не хватает мне. Выстыла вся изба. Еды нет, ночью волки выли. Натерпелись страху, да днем домой возвернулись. Тут все люди, хоть и ненавидят они нас все из-за Леньки.

Савельев кивнул в благодарность за откровенный разговор и на прощанье посоветовал девочке:

– Уезжайте отсюда. В город с малыми перебирайся, там с документами проще, как сирот сможешь оформить. Тяжело здесь будет, неспокойно пока еще.

И пошел обратно в переулок, где его ждал шустрый мальчишка.

– Ну чего, еще где будем шпионов искать? – тот от нетерпения перебирал босыми ногами.

Но контрразведчик, к его удивлению, не вытащил пистолет и не кинулся арестовывать немецких предателей. Только тяжело вздохнул и переспросил:

– Ты как думаешь, где предатели могут прятаться? На заимке нет их.

– Не знаю, – во взгляде мальчишки мелькнуло разочарование. Он явно рассчитывал на продолжение интересного поиска. – Так если прячутся хорошо, то, может, выманить их чем-нибудь? – Он звонко рассмеялся: – Я всегда так делаю! Мы когда в прятки играем, а я никого найти не могу, так кричу ребятам: «Смотри-ка, что я нашел! Кажись, пряники!» А они верят и бегут за ними. Тут я их и салю враз.

– Хитро придумано, – похвалил сообразительного постреленка Савельев.

А тот, ободренный похвалой настоящего советского офицера, принялся рассуждать:

– Они ведь тоже, поди, голодные сидят. Сейчас с харчами худо. Мамка ездила в город сменять одежду отцовскую, сапоги и картузы на еду. А ей на рынке сказали, что поезд с продуктами разбомбили, теперь все без пайка сидят даже в городе. Голодуют. Так что если есть, например, консерва, фунт сосалок или буханка хлеба, то можно приманить их. От голода сами прибегут.

– Тут ты верно говоришь, – смершевец потрепал ребенка по торчащим во все стороны соломенным волосам. – Давай так: сегодня мне пора уходить, но ты смотри в оба, если приметишь кого чужого в Горячем Ключе, то сразу запоминай его. Как выглядит, как одет был, откуда пришел и что делал. Понял?

– Конечно. А как мне вас потом найти, ежели кого увижу? – бесхитростно переспросил мальчик.

Алексей только открыл рот, чтобы представиться, как понял, что не может мальчику теперь сказать ни как его зовут, ни дать адрес отдела СМЕРШ в Железногорске. Он теперь вне закона – беглый подозреваемый в измене родине, диверсант и преступник. Поэтому вместо ответа задал вопрос:

– А тебя как зовут?

– Сенька Солома, это ребята так кличут. За волосы и фамилию. Соломатин я, – мальчик развернулся и указал пальцем на серый виток дыма, который поднимался на окраине села. – Вон там я живу, в доме, где три окна. У всех по два, а у нас три, так мамка захотела. Хотя батя ругался, что стекла не напастись на ее выдумки. У меня в горнице два окна, с одной стороны дорогу видно из Ключа, а с другой улицу нашу. Я всегда вижу, кто куда ходит из села.

– Хорошая позиция для наблюдения. Вот что, Сеня, давай я тебя сам найду через несколько дней. Ты расскажешь, если что заметил. Пока буду искать продукты, чтобы тебя отблагодарить за помощь и выманить немецких агентов из их укрытия.

– Лады. Я ждать буду. – Сенька был необычайно серьезен, очень уж ему понравилось вместе с городским лейтенантом ловить предателей. Интересно, да и два куска рафинада заработал честным трудом. Поэтому, когда фигура контрразведчика растворилась в закатном багровом мареве за домами, мальчик поспешил со всех ног домой, мечтая о том, как засядет у окна в засаде на шпионов.

Младший лейтенант со всех ног бежал по темной дороге, чтобы успеть на перекресток, где его уже ждала полуторка. В темноте он не видел грузовичок, но слышал его призывное гудение.

– Я здесь, эй, я бегу. Подожди! – выкрикнул Алексей на ходу.

Из темноты ему ответил уже знакомый голос:

– Шевелись, паря! А то заглохнем!

Запыхавшийся молодой мужчина добежал до машины, вскочил на подножку и влез в теплую кабину:

– Не увидел тебя издалека. Как ты ездишь-то без света?!

– Так через день мотаемся здесь, – шофер снова выжал из рычащего мотора всю мощь. – С закрытыми глазами могу проехать, наверное. Каждую кочку и ямку выучил. Да не боись, – он щелкнул каким-то рычажком, и узкий луч света прорезал темноту впереди. – У нас же все как положено, светомаскировка. Слыхал, опять в городе налет был.

– Нет, я же тут в Ключе весь день провел, – забеспокоился Алексей. – А что говорят, ты откуда узнал?

– Так в «Молодежный» привезли раненых, очень много пострадавших. В госпитале мест нет, повезли туда, хоть там не до конца все обустроили. Вроде тыловая часть, кажется, а гляди, хуже, чем на передовой.

– Опять по железной дороге ударили?

– Вот именно. Из-за ремонта путей пехоту больше тысячи человек сформировали из выздоравливающих. Пешком отправили по дороге, чтобы на Кузьминичах по вагонам рассадить. Там в ремонтном депо состав стоял, потому что не может через узел в Железногорске пройти. Так от города колонна отошла тридцать километров всего, а над ними люфтваффе. Да так появился, враз. Ни рамы не было, ничего. Враз два юнкерса закружили, ребята врассыпную в стороны. А куда там, в самую гущу четыре снаряда. Кого на куски, кого осколками посекло. Тяжелораненых в госпиталь, а кто дотянуть мог, перевязали и в «Молодежный» на подводах отправили. Так и нам сразу запрет – никаких фар. Вот только эту под колпаком жестяным включать можно. А как к городу подъедем, так совсем без света поедем, – водитель погрозил кулаком в сине-черную полосу неба за лобовым стеклом. – Фрицы проклятые! Думаете, напугали нас, да? Заставили, как крыс в подвале, без света сидеть?! Не дождетесь, устроим вам второй Сталинград. Побежите дальше до своей Германии!

– Стой! – выкрикнул Алексей, который в сумерках едва не просмотрел поворот к речному оврагу, где притаился Чертов мост.

Шофер ударил по тормозам:

– Ты чего, паря?!

– Мне сойти здесь надо, – младший лейтенант нашарил ручку двери.

Его попутчик с удивлением воскликнул:

– Да ты что, давай до города. Зачем тебе тут в потемках по холоду шастать? Здесь место гиблое, всякое про него болтают. Время сейчас такое, нехорошее. Ты потом попутку не встретишь, наши все с ночевой в Молодежном остались, боятся без света ехать назад.

– Спасибо, что подвез, – странный, молчаливый спутник соскочил на землю и мгновенно растворился в придорожных кустах.

От его необычного и стремительного исчезновения шофер заволновался. Он долго всматривался в высокую стену из веток и хмурился, мысленно ругая себя за простоту и откровенность. Столько рассказов сейчас ходит о предателях, перебежчиках, которые в плену согласились сотрудничать с немецкими властями, и за это их освобождают из лагеря и забрасывают на советскую территорию, чтобы вредить. А он наболтал этому чужаку все новости о Железногорске. Но только ничего уже не поделать, не догнать этого странного попутчика, который бесследно исчез в темноте.

А Савельев пробирался по кустам, то и дело застревая в рыхлой мешанине из сырой земли и кусков снега. Он спешил изо всех сил, потому что с долгими переездами и хождениями по Горячему Ключу сильно припозднился. Уже было одиннадцать ночи, даже четверть двенадцатого, а он все еще не добрался до назначенного места.

С шумом парень кое-как выбрался из зарослей и заспешил по едва заметной тропинке, то и дело спотыкаясь о корни и ухабы почти нехоженого пути. Он оказался у моста уже в половине двенадцатого, встретили его пустые мостки и шуршание ветра среди ветвей. В голос позвать майора Давыдова молодой контрразведчик не решился, лишь прошелся по мостику туда-сюда, но никого не обнаружил. От досады ему хотелось ругаться самыми страшными словами. Да что за невезенье его преследует, будто кто-то так и ставит подножки в его расследовании смерти товарищей по СМЕРШ! «Нет, так просто не сдамся, никто и ничто меня не остановит в борьбе с предателями родины», – твердо решил Алексей. Поэтому поплотнее запахнул ватную куртку, поднял воротник, чтобы прикрыть шею от поднимающегося ветра, и затих между двух деревьев, ожидая, что неизвестный все-таки вернется на мост и удастся узнать, что за таинственное послание и для чего оказалось оно в кармане ватника.

Почти два часа контрразведчик провел в ожидании. Руки и ноги его застыли от ночного холода, ветер засыпал его порошей, так что Алексею стало казаться, что от сырой стужи он вот-вот превратится в ледяную статую. Когда его потянуло в сон, то парень принялся тихонько охлопывать руки и ноги, ведь так можно заснуть и замерзнуть. Несмотря на то что сейчас начало марта, ночью держится по-настоящему все еще зимняя стужа.

Вдруг хриплый голос согнал с него сонливость:

– Ну что, лейтенант, проявил упорство. Я уж думал, все-таки сбежишь.

Из черноты лесной чащи показалась фигура в длинной шинели с красными полосами погонов и квадратная шапка из каракуля – майор Давыдов.

Онемевшими губами Алексей с трудом просипел:

– Так точно, товарищ майор, прибыл, как приказали.

Тот приложил палец к губам:

– Тише, Савельев. Не на плацу маршируем. Никто не должен знать о нашей встрече, поэтому я тебя сюда позвал. Да и не позвал, а в карман записку сунул. Так и думал, что догадаешься, кто это сделал.

– Да, товарищ майор, я так и понял, что это вы подстроили, чтобы встречу один на один организовать.

– Верно, все верно… – майор задумался на секунду, подбирая нужные слова. – Вот что, Савельев, был бы я Евстафьевем, то давно бы ты оказался в лагере, причем со статьей за предательство родины. Но я не первый год на службе, по нутру человека определяю, а не по бумажкам. Давно знаю капитана Потапова… Вернее, знал, – Давыдов осекся, голос его охрип при горькой мысли о смерти фронтового товарища. Но он быстро взял себя в руки. – У Потапыча чутье на людей звериное, если бы была в тебе гниль, обман, то ни на один день в СМЕРШ бы ты не продержался. Раз он взял тебя с собой на операцию, значит, доверял тебе, как самому себе. И поэтому я тебе верю. Верю, что ты хочешь найти тех, кто виновен в гибели смершевцев. Верю, что готов отдать за это жизнь, сделать все, что прикажут.

– Так точно, товарищ майор, – просипел Алексей, которому казалось, что Давыдов читает его мысли. Но у него в голове никак не укладывалось поведение офицера во время допроса с тем, что он говорит ему сейчас.

Давыдов же сжал кулаки:

– Я тоже этого хочу, Алексей, не меньше, чем ты. Но есть тут препона одна. Ты уже начал говорить о ней на допросе, да я тебе рот заткнул. Потому что не хотел, чтобы мысль эта прозвучала. Догадка о том, что в нашем штабе завелся предатель. Я с тобой согласен, кто-то имеет доступ к секретным сведениям и передает их фашистам напрямую или коллаборационистам, которые засели в окрестностях и сотрудничают с абвером. Поэтому никому доверять нельзя, Алексей. И действовать открыто ни я, ни ты не можем. Даже время и место операции «Луч» было известно преступным элементам. Причем заметь, не с батогами и вилами на вас кидались, а заминировали мельницу. Значит, это не обычные крестьяне или грабители с большой дороги действуют, а подготовленные и вооруженные силы. У них есть мины, у них есть доступ к информации из советского штаба, прячутся они хорошо, так что не смог Потапыч сразу выйти на их след. И действуют точечно, прицельно.

– Да, да! – младший лейтенант был несказанно рад, что и майор Давыдов пришел к тому же выводу. – Это целая сеть агентов, шпионов и предателей. Я уверен, что они все действуют заодно. Может быть, у каждого есть своя причина, своя задача. Но руководит всеми единый центр, в середине сети засел паук, который дергает за нитки и действует так незаметно, так продуманно, что капитану Потапову не удалось обнаружить центр этой сети. Но я хочу это сделать вместо него, разрушить эту сеть предателей и обманщиков. Найти отступника среди штабных офицеров и наказать его за все преступления! Правда, правда… я… скажите, товарищ майор, как можно это сделать? Я сегодня был в Горячем Ключе, нащупал след одного из преступников. Это Леонид Суворов, местный житель, который пошел на службу к фашистам во время оккупации. Его сестра рассказала, что Суворов не сбежал при отступлении, он по-прежнему живет где-то в окрестностях. Он пытался забрать в бывшем доме оружие, поднял руку на сестру! Я думаю, что если смогу найти место его обитания, войти в доверие, то узнаю, кто руководит этой бандой. Я сделаю так, чтобы он мне поверил. Проникну в банду.

– Подожди, Алексей, – осадил взбудораженного парня Давыдов. – Не гони лошадей. Ты пойми, ведь если этот человек в курсе даже тайной операции, запланированной СМЕРШ, то он знает и о твоем задержании. Получается, узнает и о каждом твоем шаге, о всех сведениях, которые ты добудешь. Понимаешь? Я считаю здесь, на этой территории, действовать небезопасно. Надо отправляться туда, куда посылают добытую секретную информацию – к немцам. Стать настоящим контрразведчиком, зайти с другой стороны к сети немецких агентов. Если не можешь побороть врага – а мы не можем это сделать, потому что он для нас невидим, – то действуй хитростью, умом. Бей туда, где не ждут удара. Понимаешь, Алексей? И здесь ты будешь как нельзя к месту. Сам подумай, ты сбежал из-под ареста, сбежал! Это все, что будет знать немецкий агент. Ты исчезнешь для него, заметешь все следы. Я со своей стороны буду молчать, о нашей с тобой задумке не будет знать ни единая живая душа. Только ты и я. Если согласен, то расскажу тебе подробности дела. Даю тебе время подумать.

Савельев лишь тяжело вздохнул:

– Если не удастся осуществить наш план, если я погибну, то навсегда останусь предателем родины в глазах людей, ведь так?

Давыдов кивнул в ответ. Да, в случае неудачи он навсегда останется предателем, который перешел на сторону врага и стал служить Гитлеру. А если операция по внедрению во вражескую сеть абвера пройдет успешно, то они смогут очистить Железногорск от коллаборационистов, изменников и предателей. И доберутся до того, кто заманил капитана Потапова с его сотрудниками СМЕРШ в ловушку, добьются справедливого наказания преступника. Теперь выбор за молодым младшим лейтенантом.

Но Алексей Савельев не раздумывал:

– Я согласен! Рассказывайте, что мне делать, как действовать дальше?

Давыдов одобрительно кивнул, другого решения от этого честного и отважного парня он не ждал. Если бы не война, то из него вышел бы отличный оперативник или милиционер, который готов искоренять преступность. Но сейчас идет война с армией вермахта, с обезумевшим вождем фашистов, Гитлером, поэтому приходится действовать такими вот методами.

Давыдов достал из-за спины холщовую торбу, раскрыл ее, чтобы показать содержимое парню:

– Смотри, я принес гражданскую одежду. Это все, что понадобится тебе. В немецком штабе действует наш агент. Это женщина, у которой в доме уже полгода проживают офицеры немецкой разведки. Она поставляет нам сведения, которые получается подслушать или узнать. Тебе нужно будет перейти границу между двух фронтов, добраться до ее дома на захваченной территории. Я скажу точный адрес и шифр. По нему Ольга поймет, что ты из разведки. Она поможет тебе внедриться в абвер, а дальше ты будешь действовать самостоятельно. Твоя задача – узнать, кто руководит сетью агентов абвера в Железногорске, узнать имя предателя среди штабных офицеров. Как ты это сделаешь, я не знаю, потому что не знаю, что тебя ждет на вражеской стороне. Там ты можешь надеяться только на себя. Поддерживать постоянную связь опасно, никто не будет знать об этой операции. Я и ты, только там мы сможем предотвратить утечку секретной информации. Если получится, то вернешься сюда, и мы сможем с тобой увидеться. Если получится, Алексей. Обещать это тебе я не могу. С моей стороны только гарантирую молчание и помощь с внедрением в абвер. Дальше ты действуешь сам.

– Я согласен, я все понял, товарищ майор. Знаю, что опасно, но другого пути нет. – Алексей, несмотря на мороз, скинул форму и принялся переодеваться в гражданскую одежду. – Верьте мне, не подведу. Если не получится добыть сведения о вражеской группировке в Железногорске, то уверен, что все равно добуду полезные сведения.

Парень быстро переоделся в обычную рубаху, большой тулуп, валенки и безразмерные портки. Перетянул всё веревкой, охлопал карманы, проверяя, нет ли ничего лишнего. На голову водрузил большой, подшитый изнутри фланелью картуз. Его документы и форму майор Давыдов свернул и засунул себе под шинель. Вручил тяжелую сумку:

– Здесь есть еще фляжка с водой, консервы, хлеб и нож. Запоминай адрес. Нужно будет его выучить наизусть. Деревня Кастанаевское урочище, улица Водная, дом девять. Нашего агента зовут Ольга, она хозяйка дома. Пароль – шесть мешков угля готовы, ее ответ – дядька приготовил телегу. Запомнил?

– Так точно, – подтвердил Алексей. Каждое слово врезалось ему в память.

Давыдов протянул компас парню:

– Двигаешься сейчас десять километров на север, к утру дойдешь до обходной дороги. Вдоль нее на северо-запад еще пятнадцать километров. Осторожнее, этот участок уже принадлежит немцам. Придется тебе самому искать дырку в германских постах и охране, чтобы перейти на вражескую территорию. Сейчас идет активная передислокация вражеских сил, поэтому ситуация меняется каждый день. Надо этим пользоваться, чтобы проникнуть на чужую территорию. Будь осторожен.

– Я знаю, товарищ майор. Предателей и перебежчиков никто не любит. Им везде не рады. Ведь, предав один раз, человек будто грязью себя навсегда обмазывает, от которой не отмыться. Я все сделаю, что от меня зависит.

Он был готов идти в том направлении, что указал Давыдов. Одежда совсем изменила его фигуру, сделала более приземистой, большая шапка наползала на лицо до самых бровей.

Майор Давыдов вдруг порывисто обнял парня:

– Удачи тебе, Алексей. Буду ждать тебя назад. Если будет совсем тяжело, худо, то знай, обратно дорога есть. Вернешься, пускай даже без сведений о предателе, я для тебя все сделаю. Помогу с переводом, поддержу тебя. Ругать не буду, если не сдюжишь. Всякое в жизни бывает, иногда надо отступить. Неудачи тоже случаются, главное – голову не терять от этого.

– Спасибо, – это все, что мог сказать Савельев. Парня обуревали разные эмоции и мысли. И благодарность к Давыдову за доверие, сдержанная, затаившаяся ярость к предателю, который действовал прямо перед носом в советском штабе. А еще страх перед неизвестностью, что ждала его за границей фронтов, и сомнения, получится ли осуществить задуманное. Ведь у них нет даже внятного плана, лишь рискованная задумка обхитрить врага, зайти с тыла и ударить туда, откуда не ждали.

Но отступать младший лейтенант Савельев не привык, поэтому он развернулся и зашагал в черную бесконечную даль.

Глава 6

Ольга Куркина тяжело шла к колодцу, придерживая на плече коромысло. Оно уже так натерло ей плечо, что хотелось сбросить деревянную ношу прямо в сугроб.

С самого утра женщина ходила по длинным деревенским улицам, от дома к колодцу, чтобы снова и снова наполнить бак ледяной водой. Согреть ее на печке, а потом продолжить стирку: замочить, дальше с мыльной стружкой осторожно натереть форму ее постояльцев, немецких офицеров, на ребристой доске; затем прополоскать в студеной воде. И снова к колодцу, за следующей порцией воды.

После кителя и брюк наступила очередь нательного белья. Ей казалось, что конца не будет этому мучительному занятию. Уже ныли плечи и спина, ломило до костей замерзшие руки. А ведь еще надо успеть к вечеру состряпать для постояльцев ужин из тех продуктов, что офицеры выдали хозяйке дома из своих пайков. Ближе к вечеру затопить баню, чтобы военные помылись, приготовить постели.

Потом бежать в штаб, где она уже долгое время мыла полы. Три часа уходило у нее на то, чтобы вытереть грязь, следы от обуви в коридорах и кабинетах фашистских командиров. Все это время за ней слонялся, позевывая, охранник, который наблюдал за там, чтобы Ольга смотрела не по сторонам, а только вниз, на грязный пол. Правда, со временем охрана привыкала к молчаливой, незаметной уборщице так, что ленилась сопровождать ее по кабинетам. Чем Ольга и пользовалась – перерисовывала карты, секретные донесения буква в букву, а перед уходом домой прятала под одеждой.

Многочасовая уборка, ежедневные хлопоты по хозяйству были еще не самым неприятным делом. В эти моменты женщина хотя бы была одна. А вот вечером, когда возвращались со службы постояльцы, жизнь ее превращалась в ад.

Самое тяжелое для Ольги за весь день – бесконечные вечерние часы, когда офицеры собираются за столом, чтобы вести разговоры, выпивать один стакан за другим, играть в карты. В такие моменты женщине так хотелось взять кочергу и раскроить их ненавистные рожи, а не смиренно подавать закуску или заправлять чадящую керосинку топливом. Но приходилось терпеть – слишком важна была эта вечерняя болтовня за столом.

Ради пьяных офицерских разговоров Ольга терпела жильцов в своем большом, добротно построенном доме. Она очень жалела, что в школе у них не было немецкого языка, поэтому на слух запоминала слова, которые повторяли немцы, по их лицам определяла тему разговора.

Хмурые лица – значит, говорят про войну, про отступление и военные действия, хохочут – вспоминают свою довоенную жизнь. Со временем Ольга стала понимать, о чем говорят фашисты, да и сама могла объясниться с ними.

Армия вермахта двигалась все дальше на Запад, оставляя свои позиции. Немецкие войска отступали: из дома Ольги уезжали старые постояльцы, но неизменно появлялись новые. Ее светлый дом сразу привлекал внимание – пять просторных комнат, который ее муж строил для большого семейства в надежде, что он там будет счастлив с любимой женой и детьми; добротная печка, от которой тепло тянулось по всему дому; большая баня с белыми, отшлифованными умелыми руками полками.

До войны и правда дом был наполнен топотом детских ног, звонким смехом. Четверо Ольгиных детей росли, учились, радовали родителей. Старшие дочери вышли замуж, разъехались, кто в город, кто в дальнее село. Приезжали часто, уже со своими детьми, оставляли ватагу внучат у родителей на лето.

К началу войны в родительском доме остались еще двое младших сыновей – двадцатилетний Мишаня, который по уши влюбился в местную девушку и уезжать из родного села никуда не собирался; шестнадцатилетний Данил, он оканчивал среднюю школу, имея плохие отметки, страшно бедокурил и совсем не походил разгульным нравом на степенного отца. Однако любящая мать со снисхождением смотрела на выходки младшего сынка. Считала, что молодой он еще, перебесится.

А после того, как началась война, Данил остался единственной отрадой матери. Страшная беда унесла в один день ее мужчин. Старший сын и муж вместе собрали вещи, сложили все необходимое в мешки и явились на призывной пункт добровольцами – записываться в Красную армию.

С тех пор от отца и сына Куркиных не было ни одной весточки. Так же и старшие дочери Ольги пропали в круговерти войны – не писали писем, не приезжали к матери.

Огромное жилье в одночасье стало пустым и тихим.

Когда в Кастанаевское урочище пришли немцы, в семейном гнезде, большом и теплом, сразу все изменилось. Начались разговоры на чужом языке, вместо детских голосов и смеха кругом раздавались грубые крики.

Данил молча отсиживался несколько дней в бане, пока однажды не явился домой с красной повязкой на рукаве. На расспросы матери парень зло рявкнул:

– Отвяжись. Скоро немцы победят, тогда я стану хозяином в нашей деревне. Теперь я у них староста. Тут все меня будут слушать, так что и ты свое место знай.

Через год постояльцы съехали. Укатили в грузовиках по весенней грязи куда-то в другую сторону, где продолжались ожесточенные бои двух армий. Вместе с ними пропал и Данил, а Ольга отправилась в лес.

Женщина упрямо ходила туда каждый день, собирала ветки и палки в большую корзину. На вопросы любопытных односельчан отвечала, что на растопку. Хотя дома у бани высилась огромная поленница заготовленных дров. Ходила и прислушивалась к звукам вокруг, пока все-таки не наткнулась на тех, кого искала, – партизанский отряд.

Она рассказала о том, что в ее избе жили немецкие офицеры, а как только прибудет новая часть, то в светлых комнатах снова поселятся немецкие чины. И предложила свою добровольную помощь – она станет тайным агентом в расположении фашистов. Будет слушать и запоминать каждое слово, устроится уборщицей в штаб благодаря должности сына. А все добытые сведения готова передавать в партизанский отряд.

С тех пор по длинной цепочке ее шифрованные записки сообщали в советский штаб разведки сведения, полученные от фашистов, которые селились в доме Ольги. Куркина Ольга стала советским агентом под подпольной кличкой «Сойка».

Но это была тайная жизнь женщины, которую никто из односельчан или квартирующих офицеров не заметил за два года войны. Днем Куркина покорно обстирывала своих постояльцев, стряпала им ужины, вела нехитрое хозяйство.

Вечером и утром с ведром и шваброй мыла два этажа бывшего сельского клуба, где расположился немецкий штаб. Женщина с усталым лицом в обтрепанной одежде и с тряпкой в руках не привлекала внимания, обслуга была невидимой для немецких офицеров, которые при ней не стеснялись обсуждать любые темы.

Становиться прислугой взрослой женщине, которая привыкла быть хозяйкой в собственном доме, Ольге было тяжело. Но все-таки она тащила этот груз, чтобы быть полезной для Красной армии и своей подпольной работой приближать победу Советского Союза над Германией. Поэтому покорно выносила все тяготы своей жизни.

У колодца женщина взялась за ручку и принялась крутить ее, вытаскивая ведро, полное воды, как вдруг неожиданно кто-то ее окликнул из сугроба:

– Ольга!

Женщина лишь чуть-чуть повернула голову, не выдавая себя ничем, одними губами проговорила:

– Вы кто?

– Шесть мешков угля готовы, – над сугробом мелькнуло бледное до синевы от холода молодое лицо.

Ольга Куркина ответила условленной фразой:

– Дядька приготовил телегу, – она покрутила головой, но улица была пуста, и шагнула к большой куче снега, которую сгребли, расчищая дорогу для немецких грузовиков. – Идите через огород по левой стороне улицы. Дальше – в переулок до дома с красной крышей. Ждите на огороде за забором, когда я понесу воду к бане. Как зайду внутрь, то бегите туда. Не бойтесь, жильцов дома сейчас нет.

Алексей Савельев выполнил все указания женщины. Хотя почти за сутки тяжелого перехода младший лейтенант устал и продрог, так что ноги его едва слушались. Но парень из последних сил, осторожно прокрался по длинной деревенской улице в указанном направлении. Перебрался через невысокую ограду и замер.

Он дождался, пока фигура в темной длинной одежде протопает с ведрами до ладной баньки, и побежал к низкому строению. Женщина сильной рукой втащила его в предбанник и захлопнула дверь, бросив внимательный взгляд по сторонам – не видит ли кто ее неожиданного гостя.

Потом уже повернулась, чтобы рассмотреть прибывшего. Перед ней стоял дрожащий парень в безразмерной одежде, с синими от холода губами. Смершевец продрог до костей, пока добирался до Урочища. Злой ноябрьский ветер выстудил из одежды остатки тепла. Несколько раз Савельеву пришлось отлеживаться на ледяной земле в стылой грязи, дожидаясь, пока мимо пройдет патруль. Поэтому через сутки своего перехода он трясся от холода и едва чувствовал окоченевшее тело.

Куркина строго велела:

– Скидывай одежу и к печке давай, согреться тебе надо, чтобы не занемог.

Она не спрашивала ни его имени, ни для чего он явился. Только накинула на парня свою доху, сунула в руки ковш с горячей водой:

– Пей, пей. До дна.

Тот дрожащими, стылыми руками впился в ковш и жадно припал к его краю. Со стороны контрразведчик был похож на измученного воробья, который застыл на жердочке, нахохлившийся и растрепанный.

Однако уже через пять минут парень поднял серые глаза на женщину. Он чуть согрелся и смог объяснить, для чего пробрался в немецкий тыл:

– Меня к вам отправили с заданием из Железногорска. Я из отдела контрразведки. Мне поручено внедриться в немецкий абвер, стать двойным агентом, чтобы выяснить, кто в советском штабе предатель. Направили к вам за помощью.

В его глазах было столько мольбы и одновременно решимости, что женщину словно кипятком окатило. Она поняла без всяких объяснений – этот парнишка добьется того, что запланировал. Несмотря на свою юность и беззащитный вид.

И Ольга Куркина задумалась, как помочь парню. Ее ответа Алексей Савельев терпеливо ждал, сидя на лавке, постепенно согреваясь у натопленной печи. По жилам снова бежала кровь, колола миллионами иголок, возвращая чувствительность телу.

– Вот что, – Ольга принялась снова за стирку, понимая, что ничего не может снять ее обязанности прачки и кухарки. – Ты пока отсидишься в сарае. Там тепло в сене будет, до темна дотерпишь. Чтобы никто из квартирантов тебя не увидел, они туда не суются. Вечером я к тебе загляну. Мне один их офицер должен за услугу. Попробую договориться. Если выйдет, то тогда возьмут они тебя на службу. А если нет, то не серчай, парень, я фашистам не командир. И так терплю их еле-еле, ради победы прислугой у них работаю.

– Спасибо, вы мне очень, очень поможете. Вы – моя надежда.

От его простодушной благодарности и мальчишеской искренности внутри что-то екнуло. Ольге вспомнились собственные дети, о судьбе которых женщина ничего не знала.

Она спросила так же сухо:

– Голодный?

– Нет, мне в дорогу консервы давали. Я перекусил, – паренек уточнил: – А что вы в штабе немецком будете говорить?

– Скажу, что сын мой вернулся из советского плена, – лицо у Ольги стало темным от горьких воспоминаний. – Он старостой при немцах служил, в штабе знают об этом. С такой биографией сразу возьмут, без всяких проверок.

– А если ваш настоящий сын объявится? И все наружу вылезет? – Алексей осторожничал, понимая, насколько рискованна эта затея.

– Не явится, – отрезала женщина.

Савельев робко переспросил:

– Он действительно в советский лагерь попал за сотрудничество с немцами? Вы это точно знаете? Здесь ведь еще оккупированная земля, как его могли арестовать?

Ольга повернула к нему голову, взгляд у женщины был тяжелым и тоскливым от того горя, что она носила уже много лет в себе:

– Не явится мой сын назад никогда. Потому что мертв. Здесь лежит он, под баней. Своей рукой я его порешила, за то что немцам пошел служить. У меня муж и сын старший в Красной армии воюют с первого дня, как Гитлер заявился сюда. А он родину предал и семью. Не бывать такому, чтобы брат против брата воевал, чтобы своих же односельчан в лагеря отправлять, до смерти забивать их и расстреливать. Если вырастила я не человека, а тварь, то сама и прибила. Для него так лучше. Об этом немцы не знают, на селе я сказала, что он с отступающими частями ушел. Документы его остались у меня, в тайнике припрятаны, лицом вы похожи. Ты потоньше, да волосы чуть светлее. Так-то оно сойдет, после лагеря человека сложно узнать, до черноты худеют и болеют.

Ошарашенный ее откровением, Алексей молчал. Молодой оперуполномоченный контрразведки одновременно был потрясен тем, что мать убила собственного сына. И в то же время восхищался мужественностью и стойкостью Ольги Куркиной.

От тепла веки его потяжелели. Савельев ведь не спал почти двое суток, пока пробирался по маршруту, который построил ему майор Давыдов. И теперь на несколько секунд расслабился, отпустил страх и тревогу, которые терзали его все это время.

Но Ольга толкнула его в бок:

– Давай-ка до сарая сейчас. Там в сено зароешься и поспишь. Я тебе мужнин тулуп принесу, чтобы потеплее было.

Савельев с трудом разлепил тяжелые веки:

– Извините, я уже давно не спал. Конечно, я сделаю, как нужно. Не хочу вас подвести.

Женщина приоткрыла дверь, осмотрелась, нет ли поблизости соседей, и шикнула: – Вон туда беги, в пристройку.

Савельев протопал вдоль бани и нырнул в сарайчик, где до войны Куркины держали кроликов, а в углах хранили инструмент. Он нашел угол потемнее и устроился в ворохе соломы. Снова глаза закрылись, и он задремал. Сквозь сон он почувствовал, как его заботливо укрывают чем-то теплым и большим, с запахом овчины. Это Ольга принесла и накрыла контрразведчика тулупом мужа.

– Ну все, сиди тихо, пока не покликаю, – предупредила она, а сама отправилась снова заниматься привычными хозяйственными делами.

Алексей Савельев свернулся в клубок в ворохе прелого сена, чтобы передохнуть после долгого перехода несколько часов.

Штандартенфюрер СС Рихтер наморщил широкий, гладкий лоб:

– Вы что, не в себе, гауптман Берн? Полагаете, мне стоит доложить в штаб СС, что диверсия не может быть выполнена, так как группа подрывников, завербованных абвером, заблудилась в лесу? Как глупый ребенок, сбилась с пути и пропала?! А что еще доложить нашему командованию? Что агенты абвера нашли пряничный домик и их съела ведьма? Мы ведь для этого тратим деньги великой Германии – вербуем, кормим, обучаем этих русских пленных, чтобы потом они просто исчезали безо всякого следа по пути к месту диверсии. Именно для этого существует разведка и вы, капитан Берн! А может, проще расстрелять вас вместе с советскими пленными офицерами? Выйдет дешевле, а результат тот же! Ничего, ноль! В Железногорске действует отличный агент «Рыба», который организовал несколько блестящих акций против Красной армии. Одни воздушные бомбардировки по точечным координатам чего стоят – более десяти успешных авиаударов за месяц благодаря его данным. Обустроил подпольную типографию и распространение агитационных листовок, наладил вербовку граждан, которые хотят перейти на сторону Германии, – толстый палец замахал прямо перед лицом гауптмана Берна. – От вас требовалось всего ничего – обеспечить его боеприпасами и пополнить личный состав диверсионной группы. И даже этого вы не можете обеспечить! Военная разведка, абвер – и не может организовать переброску на советскую территорию трех человек и пары мешком динамита! У меня большие вопросы по поводу вашего звания и вашей должности, Берн. Свое ли место вы занимаете, раз не можете организовать даже простейшую операцию.

– Господин штандартенфюрер… – бледный, худой Берн от волнения мял в руках фуражку. – Мы подготовили группу, составили маршрут, провели с ней подготовительную работу. Но диверсанты исчезли безо всякого следа. По нашим предположениям, сбились с маршрута и заблудились в лесном массиве. Может быть, погибли из-за тяжелых условий, ведь тогда еще была зима. Взамен группы отправили вторую, но в ней случился саботаж. Члены диверсионной команды отказались подчиняться командиру и сбежали. Одного из агентов ему удалось ликвидировать. Он получил ранения и вернулся назад, к месту расположения учебного лагеря.

– Да зачем вы мне всё это рассказываете второй раз?! – взревел Рихтер и стукнул пухлым кулаком по столешнице. – Мне нужен результат, гауптман! Ре-зуль-тат! Диверсия! Взорванная железнодорожная ветка, которую используют русские в обход наших атак с воздуха. Мы не можем направить туда люфтваффе из-за близкого расположения советских ПВО. Нужна атака на земле, и всё для этого есть! Информация, минеры! Осталось лишь снабдить их взрывчаткой. А вы целый месяц копаетесь с переброской! Завтра немедленно высылайте группу!

– Герр штандартенфюрер, это невозможно так быстро, – замялся еще сильнее Берн. – Границы фронтов поменялись, и наши карты неактуальны. Надо сначала разведать дорогу к советской передовой, а потом уже отправлять команду. Чтобы с ними ничего не случилось по дороге.

– Да вы как будто школьный класс хотите свозить на экскурсию. Разведать, узнать дорогу, все подготовить, – Рихтер передразнил плаксивый тон Берна. – Чтобы утром ваши агенты были в моем кабинете, я лично проинструктирую их. И я вам обещаю, они доберутся до Железногорска ровно в срок. А что касается вас, то я напишу в подразделение абвера рапорт о вашей работе и предложу перевести вас на должность попроще. Будете, наверное, застилать постели или проверять, умылись ли сегодня советские перебежчики, раз развели тут воскресную школу вместо вербовочного лагеря. Можете идти, завтра утром я жду ваш отряд.

– Есть, герр штандартенфюрер, – поникший Берн вышел из кабинета.

А Рихтер принялся барабанить пальцами по столу, выплескивая свое раздражение. Он хоть и отчитал этого задохлика Берна, но сам при этом понимал, что возможности немедленно выполнить приказ центра действительно нет. Две группы провалили задание, третья собрана из только что прибывших и совсем недавно завербованных офицеров Красной армии. А это значит, что они ненадежны и доверить им ответственное задание – опасно.

От раздражения забурлило в животе, как всегда у него в подобных случаях происходило. Болячек становилось все больше, долгая война измучила штандартенфюрера СС. Несмотря на высокую должность, все равно ему приходилось постоянно сталкиваться с холодом, плохим питанием и обеспечением формой. От того его хронические болячки постоянно давали о себе знать. Хорошо хоть с помощью этой уборщицы, что моет полы в штабе, удалось избавиться от страшной боли в коленях. Жуткий артрит терзал его с тех пор, как с разбитым полком пришлось пешком покидать оккупированную территорию. За три дня постоянной стужи в сырой обуви Рихтер заполучил себе мучительный недуг. Колени до того крутило каждый вечер, что он, не скрывая своего болезненного состояния, кряхтел и стонал за своим столом. Тогда и услышала его жалобы та женщина с серым лицом, что незаметной тенью возится каждый день на лестницах и в кабинетах. Она принесла высокому военному чину какую-то самодельную, ужасно пахнущую мазь и на ломаном немецком объяснила, что она избавит его от боли. Рихтер тогда с отвращением намазал первую порцию мази на ноющие колени, а на второй день прямо в кабинете, не дожидаясь, когда закончится поток посетителей, спустил штаны и снова наложил мазь на полыхающие огнем ноги. Через неделю от болезни не осталось и следа, а Рихтер тогда расспросил об уборщице других офицеров. Узнал, что она давно служит вермахту, принимает у себя на дому постояльцев, а сын ее в самом начале войны стал старостой. Из благодарности штандартенфюрер похлопотал для надежной тетки теплое местечко – надзирательницей в лагере для военнопленных. Отличная служба, не надо работать физически, все повинности выполняют сами заключенные, дают хороший паек и денежное вознаграждение. Но глупая деревенщина, кажется, тогда даже не поняла, что предлагает ей штандартенфюрер СС Рихтер, и лишь молча кивала в ответ. Он плюнул в сердцах и сунул ей консервы, поняв, что эту дикарку использовать на более высокой должности невозможно.

Рихтер шел по коридору, размышляя, как бы объяснить прислуге, что ему нужно такое же хорошее средство от вечно бурляших кишков. Может быть, позвать переводчика из штаба, но тогда всем станет известно, что у штандартенфюрера СС проблемы с расстройством живота. Поэтому он обрадовался, когда вдруг из темного угла ему прямо под ноги бухнулась та самая уборщица.

Ольга Куркина тогда прекрасно поняла, что хотел эсэсовец, но притворилась дурочкой, чтобы не переходить на новое место службы – в лагерь для советских пленных. А вот сейчас настал момент, чтобы напомнить о сделанной услуге.

Она поздно вечером подкараулила Рихтера у кабинета и кинулась к нему, встала на колени, чтобы тот был снисходителен к бедной женщине. Она жалобно затянула:

– Господин офицер, умоляю, вы такой добрый человек, помогите мне. Мой сын, он вернулся из плена у русских, сбежал от них, чтобы его не расстреляли за службу Германии. Умоляю, возьмите его к себе. Он очень умный и проворный. Ему нужна еда, одежда, он так измучен! Прошу, прошу, я принесу вам еще мазь для коленей. Любой отвар, какой вам нужен. Только прикажите не расстреливать его и не отправлять в лагерь для пленных. Он не пленный, он пришел добровольно, он всегда служил Германии. Умоляю, герр штандартенфюрер.

У Рихтера от удовольствия сразу смолкла буря в животе. Хотя он не понял и половины того, что бормотала тетка, но уловил одно – ее сын вернулся назад, сбежав из советского плена. И эсэсовца сразу осенило – вот кто сможет стать проводником для диверсионной группы. Он надежный – столько лет служил вермахту и Гитлеру, даже умудрился сбежать из плена, чтобы снова быть на стороне германской армии. Он дойдет до Железногорска – местный житель, который ориентируется на этой территории. А самое главное – боится, что его расстреляют или отправят в лагерь как военнопленного, поэтому исполнит любой приказ.

Рихтер нахмурился, потому что привык за суровостью скрывать все свои эмоции – сказывалась долгая служба в специальном подразделении Ваффен СС. И приказал:

– Веди его сюда немедленно.

– Да, да, господин офицер, – Ольга мелко трясла головой и уже спешила к выходу. – У него есть с собой документы, он смог сохранить военный билет. Он покажет его вам.

– Иди уже, – Рихтер заспешил обратно в кабинет, строя планы на вечер. Сейчас он как следует допросит этого перебежчика, чтобы быть уверенным в его верности Германии. А потом объяснит задание. Пару часов отдыха да сытный паек быстро приведут парня в чувство. Утром с диверсионной группой он отправится в окрестности Железногорска, а чертов Берн – в архив, где ему самое место. Теперь у них есть все, чтобы наконец выполнить поставленную задачу по организации диверсионной компании в Железногорске.

Из крепкого сна Алексея вырвал женский голос:

– Просыпайся, быстрее! Все получилось!

Он разлепил тяжелые веки:

– Что? Да, да! Я готов! – и вскочил.

Ольга остановила его одним движением, сунула в руки ковш:

– Ну-ка, ополоснись, больно моська у тебя сонная.

Ледяная вода привела смершевца в чувство, он утерся рукавом:

– Ну что, получилось? Как действуем дальше?

Ольга вручила ему тонкую книжицу документа, ткнула в фотографию:

– Ты теперь Данила Григорьевич Куркин, двадцати лет, мой сын. В сорок первом и сорок втором служил старостой, здесь в Кастанаевском урочище. Потом…

– Потом хотел с действующими частями пойти служить в армии вермахта, но попал в плен во время первой же атаки. Сбежал из пересыльного вагона в Железногорске, когда ехал по этапу в советский лагерь. Пробирался лесами к дому матери в надежде, что снова могу быть полезным великой Германии. Готов служить за щедрый паек и вознаграждение, выполнять любые задания, – подхватил Алексей слова женщины.

На хмуром лице Ольги вдруг мелькнула улыбка:

– Шустрый ты, мальчишка, хороший, – она погладила его по голове. – Ты не бойся ничего. Если что – беги через овраг к болотам. Я потом найду тебя, сможешь назад вернуться. Я тебя сгубить не дам.

– Вам спасибо, что так рискуете, – горячо поблагодарил ее младший лейтенант.

Лицо женщины снова посуровело:

– Мне уже терять нечего, кроме своей жизни. Семья пропала в проклятой войне, вот я и решила, что буду фрицам вредить, как смогу, каждым своим шагом. А ты молодой еще, береги себя. Как зовут тебя?

– Алексей, младший лейтенант Савельев отделения контрразведки СМЕРШ, – смущенно представился паренек по всем правилам, хотя знал, что нельзя так делать. Но доверял уже Ольге, такая она была для него родная и надежная. Не задумываясь ни секунды, сделала все, что было в ее силах для пришлого человека.

– Алешка… хорошее имя. Молиться за тебя буду, Алешка. Знаю, вы, комсомольцы, в Бога не верите. И я не верю. Да хуже не будет от молитвы, – она уже снова подвязывала платок вокруг лица. – Идем.

Скрипнула дверка сарая, и две фигуры вынырнули в вечерний полумрак деревни. Следом за Ольгой Алексей зашагал по деревенским улицам, ему было непривычно идти вот так, не скрываясь, прямо в самом сердце немецких позиций. Здесь не было окопов, стрельбы, им навстречу то и дело попадались то офицеры, то рядовые. Некоторые бросали удивленные взгляды на молодого мужчину в гражданской одежде, но никто и не думал останавливать и задерживать младшего лейтенанта.

Это было необычное ощущение, будто идешь по краю оврага: один неверный шаг – и полетишь в смертельную бездну. От взглядов, от обилия погон, шинелей, оружия Савельев то и дело вздрагивал, рука сама тянулась к лезвию ножа, спрятанного в голенище валенка.

Вдруг Ольга остановилась у окна с раскрытой форточкой, притянула к себе парня:

– Внимательно слушай.

Вечером рядом с домом никого не было, лишь радист внутри возился с техникой. Он надел наушники и не слышал, как хлюпает весенняя распутица под ногами прохожих, что застыли прямо под окном.

Щелчки, свист радиоэфира слабо доносились через открытую форточку. Но при резком, глухом звуке Ольга подняла вверх палец – вот это, слушай! Немецкий радист забормотал слова шифровки в эфир, Алексей прислушался, но ничего не понял. Без ключа понять из набора звуков и случайных слов смысл послания невозможно. Снова глухой щелчок, потом опять писк и более высокие, тонкие постукивания. Связист принялся крутить ручки, переходя на другую частоту.

Куркина снова зашептала контрразведчику прямо в ухо:

– Я давно слышу, уже два месяца. Нет, больше! Три. Хожу мимо этого окна два раза в сутки, утром и вечером. Всегда звуки одни и те же, а вот три месяца они бывают другие, и он всегда отправляет на этой частоте только шифрованные сообщения. Я думаю, что немцы связываются с агентом, который работает с советской территории и на определенной частоте. Звук отличается от обычных позывных.

– Да! – согласился с ней Савельев. – Это частота, на которой работают советские радиопередатчики. У меня есть версия, что в штабе в Железногорске кто-то действует с немцами заодно, передает им данные для налетов люфтваффе. И ваши догадки это подтверждают!

– Тише, – вдруг шикнула Ольга.

Она низко опустила голову, так что совсем не стало видно лица под надвинутым на лицо платком, и подвела парня к охраннику:

– Мы к господину штандартенфюреру. Он нас ждет.

Дежурный с подозрением долго разглядывал документы Куркова Данилы, сравнивал фотографию и человека, который покорно стоял перед ним. Наконец вернул ему бумаги и разрешил им пройти дальше.

Ольга молча вела младшего лейтенанта по темному коридору, опасаясь, что их могут подслушать. Все-таки они в немецком штабе, где расположилось и отделение абвера. А ждет их сейчас на прием командир местного подразделения штандартенфюрер Ваффен СС, который временно заменил снятого с должности командира абвера, оберст-лейтенанта Курке.

Только по тому, как крепко держала его за пальцы женщина, Алексей понимал, что она очень взволнована. Он и сам с каждым шагом все больше чувствовал страх. «Что, если спросит, как сбежал? Что, если позовет кого-нибудь опознать меня? Вдруг будут пытать, выдержу ли я?» – целая круговерть мыслей металась в голове молодого контрразведчика. Но ни разу не мелькнула в его голове мысль, что Куркина может оказаться предательницей и сдать его немецким властям.

У двери кабинета Ольга все так же молча кивнула ему – вперед. Потом робко постучалась в дверь.

– Заходите, – отозвался густой мужской голос.

Они прошли в кабинет, где ярко горели две лампы – на столе и на подоконнике. Круглолицый, с большими залысинами штандартенфюрер Рихтер уже внимательно рассматривал молодого человека, которого привела уборщица.

Алексей сделал шаг вперед:

– Добрый вечер, господин офицер. Вот, пожалуйста, мои документы. Мать сказала, что вы разрешили мне явиться к вам, вы можете снова взять меня на службу, – он положил на стол измятый, с подтеками военный билет Данилы Куркова. И отступил в сторону, замер, сжимая свой огромный малахай в руках.

Рихтер, похожий на доброго седого дядюшку, вдруг рыкнул, сверкнув взглядом:

– Иди, мы разберемся без тебя.

Ольга, так же не поднимая головы, вышла из кабинета, оставив советского контрразведчика один на один с эсэсовцем.

Пожилой мужчина долго изучал фотографию в документах, сравнивал широкую физиономию Данила с худым, запавшим от нескольких дней голода лицом посетителя. Пожал плечами – да уж, после лагеря все перестают быть похожими на самих себя. Голод и пытки никого еще не красили. Но он не привык сочувствовать никому, кто попадал к нему на допрос.

Сморщился весь, пошел красными складками и принялся рявкать, задавая один вопрос за другим:

– Как ты попал в плен?

– Как тебе удалось сбежать? Почему тебя не расстреляли сразу?

– Ты прошел через немецкие кордоны и ни разу не попался?

На все вопросы у Алексея были ответы, он кивал, отвечал, повторяя без конца «да, господин офицер, вы правы, господин штандартенфюрер».

– Я попал в плен случайно. По нам ударила артиллерия, и я потерял сознание. А очнулся уже связанным и без оружия. Советские солдаты не нашли только мой золдатенбух, который я прятал в сапоге. Потом всех пленных собрали вместе, я молчал, ничего не отвечал на вопросы, чтобы они не узнали, что я тоже русский. И меня отправили на пересылку для военнопленных, я был с немцами вместе. Нас посадили в вагоны и долго везли. Не знаю сколько, может быть, двое или трое суток. В щель я увидел на стоянке знакомый вокзал, бывал раньше в Железногорске. Поэтому решил сбежать, потому что мой дом был близко, я знаю дорогу к Урочищу через леса. Не хотел оставаться в плену у советских военных, я знаю, меня в Советском Союзе ждет расстрел. Я хочу служить у вас, господин штандартенфюрер.

Отвечал Савельев специально медленно, запинался, стараясь изобразить недалекого деревенского парня, который готов продаться немцам за еду.

Рихтер молчал, хотя внутри уже точно решил для себя – этот мальчишка подойдет ему на роль проводника. Назначать старшим группы рискованно, глуповат парень, хоть и надежен. Служил старостой, мать тоже при штабе с самого начала войны – таким можно доверять.

Вслух свое решение офицер Рихтер не говорил, продолжал задавать вопросы, заходя то с одной стороны, то с другой. Но спрашивал уже больше по привычке и ответы почти не слушал, размышляя о том, что ему делать дальше. Сидеть тут всю ночь с этой деревенщиной нет смысла, и без того время к полуночи идет. Ему хочется уже насладиться сытным ужином, вытянуться на своей перине, а не делать работу Берна. Он уже так устал, что горячее желание утереть нос гауптману совсем утихло.

Штандартенфюрер не удержался и широко зевнул, русский повторял все одно и то же, будто заунывную молитву. Все так же с глуповатым взглядом стоял навытяжку. Рихтер отмахнулся от него:

– Так, все, – он взялся за перо. – Вот тебе пропуск от моего имени, чтобы ты мог заходить и выходить из штаба. Завтра явишься к 8 утра, у матери переночуешь. И найди там одежду поприличнее. Утром будь здесь в моем кабинете – так и быть, у меня есть для тебя служба. Смотрю, ты парень ловкий, если справишься с заданием, то получишь железный крест и кучу денег.

– Спасибо, спасибо, господин штандартенфюрер, – простачок закивал, даже не зная, что его ждет.

Рихтер решил не откладывать дело в долгий ящик:

– Станешь диверсантом. Будешь действовать на советской территории, придется перейти через границу. Но будешь не один, с группой таких же диверсантов. Они тоже согласны служить Гитлеру. Это очень почетная служба, даже не каждый ариец бывает удостоен такого доверия – стать агентом абвера. Тебе надо будет провести группу в Железногорск тем же путем, что прошел ты. Чтобы никто вас не видел, а особенно советские войска. Там будет ваш командир, он скажет вам, что делать дальше. Все, иди, – Рихтер сунул парню листочек бумаги со своей подписью и брезгливо отдернул ухоженные руки от грязных пальцев Алексея. – Утром жди здесь, гауптман Берн объяснит тебе все подробности дела.

Но парень оказался жадноватым:

– А когда паек дадут, господин офицер? Я три дня уже не ел.

– К матери иди, сказал же, – мгновенно утратил душевное равновесие Рихтер. Он слишком устал, чтобы и дальше возиться с русским.

От его рыка парень дернулся и заторопился к двери.

Оказавшись в коридоре, Савельев с облегчением выдохнул – получилось! Удалось убедить штандартенфюрера, что он сбежавший из советского плена староста Куркин. Внутри клокотало все от волнения и одновременно от радости – получилось, он на шаг ближе к центру немецкой паутины.

Довольный встречей Алексей выскочил из немецкого штаба, и тут же к нему бросилась темная фигура – Ольга Куркина караулила своего «сына» в темноте, в гуще деревьев все три часа, что Рихтер мучил парня вопросами.

Она молча схватила его за руку, в глазах застыл немой вопрос: удалось? поверил? Савельев кивнул в ответ, сухо объяснил:

– Завтра в восемь в штабе будут ждать. Ночь на отдых.

Мозолистые пальцы пожали ему руку, Ольга потянула названного сына за собой. Хотя ей хотелось обнять парня, успокоить его и похвалить, за то, что достойно прошел проверку. Но оба знали, что нельзя сказать ни слова друг другу откровенно, в любой момент их могут услышать.

Ольга отвела Алексея обратно к своему дому, извиняющимся тоном объяснила:

– В дом нельзя, там офицеры ночуют. В баньке устраивайся, там тепло. Я сейчас тебе тулуп туда принесу и соберу повечерять.

В теплой бане Алексея наконец перестало трясти от волнения, он с облегчением скинул верхнюю одежду и вытянулся на полке. Можно, наконец, немного выдохнуть, так все стремительно и быстро у него получилось, что не укладывалось в голове. Предстоящая ночь казалась такой долгой, молодому младшему лейтенанту хотелось уже как можно быстрее приступить к поручению штандартенфюрера. Ведь это означало, что совсем скоро можно будет выявить сеть немецких агентов. И самое главное – он на полпути к тому, чтобы обнаружить виновного в смерти сотрудников СМЕРШ, его товарищей.

Мучительный час он ожидал Ольгу, а когда она появилась в темной низенькой баньке, кинулся навстречу:

– Получилось все, он поверил.

Но женщина покачала головой, приложила палец к губам – тихо. Прислушалась к звукам снаружи, осмотрела в оконце пустой огород. И только потом шепотом заговорила:

– Молодец, смог втереться к нему в доверие.

– Да это все благодаря вашим документам, вернее, документам вашего сына, – Алексей осекся, подумав, что Ольге неприятно это упоминание.

Но в ее лице ничего не дрогнула, до того она привыкла скрывать свои чувства за долгие годы войны. Женщина только ласково подтолкнула его к теплой печке:

– Садись, поедим.

Она выложила на печь щедрое угощение: горячую кашу, большой кусок хлеба, нарезанное тонкими ломтиками сало и горячий чай с большими кусочками рафинада, завернутыми в тонкую бумагу.

Алексей сначала смущенно, а потом все с большим аппетитом принялся за еду. Больше двух суток он ничего не ел, поэтому сейчас этот ужин казался ему невероятно вкусным. Он вдруг в смущении остановился, заметив, что ест один, а Ольга даже не притронулась к еде.

Передвинул все угощения к ней:

– Вы тоже ешьте, я сытый уже, спасибо.

У нее на лице вдруг мелькнула улыбка, отчего суровую Ольгу будто внутренней зарей осветило:

– Ешь, Алеша. Мне в радость посмотреть, как ты ешь, а я уже пообедала. С офицерского пайка харчи им варю, так что не голодаю.

Она подвинула ему кружку с чаем, а сама принялась сооружать из вороха одежды постель на полке. Иногда поглядывая, как двигаются под рубашкой плечи парня, выступает худая спина, а уши шевелятся в такт жеванию. Ну не рассказывать же парню, что от этого ужина в теплой бане на нее нахлынули воспоминания о собственной семье. Как вот так же стучали они ложками за столом во время ужина, а она сидела рядом и радовалась их аппетиту. Так приятно было почувствовать снова это тепло и уют, будто не было страшного военного лихолетья и вся ее семья дома. Потом села рядом с парнем.

Алексей сонно, по-детски потер глаза:

– Опять спать хочу, что за дела. Днем спал, сейчас вот опять хочется.

И снова Ольга улыбнулась, вспомнив, как беззащитно сопело ее спящее семейство, а она кралась на заре к выходу, чтобы засветло начать работать на огороде. Кивнула на мягкую постель:

– Укладывайся. Тебе надо сил набираться, по себе знаю. Врать в глаза тяжело, притворяться, голову склонять перед фашистами. Силы от этого теряются, потому что человек не для вранья предназначен. Жить по-настоящему, открыто – так легко. Но что поделать, коли фашисты на нашу землю пришли. Приходится хитрить. Ложись. Тебе что этот в штабе седой сказал?

– Завтра диверсионную группу поведу в Железногорск и потом там останусь. Вышло все даже лучше, чем я думал. – Алексей только коснулся головой колючего одеяла, которое Ольга приспособила ему вместо подушки, как тут же заснул. Сквозь сон слышал, как Куркина предупредила его:

– Ты за седым этим смотри, осторожно с ним. Он с виду только дедулька, а на допросах зверь страшный. Эсэсовец, не человек он, палач и душегуб.

Глава 7

Ольга до самого утра сидела рядом с крепко спящим парнем, будто медведица, которая охраняет свое дитя. Лишь изредка проводила по мягким прядям спящего контрразведчика ладошкой и улыбалась – умаялся, мальчишка.

С рассветом женщина снова проводила Савельева обратно до комендатуры, где уже в кабинете штандартенфюрера Рихтера переминались с ноги на ногу несколько человек.

Эсэсовец уже с утра был раздражен: он не выспался и хотел бы еще поваляться в своей кровати, а не тащиться вместо этого на службу. Но без него этот мямля гауптман Берн ничего бы не смог сделать, месяц как выполняет задачу – переправить в Железногорск взрывчатку для диверсии. А сейчас в кабинете уже собрался готовый отряд, для которого так удачно подвернулся надежный проводник. Пора действовать!

Поэтому Рихтер кисло протянул:

– Вот, гауптман, это проводник, который отведет диверсионную группу к Железногорску и выполнит наконец поручение, с которым вы тянете уже столько времени.

Напряженный взгляд Берна мазнул по парню в большой дохе и меховой шапке. Однако задавать вопросы гауптман не решился, зная, какой крик снова поднимет Рихтер. Остается только надеяться, что штандартенфюрер знает, что делает, доверяя важное дело случайному, необученному в спецлагере человеку. Ведь все агенты прошли подготовку, Берн лично провел с ними не одну беседу, чтобы убедиться в их преданности Гитлеру и великой Германии.

Рихтер скривился, почуяв нерешительность подчиненного:

– Да что вы застыли, гауптман Берн! Дайте им инструкции, куда идти, кто их там ждет. Какая боевая задача, вы хоть что-то можете сказать?!

От крика командира Берн дернулся и зачастил, будто диктовал донесение:

– Группа должна добраться до Железногорска и связаться с нашим агентом. Его позывной «Старик». Наш резидент выйдет на связь по прибытию агентов в условленном месте и объяснит, как будет дальше организована операция «Опера». Диверсией руководит командир местного отряда из добровольцев и завербованных им людей. Уже были проведены несколько операций. На данный момент запланирован подрыв железнодорожной ветки рядом с совхозом «Молодежный». По сведениям, полученным от нашего агента, там советское командование планирует провести маршрут в обход основной станции в Железногорске. Русские надеются, что в этом месте атаки наших самолетов прикроет ПВО с полигона, а также составы будут замаскированы в лесном массиве. Объект стратегически важен для нас, поэтому принято решение провести подрыв железнодорожных путей силами имеющихся агентов. Задача отряда – транспортировать важный груз к специальному хранилищу. Все указания они получат от нашего резидента на месте. Прибыть в Железногорск запланировано в течение суток по северо-восточному направлению. До границы группу с грузом доставит специальный транспорт, а дальше они добираются своим ходом, соблюдая маскировку. Командир группы – агент «Поляк».

Невысокий, приземистый блондин с большими залысинами, представляясь, отдал честь:

– Господин штандартенфюрер.

Рихтер ответил на эти действия полным равнодушием, даже не удосужившись кивнуть в ответ. Эти люди, завербованные на службу вермахту советские офицеры, были для эсэсовца всего лишь винтиками в механизме абвера, и они должны были выполнить свою работу как можно быстрее. Он махнул на дверь, желая поскорее избавиться от посетителей.

Гауптман Берн кивком приказал – все на выход. Четверо мужчин в гражданской одежде в сопровождении капитана авбера двинулись к окраине села.

Тот самый мужчина, которого представили, как «Поляка», повернулся к младшему лейтенанту и на ходу тихо спросил:

– Как зовут?

Савельев растерянно протянул:

– Данила Курков.

– Будешь «Курок», – заявил командир.

Алексей незаметно разглядывал своих спутников. Командир отряда и еще двое молодых мужчин, лет на пять старше Савельева. Они выглядели изможденными от того, что были худыми, а лица у них были серыми, они казались одинаковыми, хотя у одного вперед выпирали крупные зубы и большой искривленный в сторону нос, а у второго черты лица были правильными, мягкими, словно у женщины.

На краю поселения стоял грузовик с наглухо задраенными брезентом бортами, гауптман коротко приказал:

– Все внутрь. – И, как только диверсанты поднялись наверх, стукнул дверью кабины. Мерседес двинулся вперед, мягко подпрыгивая на кочках. «Поляк» кивнул в полумраке на остальных членов отряда:

– Это «Тетка», – он указал на молодого человека с мягкими чертами лица. – А это «Сивый»… У этого позывной «Курок».

Алексею показалось, что в темноте агент по прозвищу «Тетка» поморщился, но не посмел перечить командиру. Младший лейтенант, стараясь не выдавать себя, осмотрел кузов. Почти половину пространства занимали огромные рюкзаки из брезента, в половину человеческого роста. Он незаметно прижал ногу к рюкзаку – внутри было что-то упакованное в ящики или жестяные коробки.

«Поляк» ткнул его в бок:

– Откуда взялся такой, «Курок»?

– Местный, – пробормотал Алексей. Он вдруг понял, что чувствует себя очень напряженно, потому что не знает, как вести себя с этими людьми. Они говорили на его родном языке, они были своими, советскими, и в то же время чужими, предателями. И они не стеснялись и не стыдились этого, вели себя обычно, разговаривали с ним на равных. И от этого Савельеву казалось, что это все происходит не с ним, а еще теперь постоянно изнутри колол страх – вдруг проговорится, скажет что-то, что выдаст его как контрразведчика. Права была Ольга Куркина – лгать невыносимо тяжело.

«Поляк» тем временем распоряжался в их маленьком отряде. Он отвинтил крышку с небольшой фляжки и толкнул сидящего рядом «Сивого»:

– Ну давай, прими на грудь. Фронтовые сто граммов, – и расхохотался собственной шутке.

Тот сделал несколько глотков, жадно и порывисто, будто хотел залить свой стыд.

– Закусить есть чего? Паек дадут?

«Поляк» пнул по небольшому мешку:

– Вон порыскай, чего там нам в дорогу напихали.

Из мешка достали круг колбасы и ковригу хлеба, фляжка сделала еще один круг. «Сивый» хмуро зыркнул на Савельева:

– А ты чего не пьешь? Тут не Красная армия, командир не заругает.

Но «Поляк» вдруг нахмурился:

– Этому нельзя. Ему еще вести нас, пускай хоть у кого-то башка будет ясной.

«Тетка» вдруг тихо произнес то, что, наверное, мучало всех в диверсионной группе:

– Нас расстреляют, если поймают?

«Поляк» цыкнул:

– Не бойся. Поймают, так скажешь – из немецкого плена сбежал. А немцы поймают, так говори из советского лагеря сбежал. Умей вертеться, «Тетка», чтобы жить хорошо. Главное, чтобы тебе было хорошо, ради такого и соврать можно.

Судя по голосу, «Поляк» изрядно захмелел, он вылил остатки алкоголя себе в рот и крякнул:

– Эх, скучно будет топать. Надо самогону наменять в какой-нибудь деревне. Слышь, «Курок», ты здесь местный. В какой деревне хорошую брагу делают?

– Я не знаю, – Алексей с трудом сдерживался от злости, которая клокотала в нем от наглых, резких замашек командира немецких диверсантов. Но он сдержал себя. – Потом все узнаем, как доберемся до Железногорска. Там же есть свои, подпольщики, в курс дела введут, ну и про остальное растолкуют.

«Поляк» загоготал:

– Ну ты дурак! До Железногорска. На болоте жить будем и жрать лягушек. Поверил, что ли, в песенки этих из абвера? Крест дадут, денег, награду? Мы теперь ни с Германией, ни с СССР. Понял? Мы только за самих себя – кто кормит, тому и служим. Держись меня, если хочешь в живых остаться. А то так быстро или советской власти в лапы попадешь, или подохнешь где по глупости. – Он хвастливо добавил: – Как Гитлер победит, я в Польшу рвану. У меня там родственники. Давно хотел, да из Советского Союза никуда не свалить.

Вот почему он получил кличку «Поляк», сообразил Савельев. Он посматривал на остальных и в сумраке замечал, что остальным диверсантам командир их группы не нравится. Слишком он груб и хвастлив.

«Сивый» тоже начал расспрашивать командира:

– В рюкзаках что? Неподъемные. Как потащим-то? Спины все переломаем, хоть бы лошадь какую дали, тяжесть такую переть.

– Динамит это, – «Поляк» вдруг зашептал. – Взрыв какой-то готовить будем. Только нам этот гауптман-задохлик ничего не расскажет. У них там главный есть, заправляет рядом с Железногорском всеми делами. Нахваливают его, я слышал, что он уже с десяток диверсий организовал. Туда уже группу отправляли, когда я в лагерь учебный попал. Прозвище у него «Старик». Много людей, много взрывчатки – понятно, что будет большой взрыв. Ну, надеюсь, этот «Старик» знает, что делает, и мы там ненадолго. Вернемся обратно, буду просить перевести в действующую армию поближе к Польше. Только доберусь туда – и поминай как звали. Ни Гитлер, ни Сталин меня не достанут.

«Поляк» еще долго бормотал что-то, но все это было в полусне. «Сивый», который пил тоже с усердием, затих в своем углу. А изящный «Тетка» вдруг подвинулся к Алексею и признался:

– Страшно так. Думал, не буду бояться, а теперь вот не могу успокоиться, – он протянул вперед дрожащие руки.

– А зачем согласился? – не выдержал Алексей и задал все-таки провокационный вопрос.

Паренек пожал плечами:

– А ты чего?

– Я немцам всю войну служил, неохота под пули лезть. И сейчас в тепле бы сидел, но в плен попал. Если проведу вас до Железногорска, то хорошее место дадут. Чтобы в тепле и подальше от фронта.

– А я смерти боюсь, – признался паренек. – Мы когда в атаку пошли, то испугался я. Думал, все, конец. Только автомат немец наставил, я сразу оружие сложил. Не хочу я умирать, не герой. И в лагере меня один раз избили, я сразу согласился в немецкие агенты пойти. Пускай кормят плохо, главное, чтобы не били и не убили. Может, закончится это все – и снова нормальная жизнь будет?

Голос его был полон тоски. Алексей ему даже в какой-то момент посочувствовал: вот же нет у человека совсем стержня внутри, вот и соглашается служить кому угодно, лишь бы убежать от боли или смерти.

До границы фронтов они добирались несколько часов. Младший лейтенант даже успел замерзнуть без движения в тесном пространстве грузовика. Его спутники задремали, и он наконец смог ощупать ближайший мешок и даже запустить пальцы внутрь. Нащупал что-то похожее на пластилин, понюхал кончики пальцев и окончательно убедился – во всех мешках взрывчатка.

Грузовик мягко затормозил, и снаружи гауптман застучал по борту:

– На выход!

Контрразведчики осторожно выгрузили опасную поклажу, натянули лямки рюкзаков. Ноша была очень тяжелой, оттягивала сильно плечи и давила на спину. Гауптман махнул водителю, чтобы мерседес отъехал подальше. Потом прошелся перед скудным строем:

– Агенты, абвер поручил вам почетную миссию – вредить советским войскам, чтобы приблизить победу великой Германии. Вы должны доказать, что преданы Рейху и фюреру. Ваша задача – добраться до Железногорска по территории, которую временно захватила Красная армия. В условном месте, на Синюшном болоте, вас встретят наши люди, которые уже действуют в подпольной организации. Вместе вы осуществите то, что давно было задумано. Инструкцию получите на месте. А сейчас вперед, выполнять приказ!

Никто даже не подумал выкрикнуть: «Есть!», как обычно это делают в армии. Теперь Савельев знал – каждый из этой группы предан не Германии, а собственным интересам. Он пошел первым в цепочке, пригибаясь под тяжестью груза. Следом шли остальные, пыхтели и стонали от огромной поклажи, которая висела тяжелым камнем за спиной. Они почти не разговаривали между собой – слишком много сил занимал переход с тяжелой кладью по сырому заснеженному лесу. Весенний снег чавкал, грязь липла к сапогам, мешала идти. С громкими ругательствами «Сивый» поскользнулся и растянулся на земле. Тяжелый рюкзак придавил его, будто камень жука, так что диверсант не мог даже подняться. Остальным пришлось снять свои рюкзаки, чтобы поставить его на ноги.

Несколько раз они делали перерыв, когда встречали поваленные деревья. Сидели молча по полчаса или даже по часу, пока «Поляк» не поднимался и не начинал ворчать:

– Ну чего расселись. Давай поднимай зады.

И снова понуро брели по склизкой смеси из грязи и снега. Алексей все это время лихорадочно вспоминал карту района, которая висела на стене в отделе. Он помнил, что рядом с рекой, как раз неподалеку от мельницы, располагались болото и деревня Синюшка. Видимо, и топь рядом с ними назвали похожим именем.

Под вечер отряд окончательно выбился из сил. «Сивый» забурчал:

– Нет сил уже. Привал надо сделать, хоть пожрать да ноги вытянуть. А то сдохнем раньше, чем придем.

«Поляк» шикнул на него, хотя сам едва плелся от усталости:

– Да всем плевать, что ты устал. Мы утром должны быть на этом болоте, иначе потом сидеть там будем неизвестно сколько, ждать этого «Старика». Давай шевелись.

«Сивый» окликнул проводника:

– Эй, сколько еще идти?

Алексей прикинул расстояние до болота и переспросил у командира:

– Нам в деревню надо или на само болото?

– Вот ты, идиот, «Курок», – рявкнул тот в ответ. – Там что, думаешь, с пирогами тебя встречать будут? Конечно, сначала на болото. Давай шевелись, чего ползешь.

– Тогда к шести утра там окажемся, если не будем останавливаться.

И они двинулись дальше. Когда из-за темноты не стало совсем ничего видно в лесу, командир включил тусклый фонарик, который хоть немного освещал путь.

Алексей Савельев старался не обращать внимание на боль в спине и ногах. Теперь он думал только об одном: как сообщить Давыдову, что в окрестностях Железногорска действует целое подполье из немецких агентов и он напал на их след, но из-за своей роли теперь не может просто сбежать, оказавшись на месте. Это вызовет подозрения, связаться с Давыдовым надо очень осторожно, так, чтобы никто об этом не узнал. Если предатель засел в советском штабе, то он может сообщить об обнаружении группы. Да не только организатора надо брать, а всю сеть. Ведь они просто перевозчики взрывчатки, а есть еще минеры – исполнители замысла, которых надо арестовать и предъявить им обвинения.

Вдруг от раздумий его отвлек крик сзади. Хрупкий «Тетка», который замыкал строй, оступился и со всего размаху свалился в небольшую яму. Остальные диверсанты остановились, скинули рюкзаки. «Поляк» протянул «Тетке» руку:

– Давай сюда поклажу, потом сам вылезешь.

Но парень корчился от боли на дне неглубокого провала:

– Больно, как больно. Кажется, я ногу сломал!

Щелкнул курок пистолета, черное дуло смотрело прямо в голову несчастного.

– Если сломал, то тебе только пуля поможет, – командир диверсантов равнодушно смотрел прямо в испуганное лицо парня. – Груз давай сюда. А потом вылезай и иди, если жить хочешь.

Со стонами и слезами парень полез наверх, он то и дело вскрикивал, наступая на поврежденную ногу. Алексей не выдержал, кинулся ему на помощь. «Поляк» хмыкнул:

– Добреньким хочешь быть? Так ты долго не протянешь.

Но мешать не стал. Тяжелая поклажа снова легла на спину пострадавшего, и парень побрел из последних сил. Он скулил на ходу от боли до тех пор, пока командир отряда не сунул ему под нос крепкий кулак:

– Выть перестал, а то заткну рот. Зубы вышибу и в глотку напихаю.

И снова они шли без остановки, каждый со своими горькими мыслями.

Перед рассветом группа вышла к большой топи, которая отсвечивала черной поверхностью с зарослями камыша.

Наконец можно было опуститься на землю, и обессиленные диверсанты рухнули прямо в грязь. «Поляк» приказал им:

– Сидите тихо, я скоро вернусь, – и двинулся куда-то вдоль кромки из жухлой прошлогодней травы в заросли ив. Его не было больше получаса. Казалось, что остальных это не волновало. «Сивый» принялся уничтожать съестные запасы из мешка, а второй диверсант баюкал распухшую ногу. Только Алексей Савельев прислушивался к каждому звуку вокруг, чтобы понять, куда отправился их командир. Вот прокричала выпь, а потом ухнула сова два раза – наверное, это условные знаки. «Поляк» встречается с немецким агентом без них, чтобы никто не мог опознать важного фигуранта, если вдруг их схватят советские бойцы. Хорошо, придется и дальше терпеливо ждать, когда все события приведут его к ключевой фигуре немецкого подполья.

Наконец у Синюшного болота показались две фигуры – «Поляк», который привел диверсантов, и рядом с ним широкоплечий мужчина в грязной ватной куртке и замызганной шапке.

«Поляк» рявкнул:

– Чего расселись, давай стройся.

Второй мужчина тихо усмирил его:

– Ты не ори, кругом глаза и уши. Тут не только военные, а еще и местное население норовит настучать.

Он внимательно осмотрел вновь прибывших:

– Я Михаил. Давайте за мной шагайте до лагеря.

Снова они тащили рюкзаки, первым шел Савельев, всматриваясь в широкую спину идущего впереди их нового напарника. Он успел рассмотреть его лицо, и даже шапка не скрыла большой шрам, шедший от уха через висок. А эту особую примету контрразведчик запомнил хорошо из своего гроссбуха с описанием разыскиваемых преступников. Неужели это тот самый Михаил Голубев, по кличке «Голубчик». Бандит и рецидивист, который сам вызвался служить в штрафной роте, а потом сбежал с фронта, утянув за собой несколько бойцов из своего подразделения. Таких же, как он, урок и преступников. Они прославились тем, что все время действовали рядом с передовой, устраивая себе лагерь почти у границы фронтов. После того как проходили сражения, бандиты «Голубчика», словно падальщики, выходили собирать добычу: раздевали немецких солдат и офицеров, забирали трофейные вещи и оружие; не гнушались обобрать и советских погибших бойцов. Их поймали прямо во время очередного рейда на месте большого сражения, когда переодетые в советскую форму бандиты мародерствовали во время очередной вылазки. После ареста «Голубчику» удалось во время пересылки сбежать вместе со своими подельниками. По всей видимости, теперь он затаился здесь, а чтобы добыть себе еду, решил сотрудничать с немцами, выполняя их указания.

«Голубчик» привел их в лесной лагерь, который располагался на другом конце болота: три самодельных шалаша, место под костровище, схрон, куда они сгрузили взрывчатку.

Вымотанные путники расположились у костра, а их мешок с припасами ушел в руки остальных бандитов. «Голубчик» покосился на искривленное от боли лицо «Тетки»:

– Чего рыло недовольное?

Тот пожаловался:

– Нога распухла. В яму упал, повредил сильно. Ходить не могу. Может, у вас тут лекарства есть какие-нибудь?

Не торопясь, с бревна поднялся урка, подошел поближе к парню. Вдруг в руке его блеснула финка, и несчастный «Тетка» с предсмертным хрипом осел на землю. Глаза его остекленели, а на шее теперь зияла огромная кровавая рана.

– Никчемный он, нытик. Таких мы сразу на перо садим, чтобы слюнями не мазали под ногами, – ухмыльнулся «Голубчик», глядя на ошарашенные лица вновь прибывших.

Труп парня оттащили к болоту и утопили в зеленой жиже. А бандиты, насытившись принесенным пайком, разлеглись по шалашам в праздном безделье. Савельев тоже нашел себе уголок, сгреб туда солому на подстилку и прилег. Рядом уже храпел после тяжелого перехода «Сивый», а вот к Алексею сон не шел, несмотря на страшную усталость. Его до сих пор трясло от зрелища убийства парня. Пускай тот и был предателем родины, трусом, но все же заслуживал справедливого суда, который, может быть, дал бы ему шанс на исправление своих ошибок. А «Голубчик» расправился с безоружным парнишкой в два счета, равнодушно и легко. Будто не человека убил, а раздавил комара.

Но молодой контрразведчик догадался прикрыть глаза, чтобы окружающие перестали наконец молчать и завели между собой разговор.

Сначала бандиты долго обсуждали, что давно не ели хорошей еды, радовались, что наконец им передали большой паек с продуктами. Хоть темы и были праздными, обычными, Савельев внимательно слушал беседу двух бандитов.

Хриплый голос человека постарше раздраженно ворчал:

– Сидим на болотах этих уже вторую неделю. А чего сидим? Ни жратвы, ни бабы под боком от этого сидения не появится. В тюрьме и то послаще живется, чем в этих шалашах. Холодно, а мне бы на печь, косточки погреть.

– Это точно, «Зубастый». Я бы тоже сейчас и в баню сходил, и на печке погрелся. Ведь предлагали «Голубчику», давай заберемся в какую-нибудь избу, сейчас заброшенных валом – нет же, боится.

– Конечно, боится, – хмыкнул «Ржавый». – Ему за побег расстрел дадут. Ну, может, какая амнистия и была бы. Так ведь еще и фрицам решил служить. За такое его без суда и следствия к стенке поставят. Вот и боится нос показать из леса. Даже с мельницы сбежали, там хоть не так сыро было. И до деревни близко, харчей добыть.

Молодой взбудораженно зашептал:

– А ты знаешь, чего он фашистам принялся служить?!

– Дак знамо дело, вон они мешок колбасы притащили. Может, и Мишке какую цацку дали. Камешек драгоценный или золотишко, он до них охочий.

– А вот и нет! – заликовал молодой, а потом понизил голос до едва слышного шепота. – Фашисты обещали «Голубчику», что если удачно совершит диверсию, то они его в немецкую армию зачислят. А после войны переправят жить в Германию. Никаких расстрелов, наоборот, будет жить в почете и уважении. Это он Акимке проговорился, когда тот ему третьего дня чуть рожу не разбил. Акимка хотел уйти от нас, тоже надоела ему жизнь болотная, в город решил на заработки податься. Москву, Ленинград сейчас освободили, война далеко, а вся милиция на фронте служит. Вот где для нашего брата блатного раздолье. Я бы тоже вернулся назад, чего тут околачиваться. Ну вот «Голубчик» Акимку и уговорил, чтобы тот кулаки не распускал и не убегал. Что к немцам в Германию жить поедут, тогда можно не бояться, что к стенке поставят или в лагерь в Сибирь сошлют.

Зубастый надолго задумался, а потом возмутился:

– А мы-то куда? Чего сидеть тут, в Германию чтобы отправили? Так мне туда не надо. Лучше за решетку, чем с фрицами якшаться. Я вор и вором помру, мне эти шашни ни к чему. – Но тут же спохватился: – Ты, «Малой», про наш разговор молчи пока. Я покумекаю, как нам дальше жить-бытовать. А потом вместе дернем отсюда, раз «Голубчик» к фрицам переметнулся. Пока делай, что он велит. Голова-то у него варит хорошо, быстро сообразит, что мы с тобой замыслили что-то.

– Это точно, – зевнул молодой бандит. – Ловко он выдумывает. То рожи мелом измазать, чтобы пугать всех. Они как рты разинут, так не то что ограбить, можно чаю испить успеть. Помнишь, как крестился красноармеец тот, который увидел нас? – он залился смехом. – Думал, что привидения к нему явились.

– Эх, – посетовал его пожилой собеседник. – Головастый наш «Голубчик», да не туда ум свой направил. То по сараям собираем железяки, то шалаши строим. Ну что за жизнь, совсем не по-воровским правилам это.

Алексей едва сдерживал дыхание, его всего трясло от волнения. Так вот значит, где он – прямо в логове Белой банды. И теперь ему ясно, как произошли нападения и грабежи. По указанию немецкого агента старался «Голубчик», выполнял задания, чтобы выторговать себе жизнь в безопасности за границей, подальше от советского государства.

Савельева так всего и трясло, он ворочался с боку на бок. И, хотя хотелось пить и мучал голод, он не вставал. Думал лишь об одном: как теперь ему связаться с майором Давыдовым и сообщить все разведанные сведения.

Глава 8

Очнулся от чуткого сна Алексей от осторожных шагов снаружи. Их почти не было слышно, только легкое чавканье сапог по грязи выдало крадущегося. Савельев оглянулся по сторонам, прислушался к мерному храпу остальных обитателей шалаша и решительно выбрался наружу. Надо отследить, что происходит в лагере, что замышляет банда, иначе нет никакого смысла в нахождении тут. Просто сидеть, как остальные, на месте и ждать, когда Голубчик и его подельник начнут действовать, – бессмысленно. Если спросят что-нибудь, почему бродит один у болота, то скажет – пошел до ветру и заблудился.

Он осторожно пошел по следам от сапог, что тянулись цепочкой по черной грязи. В свете луны хорошо было видно, что кто-то обошел шалаши и отправился по краю болота подальше от бандитского лагеря.

Оказавшись на приличном расстоянии от шалашей, там, где звук шагов глушил лесной мох, Савельев кинулся в погоню. Но не рассчитал немного, что за ветками деревьев почти не было лунного света, поэтому в потемках он с размаху наткнулся на темную фигуру, которая осторожно пробиралась через густые заросли.

Человек тихо вскрикнул, но тут же ловко вывернулся и с размаху ударил Савельева прямо в нос. От боли перед глазами поплыли звездочки, и все же Алексей, превозмогая боль, сумел размахнуться и врезать противнику. Кулак уткнулся в густые волосы. С размаху Савельев прыгнул вперед и свалил беглеца. Тот прохрипел снизу:

– Чего надо? Отцепись. А то прирежу!

По голосу Савельев узнал «Поляка». Тело наконец вспомнило приемы, которым их обучали на курсах и в школе милиции. Младший лейтенант заломил руку предателю, так что финка выпала из ослабевших пальцев.

– Тише, тише, больно. Не ломай, – прошипел «Поляк».

Их борьба была странной, отчаянной, но почти беззвучной. Оба не кричали и не стонали, чтобы не разбудить никого в лагере шумом драки.

Но Алексей был очень зол, никакой жалости к этому мерзкому человеку он не испытывал. Только посильнее перехватил кисть в болевом приеме, а потом обвил горло в боевом захвате, отчего «Поляк» выгнулся назад и захрипел.

– Что, бежать собрался? Красную армию предал, фашистов предал, а теперь и от бандитов деру дал? – зло прошептал Савельев. – Решил прямиком до Польши добежать? Не выйдет.

– Да стой, стой ты, – простонал «Поляк». – Не собирался в Польшу, нет у меня там никакой родни.

Алексей ослабил захват, чтобы его противник мог говорить. Тот признался в отчаянном приступе страха:

– Сбежать я хотел к своим, к советским. Назад. Обычный я, партийный. У меня семья в Твери, четверо детей. Я ради них фашистам наврал про Польшу и родственников, чтобы поверили, будто я против Советского Союза. А мне вернуться надо было, понимаешь? Ну пусти, прошу тебя. Все что хочешь сделаю, только скажи. Если отпустишь. Нельзя мне с бандюганами, порешат ведь. Ты видел же, чего они с «Теткой» сотворили. И меня так же на перо посадят. И тебя. Бежим лучше, «Курок». К своим вернемся – я слыхал, если вернешься и докажешь, что родине предан, то снимут все подозрения и снова на передовую отправят. Ни в лагерь не отправят, ни под суд. Значит, после войны можно домой будет вернуться. Слышишь, «Курок», домой! К детям, к жене, меня мать ждет! Она любого меня примет, дезертира, предателя, осужденного!

Перед лицом Алексея застыл скошенный взгляд «Поляка», испуганный и в то же время полный огня. Слова его, эта интонация отчаяния, когда у человека остается последняя надежда на спасение, напомнили ему Грошева, который тоже был согласен на любые меры, только бы разрешили вернуться к родным, сообщить им, что он жив.

Савельев разжал захват, и «Поляк» обмяк на земле, тяжело втянул воздух, а потом перевернулся на спину:

– Ты ведь не дурачок деревенский, да? Откуда приемы знаешь, а? Не похож ты на немецкого старосту, не умеешь служить, как пес, слишком дерзкий!

– Замолчи! – огрызнулся Савельев.

Только «Поляка» было не унять, он вдруг подтянулся, но не встал, а упал на колени перед молодым младшим лейтенантом:

– Я прошу тебя, по-человечески. Не знаю, кто ты, не знаю, как зовут. Отпусти, не сдавай бандитам. Ну что тебе это, для чего? Посмотреть, как глотку мне этот Мишка перережет? Или хочешь – сапоги тебе отдам мои? Хорошие, офицерские. Я про болото Синюшное никому не расскажу, детьми клянусь. Тебя не выдам, прошу только – отпусти. Молчать буду, скажу, что сам из плена сбежал и дошел до границы.

Лицо у мужчины стало совсем бледным, но не от лунного света, а из-за горького отчаяния. Он смотрел на парня, чье имя даже не знал, от решения которого зависела сейчас его жизнь. А тот будто окаменел, смотрел сквозь диверсанта, не видя его.

Алексей Савельев в ту секунду вспомнил снова несчастного Грошева. Как тот в полной подавленности умолял поверить ему хоть немного, дать надежду, что однажды несчастный все-таки сможет вернуться к нормальной жизни. И Савельев понял, что не хочет, чтобы «Поляк» повторил поступок Грошева – расстался с жизнью от безысходности.

Смершевец пристально взглянул в лицо предателя:

– Я буду молчать в обмен на услугу.

– Я на все готов, скажи, рука не дрогнет, – диверсант был настроен решительно.

Савельев подошел поближе, тон у него был суровым:

– Это твой единственный шанс на спасение! Не согласишься – и следующий погибнешь от ножа бандита, обманешь меня – и попадешь в советский лагерь как перебежчик, а потом будет расстрел или десятки лет в сибирском лагере. Сделаешь все, как я скажу, и тебе простят плен у немцев, работу на абвер. Ты сможешь снова вернуться на передовую, в ряды Красной армии, чтобы доказать честной службой свою преданность родине.

– Для меня родина – это моя семья. Ради нее я готов на все, что ты прикажешь, – взгляд у «Поляка» был проницательным и спокойным. Он увидел надежду – возможность выйти из смертельной ловушки.

Савельев заговорил еще быстрее:

– Запоминай, запоминай каждое слово. Сейчас, как можно быстрее, отправляйся на советские позиции, сдавайся как перебежчик. Ничего не рассказывай, кроме того, что был у немцев в плену, требуй встречи с майором разведки Давыдовым. Никому ничего не говори, кроме него! Ни слова про болото или вербовку в абвере, ни про диверсионную группу, ни про бандитов на Синюшном болоте. Скажешь ему пароль – «Шесть мешков угля готовы». И только если скажет ответ «Дядька приготовил телегу», выкладывай все как есть. Запомнил?

– Если не скажет пароль? – насторожился посланец Савельева.

Алексей был уверен, что план сработает.

– Скажет, – уверенно кивнул он. – Пока не будет ответа на пароль, никому не говори ни слова.

«Поляк» проворно поднялся:

– Ну все, я пошел!

Но его сбил с ног сильный удар. Из носа хлынула кровь, мужчина закричал в ужасе:

– Ты чего? За что?

А Савельев уже вытирал окровавленный кулак о рубаху, чтобы остались следы недавней борьбы:

– Так надо. Скажу, что за сапоги прирезал тебя и в болото скинул.

Понятливый «Поляк» кинулся стягивать свою добротную обувь, чтобы сменить ее на растоптанные валенки Алексея. Потом вытер кровавые потеки и вдруг заключил:

– Ладно, считай, за дело по роже дал. Знаю, подлец я и трус. Но ведь самое важное – одуматься и все исправить.

Переодевшись, мужчины без слов разошлись в разные стороны. Алексей торопился обратно, понимая, что бандиты могли заметить его пропажу. И был прав. На берегу с засохшими камышами его ждал «Голубчик», и он нехорошо улыбался:

– Ну что, молодой, драпака с дружком дать захотели? Где подельник твой?

– В болоте, – буркнул Савельев. Он старался ничем не выдать свой испуг. Хотя после убийства паренька теперь внутри все кричало: беги, опасность! Дерзкий урка готов всадить перо в бок любому, кто может помешать ему осуществить желание спастись от советской власти и наказания за свои преступления. Но он помнил совет, который ему дал опытный сыскарь, когда вместе со стажером планировал захват банды. «Не бойся, они не люди – звери. От того, как звери, чуют страх. И как почуют, кинуться убивать тебя».

Поэтому лейтенант Савельев остановился и намеренно дерзко выставил ногу в новеньких сапогах:

– Драпака «Поляк» хотел дать, я его поймал да порешил. Сдал бы нас. А так в болоте лежит смирнехонько.

«Голубчик» вдруг усмехнулся:

– Так и скажи, что на чоботы его позарился, – и кажется, поверил в ложь новенького. – Дерзкий ты и жадный, – он острым взглядом пробежался по лицу парня и вдруг подмигнул ему. – Держись меня, корешок, будешь жить сладко. Выберемся с болота и станем вольными птицами.

Они двинулись в сторону лагеря, и Алексей решил, что сейчас подходящий момент для разговора, откровенного и дельного:

– Раз «Поляк» сдох, ты теперь у нас командуешь? Он ведь за главного был, мне так генерал немецкий велел.

– И до твоего дохляка я тут всем заправлял, и дальше буду заправлять. Ты немцев этих поменьше слушай, главное – свой интерес держать. А я фартовый, ото всех отобьюсь и при козырях останусь.

Но Алексей специально упрямился, чтобы спровоцировать бандита на откровенность:

– А что делать-то будем? Я сидеть тут не хочу, мне назад надо. Тут ни еды, ни дома нормального. Я не ради этого из плена бежал и к немцам подался, чтобы в холоде да сырости сидеть. Сколько терпеть-то?

Михаил нахмурился:

– Ты, щегол, зубы не кажи. Сколько надо, столько сидеть будешь. Или за своим дружком в болото нырнешь.

Но упрямый парень не унимался:

– Так уже там сидим, почитай! Скоро, как жабы, заквакаем тут. Лучше сдохнуть, чем так жить. Уходить надо, чего сидеть. У матери моей отсидеться в Урочище. Она в штабе служит у немцев, харчей добудет, хоть пожрем от пуза.

«Голубчик» с легким раздражением цыкнул на него, но так и не рассказал, когда планируется диверсия. И Алексею пришлось и дальше терпеливо выжидать момента, когда можно будет действовать в интересах СМЕРШа. Он прикинул, что если «Поляк» не доберется до Давыдова, то действовать он будет сам. В бандитском гнезде он смог завоевать доверие главаря, рассказав о том, что убил подельника. А что если и правда расправиться с несколькими подельниками тихо и без шума, обставив все так, будто они сбежали подальше из тяжелых условий. Он твердо решил, что будет безжалостно мстить за смерть своих товарищей из отдела СМЕРШ. Теперь он точно знал, кто был виновен в их смерти. Пускай не дотянется до организатора, но вот исполнителям нанесет ответный удар.

Вернувшись обратно к шалашам, он занял свое место, еще двое бандитов тоже проснулись. В лагере ночью началась активная жизнь: горел костер, кипела вода. Правда, люди сидели с недовольными лицами. Из еды их ждала баланда из горстки пшена и гнилой болотной воды, остатки пайка, который принесли посланцы из немецкого тыла, уже были почти уничтожены. Они не первый день сидели на Синюшном болоте, поэтому уже утомились от лишений. Голод и пронизывающий холод сделали бандитов обозленными животными, которым хотелось сбежать как можно быстрее на поиски новой добычи. А главарь их только зло отбрехивался на любые претензии.

Но сегодня он дождался, когда его подельники разделят скудный ужин, и наконец поделился новостью:

– Сегодня идем к «Молодежному», туда, где новая ветка. Динамит нам притащили. Взорвать надо, за это отвалят хороший куш. А еще… – «Голубчик» обвел своих напарников недовольным взглядом (как же они ему надоели, только и думают пойти на привычные грабежи поскорее бы свалить отсюда!). – После взрыва нам дадут документы, солдатские книжки. И можете валить на все четыре стороны! Дальше уже сами, каждый за свою житуху.

«Малой», «Зубастый», Акимчик – все бандиты, не скрываясь, выдохнули с облегчением. Наконец закончилось это томительное ожидание, они готовы были на совершение любых преступлений, лишь бы уже поскорее вернуться к своей воровской жизни. Тем более с новыми документами можно не бояться патрулей и проверок.

Лишь один человек из банды не был рад скорому делу – контрразведчик под прикрытием Алексей Савельев. Он понимал, что его замысел не сработал. Пока «Поляк» доберется до штаба, пройдет всю канитель с допросами, пробьется к Давыдову на личную встречу, они уже будут в «Молодежном». Ему бы еще сутки, чтобы посланец успел выполнить задание! Да только удача отвернулась от молодого младшего лейтенанта, и он просчитался, не подумав, что раз взрывчатка прибыла в лесной лагерь, то бандиты поспешат выполнить поручение.

А тем временем у шалашей начались сборы. Да и собирать шайке было особо нечего, только огромные мешки, которые тащили на себе агенты абвера, были разделены на поклажу поменьше. Каждый получил свой груз, кроме «Голубчика», он шагал налегке. Остальные скрипели зубами, ругались вполголоса, но не возникали, боясь вызвать гнев главаря.

Всю ночь они тащились через сырые перекаты земли и валежника. А у Алексея никак не получалось уйти из поля видимости «Голубчика». Тот зорко следил за новеньким, постоянно проверяя глазами, на месте ли тот, как ведет себя, о чем говорит с остальными. Да никто особо не разговаривал, придавливал к земле тяжелый груз, от усталости и голода хотелось вмазать кому-нибудь от души по роже или по привычке упиться до беспамятства брагой. Только вместо обычных развлечений бандитам приходилось тащить динамит. Только Акимчик, приземистый, широколицый татарин, попытался начать возмущаться:

– А что дальше-то? Придем мы туда – и как работать будем? Я медвежатник, а не минер. Устраивать взрывы не умею, а, «Голубчик»? Кто минировать будет?

– Заткнись, – рявкнул на него главарь. – Разберешься.

– А не надо было до смерти «Лешего» забивать. Он на мельнице вон как все хитро продумал, устроил. Проводки эти размотал. А ты его запинал до харчи кровавой. – Акимке лямки мешка натерли кровавые мозоли, от того он искал, на кого бы излить свой гнев.

«Голубчик» вдруг резко развернулся, ударом под колени сбил подельника с ног и приставил к его горлу узкое лезвие финки:

– Ты, сявка, заткни пасть и не вякай. Не посмотрю, что ты блатной, почикаю на ремни, – он убрал нож и вытащил из-за пазухи измятый лист бумаги. – Мне «Старик» инструкцию дал, что, куда и как соединять. Я не дурак, добазарился с ним.

Алексей дернулся вперед:

– Давайте я посмотрю, нас на курсах обучали в немецком лагере. Готовили для диверсий, я умею закладывать взрывчатку.

«Голубчик» просиял, толкнул его в плечо:

– Шпик-то кумекает! Ладно, давай скидывай поклажу. Пускай эти тащат.

По его приказу груз Савельева разделили между остальными бандитами, а он теперь стал приближенным к главарю по строгой бандитской иерархии. Акимка тоже был доволен раскладом, он шел, потирая шею, и тихо бормотал под нос:

– Удумал, взрывать. Акимке нельзя, пальцы оторвет, какой из меня медвежатник. Носом, что ли, буду тебе замки вскрывать. Бомбардир выискался.

А Алексей попросил Михаила:

– Можно я посмотрю, что там написано. Схема минирования, она может быть разной. Надо знать метраж и где устанавливать заряды, – контрразведчик блефовал. Он ничего не смыслил в минировании, а на войне служил в стрелковой роте. Хотя, конечно, и сталкивался в ходе военных действий с минными полями. Оттуда и набрался слов, знал, как работают саперы, а чаще всего самой пехоте приходилось заниматься обезвреживанием мин, чтобы сделать себе проходы по опасной территории.

С бандитами и порученной им диверсией все было наоборот – ему самому придется соорудить смертельную цепочку из заряда и проволоки. «Если дойдет до этого, подманю всю банду поближе, да и замкну цепь. Хоть и погибну, но их живыми не отпущу», – решил лейтенант. Поэтому измятую записку он выпросил у «Голубчика» не для того, чтобы разобраться в начерченной схеме. Ему нужно было изучить листок. Рисунок кто-то сделал дефицитными чернилами на листе писчей бумаги, а не карандашом на обрывке газеты – значит, у человека есть доступ к канцелярии. А еще наверху были написаны несколько слов, которые потом зачеркнули. Алексей делал вид, что рассматривает схему минирования: почти детский рисунок, где были обозначены железнодорожные шпалы, ячейки для закладки взрывчатки, вниз мелким почерком обозначена цель – развилка, 102 км, совхоз «Молодежный».

– Насмотрелся? – ловкие пальцы вырвали лист из рук Савельева, «Голубчику» не понравилось, что молодой слишком уж внимательно рассматривал записку. Только что не лизнул.

Правда, подозрения у него были другие:

– Ну чего, покумекал по раскладу? – уточнил он небрежно, скрывая страх, что ему самому придется возиться со взрывчаткой.

– Ну, как на месте будем, еще раз бы глянуть, – Алексей с равнодушным видом пожал плечами, а сам был взволнован до крайности. Прав был Давыдов! Сто раз прав! В штабе засел немецкий агент, который имеет доступ к секретной информации, имеет доступ к канцелярии. Это кто-то из офицерского состава, и листок – тому доказательство. К его списку задач прибавилось еще одно решение – выкрасть листок, который потом поможет найти предателя. И не просто найти, а докажет его сотрудничество с врагом. Только вот как это провернуть, Алексей не придумал до сих пор, хотя они уже шли через пересеченную местность. Через просветы между деревьями уже то и дело мелькала светлая полоса дороги, а значит, «Молодежный» уже рядом.

Едва диверсанты оказались на месте, «Голубчик» приказал:

– За работу!

Измотанные бандиты были недовольны решением главаря, но они подчинились его приказу.

Однако оказалось, что приказ относился только к нему. «Зубастый» с Акимчиком ушли на охрану периметра, в помощь Савельеву дали только «Малого». Сам Михаил нашел себе место в кустах и завалился отдыхать после тяжелой ночи. И, на радость Алексею, он вручил своему исполнителю план, нарисованный от руки.

Младший лейтенант теперь смог рассмотреть его во всех деталях. Тот, кто выбирал место, явно разбирался в военной тактике. Место для закладки боеприпасов было выбрано идеально: сразу после изгиба железнодорожных путей, за выступом из деревьев; здесь состав не был виден издалека, зато его было слышно.

Поэтому Алексей и большегубый парень заняли позицию у самых рельсов. Там они разложили свое оборудование – проволоку, заряды, взрыватель.

Парнишка уселся прямо на землю, вытянул ноги. Он с облегчением выдохнул:

– Ух, кости все ломит. Думал, ноги не дотащу. Долго нам тут возиться?

Алексей указал на черные полосы рельсов:

– Вот отсюда и до того куста надо заложить заряды из динамита. Потом растянуть проволоку. Думаю, за пять часов управимся. А ты что торопишься?

Паренек пожал плечами:

– Да как-то боязно вот так, на свету, сидеть с этими минами, – он глянул на других членов банды. Они по периметру обходили квадрат, чтобы в случае чего предупредить об опасности.

Когда парень понял, что его никто не слышит, то тихо признался:

– Да я вообще этим делом заниматься не хочу. Я ведь не диверсант, на Германию служить противно.

– А чего не сбежишь? Вроде веревки я не вижу. – Алексей медленно делал лунку у рельсов, куда потом должен был заложить заряд. Но контрразведчик знал точно, ничего он туда класть не будет. Ни за что, пускай даже ценой собственной жизни. Он не отправит под откос состав с ранеными фронтовиками.

Парень рядом с ним почесал в затылке:

– Страшновато. «Голубчик»… он такой, найдет и прирежет. Как ищейка – чует, кто что задумал.

– Как тебя зовут? – Алексей осторожно вытащил первую пластину динамита из мешка.

– «Малой».

– Нет, не кличка. Имя, настоящее, – сказал Савельев. Он твердо выучил этот прием на курсах СМЕРШ. Узнавайте имя преступника, разговаривайте с ним как с человеком. Да, он предатель и диверсант, но все равно нуждается в уважительном отношении. Так он легче пойдет на контакт, будет доверять и легче выдаст важные сведения. Вы будете знать его имя, его биографию, а значит, сможете найти потаенные струны души, те, что были у него, когда он был обычным человеком, а не изменщиком.

Тот вдруг захихикал:

– Уж сто лет никто не спрашивал. В лагере по номерам, тут кликухи у каждого. Фома меня зовут. А тебя?

– Данила, – представился именем под прикрытием младший лейтенант Савельев.

Он указал на большой голыш в отдалении:

– Фома, подай-ка вон ту каменюку, а то не идет тут колышек.

Пока парень, тяжело переставляя уставшие ноги, выполнял поручение, Алексей ловко подменил динамит на такого же цвета камень. А саму взрывчатку сунул в ближайшие кусты, оттолкнул ногой подальше, чтобы никто не заметил подлога. Ему надо тянуть время. Одному с целой бандой не справиться, разбежится в стороны при малейшей опасности. Надо действовать хитростью.

Фома вернулся с увесистым камнем:

– Куда его?

– Да положи пока, сейчас ямки сделаем, потом надо будет колья подбить, чтобы проволоку растянуть, – Алексей кивнул на землю. – Садись, передохнем немного, пока этот, – он кивнул в сторону леса, где обустроил себе лежанку «Голубчик», – дрыхнет.

Он снова начал разговор, парень хорошо шел на контакт. Если удастся разговорить его и сделать своим сообщником, то будет отлично. Алексей уселся рядом и тяжело вздохнул:

– Да мне тоже не по себе от этого задания. Я ведь у немцев в штабе служил. Там хорошо, сытно да тепло. А потом вот не повезло, отправили на передовую, а дальше плен и в лагерь советский загремел, – Савельев оглянулся по сторонам и тоже перешел на шепот. – Мне это дело тоже не нравится, Фома. Бежал бы отсюда, так что пятки бы сверкали. А куда сейчас сунуться? К советским – в лагерь отправят, к немцам тоже страшно – они отступают каждый день, драпают из Союза. Вот тоже не знаю, куда бежать. Без документов беда совсем. Были бы бумажки, так рванули бы вместе. У меня мать тут рядом живет. Схоронились бы, а потом, как затихнет все, в город рванули. С паспортом можно дальше жить.

Фома вдруг просиял, ему пришла в голову одна идея:

– Пока «Голубчик» спит, обыщу его! – он продемонстрировал удивительно тонкие, изящные, словно у пианиста, пальцы. – Я ведь щипач! По карманам раньше работал на трамвае. Пока от вокзала два-три гамана смурыжу, так что и не приметит никто. Вдруг паспорта у него.

Савельев был не рад затее парня, он хотел лишь потянуть время за разговорами и незаметно раскидать приготовленный динамит. Но увлеченный Фома воспринял его слова по-своему.

Парнишка оглянулся по сторонам и со всех ног кинулся в чащу. Алексей пока остался один, принялся заваливать сделанные ямки камнями, присыпая сверху землей. Динамит из мешка он утащил в кусты и тоже завалил его смесью из земли и щебня.

Едва он закончил, как вернулся «Малой». Он с досадой плюнул себе под ноги:

– Нету ничего! Все карманы у него обыскал. Эх!

Плюхнулся снова рядом и тяжело вздохнул:

– Эх, был бы я мокрушник. Враз бы его порешил.

– Так ведь дело-то не в нем, паспорта у кого-то другого, – объяснил Алексей парню. – Есть связной, немецкий агент, который принесет паспорта за то, что мы проведем диверсию.

– Да, знаю, мне Акимчик рассказывал. Только никто его не видел ни разу, он только с «Голубчиком» общается, – Фома принялся бубнить себе под нос. – Чего делать-то? Может, ну их, эти документы. Я ж украсть их могу. Главное – в поезд залезть, где толкучка пошибче. Вмиг вытащу.

Савельев молча занимался дальше своим делом. Он пристроил остальные заряды чуть дальше от насыпи, чтобы они не сдетонировали, когда по рельсам пойдет состав. Потом взялся за проволоку. Он растягивал провод от одного заряда к другому, пока не видел Фома, резал тонкий шнур на части. Так заряд из взрывателя не доберется до гнезд с динамитом.

Что он будет делать, после того как взрыв не произойдет, Алексей не мог придумать. Пройдет состав, взрыва не будет. «Голубчик» будет в бешенстве – из-за сорванной диверсии он выйдет из себя. И даже не надо гадать, что сделает с тем, кто минировал железную дорогу.

День уже стал переходить в сумерки, когда наконец минирование было закончено. «Голубчик», который выспался в своем лесном убежище, уже посматривал на часы. По сведениям, которые передали, первые составы должны были пойти уже сегодня. Их пускали ближе к вечеру, чтобы в полумраке за кронами деревьев соблюдать светомаскировку от немецких самолетов.

Остальные бандиты тоже больше не проверяли периметр и не караулили на железной дороге. Они все вместе засели в кустах на безопасном расстоянии, ожидая, когда пойдет поезд. Его приближение уже было слышно: вибрировала земля, раздавался мерный перестук; по воздуху шел запах горячего металла и гари из машинного котла. Уже почти рядом!

На ручку подрывной машинки легла крепкая ладонь «Голубчика». Он решил сам провести взрыв. Когда колеса застучали уже совсем близко, главарь лихорадочно закрутил ручку. Искра побежала по металлической нити – и вдруг оборвалась, не добравшись до рельсов.

– Что за дрянь?! – Михаил покрепче вцепился в тугую ручку динамо-машинки и опять принялся ее крутить. Он со злостью стукнул по ней кулаком, но искра тухла, пробежав всего лишь метров тридцать. И только Алексей точно знал почему – он сделал обрыв линии в том месте.

Вагоны мчались мимо, пролетали один за другим. А у «Голубчика» никак не получалось произвести взрыв. Он с остервенением крутил ручку, дергал ее со всей силы. А потом заорал на Савельева:

– А ну, давай ты! Взрывай, чего разлегся?

Алексей тоже для вида повертел металлический стержень, хотя точно знал – взрыва не будет. Он сделал все для этого. Да и последний вагон уже промчался перед глазами.

Контрразведчика за шкирку оттащила от ящика сильная рука. «Голубчик» в ярости ухватил парня за горло:

– Почему не рвануло? Ты что там накрутил?

От удара по ребрам Алексей согнулся, в глазах потемнело, такой волной боли его окатило. У него сбилось дыхание, он попытался прохрипеть что-то в ответ. Только взбешенный бандит снова с размаху пнул его, теперь удар пришелся в грудь. Из-за боли парень потерял ориентацию, он обмяк, лежа на земле, беспомощно дергаясь из-за нехватки воздуха и жгучей боли.

Вдруг кто-то глухим голосом с сильным акцентом остановил взбесившегося бандита:

– Перестань, «Голубчик», ты же его до смерти забьешь!

Тот взревел:

– Да и пускай! Сдохнет, не велика потеря! Наврал мне, что минировать умеет. Теперь ответит за свои слова. Ничего он не умеет, идиот безрукий.

Но Акимчик, который вступился за новенького, сильной рукой удержал главаря:

– Может, сломалось чего. Надо проверять. Без него мы точно не разберемся. Тогда нам не видать ни паспортов, ни пайка, ни Польши. Угомонись.

«Голубчик», видимо, все же внял голосу разума. Он ухватил стонущего парня за шкирку и поволок к железной дороге. Швырнул прямо на рельсы:

– А ну, давай, чини. Что ты там напортачил, – в свете луны блеснуло острие ножа. – Или прямо тут кишки выпущу, – глаза у главаря светились дикой яростью.

Алексей простонал сквозь кровь, которая заполнила рот после удара:

– Наверное, проволока отошла.

– Вот и делай! – взвыл бандит. Он отошел подальше, побаиваясь взрыва заложенного динамита. Как вдруг споткнулся в кустах о мешок, который еще днем так и не успел понадежнее спрятать контрразведчик.

– Ах ты, сука. Это же… – взвился «Голубчик».

Договорить ему Савельев не дал. Смершевец, несмотря на боль, сгруппировался и прыгнул на бандита. Руки действовали сами собой: он выкрутил кисть «Голубчика», отчего финка выпала из пальцев; резким ударом головы разнес нос Михаилу; а потом второй рукой схватил выпавшее лезвие и с размаху ударил им под ребро. И еще раз, и еще!

– Это тебе за Потапа, это за всех ребят! За отдел СМЕРШ! Сдохни, урод!

«Голубчик» визжал от боли и извивался. Но после пятого удара затих. Алексей снова с размаху врезал головой в область носа и рта «Голубчика». И почувствовал, как теплый поток крови хлещет изо рта. Лейтенант разжал руки, можно было уже не бояться. Бандит дергался в предсмертных судорогах, он уже не мог говорить. Лишь хрипел, пытаясь позвать на помощь своих подельников.

Бандиты на помощь к своему главарю не спешили. Они стояли в отдалении, замерев от страха. Никто не решился подойти поближе, у новенького теперь в руках был нож, и он показал свой дерзкий нрав, убив их предводителя.

Хотя, когда Алексей попытался встать, к нему двинулся Акимчик. Он понял, что парень едва держится на ногах, поэтому убежать или сопротивляться не сможет. За ним потянулись остальные.

Акимчик покачал головой:

– Зачем ты Мишку прирезал? Кто теперь паспорта нам достанет? – он сетовал только из-за потерянной возможности обзавестись чужими документами. И ни капли не жалел о смерти своего главаря. Его узкие черные глазки-щелки ничего не выражали, но вот пальцы были железными. Они впились в плечо младшего лейтенанта:

– Ты бед наворотил, теперь сам расхлебывай. Давай чини, что там сломалось. А после взрыва наденешь одежду «Голубчика» и пойдешь на встречу с тем, кто этот взрыв нам заказал. И без паспортов не возвращайся. Ну давай, шевелись!

Савельев медленно поднялся:

– Мне понадобится помощь. Надо будет осмотреть каждый участок. Мне нужен свет.

– Нет света, ничего нет. На ощупь делай, – пробурчал бандит, который теперь стал главным среди оставшихся. Он уже начал терять терпение и из-за слов контрразведчика закипал от гнева.

А смершевец тянул время, он понимал, что «Поляк» уже добрался до штаба. Может быть, смог переговорить с Давыдовым. Вот за какое время они смогут выслать группу для захвата бандитов в «Молодежном» – сложно сказать.

Савельев медленно прошелся вдоль путей, не зная, как поступить. Потом опустился вниз, делая вид, что проверяет цепь. Долго возился, пока бандиты не подобрались поближе:

– Что нашел?

– Обрыв?

– Давай быстрее. Может, скоро следующий поезд пустят!

А он радовался, что смог отвлечь их от того места, где лежал труп «Голубчика» и важная улика – припрятанный мешок со взрывчаткой.

Наконец в голове у младшего лейтенанта возникла задумка. Он предложил:

– А чего возиться с этими проводками? Давайте лучше устроим на дороге засаду и ограбим машину? У водителя документы отберем.

– Рожу надо похожую, так долго мы будем на дороге промышлять, – заворчал Акимчик. – А тут делов немного, чикнул – и готово.

– Темно, до утра провожусь, – предупредил бандита Алексей. Сейчас он не боялся, что его изобьют до смерти или убьют. Он был нужен бандитам, поэтому они будут слушать его.

Новый главарь наконец согласился:

– Ну чего, давай говори, что делать. А то будем всю ночь возиться. Утром на мост еще надо успеть у мельницы, там «Голубчика» будет ждать этот… от немцев главный.

Он не успел договорить, вдруг темноту расчертили лучи фонарей. Громкий голос, знакомый Савельеву, выкрикнул:

– Всем руки вверх. Не двигаться. Сдавайтесь, вы окружены. Сдайтесь советской власти, и мы сохраним вам жизнь. Повторяю, действует отдел СМЕРШ! Сложите оружие и сдайтесь!

Бандиты кинулись врассыпную. Савельев успел прыгнуть и навалиться на Акимчика. Он полоснул припрятанным ножом по ногам, ударил с размаху под колено. Тот со стоном рухнул на землю, а вот подняться уже не смог.

Алексей кинулся за Фомой:

– Стой, не беги. Стой! Сдавайся, а то пристрелят.

– Савельев, на землю! Мы открываем огонь! – зычный голос Давыдова разнесся по полю.

– Так точно, товарищ майор! – во всю глотку выкрикнул младший лейтенант.

Контрразведчик рухнул на землю и вжался всем телом в мягкий грунт. Фонари выхватывали бегущие фигуры бандитов, а пули поражали их.

Первым рухнул «Зубастый», почти до края лесной полосы успел добежать Фома. Последним подстрелили Акимчика, который долго скрывался за насыпью.

Когда все бандиты были мертвы, Алексей подал голос, не вставая с земли:

– Товарищ майор, я здесь.

– Команда вольно, младший лейтенант Савельев, – отозвался Давыдов. Он пробежался по насыпи и оказался рядом с Алексеем. Подхватил его за плечи:

– Ты как, Алешка? Кровь? – он ощупал липкий влажный рукав. – Откуда? Мы зацепили?

– Нет, драться пришлось, – контрразведчик от радости, что удалось выбраться из такой переделки, не выдержал и обнял Давыдова.

– Как хорошо, что вы быстро отреагировали! Я думал, не смогу выбраться отсюда, – поделился он с майором.

А тот крепко хлопнул парня по плечу:

– Да ты что! Как мне передали, что меня спрашивает голодранец какой-то, бандюган, так я сразу понял, что это от тебя весточка. А когда он пароль назвал, то сразу его в свой кабинет уволок.

– Про операцию по захвату бандитов в штабе знают? – уточнил Савельев.

– Пришлось доложить. Не просто так же я с ротой стрелков сюда заявился, – объяснил майор.

Но Алексей вздохнул:

– Значит, и немецкий агент уже в курсе, что его подельников захватили. Затаится теперь, так что не подобраться.

Давыдов потер ладонью острый подбородок:

– О тебе и твоей роли никто ничего не знает. Поэтому пока смело возвращайся обратно, в свой отдел СМЕРШ. Все обвинения с тебя будут сняты, я лично доложу в отдел разведки. А что делать с немецким осведомителем, решим позже. Ты и так сделал немало – нашел убийц Потапова и его ребят. Сейчас поехали в Железногорск. А дальше, как придешь в себя, обсудим, как нам с тобой действовать дальше.

Глава 9

Уже на следующее утро оперуполномоченный отдела СМЕРШ младший лейтенант Савельев сидел напротив своего командира, майора государственной безопасности Давыдова. Правда, совещание двух контрразведчиков проходило в странном месте – в заброшенной бане, где никто не мог подслушать разговоры двух офицеров.

Давыдов выбрал такое необычное помещение, назначив встречу со своим сотрудником подальше от любопытных взглядов и ушей. В штабе по-прежнему он не хотел выдавать своего двойного агента, рассекречивать возвращение Савельева в Железногорск. Захват бандитов был представлен как случайность, ни слова Давыдов пока не упомянул о роли Алексея в этом деле. Оба понимали, что работа еще не закончена, они так и не вышли на главного предателя, захватив лишь исполнителей его приказов. Поэтому смершевцы соблюдали все правила работы под прикрытием.

Давыдов внимательно слушал доклад Савельева: о знакомстве с Куркиной по прозвищу «Сойка», о долгом переходе к болоту и распрях в банде. Его командир хмурился, понимая, как сильно рисковал собой молодой смершевец. Особенно когда прятал взрывчатку, чтобы не допустить подрыв на железной дороге.

После того как Алексей закончил, он крепко задумался. Столько информации, а говорит она об одном.

Майор подвел итог:

– Получается, что немецкий агент с позывным «Старик» действует прямо в штабе? Ты уверен?

– Да, – Алексей не сомневался в своих выводах. – Это точно! Все указывает на то, что он действует из самого центра советского штаба в Железногорске. Я проанализировал все косвенные улики. Записка написана на обычной писчей бумаге, а она в страшном дефиците. Доступ к ней имеют только те, кто причастен к штабной канцелярии. Вы и сами даже пишете на обрывках бумаги, на газетах. Поэтому и немецкие листовки используют наши бойцы, не чтобы прочитать их, а для самокруток. А этот предатель написал свои инструкции на обычной бумаге, которую используют для донесений, шифровок. Далее… Схема минирования железной дороги нарисована со знанием военного дела. Учтены все важные моменты – расстояние, обзор, место минирования, удаленность от постов охраны. Да и местность этот человек знал, потому что выбрал самый подходящий квадрат для закладки зарядов. Диверсантов там за весь день никто не обнаружил, ни один патруль не прошел по этому участку, хотя мы работали открыто почти весь день. А что самое важное – у агента есть доступ почти ко всей информации, которая проходит через штаб. И даже к секретным сведениям, вы и сами это знаете. Поэтому мы встретились здесь, а не в штабе.

– Это точно, – протянул Давыдов.

– Также у этого офицера есть возможность достать документы советских бойцов. Возможно, погибших, потому что бандитам даже было обещано, что на фотографиях в документах подберут похожие лица. И я уверен, что это офицерский состав, – слишком много у него возможностей.

– Да уж, серьезный противник. Пока непонятно, как к нему подступиться. Будем работать дальше, – нахмурился майор Давыдов. Он показал Савельеву исписанный листок: – Это мой рапорт об успешной операции, которую ты провел. Предлагаю, Алексей, выйти из подполья. Ты достойно себя повел, выполнил боевое задание. Проявил себя как настоящий боевой офицер, как опытный контрразведчик. Поэтому буду ходатайствовать о присвоении тебе звания вне очереди, а еще о назначении старшим в отделе СМЕРШ. Пополнение из новых ребят прибудет уже через пару недель, введешь их в курс дела, и будете продолжать поиск организатора немецкой сети. Парень ты толковый, возраст не помеха – верю, что справишься.

Майор ожидал, что Алексей будет смущен или обрадован, но тот вдруг замотал головой:

– Нет, нет! Не надо этого делать! Не отсылайте рапорт.

Давыдов изумился:

– Почему?!

Алексей сдвинул густые брови. Он до самой встречи с майором не переставал думать о том, как ему добраться до того, кто сплел хитроумную сеть из бандитов, вербовщиков, агентов. И теперь готов был изложить рискованный план майору:

– Ольга Куркина работает в немецком штабе не первый год. Она каждый день, утром и вечером, проходит мимо узла связи и заметила за это время одну особенность. Что все немецкие радиостанции звучат в эфире на один лад, на низких частотах. Но некоторое время назад она стала слышать другой сигнал, он отличается от остальных. Звук более гулкий, грохочущий, будто железо волокут. Я сам слышал, он выделяется среди других частот. Мы оба пришли к мнению, что кто-то выходит на связь с немцами с советской радиоточки. Они работают на других волнах, поэтому при приеме сообщений выделяются по звучанию. Значит, кто-то прямо из штаба или радиоузла в соседних поселениях отправляет немцам шифровки.

– Или как-то добыл для своей работы советскую полевую станцию, – предположил майор. – Но какая тут связь с твоим назначением командиром подразделения СМЕРШ?

– Я не могу быть героем, я должен быть предателем! Понимаете? – Алексей волновался и путано начал объяснять свой план.

Давыдов приостановил запальчивого парня:

– Подожди, давай с самого начала и помедленнее. Почему и для чего тебе становиться предателем?

– Чтобы выманить организатора. В общем… нам нужна немецкая радиостанция и стандартный шифр, который используют фашистские связисты.

– С этим проблем не будет, – уверил Алексея Давыдов. – Такое в центральном штабе есть и у меня в отделе тоже. А с шифрами фашистов мы давно уже разобрались, все их шифровки перехватываем и читаем.

– С немецкой станции отправим секретное сообщение для всех тайных агентов. Приказ из-за неожиданного отступления немецких частей – покинуть свои посты. Пустим дезинформацию, чтобы все добирались до деревни Вишневка. Якобы оттуда диверсантов абвер массово переправит на германскую территорию.

– Все равно не понимаю, при чем здесь ты.

– Я тоже направлюсь в Вишневку. А перед этим вам надо распространить по штабу слух, что меня подозревают в измене родине, что именно я организую налеты и вербовку. Устроим скандал на показуху, а там информация уже сама пойдет. В Вишневке дождусь этого товарища, а потом обманом захвачу. В открытую действовать слишком опасно. Он очень умен, проницателен. Думаю, не один запасной вариант подготовит, поэтому мы тоже должны быть готовы, что просто так он в нашу ловушку не попадется.

– Ох, намудрил ты, конечно, Алешка, – Давыдов качал головой, уж слишком сложный план. И в то же время он понимал: прав молодой контрразведчик. Силой не выманить немецкого шпиона, только хитростью, причем очень тонкой, так чтобы и не заметил, как попал в ловушку.

– Ну хорошо, убедил. Действуем! – после нескольких минут размышлений все-таки согласился майор Давыдов.

В штабе части царил переполох, все только и обсуждали, как майор Давыдов залепил пощечину молодому лейтенанту.

– А почему он на него взъелся?

– Да вроде как в измене родине его подозревают, а доказать ничего не могут.

– Ох, развелось сейчас диверсантов. Беснуется Гитлер, ищет, как Красную армию остановить. Да ничего у него не выйдет.

– Друг у майора Давыдова погиб, капитан Потапов. А виноватым он того парня считает, что специально подставил.

– Да уж, не выдержали нервы у человека. Бывает.

– Девчата из узла связи видели, и дневальный. Прямо врезал ему и пригрозил, что все докажет.

Сам же Алексей был уже далеко от Железногорска. Шустрая полуторка мчала его по дороге в Вишневку. Там предстояло найти себе убежище, потом, согласно инструкциям, которые написал ему Давыдов, отправить шифровку в эфир. А дальше ждать, когда ловушка сработает.

В самой деревне он обошел несколько заброшенных домов и выбрал себе в качестве временного жилья перекошенную старую избушку. Она хоть зияла дырами в крыше, перекошенными досками в стенах, но внутри была печь. Ее можно затопить, чтобы хоть немного согреть домишко. Они с Давыдовым условились, что появления немецкого диверсанта будут ждать сутки, а в случае неудачи уже откажутся от своего замысла.

Поэтому Алексей вначале засел за трофейную немецкую радиостанцию, которую принес с собой. Смершевец выполнил все действия, Давыдов составил для него целую инструкцию. Они вместе подготовили шифрованный текст, используя сведения о работе немецкой радиосвязи, которые хранились в отделе разведки. Думали над каждым словом, ведь этот крючок должен был проглотить очень опасный хищник.

После того как послание ушло в эфир, Алексей долго прислушивался к пискам и гудению частот, словно пытаясь тотчас услышать ответ.

Уже через пару часов ожидания ноги и руки совсем застыли от долгого сидения в ледяном, выстывшем помещении. Тогда лейтенант Савельев занялся растопкой печи. Нашел подходящие деревяшки, долго раздувал огонь, так как сырое после зимы дерево никак не хотело гореть. Наконец у него получилось развести огонь, и по студеным стенам поползло тепло. Алексей соорудил себе нехитрый ужин. Ел, то и дело поглядывая на часы. Встреча в Вишневке была назначена на четыре часа утра, чтобы немецкий агент мог наверняка добраться до Железногорска. На попутке тут два часа езды, но ночью сложно добраться сюда на попутках или по железной дороге. Поэтому они дали противнику больше времени, чтобы успел наверняка.

В качестве места встречи был выбран полуразрушенный хлебозавод, где раньше выпекали ароматные ковриги для всех окрестностей. К сожалению, теперь после многочисленных сражений и бомбежек от здания осталась лишь длинная постройка с обломками стен и разваленной крышей. Здание находилось в полукилометре от самой Вишневки, неподалеку от разъезда, откуда в мирное время машины с хлебом уже разъезжались по всему району.

В назначенное место Алексей отправился заранее, хотя близко не подходил. Почти час осматривал окрестность в бинокль. Лишь когда стемнело, пробрался наконец внутрь здания и заранее подыскал себе несколько мест, чтобы укрыться там, если вдруг начнется перестрелка с противником.

Он был уверен, что «Старик» явится – заглотит крючок. Войска Третьего рейха отступают, теряя свою силу на территории Советского Союза, их пособники тоже бегут, как крысы с тонущего корабля, понимая, что исход войны уже предрешен. Все указывает на то, что победа будет за СССР. Благодаря отделу СМЕРШ, банда пособников немецкого шпиона погибла, так и не совершив диверсию. Арестована старуха, в чьем доме действовала подпольная типография. Со всех сторон агента германского абвера обложили, поэтому ему пора отступать, уходить как можно дальше. И, конечно, такая возможность – покинуть Железногорск по приказу немецкого командования – придется как нельзя кстати.

Савельев нашел себе удобный выступ за обломками стены, настелил туда соломы и пристроился для долгого ожидания. Пришлось терпеть холод и неудобное положение очень долго. Уже прошла полночь, даже луна и звезды, казалось, уснули – исчезли за черной кисеей облачной дымки. А немецкого агента все еще видно не было.

Наконец лейтенант Савельев услышал легкие шаги. Он не видел человека в темноте, но почувствовал его приближение: легкий запах табака, торопливые шаги и шорох одежды.

Прибывший замер у стены, огляделся по сторонам, а потом позвал на немецком:

– Есть тут кто?

Алексей отозвался:

– Я здесь.

Луна, словно разбуженная их шепотом, вдруг вынырнула наверху из-за тучи и залила все голубоватым светом. Теперь человек, который прибыл по зову шифровки, был хорошо виден. Он всмотрелся туда, где засел Савельев. Алексей рассматривал его и не спешил. Да, это тот самый «Старик», которого они встретили во время первого задания.

Но теперь он не сутулился и не шаркал ногами – было видно, что это молодой мужчина, лет двадцати пяти.

Лицо его закрывала искусственная борода и огромный малахай, надвинутый почти на глаза. Едва слышно шпион произнес пароль, который был указан в шифровке:

– Наша рота идет на Север.

Савельев издалека приказал немецкому шпиону:

– Шапку сними и бороду.

Мужчина, немного поколебавшись, скинул свой маскарад. Под ним выступило круглое лицо с большими рыбьими глазами и такими же пухлыми губами. У Савельева вдруг будто вспышка в голове промелькнула – он вспомнил рассказ старого солдата из поезда о молодом лейтенанте, командире взвода, который попал в плен. «Мы называли его Сомик, уж больно на рыбку похож».

Смершевец вдруг сам не понял, как выпалил:

– Лейтенант Сомов!

Мужчина удивленно захлопал глазами:

– Вам, вам дали всю информацию обо мне?

Савельев выбрался из укрытия и подошел поближе, младшему лейтенанту СМЕРШ удалось рассмотреть своего противника. Теперь он был уверен, что точно видел этого лейтенанта в штабе, а именно в узле связи. Значит, они оказались правы: немецкий диверсант – это советский офицер-перебежчик. И он служит в узле связи, это и объясняет то, что у Сомова был доступ к любой информации, даже самой секретной, а также возможность проникать в канцелярию или архив с документами.

Ничем свое волнение от открытия Савельев не выдал, наоборот, очень спокойно объяснил:

– Да, в лагере абвера в Урочище мне раскрыли ваше настоящее имя и даже показывали фотографию, чтобы я мог вас сам опознать и выйти на связь. Меня заслали совсем недавно. У вермахта были грандиозные планы, но ничего не получилось из-за отступления. Теперь придется уходить с этой территории, слишком много громких диверсий здесь было организовано. Хотя в штабе очень довольны вашей работой.

Сомов его открытую лесть проигнорировал. Он явно с подозрением рассматривал собеседника:

– Понятно. Вы тоже получили шифровку?

– Нет, у нас другой способ связи. Есть агент, который действует на советской территории и передает мне важные сведения через тайник, – Савельев отчаянно блефовал, напуская туман вокруг своей деятельности. Ему нужно было создать видимость, что он профессионал, перебежчик, который не первый год работает на армию Гитлера и абвер, чтобы Сомов поверил ему и подчинился.

Тот же предпочитал отмалчиваться, только поинтересовался:

– Что теперь? Ждем транспорт?

– Нет, добираться придется своим ходом. Транспорт дадут только на границе фронтов, куда соберутся все завербованные резиденты. Вы что думали, нам пришлют грузовик на советскую территорию?

Сомов неопределенно пожал плечами, он явно проверял своего спутника такими глупыми вопросами.

Контрразведчик переспросил у спутника:

– Бумаги у вас с собой? Все забрали? – сказал он наобум, рассудив, что напоследок Сомов выгребет в штабе все, что сочтет полезным. Может быть, еще пару-тройку документов из архива, паспортов или солдатских книжек погибших бойцов. Чтобы по дороге отмести подозрения патрулей или случайных прохожих, запутать следы. А может быть, даже приготовил какие-то секретные сведения, с помощью которых еще больше выслужится перед фашистами и обеспечит себе теплое местечко в абвере.

Снова его прием сработал.

Сомов покачал головой:

– Нет, до тайника отсюда около двадцати километров. Во сколько мы должны быть и в каких координатах?

– Утром в лесном массиве встреча, там есть фронтовая дорога. Надо сейчас пройти до тайника, пока темно. Тогда можно будет идти по дороге, а не месить грязь, – Алексей работал на опережение, не давая агенту опомниться. – Давай веди быстрее, надо успеть до рассвета. Потом уходим в лес, а дальше к границе в сторону Пустоши и Ярского района. Сбор будет идти сутки, а потом уже добирайся сам. Нам надо успеть, чтобы не застрять здесь навсегда.

Сомов снова неопределенно пожал плечами, а потом натянул свой малахай и зашагал по дороге на запад. Савельев пристроился рядом.

Смершевец решил применить к неразговорчивому предателю лесть. Очевидно же, что его противник умен, внимательно слушает каждое его слово. И, чтобы не ляпнуть глупость или не попасть впросак, лучше не говорить, а спрашивать, хвалить, вызывать человека на разговор. Поэтому младший лейтенант Савельев с уважением произнес:

– Жаль, что не удалось вместе поработать. Нам рассказывали о тебе во время подготовки в диверсионном лагере. Ты – настоящая легенда.

Сдержанный Сомов отозвался лишь «угуканьем». Он сосредоточенно шел вдоль дороги, ориентируясь на приметы вокруг и положение звезд на небе.

Вот только Алексея не так легко было остановить:

– Ты знаешь, что твоя задумка с координатами для бомбардировщиков теперь применяется повсеместно на всей линии фронта? Думаю, за такое положен железный крест и большая выплата. Хотя деньги на войне ни к чему, уж лучше офицерский паек.

– Мне этот крест не нужен, – буркнул Сомов. Он хоть и не поворачивал головы к спутнику, однако по пути искоса рассматривал парня. Тоже был наслышан в штабе о контрразведчике Савельеве и обвинениях в его сторону о том, что новенький сотрудник подстроил диверсию, в результате которой погиб весь личный состав СМЕРШ.

– А чего тогда к немцам подался? – Алексей вспомнил легенду, которую рассказывал всем «Поляк». И решил, раз он ему поверил, то и для остальных она будет звучать достоверно. – Я вот в Польшу хочу рвануть, как только накоплю рейхсмарок. Или лучше трофейного добра. Меня тоже кресты и Гитлер не волнуют. А вот в СССР жить не хочу, коммунисты мне так же, как и фашисты, не нравятся. Правда, с гитлеровцами хоть договориться можно да денег заработать. Я все на камешки меняю. Тащить легко, а стоят дорого. А потом в Польшу рвану, как выберемся отсюда, у меня там родня. Выправлю документы и буду жить как нормальный человек.

Лейтенант Сомов был все так же резок и мрачен:

– Плевать мне на рейхсмарки.

Алексей на секунду задумался, разговор между ними никак не клеился. У контрразведчика не получалось нащупать, что там внутри у этого молчаливого молодого мужчины, почему он стал предателем. Вспомнил, что слышал на допросах от бывших заключенных немецких лагерей и спросил:

– Тяжело в плену было?

Тот огрызнулся в ответ:

– Нет, как в пионерлагере. Три раза в день кормят и хороводы водишь. – Он снова замолчал, не проявляя себя никак.

Алексей решил было, что снова его заход не удался, как вдруг Сомов взорвался:

– Я до армии в конвое в лагере в Сибири служил, насмотрелся всякого. Знаю, какие там нравы и что ждет, если попал в тюрьму. А когда призвали, радовался, что больше кошмар этот не увижу. После войны куда-нибудь в другое место пойду, хоть трамваи водить, да хоть грузчиком. Лишь бы не в эту душегубку. Что ты с этой стороны колючей проволоки, что с другой – все равно в грязи этой тюремной. Как плесень это, разъедает изнутри так, что забываешь про волю и обычную жизнь.

– А чего сразу не ушел, зачем там работал?

– Думаешь, на Севере работы много? Кругом пустыня ледяная да лес. К волкам только, если на работу устроиться. На зоне хоть платили нормально, паек хороший. Тошно, а куда деваться? Я когда в плен к немцам попал, то сразу понял – вот вернулась она ко мне, тюрьма! Судьба такая поганая. Хоть по ту сторону решетки, хоть по эту, но все равно буду. Поэтому, когда абверовские офицеры стали вербовать среди пленных советских офицеров, то я сразу решил сам, что лучше буду немцам служить, на все пойду, завербуюсь в шпионы, лишь бы из лагеря вырваться. Не могу я там, знаю, что тюрьма с людьми делает. Ладно бы умирали, так живут, годами живут. В дерьме, в страданиях, на людей не похожи, а живут… Не хочу я так. Мертвым внутри быть, а жить годами, таскать этот мешок с костями… Поэтому не надо мне этих крестов, главная награда – свобода. Чтобы ни колючей проволоки, ни заборов, ни вертухаев, ни вышек.

– Ну так за то, что ты придумал, как направлять удары авиации, может, тебе вольную выпишут? Поехали со мной в Польшу. Таким, как мы, вместе держаться надо.

– Вместе? – Сомов покосился на напарника. – Ты за кусок хлеба готов служить. А я так не могу, не буду. Для меня важнее не паек, не бриллианты или деньги, а свобода. От коммунистов, от фашистов, от всех.

– Почему же за кусок, – Алексей изобразил обиду в голосе. – Кусок я хоть где получу. Даже в концлагере кормят. Правда, там объедки дают, а в Польше я как король буду жить с моими цацками. Иди куда хочешь, обедай чем хочешь. Свобода – она ведь в этом и есть, когда сам решаешь – хочу жить вот так, а не иначе. Поэтому я при коммуняках жить не желаю, тут у всех хлеб один. Хоть ты дурак, хоть умный. А я не дурак, понял? И ты не дурак, столько диверсий организовал. Значит, положено нам жить красиво и хорошо.

– Не дурак, – согласился Сомов, он уже не так подозрительно смотрел на лейтенанта. Стал доверять ему, почуяв близкого по духу человека. Сработала лесть!

Он помолчал немного, потом заговорил:

– Да, до передачи координат легко было додуматься. Передать данные объекта, чтобы именно туда нанесли авиаудар. Вслепую, как при наводке орудия. Это очевидно же. Да и остальное – случайность. Старуха давно с СС сотрудничала, еще во время оккупации. Меня к ней сразу после переброса на советскую территорию направили. Она все за семью свою коммунистам мстила, их раскулачили давно, в лагеря сослали и мужа, и детей ее. Советскую власть она ненавидела – считай, идейная. Готова была днем и ночью листовки эти таскать. Я раз в неделю их печатал, а она разносила. Бандиты эти с «Голубчиком» к ней залезли просто, еду искали. Старуха им и предложила, чтобы на немцев тоже работали за хорошие харчи. Ей ведь паек передавали через линию фронта офицерский. А сейчас такое время, что любой за колбасу и консервы убить готов. Поэтому мне повезло, попались хорошие исполнители. Кто за идею, а кто за еду работал. Когда любые сведения можешь получить, потому что все донесения, депеши через тебя в радиоузле проходят, то легко все организовать. Время, место, личный состав – ведь все известно, никаких сюрпризов или импровизаций. Да и со СМЕРШем тоже я организовал на мельнице взрыв, мешал сильно этот новый отдел – его сотрудники везде совали нос. Да и командир там был опытный, слишком близко ко мне подобрался. Я как вас увидел тогда на дороге, то сразу понял, что в Горячий Ключ не просто так два сотрудника СМЕРШ направляются. Решил избавиться, чтобы через старуху до меня не добрались. – Сомов скосил глаза и недоверчиво сказал: – Не знал, что ты тоже из наших. Думал, обычный контрразведчик, Потаповский новый оперуполномоченный.

– Сметливый ты. Да меня недавно заслали, только успел динамит доставить для диверсии на «Молодежном», и все. Потом вот приказ пришел, что эвакуация общая, и список агентов дали.

– А сколько еще человек?

– В шифровке двое было указано. Но не явились они, наверное, не получилось. Тем более убираться надо подальше отсюда, а то заговорят, выдадут все пароли и явки. Нас заметут в два счета, не помогут никакие паспорта, – Савельев изобразил беспокойство. – Рацию надежно спрятал, не найдут?

– В болоте утопил, – Сомов снова нервно пожал плечами. – Даже если нашли бы, ни о чем бы не догадались. Рация советская, трофейная, а не германская. Нам ее при заброске выдавали, чтобы, даже если встретим патруль, никто не определил, что мы завербованные агенты.

«Вот почему так звучали частоты, Сомов выходил в эфир с советской радиостанции», – догадался лейтенант Савельев. Вслух произнес:

– Утром все равно хватятся. Я в штабе должен быть на допросе у майора Давыдова. А тебе на дежурство?

– Сегодня утром только освободился, еще двое суток впереди. В казарме я всем рассказывал, что завел себе местную женщину и у нее живу, когда не на службе. Так что никто меня никогда не ищет, думают, я у своей невесты.

Алексей в очередной раз подивился продуманности действий лейтенанта Сомова. До чего светлая голова, и почему только она попала под влияние немецкой пропаганды? Обещают свободу, питание, обмундирование, только ведь лгут. И он решился на серьезный поворот в разговоре:

– А ты сам веришь, что немцы нас живыми, да еще с деньгами, отпустят?

Даже несмотря на тусклый лунный свет было заметно, как изменился Сомов в лице. Видимо, эти сомнения мучили его не один день. И Алексей принялся подливать масла в огонь:

– Вдруг и там нас ждет лагерь. Закончится война, хоть кто победит, а мы уже проиграли. Не хочу. Я обычной жизни хочу. И не знаю, как вырваться туда, где свобода будет. Вся надежда на Польшу. Даже не знаю, что делать, если документы не исправят. Сбегу! Я уже из советского плена сбежал, и отсюда сбегу. Что немецкий лагерь, что советский – везде одинаково. Голод, холод, людей нет, вместо них животные, которые просто так убить норовят.

Сомов шел так, будто ему на плечи положили тяжелый груз. Весь ссутулился, поник. Мысль о том, что ждет впереди, тяготила его.

Предатель упрямо мотнул головой:

– Нет, у меня все предусмотрено. В тайнике документы – списки всех осведомителей, полицаев, хиви [2], которые сотрудничали с фашистами во время оккупации. Это мой пропуск на свободу. Немцам нужны эти сведения, они хотят сюда вернуться, чтобы здесь работали их люди. И советской власти эти бумаги нужны, чтобы наказать предателей. Они всем нужны, поэтому смогу обменять на свою свободу в любом случае.

Савельев замолчал, думая, как ему поступить, чтобы заполучить документы. А потом наивно попросил:

– Много там? Может, и на меня хватит? Я тащить помогу. Тоже хочу, чтобы никому не служить, стать навсегда свободным.

Сомов неопределенно хмыкнул:

– Чего ж ты не думал об этом, когда к немцам на службу шел?

– Не знаю. Испугался. На фронт не хотел, под пули, – Алексей тяжело вздохнул. Он и правда уже устал. Они шли и шли уже больше трех часов по дороге, ноги гудели от усталости, тело наливалось каменной тяжестью.

– А я там был под пулями. В плен попал из-под обстрела во время налета. Поверь мне, решетка и тюрьма страшнее любого боя. Там у тебя есть надежда, что выживешь, что обойдет тебя смерть стороной. А в лагере за колючей проволокой она тебя достанет. И умирать там будешь медленно. Так что лучше уж на поле боя остаться. Вообще везде хорошо, только не в неволе.

Савельев дурашливо предложил:

– Так давай в Польшу со мной, говорю же. У тебя документы есть, у меня родня там. Устроим себе наконец нормальную жизнь, чтобы никому не служить.

Но Сомов недоверчиво фыркнул:

– Уверен, у разведки, что у советской, что у абвера, руки длинные. Далеко тянутся.

«Ты даже не представляешь насколько», – про себя подумал смершевец.

Наконец его напарник свернул куда-то на едва видимую тропинку. Савельев двинулся следом за ним. Тот попытался было избавиться от настырного спутника:

– Жди здесь! Я один.

Но Алексей упрямо заявил:

– Нет уж. Все достанешь и сбежишь без меня! И не думай даже, только я знаю дорогу, как к немцам пройти. И пароль, чтобы на границе не подстрелили.

Сомов в ответ опять фыркнул:

– Ладно. Только тихо, никаких разговоров.

Дальше они шли молча и вскоре Савельев понял, почему надо вести себя тихо. За деревьями вдруг показалась огромная поляна с палатками и пятачком замаскированного аэродрома. В полумраке издалека были видны тени, которые двигались по периметру летной площадки – часовые.

И опять контрразведчик подивился уму Сомова. Какой хитрый ход – обустроить тайник рядом с охраняемой секретной территорией. С одной стороны, очень рискованно, а с другой – никто не подумает искать здесь шпионский тайник.

Сомов счистил с широкой деревянной плахи грязь, а потом, поднатужившись, поднял ее вверх. Он с трудом опустил ее на землю. В это время Алексей уже заглядывал в яму, где чернели три брезентовых мешка.

– Давай, лезь вниз, раз хочешь тоже себе пропуск на свободу, – заявил Сомов.

Лейтенант спустился в яму, чувствуя на себе ледяной взгляд напарника. Тот вдруг усмехнулся:

– Не боишься тут, внизу, остаться? Перережу тебе глотку, и поминай как звали. Зачем мне лишний рот, особенно такой болтливый, как у тебя.

Алексей не отвел глаз, выдержал пронзительный взгляд Сомова:

– Не боюсь. Тут часовые кругом, побоишься шум поднимать. Если услышат, то из этой ямы никто уже не выберется. Никакие документы не помогут.

– Болтливый, а не дурак, – Сомов принялся забирать один за другим мешки с важными сведениями. И в конце концов все-таки подал руку Алексею. – Давай, выкарабкивайся.

А когда он оказался наверху, предупредил:

– Ты только болтай поменьше, а то ляпнешь лишнего. Беда у тебя с языком.

– Спасибо за совет, – сказал Савельев.

И вдруг с размаху засадил кулаком прямо в живот предателю. Тот согнулся, хватая воздух ртом. Вторым ударом контрразведчик свалил его с ног, хотя сразу же парень успел боднуть его головой и попытался сбежать. Савельев с размаху прыгнул и успел ухватить его за ноги, получил в лицо ударом сапога. И, ослепнув от боли, вцепился в противника. Вслепую он смог перехватить его за руку, заломить пальцы вверх, а потом вывернуть ладонь.

Сомов задергался от боли, застонал сквозь зубы. Оперуполномоченный заломил лейтенанту за спину руку, а дальше ремнем накрепко связал преступника.

– Ах ты, шкура продажная, что делаешь, – тихонько простонал шпион. Он попытался вырваться, но Алексей знал точно, что он побоится кричать или сопротивляться, чтобы не привлечь внимания охранников.

Отдышавшись от короткой схватки, Алексей уже спокойно ответил:

– Это ты продажный, готов свою свободу на жизнь других людей обменять.

– Чего ты хочешь, а? – тихо спросил Савельева пленник. – Медаль? Славу? Забирай документы, только отпусти меня. Я же тебе по-человечески рассказал, нельзя мне в лагерь, не смогу я там. А ты мне… наврал с три короба. Своим языком брехливым.

– Ну, во-первых, документы я заберу и без твоего разрешения. А тебе я не соврал ни слова… почти, – Савельев принялся таскать тяжелые мешки в сторону, подальше от ямы. – И у немцев я был, завербовали меня. Так что я тоже, как и ты, шпион, предатель, немецкий агент и изменник родины. Почти. Это сверху, а внутри я Алексей Савельев, младший лейтенант контрразведки, оперуполномоченный отдела СМЕРШ.

Савельев оглянулся в сторону аэродрома, там уже суетились охранники, которые заметили какой-то шум в лесочке неподалеку. Скоро будут здесь с фонарями и оружием, можно будет докладывать Давыдову о выполнении операции по связи в открытую. Главарь агентурной немецкой сети задержан.

Алексей снял с пояса гранату и положил рядом с пленным:

– Знаешь, лейтенант Сомов, с твоим умом вышел бы отличный смершевец. Но к мозгам еще должно прикладываться храброе сердце и чистая совесть. А этого у тебя нет. Но ты мне нравишься. Вот правду говорю, приятная беседа с тобой сложилась. Да и благодарен, что вывел ты меня прямо к важным документам. Поэтому мой подарок тебе – вечная свобода, – он осторожно уложил гранату прямо перед лицом предателя. – Достаточно зубами будет дернуть кольцо, и ты окажешься свободным навсегда. У тебя есть пятнадцать минут, пока я иду навстречу охранникам и рассказываю им, что тут произошло задержание военного преступника, которого ждет трибунал и лагерь. Так что сам теперь выбирай, чего ты хочешь. И это будут уже не просто слова.

Лейтенант Савельев успел отойти на безопасное расстояние, а также оттащить ценный груз подальше, как вдруг за его спиной взметнулся сноп из огня и раскаленных осколков. Металл почти не разлетелся в стороны, самые большие куски гранаты вошли в тело лейтенанта Сомова, который дернул кольцо и навалился сверху на гранату, чтобы избавить навсегда советскую землю от паучьей сети, состоящей из предателей и изменников родины.

Примечания

1

Текст реальной немецкой листовки ВОВ, адаптированный под реалии книги.

2

Хи́ви (нем. Hilfswilliger) – добровольные помощники вермахта, набиравшиеся (в том числе мобилизованные принудительно) из местного населения на оккупированных территориях СССР и советских военнопленных.

Content

Александр Тамоников
Чужое зверье

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Примечания