Норин Евгений

Книга Z. Глазами военных, мирных, волонтёров. Том 1

Книга Z. Глазами военных, мирных, волонтёров. Том 1.

Литературный редактор и составитель — Евгений Норин

Посвящается Даше

Карта, актуальная на момент осени 2023 года

ПРЕДИСЛОВИЕ

Фото Алексея Гарнышева.

Люди на войне

В момент, когда пишутся эти строки, постепенно идёт к концу второй год российской военной операции на Украине. События ее начала уже стали подёргиваться дымкой — драма дополняется всё новыми и новыми актами. Никто ни в России, ни на Украине, ни вообще, пожалуй на планете не ожидал, как именно она начнёт разворачиваться. Однако большая война имеет не приятное свойство — единожды начавшись, управлять сама собой, опрокидывая расчёты всех, кто считал, будто движет историю единолично.

Банально, но война у каждого своя. Генерал, солдат в окопе, гражданский — каждый видит свой кусок, который может слабо совпадать с тем, что досталось другим. Это одна из причин, по которой мемуары являются одним из наименее надёжных исторических источников. Другое дело — массив воспоминаний, когда о событии рассказывает много людей с серьёзно различающимся личным опытом, темпераментом, ролью, которую они играли.

Наш сборник объединяет около двадцати личных свидетельств войны. Это солдаты, волонтёры-гуманитарщики и волонтёры военные, гражданские жители зоны боевых действий, журналисты. Когда отгремят пушки, нам придётся сесть и всем вместе, всей страной, понять, что это было. Поэтому так важно начать записывать свидетельства участников событий прямо сейчас. Некоторые из людей, чьи тексты представлены в этой книге, уже погибли, как Игорь Мангушев и Дарья Дугина. Каждый из тех, кто на ходится сейчас в зоне боевых действий, рискует так там и остаться. Однако и у живых людей память зачастую чудит, и по прошествии времени многие детали скрадываются, а то и искажаются. Поэтому историю этой войны необходимо писать уже сейчас. Прошлое не вернуть, но его можно и нужно зафиксировать.

СВО. Первый год войны

Война на Украине обрушилась на многих в России как гром среди ясного неба. Общество оказалось полностью не готово к обрушившемуся на страну и мир конфликту.

Между тем война вызревала долго. Хотя её постоянно пытались замести под коврик, к СВО стороны уверенно шли с весны 2014 года.

Война началась как восстание пророссийски настроенных жителей Донбасса в апреле 2014 года. Она всколыхнула и Россию, и Украину, но уже в сентябре стороны договорились о прекращении огня (хотя соглашение плохо соблюдалось), а последние большие бои отгремели в 2015-м. С тех пор интерес к событиям в Донбассе постепенно падал, и даже на Украине общество уставало от напоминаний об этой войне. Даже президент Зеленский занял своё кресло именно в качестве кандидата от «партии мира».

В 2021 году могло показаться, что война окончательно пожрала самоё себя. Интенсивность боевых действий сильно снизилась, общий уровень потерь упал. Но 24 февраля 2022 года началась крупномасштабная военная операция России. И само начало, и ход этой операции оказались шокирующими для российского — да и мирового — общества.

Никуда не деться от вопроса о том, почему Россия вообще пошла на такое радикальное обострение конфликта.

Правительство России с крайней неохотой разговаривает с гражданами; оно чрезвычайно редко готово внятно и убедительно объяснять людям собственные намерения и мотивы принимаемых решений. В случае с Украиной пресса и общественность получили чрезвычайно богатый выбор между разными теориями, включая откровенно конспирологические; слухами и вбросами. Среди возможных мотивов назывались ядерная программа Украины, работа биологических лабораторий США на её территории, некие планы войны на международно признанной территории России и т. д. и т. п. Официально озвученные цели операции формулировались просто-таки нарочито размыто и включали в себя демилитаризацию и денацификацию Украины без конкретного объяснения, что подразумевается под этими терминами. При этом в начале боёв между официальными лицами Украины и России велись переговоры, и некоторые их детали попадали в публичное поле. Судя по ним, первоначальные требования России были исключительно скромными и в первые дни сводились к минимуму пунктов. Это полное прекращение огня, признание Луганской и Донецкой республик и признание Крыма российским.

Если исходить из той посылки, что у Кремля существовали и существуют рациональные мотивы действовать так, а не иначе, то события февраля 2022 года получают, по крайней мере, объяснение. Стоит подчеркнуть: в данном случае обсуждается не то, моральны или аморальны эти соображения; кроме того, не существует никакого безусловно убедительного изложения хода Путина и его окружения, описания и предпосылок принятия решений. Всё, что мы действительно можем, — это попытаться реконструировать мотивы начала Россией СВО, руководствуясь известными данными и здравым смыслом.

Начать придётся с очевидного: возможности дипломатического разрешения кризиса в Донбассе к началу 2022 года были, по сути, исчерпаны. Москва настаивала на выполнении Киевом Минских соглашений. Однако как на Украине, так и в Вашингтоне и европейских столицах исходили из того, что эти соглашения были навязаны под дулом пистолета. Для России же «Минск» отражал необходимый минимум политических успехов на Украине.

Между тем Киев никогда не скрывал, что перемирие ему навязано, и при возможности решить проблему силой оружия она будет решена силой оружия. С 2015 года ВСУ добились огромного прогресса в развитии своей мощи. Хотя линия фронта стояла на месте, баланс боевых возможностей и потерь постоянно менялся — и не в пользу ополчения республик Донбасса. Украина владела инициативой, а потери — и военные, и гражданские — на стороне республик к концу «минской эпохи» кратно превышали таковые по украинскую сторону линии фронта.

При этом существовал проект размещения в Донбассе международного миротворческого контингента. Любопытно, что автором идеи выступил не кто иной, как Владимир Путин. 5 сентября 2017 года в китайском Сямэне на саммите стран БРИКС Путин заявил, что было бы уместно провести разведение сил сторон и ввод на линию разграничения «миротворцев ООН, даже, можно сказать, не миротворцев, а тех людей, которые обеспечивают безопасность миссии ОБСЕ».

Москва сделала ряд важных оговорок.

С её точки зрения ключевым вопросом было размещение миротворцев только на линии фронта. Причина, по которой президент России настаивал именно на таком условии, очевидна. Взаимное недоверие существовало не только между Москвой и Киевом, но и между Москвой и Брюсселем и Вашингтоном. С точки зрения российских властей размещение миротворцев в глубине Луганской и Донецкой республик, а тем более — их появление на границе России и ЛДНР могло привести к тому, что эти миротворцы попросту начнут подыгрывать Украине. Имелись ли у Кремля основания не доверять западным лидерам и миротворцам? Безусловно, да. Перед глазами у российских лидеров, конечно, стоял пример конфликта на Балканах. Некоторые истории в рамках этого противостояния до боли напоминали события в Донбассе.

Здесь придётся совершить небольшой экскурс в историю. В 1991 году, на фоне выхода Хорватии из состава Югославии, хорватские сербы подняли восстание и провозгласили Республику Сербская Краина, которая требовала отделения уже от Хорватии. Осенью 1991 года лидеры Сербии и Хорватии подписали соглашение о прекращении огня и вводе миротворцев в спорную зону. Период прекращения огня хорваты использовали для наращивания сил при помощи западных инструкторов, вооружения, поставляемого им в обход официального эмбарго и собственных усилий. В 1995 году Хорватия провела две корот ких интенсивных операции — «Молния» и «Буря», в результате которых Сербская Краина была уничтожена, её вооружённые формирования разгромлены, а сербское население почти поголовно бежало. Миротворческие контингенты не сделали для предотвращения нового обострения, по сути, ничего; реакция международного сообщества была вялой и скорее прохорватской. Позднее практически всё политическое и военное руководство Сербской Краины было осуждено в Гааге за разнообразные военные преступления (хорваты отделались за аналогичные по размаху и характеру деяния несколькими севшими в тюрьму офицерами армии и полиции).

Разумеется, эта история была знакома рос сийской политической элите, и аналогии бросались в глаза. Поэтому для России миротворцы могли стать только частью архитектуры будущего мира. Ключевой гарантией для недопущения разгрома Донецкой и Луганской республик могла стать только постоянная возможность поддержки из России, о чём было бы невозможно говорить, буде миротворцы разместились бы не только на линии разграничения.

Украина с самого начала холодно отнеслась к российскому проекту. Пётр Порошенко зая вил, что миротворцев ООН необходимо развернуть именно на границе с Россией и «голубые каски» интересуют его только в одном аспекте: возвращение территории повстанческих республик под контроль Украины. Ему вторил министр иностранных дел Украины Павел Климкин: «Нам совершенно не нужен тут замороженный конфликт, поскольку он нужен России по определению… размещение миротворцев только на линии соприкосновения — на самом деле просто создание нового рубежа».

Украину, безусловно, интересовал не мир как таковой, а собственная победа. Вообще, стоит непрерывно держать в голове: в течение всего конфликта Украина под миром понимала исключительно собственную военную победу.

При этом Киев опасался, что Россия постарается включить в состав миротворческих сил собственный контингент (и так или иначе возглавить миротворческую миссию). Здесь уже Украина имела веские основания опасаться простого закрепления ЛДНР за Россией, уже при официальном мандате ООН. В конечном итоге, как известно, не был реализован ни «узкий» российский, ни «широкий» украинский план миротворческой миссии ООН.

Весь период прекращения огня Украина наращивала численность, уровень оснащения и боевой подготовки своих войск. Первые группы инструкторов из западных стран были направлены на Украину уже в 2014 году; к началу 2022 года специалистами США были переподготовлены 27 тысяч человек из действующего состава ВСУ. Поставки западного снаряжения и вооружения, включая летальное, начались задолго до начала российской СВО. Постепенно наращивалась также численность войск в зоне конфликта. По российским данным, на 2021 год в зоне 0 °C находилось 125 тысяч солдат и офицеров ВСУ — для сравнения: в августе 2014 в АТО участвовало лишь чуть более 30 тысяч человек.

Были ли эти войска сконцентрированы исключительно с целью защиты от возможной российской операции? Судя по реакции украинских официальных лиц на российские инициативы по вводу международных миротворческих сил в Донбасс — нет.

Существовали ли у Украины конкретные пла ны по решению проблемы Донбасса силовым путём? Точно этого сказать нельзя. Существовали ли у Москвы и Донецка основания опасаться какого сценария? Безусловно, да. Когда именно началась бы операция украинских вооружённых сил, сказать сложно. Вероятно, время атаки было бы связано с моментом неизбежного ухода из Кремля Владимира Путина. Российский президент долго возглавлял страну и за это время не помолодел; в «базовом» прогнозе 2024 год стал бы его последним на посту президента. Если не хаос, то некий переходный период всегда сопровождает подобную смену эпох, и этот момент был бы удачным для возможной операции Украины в Донбассе.

При этом стоит учитывать крайнюю уязвимость основных центров ЛДНР для ударов. Луганск находился в нескольких километрах от линии фронта, в Донецке и Горловке она проходила по окраинам, фактически прямо сквозь пригороды. Для нанесения катастрофического ущерба республикам украинским войскам даже не требовалось добиваться по-настоящему глубоких прорывов; достаточно было просто промять передовые редуты ополчения, после чего любые российские подкрепления сражались бы уже посреди крупнейших городов республик — с понятными последствиями.

Кроме того, никогда не исчезал с повестки дня вопрос о Крыме. Водяная блокада сама по себе создавала полуострову огромные проблемы. Однако в случае, если в Киеве всё же решались на силовое разрешение вопроса, полуостров оказывался крайне уязвим. С материковой Россией Крым связан единственным мостом, и крайне затруднить движение по нему — вполне реальная задача, что показали события 2022–2023 годов, когда мост дважды за десять месяцев становился объектом относительно удачных диверсий. Прервать связь с Таманским полуостровом хотя бы на какое-то время и добить классическим ударом через Перекоп — этого сценария в России, безусловно, могли опасаться.

Кроме того, украинские военные никогда не упускали случая держать повстанческие республики в тонусе; хотя интенсивность обстрелов ЛДНР не достигала уровня 2014 и 2015 годов, эти обстрелы никогда не прекращались совсем.

При этом украинские военные не стеснялись регулярно наносить удары по гражданской инфраструктуре — к примеру, систематически обстреливали работников донецкой фильтровальной станции — она расположена прямо на линии фронта, так что рабочих обстреливали в том числе из стрелкового оружия; стрелки прекрасно понимали, что делают и кого пытаются поразить. Под Луганском таким же обстрелам регулярно подвергались гражданские машины, едущие вдоль Северского Донца. Учитывая регулярность и даже упорство украинских солдат, вряд ли можно говорить о спорадических всплесках насилия — скорее о сознательной политике, проводимой с холодной головой.

Центр Донецка после обстрела, осень 2022 г. Фото Алексея Гарнышева.

При этом Россия была готова маневрировать в широких пределах, рассматривая как неприемлемый фактически только один вариант — собственное безусловное поражение. Однако с точки зрения «коллективного Запада» Украина и сам «коллективный Запад» уже сделали слишком много уступок. Мир, в котором жила западная дипломатия, радикально отличался от того, в котором находилась дипломатия российская. Если Москва желала говорить на грубом языке фактов, не поступаясь ничем в рамках сложившейся реальности, то на той стороне исходили из представлений о должном, которые ни на какую реальность не опирались вовсе. Прекрасная иллюстрация: уже в ходе СВО итальянское правительство подготовило проект мирного договора. В его рамках компромиссом считалась… широкая автономия Крыма в составе Украины. Было ли это изящное дипломатическое издевательство или искренняя убеждённость в том, что это-то и есть серьёзная уступка, сказать трудно. Однако в любом случае на таких условиях мир не был достижим.

Серьёзная проблема состояла в переоценке своих возможностей российской стороной.

Россией владела опасная иллюзия о возможности лёгкого и быстрого военного разгрома противника. Одной фразой этот взгляд можно выразить как «Киев за три дня». В действительности и армия, и государство, и общество на Украине серьёзно окрепли за 8 лет. В задачу автора не входят моральные оценки — относиться к этому факту как к фанатизму тоталитарной секты или как к массовому героизму патриотов, однако реальность состоит в том, что с началом активных боевых действий не произошло ни мятежей в тылу, ни массовой сдачи в плен, когда она не была продиктована обстановкой; словом, совокупность агитации (массированной и искусной), репрессий, коллективных переживаний общества и т. д. и т. п. сделала Украину достаточно крепким орешком. Радикальные националисты никогда не составляли на Украине парламентского большинства, однако их роль не состояла в парламентских дебатах: активное меньшинство, препятствующее «капитуляции» внутри Украины, тотально навязало свою волю всем остальным. Попытка договориться с Россией по существу ключевых вопросов могла привести только к свержению любого президента и его замене на более воинственного лидера. Где страхом, где агитацией — но украинской стороне удалось серьёзно консолидировать общество и встретить российскую операцию предельно жёстко. При этом степень военного напряжения со стороны Украины с самого начала была несопоставима с российской: несколько контринтуитивный факт состоит в том, что численность украинских войск в зоне конфликта оказалась значительно выше не только ополчения, но и российских сил, ведущих СВО.

В свою очередь, западные лидеры рассматривали и рассматривают Украину с нескольких позиций. Во-первых, это безусловно утилитарный инструмент для решения задами ослабления России. Подрыв экономического, научного, промышленного и военного потенциала РФ был открытым текстом объявлен целью поддержки Украины. Хотя на Западе многие оскорбились бы от такой циничной реальности, ударить по России Украиной — вполне рабочая, выполняемая в данный момент стратегия. Правда, здесь приходится перейти уже к просчётам и неверной оценке обстановки со стороны западных лидеров. Если возможности и боевой дух украинской армии системно недооценивались, то точно так же недооценивались прочность российской экономики и русского общества, которые не рассыпались ни под влиянием санкций, ни под впечатлением от тягот войны.

С другой стороны, не стоит, как это часто делают уже в России, недооценивать ценностный фактор. Для США и Европы Украина — это пример прозападной революции, страны, стремящейся к демократии и разделению европейских ценностей. Украина, безусловно, не соответствует нормам ЕС и США, однако она очень громко декларирует приверженность этой системе взглядов на должное и как минимум подгоняет свою риторику и принятые в государстве процедуры под эти стандарты.

Сочетание дипломатического тупика и наращивания сил противником, вкупе с неверными представлениями о лёгкости грядущей операции, судя по всему, и подтолкнуло российских лидеров к попытке пробить танком стену упорства, непонимания и неспособности к компромиссу.

Запад не мог, не собирался и не захотел сдавать Украину.

Россия не могла, не собиралась и не захотела сдавать Донбасс.

Ни Россия, ни Запад, ни Украина не оценивали достаточно адекватно накал грядущего противостояния, решительность и возможности противника.

Поэтому 24 февраля никто не ждал, насколько кровопролитной и ожесточённой окажется эта война в реальности.

Ускользнувшая победа

Наступление российских сил началось сразу по нескольким направлениям. Поскольку ожидалось, что боевой дух украинских войск окажется низким, а сопротивление — слабым, российские войска начали наступление очень ограниченными силами, вдобавок распределёнными по пространству от Чернобыля до Херсона. Наступление велось на 4 основных направлениях сразу: на Киев с севера, на Харьков с северовостока, отдельная группировка наступала в Донбассе с привлечением и российских войск, и ополчения ДНР и ЛНР, и наконец, отдельная группировка прорвалась через Крым и наступала частью сил через Днепр на Херсон, а частью — на восток вдоль Чёрного моря в обход Мариуполя.

Наиболее значимой для хода операции, как предполагалось, станет атака на Киев.

На украинскую столицу нацеливались группировки, продвигающиеся по обоим берегам Днепра, с территории России и Белоруссии. В этом сражении участвовали два героя нашей книги.

Антон Горохов сражался в рядах ЧВК под крылом официальных силовых ведомств (знаменитый «Вагнер» не был единственной такой структурой), а лётчик-бомбардировщик Воевода участвовал в первых воздушных ударах по территории Украины.

Наступавшая по западному берегу группировка взяла под контроль Чернобыльскую АЭС и продвигалась южнее. В аэропорту Антонов в Гостомеле был высажен десант. Одновременно российские группировки наступали на Киев с востока, минуя Сумы и Чернигов. Сами эти города оказались в неплотном окружении.

Поскольку российское наступление велось неадекватно малыми силами, говорить о зачистке тылов или даже о плотном блокировании городов не приходилось. Российские войска зачастую просто проходили города транзитом. Небольшие силы, оставленные в тылу, скорее обозначали присутствие, чем действительно брали города в осаду. Вообще, всё наступление производит впечатление скорее рейда, чем последовательных атак. Как под Сумами, так и под Черниговом российские военные оставляли небольшие заслоны, продвигаясь на Киев.

Другим направлением наступления было харьковское. Второй по величине город Украины, расположенный неподалёку от российских границ, был важен во всех отношениях — как политический, промышленный центр, оплот радикальных украинских националистических групп, узел коммуникаций, просто населённый пункт с населением почти в полтора миллиона человек.

Наступление велось неорганизованно; как и на других направлениях, на штурм Харькова были назначены неадекватно малые силы. Войска были разбросаны на широком фронте, имели недостаточный запас боеприпасов и ГСМ, а сама попытка штурма города велась почти карикатурно малочисленными отрядами. Фактически уличные бои в самом Харькове вели небольшие силы спецназа и добровольческих отрядов. Сопротивление украинских войск также было поначалу довольно хаотичным, что позволило российским подразделениям ворваться в город и некоторое время вести бои внутри. Однако неорганизованность атак и малочисленность штурмующих привели к тому, что российские силы остановились на окраинах; сам Харьков находился в полуокружении и с остальной территорией Украины был связан по дороге на юго-запад через Мерефу..

Группировка, наступавшая восточнее Харькова, с самого начала была вынуждена решать целый комплекс задач. Имея на фланге Харьков, она наступала далее на юг, в направлении Изюма. Целью этого наступления были узлы коммуникаций на востоке Харьковщины — Купянск, Изюм и Балаклея. Отсюда можно было выходить на тылы украинской группировки в Донбассе. 27 февраля был взят Купянск, 3 марта — Балаклея, 1 апреля после тяжёлых боёв пал Изюм. В этом наступлении участвовал герой нашей книги, мобилизованный боец из ЛНР с позывным Сайгон.

Мобилизованные ДНР на занятии по тактической медицине. Фото Алексея Гарнышева.

Восточнее российские войска и силы ополчения Донбасса (кроме того, к атакам подключилась ЧВК «Вагнер») пытались окружить украинскую группировку в подконтрольных Киеву районах ЛДНР. Значительную часть сил ополчения составляли второпях мобилизованные и не прошедшие никакой серьёзной подготовки люди. Это сразу привело к очень тяжёлым и кровавым боям с высокими потерями. Север Луганщины прошли при очень ограниченном сопротивлении противника. Однако по мере того, как российские и ЛНРовские подразделения наступали с севера на Изюм и Красный Лиман, в линии фронта образовался крупный выступ, направленный на северо-восток и венчавшийся агломерацией из Северодонецка, Лисичанска и Рубежного.

Бои за этот выступ продлились до конца июня. Противник так и не был окружён; части ВСУ были выдавлены из Северодонецка и Лисичанска. Ключевым преимуществом русских была превосходящая огневая мощь — именно град снарядов в конечном итоге позволил проложить путь штурмовым отрядам. После того как Российская армия, ополчение и «вагнеровцы» смогли сжать выступ, а в южной части выступа пала Попасная (городок был практически полностью разрушен), ВСУ начали оттягиваться на запад.

Некоторые из авторов этой книги сражались (и продолжают сражаться) у самых ворот Донецка. Линия фронта на окраине столицы ДНР стабилизировалась ещё в 2014 году. ВСУ удерживали позиции вдоль северной окраины в развалинах аэропорта, северо-западнее у Авдеевки и западнее, в пригороде Марьинка. Тяжёлой зимой 2014/2015 гг. ополченцы разгромили украинский гарнизон аэропорта. Однако после этого линия фронта долгое время практически не двигалась.

К началу СВО Народная милиция ДНР занимала позиции в Спартаке, севернее Донецка. Одной из точек приложения усилий стала Авдеевка — небольшой город-спутник Донецка (более 30 тыс. жителей до СВО), севернее столицы ДНР.

В 2014 году город некоторое время находился под контролем ополчения, однако в конце июля украинские войска в ходе коротких боёв выбили оттуда повстанцев. С тех пор Авдеевка оставалась прифронтовым городом. На окраинах шли позиционные бои, часто — ожесточённые. Авдеевка служила одной из опор украинских войск во время боёв за аэропорт Донецка. В 2022 году российским войскам и ополченцам удалось продвинуться южнее и севернее Авдеевки, полуокружив город. Однако взять его не удалось, и Авдеевка до сих пор остаётся под контролем ВСУ, давая «службовцам» плацдарм вплотную к Донецку.

Боям за Авдеевку посвящены два очерка нашей книги. В позиционных боях вокруг городка участвовали Владислав Ефремов (Гусар) и Кирилл Имашев.

Такие же тяжёлые бои шли за Марьинку.

Этот городок (менее 10 тысяч жителей до 2014 года) примыкает к Донецку с юго-запада. В апреле 2014 в городе появился отряд ополчения ДНР. В начале августа ополчение отступило оттуда. В начале июня 2015 отряды ДНР прорвались в Марьинку вновь, но не смогли закрепиться и отступили под ударами украинских войск. С тех пор городок был сильно укреплён и в начале СВО стал бастионом украинских сил в этом секторе. Бои за городок продолжались до конца декабря 2023 года, когда Марьинка была окончательно взята. В ходе боёв городок практически полностью разрушен.

В Марьинке начался боевой путь одного из героев нашей книги, Ивана Кузьмина. Позднее его отряд «Керчь» прославился под Работином во время украинского наступления в 2023 году, но впервые он пошёл в бой именно в Марьинке.

Южнее ополчение с первых дней СВО завязало бои за Волноваху, маленький город примерно на полпути между Донецком и Мариуполем. Этот городок брали в рамках общей операции на окружение Мариуполя. Штурм городка был исключительно тяжёлым и ожесточённым. Его вели совместно подразделения Российской армии и ДНР. Бои продлились с 27 февраля по 12 марта. Во время битвы погиб командир батальона ополчения ДНР «Спарта» Владимир Жога (Воха). На украинской стороне из старших офицеров погиб командир 503-го батальона морской пехоты Павел Сбитое.

В результате Волноваха была взята и кольцо вокруг украинских войск в Мариуполе замкнуто с севера, но потери обеих сторон были тяжёлыми, а Волноваха была почти разрушена.

В Волновахе успели поработать волонтёры организации «Тыл-22», и городу после штурма в этой книге посвящён, в частности, рассказ Евгения Норина.

Наиболее успешным оказалось российское наступление в южной части Украины. Группировка, вышедшая из Крыма, добилась чрезвычайно важного успеха. В первые же сутки русские прорвались со стороны Перекопа на десятки километров. Здесь удалось добиться настоящей внезапности, и красные стрелы потянулись по нескольким направлениям — за Днепр к Херсону, к Новой Каховке и в обход Мариуполя к востоку.

Здесь в отличие от других направлений удалось провести стремительное наступление. Антоновский мост через Днепр был захвачен благодаря, судя по видео с мест, аэромобильной операции; Днепр форсирован, Каховский гидроузел разблокирован. В тот же день взят Геническ — на северо-восток от Перекопа. Взятие Новой Каховки означало разблокирование подачи воды в Крым.

Выдвигавшиеся из глубины Украины военные колонны разбивались с воздуха. Попытка самих «службовцев» атаковать Антоновский мост завершилась уничтожением трёх самолётов сразу.

1 марта в Херсон вошли русские с западной стороны. В тот же день рота теробороны Украины пыталась атаковать колонну, но была расстреляна буквально за 20 минут.

В это время войска, встречая мало сопротивления, взяли Мелитополь и Бердянск. 3 марта российские войска овладели Запорожской АЭС.

В этот момент линия фронта проходила южнее Запорожья практически с запада на восток. Южнее Донецка она загибалась на север. Казалось, что впереди новый этап наступления. Однако в реальности линия фронта приобрела то начертание, которое она сохраняет практически и по сей день.

К двадцатым числам марта российское продвижение почти по всем направлениям характеризовалось оборотом «в двух шагах». По часовой стрелке Российская армия охватывала Киев с запада, непрочно окружала Чернигов, непрочно окружала Сумы и Конотоп, Харьков находился в полуокружении, группировка, взявшая Изюм, нависала с севера над тылами группировки ВСУ в Донбассе, также в полуокружении находились Северодонецк и Лисичанск, в окружении — Мариуполь, наконец группировка, взявшая Херсон, вплотную приближалась к Николаеву. Кроме того, российский Черноморский флот овладел островом Змеиный в Чёрном море, его гарнизон без сопротивления сдался в плен. Учитывая расположение острова южнее Одессы, таким образом русские почти изолировали Украину от моря.

В этом внушительном списке «почти» и «в двух шагах от…» в конечном счёте удалось реализовать лишь пару пунктов.

«В „Азовстали" демонов хоронят…»

Значительная часть текстов в этой книге посвящена сражению за Мариуполь и его последствиям. Книга начинается в Мариуполе, с истории его жителя Максима, и заканчивается рассказом Александры, медика-волонтёра, о жизни в Мариуполе после штурма. Эта битва стала наиболее кровопролитной в 2022 году и вообще в истории СССР/России после 1945 года (печальный рекорд, впрочем, вскоре побил Бахмут).

Мариуполь был основан при Екатерине II, когда вблизи Азовского моря заложили уездный город. В конце XIX века в городке последовательно построили железнодорожную станцию, морской порт и металлургический завод, после чего началось бурное развитие Мариуполя в качестве промышленного центра. В советскую эпоху город вовсю застраивался, и помимо заводов имперской эпохи был построен ряд новых предприятий — в частности, в 1930-е годы возвели металлургический комбинат «Азовсталь».

До СВО Мариуполь был одним из крупнейших городов Украины (в первой десятке, более 450 тысяч жителей), имевшим огромное значение для её экономики. В 2014 году там был сформирован небольшой отряд повстанцев. В мае-июне 2014 года после нескольких кровопролитных, но коротких перестрелок группа ополчения в Мариуполе была разгромлена, и город полностью перешёл под контроль украинских войск.

В 2022 году битва за этот город началась практически сразу после начала СВО. По состоянию на конец февраля уже можно говорить о боях в непосредственной близости от города. Мариуполь штурмовали части, подошедшие с запада, из Крыма, и прорвавшиеся с востока, со стороны ДНР. Город обороняли крупные силы украинских войск, костяк которых составляли 12-я бригада нацгвардии (в состав которой входил пресловутый отряд специального назначения «Азов») и 36-я бригада морской пехоты.

Первоначальной целью российских войск и ополчения ДНР было отсечь Мариуполь от украинских сил за пределами города. Мариуполь расположен на берегу Азовского моря, а наступление шло с двух сторон сразу. В течение первых дней СВО он был изолирован от Украины.

В начале марта были пресечены последние пути отхода украинских войск из города, и начался чрезвычайно тяжёлый и ожесточённый штурм.

Украинские войска отчаянно обороняли город, при этом не позволяли эвакуироваться гражданским, разворачивая пытавшихся выехать людей. Поскольку рубежи обороны проходили прямо сквозь застройку, разрушения в Мариуполе не поддавались описанию.

20 марта украинский гарнизон отверг предложение капитулировать. 23 числа российские войска прорвались в центр города. Зона контроля украинских сил постепенно сокращалась; части ВСУ отходили в промзону — к металлургическому заводу им. Ильича и комбинату «Азовсталь».

В начале апреля украинский гарнизон был разрезан на части. В ночь на 12 апреля основные силы бригады морской пехоты попытались прорваться из окружения, но за исключением совсем небольших групп все попытки выбраться из Мариуполя потерпели фиаско. К середине апреля более тысячи морских пехотинцев сдались в районе завода Ильича. После этого единственным очагом сопротивления в Мариуполе осталась обширная промзона комбината «Азовсталь».

На территории завода оборонялись основные силы отряда «Азов», а также остатки разбитых ранее других частей. Опорой украинских войск была сеть чрезвычайно прочных подземных сооружений, часть которых была построена в советское время в качестве убежищ на случай новой мировой войны. Кроме того, «Азовсталь» прикрыта с севера и запада поймой реки Кальмиус, а с юга — Азовским морем. Таким образом, для штурма комплекса остаётся только восточная сторона.

«Азовсталь» подвергалась очень мощным бомбардировкам до середины мая. 16 числа гарнизон «Азовстали» капитулировал. В общей сложности на комбинате сдалось, по российским данным, до 2500 украинских солдат и офицеров (около 4 тысяч в целом в Мариуполе). Потери сторон убитыми остаются неизвестными (в любом случае речь идёт о тысячах погибших с каждой стороны). Жертвы среди гражданского населения неизвестны, но они очень высоки: по российским данным, погибло до 3 тысяч жителей Мариуполя (существуют заведомо завышенные оценки, доводящие число жертв до 20 тысяч). Битва за Мариуполь остаётся одним из крупнейших сражений этой войны и наиболее кровопролитным на её начальном этапе.

После сражения Мариуполь был практически полностью разрушен. Его восстановление идёт до сих пор, и власти РФ активно вкладываются в это строительство, однако будущее города до сих пор остаётся туманным, поскольку ключевые предприятия, составлявшие до 2022 года основу экономики города, были уничтожены в ходе битвы.

«Жесты доброй воли»

Успехи первых дней наступления оказались в действительности куда более скромными, чем рассчитывали на российской стороне. Сопротивление противника постоянно нарастало. Украину сразу же и очень активно поддержали страны Запада; кроме того, внутри страны в буквальном смысле тоталитарными методами навели полное единомыслие и начали стремительную мобилизацию. Уже к лету, по утверждению министра обороны Украины, в ружьё поставили миллион человек. Это давало Украине крайне серьёзный численный перевес.

Фото Алексея Гарнышева.

Уничтожить украинскую систему ПВО российским войскам не удалось, поэтому активность авиации русских была серьёзно купирована.

Авангарды наступающих российских сил вырвались далеко. Однако в их тылу территория контролировалась слабо или не контролировалась вообще. Хотя силы спецназначения постепенно зачищали тылы, группировка в целом оставалась неадекватно малочисленной для контроля территории.

В самом сложном положении оказалась группировка, вышедшая к Киеву с запада.

Она втянулась в позиционные бои на подступах к украинской столице, при этом ВСУ опирались на мегаполис как узел логистики, укрытие и тыловую базу. Для охвата Киева у российских войск банально не хватало сил и численности. Лобовой прорыв и попытка завязать бои на улицах означали бы такие колоссальные потери у обеих сторон и среди гражданских, что эта затея была изначально бессмысленной.

У группировки, наступавшей с востока, имелись свои проблемы. В неплотном окружении оставались Чернигов, Сумы, Конотоп — и все эти города висели гирями на ногах наступающих. Предстояло сделать какой-то выбор и выработать некий новый план. В конечном счёте план оказался очень прост — к началу апреля российские войска просто вышли с территории Украины западнее Харьковской области.

Этот великий отход проходил параллельно неким закулисным переговорам. К тому же российские политические лидеры постоянно заявляли, что такие манёвры совершаются в качестве некоего жеста доброй воли. Пока мы лишены возможности ознакомиться с широким массивом свидетельств и тем более документов, посвящённых вопросу, любые суждения на эту тему — догадки. Однако рискнём отметить очевидное. Весной 2022 года войска, наступающие на Украине с севера и северо-востока, повисли в воздухе. Сплошного фронта толком не существовало, войска втянулись в затяжные бои. В условиях полного превосходства противника в численности и ощутимого — в средствах разведки (благодаря западной помощи) это могло означать разгром разбросанных на огромном фронте российских группировок — просто по военным причинам, а не в результате какого-то «договорняка».

Российское правительство по политическим причинам до последнего отказывалось проводить мобилизацию (исключение составили республики Донбасса). Даже добровольческие отряды начали формироваться не сразу. Можно понять опасения по поводу реакции сограждан.

На практике это просто означало, что российские войска действуют в условиях, когда даже удержание фронта становится тяжёлой задачей.

На море Черноморский флот также постигла серия неудач. 14 апреля противокорабельными ракетами западного производства был потоплен флагман флота, крейсер «Москва», а 30 июня русские отступили с острова Змеиный, занятого до сих пор небольшими силами. Однако все эти события стали только провозвестником серьёзных проблем.

«Харьковская конфузия» прошла в несколько этапов. В течение весны были утрачены позиции непосредственно вокруг Харькова. Однако в руках русских оставались Купянск, Балаклея и Изюм. Кроме того, на севере Донецкой области удерживался Лиман.

Эта позиция могла стать исходной для наступления в тыл Краматорской агломерации. Прорыв от Лимана в направлении Барвенкова мог иметь для украинских войск катастрофические последствия. Собственно, между Изюмом и Славянском всего полсотни километров.

Однако штурм Славянска в лоб был бы откровенно неудачной идеей. Агломерация, разбросанная на большой площади, стала бы адом для штурмующих и была бы, несомненно, полностью уничтожена в ходе боёв. Поэтому российские войска сосредоточились на попытках прорыва сквозь леса вокруг Изюма.

Но после того, как стратегическая инициатива перешла к противнику, ВСУ начали наносить удары по слабым местам российского фронта. Первой такой точкой стала именно Харьковская область.

Дороги отступления

Отступление от Киева, Чернигова и Сум трудно назвать «настоящим» поражением. Неудача закладывалась уже в исходный план наступления, фактически предполагался грандиозный рейд в глубину территории Украины. Российские войска оставили позиции, но тогда отход означал признание порочности исходного плана: войска не были именно разбиты на поле боя. Серия сражений в Харьковской области имела иную природу. Здесь российские силы были именно побеждены в результате усилий противника.

К началу сентября фронт восточнее Харькова был натянут как струна. Возникла ситуация, многократно воспроизводившаяся на разных фронтах в разные эпохи. После наступления, не увенчавшегося решительным успехом, войска удерживали широкий фронт при крайнем недостатке сил. Фактически в Харьковской области существовал не столько фронт, сколько жидкая завеса. Это обстоятельство не укрылось от внимания украинского командования, которое сосредоточило для контрудара внушительный кулак, до 30 тысяч человек. Кроме того, в течение лета BCY получили ряд дальнобойных ракетноартиллерийских систем, которые использовали для обстрела складов в глубине российской обороны.

В результате начавшееся 6 сентября украинское наступление привело к быстрому обвалу фронта. К 16 сентября российские войска потеряли Купянск, Изюм, Балаклею — словом, всю территорию Харьковской области.

После обрушения линии фронта у Балаклеи настала очередь Лимана. Проблема крайне разрежённой обороны никуда не делась. ВСУ сформировали ударный кулак из пяти бригад, включая две танковые. Они не стали пытаться выбить русских из Лимана в уличных боях и сосредоточились на охвате города. Мобильные группы ВСУ быстро прорвались в тыл обороняющих Лиман невеликих сил. К 30 сентября можно говорить о перехвате почти всех путей отхода. В итоге части, почти окружённые было в Лимане, отступили.

Фронт стабилизировался. Теперь он проходил по линии с севера на юг западнее Сватова и Кременной. Позиционному стоянию под Кременной и работе «дронобойного» подразделения Игоря Мангушева посвящён в нашей книге рассказ Андрея Никитина.

В целом ВСУ умело воспользовались слабостью российских войск на востоке Харьковской области. Военное командование на российской стороне до последнего тянуло с неотложными мерами по пополнению сражающихся сил — в первую очередь с мобилизацией. Более общие проблемы Российской армии также сохранялись — превосходство противника в связи, разведке и использовании БПЛА никуда не делось. В результате к сентябрю под Харьковом противник добился серьёзного качественного и тотального количественного перевеса. Что и привело к обвалу обороны.

В конце сентября в стратегии России произошли значительные изменения. 21 сентября была объявлена мобилизация (по повестке поставить в ружьё запланировали 300 тысяч человек), а 8 октября СВО приобрела «публичное лицо» — командующим Объединённой группировкой войск был назначен генерал Сергей Суровикин. Назначение Суровикина сопровождалось кампанией в прессе, его имя связывали с активным строительством оборонительных сооружений в Запорожье и атаками на инфраструктуру во внутренних районах Украины. Однако его наиболее важной задачей стал отвод российских сил из Херсона.

Линия фронта под Херсоном стабилизировалась весной-летом. Российские войска занимали обширный плацдарм севернее Днепра, включая город Херсон. Николаев так и не удалось ни взять, ни окружить. Проблема состояла в том, что в тылу у российских войск оставался Днепр, и командование опасалось диверсий ВСУ против переправ — например, подрыва дамб выше по течению. Снабжение российских сил и так держалось на ограниченном количестве переправ. Всё это создавало риск изоляции многотысячной группировки российских войск в случае, если ВСУ сумеют уничтожить переправы.

В итоге в ноябре российское командование организовало отход на южный берег Днепра.

С войсками ушло более ста тысяч жителей Херсона и окрестных городов. Отход прошёл в порядке, отрезать и уничтожить украинским войскам не удалось ни одну часть. Однако это было безусловное поражение российских войск: без боя отдавался единственный областной центр Украины, который удалось взять и удержать с начала войны. 11 ноября бои в районе Херсона закончились. Новые позиции русских находились теперь на южном берегу Днепра.

Строительство оборонительной линии в Запорожье, декабрь 2822. Фото Алексея Гарнышева.

***

Кампания 2022 года завершилась целой серией громких неудач для Российской армии. Был утрачен плацдарм на северном берегу Днепра, сорвалось не то что взятие, но хотя бы окружение Сум и Чернигова, не говоря о прорыве в Киев. Наконец, российские войска потерпели унизительное поражение в сражении на востоке Харьковской области. По итогу года в активе остались прорубленный в Крым «сухопутный мост» с Мариуполем и освобождение практически всей Луганщины. Это не так уж мало. Мариуполь был одним из крупных городов Украины, более значимым, чем многие областные центры; в Запорожской области в руки русских попал один из крупнейших промышленных объектов — Запорожская АЭС; в ЛНР Россия приобрела агломерацию Рубежное-Северодонецк-Лисичанск. Однако это всё, конечно, совершенно не было похоже на ожидавшийся стремительный разгром ВСУ и взятие под контроль всей территории страны.

Почему это произошло?

Детальный анализ кампании 2022 года — дело историков будущего, однако некоторые выводы можно сделать уже сейчас.

Сомнительные решения российского руководства на этапе планирования СВО и в процессе войны можно условно разделить на несколько блоков. Наиболее очевидный — политический. Судя по всему, в Москве превратно представляли себе степень готовности противника к сопротивлению. Для Киева и значительной — немалой — части украинского общества это экзистенциальная война за собственное существование. С 2014 года, когда Россия присоединила Крым, а в Донбассе началось восстание, «партия войны» на Украине безальтернативно возобладала. Пророссийская или хотя бы просто настроенная на мир часть общества была загнана глубоко в подполье и фактически лишена права голоса. Она, кстати, остаётся многочисленной даже сейчас: в Россию отправилась масса беженцев с Украины; причём, когда Российская армия отступала из Херсона, с ней ушло более 100 тысяч человек гражданского населения (то есть по крайней мере треть всех жителей города и окрестных сёл). Однако с 2014 года все эти люди должны были держать свои соображения при себе, а тех, кто не хотел этого делать, выдавили в Россию/ЛДНР, посадили в тюрьму или попросту убили. Опираясь где-то на искренний патриотизм, а где-то — на тоталитарные методы принуждения, Киев выстроил весьма крепкое государство. Сопротивление украинских войск в 2022 году оказалось упорным. Сантиментами даже в отношении собственных сограждан украинские власти не отличались. Здесь стоит обратить внимание на рассказ мирного жителя Мариуполя Максима — он описывает попытки гражданских выехать из города, пресечённые украинскими военными. Те действительно до последнего не выпускали из города гражданских, используя их в качестве живого щита. Любви к согражданам они не испытывали — характерен в этом смысле рассказ девушки-медика Киры и эпизод, когда ей пришлось эвакуировать мужчину, которого буквально истерзал украинский снайпер.

Таким образом, ключевая ошибка общеполитического характера при планировании СВО состояла в том, что противника недооценили — и в чисто военном смысле, и что касается его решимости к сопротивлению.

Второй блок проблем связан с военным строительством в России до начала силовой операции. В 2014 году небольшие силы Российской армии даже без авиации, приняв участие в войне за Донбасс, опрокинули ударную группировку украинских войск и разгромили часть сил ВСУ в котле под Иловайском. Всё это проделал буквально десяток батальонов; даже в совокупности ополчение Донецка и Луганска вместе с российской группировкой действовали меньшими силами, чем противостоящие им украинские войска. Этот успех создал иллюзию лёгкой победы. С 2014 года российские вооружённые силы проделали куда менее внушительный путь, чем украинские, и нельзя сказать, чтобы к 2022 году РА подошла в лучшей форме. Связь как была ахиллесовой пятой наших войск ещё в советскую эпоху, так и осталась ею в 2022 году. Роль и значение БПЛА в современной войне недооценили просто фатально, что особенно странно, учитывая опыт войны в Сирии, где разные стороны вовсю пользовались разведывательными и ударными беспилотниками — причём дроны эффективно применялись и самими русскими.

Как легко заметить по текстам, представленным в этой книге, связь, целеуказание, взаимодействие, разведка, использование БПЛА и борьба с ними находились в Российской армии 2022 года в прискорбном состоянии, и зачастую решение этих проблем ложилось на плечи энтузиастов, к которым относился, например, капитан Игорь Мангушев, Берег, создавший на своём участке фронта противодроновое подразделение. Однако энтузиасты, обладавшие достаточной квалификацией, энергией и возможностями для оперативного решения проблем, — это редкость. Куда чаще войска страдали от бардака, слабой организации боя и марша, плохой связи и т. д. и т. п. У солдат, чьи рассказы представлены в этой книге, описание этих проблем идёт просто рефреном. Решать эти проблемы пришлось уже в ходе войны, и до конца справиться с ними не удалось до сих пор.

Ещё одна очевидная проблема состояла в крайней нелюбви государства к диалогу с обществом — и внутри России, и на Украине.

Огоньку добавляли спорные политические решения, от «зерновой сделки» о морских коридорах для вывоза с Украины зерна на экспорт до обменов военнопленными, во время которых Россия, в частности, отправила домой группу командиров неонацистского полка «Азов», взятых в плен в Мариуполе.

При таких вводных общество импровизировало само. Как легко заметить по рассказам медийщиков и волонтёров, многие важные вещи делались самопально, в порядке инициативы снизу. Даже популяризация литеры Z как символа российской операции стала результатом народного творчества. Трудно представить солдата, воюющего за «демилитаризацию и денацификацию». Как ни странно прозвучит, цели войны в конечном счёте солдаты формулировали для себя чуть ли не в индивидуальном порядке. Самым простым было положение добровольцев из Донбасса. Они в буквальном смысле защищали свои дома. Легко заметить, что среди наших героев чуть ли не подробнее всех о своих мотивах уйти на войну рассказывает девушка-медик Кира, уроженка городка Красный Луч под Луганском. Сложнее была ситуация у дончан, попавших на войну по мобилизации, — их оторвали от родных очагов и направили на фронт вне зависимости от личного желания.

Мотивацию добровольцев из России зачастую можно назвать общепатриотической. Солдаты и офицеры просто считали своим долгом борьбу ради своей страны в любой ситуации. На эти соображения накладывались личное политические пристрастия. Война на Украине перевернула традиционное идеологическое деление в России. В этом смысле показателен отряд «Керчь», в котором воюет один из героев нашей истории, Иван Кузьмин, — в его штурмовом подразделении собралась просто феерическая команда, включающая представителей всех политических течений от монархистов до коммунистов.

В целом, поскольку государство не особенно заботилось о том, чтобы объяснить, что и зачем оно делает и каких результатов планирует достичь, полагаться приходилось на общий патриотизм сограждан и их общую любовь к ближнему.

фото Алексея Гарнышева.

На последнем пункте стоит остановиться подробно. С началом войны сторонники Украины внутри российского общества постоянно обвиняли сограждан в бесчувственности и нежелании видеть беды украинского населения. В реальности они полностью пропустили настоящий бум низового волонтёрства. Гражданская инициатива била ключом. Чаще всего никакие организации нигде не регистрировались; небольшие группы желающих помочь сами договаривались с гражданскими учреждениями и воинскими частями (несколько неточно, но гуманитарщиками часто называют также военных волонтёров), а то и напрямую с нуждающимися, и на своём транспорте на деньги, собранные с себя самих и ближайших друзей, тащили грузы в зону боевых действий. Некоторые такие группы имели уже на старте некий медийный ресурс и могли действовать с размахом, как, например, «Тыл-22». Рассказы «тыловиков» составляют немалую часть этой книги. Однако многие группы состояли из считаных людей без собственных медиа или вообще на самом деле были одиночками. Как выразился один из таких волонтёров, «я представляю гуманитарную организацию „Пять мужиков из бара"».

Часто такие команды единомышленников занимались помощью Донбассу ещё до 2022 года (скажем, харьковчанка Анна Долгарева, одна из героинь нашей книги), но с началом СВО общественный интерес к теме по понятным причинам резко вырос, как и фронт работ.

***

2022 год завершался в, мягко говоря, безрадостной атмосфере. Проблемы Российской армии оказались более тяжёлыми, чем казалось даже завзятым пессимистам. Интенсивность и ярость сопротивления украинских войск, напротив, оказалась выше, чем кто бы то ни было ожидал. Однако маятник общественного мнения, как выяснилось, чрезмерно сильно качнулся в обратную сторону. Если до СВО Российскую армию капитально переоценивали, то теперь мировое, украинское и частично даже российское общественное мнение склонились к другому стереотипу о наших вооружённых силах. Их рассматривали как неповоротливое слабосильное сборище недотыкомок. Почти никто из аналитиков не обратил внимание на то, что российские военные могут делать выводы из хода боевых действий, а восторг (и уныние с российской стороны) по поводу исхода боёв под Харьковом и Херсоном несколько смазали простой факт: Украина одержала эти победы при подавляющем собственном преимуществе, не только качественном, но и в первую очередь количественном. Мобилизация в тылу позволила российским войскам создать куда более плотные боевые порядки перед кампанией 2023 года. Никто из аналитиков не сумел предугадать реальный ход боевых действий в 2022 году.

Но 2023-й оказался столь же непредсказуемым.

Евгений Норин

ВЫЖИВАЧ

Максим, мирный житель

Я следил за этим конфликтом ещё с 2013 года. Да и невозможно не следить, когда ты живёшь буквально на границе зоны «АТО»[1]. Ещё до февраля 22 в воздухе витала напряжённость, все понимали: что-то будет.

Но как всё обернётся для меня и моего города, я не догадывался. Или не решался принять.

Утро 24 февраля для меня началось в 5:00. Жил я на востоке города, в самой простой девятиэтажке, зато с прекрасным видом на море. Услышав первый далёкий хлопок, спокойно проснулся, прочитал гору сообщений, в одном из которых мой друг, живущий в 15 минутах ходьбы, написал, что к его соседям случился прилёт чего-то тяжёлого. Потом я взял 4 канистры для воды и пошёл в круглосуточный магазин.

Я был наивен. Мне казалось, что, наблюдая за этой войной с 14 года, я лучше понимаю, что делать, и поэтому выглядел сравнительно спокойным на фоне паникующих людей вокруг.

Первые пару дней прилёты были только на окраинах, поэтому у меня всё ещё были свет, вода, газ и интернет. Я всегда держал телефоны и павербанк заряженными на максимум, а всю тару, куда можно было налить воды, — заполненной.

Мои родители жили в 20 минутах ходьбы, в частном доме. Они тоже понимали, что что-то надвигается, сделали запасы простых продуктов вроде муки и крупы и заполнили морозилку мясом. Как потом оказалось, всё это не пригодилось.

25 февраля вечером ко мне пришёл тот самый друг, о котором я писал выше, — забрать павербанк, который оставлял на зарядку. К тому моменту прилёты на окраинах уже были регулярными. Настроение было боевое, даже весёлое, нам всё ещё казалось, что мы готовы к тому, что происходит, и вообще нас это мало коснётся. И тут мы наблюдаем, как в море, метрах в 300 от берега залетает полновесный пакет[2] «Града». В этот момент наш задор несколько поубавился. Мы начали осознавать, что арта работает не всегда точно по целям.

Фото автора.

С тех пор обстрелов было всё больше, и они были всё хаотичнее. Затем отключили свет и воду. Обстрелы были всё ближе к нашему дому. Люди перестали выходить даже во двор, чтобы дойти до машины.

27-28 числа в ближайшее ПТУ заехали «захисники»[3] и расположились там. Было очевидно, чем это для нас чревато.

Тогда же полноценно обстреливать начали наш жилмассив. Мы с женой пережидали обстрелы в тамбуре, нам он казался самым безопасным местом. Ощущения от обстрела безумно неприятные. Тебе страшно, ты хочешь это закончить, но не можешь. Не можешь уйти, не можешь даже спрятаться.

После очередного обстрела я открыл дверь к себе в квартиру из тамбура и быстро прошмыгнул искать кота. В комнатах его не было видно, и я решил, что он под ванной. Зашёл в ванную комнату, лёг, чтобы посмотреть, жена приоткрыла дверь тамбура, чтобы помочь мне… И в этот момент начался обстрел частного сектора прямо перед моим домом.

В квартиру залетают осколки снарядов и куски бетона размером с кулак, пробивающие стены и окна. Я молча встаю, проскакиваю обратно в тамбур, подхватываю жену, которая падает в истерике, и закидываю её в квартиру к соседям. Мы выжили чудом, просто оказавшись в нужном месте в конкретный момент времени. Будь прилёт на 7-10 секунд раньше или позже, кто-то из нас гарантированно бы погиб.

После этого мы, как и большинство соседей, начали спускаться в подвал и обустраиваться. Как назло, погода для этого времени года у нас была нетипично холодная, а подвал нашего дома был отнюдь не бомбоубежищем, а обычным техническим помещением.

Фото автора.

Спать у нас не получалось из-за холода.

Во что бы ты ни укутался, за 10–15 минут тебя пробирает сырость и ты просто дрожишь.

Обстрелы к этому моменту начали приобретать системность. Было ясно слышно, как неподалёку от дома работает пара миномётов, затем они затихают и летит ответка. И так раз за разом. Вылеты и прилёты могли чередоваться буквально поминутно. Интенсивность артиллерийских дуэлей вообще не снижалась.

Наши соседи-пенсионеры не спускались в подвал. Их безмятежность подкреплялась плохим слухом. Ночью, когда обстрелы чуть стихали, мы поднимались к ним погреться у газовой конфорки и заварить чай.

За пару дней все внезапно для себя начали осознавать, что заканчивается вода и остаётся всё меньше еды. Мы начали пытаться баррикадировать двери подъезда, чтобы в разгар боёв никакой воин не забежал к нам, со всеми возможными вытекающими. Но в целом всё это меня мало волновало.

Меня волновал только один вопрос: что с моими родителями?

Каждый раз поднимаясь к себе на 8-й этаж, я видел, как район, где они живут, горит. В него летело беспрестанно, даже когда на всём остальном фронте было затишье.

Числа третьего к нам в подвал дома забежал мужик спрятаться от обстрела. Вкратце рассказал нам свою историю. Он был у себя дома с женой и дочерью, дом побило во время очередного обстрела, и они вынуждены были уйти.

По пути к знакомым начался очередной обстрел, во время которого он потерял из виду жену и дочь, и вот уже полдня не может их найти.

Он выпил воды и побежал дальше искать их под обстрелами.

5 марта с утра ко мне в подвальную комнату забежал сосед и позвал сходить в ближайший магазин, потому что сейчас туда идут все. Я понял, о чём он, взял рюкзаки, деньги и пошёл.

Подойдя к магазину, мы увидели охранника, который просто впустил людей и разрешил брать всё, что они хотят, кроме оборудования магазина. Всё, что нам удалось взять, — это две сумки напитков и какие-то соленья.

В той ситуации это было уже что-то.

Подбегая к дому, я увидел джип, который стоял прямо у подъезда, открыл дверь и включил радио. По радио говорили о том, что открылся «зелёный коридор» в направлении Запорожья на северо-западной окраине и из города можно выехать.

Я понял, что лучшего момента, чтобы добраться до родителей, уже не будет. Я оставил жену в подвале и побежал.

По пути я видел горящие панельки и магазины, торчащие из земли хвостовики «Градов» и машины, расстрелянные прямо на перекрёстках.

Несмотря на то что я бегать люблю, пробежка в зимней одежде с рюкзаком по горящему городу далась тяжело.

Подбегая, я буквально молился, чтоб увидеть дом целым: это означало бы, что там есть жизнь. Так и случилось, я увидел крышу — она была невредима. И в этот момент вокруг начали визжать мины. Они падали метрах в 70-100 впереди. Но мне было уже плевать, я не стал падать, просто подошёл к забору, начал по нему бить кулаками и кричать, чтоб меня впустили.

Родители неспешно поднялись из подвала. Они смотрели на меня огромными глазами и не шевелились. Видимо, не могли осознать, что я к ним прибежал. Пришлось кричать им матом, чтобы они немного поторопились.

Забежав во двор, я сказал, что жена жива, и сказал им собираться и греть машину. Быстро закинули вещи, посадили в машину бабушку и поехали к жене.

Как потом оказалось, на заброшенном заводе, рядом с которым жили родители, располагались артиллерийские позиции BCY. Соответственно, туда и летело нон-стопом.

Пока родители собирались, я нашёл во дворе топор и кинул его в багажник.

Доехав до моего дома, я принялся переносить в машину запас продуктов, который держал у соседей на нижнем этаже, а мать пошла за женой. Быстро закинули вещи и поехали в центр города. Во время этих сборов я совершил главную ошибку. Всего раз я поддался суете, и эта ошибка стала роковой.

Я оставил кота соседке, думая, что там ему будет легче, чем в машине: он уже был старенький. И пока показывал соседке, где в моей квартире запас воды, перепутал рюкзаки и оставил тот, в котором лежали мои сбережения и все памятные вещи, которые мне остались от дедушки.

Мы ехали где-то в 12:30 мимо «Азовстали»[4]. Прошли благополучно. Как потом выяснилось, в тот день ближе к вечеру некоторых уже не пропустили «защитники».

В центре были сотни машин, которые ездили туда-сюда, что казалось странным, ведь по логике все должны были двигать на выезд.

Мы, собственно, и попытались прорваться, но километра за 3–4 до выезда из города поняли, что ничего не выйдет. Там шёл бой.

И стрелковый, и артиллерийская дуэль.

Вернулись в центр, благо офис компании, в которой работали родители, находился в цокольном этаже пятиэтажки. Там мы и укрылись. Владелец компании успел открыть дверь, ведущую из подъезда в офис, чтобы местные тоже могли туда спускаться, но их было мало. Ближе всего к нам расположились достаточно приятные люди. Электрик и преподаватель университета, которые перебрались в Мариуполь в 2014 году из Донецка, чтобы избежать обстрелов.

Осмотрев пространство вокруг дома, я нашёл укромное место рядом с футбольным полем и загнал машину туда. Я также закрыл немного торчащие над уровнем земли окна плитами с тротуара, наплевав на возмущение бабулек, которые возмущались тем, что я вандалю тротуар.

В центре была совсем другая атмосфера. Если у себя на районе я несколько раз чуть не погиб, то тут люди ещё праздно ходили и искали, что где купить и где расплатиться картой. На следующий день всё изменилось.

В обед 6 числа в район нашей пятиэтажки залетел пакет «Града», к которому никто не был готов. Мы, наученные жизнью за последнюю неделю, всем составом были в подвале и не пострадали. На 4 этаже буквально пополам разорвало бабушку на кухне. Её внук, находившийся в коридоре, оказался немного контужен и шокирован увиденным и выбежал из подъезда. Там его буквально за шиворот поймали и кинули в подвал жильцы. Минут 15 он был без слуха и дрожал. Его заставили выпить коньяка, его по чуть-чуть отпускало. Затем пришла его мать, которая ходила на поиски воды…

Местные начали выбираться на улицу и с ужасом смотреть на свои сгоревшие и побитые машины. Потеря машин означала, что им теперь не выбраться. Наша машина стояла целой за домом.

6 или 7 числа под патронатом «защитников» людям позволили взять продукты из самого крупного супермаркета в центре.

Сами они только запрещали маргиналам выносить алкоголь и не позволяли кому-то одному нагребать сильно много.

В непродуктовых магазинах, само собой, было мародёрство. Иногда адекватные люди брали себе полотенца или вещи, чтобы укрыться или постелить в подвале. Но местами оно выглядело просто мерзко, как, например, на этой фотографии, где человек подогнал машину, чтобы вынести тряпки.

Фото автора.

Каждый день с 6 числа мы собирали вещи и ездили в центр города, к теперь уже небезызвестному Драмтеатру. Туда приезжал Красный Крест, его сотрудники формировали колонны и пытались вывезти других и себя. Но военные банально не выпускали никого, уверяя, что там «всё заминировано», «русские вас расстреляют», или просто агрессивно посылая обратно.

В первый же день, пока колонны формировались, я увидел, что в Драмтеатре сотни людей. Они пытались готовить еду на печи под открытым небом, грели воду на костре и т. д. Благо там была вода в люке для пожарных, откуда её черпал весь центр города, включая нас.

Люди были вынуждены пилить на дрова поваленные обстрелом деревья, разбирать древесину с ледового катка, мебель. В ближайших магазинах нашлись пилы, но ни одного топора. Зато топор был у меня.

Поэтому все эти дни, пока на театральной площади кто-то пытался сформировать колонны, а кто-то набрать воды или подогреть чай, я просто беспрестанно колол людям дрова.

Еды у нас было мало. Нас спасала продуманность коллеги родителей, который с семьёй тоже прятался в офисе. Он сам из Дебальцева и пережил тамошнее веселье ещё в 2015[5]. Поэтому он перевёз семью в наш офис заранее и привёз мешок картошки. Её мы варили на костре и ели по одной в день. Первое время ещё была рыба и курица, которую мать в суматохе взяла с собой буквально случайно.

Фото автора.

7 марта у мамы был юбилей. Приехал её начальник, который сидел у себя в доме, и подарил буханку хлеба. С учётом обстоятельств момента подарок очень достойный.

В остальном всё это время было очень тяжёлым эмоционально. Нас постоянно бомбят, на улицах трупы, холодно, нет воды, света, связи, заканчивается еда.

Погода как назло была ужасная. Вся древесина была мокрой. Костёр разжигали буквально из офисной бумаги. Кинул лист, он прогорел секунд за 10, кидаешь следующий. Если повезёт, ещё и дерево за это время загорится. В отсутствие еды люди рассуждали: как здорово, что наконец смогут похудеть к лету. Называли это «Кремлёвской диетой».

Рядом с домом были детский сад и школа.

В каком-то из этих зданий сидели «защитники» и по классике работали из миномётов. Несколько выстрелов. В укрытие. Ответка. Повтор.

Самый популярный вопрос в нашем офисе был: «Когда уже у BCY закончатся снаряды, сколько можно?» Вопрос о количестве снарядов и их точности у наступающих уже не поднимался.

Фото автора.

Числа 10 пришла ещё одна коллега родителей. Она находилась неподалёку с ребёнком, в многоэтажке у знакомого. Пришли «защитники», дали 5 минут собраться и уйти, потому что «мы тут будем держать оборону».

С каждым днём ситуация становилась всё более угнетающей. Еда окончательно подходила к концу, люди начали заболевать. Но попытки уехать уже никто не решался предпринять. Люди были консолидированными и дружными. Отчасти за счёт того, что костяк составляли работники компании, которые друг друга знали, а жильцы дома просто успешно вписались в коллектив.

15 числа к одному парню в офисе приехали друзья и сказали: мол, всё, пакуйся, выезжаем, там можно проехать в направлении Мелекина (это на запад от города).

Нам это всё показалось неправдоподобным. Люди настолько преисполнились пессимизма, что перестали верить во что бы то ни было.

Но не этот парень. Он собрал всю родню (девять человек), загрузил их в свою «Лачетти универсал» и уехал. Мы только посмотрели скептично вслед.

Никто даже не стал обсуждать это событие, его комнату никто не занял: думали, что он вернётся через час. Но он не вернулся.

Тогда другой мужик пошёл ловить связь.

И ему прилетело СМС от ГСЧС[6] Украины: мол, действительно есть коридор в сторону Мелекина.

Собрали тех, кто на машинах и готов ехать. Решили, что надо попытаться.

16 марта встали в 6:00, собрали и погрузили пожитки.

В 7:45 между домами на центральном проспекте совершенно буднично проехал танк в сопровождении БТР[7]. Только на них были литеры «Z». В этот момент все, осознав, что сейчас будет бой, начали орать и собираться быстрее. Пока все таскали вещи, я грузил бабулю. Я вывел машину из подвала под весёленький аккомпанемент мин, падающих метрах в 100–200, и на виду у бегающих вокруг ВСУшников с гранатомётами, которые дворами обходили танк и БТР.

Мы рванули. Внезапно из подъезда выскочила молодая пара, лет двадцати; слава Богу, у одного мужика в его миниатюрной машине было немного места. Они посмотрели на него жалобными глазами, он просто остановился, они резко протиснулись к нему в салон, и все вместе, колонной из пяти машин мы поехали.

Мариуполь уже привычно горел. Это никого не удивляло и не волновало. Все думали об одном: получится ли выехать?

К нам присоединялись другие машины по дороге, мы превратились в одну большую бесконечную колонну. Ехали через частный сектор на окраине. То, что он побит, уже не вызывало никаких эмоций. Ужас вселяло то, что местные просто рыли могилы на обочинах и хоронили там соседей или близких.

Блокпоста «защитников», на котором они всех разворачивали ранее, уже не было. Его стёрли с лица земли вместе с ними, что и позволило всем нам выбраться.

Через 3–4 км уже начались блокпосты дон-чан. Они лояльно относились к нам и обошлись почти без досмотров, видя, что в машине семья. А вот русские военные досматривали максимально тщательно.

Проехав километров 40, мы добрались до деревни, где живут родители отца, мои бабушка и дедушка. Деревня почти не пострадала. Здесь была небольшая группа «защитников», порядка 20 человек. Когда на деревню пошёл накат, они просто ушли в сторону следующей, где их и перебили. В нашей деревне была молочная ферма, и там резко упали цены на говядину: несколько снарядов угодило в коровник.

Там мы прожили около месяца у соседей: у них была дровяная печь, а у моих дедушки с бабушкой только газовая, от которой теперь не было толку.

Время от времени из города выбирались родственники местных жителей, такие же, как мы. Иногда привозили тела. За этот месяц в деревне я раза четыре видел похоронные процессии.

Вскоре я узнал, что за деревней есть курган, где иногда ловит связь.

Через несколько десятков попыток куда-то дозвониться я связался с товарищем из Киева, который рассказал, что мой дом сгорел. Мне было плевать на квартиру, вещи и всё остальное. Я потерял своего любимого кота.

У моей семьи полностью разрушено жильё, как моё, так и родительское, сгорели все вещи. Можно так говорить или нет, но по сравнению с теми людьми, у которых погибли близкие, нам вроде как повезло. Мы все живы.

…Но как жить с тем, что я взял сумку с едой, а члена семьи оставил?

Фото автора.

ИЗЮМСКАЯ ЖАРА

Позывной Сайгон, солдат ЛНР, мобилизованный

204-й стрелковый полк мобилизационного резерва Народной милиции ЛНР[8] формировался на базе 4-й бригады в городе Алчевск. Туда со всей республики свозили людей, пришедших по повестке, добровольцами или пойманных на улице. Ещё на сборном пункте в Луганске у всех, кто входил туда, забирали паспорта, а потом по списку отправляли в автобус, который, как потом оказывалось, отправлялся в Алчевск. Там же на сборном пункте случилась история, когда суровые вояки из комендатуры зачитывали список по паспортам — и тут прозвучала фамилия Зеленский. Стоявшие до этого в сильнейшем напряжении мужики залились смехом, а владелец фамилии с улыбкой на лице начал кричать: «Да я не он, мы даже не родственники». Собственно, на этом всё весёлое заканчивалось. После того как народ завозили на территорию военкомата, всем возвращали паспорта и оставляли ждать. Дождавшись наконец-то своей очереди спустя восемь часов стояния на холоде, новоиспечённые бойцы попадали в здание военкомата. Там некий «Генерал Чапай», так его представили, довёл, что никто в бой нас посылать не собирается, понимая, что мы всего-то гражданские, большинство из которых никогда в армии не служило и оружия в руках не держало. А будем мы заниматься работами, которые облегчат деятельность профессиональных военных, и сейчас нам сообразно нашему образованию и профессии подберут должность в действующей армии. Это в целом всех устраивало, сильно охочих идти в бой на вражеские укрепрайоны среди нас не было. Жаль, тогда мы не знали, что наши товарищи по несчастью из других подразделений мобиков, сформированных ранее, в эту самую минуту погибают при штурме Трёхизбенки и форсировании Донца. В Трёхизбенке в это же время творилось нечто неописуемое. Многотысячная колонна мобиков шла в полной темноте через посёлок куда-то на север. Кто-то попадал под гусеницы танков, мчавшихся рядом с колонной, при этом украинцы пытались отстреливаться и наносить удары по наступающим, и все, кто пережил этот поход в первый день СВО, рассказывали о нём как о худшем дне своей жизни.

А нас тем временем распределяли по подразделениям, назначали на должности и выдавали всё «необходимое». Набор был исторической смесью вещей из 41, 85 и 94 годов. Мне «согласно образованию и профессии» досталась должность второго номера на РПГ и почётное наименование «противотанкист». Нас развезли по местам формирования батальонов, первую ночь приходилось спать кто как. Удобно расположившись на полу в коридоре, я слышал, как мужики недалеко от меня обсуждали, как отсюда надо валить.

В Алчевске нас распределили по подразделениям, выдали оружие — калаши, РПГ[9], СПГ[10], ДШК[11] и ПМы[12] офицерам. Некоторых из нас вывезли разок на полигон, где мы постреляли из калашей и шайтан-труб, один день мы потратили на разгрузку выданного нам БК[13], а те, кому не повезло, ездили в Луганск и целую ночь разгружали там составы из России. В одну из ночей командиры, приняв слишком много горячительных напитков, решили сыграть с нами в игру «Батальон, подъём! В ружьё!».

Пулемёт российского солдата под Изюмом. Фото Дмитрия Плотникова.

Заключалась она в том, что командиры рот и отдельных взводов по очереди будили своих подопечных, строили и рассказывали, что где-то рядом случился танковый прорыв ВСУ и нас сейчас отправят его закрывать. Конечно, многие становились мертвецки бледными от таких новостей, ноги подкашивались, а руки просто опускались. После этого нас отправляли по комнатам готовиться.

В это же время я узнал, что мой дядя, контрактник Народной милиции ЛНР, попал в госпиталь с тяжёлым ранением, может потерять руку. В тот момент подробностей я ещё не знал, а потом выяснил от него, что 12-й батальон территориальной обороны ЛНР «Рим» из Свердловска (сформированный на базе лихой Первой казачьей свердловской сотни, воевавшей ещё с 2014 года) был отправлен на штурм счастьинского моста (мост через Северский Донец из Луганска в Счастье). Им сказали, что там уже никого нет, да никто и не сомневался — ведь весь Луганск слышал эту двенадцатичасовую артподготовку, начавшуюся сразу же после объявления Путиным СВО. Долбили так, что там ничего живого не должно было остаться, но как оказалось, долбили не туда. «Уралы» 12-го БТО[14], проехав мост, попали под обстрел, моего дядьку выкинуло из машины, и он прополз весь мост в обратном направлении, волоча за собой почти оторванную руку. Повезло: руку пришили обратно, хоть и остался инвалидом. Другим пришлось хуже. Некоторые прыгали с моста в ледяную воду, их тела находили уже в апреле и мае. Так всего один день повоевали наши контрактники из 12-го БТО, сейчас на этом месте открыли мемориал с именами всех погибших.

У нас же в батальоне в тот момент настроение личного состава было более-менее нормальное, только пессимисты говорили, что СВО продлится не меньше, чем до 9 мая, остальные же были уверены, что управимся за месяц. Ошиблись все. У нас уже поползли слухи, что нас отправят или на север ЛНР, или в Харьковскую область. В Харьковскую область не хотелось никому, это не наша республика, не своя земля, многие среди нас были из северных районов, которые восемь лет находились под контролем ВСУ, и как-то приятнее было идти освобождать свою землю, а не переться туда, куда нас, собственно, и не звали. А ещё отправка в Харьковскую область означала бы, что нас смогут отправить и дальше и наша война не закончится на границах ЛHP, а этого уж точно мало кто хотел.

202-й полк погрузили в поезд и отправили куда-то на север, а это означало, что мы следующие. Сразу за ними мы сели в обычный гражданский поезд РЖД, в котором даже проводницы были гражданские, прихватили с собой всё своё оружие и БК и отправились через границу РФ куда-то в северном направлении.

Было очень интересно пересекать границу в поезде с оружием в руках. Сейчас, когда я прохожу границу между Ростовской областью и ЛНР и меня досматривают, я про себя посмеиваюсь, вспоминая, как в тот раз всем было безразлично, что я везу с собой. Мы выгрузились из поезда в Белгородской области, целый полк стоял вдоль обочины дороги и ждал своей очереди в «Уралы» и автобусы, которые должны были везти нас дальше. Мимо проезжали гражданские машины, которые нам сигналили и кричали: «Молодцы! Вперёд, ребята», а мы стояли и думали: «Да иди-ка ты на хер», но улыбались и махали в ответ. Нас грузили в «Уралы», набивая как селёдок, и везли в воинскую часть в Белгородской области, откуда можно было отправиться и в Харьковскую область, и в ЛНР.

Тут начался один из самых тоскливых периодов нашего участия в СВО. Мы провели там примерно две недели. Российские военные просто забили на нас, и наши непосредственные командиры пытались кто как мог проводить с нами учения, но потом и они плюнули. Спали в казармах — опять же, на полу или на кроватях без матраца, кто-то спал в коридорах. Тут же мы встретились с ребятами из 202-го и 206-го полка, сюда же свозили мобиков из ДНР; говорят, собралась целая дивизия. Меня ещё всё удивляло, почему украинцы не долбанут по нам «Точкой»[15] и почему они не сделали этого ещё в Алчевске, где можно было разом избавиться от батальона и подорвать моральный дух у всех остальных. Но они по своей старой традиции решили использовать свои «Точки» против мирняка в Донецке. Хуже всего в Белгородской области дела обстояли с питанием. Нужно было простоять пять часов в очереди на морозе, чтобы получить сто грамм гречки, возможно — кусок хлеба и холодный чай. На ужин выдавали кусочек зельца, маленький пакет сока и кусок хлеба, иногда вместо зельца — кусочек масла или плавленого сыра в пластиковой упаковке. Конечно, это вызывало конфликты среди толпы голодных мужиков с оружием, доходило даже до драк, командиры с этим особо ничего делать не желали, они питались отдельно от нас.

Пока мы дрались за гречку, 202-й полк уже был переброшен под Балаклею. У нас в полку хоть и были старенькие калаши и мосинки у снайперов (одна была аж 1915 года), но в 202-м полку не на всех хватило оружия, и они получали его уже на линии боевого соприкосновения. Вот вам и одна винтовка на троих.

С нами в составе 1-го батальона 204-го полка находился председатель Народного совета ЛНР Денис Мирошниченко, его помощники и большая часть активистов общественного движения «Мир Луганщине», среди которых дети и внуки чиновников, депутатов и министров. Это внушало некоторые надежды. Ну, не пошлют же их в пекло и нас вместе с ними.

В Белгородской области нас всех начала косить какая-то болезнь. Ковид в то время резко отменили и забыли, но он, судя по всему, про нас не забыл и отменяться не хотел.

Мне ещё повезло — температура была небольшая, а кроме неё беспокоил в основном только насморк. А вот моего командира отделения, пятидесятичетырёхлетнего работника театральной сферы, мы вывозили воевать в Харьковской области практически на носилках, потому что взводный сказал: «Там больных нет».

Взводный наш был вообще интересным человеком, по его высказываниям я понял, что он был адептом новой хронологии академика Фоменка[16] и считал себя язычником, а точнее — православным, потому что, по его словам, слово «православие» было украдено христианами у язычников.

Он постоянно ссылался на устав, когда заставлял нас что-то делать, например стричься. Было особенно забавно наблюдать, как мужики, которые в отличие от него служили в армии и устав знали, спорили с ним. Один бывший пограничник наотрез отказался стричь волосы под ноль, а когда взводный начал ему приказывать, ссылаясь на устав, тот безошибочно процитировал тот раздел, где указывалось: причёска бойца должна быть опрятной и аккуратной. Про стрижку под ноль там ничего не говорилось. Ещё наш взводный хотел, чтобы мы научились маршировать, как местные срочники, которые шли нога в ногу и пели «Небо славян». В общем, так мы проводили время в Белгородской области. Вместо боевой подготовки нас гоняли по строевой, и от этого настроение личного состава становилось только хуже. Ходить строем и по два раза на день сверять всем батальоном номера калашей, стоя по шести часов на плацу, никому не нравилось, особенно учитывая, что всё это было на голодный желудок и в лютый мороз. Не хотелось думать, что, когда тебя отправят на ЛБС и там ты, возможно, погибнешь, окажется, что последнее, виденное тобой в жизни, — это треклятая часть под Белгородом и сто грамм гречки.

Почти перед самой отправкой за ленточку[17] я попал в наряд в столовой. Это был единственный день, когда удалось нормально поесть и притащить еды всему взводу. Там я случайно услышал реплику женщины-офицера, выполнявшей функции начальника продчасти. Она утверждала, что у российских военных большие проблемы с офицерским составом, многие уже на тот момент просто погибли, а бывшего до неё начальника столовой отправили на ЛБС командиром штурмовой раз-ведроты, потому что он единственный подходил по званию. Это, конечно, не внушало уверенности. Учитывая слухи, что пятый бат нашего полка был полностью уничтожен при высадке, и то, что никто толком не знал, когда и куда мы едем, настроение личного состава опустилось до нуля.

Вечером перед отправкой все желающие сходили в часовню на территории части. Там батюшка провёл молебен, окропил нас водой и спросил, где наши броники. Мы ответили, что таковых у нас нет. Он перекрестился и сказал:

«Ну, простите, парни, я могу дать вам только ту броню, которая есть у меня» — и выдал нам по иконке Святого Пантелеймона, а тем, у кого не было, — и по крестику. Не могу сказать, спасло ли это нас, но это было намного больше, чем выдало нам командование.

Рано утром ближе к середине марта я в последний раз на ближайшие месяцы от-звонился маме, и мы погрузились в «Уралы».

Куда мы ехали, толком никто не знал, но ходили слухи, что это всё-таки Изюм.

В интернете мы уже прочитали, что Изюм нашими взят, так что всё в порядке, кто-то же должен помочь профессиональным военным навести там порядок, выставить блокпосты и следить за местными.

Мы конечно же ошибались почти во всём, тут на нас впервые сработало правило: когда старшие по званию говорят вам, что «там никого нет», это значит, там полная жопа.

Последняя надежда на то, что мы отправимся в ЛНР, угасла после поворота с указателем на Изюм и на Сватово. В этот раз мы ехали в «Уралах», сидя на ящиках с БК. Сидеть, конечно, было хорошо, но от осознания, что ты едешь в ничем не защищённой пороховой бочке, становилось не по себе.

Разгрузив БК и услышав от российского солдата стандартную фразу «Добро пожаловать в Ад», мы оказались предоставлены сами себе, временно расположившись на территории разбитой уже автобазы.

Пожевав печенье и посмотрев на сгоревшую машину украинских теробороновцев, от которых остались только обугленные пальцы, мы стали рассматривать окружающий пейзаж.

Не так далеко от нас на горе мы увидели украинский флаг. На вопрос офицеру, что это значит — нам же говорили, Изюм уже взят, — тот отмахнулся: мол, это наши забыли снять.

Российские солдаты в районе Изюма, лето 2822. Фото Дмитрия Плотникова.

Про нас наконец-то вспомнили, и тут случилось то, что больше всего любят наши, да и украинские командиры на этой войне, — построение в зоне досягаемости артиллерии противника. Мой взвод ещё под Белгородом распределили по ротам. Я попал в самую большую группу: у нас был расчёт СПГ и два расчёта РПГ, и мы встали в строй рядом с бойцами роты, которой нас отдали.

До нас довели, что нас отправляют дальше, остальные останутся здесь и будут ждать приказов. Стоя в строю, я услышал разговор двух мужиков, основная суть которого заключалась в том, какие наши командиры идиоты и что сейчас, когда скажут разойтись, надо подойти ближе к ямке у забора, чтобы в случае чего успеть залечь в ней.

Как только прозвучала команда разойтись, я услышал этот злополучный свист. По нам начал работать миномёт.

Это был мой первый обстрел, как и почти у всех, находившихся там. Началась паника, батальон в первые же минуты потерял управляемость и боеспособность, все начали разбегаться кто куда, от командиров звучали противоречащие друг другу приказы. Для себя я решил, что буду выполнять те, которые, как мне казалось, помогут мне выжить.

Первая волна обстрела прошла, мы начали собираться. Как выяснилось, командование батальона, приказав ротным навести порядок и отправить те две роты, которые должны были переместиться дальше, махнуло рукой и свалило к российскому командованию на некий защищённый объект.

Делать нечего, мы начали грузиться в автобус для отправки дальше. Когда мы сели в автобус, стало ясно, что на миномётах дело не закончится. Все были уже готовы выдвигаться, да только не было водителя.

И тут нас накрыли «Градом». Мы начали выбегать из автобуса, но какой-то толстяк застрял в проходе. Я был сразу за ним и пытался ногой вытолкнуть его наружу.

Мы смогли вырваться и прижаться к земле. После «Града» снова проснулись миномёты. Не знаю, что это, везение или кри-ворукость украинских ракетчиков и миномётчиков, но батальон ограничился несколькими неопасно раненными, хотя до тех, кто был ещё в Белгородской области, скоро дошёл слух, что наш батальон был полностью уничтожен.

Раненые оказались и среди гражданских. Наши медики как могли оказывали помощь и им, в то же время личный состав полностью утратил управляемость. Я передвигался по улицам в поисках кого-то из знакомых.

Наши бойцы вламывались во дворы частных домов в поисках подвалов и других укрытий, до роты солдат из разных подразделений валялись в овраге, прижавшись к земле, при этом украинские миномётчики периодически возобновляли обстрел. Тут я впервые заметил, что от адреналина ужасно печёт обгоревшее и обветренное в «Урале» лицо. Ощущение не из приятных. Тех, с кем я должен был отправиться дальше, я так и не нашёл, от одного знакомого услышал, что они всё-таки погрузились в автобус и поехали. Я прибился к другой группе мужиков из моего взвода. Среди них был и командир одного из отделений и замкомвзвода, и все вместе мы пристали к одной из рот. Её командир, Максим «Полигон», остался со своими бойцами, смог их собрать, обеспечил укрытия и оборону. Мы с мужиками заняли малюсенький подвал во дворе дома, где этот ротный организовал свой импровизированный штаб. Полигон погибнет в середине лета, подорвавшись на мине в окрестностях печально знаменитого посёлка Долгенькое…

В том подвале я впервые узнал, как можно проснуться от холода, и услышал первые разговоры о том, как бы найти машину и свалить отсюда. Мы провели эту первую ночь на войне в холоде подвала, прижимаясь к друг другу, чтобы согреться, и выходя в караулы, чтобы наблюдать ответку нашей артиллерии, которая наконец-то проснулась.

Наутро к нам подошёл мужичок из местных и выложил всё, что знал про своих соседей-теробороновцев: кто на какой машине ездит, кто что говорил и кто чем занимался. Воспользовался кто-то этой информацией или нет, я так и не узнал, потому что меня нашёл взводный и отправил в направлении той роты, с бойцами которой я должен был уехать. Оказалось, большая часть из них всё ещё оставалась тут же, расположившись в частных домах. Найдя командиров из этой роты, я отправился вместе с ними к расположению остальных бойцов. По дороге я услышал диалог, которому в тот момент почему-то не придал особого значения. Тот взводный, что оставался в Изюме, спросил у другого, который поехал дальше, как там обстановка, на что тот ответил, что там полная жопа. Первый предложил ему рассказать всё мужикам по-честному. Другой ответил, что, если они расскажут правду, никто туда не поедет. Так и случилось. Придя на место, взводные расписали предстоящую поездку как туристический заезд по живописным местам Слобожанщины. Я поехал в первой группе на автобусе. С нами ехала обычная газелька, в каких обычно перевозят хлеб. Дорога вела через лес, в котором работала наша артиллерия, несколько раз нам приходилось остановиться, чтобы выйти из автобуса и водитель налегке мог проехать особенно сложные участки. Когда мы в первый раз так остановились и прозвучала команда на выход, все в панике выскочили из автобуса, особенно ретивые сняли калаши с предохранителя, дослали патроны в патронники и начали водить туда-сюда стволами автоматов. Из газельки прибежал командир и стал орать: мол, тут одни наши, куда вы целитесь?

На резонное замечание, что об этом можно было и предупредить, мы были посланы на три буквы.

Мы уже знали, что едем на переправу, там через Северский Донец российские инженеры (они же «бобры») героически под обстрелом наводили понтонный мост. Там же погиб командир инженеров, от которого нами потом будет найдена и захоронена рука.

Когда мы подошли к переправе, командир решил, что автобус там не пройдёт, а поскольку перебегать её никто не хотел, нас загрузили в кузов газельки и закрыли дверь. В темноте кто-то сказал: «Ну вот и похоронили». Все сразу стали шикать и кричать, чтобы он не каркал.

К счастью, переправу мы прошли быстро и без происшествий. Первое, что мы увидели, — полузатонувший российский Т-72[18] и тела членов экипажа, сложенные рядом.

Найдя своих, мы увидели, что за ночь они успели выкопать приличный окоп, в котором можно было спрятаться от обстрела. Тут же начался обстрел, я прыгнул в окоп, а когда он закончился — взял в руки лопату и молча начал копать.

На месте оказалось, что наша задача — оборона переправы. Где-то впереди сражалась танковая дивизия, пытаясь зайти в тыл засевшим в промзоне Изюма украинцам, а мы оказались в полуокружении, и с нашими основными силами нас связывала только дорога через лес, по которой мы сюда ехали.

Боевой дух начал падать ниже нуля, а-правило «Езжайте туда, там никого нет» в очередной раз сработало. Вместе с нами плацдарм и переправу контролировало сводное российское подразделение числом до батальона бойцов. Некоторые оказались срочниками, за которых в части подписали контракты. Прикрывали нас три танка, в экипажах которых тоже были срочники, которые заблудились и не поехали туда, куда отправили остальных.

Командовал всем этим российский майор с позывным Крым, то ли замкомандира дивизии, то ли полка, никто точно не знал, но дядька он был боевой, хоть и любил выпить. По словам Крыма, в его импровизированном батальоне не было ни одного лейтенанта, чтобы командовать взводами: кто-то отказался ехать, превратившись в одного из первых 500-х[19], кто-то погиб.

В общем, это был батальон, где был майор и сержанты, личный состав включал срочников и заблудившихся контрабасов, а им всем на помощь прислали нас — три недели назад гражданских людей в касках 1943 года и с мосинками 1915 года.

Такими силами мы и брали Изюм.

Прошлой ночью первая группа наших, прибывшая на переправу, попала под жёсткий обстрел сразу после выгрузки, обошлось без жертв и раненых, но вот с сухими штанами оказалась беда.

Один боец, бывший когда-то украинским вэ-вэшником и дезертировавший из украинской армии в 2014 году, чтобы присоединиться к ополченцам, пошёл на разведку в посёлок. Он нашёл подвалы, куда перевёл всех остальных.

Среди срочников, которые были с нами, оказался один парень из Алчевска. Его семья ещё 2014 году выехала из ЛНР, прячась от войны, он подрос, пошёл в армию на срочную службу и снова попал на эту войну, только уже в другом качестве. Их забрали примерно через неделю после нашего приезда. Говорят, информация о срочниках на СВО дошла до верховного, и он приказал всех их вернуть, а вместо них нам прислали контрактников-добровольцев. Некоторые из них специально пошли и подписали контракт с Минобороны, чтобы отправиться на СВО. Кто-то служил в армии на срочке и самостоятельно подписал контракт. Эти ребята были посерьёзнее срочников, спавших на посту и копавших себе не полноценные окопы в полный рост, а лежанки, которые вообще не спасали ни от чего. Мы целыми днями долбили промёрзшую землю, глубже вкапываясь и укрепляя свои позиции, которые, как оказалось, находились в местах ожесточённых боёв прошлого века. Мы нашли массу ржавых немецких касок, ножей, гильз и прочих артефактов из категории «эхо войны». Украинские артиллеристы не давали нам скучать, постоянно поливая огнём нашу позицию, которая для обороны переправы и плацдарма была центральной. Тут же находились и Крым, и наш командир роты, заезжали другие офицеры.

После взятия Изюма в начале апреля война стала превращаться в рутину. Мы искали дрова, таскали воду, прятались от обстрелов и стояли в карауле. И так каждый день. Пообщались с местными, которые рассказали нам, что этот посёлок был уничтожен украинскими артиллеристами сразу после отхода основных сил ВСУ. Одним из залпов РСЗО[20] они или промахнулись по «бобрам», наводившим переправу, или специально долбанули по посёлку. Там же у нас появились первые раненые — все от тех же миномётных обстрелов. К нам постоянно свозили 200-х и 300-х[21] из частей, сражавшихся где-то южнее и западнее наших позиций. Одних мы переносили в специализированные машины, другим оказывали помощь.

Наш ротный медик был единственным врачом в радиусе 5-10 км, и хотя он и был ещё студентом-педиатром, справлялся неплохо, лечить-то приходилось в основном не раны, а многочисленные болячки 40- и 50-летних мужиков.

В какой-то момент Крыма с его бойцами перебросили дальше в направлении Каменки, и мы остались одни управлять посёлком. Расположившись вдалеке от штаба батальона и штаба полка, наш ротный превратился в настоящего средневекового феодала. Он перенёс свой штаб в дом какого-то бывшего украинского прокурора, находившийся на возвышенности, и стал управлять нами как своими крепостными. Потянулись обозы с продовольствием и гуманитаркой, мы получали меньшую часть из положенной нам еды, на сорок ртов по приказу ротного в гречку, макароны или суп добавлялось две банки тушёнки. Повара поначалу не слушали его и добавляли больше, и тогда он забрал полевую кухню поближе к своему имению. Сигареты выдавались так же скудно, а в итоге мы и вовсе перестали их получать, на просьбу дать курева нам отвечали, что поскольку мы получаем денежное довольствие (к которому мы, находясь тут, не имели доступа), то и сигареты можем себе купить. Всё это собиралось нашим вельможей для обмена на всякие ништяки у местных или российских военных. Брага производилась в промышленных масштабах и выдавалась российским солдатам в обмен на что-то, сходить искупаться в баню россияне могли, только принеся господину дары. Из-за этого несколько раз случались конфликты, в ходе которых ротный один раз получил по морде, а в другой раз чуть не случилась перестрелка и луганско-российская война из-за бани и браги. И если бы броники и прочее, полученное путём обмена, выдавалось бойцам роты. Так нет, лучшее получали приближённые, прочее же куда-то или вывозилось, или складировалось, одному из своих бойцов ротный бронежилет не то что не выдал, он ему его продал. Вот такая война у человека была. В то же время в Изюме наши занимались тем, что стояли на блокпостах и выслеживали диверсантов.

В частности, были задержаны трое подростков по 15–16 лет, которые каждый день ездили в лесок к выставленному там 82-мм миномёту и стреляли, куда попадёт. Брали наводчиков и группы посерьёзнее из бывших украинских силовиков и МЧСников. Но это всё частные случаи.

Основные боевые части были не в Изюме, военная полиция занималась тем, что следила за военнослужащими. В этот же период мы познакомились с новой украинской игрушкой — кассетными боеприпасами и минами-лепестками. Кассеты нас, конечно, конкретно задолбали. У ДНРовских мобиков, заехавших на соседние позиции, от них почти сразу появились 200-е и 300-е. Мы на своих подготовленных позициях умудрялись вовремя прятаться, так что в основном урон от кассетных боеприпасов приходился на гражданских. Однажды женщина вышла поработать в огород, потому что нужно что-то кушать, — прилетели кассеты, спасти её мы не успели, сын лет десяти остался сиротой. Его забрали российские солдаты, скорее всего — почти сразу же эвакуировали. Это, к слову, про украденных Путиным украинских детей и суд в Гааге[22]. Собственно, Изюм планомерно и методично уничтожался украинской армией, наши и волонтёры из местных каждый день собирали тела и, не имея возможности нормально похоронить, укладывали в братские могилы, которые украинцы потом раскопали, чтобы обвинить нас в массовых убийствах. Но и мы и жители Изюма знают, кто их убивал. Авиация наша, кстати, почти не работала на этом направлении, уже ближе к лету стали появляться вертушки и самолёты, зато беспилотники — и их и наши — летали постоянно. В самом начале ещё в марте по нам работала украинская авиация. На наших глазах российскими военными был сбит самолёт, а вот чей он был, я до сих пор не знаю точно. Парни из нашей роты в Изюме рассказывали, что видели над городом полноценный воздушный бой между нашим и украинским самолётом и, судя по их «экспертному» мнению, наш вышел победителем. Нельзя сказать, что наша артиллерия не работала по противнику, били в их сторону постоянно, но не в ответ, а по координатам. Судя по всему, никто не хотел брать на себя ответственность и давать оперативную ответку по выявленным позициям артиллерии противника.

В какой-то момент наши десантники, выведенные из Киевской области, атаковали в сторону Красного Лимана. Они проезжали мимо нас, и у одного из экипажей БМД машина вышла из строя, в итоге мы приютили мехвода и наводчика у себя и пытались помочь с ремонтом машины. Они рассказали нам, как обстояли дела в Буче (спойлер: не так, как об этом говорит украинская пропаганда)[23].

После выхода из Киевской области их построили и сказали, что дальше они поедут в Харьковскую область, и предложили тем, кто не хочет, остаться в тылу. И такие нашлись даже среди десантников, но эти парни были бравые; те, что остались у нас, очень переживали, что их товарищи сейчас бьются на передке, а они не с ними.

В этот период мы впервые услышали про посёлок Долгенькое. Как оказалось, этот населённый пункт стоял на границе Харьковской и Донецкой областей на ростовской трассе, и его взятие было необходимо для дальнейшего движения в сторону Славянска. Но украинцы, используя особенности местности, построили в Долгеньком настоящую крепость, заняли высоты, прилегающие леса и не давали нашим войскам взять посёлок. Часто использовали хитрость — давали нашим зайти в населённый пункт, брали в кольцо и уничтожали.

Многие подразделения просто убились об это село. До нас доходили слухи, что солдаты и даже спецура в Белгородской области отказывается ехать в сторону Долгенького, не видя смысла в самоубийственном штурме. Именно в окрестности Долгенького, как оказалось, перекинули Крыма и его парней, они несколько раз заезжали к нам, рассказывая, что там происходит. Почти сразу у них сожгли БТР, в котором они ехали до позиций. Личный состав находился внутри, когда прилетел «Джавелин» и не смог пробить БТР. Тогда они в срочном порядке покинули машину, в которую сразу же прилетело ещё два «Джавелина»[24] — и они её уже сожгли, но в тот раз никто не пострадал. Настроение у парней было не очень, но они доверяли своему командиру и поэтому не жаловались.

Дальше нас перебросили в село Заводы.

По дороге мы проезжали мимо полевого госпиталя, откуда неимоверно несло, насмотрелись на выжженные поля, остовы сгоревших бронемашин и танков. На дороге ещё работали украинские снайперы. Долго мы там не пробыли. Как оказалось, ВСУшники закрепились на свиноферме на окраине села, и по нашему «Уралу» почти сразу же открыли огонь из миномётов.

Мы запрыгнули в него и смогли унести ноги.

По дороге назад наткнулись на уничтоженный украинский ЗАЗ, полный противотанковых мин. Одному из наших взводных захотелось посмотреть, нет ли там чего ценного. И пока мы сидели в «Урале» и ждали недоделанного сталкера, по дороге на нас выехала колонна БМП[25], полных украинских военных. К счастью, пленных.

Настроение личного состава немного поднялось при виде поверженных противников, наш сталкер ещё родил шутку, которую мало кто оценил: «Видали гей-парад?» В ответ из «Урала» кто-то пробурчал: «Ага, только главного петуха забыли».

А в Каменке мы насобирали картошки и маринадов на всю роту. В нескольких подвалах обнаружились находки более мрачные — тела мирных, застреленных отступавшей из посёлка украинской армией. С какой целью они это сделали — мне неизвестно.

В период с начала мая по начало июня мы убедились в том, что перестали быть интересной целью для украинских артиллеристов. Видимо, рассмотрев в нас, как мы сами себя называли, «бомж-войска», они решили не сильно тратить на нас БК и сосредоточиться на обстреле артиллеристов, стоявших рядом. Правда, иногда к нам залетали кассетные боеприпасы, а изредка приходилось прятаться от тех ракет, которые летели в Изюм и были сбиты ПВО прямо над нами.

В целом это не было большой проблемой, кассета при раскрытии издаёт характерный звук открывающейся бутылки шампанского, и у тебя есть ещё 1–2 секунды, чтобы залечь. Главное оказаться рядом с укрытиями. Хотя пару раз мне пришлось побегать практически между осколками, пока проносило, дело ограничивалось лёгкими контузиями. С таким же звуком открывается и боеприпас, который разбрасывает мины-лепестки.

Украинцы начали применять хитрости — на каждом боеприпасе с кассетами было две-три, которые срабатывали после остальных.

Нас ловили на дурака, чтобы мы, успокоившись, поднимали голову — и тут бы срабатывали кассеты замедленного действия.

Досуг в этот период сводился к курению, чаепитию, игре в карты и побегам от прилётов.

Ну и, конечно, собирали слухи. Иногда командование решало нас взбодрить — тогда появлялись рассказы про пятьсот украинских военных, идущих на прорыв прямо на наши позиции, и диверсантов ССО[26] Украины, которые в соседнем посёлке вырезали целую позицию ДНРовских мобиков, отрезав головы и половые органы. Правда, сами ДНРовцы оказывались не в курсе таких кровавых историй. Мы зависли в информационном вакууме, большинство из нас общалось с родными через бумажные письма, которые передавались с гуманитарщиками.

Связь была только у командира роты, у тех, кому он разрешил, и только в его присутствии, чтобы ты не рассказал лишнего. Поэтому источником информации у нас было радио — станция «Вести», работавшая с восьми вечера до восьми утра, «Изюм Z», работавшая около часа в 19:00, и слухи. Но проблема слухов в том, что информация проходит через десятки рук и доходит до тебя в совершенно искажённом виде. В основном всех интересовало, когда всё это закончится, будет ли демобилизация или хотя бы ротация. Однажды один из взводных приехал к нам и рассказывал о том, что Польша объявила войну Украине и уже ввела войска во Львов и Ивано-Франковск. Изначально приняв это как бред, сидя у костра и обсуждая новости, мы начинали понемногу верить, но, к счастью, включились «Вести», и Соловьёв ничего про вторжение поляков не сказал. Чаще всего приходили слухи в стиле «Жена мне сказала, будто видела по телевизору, как президент ЛНР Пасечник сказал, что ещё месяц и будет демобилизация». Все спорили, правда это или нет. Кто-то слышал, что мобилизация продолжается и в Луганске, забрали уже всех мужиков, и вместо них заехали беженцы с севера ЛНР, которые будто бы повыходили с украинскими флагами на центральную площадь. Это вызывало негодование — мол, к нам, пошедшим защищать Родину, отношение как к собакам, а к тем проукраинским сволочам — как к людям. Добавлялись слухи о том, что квартиры погибших мобилизованных будут отдавать беженцам. Всё это вкупе с отношением командования, моральной и физической усталостью, отсутствием связи с домом и видом погибших и раненых разлагало наши войска. Особенно било по нам то, что мы видели российских контрактников — «пятисотых», нам же на вопрос о ротации и отпусках комбат прямо сказал, что мы уедем отсюда «или двухсотыми, или трёхсотыми». Особенно наш моральный дух подкосили знакомые «пятисотые», бойцы Крыма.

Сам он сломал ногу и был отправлен на лечение, а его бойцов передали другому командиру, после чего бойцы Крыма массово записались в дезертиры и ушли пешком из-под Долгенького. Почти закончившаяся зачистка «Шервудского леса»[27] под Лиманом, начатая Крымом, превратилась в мясорубку. Парни рассказали нам много жутких историй в стиле: «Зашли 200 человек, вышло 10», а также баек про латышских снайперш, стреляющих исключительно в мошонку, негров-наёмников, режущих головы, и т. д. Из хорошего они рассказали, как экипаж танка, стоявшего до этого с нами на переправе, в одиночку разнёс штаб украинцев в Долгеньком, вынес несколько расчётов ПТУР[28], танк и пару бронемашин. Они шли в составе колоны из трёх танков в направлении посёлка, где их обстреляли, уничтожив один танк и подбив другой. А этот экипаж, получив выстрел в корпус, опустил дуло и притворился подбитым. После того как их оставили в покое, они быстро определили, где что находится, расстреляли ВСУшников и выбрались из посёлка. Насколько много правды в этой истории, не берусь судить, но звучит она максимально героично.

Размотав боеспособные подразделения в штурмах Долгенького, российское командование решило достать козырь из рукава или разбудить Кракена. В общем, на штурмы послали мобиков. Первыми туда поехал уже трижды уничтоженный по слухам 5-й батальон 204-го полка. Насколько нам потом стало известно, парней высадили ночью в поле, указали направление и уехали, после чего по ним сразу же начали работать. Кто-то вжался в землю, кто-то ломанулся в лес и пропал, но в итоге большинство из них выбралось оттуда.

Туда же в начале мая собирались отправить и часть нашего батальона, забыв сказать им, что по приказу от россиян командировать нужно только добровольцев. Мужиков пронесло, и в великий и ужасный посёлок Долгенькое они не поехали. Но понимание, что ротацией и не пахнет и в Долгенькое мы в итоге поедем, постепенно приходило к нам. В тот период у нас даже родилась шутка, что наш путь домой будет долгень-ким. А разложение тем временем продолжалось. Конфликты с командирами у самых ретивых бойцов доходили до драк, самых непокорных стали отправлять «на подвал», бойцы собирались в круг у костра и обсуждали всё происходящее. В тот период это больше всего напоминало мне Русскую армию образца 1917 года, и мне подумалось, что пресловутые большевистские агитаторы и не были нужны для её разложения, потому что, ощущая всё на себе, ты сам постепенно взращиваешь внутри себя своего личного большевистского агитатора.

В конце июня поступил приказ собираться и выезжать в Изюм. Там мы встретились с той частью роты, которая уже давно стояла в городе на блокпостах, и до нас довели, что мы поедем дальше на старые позиции Крыма, ну и конечно, что там «уже никого нет».

Загрузив за ночь БК и поспав пару часов утром, мы сели на БТРы и МТЛБ[29] и стали ждать отправки в посёлок. Провожать нас приехал целый комбат. Мотивационных речей не было, что хорошо, потому что скорее всего ему бы прилетела пара неласковых слов. Провожать нас приехали и самые боевые «рэмбо»-бойцы из нашей роты, которые почему-то с нами не отправились.

Когда мы выезжали из Изюма, я заметил надпись, оставленную на разбитой заправке российскими солдатами: «Комбат пидор», приняв её близко к сердцу и мысленно подписавшись под каждым словом.

Вид на разбитые посёлки и остовы сгоревшей российской техники, включая сбитые самолёты по дороге к Долгенькому, не поднимал боевой дух от слова «совсем». Но мы в итоге добрались относительно спокойно, пару раз дёрнувшись от недалёких прилётов.

На месте я залез в БТР, чтобы выгрузить вещи, — и тут по нам начали работать миномёты и АГСы[30]. Я выскочил из БТР и увидел, что вся рота уже куда-то разбежалась, прихватив с собой мой автомат.

На меня выскочил сослуживец и позвал бежать за ним. Мы с ним забежали в просторный подвал, где уже поместилось около 30 человек, и все кроме меня — с оружием. Переждав обстрел, мы вышли, я нашёл свой автомат, и мы начали перегружать БК, пожитки и продовольствие на другие БТР. Как оказалось, это была не конечная точка нашей поездки.

У нас было время отдохнуть в большом доме с крепкими стенами, находившемся рядом.

В дом, судя по всему, прилетел «Шмель»[31] потому что от его защитников мы нашли только обугленные кости, а пластиковые окна от жара просто испарились. Прямо на пепелище мы открыли пару банок тушёнки и по очереди насладились.

Потом мы опять сели на броню, проехали насквозь весь посёлок и отправились дальше. Мы заехали в лес. Всё, что могло сжиматься, сжималось, когда мы проезжали мимо всех позиций — и наших мобиков из других рот, и российских военных, и танкистов, а на вопрос к мехводу, здесь ли мы высаживаемся, он отвечал: «Нет, вы дальше».

Путь прошёл относительно спокойно — только попали под стрелковый огонь, потому что дорога в лесу проходила как раз между нашими и украинскими позициями.

Нас перебросили на участок, который недвусмысленно именовался «Жопа слона». Там на передовой позиции сидело до отделения самых отчаянных российских солдат, беспрерывно ведших бой.

Среди бойцов началось брожение, командиры, бывшие до этого бравыми бойцами, заметно побледнели и скисли. Мы залегли под посечёнными деревьями и разговаривали шёпотом, потому что, как оказалось, украинцы настолько близко, что могут нас слышать. Как обычно, перед этим нам сказали, что «там никого нет».

В общем, в лесу у нашей роты, до этого находившейся всегда на переднем крае наг шего батальона и умудрявшейся оставаться без потерь, появились первые 200-е. Пока мы лежали под обстрелом из КПВТ[32], к нашим парням подполз танкист с вопросом: «Откуда вас убивают?»

Получив ответ, он вернулся уже на танке и отработал в ту сторону, куда ему показали. Наши парни, к счастью, оказались не дураки и сразу ушли с места, где был танк, — туда сразу же полетели 120-е и 82-е «подарки»[33] от противника.

Ротный сидел на ящиках с боекомплектом и приказывал таскать всё многочисленное ротное имущество к передовым позициям. В этот момент к нам выбежали разведчики, заняли круговую оборону и сообщили, что как раз на нас идёт прорыв. Ротный ничтоже сумняшеся заявил: «Вчера тут прорыва не было, а сегодня он типа будет? Продолжайте таскать БК». Атака в итоге состоялась, но её, спасибо разведчикам, остановили.

Мы вышли в само Долгенькое, но там было не лучше. Посёлок поливали из всего, что стреляло. Зато мы нашли там вкуснейший гречишный мёд, но отравились водой из местного колодца, от которой у меня полдня выворачивало живот.

Там же мы встретились с бойцами БАРСа[34] из Краснодара и Адыгеи — отчаянные парни, которые как у себя дома ходили по этим лесам и выискивали украинских военных. В первый же день мы видели, как они выводили с десяток пленных, а их командир с позывным Череп сказал, что его тут все знают и что именно его отряд первым вошёл в Долгенькое.

Ещё разведчики нам рассказали, где находятся украинские позиции. В этих лесах, по их словам, были санатории и детские лагеря, которые украинцы превратили в укрепрайоны, в лесу стояли замаскированные миномёты в разных местах, а один расчёт передвигался между орудиями, отрабатывал раз пять и перемещался дальше. В итоге наша поздняя ответка летела туда, где уже никого не было. БАРСы также нам рассказали, что отсюда их скоро выводят и они поедут отдохнут в Изюме, а потом отправятся в Лиман. Что с ними было дальше, все знают.

В Долгеньком по нам били танки, стрелковое, АГС, артиллерия, миномёты, РСЗО, пресловутые «польские миномёты»[35] и даже авиация. С нашей стороны авиацией и не пахло. Для борьбы с самолётами противника перебросили расчёты каких-то лютых ПЗРКшников из-под Херсона, успевших насбивать уже десятка два вражеских летунов.

Страшную картину на самом деле являл тот посёлок. Из развалин и руин проглядывался довольно ухоженный и обеспеченный п.г.т., но постоянная битва, которая там шла каждую минуту, стёрла его в пыль. На наших глазах танки ВСУ складывали дома прямо перед нами, ПТУРы сжигали бронемашины, полные личного состава и БК, а в полях образовывались огромные воронки. В итоге ВСУ вычислили все наши позиции в посёлке и нанесли удары точно в цель.

С контузией меня отправили эвакуировать тяжелораненых. Выезжая из посёлка, мы увидели колону БТР, на которой сидело около сотни мужиков в таких же железных касках, которые когда-то были у нас.

Спасибо молодому пареньку, российскому военному медику, который вовремя и на ходу, в трясущейся на бездорожье мотолыге, оказал всю необходимую помощь нашим тяжелораненым и тем самым спас их жизни.

Из Изюма нас в итоге отправили в ЛНР, а там развезли по больницам.

Потом были бесконечные уколы и капельницы, ВВК[36] и наконец-то указ президента о демобилизации студентов. Для меня Изюмская эпопея закончилась.

В больнице, получив доступ к интернету, я узнал, что происходило у моих друзей в 202-м полку под Балаклеей. Обстановка у них мало отличалась от нашей. Проблемы были всё те же — абсолютный пофигизм командиров, отсутствие работы с личным составом, разложение, стресс от больших потерь, почти полное отсутствие прикрытия. Когда началось украинское наступление на Балаклею, парни на передовых позициях остались одни. Двое моих друзей попали в плен. Один уже вернулся и рассказал о тех ужасах, которые происходили с ним в застенках ГУР. Мало кто говорил об этом тогда и говорит сейчас, но 202-й стрелковый полк фактически перестал существовать и погиб под Балаклеей, многие до последнего сражались, кто-то из-за отсутствия командования и связи попал в плен, но как боевой единицы полка уже не существовало. Для российских СМИ и военкоров его под Балаклеей вообще будто бы не было. Наш 204-й полк вышел из Изюма почти сразу при падении Балаклеи. Наше командование не стало ждать, когда их оставят, и решило выходить вместе с основными силами российской армии. Приказов, куда ехать, где за нимать позиции, никаких не было, наш полк поехал в сторону Белгородской области, но там им сказали, что их не ждут, и в итоге колонна пошла по направлению к Лисичанску. Возможно в том числе из-за этого отсутствия приказов не удалось тогда выставить фронт по реке Оскол.

Когда писал этот текст, я вспомнил, как на переправе мы посмеивались над одним пареньком, студентом, который постоянно попадал во всякие передряги. То автомат потеряет, то вещи постирает в дефицитной питьевой воде, то автомат начнёт на посту разбирать. Именно он в итоге, вернувшись домой, написал героическую книгу, в которой рассказал, как он освобождал Изюм и уничтожал украинских военных одним взглядом. Тогда кто-то из нас пошутил, что книга должна называться пафосно, как американский боевик, например, «Изюмская жара».

НА ИНФОРМАЦИОННЫХ ФРОНТАХ

Екатерина Агранович, блогер, автор телеграм-канала «Катруся»

Работа в медиа никогда не была моим осознанным решением. Я никогда не думала: «О, вырасту и стану журналистом». Просто в 2014 году в мой дом пришла война, и я решила завести Twitter, куда писала о своей жизни в Донбассе. Правда, и это не было основной причиной, чтобы завести себе аккаунт, — просто хотелось читать мемы в первоисточнике, а во «ВКонтакте» тогда постоянно выкладывали скрины из Твиттера. Мой блог быстро набрал популярность, а там уж и пошли предложения о работе. Так что я невольный боец информационного фронта. У меня с моей профессией сложные отношения, но сейчас я довольна тем, чем занимаюсь.

До начала СВО проекты у меня были в основном мирные: про Москву, про экологию.

Я не пыталась запускать какие-то идеологические штуки, просто старалась хорошо делать свою работу. А с началом спецоперации, когда все начали писать, что мы проигрываем информационную войну, я осознала, какое мощное оружие находится у меня в руках. И начала работать на этом поле целенаправленно.

С информационной войной всё действительно было сложно. В первые дни нужно было наперегонки придумывать лозунги, символы, и тут мы отставали. Сейчас идёт работа уже с более сложными форматами, направленными на внутреннюю аудиторию, и у нас всё не так плохо. В целом, все, кто хотел определиться со своими позициями, уже определились.

В интернете воевать уже не за кого. Основная задача — не допустить смуты в собственных рядах, правильно трактовать происходящие события, ну, и сохранять интерес к теме, конечно же.

Вообще, вначале мне казалось, что не надо копировать украинские стратегии: раздувать хайп, плодить глупые фейки, короче — ввязываться в инфошапито. Со временем я поменяла своё мнение, теперь мне кажется, что это не так уж плохо. Конечно, логика в их стратегии была. Сейчас практически у каждого есть смартфон с выходом в интернет, распространение информации идёт гораздо быстрее. Кроме того, целевых аудиторий как таковых стало гораздо больше. Люди, получающие информацию в интернете, теперь не какая-то специфическая группа, и нужно быть очень креативным, чтобы правильно подать им информацию да ещё и так, чтобы они начали её распространять. А у нас с этим креативом традиционно плохо, и он идёт традиционно снизу. В этом ничего плохого нет, но задача креативщика усложняется. Ему теперь, условно, нужно упаковать информацию так, чтобы она зашла не только аудитории, но и администраторам крупных каналов, например. Нет чёткой организации работы, которая была у украинцев.

Причём сложности идут в обе стороны.

Здесь яркий пример — это история про бабушку с красным флагом. Её же никто не придумывал (хотя иногда от разных людей из медиакругов я слышала, что это они авторы всей истории), просто украинская же сторона выложила видео. Видео разлетелось, его подхватили, в том числе и официальные лица. Бабушке наставили памятников, поклонились, а вывезти её с территории Украины как-то никто не додумался. Нет связи между разными уровнями медиасферы. В итоге украинцы обернули эту историю себе в плюс.

А обратный пример — это литера Z, ставшая символом спецоперации. Изначально это было просто условное обозначение на технике, но «зет-ку» подхватил интернет. Она легко рисуется, в ней есть загадочность, таинственность. Люди сами создали запрос, сами придумали себе символ. Так, в общем-то, получается почти всегда.

Мы как-то сидели в офисе и увидели картинку с надписью ZOV, одну из первых. И мой коллега Вася как раз придумал эту фразу, «Слышу ZOV ебать Азов». Мы поприкалывались, посмеялись, придумали несколько частушек и как-то про неё забыли. И уже месяца два спустя я сидела и понимала, что нужно срочно что-то придумать, потому что боевые действия идут и идут, а с лозунгами и символами у нас всё ещё туговато. И тут я как раз вспомнила про «слышу ZOV». Теперь нужно было его распространить. Я позвонила друзьям, которые тогда постоянно ездили в Мариуполь, и попросила нарисовать граффити с этим лозунгом. Зашло, но распространилось не очень. Тогда я заперла Васю в чулане офиса, и он начал создавать имитацию радиоперехвата наших военных, которые орут «Слышу ZOV ебать Азов» в рацию. Дело пошло веселее. Осталось нанести последний удар. Мы взломали бегущую строку на украинском канале «1+1» и пустили туда текст «Увага! Увага! Слышу ZOV ебать Азов». Видосы разошлись, и мем начал жить своей жизнью: лозунг начали писать на бомбах и снарядах, делать с ним шевроны, кто-то даже треки записал. Всё, лозунг прижился и стал мемом.

Вообще, это же давний тренд. Мемы давно стали оружием информационной войны, вспомните историю MDK, паблика с мемами «ВКонтакте», который стал огромным новостным медиа со своей сеткой. Мемы продают, и продают одинаково успешно что товары, что идеи. Так же вышло и со спецоперацией, просто она охватила новые слои населения, для которых мемная коммуникация была непривычной, но постепенно они к ней привыкли. Такая вот парадоксальная ситуация: идёт война, умирают люди, калечатся судьбы, а тебе надо придумать мем, просто потому что это позволит лучше распространить пост. Мемы — это же не только про смех, это про виральность, про клиповость. И этим активно занимались обе стороны. У нас была бабушка с флагом, «слышу Z0V», у украинцев — «русский военный корабль».

Проблема у нас не с отсутствием креатива, а с его донесением до целевой аудитории.

В первое время на освобождённых территориях работа военно-гражданских администраций практически не выстраивалась. В апреле эта ситуация изменилась, и с населением начали пытаться работать. Появились газеты и радиостанции, экраны с новостями и телеграм-каналы Стам, где есть интернет). В общем-то, было сделано то, что нужно. Вон, первые тик-токи из Мариуполя от местных начали появляться уже вскоре после освобождения города. Тут ведь нет ничего сложного, просто нужна единая модель информирования и налаживания коммуникации с людьми. Такая модель информационной аннексии. И этот план должен быть универсален, чтобы применить его можно было в любом месте.

Причём у нас даже есть опыт такой работы: в Крыму во время референдума, когда там тоже глушили связь. А дальше нужна слаженная работа спецслужб и пропагандистов, чтобы не допустить ресентимента у населения и его сочувствия Украине. Тем более тут украинцы сами нам помогают, постоянно обстреливая те города, которые они ещё недавно контролировали, и убивая там людей. Но самое главное — сразу же отвечать людям на вопрос, что же такое Россия. Без абстрактных идей, а на самом банальном бытовом уровне рассказать, какой будет новая действительность и какие плюсы она принесёт в жизнь. В настоящем у этих людей нет ничего кроме сложностей просто потому, что идут боевые действия, которые несут с собой неустроенность и риск. Им нужно дать образ будущего.

Для меня в своё время Россия (хоть для кого-то это и прозвучит крамольно) — это место, где существует свобода, где возможен плюрализм мнений. Это очень комфортное государство, с высокой степенью цифровизации. Вот такие вещи и нужно транслировать. Показывать, что реально плохо там и что хорошо у нас. И доносить это до как можно большего количества людей.

Украинский подход к информационной работе совсем другой. С первых же дней они сделали огромный упор именно на фейки. Потому что у них западная система пропаганды. Им важно дискредитировать врага, а не сделать привлекательным своё. И такой подход отчасти оправдан. Ну представьте, ваш враг — огромная соседняя страна. Тут каким бы ты ни был крутым, она будет круче. Как бы ни плескался в душе патриотизм, ты понимаешь, что один на один речь не об успешном исходе противостояния, а исключительно о его длительности, исход всё равно предрешён. И единственный шанс — это получить ещё более сильного союзника, в идеале — весь мир. Для этого нужно привести мир в ужас, чтобы все ополчились против твоего врага. И для этого ты готов говорить любую неправду. Нам из-за этого пришлось действовать реактивно и только отвечать на фейки, разоблачать их. Для перехода к проактивным действиям пришлось дождаться крупной победы в Мариуполе и капитуляции «Азова».

Вообще наш подход к информационке напоминает анекдот, где два русских солдата сидят на Монмартре, пьют кофе и один из них говорит: «Эх, а информационную войну мы всё-таки проиграли». Типа главное, чтобы фронт пёр, а что там напишут в интернетах — не суть важно. С одной стороны, нельзя уповать на одни информационные фронты. А то получится, как в Карабахе в 2020[37], когда общество было уверено, что армия успешно сражается, и капитуляция, к которой всё шло, стала для него огромным шоком. Украина как раз выстроила подобное шапито, и хорошо, что мы не начали играть в подобные игры. За всеми виртуальными перемогами скрывается объективная правда. Пока что украинские медиа успешно выстраивают отдельно существующий мир гиперреальности, но возвращение в реальность будет очень болезненным.

Отрезвление неизбежно произойдёт. И вся невыраженная злоба останется огромной раной в сердцах и душах украинцев. Конечно, они захотят воспрять, но ресентимент затронет все сферы жизни. И нам предстоит понять, что с этим можно будет сделать.

ФРАНТ НА ВОЙНЕ

Дмитрий Плотников, журналист, участник ТЫЛ-22

Все персонажи вымышлены, а совпадения случайны. Любой человек, лично знающий автора, подтвердит, что с начала боевых действий он покидал лобби-бар отеля в Таганроге, только чтобы купить сигарет.

В первый раз я поехал в Донецк ещё в середине февраля, когда никаких масштабных боевых действий ещё не было. Разумеется, передо мной встал вопрос: в чём, собственно, ехать? Хотелось, чтобы было удобно, не хотелось привлекать нездоровое внимание, а ещё выглядеть как даун. Я осмотрел свой гардероб, практически полностью состоящий из мужской классики, и понял, что если первый пункт я с горем пополам закрываю (по плану работать мне предстояло в городе), то насчёт двух других есть вопросы. В конце концов, я рассудил, что если сейчас побегу за новенькими тактикульны-ми шмотками, в которых ни черта не понимаю и носить которые не умею, то буду точно выглядеть как даун и привлекать нездоровое внимание. Выбор свой я остановил на максимально непарадно-некостюмных чиносах и пиджаке в стиле smart casual с надетой под него водолазкой. По крайней мере, не буду выглядеть как чиновный эмиссар из Москвы.

Расчёт оправдался: внешний вид мой не вызывал вопросов ни на границе, ни в самом Донецке. По мере того как ситуация накалялась перед 24 февраля, он даже пару раз выручал ме ня. 18 февраля в центре Донецка взорвали машину начальника управления Народной милиции ДНР Дениса Синенкова. Я писал репортаж в кафе неподалёку и решил сходить на место взрыва может, удастся сделать пару кадров и выделить какой-нибудь эксклюзив. Пока я торопливо шёл через парковку (напоминаю, что на мне пальто, из-под которого торчат пусть и не параднокостюмные, но всё же чёрные брюки, а в руках я несу портфель с ноутбуком), рядом с визгом остановился микроавтобус со спецназом МГБ[38]. Вооружённые парни в бронежилетах побежали в сторону взорванного УАЗика. По наитию побежал вместе с ними и я, каким-то образом оказавшись между спецназовцами в момент прибытия на точку.

Спецназ начал окружать место взрыва, а меня выцепил глазами распоряжавшийся на месте милицейский чин. Я решил, что сейчас он сначала проверит документы, а потом настойчиво попросит покинуть место происшествия, однако вместо этого чин начал докладывать. Я узнал о проведённых мероприятиях (прибежавший вместе со мной спецназ оцепил парковку с целью недопущения на него зевак) и первых версиях случившегося (версии отсутствовали). Особого эксклюзива из этой ситуации сделать не получилось, хотя фото я отснять смог. Кто я такой, к какому ведомству я принадлежу, есть ли у меня удостоверение — эти вопросы не волновали никого. Ну, ходит задумчивый мужик в пальто с портфелем на месте взрыва, значит — не просто так, явно ведь не по своей воле, задание!

Несколько дней спустя мы с коллегами приехали снимать последствия обстрела на Шахтёрской площади. Пока они готовили штативы и настраивали камеры, я побрёл к воронке от мины. Неподалёку от неё, прямо под стеной недостроенного бизнес-центра лежа-" ли двое погибших, у одного из которых непрерывно звонил в кармане мобильный телефон. Пока я смотрел на это в некотором ступоре, ко мне подбежал сотрудник МЧС и доложил, что обстрел вели из миномёта калибра 120 миллиметров, есть двое «двухсотых», чьи личности сейчас устанавливаются. «Благодарю за службу», — пробормотал я и направился к машине.

Правда, через несколько дней стиль пришлось всё-таки сменить. Сначала в Горловке группа местных, контуженных при недавнем обстреле их двора и уже успевших отпраздновать факт того, что прилёты удалось пережить, из-за моего пальто и синего журналистского бронежилета моего коллеги Приняла нас за группу наблюдателей ОБСЕ[39]. От суда Линча мы были спасены водителем. Мужички долго извинялись, что приняли представителей «самой честной в мире российской прессы» за ОБСЕшников, доверия к которым у них не было никакого. Вторая история оказалась ещё веселее.

Я впервые направился в прифронтовую зону. Как это часто бывает, поездка получилась спонтанной, и купить более подходящую к ситуации одежду я не успел. Первые косые взгляды я начал ловить ещё у здания пресс-службы Народной милиции, от которого отправлялась колонна с прессой. Все журналисты выглядели как минимум по-походному, а в некоторых случаях максимально тактикульно, пару человек я даже перепутал с военными. К нам подошёл сопровождающий и спросил, где мой бронежилет. Я пошире распахнул пальто и показал броник. Военный тяжело вздохнул, а я переодел бронежилет сверху на пальто, чтобы в дальнейшем избежать подобных вопросов. Мы направились в село Бугае.

На местных наша толпа произвела фурор. Но если к людям в форме они уже привыкли, то я в картину происходящего явно не вписывался. Люди с интересом выходили из своих домов и перешёптывались: бронежилет поверх пальто, каска, брюки, портфель. Все принимали меня за представителя официальных властей ДНР. Я с лёгкостью набрал материал для репортажа, потому что буквально каждый из местных стремился поделиться со мной своими бедами, пожаловаться на что-то и с радостью позволял проводить видеофиксацию разрушений. «Вы уж там доведите ку да-то», — доверительно шептали они, прощаясь.

А солдаты… Солдаты смотрели на меня как на мудака.

Вернувшись в Донецк, мы засели праздновать первый совместный выезд. В застольной беседе коллеги из-за внешнего вида выдали мне позывной Прокурор. Я даже всерьёз раздумывал, не стоит ли выдерживать стиль и продолжать выезжать в сторону передовой, будучи облачённым в классику, а не в военную форму. Однако реальность внесла свои коррективы. На следующий день я обнаружил, что зимние ботинки не выдержали грязей Бугаса. Пришлось покупать берцы, а они плохо сочетались с чиносами. Так чиносы сменили тактические штаны, которые уже никак нельзя было надеть с пальто и пиджаком. Место пальто заняла куртка цвета оливы с флисовой подкладкой, пиджак отправился в шкаф, и носить я стал оливковый же китель, окончательно растворившись (по крайней мере внешне) в толпе донбасских военных корреспондентов. Но иногда я вспоминаю первый выезд. Чёрт возьми, это было стильно!

Коллега

Первый раз я встретил его в «Хэппи Лайфе». Ну а где ещё было встретить журналиста в Донецке весной 2022 года? В коллеге всё выдавало новичка — от сияющей магазинной чистотой свеженькой военной формы до периодических попыток пойти покурить на улицу (не привык ещё к донецким табачным свободам). После пары минут разговора я окончательно убедился, что коллега прибыл к нам недавно. Во-первых, он всё время пытался представить себя более опытным, чем являлся на деле. А во-вторых, он пытался довольно интересным образом найти себе компанию для выезда. Он искал едущих в место, где стреляют побольше (собственно, для успешного решения этой задачи он и корчил ветерана горячих точек). Не то чтобы коллеге обязательно надо было поснимать взрывы и стрел-котню, просто хотелось отработать донецкий фронт, попав, так сказать, с корабля на бал. Тогда он ещё не знал, что опытных людей отличает нежелание попадать в лишние приключения.

Спустя пару часов разговоров за суровые будни войны, пересказов чужих баек и ссылок на общих знакомых («Конечно, я его знаю, подписан на него в Телеграме») коллега всё-таки нарулил себе приключение. Ехать нужно было в Мариуполь. Бои в городе тогда уже закончились, но разминирование шло активно, и на свежих видео, появлявшихся у военкоров, в городе ощутимо бахало. Коллега радовался: сражение отгремело только-только и Мариуполь был на слуху. Из поездки туда можно было привезти не только хороший материал, но и понты: был я, мол, в этом вашем самом жутком сражении XXI века, прочувствовал его на своей шкуре.

Перед закрытием кафе коллега и его компаньоны провели контрольную «сверку часов», в очередной раз договорились, во сколько и где завтра утром будет встреча, пожали ему руки и разошлись. Нам было в одну сторону, мы шли по вечернему Донецку, уже тёплому, словно летнему, и молча курили. Видно было, что коллега ощутимо нервничает, и я мог его понять: первый выезд в зону боевых действий неслабо перекручивает всё внутри.

— Слушай, а там страшно? — неожиданно спросил коллега.

— Где? — не сразу понял я, погружённый в свои мысли.

— Ну, в Мариуполе.

— Не знаю. Кому ведь как. Мне и здесь всё ещё страшно, хотя вроде и попривык, — признался ему я. Неподалёку от нас слышались выходы РСЗО.

На очередном перекрёстке мы разошлись. Мне нужно было выспаться, в конце концов, я с утра ехал в тот же самый Мариуполь.

Как это часто бывает в зоне боевых действий, всё перепуталось и пошло не по плану. Ввиду каких-то сложных договорённостей, ротаций машин и водителей, в Мариуполь мы с коллегой отправились вместе, одним экипажем. Коллега оказался действительно классно снаряжён. Бронежилет со всяческим обвесом делал его похожим на сапёра, на грудь было прикреплено две аптечки, ноги и руки были усилены наколенниками и налокотниками, а глаза защищены баллистическими очками. Несмотря на первую командировку, собрался он на совесть.

В машине коллега неестественно много балагурил. Шутки были, как и положено, максимально пошлыми и тупыми. Впрочем, это ладно, стерпеть не сложно. Потом он утих и, пока был интернет, сосредоточенно записывал голосовые сообщения родственникам и друзьям: сколько он будет вне зоны доступа, каков должен быть алгоритм действий, если в течение долгого времени не выйдет на связь. Тут я тоже мог его понять, хотя, на мой вкус, с трагизмом он всё же перегибал. Потом коллега начал моросить. Он всё время подгонял снаряжение. Несколько раз снял и надел каску. Потом ещё несколько раз снял и надел баллистические очки. Из машины он в итоге вышел уже без них. Аптечки тоже остались в транспорте — оказалось, что с ними неудобно снимать на уровне груди.

Мариуполь весной 2022. Фото Дмитрия Плотникова.

Вскоре стало понятно, что материал он хочет сделать крайне специфический. По дороге коллега нервничал, а в Мариуполе ожил и прямо фонтанировал энергией. Направлена она была явно на то, чтобы убиться. Заслышав где-то взрыв, коллега сразу же спрашивал, не обстрел ли это, и, не дожидаясь ответа, сразу же бежал в ту сторону, где гремело. Ему очень хотелось снять видео, где он рассказывает что-то про обстановку в городе, а на фоне звучит разрыв. С разрывами не везло, поэтому он, по всей видимости, решил организовать его сам. С мужеством, достойным лучшего применения, коллега лазал в сгоревшую военную технику («Интересно»), осматривал неразминированные подвалы, где во время штурма находились распо-лаги ВСУ, теперь брошенные («Хочу найти украинский шеврон»), криками привлекал внимание военных («Записать бы комментарий»). Старший группы смотрел на коллегу с ужасом, явно прикидывая, сколько отчётов ему придётся заполнять в случае смерти журналиста, которого он сопровождал. И насколько вырастет объём работы, если коллега умудрится не просто погибнуть, но и забрать с собой кого-нибудь из нас.

Наконец время работы в городе закончилось, мы погрузились на машины и отправились в Донецк. Разместившись, коллега вспомнил про баллистические очки и каску. Он сразу же надел их и начал записывать видеообращения своим друзьям (видимо, тем же, которым давал инструкции относительно своей гипотетической пропажи). На моё замечание о том, что интернета не будет ещё часа полтора, коллега беззаботно ответил, что сразу отправлять видеообращения он и не собирается, скинет ближе к ночи, чтобы ребята поволновались и «прочувствовали у себя там в тылу, бля, чем я тут вообще занимаюсь». После этого коллега поправил каску и начал записывать очередное видео: «Это пиздец, братан. Я видел преисподнюю, на хуй, такое словами не описать», — привычно надиктовывал он шаблонный текст.

В Донецке мы отправились поесть и выпить в тот же самый «Хэппи Лайф». Коллега проставился в честь боевого крещения, в целом освоился, получил от организма порцию коктейля из тестостерона, кортизола и адреналина, а потому стал куда увереннее. Он уже гораздо свободнее вписывался в компании, сыпал впечатлениями от своего визита в город («Ну понятно, пиздец, жмуров до хуища, да, крепко стоял укроп, пока не выкосили»), договаривался о новых выездах на самые опасные направления и записи интервью.

Домой снова шли вместе. Когда мы переходили через площадь Ильича, над головой что-то просвистело и с ярким разрывом ударило на другой стороне Кальмиуса, километрах так в полутора от нас. За те несколько секунд, что я смотрел на разрыв, коллега сориентировался и занял крайне удачное укрытие за постаментом памятника Ленину. Выждав минуту, он вышел на открытое место и резко протянул мне руку для прощания.

— В пизду эту передовую. С завтрашнего дня сижу в гостинице, хер мне чего начальство сделает, пусть сами под снарядами бегают.

У меня сегодня второй день рождения, на хуй.

Я пожал ему руку, он развернулся и пошёл в сторону своего дома.

После этого вживую с коллегой мы в Донецке уже не пересекались, потом его командировка подошла к концу, а ещё через пару недель закончилась и моя. Я привычно стоял в очереди на погранпереходе Успенка, там, как и всегда, вяло переругивалась за место в очередях толпа южанок-челночниц, испуганно жались к подоконникам, заполняя миграционные карты, беженцы с детьми. Чтобы чем-то занять очередь, офицеры пограничной службы включили телевизор, установленный в помещении перед окнами паспортного контроля. Федеральный канал передавал одно из многочисленных военнополитических ток-шоу. Среди его гостей я обнаружил и коллегу. На нём была военная форма, всё ещё не потерявшая магазинного блеска, из нагрудного кармана, заложенные дужкой внутрь, торчали дорогущие очки — «Рэй-Бэны».

«Я военкор, прошедший горнило Донбасса, я видел весь ад этой войны, не сомневайтесь, вы можете доверять моим словам», — заканчивал коллега свою эмоциональную речь. Подошла моя очередь, и я потащил рюкзак к окошку пограничника.

Сувенир

90 процентов времени на войне — это ожидание. Бывает оно двух типов: медленное и моросючее. Во время медленного ожидания вы знаете, что вот-вот должно начаться, но нач нётся точно не скоро. Такой тип ожидания ещё куда ни шло, можно залипнуть и почитать книжку. А вот моросючее ожидание — это совсем другая история. Вы не просто знаете, что вот-вот должно начаться, вы знаете, что начаться может в любой момент. Продолжаться такое ожидание может несколько часов. Всё это время окружающие бегают, истерят и выкуривают тонну сигарет. Таким было и это ожидание. Мы направлялись в Изюм через ЛНР, в Старобельске колонна неожиданно остановилась. Первая машина довела по рации, что у одного из автомобилей проблема с движком, устранение поломки займёт минут 15 край. Все желающие потянулись к магазинчику за водой и сигаретами.

Следующие два часа я провёл, привалившись к колесу нашего пикапа, куря одну за одной и прикидывая, есть ли у меня десять минут, чтобы отбежать поссать. Ответ на этот вопрос был совсем не очевиден, потому что вдоль нашей колонны постоянно бегали водители и пассажиры соседних экипажей с криками, что стартуем мы примерно через минуту. В конце концов кто-то психанул и решил оставить сломанный грузовик в Старобельске. Мы же, как единственная машина со свободными местами, должны были принять двух его пассажиров. Мы расселись по своим местам, сзади хлопнули двери, в зеркале заднего вида пронёсся кусок рукава форменной рубахи. «Поехали», — сказал сзади неестественно суровый голос, и я обернулся, чтобы рассмотреть наших новых пассажиров.

На этих двух парней я обратил внимание ещё в Луганске. По городу не прилетало уже несколько месяцев, однако на точку, откуда мы должны были стартовать в сторону Изюма, парни пришли уже в бронежилетах и касках. Настолько обвешанных снаряжением людей я не встречал за все месяцы на войне. Казалось, что по своему подсумку у них было буквально для каждой вещи. Снаряжение пестрело камуфляжными расцветками: койот, олива, мультикам, пиксель. Венчала композицию каска одного из парней: она была от уставного комплекта «Ратника», который выдавали во время сирийской кампании. Чехол-то у неё в принципе укладывается в мои личные представления о бежевом, но вот цвет самой каски, которая игриво выглядывала из-под чехла вояки, описать сложно. Лучше всего это сделали сами военные, прошедшие через Сирию: такой тип камуфляжа они называли «поросячка». Карикатурности парочке добавляло то, что один из них (как раз таки обладатель «сирийской» каски) по комплекции напоминал борца-сумоиста, а его напарник ростом был где-то в метр шестьдесят, тощ, сутул и сухопар. Пацаны оказались военнослужащими каких-то информационных войск, их нужно было доставить к месту службы в Изюм.

Оказавшись в нашей машине, парни сразу же решили продемонстрировать, кто здесь гражданские лохи, а кто реальные псы войны. «Так, окна опустили, музыку выключили, мы на войне, на хуй, тут шутки кончились», — с напускной суровостью сказал обладатель сирийской каски. Впрочем, довольно быстро парни увлеклись разговором и перестали обращать на нас внимание.

Тема разговора была довольно важная: наши попутчики обсуждали, как именно стоит распределять на себе снаряжение в бою. Тощий оказался адептом ношения всего и вся на поясе, «варбелте». «Пойми, — втолковывал он товарищу, — тебе под обстрелом ползти придётся, а как ползти в разгрузке, либо торчать сильно будешь, либо всё проебёшь». — «Ну хуй знает, — отвечал Толстый. — Я ползать, на хуй, не собираюсь. Я всю снарягу себе собирал под штурм». Вопрос, что именно он собирается штурмовать, уже был готов слететь у меня с языка, но задать я его так и не решился.

За следующие несколько часов я выслушал дискуссии о плюсах и минусах «безухих» касок, тактических рукоятках на автомат, проблемах АК-12[40], способах тактической перезарядки и лучших способах работы в «двойках» при зачистке зданий. Дело своё парни знали крепко. В разговоре то и дело мелькали дикие суммы, потраченные ими на покупку снаряжения.

В процессе поездки, правда, вскрылся неприятный момент. На одной из дорог, уже между Купянском и Изюмом, мы потеряли визуальный контакт с колонной и пытались выйти на связь. Пассажиры резко потухли. Оказалось, что оружия у них с собой нет («в нашей части не положено»), а даже если бы и было, то нашим главным аргументом всё равно остался навык водителя — ни один из знатоков множества методов тактической перезарядки из автомата не стрелял. Примерно полчаса ребята молчали и даже не высказывали никаких претензий по поводу всё ещё игравшей в салоне музыки. Вскоре визуальный контакт с колонной восстановился, и на заднем сидении пикапа возобновилось шоу «Тактикульный приговор».

В Изюм мы прибыли уже затемно. Из-за этого пацаны сидели на измене, они опоздали в часть. «Выебут, точно выебут», — периодически шептал Толстый. Одна из наших коллег, по дороге принявшая на грудь, вызывалась сопроводить ребят до комендатуры, куда они, собственно, и должны были приехать, по ночному Изюму. В комендатуре то ли испугались её напора (в дверь она била ногой, выкрикивая позывные доставленных бойцов), то ли были ещё более пьяны. Парни решили ночевать с нами, отсрочив казнь за опоздание на утро.

С утра они довольно суматошно собирались. «Не забудь ни хуя, блядь, столько бабок заплачено», — периодически помыкал напарника Толстый. Сам он не смог забраться в кузов пикапа, забитый нашими вещами и гуманитаркой для подразделений, стоявших в «Шервудском лесу»[41]. Тощий практически целиком погрузился в машину и периодически выкидывал оттуда какие-то сумки. «Я тя прошу, бля, только ни хуя не проеби. Каску не проеби, я её еле напетлял», — нервно выхаживал по двору его толстый коллега. «Бля буду, не проебу», — рапортовал утробный голос из глубин пикапа в ответ на каждую реплику.

Несколько дней спустя мы вернулись в Донецк. Я принялся разгружать вещи из кузова пикапа. В глубине его обнаружилась каска весёлой «поросячьей» сирийской расцветки.

Рядом, скомканный и смятый, лежал чехол.

Шлем российского солдата. Фото Дмитрия Плотникова.

«СЕМЕРКА»

Кирилл Имашев, доброволец, журналист, нацбол

Все персонажи этого художественного рассказа вымышлены, диалоги выдуманы, а ситуации взяты из головы — и вообще автор из «Донбасс Паласа»[42] не выходил!

Позиция называлась «Семёрка». Стратегически важный домик прямо перед позициями укропов. Домик сдерживал силы ВСУ, находящиеся в Авдеевке. Позиция была настолько важной, что про неё забыли в момент нашего наступления и снесли с лица земли русской. Единовременной войны против трёх армий — России, Украины и ДНР — сарайчик «Семёрки» не выдержал. Но я там побывал задолго до.

«Эй, журналист! Там страшно. Точно поедешь? Надо как-то придумать, как тебя оттуда увезти — если передумаешь. Ты уверен, что поедешь?» — с характерным ара-акцентом говорил мне Седой. Седой был русским абхазом. Совершенный на вид славянин, с детства жил в Абхазии, соответственно вёл себя как абхаз и разговаривал так же. Я был гостем, и Седой старался проявлять внимание. Правда, порой забывал, кто я, как меня зовут, и спрашивал: «Боец, где твой автомат?»

Из-за этого я встал на свой первый пост.

И какая ответственность — первый пост и сразу на знаменитой «Семёрке». До врага было около двухсот метров. Безопасно для себя подойти к нам и подразнить (например, с помощью РПГ) он мог метров на 70. Позиция сохранилась с древних времён, когда у власти ещё был договороспособный радикал Порошенко, а не неудачно пошутивший про ядерное оружие комик Зеленский. Домик несколько раз переходил из рук в руки, поэтому, конечно, место нашего расположения было точно известно.

В домике в ряд были организованы спальные места, у другой стены стоял стол для продуктов, по углам лежало оружие и цинки с БК, посередине разливалась лужа — что-то капало с потолка.

Я занял себе спальник, лёг и стал что-то записывать в мобилу — уже наступила ночь. Седой зашёл в сарай и заметил светящегося меня среди храпящих тел: «Не спишь? Что делаешь?»

— Пишу…

— Дописывай. И давай на пост.

Это уважение, к слову, сразу меня поразило. Если он перепутал меня с кем-то, что этот кто-то мог там писать? Какие стихи можно сложить на «Семёрке»? Про лужу? И ведь разрешил дописать! Ну, а вдруг хорошие стихи. Про горы там, любовь или звёзды… Я вышел на пост.

А небо ночное там действительно прекрасно! Но слишком много звуков. Непривычные моему северному уху шевеления, пение неведомых существ и жужжание в полнейшей темноте напрягали.

Темноту прерывают далёкие грады,

Взорвать бы Авдеевку, мужики будут рады,

А это не дрон ли ночной по небу летает?

Звёзды разгоняет…

Стало страшно.

— Что делать? Куда смотреть? А если укроп? Кто только что топнул в кустах?!

— А ты кто? — Седой был на том же посту, но смотрел за другой стороной.

— Кирилл.

— Журналист.

— Ёпа мать! Что ты тут делаешь! Иди спи!

Я ушёл на шконку с мыслями о силе темноты и хуёвости отсутствия у бойцов приборов ночного видения.

***

Проснувшись, я увидел Шила, который только вернулся с поста. Он играл с котятами.

Шило — высокий длинноволосый панк, а по совместительству старый ополченец. К длинным волосам и кришнаитской косичке прилагались изящные усы, детали из разных миров… Ещё Шило жаждал попробовать мухоморы. Выглядящий как человек, принимающий мухоморы на завтрак и знающий в подробностях всё о силе их действия, Шило играл в мухоморную девственность.

— Может, ты не попробовать хочешь, а просто сейчас сожрать? У тебя ломка? — раскалывал его я.

— Нееееет. Ну, в смысле, да.

Я сейчас бы попробовал.

Длинному Шилу приходилось серьёзно пригибаться, чтобы попасть в наш сарайчик. В нём помимо странных мужиков жило три котёнка и их мама-кошка. Говорят, нагуляла котят мама с той стороны — от пушистого рыжего кота. Правда это или нет — но котят все любили, вне зависимости от их родственных связей. Правда, на кошку всё равно смотрели с подозрением.

— Познакомился с девкой из Енакиева, — перешёл с темы грибов на женщин Шило. — У неё там квартира есть, даже готова впустить жить. Говорила, любит котов. Рыжих. Да я и сам котов люблю. И рыженьких особенно.

Из трёх котят рыженький был только один. Другой белый, а третий белый с рыжими пятнами. Мамаша же была беленькой с чёрными разводами по телу — тонкая, изящная донбасская кошка. Кажется, пятна её напоминали восставшие республики, которые давно бы могли стать нашими областями.

— Маленькая, поедешь в Енакиево… — пристал к рыженькому Шило. — Если яйца у тебя есть. Если нет, то останешься здесь.

Был решительно неясен пол котят.

Мужики по очереди поднимали их, искали яйца. У Шила было четыре дня, чтобы решить судьбу рыжего котёнка.

— Посрать, что ли, сходить? — обратился он в никуда, натискав котят.

— Не ходи. Держи в себе. До дома донесёшь, — ответил проснувшийся от возни Толстый.

Толстый — саркастичный и вечно недовольный резервист. Такой Джордж Карлин, только в советской каске. И действительно толстый.

— Когда эта вся хуйня уже закончится? — потянувшись и встав, заговорил он. — Я уже хочу посидеть в кафе. Подэнсить. Ты дэн-сишь, когда выпьешь, Лысый?

— Пляшу.

Лысый был молчаливым напарником Шила. Вместе они напоминали Джея и Молчаливого Боба. Я ждал кульминации, когда Лысый задвинет какую-нибудь большую тираду после нескольких дней молчания.

— Нет, всё-таки надо сходить посрать, — заключил Шило.

Туалет был левее нашего сарайчика — тоже какое-то здание. По-хорошему, добираться туда лучше перебежкой и согнутым — потому что просвет может просматриваться и, соответственно, простреливаться. Делать всё надо в бронике, каске и с оружием — с той стороны запросто могли на нас выйти. Но никто не нагибался, не бежал, а срать в бронике — это уже совсем за гранью.

— А чего, вы в какой туалет ходите?

Мы посмотрели на Шила с удивлением.

— В тот, левый, что ли?

— А шо, ещё варианты есть? Ты с биде где нашёл? — привычно иронизировал Толстый.

Фото автора.

— Ну, почти. У вас там не туалет, блядь, а квест. С 43 размером лучше не суваться. Я лично хожу на озеро.

Мы смотрели на человека с косичкой и усами с ещё большим удивлением, но, кажется, совсем перестали его воспринимать.

— Да вы чего, там рай… Я с таким комфортом и дома не посру. Сидишь над водичкой, тебя проветривает… Это в железном здании справа, по тропинке идти, рядом с длинным окопчиком. Но туда если прилетит, осколками по всему зданию прошьёт. И укропы могут подойти, в принципе. Но классно там…

— Какой же ты пиздобол, Шило! — Толстый не выдержал.

Вдалеке что-то приглушённо бахнуло. Шило, понимая, что нескоро посетит своё мифическое озеро, удручённо констатирует: выход.

— Главное, Шило, чтобы тебе жена дома не сказала: выход! — мужики заржали, поодаль свистнуло и приземлилось.

— Не по нам! — Шило схватил рулон бумаги и скрылся в тропинке в сторону дальнего окопчика…

***

Жизнь на «Семёрке» очень напомнила мне тюремную камеру. Сборище пассионарных мужиков, которые большую часть времени спят, ходят из угла в угол, пьют чай, курят, травят смешные байки и вспоминают баб. Свалить нельзя, ограниченное пространство. Постепенно ты втягиваешься в коллектив и даже в тишине самостоятельно начинаешь задумываться, есть ли у котят яйца, представляешь себе туалетное озеро и думаешь попробовать мухоморы — желательно прямо сейчас.

На пост меня поставили не просто так, ведь на ротацию с увала вернулись не все. Теперь до нужного состава не хватало восемь человек. Из-за этого пришлось увеличить время постов и сократить отдых между ними.

А журналиста (в лице меня) посадить на звенящий каждые полчаса аппарат — тапик, — это проводная связь между позициями, служащая нам с советских времён. Вообще странно смотрится третья мировая с советскими «лепестками», «Точками-У», касками времён ВОВ и тапиками. Где же наши бластеры?

От недостатка сна люди становились всё более «улетевшими». Свистящие мины добавляли эффекта. Парни пытались спать, но тцзыыыыыыыыыынь! — постоянно звонил тапик.

— Как обстановка? — спрашивал голос в трубке.

— По кайфу, — научил меня отвечать Седой.

Сразу после очередного звонка на меня посыпался песок. А перед этим был хлопок, свист, после шелест и бабах — прилёт по нашему сарайчику. Парни резко забежали в здание. На улице сегодня ветрено, летают осколки.

***

Хлопок.

Гладим котят вместе с Шилом. Котята играли с патронами у «цинков» — это такие железные ящички с коробками патронов. Шило вернулся с новыми мыслями.

— Знаешь, чем укропы жопу вытирают? — спрашивает он меня.

Свист.

— Укропом?

Шелест и ба-а-а-ам! Снова посыпался песок.

— Не… Влажными салфетками! Ты прикинь, какие пидоры, а? И жопу им мыть не надо.

Через несколько секунд снова прилёт: ба-а-а-ам!

Последним забежал Токарь. Тоже резервист, донецкий мужик с простым, но очень выразительным лицом, по типажу напоминавший писателя Шукшина. Токарь сел рядом с нами и котятами, укропы снова попали по зданию.

— Да когда этот сарай уже развалится! Хоть на работу ходить не надо будет, — причитал Толстый.

— Не каркай. А пристрелялись они, суки, хорошо. Второй этаж скоро действительно рухнет, — Токарь обычно был серьёзней остальных.

На нас вновь посыпалась земля. Надо сказать, что между свистом и прилётом практически не осталось промежутка — похоже, подключился знаменитый польский беззвучный миномёт.

— А ты знаешь, что это чистая вода с потолка капает? Там же мешки с песком. Представляешь, какую она фильтрацию через них проходит? Надо бутылку ставить, а не лужу копить, — рассуждал Токарь.

Раскатистый звук от прилёта рядом. И снова. И снова. По пять раз за пару-тройку минут.

Вдруг из дальнего окопа донёсся крик: Седой ранен! Мы молча переглянулись. Повисло молчание. И даже мины на какое-то время заткнулись. Полусогнутый, с рукой, прижатой к шее, из окопчика явился Седой.

— Тьфу ты, блядь! Зацепило в шею!

Седой сидел в ближнем окопе, который имел две точки для наблюдения — ближе к норе и дальше, где пулемёт ждал возможного прорыва. На пулемётной позиции Седой и находился в момент ранения.

— Как он меня поймал, а? Сука!

Медиком был девятнадцатилетний доброволец с позывным Томск, который постепенно сокращался до Том.

— Том, пиздуй сюда! — крикнул Толстый в дальний окоп.

Тома не взяли в армию России из-за астмы, но народным милиционером это обстоятельство ему стать не помешало. В мирной жизни Томск перебрался из своей глубинки в Питер, заработав денег программированием. Сейчас Томск, высокий и красивый парень, был занят первой помощью русскому абхазу с польским осколком в шее где-то в донбасских полях.

Седой не успокаивался:

— Нагнуться надо было, но я не нагнулся… Обидно, чёрт! Что, уйти придётся? А может, не надо доставать ничего? Поцарапало!

— Седой, сядь, я тебя хотя бы посмотрю!

Он ещё покрутился и сел. Я работал фонариком. Томск посмотрел на рану, которая не кровоточила, и вроде бы и нет её. Но осколок где-то сидел. Седой стал отрубаться. Он упал на мои колени.

— Седой, Седой! Блядь, он в обморок упал. Воды сюда, тряпку!

Тома немного потрясывало, но действовал он быстро и уверенно, руководя своим басистым голосом. Мы подняли Седого в вертикальное положение, побили по щекам и смочили лоб. Он проснулся.

— Так, нормально у меня всё. Кто сейчас на посту? — Седой пытался сохранять рассудок и беспокоился о парнях, они же продолжали протирать голое тело абхаза сырой тряпкой. — Отстаньте от меня, эй! Что вы меня, как девку, обходите! Свяжитесь с дальним окопом. Они там все в касках?

Снова стало прилетать, но на это уже мало обращали внимание.

— Седой, тебе укол надо.

Томск уже готовил шприц.

Седой включал горца.

— Э! Укол делать ты не будешь!

У меня ни хуя не болит!

— Надо!

— Я, как и любой мужчина, не люблю уколов. Как он меня поймал, чёрт! Где мой автомат?

Эта сцена продолжалась несколько минут, которые я начал измерять в прилётах. Очередная серия из пяти, песок сыпется, очищенная вода капает, юный программист из Сибири всаживает шприц глубоко в ляжку старому абхазу.

Всё это время парни пытались дозвониться до штаба.

— Приём, у нас двухсотый! — выдал на нервах один из бойцов.

— Какой я тебе двухсотый! Ты меня что, уже похоронил, э!

— Трёхсотый! Старший! Сейчас в неадекватном состоянии! Нужна эвакуация!

— Сам ты неадекватный!

Он успел крикнуть это и снова упал.

Из его рта пошла пена. Стало совсем стрёмно. Томск повторил манипуляции с водой. Продолжало прилетать, они били чётко по сарайчику, и ранение Седого могло стать действительно мелочью, потому что на нас мог вот-вот рухнуть потолок вместе с фильтрационным песком.

Интересно, что в этот момент думал Томск? Ну, пошёл бы в кибербезопасность или разрабатывал бы военный софт. «Я полезнее в тылу и с двумя руками», — мог сказать и был бы прав. Но человек не был бы человеком, если бы рассуждал только понятиями менеджмента: польза, эффективность, рациональность… Прохлада оружия стоит гораздо дороже.

Седой очнулся внезапно и стал рассказывать, какой охренительный сон ему снился. Зачем мы его разбудили и где его автомат?

Тем временем на «ноль» (место старта на позиции) приехал комбат на своём «Патриоте». Седой поднялся и стал натягивать разгрузку, Томск мешал.

— Я в детстве в обмороки падал, эй, ты! Это ничего не значит. Что ты о себе возомнил?

Без автомата Седой появиться перед людь ми отказался напрочь.

— А где наш репортёр?

— Я здесь!

— Ты что меня не снимал!

Парни хором ответили, что снимал.

— И как я в обморок падал?

Ты это удали! Позор! Ты чо!

Седой ушёл, и ещё двое с ним. Теперь на позиции не хватало одиннадцати человек.

***

— Заберу я тебя, рыжий, отсюда.

Нечего тебе тут делать.

Уже уверенный в наличии яиц у рыжего котёнка, Шило ласкал его. Закипал чайник. Всё затихло…

Мне тоже захотелось срать, и я высказал эту мысль вслух. Шило поддержал разговор:

— Мне как-то приспичило сходить по этим делам прямо в украинском блиндаже. И знаешь, что я там нашёл? Письма украинских детей участникам АТО! Как нам шлют, с танчиками, автоматами и сердечками. Ни хера им мозги с детства засирают! Я жопу, конечно, вытер этими письмами.

— У них пропаганда неплохо работает, — подхватил Токарь. — А у нас… Вот смотрю какого-нибудь Киселёва и смеюсь. Мол, укропы палками с нами воюют. Да сам факт того, что мы броники с них снимаем, да даже одежду снимаем и хвастаемся новыми дорогими ботинками, — говорит о том, что они лучше снабжены!

А нам даже зарплата не всем приходит.

— А у меня знаете какая идея, — Толстый не мог пропустить тему. — Можно же с цинком у церкви деньги собирать. А прикиньте, без ноги ещё или без руки. Ни хуя, подумают — ебанутый, и накидают целый цинк!

Разговоры парней часто сводились к тому, что в медиасреде назвали бы «пораженчеством». Они видели и чувствовали на своей шкуре каждый промах командования и каждый распил чиновников.

— Ничего, немцы тоже были лучше снабжены. Но пизды получили, — вставил нужное в тот момент слово молчащий до того Лысый.

В это время Толстый прогрузил фотографию от своей жены. И, надиктовывая вслух, набрал пошлейшее сообщение о том, что сделает с ней, когда вернётся.

— «У меня месячные» пишет, пизда!

Я бу-ду тво-й пи-здю-ко-вый ва-м-пир, — по букве одним пальцем набрал Толстый в своей маленький смартфон.

Шило достал свою кнопочную мобилу и стал набирать женщине из Енакиева, что обязательно привезёт ей кота и заодно себя в придачу.

— А моя, когда началась мобилизация, хотела, чтобы я дома сидел, — заговорил Токарь, — мы с деньгами проблем не испытывали. Я гробы делал и разные изделия на заказ — меня вся элита города знает. Самый дорогой гроб, какой делал, был как-то за 600 тысяч. В общем, я пять дней дома просидел. Смотрю, пацанов забирают, забирают. Ну и пошёл в военкомат. Жене сказал, вышел мусор выносить, зацепили. «Да ты пиздишь!» — кричала, ругалась, ну а что делать?

— Конечно, с бабой пять дней в одной квартире! — съязвил Толстый.

— Да нет, мог работать. В последнее время всё интереснее заказы шли: двухэтажная собачья будка, кровать с сейфом, стол с бронепластинами, чтобы по нажатию кнопки он поднимался — как в фильмах про мафиози. Я любую хуйню смастерить могу.

— И гробы, говоришь, делал? Давай сразу на скидку забьёмся? — не прекращал «кровавый вампир».

— У меня как-то молодая семья, лет по 30 обоим, заказала детскую двухъярусную кровать. В виде двух гробов… А тумбочка в виде алтаря… Вот я охуел.

Шило буднично прокомментировал:

— Ну а что. Я нормально к этому отношусь.

— Да ладно себе! Но они же собственным детям! Нормальные же с виду люди…

— Захотели, значит, так.

В это время настал час пересменки, парни заступили на позиции, пришедшие начали вести не менее интересные беседы, а я лёг спать.

***

Проснулся я от очередных прилётов. Первая мысль: я опять не сходил в туалет. В рацию раздалось громкое «блядь!». Польские гадины продолжали падать. Томск был на месте и прыгнул в ближний окоп. Там все были целы и спрятаны. Значит, дальний.

Ты же не побежишь под обстрел туда, парень?

Конечно, побежал. Но быстро развернулся: Шило уже тащил на себе Лысого. С какой вероятностью их сейчас обоих прошьёт осколками? Сто процентов. Но парни доходят, Шило скидывает Лысого на спальники и говорит: худей, брат! У того лёгкое осколочное ранение в ногу. Томск хотел было взяться за первую помощь, когда раздался пронзительный крик: голос Токаря. Его несли двое под руки и за ноги. У Токаря, кажется, не было рук. Было много крови, и виднелось мясо. Он был в сознании и обречённо молчал в потолок.

— Носилки! Обезбол! Я накладываю жгуты! — командовал Томск.

Я уже не работал фонариком и пытался думать, мем помочь.

— Токарь, как же так… — с грустью сказал Толстый.

Началась стрелкотня. Парни стреляли в сторону врага, получая ответ. Кажется, нас сейчас прорвут, и я поглядывал на «лимонку».

— Пидорасы ёбаные! — прокомментировал прилёт из РПГ неподалёку Толстый, продолжая отстреливаться.

Токарем занимались Шило и Томск. Он чуть отошёл и даже что-то пошучивал, хотя это ему не свойственно, и пытался держать улыбку. Видимо, чтобы нам было не так страшно.

Парни скидывали отстрелянные магазины в одну кучу. Их же надо забивать! Я подтащил цинк и начал всовывать патроны. Получилось сразу, интуитивно, до этого я этим ни разу не занимался. Ко мне присоединился раненый Лысый. Я продолжал поглядывать на гранату.

Симфония «Семёрки» поражала мозг: короткие автоматные удары сливались с длинными очередями, стонущий Токарь в кровище и матерящиеся парни вокруг него, звенящий звук патронов в руках. Почему он?

Почему не в шею и не в ноги? Какие силы восприняли за хвастовство его рассказы про работу? У мужика действительно были золотые руки, и его знал весь Донецк.

Я пытался вглядеться в его глаза и понять, что они в данный момент выражают. Они не поменялись — в них и раньше были смирение и лёгкая грусть. Наверное, это и есть доверие собственной судьбе. Ждать было нельзя. Нужна была эвакуация. Лысый сказал, что дойдёт сам, но Токаря в любом случае нужно было нести. Понесли Шило и Томск. Удачи, парни; я, если что, взорвусь за вас.

Через несколько минут всё успокоилось. Стрельба прекратилась. Такое бывает — миномётный обстрел и попытка прорыва под него. Возможно, просто прощупывание. А может, и скучно кому-то стало.

***

Ополченцы, резервисты, добровольцы и журналист отбили «Семёрку» и поставили кипятиться чай. Встал вопрос, кто пойдёт на пулемётную позицию, на которой за три дня ранило уже двоих. В сарайчике повисло молчание. Кто-то громко сглотнул.

— Хуй с вами, я пойду, — махнул Толстый, взял автомат и направился на пост.

Шило с Томском вернулись. Рассказали, что Токарь остался в сознании, его увезли, будут оперировать. Могут даже сохранить руки, не так всё и критично. Он рассказал им, что стоял на пулемётной точке и при начавшемся обстреле спрятался, но после неудачно выглянул, и мина легла прямо под него. Повезло, что калибр был маленький.

Мужики потихоньку отходили, отряхивались, случилась пересменка, вернулся помрачневший Толстый, и на страшную позицию заступили следующие люди. Шило обратил внимание на свой шеврон:

— Шеврон с «зеткой» в крови заляпал. Хотя так даже красивей. Если бы Z была бы чёрной ещё. И получилась бы чёрная Z на красном фоне. Нацики бы вообще охуели. А поляки с их миномётами тем более. Ничего бы больше не прилетало.

— Во ты ебанутый всё-таки, Шило, — смеясь, прокомментировал Толстый. Но тот стал серьезён.

— Ну а чего? Вы вообще задумывались, что Z — это новая свастика?

— Да…

— Конечно, этого вам не скажут напрямую, — Шило кинул косой взгляд на меня, — потому что нам захватывать земли приходится под предлогом «денацификации». Так, видимо, массам понятнее. Но вообще-то всем неглупым людям ясно, что мы ведём наступательнозахватническую империалистическую войну.

— Шило, заткнись, тебя МГБ пишет.

На подвале красные зетки рисовать будешь.

Мы за дом свой стоим.

Шило не останавливался:

— Да, конечно. И Киев бомбили за Донбасс.

Рассказывай! Если бы Россия хотела, тогда бы ещё области освободила. Но ей мы на хер не нужны. Ей нужна империя! Вся Украина! А сва стика сама по себе, ну, если абстрагироваться от истории, очень даже охуенный символ. Потому что он архаичен. Свастику не запретить, сколько бы Гитлеров её ни обоссало. Потому что архаичное — оно всегда неспроста, всегда сакрально. Оно вызывает внутренние глубоко спящие инстинкты. Настоящие. Не навязываемая культурой хуета о добре, бабочках и всепрощении. А нормальная мужская животная страсть к насилию. К драке, к борьбе, к войне, к до-минации. И Z в этом плане похож на свастику. Пробуждает именно те чувства, какие должен пробуждать подобный символ. Как красный цвет для быка, но душа человека чуть сложнее. Что-то древнее, святое чувствуется в Z. Хочется под этот символ вставать и шагать маршем.

— Под «Лайбах», — неуместно сумничал я.

— Главное, не под немецкие марши.

А то ещё за нациков примут.

Мужики заржали, и я вместе с ними. Осталось продержаться до вечера.

***

Держать в себе уже было невозможно.

Через несколько часов должна приехать ротация, и мы, наконец, сваливаем. Больше не будет раненых — и тем более мёртвых. Я надел броник, каску и даже взял автомат. В карман засунул рулон туалетной бумаги.

В воздухе пели птицы. И никаких мин.

Путь мой лежал через дальний окоп и чуть дальше по тропинке. Я нагнулся и в полупри-седе побежал. За кустами меня встретила ржавая крутая лестница, ведущая в железный ангар. Я поднялся, соскабливая слои ржавчины с перил. Там действительно было озеро. Не хватало только лебедей. Это был резервуар с водой. Плавала трава, даже что-то похожее на кувшинки, и мусор. Война оставляет за собой много мусора.

Второй этаж шёл вдоль ангара по кругу. Стены были продырявлены разными типами осколков. Справа была дырка, ведущая вниз, в воду. Горкой приподнималась туалетная бумага, но это было настолько далеко внизу, что даже малейшего запаха не чувствовалось.

Я было снял броник и спустил штаны, как увидел странное рядом с дырой — это была пачка влажных салфеток! «Знаешь, чем укропы жопу вытирают…» — устрашающим голосом в моей голове проговорил Шило. Разное я начал думать тогда. Невозможность больше терпеть боролось с намерением немедля убежать. Шутил тогда Шило или нет — кто его знает? Его рассуждения про свастику и Z заставили воспринимать этого старого ополченца всерьёз.

Я зарядил АК и сел. Быстро нагадил. Воспользовался «вологими серветками» фирмы Smile. Меня не убили. «70 % спирту! Дезiнфекцiйнi! Знищують вipycи i бактерii!» Хоть где-то вы принесли пользу.

Вернувшись, я обнаружил следующую смену. Парни собирали вещи, новые люди заступали на посты, старые делились впечатлениями этих четырёх дней. Только потерянный Шило стоял посреди домика, на голову ему капала вода, он грустно смотрел в никуда: после последнего обстрела пропал рыжий котёнок…

Рыжий котёнок, фото автора.

КАК Я ПОД КИЕВ ХОДИЛ

Антон Горохов, солдат

Настоящих частных военных компаний в России не существует. Есть некие иррегулярные добровольческие формирования, которые неофициально участвуют в боевых действиях на стороне российской армии. Это, безусловно, военные компании, но они не совсем частные, скорее полугосударственные. Этакая прокси-пехота, которая используется для решения нестандартных задач.

Служат в них люди, которые по тем или иным причинам не могут или не хотят пойти в армию ввиду огромного количества ограничений и бюрократии (впрочем, не надо думать, что в ЧВК их нет, ведь создают эти конторы часто выходцы из армейской среды). Среди таких людей был и я. В своё время я отправился воевать на Донбасс на время каникул в университете, будучи уверенным, что к следующему семестру мы построим Новороссию и я вернусь к учёбе. Новороссию мы не построили, из университета меня отчислили, так как моё участие в боевых действиях бросало тень на его репутацию (по мнению деканата), я надолго остался в республиках Донбасса, и отношения с военкоматом стали сложными.

Незадолго до 24 февраля мне поступило предложение пойти в одну из наших ЧВК.

Ну, я согласился и пошёл. Я предполагал, что назревает нечто крупное. Ещё прошлым летом меня привлекали для формирования реестра объектов социальной инфраструктуры областей юго-востока Украины, функционирование которых критически важно для поддержания стабильной гуманитарной ситуации в регионе. Но что будет, как и когда — я не представлял.

Моё подразделение жило слухами. Я прекрасно понимаю, что всего рассказать было нельзя, всегда есть вероятность утечки информации, но и политическая работа с личным составом в преддверии масштабного конфликта была полностью провалена. Никто не понимал, что творится, почему и зачем. Группа военнослужащих даже ушла из-за такого отношения. Почему так произошло, я не понимаю, к тому моменту о массовом формировании ЧВК знали все, об этом говорили из каждого утюга. На Авито, блин, набирали людей!

Несмотря на это, народ в ЧВК поначалу собирался идейный. Конечно, кто-то может рассказывать, что служить пошёл исключительно за деньги и вообще весь из себя такой дикий гусь, пёс войны. Но ни один из тех, кого я встречал, не пошёл бы воевать на противоположную сторону ни за какую котлету зелёных бумажек. Наёмническая психология единицам присуща, но все хотят получить госнаграды, ветеранский статус, а главное, им важна приобщённость к некоей большой системе и идее.

Это не просто война ради войны и ради зарплаты. И отваливались как раз идейные, потому что им этой большой цели не дали. Ну, и потому, что в 2014 многих людей просто наебали. Короче, вся история с тем, как был организован набор, — это учебник того, как делать не надо.

Планировалось, что мы будем действовать на Донбассе, но дней за десять до начала боёв нас перебросили в Россию. Мы стояли в Смоленской области и вновь жили слухами о том, на каком направлении нас в итоге задействуют. Некоторые склонялись к тому, что это будет Харьков, но изредка называли и Киев. Большинство ни в какой Киев, конечно, не верило, несмотря на большую группировку войск, которая находилась на учениях в Белоруссии. Думали максимум про Чернигов. Командование до нас никакой информации не доводило.

22 февраля в Белоруссию перебросили и нас. Подразделение расположили в мёртвой с 1986 года деревне в белорусской части зоны отчуждения Чернобыльской АЭС. Спустя сутки мы уже получали вооружение, боекомплект, броню и транспорт. Одновременно с выдачей снаряжения нам довели задачу двигаться на Киев. Мы должны были участвовать в захвате правительственного квартала, а конкретно — здания Верховной Рады. Пацаны всю ночь спорили, кто будет поднимать над украинским парламентом российский флаг. Были придуманы хитрые схемы со жребием, игрой в камень-ножницы-бумагу. Желающих повесить флаг было много, и мы никак не могли определиться, кто же это будет делать.

На следующий день рано утром мы выдвинулись в сторону границы, ехать было недалеко. Пройдя какое-то расстояние, мы упёрлись во взорванный мост. Границу мы ещё даже не перешли. Колонна выстроилась на дороге и тупила до обеда. В конце концов, поступил приказ развернуться и двигаться в объезд. И это несмотря на наличие плавающей техники, понтонов и мосто укладчиков. Мы поехали кататься по Гомельской области и, разумеется, заблудились. Нашлись только к ночи, так что пересечение границы задержалось на сутки, до утра 25 февраля.

Украина встретила нас разбитым таможенным пунктом. Вдалеке за лесом виднелся саркофаг четвёртого энергоблока ЧАЭС с его знаменитой трубой. Один из парней, которые ехали со мной, посмотрел на открывшийся вид и сказал: «О, я здесь воевал». Командир поинтересовался, когда же он успел. На что парнишка уверенно ответил, что в «Сталкере».

После чего он начал уверенно описывать, где на местности что находится. Мы все поржали.

Вскоре поводов для веселья поубавилось, потому что мы упёрлись в другой взорванный мост. У него мы простояли ещё одну ночь и только утром снова выдвинулись в объезд. Путешествие закончилось прибытием в итоговую точку, которая оказалась далеко не зданием Верховной Рады. Это был лес, в котором мы и простояли следующие две недели без малейшего понимания, что же нам делать. Насколько я понимал, задачу захватить правительственный квартал и героически его удерживать подразделение должно было выполнять ещё в первый день, добравшись до центра Киева ускоренным маршем. Сопротивление со стороны украинской армии планом не предполагалось.

К лесу мы были совершенно не готовы (даже с учётом того, что армии к войне не готовы никогда, даже если это подразделение наёмников). У нас не было ни генераторов, ни палаток, ни полевых кухонь. Такие же проблемы были и у других подразделений на нашем направлении. Через некоторое время снабжение кое-как наладилось, но исключительно потому, что бабки на ЧВК выделялись наличкой. Всё необходимое попросту закупалось в Белоруссии, где цены сразу же взлетели вверх.

В течение всего марта мы занимались штурмами и зачистками в Киевской области, до самого Киева так и не добравшись. На подконтрольных нам территориях осталось огромное количество гражданских, взаимодействие с которыми было полностью провалено — попросту потому, что его возложили на армию, самую косную из государственных структур. У армейского начальства нет и не было никакого понимания, что война не ограничивается боевыми действиями. Кроме пальбы должны быть политические технологии, информационная и социальная работа. На любой территории, которая переходит под контроль армии, нужно решать целый комплекс социально-экономических задач. Это жизненно важно, без этого попросту войну вести нельзя. Но армия у нас считает, что ей нужно заниматься исключительно боевыми действиями.

Простой пример: в какой-то момент мы стояли в лесопосадке. Рядом с ней было село, в котором проживало 94 человека. Украинские чиновники оттуда уехали, наши никого не поставили. В итоге никакой транспортной связи с другими населённиками, никакого снабжения села лекарствами или продуктами. Света тоже не было. Ладно хоть колодцы почти в каждом дворе. Мы привозили им сухпайки, но никакой централизованной работы выстроено не было. Командование говорило, что это не армейская задача, армейская задача — взять Киев. Никто не задумывался о том, что с таким подходом в тылу останутся сотни тысяч людей, которые будут нас ненавидеть. Да, вы, конечно, проебали восемь лет работы с населением Украины, но это же не повод проёбывать эту работу и дальше!

В итоге гражданские страдали и не понимали, что происходит, почему мы сюда пришли и зачем идёт война. Но самое страшное, что этого не понимали и кадровые военнослужащие российской армии.

Процентов 90 контрактников пошли служить, потому что это стабильная зарплата, ранняя пенсия и военная ипотека. И им восемь лет рассказывали, что Украина — это наш партнёр, что это легитимное государство с законно избранным президентом, а потом бросили на Киев. Под Киевом была в основном элита российской армии, но никто из солдат не собирался воевать. Они были в шоке, что их отправили на войну, не понимали, что им делать и как им пользоваться своим вооружением, не знали, как вести себя при обстреле. Один из командиров разведки оставил средства контрбатарейной борьбы в Белоруссии, потому что не думал, что они ему понадобятся.

Фото Дмитрия Плотникова.

Большим плюсом ЧВК было то, что мы шли воевать и почти у всех нас был боевой опыт. Эта обстрелянность давала психологическую устойчивость. На моих глазах бывало такое, что ребята из элиты, от рядового до командира бригады, падали и прятались при каждом хлопке, потому что не могли отличить стрельбу нашей артиллерии от прилётов. Всё это приводило к нервным срывам и паническим атакам, это делало части небоеспособными. Эта армия морально была слабо способна выполнять поставленные задачи. Война без цели вообще очень сложна. А каждый из нас понимал, зачем мы тут находимся. У нас с 2014 года есть противник, которого нужно победить.

Для нас 24 февраля изменилось только то, что Российская Федерация решила выступить открыто.

Украина же проделала огромную работу. Те ВСУшники, с которыми я сталкивался на Донбассе в 2014 году, тоже особо не понимали целей войны. За восемь лет там произошли большие изменения. Да, в их армейской структуре много схожих с нашими проблем. Но у них выросло новое поколение молодых и идейных военных. Они понимают, зачем они здесь воюют. Более того, они довольно быстро поняли, что могут воевать с нами на равных.

Самое главное, что я понял за всю Киевскую операцию: у нас есть всего два тактических приёма. Первый — это движение маршевыми колоннами (которые разбивают всегда и везде), а второй — штурм в лоб. Всего, что описывают в учебниках по тактике, всех этих охватов и манёвров, я вообще нигде не видел. Сложные многоэтапные операции мы были бы рады проводить, да не умеем. Люди понимают, что в лоб штурмовать не надо, но как сделать по-другому, они не знают. Короче, к своим 27 годам я начал понимать, почему мы так проебали в 1941 году. Но за 1941 следует 1943. И за 2022 годом неизбежно наступит год, когда мы научимся воевать.

Теперь вы представляете, в каком режиме я жил, пока нас не вывели из-под Киева. Было это 31 марта 2022. Подразделение перебросили в Россию, зарплату выдали наличными и в долларах. В маленьком приграничном городе не было обменника, который бы работал ночью. Безумно хотелось жрать. Пришлось звонить маме и одалживать у неё пару тысяч рублей на карту. Пацаны вокруг ржали: «Ебать ты русский наёмник». Вот так я сходил под Киев.

Фото Дмитрия Плотникова.

КАК КОМАРИК УКУСИТ

Кира, парамедик, участница ТЫЛ-22

Родилась я в Красном Луче под Луганском в 1994 году и росла там. Я никогда не была патриоткой Украины, хотя прожила там достаточно долго. С детства думала, что было бы здорово, если бы Луганская область присоединилась к России. Мысли материальны, как оказалось.

К началу войны мне было 19 лет. Я тогда училась в колледже, работала на заправке, потом официанткой. Металась от работы к работе.

Я с детства испытываю особый трепет перед анатомией человека. Уколы я ставила с детства. Однажды бабушке стало не очень хорошо, а женщина-доктор, наблюдавшая её, была очень далеко, и было очень поздно. Так что бабушка попросила меня. Когда я её уколола, она сказала, мол, как здорово, ничего не почувствовала. И уже когда я стала старше и ставила уколы в том числе сама себе, то поняла, что да, то ли рука лёгкая, то ли я всё правильно делаю.

Медицинского образования у меня нет, это достаточно сложно; соответственно, я решила для себя, что какие-то вещи буду изучать самостоятельно. Когда началась война, у меня уже была база. У меня был преподаватель по гражданской обороне, который в открытую говорил, что наше поколение застанет что-то грандиозное, мол, ждите, всё у вас будет; и давал знания, которые пригодились бы в случае войны, включая первую помощь. Очень интересный, глубокий человек с богатым опытом, служил на Байконуре, а на пенсии пошёл преподавать детям гражданскую оборону и первую помощь. Благодаря ему я многое могла делать уже просто на автопилоте. Человек замечательно умел вложить в голову что-то людям, даже очень далёким от темы. Плюс самообразование — уже после начала войны я начала больше интересоваться некоторыми вопросами, потому что есть, например, специфические виды ранений, про которые в школе на уроке гражданской обороны никто не расскажет. К тому же я сталкиваюсь с какими-то нестандартными ситуациями просто на месте.

Уже в конце 2013 все ожидали «автобусы дружбы» с нациками по аналогии с «поездами дружбы» в Крыму[43]. У меня тогда было много друзей в дорожно-патрульной службе, среди участковых, и я слушала рассказы о том, как милиционеры после майдана выбирались из Киева. В принципе, я уже тогда догадывалась, что что-то идёт не так. И как-то раз мы сидели, разговаривали, и прозвучала фраза: «Всё, началась гражданская война». И я подумала тогда: какой бред, ну, кто-то там скачет, у них какая-то типа революция. И вот, совсем немного времени проходит, и начинается осада Славянска, первые налёты на Луганск.

И я понимаю, что да, человек был прав.

Налёты, обстрелы уже потихоньку начинались. Весь апрель я тусовалась на блокпостах, знакомилась с ополченцами. Тогда гуманитарку собирали местные, от мыльно-рыльных и еды и заканчивая деньгами. У меня было неплохо по чаевым, и когда только зарождалось ополчение, я довольно много приносила туда. Когда я поняла, что там вполне адекватные люди, встретила там знакомых — в основном отцов своих друзей, решила, что пора. Я понимала, что сейчас Россия скажет своё слово, а чувство патриотизма у меня с детства бьёт. В общем, на месте я усидеть не смогла. Работал и юношеский максимализм, и адреналин, и желание что-то себе доказать. Война для меня тогда была чем-то из книг, фильмов и сериалов, и всё это для меня было сдобрено чувством какого-то романтизма. Так что 22 мая я собрала вещи, пораздаривала лишнее, оставила себе спортивный костюм, кроссовки, пару футболок. Я не думала тогда, что доживу до двадцати лет. Я ж понимала, что я девочка, а на улице война, опыта нет, и шансы мои невелики. Но высшие силы меня пожалели.

Поначалу я там служила по принципу «чем могу — помогу». Люди в отряде были самые разные. Человек пятьдесят, но кто-то приходил, кто-то уходил. От полицейских до бывших зеков, повара, пастухи, лесники, трактористы, кто угодно. Люди из разных слоёв общества, но, конечно, «сливки» слились сразу, и по большей части у нас в группе был рабочий класс — люди, которые никогда не уедут из дома, взявшие вилы с палками и пошедшие защищать Родину, как бы пафосно ни звучало.

Профессионалов не было. В лучшем случае у кого-то был опыт «срочки» в армии.

Всему учились на ходу. Но что могли — делали. Учились сами, общались с людьми из уже обстрелянных подразделений. Когда приходили люди с опытом Чечни или Афгана, это было за счастье, потому что эти ребята рассказывали массу полезных лайфхаков, спасающих жизнь. И так я потихонечку начала вникать в военное дело.

Наша группа рассыпалась в августе.

Потом меня занесло в милицию, и три месяца я там работала. А в конце 2015 года я приехала в Москву, в квартиру брата. И тут начались проблемы. Полгода я пила, просто не просыхая. Приходила домой и сразу лезла в холодильник искать вино или виски, просто чтобы отключиться и забыться. Просохла я, только когда началась подработка. И меня это спасло. Я полгода работала няней, и эта малышка меня заземляла. Я понимала ответственность. Я с ребёнком сижу, я занимаюсь — как будто какой-то тумблер во мне переключился.

Потом товарищ-доброволец, с которым мы познакомились на войне, меня вытащил в поисковую экспедицию. Буквально вытащил, потому что у меня была депрессия, я лежу, смотрю в потолок, мне ничего не хочется. И тут мне от крыли мир поиска. Мы искали пропавших без вести в Великую Отечественную бойцов. Мне это настолько запало в душу, что я, как феникс, — раз, и возродилась. Я с детства понимала, что что-то такое военное в моей жизни случится.

Но я думала, что это будет просто служба в армии. А вышло интереснее. Так я пришла в себя. Меня снова начало кидать от профессии к профессии — ха, я до сих пор не понимаю, кем я хочу стать, когда вырасту. Адаптироваться и начать нормально контактировать с гражданскими было очень трудно. Все живут своей жизнью, у всех всё прекрасно, никого ничего не беспокоит. А я просто видела некоторое дерьмо, и мне с тех пор было сложно коммуницировать с людьми. К тому же, если разговоры касались политики, язык за зубами я, конечно, не держала.

Я долго работала инструктором по тактической медицине. Не люблю определение «тактическая медицина» — добавь к чему угодно определение «тактический», и можно продавать втридорога — но вот так. Меня пригласил бывший командир. Пришлось, конечно, уже учиться систематически — да, я знала, как оказывать первую помощь, но пробелы, конечно, у меня были.

Когда началась СВО, я сначала собирала гуманитарку, а потом собрала вещи и поехала в Донецк. Приехала недели на две. Но так получилось, что задержалась на год. Я, конечно, не профессионал, но у меня есть и опыт, и навыки, и знания, которые очень могут пригодиться среднестатистическому бойцу. Первой помощью, как выяснилось, многие вообще не заморачиваются.

Среди мобилизованных полно таких, кто не слишком-то хочет воевать. В принципе, никто никогда не хочет воевать. Но ополченцы 2014 года знали, за чем шли. Они считали, что их всё равно убьют, но шли, понимая, что уже край, дальше некуда, шваль лезет к нам в дом. Люди шли за идею, понимая, чего стоит их выбор и что может случиться. А люди, которых мобилизовали в 2022 году, — это те, кто не понимает, что происходит, и при возможности с удовольствием уехали бы куда подальше. Это не воины, и я говорю не о навыках или опыте, а о состоянии души, изначальном стержне, который либо есть, либо нет. И когда я смотрю на мобилизованных волны февраля 2022, то мне немножечко грустно — в большинстве они не понимают, зачем они здесь, они ничего не хотят. До многих не дошло, что война приобрела более крупный масштаб и как раньше уже не будет, сейчас всеобщая мобилизация — вставай, страна огромная. Вот для таких людей я и приехала, потому что бойцы там были абсолютно неопытные и ничему научиться не стремились. А учиться, конечно, лучше у человека, который возьмёт за ручку и по краешку проведёт.

Я решила переждать первую волну мобилизации, прощупать почву и дальше уже предпринимать какие-то действия. И в итоге поехала проводить занятия по тактической медицине для всех желающих.

Я давала самый что ни на есть базис. Людям, в принципе, не нужно забивать голову десятью способами эвакуации — дай 2–3 рабочих приёма, чтобы человек их отточил. Кратко, лаконично, ясно. Комплектация аптечки — разбирала её состав, объясняла на пальцах, что в ней, зачем, почему, как работает. Делилась опытом, что на своей шкуре пережила. Очень многих в экстремальной ситуации сразу либо накрывает паника, гиперактивность, тянущая за собой ошибки, или, наоборот, ступор. А я давала не только медицинскую подготовку, но и в принципе азы поведения под обстрелом. Отдельно разбирали разные виды травм. Люди задавали вопросы, я объясняла, что как работает. Первая часть теоретическая, после этого перекурчик и практика. Работа с товарищем — взаимопомощь, самопомощь. Самопомощь даже полезнее — ближе всего к своему ранению находишься ты сам. В подразделении может быть самый лучший медик в стране, но если он находится в паре сот метров и рядом с ним ещё двое трёхсотых, к тебе он точно не поползёт. Так что, дружище, бери аптечку, расчехляй и работай.

Также я делала акцент на психологических моментах. В мозгу есть три разных варианта реакции на опасность — беги, дерись или замирай. В природе животинка замирает, сливается с местностью. А у нас — человек видит, как из ноги, например, бьёт фонтанчик, и впадает в ступор, его наминает мутить. Можно просто поплыть. Я всегда говорю: не нужно стесняться, когда ты боишься крови. Это естественно, когда ты не солдат, прошедший через разные ситуации, а просто человек с улицы. Это нормально. И я объясняла, что делать с таким состоянием. Например, если закинуло в состояние ступора при артобстреле, многие просто стоят, глядя на взрывы рядом. А таких надо хватать за шкирку, потому что пока дойдёт, что происходит, может и ранить, и убить. Так что психология — это тоже фактор очень важный.

Конечно, и практические навыки тоже давала. Наложение жгутов, повязок, условные обозначения, уколы обезбола — насколько всё это можно отработать друг на друге, настолько и работали. С манекеном, конечно, было бы попроще. Кроме того, отрабатывали эвакуацию. Человека нужно вынести из красной зоны на уровне земли на себе родимом. В жёлтой зоне могут подключиться товарищи, и можно хотя бы голову приподнять и перемещаться в полуприседе или даже во весь рост, смотря по рельефу местности. При этом зоны смещаются, жёлтая зона может стать красной, нужно снова занять позицию, найти укрытие, нужно всегда контролировать обстановку вокруг себя.[44]

Эвакуацию транспортом тоже, конечно, отрабатывали. В идеале, конечно, тренироваться и с БТР, и с БМП, и с «Уралом». Но не всегда есть такая возможность, и чаще всего отрабатывали эту тему просто на легковом автомобиле. Опять-таки, вопрос, что есть в подразделении. Кто-то на «шестёрке» возит трёхсотых, а у кого-то есть «буханка». С «буханкой», конечно, проще. А кто-то выходит из-под огня исключительно в коробочке, потому что других вариантов нет. Но если есть БМП, то можно погрузить человека в десантный отсек, а с танком уже сложнее. Словом, много нюансов.

В основном я готовила военных. Но ходили и гражданские люди, кому это актуально здесь и сейчас. Меня хотели было закинуть на Юнармию, преподавать подросткам. Но изначально я взяла на себя слишком большой объём, и я поняла, что выгораю. Первая помощь, конечно, всегда пригодится, но есть люди, для кого эти знания актуальнее, чем для Юнармии.

Так что довольно быстро я переключилась исключительно на военных. Кидала клич: мол, ребята, я приехала как есть, работаю за еду, если нужно — приеду, проведу занятия. Ну, и посыпались заявочки, заказики. Познакомилась с разными подразделениями, разными командирами. Начала работать. Деньги, с которыми приехала из России, я растягивала долго, но в итоге они закончились. Я поняла, что надо либо вернуться в Москву, либо найти какую-то подработку на месте. И тут меня сводят с Димой Бастраковым.

Когда я приехала в Донецк, то познакомилась с Акимом Апачевым[45]. И как-то сидим, и я говорю, что деньги кончаются, нужна какая-то подработка, решаю, что делать. И буквально на следующий день он звонит и говорит, что есть такая гуманитарная организация «Тыл-22», они как раз ищут медика и в принципе лишние руки не помешают. Мы связались с ребятами, встретились в кафе «Хэппи Лайф» в Донецке. Состав у них тогда был скромный, очень мало людей. Была середина или конец апреля. Они сказали, что нужен медик, человек, который будет работать с фармацевтикой. И я согласилась.

Кира в перерыве между задачами. Фото Дмитрия Плотникова.

Видео: один из выездов «ТЫЛа-22» в Мариуполь

На базе мы сортировали медикаменты по коробочкам, и оказалось, что это сложная задача. Мы с девушкой по имени Люба вели учёт препаратов, сортировали их по коробкам. Моя задача состояла в том, чтобы вести учёт медикаментов, сортировать, собирать лекарства на выезд по коробкам, по видам и раздавать на месте пострадавшим. Работать зачастую приходилось в «красной зоне», то есть прямо под огнём.

За что я испытываю глубочайшее уважение к «Тылу-22» — это за стальные яйца. Ребята по факту работали в аду. Гуманитарную помощь возит много кто — есть свои программы у «Единой России», МЧС приезжает. Но эта помощь не всегда доходит до тех, кому она острее всего нужна, потому что ядро МЧС работает уже на освобождённых территориях, где уже жёлтая зона, а в идеале зелёная. То есть они приезжают в безопасное место, разворачивают там свои пункты и штабы, и люди уже сами приезжают за гуманитарной — как это было, например, в Мариуполе. Там они развернули пункт на окраине, и люди со всего города стягивались за помощью. «Тыл» работал по-другому, заезжал в самое пекло, в эпицентр событий, во дворы, где только-только прошёл бой, вся движуха переместилась в соседний, но мины свистят, пули носятся и в любой момент может прилететь.

Ребята заезжали туда, куда не совался фактически никто из официальных крупных гуманитарщиков, только такие же отморозки.

Мы заскакивали во дворы, быстро раздавали помощь и старались ретироваться, чтобы спасти свою шкуру, потому что война всё-таки не шутка. Меня это, конечно же, вдохновило. Некая доля адреналиновой зависимости во мне есть. Понимание, что ты вышел из-под обстрела целым и невредимым, что ты вернулся и всё прекрасно, это чувство непередаваемо. Оно заставляет не только жить, но и двигаться, делать больше и лучше, это заряжает круче всякого энергетика и кофе. Ребята переживали, потому что я девочка, а они меня не знают. Вроде опыт был, но я ведь могу всякого понарассказывать, и они не могли заранее знать, как я себя поведу в «красной зоне». Ребята переживали по этому поводу, но мы очень быстро слились в единую команду. Я начала кайфовать от работы.

Фото Дмитрия Плотникова

Время было чудесное. Я нахожусь в своей тарелке, вижу, что это приносит пользу, у людей глаза светятся, и когда благодарят, понимаешь, что это искренне.

Да, конечно, были моменты, когда приезжаешь во двор и часть людей бежит, обнимает тебя, а часть смотрит волком, быстро хватает гуманитарку и прыгает к себе в норку. Да, они нуждаются, конечно, они её берут, но они не поддерживают нас. Я со временем начала таких высекать, у них в глазах всё читается. Но почти все были искренне благодарны за помощь.

Видео: выезд Киры с «ТЫЛом-22» в Мариуполь. Вербное воскресенье.

всё это выглядело примерно так.

Мы заезжаем во двор, я достаю коробки с медикаментами, люди выстраиваются в очередь, и я начинаю раздавать препараты. Слишком много за один заход, конечно, не привезёшь. Мы дробили упаковки и раздавали буквально по блистеру; по два — если сложная болезнь и лекарств требуется много. Иногда приходилось консультировать. Да, я не врач, а парамедик, и я всегда об этом предупреждаю. Но что-то я умею и знаю. Иногда приходилось оказывать помощь не отходя от кассы — например, колоть человека, потому что у него неимоверные боли, он терпеть не может, а у меня, например, есть аптечка со шприцем и обезболом.

Бывали и болезни, и ранения. Однажды довелось вскрывать гнойный мешок вросшего ногтя. Парнишке было лет 12–13. У него начались крайне неприятные процессы на большом пальце ноги. Антисанитария, вросший ноготь — всё это дало нарыв. Мне, собственно, пришлось это всё чистить. Это до какого-то периода нежизнеугрожающая проблема, но это огромный дискомфорт, острая боль. А у многих там медикаменты закончились в первую же неделю. Вот мать этого же мальчика приносит аптечку — а она скуднейшая, большая часть препаратов давно просрочена, многие лекарства там лежат буквально с 90-х годов, с ароматами давно уже. Люди часто вообще не заморачиваются насчёт медицины, пока не припрёт. Конечно, бывают и более ответственные. Вот, допустим, человек гипертоник. У таких людей, как правило, запас препаратов есть. Но многие просто забивают. А учитывая обстановку в том же Мариуполе — мы большую часть времени работали в Мариуполе, — гуманитарка не доходит, не все могут добраться до точек МЧС, не все вообще могут перемещаться по городу.

А тут мы носимся, как Яндекс-доставка. Часть препаратов закупали в Донецке, часть привозили «с материка». Потихонечку ассортимент начали расширять. Ребята из «Тыла-22» с фармацевтикой не очень дружили, а я хотя бы могла объяснить, от чего вот это лекарство. Сначала мы раздавали коробки просто старшему по дому. Но первый опыт показал, что у нас недостаточно препаратов. Мы привозим, скажем, средства от головы, от живота, а оказывается, что надо от суставов, от цистита.

Есть запрос, люди спрашивают, а у нас этого нет. Было время, когда я что-то могла достать из своей аптечки, но аптечка у меня скромная. И мы понимаем, например, что в следующий раз нужно приехать в этот двор и привезти гормональный препарат для щитовидки, который в Донецке-то не достать, надо в Москве заказывать. Мы по опыту уже лучше понимали потребности людей, их проблемы. Учитывая время начала СВО, холодное время, поначалу это чаще всего были простудные заболевания. Люди жили в подвалах, мёрзли, болели. Значит, надо было делать упор на средства от респираторных заболеваний, ОРЗ, ОРВИ. Потом началась весна, апрель-май, много чего зацвело, у кого-то обострилась аллергия. Здесь уже упор на антигистаминные препараты. Приходилось подстраиваться, смотря по условиям, по обстановке. Потом возникла новая проблема. Когда война продлилась уже несколько месяцев, массово начала сдавать нервная система, соответственно, понадобились седативные препараты. В подвалах темно — всё, в следующий раз в набор кладём свечи со спичками. А есть ещё личные моменты. Вот Дима Бастраков любит детей и в каждый выход ещё набирал конфет, шоколадок. Вот едем — о, ребёнок, тормози-тормози, держи-пошёл.

Так что главным ориентиром у нас были потребности жителей.

Некоторые истории были, конечно, просто незабываемые. Была ситуация — заезжаем во двор, привозим гуманитарку. Люди уже во дворе сидят, уже поспокойнее обстановочка. Война не в соседнем дворе, а через два — через три, народ более расслабленно передвигается по местности, хотя всё ещё свистит, всё ещё стреляют рядом. И вот мы заезжаем, и люди подрываются с лавочек, подлетают и кричат: «Медик есть?» Я головушку высовываю, говорю: есть парамедик. Вряд ли, конечно, люди в возрасте знают, что это такое. Но уж кто есть, тот есть. И меня заводят к мужчине.

Человек вышел из подвала приготовить манку своей годовалой дочери на костре. Тогда ещё очень плотно обстреливался двор, прилетало много чего. И с соседнего дома — там расстояние приличное, но доступное для стрелка, по нему начал отрабатывать снайпер. И начал он с ним играть. Первый прилёт был в бедро, второй по ягодице и третий, добивающий, в колено. Колено просто в труху. Кое-как его затащили в подвал. Каким-то образом вывезли в работающую больницу.

Его привозят в госпиталь, там ему вставляют в зубы сигарету и говорят: мол, давай, у тебя есть часик, подумай, покури, потому что тут только ампутация. Либо ты отправляешься домой как есть — мы тебя можем уколоть обезболом, либо ампутация ноги. Естественно, сделали ампутацию. Выбор был невелик.

Когда я зашла к нему в помещение, то просто потерялась. Потому что я смотрю ему в глаза, а это ходячий труп. Вернее, не ходячий уже, он без ноги. Я давай разворачивать ногу, а там уже потихонечку появляются ароматы. Человек бледный, я прошу рассказать, что да как, и тут он говорит, что он уже трое суток без обезболивающего. Ему три дня назад ампутировали ногу, после ампутации его сразу отправили обратно. На тот момент он с семьёй уже перебрался из центра, выбрался из подвалов и жил в квартире у одного из людей с этого двора. Трое детей и мама-папа.

В общем, я его, конечно, обезболила. Но я понимаю, что его нужно срочно вывозить. Оказалось, что у них есть родственники в тылу, в небольшом посёлочке. И мы повезли его в Донецк в госпиталь, а мать с детьми — к родственникам. Когда мы приехали в госпиталь, нам в приёмном отделении доктора сразу развернули культю, начали осматривать и говорят: нужна реампутация. Там уже начались неприятные процессы.

Я надеюсь, что у него всё хорошо, выжил, но там, вероятно, уже нет варианта поставить протез. Потому что и так ампутация была высоко, а тут ещё и реампутация.

Видео: Артур и Кира извлекают осколок.

Грустная история. Но таких ситуаций было всё-таки не так уж и много. Чаще всё-таки оптимистичнее всё оборачивалось. Например, ситуация с бабушкой и осколком. Там наш хирург Артур взял на себя ответственность погрузиться в подкожную полость. Бабушке повезло, что у неё была жировая прослойка амортизирующая и ей не пробило брюшину. Осколок остался в жировой ткани. Инструментов у нас не было, расчехлили аптечку, посмотрели, что можно сделать. И Артур достал осколок пинцетом для бровей. Женщина была просто железная. Она на тот момент три с чем-то недели с этим осколком просуществовала, накладывая компрессики. После этого Артур заказал множество инструментов и препаратов, необходимых для таких ситуаций. Но таких острых ситуаций было немного. Правда, это в том числе потому, что некоторые просто не дожили до нашего появления.

В Мариуполе мы работали до его освобождения — ну, до момента, когда уже только «Азовсталь» осталась.

После Мариуполя мы ориентировались на то, где что нужно на местах. Иногда просто загружали машину и ехали куда глаза глядят в сторону передовой. Приезжаешь в посёлок, общаешься с местными, смотришь на обстановку, спрашиваешь, что там и как, и, если что-то требуется, либо раздаёшь из рук в руки, не отходя от кассы, или просишь собрать нуждающихся. Кидаем клич, собираются люди, получают всё необходимое. Часто делали акцент на стариках и детях, потому что это самая уязвимая прослойка, им в первую очередь требуется помощь, сами себе они вряд ли смогут помочь. Детей старались вывозить, родителей уговаривали собрать всё и ехать в пункт временного размещения, а дальше на большую землю за новой жизнью. Но многие, конечно, отказывались, потому что всё-таки здесь дом. Люди часто держатся просто за коробку, хотя, казалось бы, жизнь намного дороже, она бесценна.

Но бывало, что кого-то удавалось уговорить. Тогда помимо раздачи гуманитарки и первой помощи мы помогали добраться дальше в тыл. Случалось, что человек к моменту нашего приезда уже был в паршивейшем состоянии и мы ничем помочь не могли, только отвезти в больницу.

Видео: выезд «ТЫЛа-22» в Александровку.

Ездили мы и по посёлкам вокруг Донецка.

На окраинах там такая же катастрофа, что и в Мариуполе. Иногда ездили по наводке, когда люди сообщали, что есть, например, Александровка и там ужасное положение, люди не могут выбраться. Или дедушка сообщал по пути, что в таком-то селе у него внук живёт и ему нужна помощь. А бывало, что просто ехали по посёлкам непосредственно у передовой и там дораздавали гуманитарку.

Потом ребята из «Тыла-22» ушли служить, а я вернулась в Москву. Год работы меня немножечко выжал. В апреле 2023 я снялась из Донецка и катаюсь туда на неделечку-две провести занятия. Физически я ещё могу поле пахать, но морально, честно скажу, я устала. Так что сейчас просто хочется отдохнуть. Я всё-таки хочу отслужить на контракте. Но война завтра, к сожалению, не закончится, послужить ещё точно успею.

МИНЫ ЖДУТ

Владислав «Гусар» Ефремов, солдат

Меня преследовали паршивые знаки. Чего может опасаться участвующий в боевых действиях человек, думаю, объяснять никому не нужно. Страшнее смерти для меня сегодня может быть, пожалуй, только украинский плен.

Да и не только для меня — граната на груди сейчас для многих является не столько оружием, сколько способом достойно закончить свой путь, прихватив с собой ещё кого-то.

Война вообще делает человека чертовски суеверным. Ветеран спецназа, с которым мне доводилось работать на гражданке, упорно исправлял «последний» на «крайний». Когда я сам попал на фронт, то начал настойчиво стучать по дереву при каждом удобном случае. Что же касается паршивых знаков… Один раз передо мной встал вопрос о переходе в другое подразделение. Я не решился менять привычный коллектив и понятную обстановку на что-то совершенно неизведанное и потенциально опасное, хотя «знаки» твердили, что нужно было перейти. На это указывала подброшенная монетка, случайно раздавленный моим командиром во время разговора о переходе большой жук, хрустнувший под подошвой. Когда я решил отказаться от перехода, то, выглянув из окопа, увидел молодое дерево в форме идеального креста. Вроде бы мелочи, но мне они виделись как очень стрёмные предзнаменования.

С другой стороны, я свято храню завет уже упомянутого экс-коллеги, который как-то сказал мне, что главное во время каждой поездки принять: ты — пушечное мясо и назад уже не вернёшься. Ещё до фронта, в Санкт-Петербурге, мне пришла в голову мысль о том, что на территории бывшей Украины я могу проститься с жизнью абсолютно бесславно — получив, например, пулю в затылок от гражданского, которому киевское руководство выдало автомат, или как-то в подобном духе. «За тем туда и еду», — успокоил себя я. И эта фраза почему-то взбодрила меня и дала решимости. «За тем туда и еду».

Действительно, я ехал на войну умирать, и так было гораздо проще. Жить мне хотелось, и я сделал бы всё, чтобы не лечь в местный чер нозём, но смирение со скорым фатальным исходом и подготовка к нему успокаивали. Поэтому я написал для своего канала в Телеграме короткий текст, который должен был быть опубликован в том случае, если я в течение месяца я так и не выйду на связь[46]. В посте был снимок, где я иду по льду Финского залива, и песня «Чёрная земля» группы «Оргия праведников». Это должно было оповестить всех о том, что я закончил со всеми делами на этом свете.

Ласточки, цветочки, птички, тополя,

Над моею крышкой чёрная земля,

Над моей воронкой звёзд водоворот,

Над моею вербой — яростный восход!

Всё так. Я останусь здесь, а яростный восход ирреденты надо мной продолжится. Песня, которую перед выездом включил мне мой хороший друг, крайне мне полюбилась. Я ещё не встречал ничего, что лучше описывало моё отношение к смерти. Хоть я и пытаюсь быть православным и верить в Бога, но в загробную жизнь заставить себя поверить не могу. Рано или поздно мы просто окажемся «за крышкой», а ласточки и цветочки останутся по другую сторону от неё.

Однажды я захотел поделиться этим треком с дорогой мне девушкой. Песня из Яндекс. Музыки не загружалась, я полез в отложку своего канала, чтобы переслать композицию, но случайно преждевременно опубликовал пост. Разумеется сразу же стёр, однако это тоже показалось мне крайне тревожным знаком. Тем не менее «Чёрную землю» я послушал ещё несколько раз, вогнав себя этим в несколько опечаленное состояние.

Некому смеяться, некому рыдать,

Некому скрываться, нечего скрывать,

Некому нажраться, некому курить,

Некому сражаться, некого любить.

И вот один вечер дал понять, что все мои опасения были не напрасны. Когда закончилось обычное построение, нас внезапно собрали ещё раз.

Выдёргивали из строя по спискам, услышавшие своё имя становились позади командира и ждали дальнейших распоряжений. Я встал возле пожилого кавказца в камуфляжном сомбреро, которого явно ломало от приёма чего-то запрёщен-ного — он то сгибал ноги в коленях, то трясся, то рычал, то пританцовывал на месте. Поначалу командование не обращало на обдолбыша внимания, но затем один из офицеров посоветовал ему пойти и переобуть тапочки, чтобы не мёрзнуть. Камуфляжный ковбой ответил на это решительным отказом и остался в строю. Самое занимательное, что при этом он пытался отдавать окружающим какие-то указания, но его соседи оставались равнодушны. Однако напряжение чувствовалось. Один носатый солдат в чёрной папахе обернулся к нам и несколько раз настойчиво и несколько истерично спросил, готовы ли мы.

Фото Дмитрия Плотникова.

— Всегда готовы, ёпт. Чего спрашиваешь? — прорычал кто-то из моей группы.

— Волчара, да! — заключил, видимо довольный ответом, но всё равно крайне обеспокоенный воин.

Затем нас завели в ангар, на очередное построение, уже третье по счёту. Там всё встало на свои места — поступил приказ собираться на выход. «Прорыв», — послышалось в строю. Нет, на нас никто не наступает, напротив, это мы пойдём прорывать укрепления противника. Авдеевка… Восемь лет подготовки противника к обороне, восемь лет войны.

Этим утром мы должны зайти туда и продвинуться настолько, насколько возможно. Отбой, подъём в четыре часа утра. В пять солдаты должны быть готовы и вооружены.

Пазл сложился, все знаки вели меня именно к этому. Завтра — бой, в котором я должен сложить голову. Мысли об этом вызвали всплеск адреналина, но не страх, нет.

Всё будет именно так, как нужно. Нужно только подготовиться: совершить два звонка, один — музе, другой — объяснить, что нужно делать с публикацией-оповещением после моей смерти.

Над моею крышкой чёрная земля,

Над моей воронкой вербы, тополя.

Едет по вселенной маленький вагон,

Тамбур заколочен, стены без окон.

Я попытался оставить номер отца командиру группы, но он наотрез отказался записывать его, твёрдо сказав, что я занимаюсь глупостями. С его стороны, возможно, это был верный шаг — людям не нужно идти в бой с мыслью о том, что для них он последний. Но я-то знал, что меня ждёт в ближайшем будущем. Как мне однажды сказал мой друг, русского должны по-настоящему волновать только две женщины: Россия и смерть. Я должен отправиться ко второй ради первой. А контакты людей, которые должны раньше всех узнать о случившемся, я скинул сослуживцу.

Где-то к полуночи я смог уснуть беспокойным и сбивчивым сном. Спать в свою последнюю (как мне тогда казалось) ночь совсем не хотелось, но нужно было набраться сил и быть максимально бодрым. В конце концов, я должен быть способен забрать кого-то с собой. Один раз проснулся от криков, причём даже не понимал, начался уже бой или нет, — кто-то кричал, что всем нужно залечь, а так как команда была мной получена в положении лёжа, то я счёл её выполненной и заснул снова. Кричал, как выяснилось утром, один из сослуживцев в таком же тревожном сне — он появился в части утром предыдущего дня, накануне выйдя из запоя. Когда его отправили в качестве наказания копать окопы, то он не выдержал нагрузки и упал под солнцем без сознания. А теперь ему нужно было идти невыспавшимся на штурм украинских позиций… Вот уж кому я точно не завидовал.

Утро выдалось суматошным и глупым.

На всех не хватало автоматов, а тем более магазинов — людям, которые остались без них, остальные скидывали «на общак» — оружейник слёзно просил перед строем положить «излишки» в кучу на асфальте тех, у кого больше четырёх рожков. Я скинул свой, пятый, но моему примеру последовали далеко не все, кое-кто поехал в бой с очень хорошим запасом.

Сначала нам сказали, что гранатомёты и гранаты мы получим на месте. Потом командиру моей группы, А., всё-таки удалось заполучить «шайтан-трубу» и три заряда на неё, старшим групп раздали рации, после чего мы все погрузились в старый «Урал» с деревянными бортами. В машину мы набились буквально как сельди, многим пришлось стоять, но я, облачённый в тяжёлую броню, нашёл себе местечко с краю и приземлился. Кроме нашей группы в грузовике везли множество почти незнакомых мне людей, включая бойцов, чьи позывные я ни разу не слышал.

Я смотрел снизу вверх на голубое небо, и больше всего мне запомнилось лицо одного из солдат, выделявшееся на контрастном фоне. Сухой мужчина, явно уже в годах, всем видом напоминал подростка, пусть и покрытого морщинами. У рта топорщились редкие светлые усики, а из глаз текли слёзы. Не знаю, то ли из-за цели нашей поездки, то ли из-за того, что в лицо стоявшему в кузове человеку нещадно бил резкий утренний ветер.

Клеточке раскрыться, зайчику скакать,

Кто теперь решится сказку рассказать?

Кто теперь засунет душу в омолот?

Кто теперь полюбит? Кто тебе споёт?

Мысли о скором и фатальном исходе определённо преследовали не только меня. Ещё вечером в кубрике один из моих соседей решил поразмышлять на тему ближайшего будущего.

— Да, на прорыве точно девяносто процентов личного состава поляжет.

— Не пизди, — сухо прервал его я.

— Да ты не думай, что я Рембо такой.

— Я понимаю, что ты не Рембо.

Просто не пизди.

Во-первых, я не люблю, когда кто-то бросается взятыми из головы статистическими данными.

Во-вторых, умирать мне всё-таки чертовски не хотелось.

***

Последние часов десять мы сидели в заброшенном одноэтажном кирпичном здании, страшно захламлённом и ранее использовавшемся, по всей видимости, в качестве гаража. Периодически рация передавала какие-то разговоры, из которых нельзя было толком понять, что происходит вокруг нас и что от нас требовалось.

Время от времени неподалёку свистели пули и падали снаряды, а я кемарил в бронежилете, иногда просыпаясь, слушая пространные разговоры сослуживцев, отходя на улицу помочиться и возвращаясь обратно. Сухих пайков нам с собой не дали, поэтому на 25 человек пришлось делить несколько банок тушёнки и пару буханок хлеба, да разок кто-то сварил котелок кофе на всю группу.

После очередного пробуждения я услышал, что нужно грузиться в «Урал», который периодически уезжал и возвращался на место.

Уже после погрузки я спросил у сидевшего рядом со мной медика, куда же мы, собственно, отправляемся.

— Да на базу. «Беха» сломалась.

БМП сломалась. Артиллеристы отработали не так, как было нужно. Авиация в воздухе так и не появилась. Прорыв закончился, так толком и не начавшись. Мы уезжали обратно в Донецк.

Я посмотрел на здание, в котором укрывалась группа. «Мы будем жить вечно», — гласила оставленная кем-то из наших предшественников надпись. Такая искренняя и такая лукавая. Кого-то она воодушевит, а кто-то примет её за издёвку. Я понял её по-своему — мы просто будем жить вечно. Хотя бы сегодня.

Но точно не всегда. Мне это дал понять случай, произошедший несколько суток спустя. Всю тщету надежд на вечную земную жизнь я понял после того, как рядом ударил взрыв мины.

Разноцветных шариков радостный конвой,

Небо надо мною, небо подо мной.

Думали, забыли? Думали, пиздец?

Думали, зарыли? Думали — мертвец?!

Не помню, как я оказался в ближайшей яме, память сохранила только то, как я судорожно бросился ощупывать свои ноги, и то, как шедший впереди сослуживец Руся осмотрел мне голову и сказал, что всё нормально. Запущенная взрывом земля впилась в правую часть лица, покрыла плотным полусантиметровым слоем автомат и очки, оставила следы на пальцах правой руки, но, в сущности, ничего страшного со мной не случилось. Мы быстро уходили с территории, на которую за последние восемь лет не ступала нога русского солдата, потому что попали под миномётный обстрел. Дальше — взрыв мины, потом — пробежка до блиндажа в околошоковом состоянии.

Новый разрыв меня впечатлил. Свист, затем грохот. И спустя доли секунды по зарослям идёт волна, как будто море, на берегу которого мы сидели, выплеснулось на нас и толкает перед собой кустарники, деревья и траву.

Следующие секунд пять по каске упорно стучали комья земли, поднятые взрывом в воздух, пролетевшие по крутой дуге и, наконец, упавшие на землю. Мина калибром 120 миллиметров, метрах в 15–20 от нас. Это значит, что скоро прилетит ещё.

— Если бы он крутилку свою ещё на миллиметр повернул, то всё. Не хотел я туда идти, остановило что-то меня. Потом к вам вернулся, — объяснял мне А. через несколько дней.

По мнению командира, наш ангел-хранитель нас уберёг. А мне преподал суровый, но действенный урок — не лезть туда, куда лезть не стоит. Наверное, я ещё зачем-то здесь нужен. Наверное, я ещё поживу. Пусть и не вечно, нет. Но с этой войны я планирую вернуться. Под «крышку», думаю, ещё очень рано[47].

Фото Дмитрия Плотникова.

ГУМАНИТАРНАЯ МИССИЯ «ТЫЛ-22». РАССКАЗЫ

Михаил Манченко, автор книги «Посетитель» участник ТЫЛа-22

Запах войны

Мы подобрали его за Новоазовском. Быстро темнело, и одинокая фигура, идущая вдоль обочины на ледяном степняке, не могла оставить нас равнодушными. Тем более, что сегодня мы были хорошими парнями — сегодня мы вывезли из Мариуполя три семьи. А что делают хорошие парни? Они совершают правильные поступки. Как и у зла, у добра тоже есть своя инерция.

Володя топил по пустой трассе за сотку, и тормозной путь машины вышел с доброе футбольное поле. Вечернего путника это не смутило, и, быстро сообразив, что мы по его душу, он резвым галопом припустил к джипу. Когда бедолага подбежал, я открыл дверь со своей стороны — место в машине было только рядом со мной. Новым пассажиром оказался мужчина возрастом под шестьдесят, лысый, щетинистый, в серой крытой куртке с цигейковым воротником, какие выдавали раньше танкистам. Надета куртка была прямо на морской тельник. Ноги «танкиста» были в трико и гражданских ботинках. «Однако!»-мелькнуло у меня при виде его легкомысленных хлопчатобумажных подштанников.

Дед ловко просочился в приоткрытую дверь и, устраиваясь в тесноте заднего ряда, заявил, что ему вообще-то в Макеевку, в комендатуру. Все присутствующие малость обалдели — до Макеевки было не менее ста тридцати километров. Гость, не обращая внимания на повисший в машине немой вопрос, инициативно поинтересовался, кто мы такие, и, узнав, что гуманитарщики из России, отрекомендовался рядовым армии ДНР, бойцом дивизиона «Градов».

«Под Мариком стоим. Со стороны Виноградного по нацикам хуячим. В подчинении Девятого полка», — по-военному чётко доложил Дед.

Далее он поведал, как прямо в поле у него разыгралась язва желудка и что командир приказал ему убыть на лечение в госпиталь. Но перед больничкой Деду обязательно надо попасть в макеевскую комендатуру. Долго лечиться он не планировал: «Хуйня… два-три дня, и пройдёт, главное — дристать кровью перестану и обратно, к ребятам, на позицию!» Реактивщик вёл себя непринуждённо, и разговор быстро складывался.

— И как же ты так? Пешком дойти собирался? — недоумевал Бастраков.

— Не сиделось… Но вам спасибо! От души, братья! От души! — благодарил Дед.

Он попросил сигарету, тут же жадно вытянул её и, пульнув бычком в свистящий сумрак, обратился ко мне.

— Как зовут?

— Миша, — предвкушая шоу, приободрился я. Уже было понятно, что Дед прилично навеселе.

— Валерий, — представился он. — Где служил, Миха? — с места в карьер взял Валера.

— Во Владике, Владивостоке то есть, — не замедлил с ответом я.

— Ого! Так я ж там рядом был! Байконур строил! Бульдозеристом. Отряд Спецстроя.

По законам жанра должны были последовать уточняющие вопросы, каковые я сразу же произвёл:

— А разве Байконур не раньше построили? С него вроде же в начале шестидесятых уже стартовали?

— Миша! — развеселился Валера. — Мы секретный Байконур строили! Братан, там всяких тайн — до хуя и больше! У меня до сих пор подписка о неразглашении. Секретка! Мне в плен к хохлам нельзя…

— Понятно, значит — ничего не расскажешь? «расстроился» я.

— Не, братишка, даже не проси. Даже тебе… — важно надулся Дед.

Я коварно замолчал. Валера продержался не более полуминуты.

— Миша, а ты какие песни любишь?

Я опешил.

— Песни?., не знаю… про жизнь. Хорошие.

— Отлично. Я тебе сейчас спою.

Нашу, афганскую.

Я, конечно, ожидал праздника, но не настолько. А Валера запел. Он затянул про то, как девушка не дождалась парня из армии, вышла замуж за другого, а тот погиб под Кандагаром.

Боец заявился на свадьбу в виде призрака — карать за измену. Впрочем, может, было и наоборот — воин-интернационалист сперва пришёл на застолье, а погиб уже после — запутаться было просто: песня насчитывала куплетов двадцать, не меньше.

Вокалист из Валерия оказался дрянь: голос был хриплым, слух отсутствовал, но все исполнительские огрехи искупали артистичность и живая искренность! Дед с таким искусством «проживал» лицом все горькие повороты вечной дембельской саги, что по её окончанию в машине раздались аплодисменты. Это был успех. Валера уже набрал было воздуха для нового дивертисмента, но Бастраков демонстративно включил музыку на смартфоне. В салоне авто образовалась неловкая пауза. Трубадур не оскорбился. К этому моменту по джипу пополз запах хлева и отхожего места одновременно. Это, без сомнения, отогревался наш певец.

— Подожди, Валера, а почему ты сказал — «афганскую»? Ты же на Байконуре вроде служил? — делано удивился я.

— Мы так в батальоне договорились, про Байконур. На самом деле я в Афгане был.

В Саланге воевал — ни секунду не конфузясь, парировал мою «непонятку» Дед. — Все ущелья на брюхе прополз. Спецназ разведроты.

Сколько ребят потеряли!

— Вот оно что… ясненько. Мне захотелось «распотрошить» этого «Панджшерского льва»[48], и я задал несколько вопросов по работе РСЗО БМ-21[49]. Однако не тут-то было — Дед отвечал уверенно, нигде не ошибаясь. Было очевидно — он действительно воюет или в самом недавнем прошлом воевал на «Граде».

— Я, кстати, на днях в одиночку целый отряд азовцев задвухсотил! — открыл отделение «невероятных военных историй» Валера.

— Это как? — услужливо подхватил я.

— А вот так. Неделю назад весь наш дивизион самогоном упился. В усмерть. Меня они тоже споить хотели! Но мне же нельзя — язва! А тут в два часа ночи распоряга от оперативного: «Выдвинуться, квадрат такой-то. Подавить огнём». Чё делать? Все в хлам. Командир мёртвый. Деваться некуда — беру командование на себя! Приказываю — там пара резервистов полуживые ещё ползали: «По машинам!» Прибываем в район. Навожу две бээмки — «Триста тридцать три!»[50]. Работаем. Каждая по пакету. Возвращаемся на базу — все тупо спят. Никто не шелохнулся — проебали боевую тревогу! А через день — ты прикинь — начальство приезжает. Нас строят и объявляют дивизиону благодарность! За, ёб твою мать, подвиг! Оказывается, мы, ну то есть я, нациков накрыли! Плотно накрыли! Командир стоит — в полном ахуе: кто стрелял? Когда накрыли? Никто ничего не вкуривает! Я промолчал, конечно. Мне-то оно на хуй надо?

Дима Плотников, сидевший слева от меня, открыл бутылку пива.

— Эх! Ща бы пивка! Пару глоточков хотя бы, — хрустя затёкшими суставами, мечтательно потянулся Валера. Плотников резко закинул голову и глубоко забулькал, давая понять, что предложения не будет. Дед не смутился.

— Так вот… — продолжил было он, но тут Бастракову позвонили. Я поднёс палец к губам, давая понять: помолчим, начальство разговаривает. Валера понимающе закивал головой, соглашаясь: базара нет, начальство он уважает. Разговор по телефону длился недолго. Окончив его, Бастраков неосмотрительно забыл включить музыку. Валера немедленно запел. На этот раз публику «угощали» средневековой балладой о короле и шуте. Сюжет был довольно избитым: обнаглевший гаер поимел жену сюзерена, спалился и ожидаемо лишился башки. Тривиальную историю Валера умудрился растянуть чуть ли не на тридцать куплетов. Не помогало ничего. Бастракову звонили, Валера покорно замолкал, но подхватывал секунда в секунду с окончанием разговора. Включали музыку. В ответ Валера начинал петь громче. В общем, мы были принуждены дослушать. Финальную сцену, в которой король кидал отрубленную голову любовника к ногам королевы, Валера изобразил в лицах. Особенно ему удался бросок отсечённого кочана в колпаке с бубенцами к остроносым туфлям похотливой сучки — Валера брезгливо скривил рот и сделал жест руками, будто избавляется от чего-то протухшего. Чувствовалось — Дед явно на стороне аристократа.

Оваций не последовало. Тревоги долгого дня, тряская дорога брали своё: экипаж устал и балагуристый попутчик начинал раздражать. Весельчака же угрюмое молчание соседей не ему щало — не сбавляя темпа, Дед продолжал жечь. Среди многого прочего он похвастался, что три дня назад, в одиночку, мимоходом захватил и обезоружил целый армейский блокпост.

«В воспитательных целях, — пояснил свои действия Валера. — Будут знать, с кем связываться!» Оказалось, что дежурившие на блокпосту резервисты необдуманно отказали бывалому воину в сигарете. Описание штурма блокпоста сопровождалось сидячей демонстрацией приёмов рукопашного боя, с помощью которых он добился безоговорочной капитуляции гарнизона. Показывая, как он делал подсечку, Валера ощутимо лягнул меня в голень.

На подъезде к Донецку мы забеспокоились, куда он пойдёт ночью, — Дед с апломбом заявил, что обязательный для всех комендантский час лично ему нипочём, что его знают все и не только не арестуют, но любой патруль возьмёт под козырёк и довезёт солдата до макеевской комендатуры, ведь донецкие менты воюют плечом к плечу с корпусами и между армией и МВД боевое братство. Последнее, к слову, было правдой.

Высадили Валеру на Первомайской. Он угостился куревом «на ход ноги» и без долгих церемоний исчез, оставляя за собой сложный аромат пищевой помойки и натруженного человеческого тела.

— Запах войны, — потянув носом, задумчиво сказал Бастраков. — Это и есть запах войны…

Мне было грустно. Я завидовал Валере. Этому вруну, пьянице и вонючке. За свои пятьдесят лет я всё-таки успел немного повзрослеть.

Саша — три ножа

Сашу я отметил ещё утром, когда личный состав конвоя только начинал собираться после завтрака у машин. Как было понятно по экипировке, Саша входил в группу боевого прикрытия предстоящей гуманитарной миссии. Это был рослый, хорошего питания, тридцатилетний мужчина, с круглой головой, курносым носом и губами уточкой. Воин привлёк не только моё внимание — волонтёров, журналистов и прочих «балалаечников» заинтересовали ножи, торчащие рукоятями из его разгрузочного жилета. Наивные вопросы, почему ножа два, Александра развеселили. Он широко оскалился, лицо его сделалось идеально круглым, мясистые щёчки зарозовели. Ловким движением Саша выхвалил из-за спины ещё один нож и, слегка шепелявя, воскликнул: «Три! Три ножа!»

Приняв боевую стойку, крепыш наглядно продемонстрировал назначение клинков. «Этот — колоть!» — и он ловко нашинковал воздух колющими ударами. «Этот — резать!» — в Сашиной правой руке, описывая невероятные спецназовские «восьмёрки», запорхал нож-бабочка. «А третий — нацику по горлу!» — победно воскликнул виртуоз ножевого боя и, схватив левой рукой голову воображаемого врага за воображаемый оселедец, вспорол невидимую шею. Вышло эффектно.

Отъезд, как это обычно бывает у донецких, получился сумбурным. Под крики «Едем, едем! Опаздываем!» мы битый час суетились вокруг машин, что-то догружая, выгружая, тасуя экипажи и корректируя маршруты.

«Гонка» ожидаемо закончилась томительным простоем у администрации Новоазовска. Тронулись часа через два, когда к конвою присоединился мэр этого городка. В смекалке городскому голове отказать было трудно. Сам он поехал на УАЗе «Патриот», предоставив своей охране, трём очень тактикульным военным, сомнительное удовольствие прокатиться в Мариуполь на «Лексусе» LX 570. Задумка была трогательна в своей простоте: в случае засады первым под раздачу пошёл бы надраенный до зеркального блеска дорогостоящий иностранный джип.

В очках — автор. Фото из архива «ТЫЛа-22».

До Мариуполя миссия заезжала в несколько мест. Мы вешали российский флаг на одном из за городных элеваторов. Пока возились с водружением триколора, я и ещё несколько волонтёров от нечего делать принялись изучать стенд, посвящённый производственным достижениям хранилища. Оказалось, что кукуруза по-украински пишется «кукурудза». Кто-то засмеялся: «Чем им кукуруза-то не угодила? Зачем они её, бедную, изуродовали? Только за это — за возвращение початку его доброго имени — стоило воевать»

На одной из остановок начальник конвоя распорядился пересесть мне из нашей тыловой «Газели» в бледно-красную «девятку» общественного движения «Донецкая Республика». Открыв заднюю дверь видавшего виды «зубила», я понял, что выполнить указание будет непросто: место рядом с водителем занимал пассажир, передние сидения были сдвинуты максимально назад, а пространство от спинок переднего ряда до багажника завалено мусором. Памятуя, что приказ начальника — закон для подчинённого, я бочком всё же полез в щель. Устроиться сидя не получалось: мешал бронежилет. Пришлось полулечь по диагонали. Рыжий плед, скомканный у дальней двери, оказался довольно крупной собакой со слипшейся от грязи шерстью.

— Не ссы, не цапнет, — услышал я уже знакомый шепелявый голос, когда дворняга взвизгнула подо мной. Я понял, что нахожусь в гостях у Саши.

Мы долго петляли по какому-то захолустью, пока, наконец, на одной из западных окраин Мариуполя не упёрлись в блокпост. Гуманитарный конвой встал, вытянувшись цепью вдоль дачного посёлка, видневшегося слева сквозь редкую тополиную посадку. Справа, насколько хватало глаз, лежало открытое поле. Пошли неспешные выяснения. Саша забеспокоился.

— Бляха… как в тире торчим… — забарабанил он пальцами по пластику «торпеды».

— Так! — голос Саши быстро набирал командные обороты. — Внимательно! Наблюдаем за вторыми этажами и чердаками! — указал он в сторону домов. — Если бликанёт — сразу на пол и из машины, ползком к деревьям.

— А разве боевая оптика бликует? — засомневался я.

Саша обиделся.

— Ты угораешь? Ещё как бликует! Когда начнётся — не до этой хуйни будет, бликует — не бликует… Так, так, так, — зачастил он, вжимая голову в плечи. — Сидим… Отработка пойдёт — выскакиваем. Через поле не поеду, я ебал, там мины, стопудово!

Я попробовал пошевелить ногами и убедился, что если начнётся, то лично мне суетиться не стоит.

Пока я терзался сомнениями в возможности экстренной эвакуации, Саша неожиданно развил бешеную деятельность. Крутясь на водительском месте как краб, он бросился наводить порядок в салоне автомобиля. Одновременно с уборкой Саша лихорадочно набивал патронами дополнительный магазин, нахлобучил каску, проверил ножи и фонарик, прогнал предохранитель автомата до положения для одиночного огня и обратно, подтянул бронежилет, полностью опустил стекло со своей стороны и выставил наружу ствол — устроился отстреливаться.

При всём этом рот его не закрывался: он, непрерывно жестикулируя, объяснял мне и своему соседу, из какого сектора вероятнее всего начнётся обстрел и какими средствами поражения будет воздействовать на нас противник. Буквально через пару минут салон автомобиля имел идеально опрятный вид. Саша даже успел протереть тряпочкой приборную панель и руль. Нетронутыми остались только я и пёс. Волонтёр, сидящий рядом с Сашей, заметно припух. А вот я удивлён не был. С Александром не происходило ничего особенного — с ним случился типичный приступ «боевой чесотки». «Хорошо, что не впал в ступор. Ступор хуже», — промелькнуло у меня в голове.

Однако и у «чесотки» выяснились свои, довольно серьёзные, минусы. Саша достал из разгрузки две «эфки» и принялся вкручивать в них взрыватели. Я понял, что самое время выползти из машины, размять ноги. В момент, когда Саша закончил с гранатами, колонна тронулась. Саша протяжно выдохнул, сложил «лимонки» на сиденье, у себя в паху, и выжал первую передачу.

Весь день миссия объезжала окраины Мариуполя, раздавая местным жителям еду, медикаменты и прочие необходимые для выживания в развалинах вещи. По ходу движения я пересел от Саши обратно в «Газель». Расстались по-английски — подружиться не успели. К вечеру, когда солнце и канонада начали уставать, мы легли на обратный курс. Он включал в себя пригород под названием Талаковка, куда конвой должен был доставить какие-то документы в местное отделение «Донецкой Республики». Как это часто бывает на войне, в последнем пункте маршрута ничего не закончилось, а всё только началось. Рядом с небольшим одноэтажным зданием бывшего автовокзала мы встретили толпу мужчин. Сам вокзал оказался битком набит их детьми, женщинами и стариками. Это были беженцы из Мариуполя, которых не довезли до пункта временного размещения по причине разрушенного моста и поломки автобусов. Несчастных было около ста пятидесяти душ. Местные сотрудники «Донецкой Республики» растерялись и не понимали, что делать с околевающими на ночном дубаке «чоловтками» и их голодными семьями. Наш командир проявил самообладание и начальственную хватку. Он быстро сориентировался и распорядился вывозить людей в Сартану автотранспортом конвоя. Там, по его сведениям, ещё должны были оставаться свободные места в пунктах приёма беженцев.

При формировании колонны и рассадке людей по машинам возникли непредвиденные сложности: семьи наотрез отказывались разделяться. Уезжать разными рейсами беженцы не соглашались категорически. Пришлось уговаривать ехать в разных экипажах, но в одной колонне.

Как оказалось, умудрённые горьким опытом люди были совершенно правы: потерять друг друга в этом адском бардаке было делом одной минуты.

Толпа находилась в прострации и была абсолютно дезориентирована. Раздавались вопросы: «А Киев взят? А Харьков?» Узнавая, что ещё не взяты, несчастные скорее удивлялись, чем радовались или огорчались. Группа мужчин призывного возраста интересовалась, заберут ли их теперь в российскую армию. Выслушав наши сомнения в возможности их призыва, большинство просияло, хотя нашлись и разочарованные. Не все беженцы даже понимали, на чьей, украинской или российской, стороне они сейчас находятся. Мы с девушкой Соней — героическим водителем «Газели» — невольно подслушали разговор пассажиров нашего первого рейса, не подозревавших, что при незаведённом двигателе в кабине отлично слышно, о чём они говорят в кунге. «Это вообще которые? — взволнованный женский голос. — Наши? Чи не наши?» Кто для этих загнанных людей были «нашими», мы даже не догадывались.

Головной машиной колонны назначили Сашину. К нему посадили проводника, щуплого парнишку в спецовке «Азовсталь», единственного среди местных, знавшего, куда надо ехать. Мы с Соней, не ожидая проблем, шли замыкающими. В нашем грузовом отсеке разместилось шестеро пожилых людей и две старухи в инвалидных креслах-каталках.

На въезде в Сартану колонна притормозила у разрушенного моста. Переправу круглосуточно восстанавливала ремонтная бригада, но «времянка» всё ещё представляла из себя три металлические фермы с накиданными на них толстыми листами металла. Легковушки и микроавтобус «Фольксваген» проехали относительно без труда, а нам, по объективным причинам, взять переезд с ходу не получилось. Из-за чернильной темени, высокого клиренса и угла захода на фермы Соня попросту не видела краёв моста. Оптика «Газели», пробивая несколько метров мрака, освещала только небольшую часть другого берега, не попадая на мост.

Клейменова Софья Вячеславовна 22.08.1988 — 21.02.2023

Водитель-автомеханик «ТЫЛа-22», летом 2822 года ставшая командиром боевой машины. Погибла при выполнении боевой задачи.

Фото из архива «ТЫЛа-22».

Соня напряглась: «Ничего не вижу. У меня люди в кузове. Так нельзя. По-правильному — надо высаживать». Высаживать было не вариант, катить «колясочников» через мост, где в щели между настилом гарантированно проваливался человек, нечего было и думать. Решили, что я пойду впереди и буду показывать Соне, как держать руль. Идея оказалась нерабочей: фары ослепили меня, и я не только не видел направления колёс, по которому и должен был корректировать движение, но даже не видел, куда иду сам. Тем не менее, пятясь спиною, я уверенно жестикулировал — «прямо на меня».

За рекой мы очутились в полном одиночестве. И ведущая машина, и весь остальной конвой уехали, не дождавшись нас.

— Никого… А где ведущий колонны? Саша или как там его?., — удивилась Соня.

Я выскочил из кабины и на всякий случай обошёл «Газель» кругом — пусто.

— Это пиздец! Они ебанутые? Ебанутые люди! — выразила настроение минуты Соня.

— Давай проедем дальше. Может, они на первой развилке ждут? Ну, по логике. — предположил я.

Ни на первом, ни на втором, ни на последующих перекрёстках нас никто не ждал.

— Вот теперь — точно пиздец. Куда едем? — вздохнула Соня.

— Кстати, а ты обратную дорогу помнишь? — без особой надежды поинтересовался я.

— А ты?

Ответить было нечего. Связь отсутствовала, дорога назад была, мягко говоря, неясна, вокруг лежал пустой, искалеченный войной город. И это была только половина горя — за нашими спинами, в железной утробе «Газели», один раз за сегодня уже выброшенные на улицу ждали тепла и еды смертельно уставшие старики.

«А ведь и вправду — задница», — подумал я и махнул рукой вперёд:

— Давай по главной: может, случайно нарвёмся на кого-нибудь.

«На хохлов, например…» — съехидничал голос в моей голове.

Через несколько поворотов мы засекли проскочивший сквозь соседний квартал микроавтобус. Соня бросилась вдогонку, давя на клаксон. Нас услышали и остановились. Это оказался конвойный «Фольксваген» с экипажем из двух дагестанцев. Его водитель весь день восхищался Соней и даже пытался за ней приударить.

— Сона, прэвэд! Потэралис? Мы лудей сдали. Случайно нашли, здес рядом. Езжай за мной, — несказанно обрадовали нас донецкие даги.

После того как в школе, отведённой под ПВР[51], мы наконец-то сдали многострадальных пассажиров, выяснилось, что кавказцы тоже не знают обратного пути в Талаковку. Посовещавшись, решили ехать вместе, наугад, примерно в ту сторону, откуда, как кажется, приехали. Поколесив десяток минут по мёртвым улицам, мы вдруг уткнулись в Сашину таратайку, перегородившую собой Т-образный перекрёсток.

— Наконец-то! — обрадовался я. — Давай к нему.

Саша отреагировал на наше приближение странно — подпустив нас поближе, он резко рванул в боковой переулок. Соня, в мирной жизни журналист-автоэксперт, не растерялась и уверенно села «зубилу» на «хвост». Метров через триста Саша, заложив едва ли не «полицейский разворот», оказался перед нами.

Соня остановилась. Саша с секунду постоял и, набирая скорость, поехал лоб в лоб.

— В него! В него! — взбесился я. Соня медленно тронулась навстречу «девятке».

Саша взял немного правее. Между прямым курсом «Газели» и канавой на краю дороги образовался небольшой зазор.

— Проскочить, сука, метит! Зажимай его! Зажимай! — завыл я, едва не выхватывая у девушки руль.

— Ну вас всех на хуй… — спокойно сказала Соня и плавно съехала с центра проезжей части.

Машины едва разминулись. Переведя дух, я высунулся из окна вслед Саше. Тот остановился метрах в ста позади нас.

— Давай к нему. Только близко не подъезжай. Попробую выйти, поговорить, — попросил я Соню.

На этот раз Саша не только дождался нас, но и вышел навстречу.

— Ты чё творишь? Ты почему бросил колонну? Где мы? — сбивчиво, переходя на крик, затараторил я. Александр явно был не в себе. Он выпучил и без того круглые глаза, широко открыл рот и, как только мне понадобилась пауза перевести дух, заорал в ответ:

— Я сам здесь в первый раз!

Сам ни хуя не знаю!

— А где проводник? У тебя проводник должен быть?! — удивился я.

— Вылез проводник, вылез… — кричал и таращился Саша.

— Ты ёбнутый? Куда он вылез? — у меня было ещё много вопросов, но Саша неожиданно развернулся и буквально с разбега нырнул в свою машину. Через три секунды его габариты исчезли за поворотом.

До Толоковки добрались случайно, увязавшись за одной из хаотично шнырявших по Сартане машин нашей развалившейся колонны. После переправы снова заблудились.

Я выходил спрашивать дорогу на блокпосту и лишний раз убедился, что не стоит ночью, по пустякам, беспокоить вооружённых людей.

У автовокзала я и Саша сцепились снова. Я принципиально решил выяснить дело.

— Ты почему не дождался, пока все машины переправятся через мост? Ты бросил конвой! У нас инвалиды были. Ты бросил нас… — выговаривал я Саше в лицо.

— А хули вы застряли? Я не обязан ждать! Я не обязан… — наступая, свирепел он.

— Обязан! Именно что обязан! Ты был ведущим колонны! — заходился я.

Саша развернул плечи, собираясь ответить, но вдруг крутанулся полным оборотом на каблуках и испустил вопль: «Бляяяя!»

Только тут я заметил автоматный ремень на его плече. Через мгновение, опережая вращение тела, калаш вылетел из-за его спины. Ловя автомат, Саша машинально схватился за цевьё. Что-то похожее на белую пенку образовалось в самых уголках его рта.

— Не надо. Пойдём, — услышал я Сонин голос и почувствовал, как меня оттаскивают в сторону. Сашу тоже окружили какие-то люди. Он вырвался, побежал к машине, прыгнул в неё и с пробуксовкой стартовал в темноту.

Я закинул лицо вверх. Там, маленькими ртутными лампочками, горел планетарий.

Через час, набирая в очередной рейс беженцев, в поисках глотка чая я сунулся в дверь с наклейкой «Служебное помещение». Там, на диване, в центре незнакомой компании, сидел Саша. Ему было весело. Увидев меня, Александр посерьёзнел.

— Слышь!? Мы тут выяснили, кто виноват. Никто из нас не виноват. Ни я, ни ты. Проводник виноват. Этот гондон сказал мне вас не дождаться.

Мне оставалось только кисло улыбнуться в ответ.

На следующий день я имел возможность немного расспросить об Александре у начальника конвоя. Тот был свидетелем нашей вчерашней стычки. Оказалось, что Саша серьёзно воевал в четырнадцатом и пятнадцатом годах, был тяжело контужен. Дважды.

— Ты не обижайся. Саня — мужик героический. Контузии. Что поделаешь… — примирительно улыбался начальник.

— Тогда понятно. Ясно… ну конечно, какие могут быть обиды… — согласился я.

Виктор

Он сделал несколько шагов от «Газели» и остался стоять поодаль, прижимая растопыренной ладонью к правому боку свою «добычу» — две пачки соды и литровую бутылку подсолнечного масла. Я понял, что пришло время пообщаться. Гуманитарка почти закончилась, и народ, толпившийся вокруг машин конвоя, быстро редел. Я вылез из кунга и «случайно» встал рядом.

Михаил Манченко за раздачей гуманитарии. Фото из архива ТЫЛа-22.

— Вы чего-то ещё хотели?

Это был миниатюрный человечек лет пятидесяти. Чуть выше полутора метров ростом, щуплый, с костистым лицом и крючковатым профилем. «Синий воробей», — подумал я. Синий, потому что на нём были выцветшая до небесно-голубого заводская роба и вязаная, с советской олимпийской символикой, тоже когда-то синяя, лыжная шапочка. Синеву одежды усугубляли идеально выскобленные широкие скулы и стариковские прожилки носа.

— Нет. Я уже всё взял. Я два раза подходил. Мы с женой подходили. Полная такая, помните? — отозвался он, переминаясь с ноги на ногу. Казалось, «воробей» чем-то встревожен.

— Да, помню. Ваша супруга ещё про СИМ-карты спрашивала, — подтвердил я. Мне на самом деле запомнилась эта семейная пара — жизнедеятельный, приземистый «колобок» в зелёной болонье и флегматичный «мальчик-с-пальчик» в голубом. Они подошли в самом начале раздачи помощи и унесли несколько тяжёлых пакетов. Сперва «колобчиха» навьючила мужа, потом обвесилась сама. Женщина вела себя бойко и сыпала вопросами.

— Верно, спрашивала, — чему-то усмехнулся он.

Мужчина стал смотреть себе под ноги, будто изучая грубые рабочие ботинки. У меня образовалась минута осмотреться вокруг. Небо ещё было светлым, но городское предместье быстро драпировалось в серое. За посёлком, на заходящем солнце горели осколками оконных стёкол закопчённые многоэтажки Мариуполя.

— Как думаете, а «Азовсталь» восстановят? — осмелился «воробей».

— Конечно. Без сомнения, восстановят, — уверенно заявил я.

— Разбомбили завод… Думаете, восстановят? Не верится… Разрушен, дотла разрушен…

Не верится, что такое возможно восстановить, — маленький человечек смотрел прямо перед собой. Подумалось, что он принимает меня за официального представителя новых властей и считает немалым риском высказывать сомнения в успешном будущем вместе с Россией.

— Восстановят — повторил я.

Он пожал плечами. Я понял, что требуется новый «заход».

— Вас как зовут?

— Виктор, — представился он.

— Михаил, — протянул руку я.

Виктор ответил свободной левой. Его ладонь показалась мне сухой и холодной.

— Восстановят, Виктор. После войны целую страну из пепла подняли! Неужели огромная Россия один завод и пару городов не отстроит заново? Отстроит! Ещё лучше будет! — попытался я «растопить» собеседника.

— Думаете? — недоверчиво протянул он. — А то как же без завода? Без работы? Я вот — тридцать лет на нём… Без завода — значит без куска хлеба. Печи погасили… печи — вот главное, — говорил Виктор с лёгким намёком на южнорусский акцент.

— Не переживайте — и завод восстановят, и печи разожгут. Кто же такие бабки просто так бросит? «Азовсталь» — курица с золотыми яйцами! Найдутся желающие вложиться — ещё и в очередь выстроятся! — заверил я.

Аргумент про яйца подействовал.

— Да! Прыбыля-то завод огромные приносил! — воодушевился Виктор. — Это же уникальный металлургический комбинат — с собственным морским портом!

— Тем более — с морским портом! Такой актив на помойку не выбросят, — я улыбнулся как можно шире.

Слово «актив» окончательно убедило пролетария в хороших перспективах родного предприятия. Он посветлел. Однако не более чем на пару секунд. Как-то по-птичьи склонив голову набок, Виктор опять замолчал. Не поднимая взгляда, он наконец выложил, как мне показалось, сокровенное.

— А деньги у меня на украинской карте были. Вернут?

Если про «Азовсталь» я нёс полную отсебятину, то про банковские вклады знал более-менее точно: накануне на эту тему нас инструктировали сотрудники «Донецкой Республики».

— Вернут. Совершенно точно вернут, — не без гордости доложил я. — Принят закон, по которому обменяют гривны на рубли. Вам надо только предоставить или саму банковскую карту, или договор по вкладу, депозиту. В общем, документально подтвердить. Деньги вернут — за это отвечаю.

— Даже из украинского банка вернут?!

Лихо… Хорошо, если так, — вроде бы как обрадовался Виктор, но опять ненадолго. Видно было — человека тяготит что-то более важное. Как будто всё, о чём он спрашивал, было только предлогом для главного вопроса. Интуиция меня не подвела.

— Послушаете… Михаил? Правильно вроде? Так вот, Михаил, послушайте меня и донесите в Москву! У нас тут, на окраине Марика, ещё с советских времён стоит международный центр по спортивному альпинизму. Здесь, на краю Новосветовки, — и он кивнул куда-то в сторону. — Так вот, при Украине центр уже погибал. Ни ремонта, ничего. Изредка ещё проводились соревнования, сборы, но всё обветшало. Сейчас этот центр гибнет окончательно — растаскивают последнее, что оставалось…

Единственный в Союзе был! Единственный! — раз волновался он и тут впервые посмотрел прямо на меня. Его светло-серые глаза оказались большими и по-оленьи покорными. У меня в горле образовался ком. Я с трудом выдохнул.

— Вы… не нервничайте. Не до спортивного сооружения сейчас.

Приоритет… — начал я, но Виктор с неожиданной решительностью перебил.

— Нет! Вы там в Москве не понимаете! Это же не просто спорт-центр — это символ! Если восстановите его — значит, Россия тут навсегда! Значит, и вправду всё возвращается. Мы-то потерпим — нам главное знать, что всё это всерьёз, что всё не напрасно. Вы — это! — потянул он ниточки тонких бровей вверх, — в Москве объясните. Обязательно объясните! А мы — мы потерпим.

Я не сразу нашёлся, что ответить. Да и что я мог сказать этому рядовому русскому Гагарину? Из дикой казахской степи в космос, из братской могилы Мариуполя — к будущим поколениям…

— Конечно объясню. Доложу, куда следует, — пообещал я.

Адам

Мы с ребятами остались у кафе «Холодок», а Бедаш и Бастраков повезли людей в Виноградное. От места эвакуации мы отъехали не более трёхсот метров, но «исходящие» залпы звучали здесь совсем по-другому, отдалённо и даже успокаивающе. Неожиданно я понял, что сегодня солнечный и даже тёплый день. Слева от нас, мимо руин большого перекрёстка, проковыляла нестройная шеренга мужиков, обвешанных баулами. Один из них на ходу чеканил баскетбольным мячом. Плотников схватился за фотокамеру:

— Фантастика! Обыденность ада!

Приторно потянуло лежалой человечиной.

Как только непонятная процессия гражданских ушла по Морскому бульвару, снизу, из уходящей к Азовскому морю тополиной аллеи, выскочил сверкающий чёрный джип «Лексус». Уже было проехав мимо, машина затормозила. Наглухо тонированное стекло водительской двери поползло вниз. В темноте салона обозначилось продолговатое белое лицо, в окладе клинообразной седеющей бороды и чёрной спортивной шапочки.

— Какой канал? — прогаркало лицо.

В этот момент из аллеи выехал точно такой же, только подёрнутый пылью, внедорожник и встал недалеко от первого.

Оробев, я оглянулся на ребят и только тогда понял вопрос — у Тимура Венкова и Димы Плотникова на бронежилетах и касках синели наклейки «PRESS».

Пока я соображал, из второй тачки выскочили два молодых, рослых джигита с автоматами. Они уставились на нас. Однако демонстрация цепного рвения ограничилась только суровыми взглядами — стволы оставались направленными в землю.

— Военный, подойди! — наконец выдавил я из себя. Команда относилась к «сталкеру» — бойцу медицинского взвода, выделенному комбатом для нашей охраны и сопровождения по Мариуполю. Худой большеглазый мальчишка подбежал к джипу.

— Здравия желаю! — отдал честь солдат.

— Кто такие? — строго спросил седобородый. В ожидании ответа, он немного высунулся из машины. Стало видно, что это тоже сын северных склонов Кавказа, только возрастной и очень холёный.

— Волонтёры из… — начал было отвечать боец, но я посчитал нужным вклиниться:

— Гуманитарный проект «Тыл-22».

Раздаём помощь жителям города.

— А прэсса почему носишь? — нахмурил брови холёный.

— Мы не пресса, но так положено. Мы издательство «Минская Сотня», — с перепугу ошибся я. Правильно было не «Минская», а «Мининская».

Ответ не произвёл на сидевшего за рулём никакого впечатления. Он, казалось, ничего из моих слов не разобрал и уставился на меня своими светлыми глазами. Его взгляд выражал спокойное, уверенное превосходство. Погладив машинально правой рукой бороду, кавказец отвернулся и пару секунд смотрел перед собой. Вернувшись ко мне, он властно спросил:

— Чо хочэш?

Я в недоумении пожал плечами.

— Чо нада!? Лубой еда, вода, хлеб-меб, тющёнка, всё, что нада, дам. Гавары. Всё дам — мы тожа гуманитарка возим, — пояснил седобородый. Говорил он степенно и гортанно.

Наконец я понял, что нам предлагают, и обиделся.

— Нет, спасибо. Ничего не надо. Вся Россия собирает деньги для нашего проекта — мы закупаем, привозим и раздаём. Нуждающимся.

— Нэ нада? Э! брат! Бери, у меня многа! — нешироко растянул губы в улыбке щедрый человек. — Нэ стэсняйся!

— Спасибо. Мы сами. Вся Россия собирает, — повторил я.

— Ну ладна… Давай, братан, — кивнул головой он и тронулся с места. За ним проследовала охрана и целая кавалькада зелёных грузопассажирских «Патриотов», стоявших всё это время ниже, в глубине аллеи. В кабинах машин сидели бородатые горцы в хаки. Когда УАЗики проезжали мимо, было видно, что их небольшие тентованные кузова загружены хлебными батонами в прозрачном целлофане, картонными коробками и мешками муки.

— Молодцы! Хорошо устроились! Мы их содержим, из бюджета дотируем, учителям и пенсионерам недодаём, а они, видишь ли, на эти деньги добро творят, — не выдержал я, когда колонна скрылась в ближайших развалинах.

Подошёл Плотников.

— А ты вообще в курсе, что это за перец был? Знаешь, с кем ты сейчас разговаривал?

— С кем? — приготовился я..

— С депутатом Государственной Думы — Адамом Делимхановым! Аллах на небе, Рамзан на Земле, и Адам — его правая рука! — юбилейно продекламировал Дима.

— Да ты что!? Правда? — я был немало удивлён. — Эх я лошара! Нужно было попросить сфоткаться с ним на телефон! Вы только прикиньте, парни, такая фотка была бы круче любой ксивы! Тормозят меня, например, столичные гайцы: «Нарушаем? Документы». А я им вместо документов-фото с Адамом Делимхановым! И: «Стройся в шеренгу по одному! Извиняемся. Хором, товарищи офицеры, хором!» С такой фоткой я бы любые кабинеты с ноги открывал. Передо мной половина Москвы извинилась бы заранее — на всякий случай!

Все смеялись. Ещё с минут десять мы просидели на «Холодке», безуспешно пытаясь выйти по рации на связь с Бастраковым. Когда стало окончательно понятно, что связи не будет, поплелись вниз, к морю, в расположение батальона.

Мама, не волнуйся, я в Волновахе

Видео: выезд «ТЫЛа-22» в Волноваху.

Алексей выдал этот гениальный заголовок вечером, после нашего первого гуманитарного выезда по маршруту Докучаевск-Волноваха-Степное. Он сидел напротив меня, на маленьком диванчике с кружкой чая и, весело глядя сквозь стёкла очков, вдруг произнёс:

— Мама, не волнуйся, я в Волновахе.

Меня аж подбросило: «Круто! Шедеврально!

Готовая передовица!»

— Да, я могу, — довольный собою, улыбался Лёша. — Мне в «Форбс» однажды заказали обзорную статью по израильскому бизнесу в России, я её назвал «Пейсы и кейсы».

— Страйк! Десятка! — восхитился я.

— Не прошло. В редакции озаглавили как-то по-другому.

Та самая девочка из Волновахи. Фото из архива «ТЫЛа-22».

Мы бросились наперебой придумывать статейные заголовки на различные темы и очень развеселились. Среди удач, на мой взгляд, были «Артиллерия докучала Докучаевску» и «Пенис Душилин — пиздец обширен. Особенности мобилизации в ДНР».

— Саш, а у тебя получилась та девочка из Волновахи с шикарной царапиной во всю щёку? — обратился Лёша к Александре Степановой, журналисту RT и волонтёру нашего проекта.

— Да, удалась. Неплохо девочка вышла, замызганная такая, и царапина просто супер, CNN'овская, прямиком на таблоиды, — выпуская сигаретную струю, ответила Саша.

— А у меня и текстовка готова. Я с ребёнком поговорил. Спрашиваю: «Девочка, ты есть хочешь?» — она отвечает: «Нет, не хочу» — я ей:

«У тебя что-то болит?» — она: «Нет, не болит», я не отступаю: «А что с тобой?» — «Мне страшно», — говорит она. Вот и готовый пост. А заголовок: «Мне страшно!»

— Такой текст конкретно под этот снимок не пойдёт, — насупилась Саша. — У девочки в руках памперсы и шоколадка, а ведь ей есть-то не хочется.

— Верно… полистай: может, есть кадры без подарков, — согласился с дельным замечанием коллеги Алексей.

Степанова углубилась в телефон.

— С пустыми руками вроде нет. Да она ещё и улыбается!

Алексей поднялся с дивана и заглянул девушке через плечо.

— Ну вот здесь вроде не очень улыбается же…

— Но лицо-то явно довольное… Где видно, что ей страшно? — не сдавалась Александра.

— Надо было шоколадку отобрать. Для дела. Сказали бы мне, я бы отнял. А то стоит, соплячка, и в камеру не плачет, а мы за три пизды ехали, тряслись, — подключился я к обсуждению снимков.

— Миша!? Ты вроде не журналист, а шаришь, — заулыбалась Саша. — Лучше бы она этот батончик развернула и грызла, что ли… Типа голодный ребёнок, выхватила еду из рук, как зверёк, и ест. А так — ни то ни сё…

— Ну не знаю… ребёнок, жрущий шоколад, не вызовет эмпатии, — засомневался Лёша. — Вот бы ей ногу сломанную или руку.

— Можно возить с собой маленькие костыли! Детские! — осенило меня.

— Отличная идея! — подхватил Алексей. — Мы не должны ждать милости от реальности, наша задача — формировать её своими руками, но в строгом соответствии с редакционным заданием и с учётом мировоззренческих модальностей работодателя. Надо возить с собою канистру с говяжьей кровью и пакет с мозгами. Коровьими, например. Поливать и разбрасывать там, где недостаточно для картинки. Один хер никто не отличит. Миша, ты бы отличил?

— Не знаю. Я коровьих не видел, — засмеялся я.

— Циники! Гады конченые, — «укорила» нас Шура.

— Цинизм — ум неглубоких людей. Если не ошибаюсь, Ницше, — оправдывался я.

— Цинизм — верный признак честности, — не отставал Алексей.

Мы долго изгалялись, вдохновенно сочиняя постановочные кровавые сцены, которыми можно было бы пичкать новостные агентства. Нам было весело и уютно вместе. Сегодня мы неплохо поработали, так почему бы и не посмеяться? Саша периодически грустнела и вслух спрашивала себя, почему она ничего не почувствовала, когда смотрела на сваленные у вол-новахской больницы в гниющую кучу трупы украинских солдат: «Неужели я чёрствый, неспособный на сострадание человек?» В моих глазах всё стояла раненая пожилая женщина, которую везли в Донецк. По дороге ей стало плохо, и надо было ставить противостолбнячный укол.

Я перепугался, что не умею. Слава Богу, среди нас нашлись те, кто умел. Лёша тоже думал о чём-то своём, там, под своим смехом.

Напившись чаю, уставшие, мы разошлись спать.

Степное

Видео: выезд «ТЫЛа-22» в Степное.

В Степное заезжали со стороны Берёзового, через живописную арку из двух выгоревших танков у железнодорожного переезда. Медовое солнце обволакивало оплавленные машины, придавая им древний, тысячелетний вид.

— Закат на фоне танков. Может, тормознём запечатлеть? — предложил я.

— Останавливаться не буду, — возразил водитель. — Там неразорвавшегося до хуя. На этой дороге лучше вообще не торчать. Её дорогой смерти называли, — категорически не согласился водитель.

— Кто называл? — поинтересовался я.

— И мы, и они… — поджал пухлые губы водила.

Первую остановку сделали у богатого кирпичного дома с множеством хозяйственных построек на участке. Внимание привлекла крупная надпись «ЛЮДИ», сделанная мелом на двустворчатых железных воротах. Вышло удачно. Подворье населяла целая коммуна: старики, взрослые, дети, все той или иной степени родства, из ближайших домов и соседних улиц. Принимали радушно, общались без опаски. Еду брали скорее на всякий случай или из вежливости. Нуждались в лекарствах, воде, бензине и сотовой связи. С последним мы были бессильны, топливом небогаты, а вот воды и медикаментов немного отгрузили. На наш вопрос, почему не уехали из зоны боевых действий, получили логичный ответ: «Хозяйство большое, зажиточное, боимся — растащат. Охраняем». Хозяйство и вправду выглядело роскошно и почти не пострадало. Мне показали буквально пару трещин в кладке кирпичного забора с тыльной стороны дома и завалившийся от взрывной волны летний душ.

Завершив свои дела, мы с Венковым вышли со двора на улицу. К нам подошёл военный.

Знаков различия на его камуфляже я не разглядел, но по большой рации с длинной антенной и возрасту — военному было примерно за тридцать — можно было предположить, что перед нами капитан или майор.

— Привет, парни! Кто такие? — спросил «капитан-майор», остановившись в паре метров от нас. Говорил он несколько громче нормального и с некоторой начальственной претензией в тоне.

— Гуманитарщики. Из Москвы, — представился я.

— Не только из Москвы, я из Питера, например, — поправил меня Тимур.

— Из Питера? Земляк! Я из Луги, — офицер подошёл ближе и протянул руку.

— А это что? — ткнул он пальцем в шеврон гуманитарной миссии, приклеенный липучкой к моему бронежилету.

— Это? Наш проект «Тыл-22» от книжного издательства «Чёрная Сотня», — пояснил я.

— Вот вам книга, в подарок, — протянул Тимур военному «Кодекс чести русского офицера».

Одаренный повертел компактный томик в руках и поблагодарил:

— Спасибо, почитаем. — Запихнув книгу под разгрузку, он с прищуром посмотрел на меня. — А что это за название такое странное, «Чёрная Сотня»?

Автор с шевроном «ТЫЛ-22» на бронежилете. Фото из архива «ТЫЛа-22».

— Никакого экстремизма… — захотел успокоить я офицера, но не успел.

— Да нет, я-то как раз понимаю, я-то как раз за! Но другие могут не понять… Подумают неправильно. Вы это, давайте-ка ребрендинг, парни, делайте, а то с таким погонялом недолго и того… — он покачал головой, мол, ничего хорошего.

Где-то справа гулко ухнуло.

Военный прислушался:

— Ну, я пошёл. И подумайте над моими словами — ребрендинг, ребята, ребрендинг… — порекомендовал офицер-маркетолог и зашагал по большаку.

Следующей остановкой был дом Александра. К нему нам порекомендовали заехать в первом дворе. Это был двухэтажный кирпичный особняк с красивыми коваными воротами. К сожалению, хозяйство Александра пострадало сильно. Судя по характерным дыркам в металле ворот, выбоинам в заборе и стенах дома и в хлам разбитым стеклопакетам, «градина» легла совсем рядом. Здесь, в отличие от первого адреса, жили только сами хозяева, пожилой Александр со своей старухой. Он оказался ещё советским ветераном то ли ВДВ, то ли МВД в звании подполковника. Военный пенсионер очень радовался приходу русских. Старик пригласил всех зайти в дом. Ребята пошли, а мне захотелось остаться во дворе. Тимур Венков, увлёкшись съёмками, пропустил приглашение. Я топтался недалеко от калитки, когда из кустов вышел высокий молодой солдат с азиатским типом лица.

— Здрасте, — несколько растерялся я.

— Ага… добрый, — кивнул солдат.

— Мы тут еду привезли. Местным, — объяснил я своё присутствие.

— А я на «глазах». В дозоре то есть, — после паузы ответил солдат.

— Как настроение? — поинтересовался я.

— Хорошее… Поначалу было, — отозвался воин.

— А сейчас?

— Сейчас? Сейчас тоже ничего… Вроде, — загадочно улыбнулся юноша.

— Так вот ты какой, легендарный боевой бурят! — радостно закричал появившийся из-за угла Венков. — Дай-ка я тебя сфоткаю!

— Я калмык, — уточнил солдат.

— Это, как минимум, не хуже — боевой путинский калмык! — не унимался Венков, маневрируя с камерой вокруг военного.

Калмык скоро ушёл. На смену ему заступил рязанский увалень, вооружённый СВД. Следом во двор заглянул ДНРовский офицер, и они со снайпером обсудили тарифы на оплату «боевых». Офицер сетовал, что платят не как за войну, а как при режиме КТО. Недалеко, через несколько улиц, загорелась стрелковая перепалка. Офицер пошёл на звуки боя.

Я вышел на улицу и стал прогуливаться около машины. Тут ко мне привязался пьяный кавказец в танковой «техничке» с карикатурно большим носом. Он требовал у меня курить, а услышав, что я не курю, стал приказывать проходящим мимо солдатам подарить мне пачку сигарет. «Танкист» явно рассчитывал на драку, и я уже был уверен, что всё кончится нехорошо, когда на соседней улице появился невысокий мужичок с яркими пакетами в руках. Одет он был странно, в синюю, похожую на сантехническую робу и мягкие кожаные тапочки. Человек шёл по направлению к КШМке[52] и танку, маскировавшимся в лесопосадке на околице. Увидев «сантехника», задира мгновенно скис. Тот, заметив нас, неспешно подошёл.

— Ты чё тут слоняешься, абхаз? — пробасил низкорослый.

— Вот, товарищ полковник, тип мутный какой-то, проверяю, — указал на меня носатый.

Я подробно объяснил, кто мы такие и что тут делаем. Полковник слушал внимательно, не перебивая. Пока я отчитывался, получилось внимательно его рассмотреть. Возрастом около сорока, он был коротко стрижен, имел красную, дублёную кожу лица, массивные скулы и морщинистую «куриную» шею. Меня поразили его глаза. Точнее, не сами глаза, он были обычные, серые, а их выражение. Я сразу узнал этот заторможенный, потусторонний взгляд. Я встречал такой взгляд под Дебальцевом, в пятнадцатом. Этот человек видел боевые потери, видел смерть.

Дослушав меня, полковник медленно моргнул и, протянув большой целлофановый пакет, произнёс

— Значит, у тебя тоже работа тяжёлая. На, держи.

— Исчезни… — бросил он абхазу перед тем, как развернуться и уйти.

По наводке Александра мы отправились навестить пожилую женщину, ухаживавшую за лежачим мужем. С его слов, одинокая чета жила в казённой двухэтажке в центре Степного. Таких домов оказалось два. У одного из них, подогнанные почти вплотную к серым кирпичным стенам, стояли БТР-80 и КамАЗ. Местонахождение инвалидов нам указал солдат, сидевший верхом на броне. Воин ткнул пальцем в соседний дом и то ли приказал, то ли посоветовал: «Прижимайте тачку ближе к дому, накроют». Стариков нашли на первом этаже. В квартиру я не зашёл. С порога пахнуло сырым тряпьём и затхлостью. Старуха плакала и жаловалась, что они очень мёрзнут, особенно по ночам.

Мы вручили ей несколько сухпайков и лекарства.

После стариков наша группа ещё некоторое время колесила по Степному в поисках гражданских, но на окраине легло что-то тяжёлое, подняв высокий столб чёрного дыма, и посёлок вымер. Только солдаты во дворах неспешно разво дили вечерние костры. Пора было возвращаться.

А в полковничьем пакете обнаружилось с десяток детских демисезонных курток и тридцать пар хлопчатобумажных носков. Носки мы от дали рязанскому снайперу, чем, кстати, очень его порадовали, а куртки раздали детям в Берёзовом на обратном пути.

Вечером, на базе, участники рейда с удивлением узнали, как эти куртки попали к краснолицему полковнику. Оказалось, что волонтёр нашего «Тыла-22», журналист-водитель Соня, вместе с неким Руденком, видным функционером ДНР, повезли эти вещи как гуманитарную помощь в Степное. Но дальше Докучаевска их не пустили военные, заявив, что дорога небезопасна. Свидетелем этого запрета случайно оказался неказистый мужичок в синем, которого Соня приняла за поселкового старосту. Он-то и взялся довезти пакеты с одеждой до деревни, где они попали обратно к нам. Вот такой вот получился круговорот гуманитарки в природе.

HAPPY LIFE

После каждого выезда, вечером, по возвращению в Донецк, мы ужинаем в «Хеппи Лайфе» — единственном в городе кафе, работающем до двадцати двух часов. Здесь волонтёрская, журналистская и прочая околовоенная братия запивает и заедает впечатления трудового дня. Сегодня команда «Тыл-22» снова в HAPPY.

Прохожу длинным, затемнённым коридором в зал для курящих. Изображать усталость не приходится — она в наличии. Я весь в пыли и извёстке, на моём левом плече и правом бедре скатавшиеся в жгут марлевые бинты — тактический знак Девятого полка, штурмующего Мариуполь. Это не понты, я просто забыл про них и уже машинально поправляю растянутые повязки, когда те грозят сползти. Ловлю понимающие взгляды жующей публики: «Только что оттуда…» Оторвавшись от монитора ноутбука, мне навстречу поднимается молодой перс и протягивает руку. Здороваюсь — меня явно с кем-то перепутали. За секунды рукопожатия узнаю его — молодой человек изредка выступает экспертом по Ближнему Востоку на телеканале «Звезда». Крупной рыбы тут не встретишь, но мелочовка, эпизодически мелькающая на российских федеральных каналах, попадается. Вот так вот, со мной руч-кается почти звезда со «Звезды»! Кошусь на соседние столики — мои акции зримо ползут вверх.

Пока нас только трое: я, Володя и Соня, остальные подъедут позже. Внаглую захватываем и сдвигаем несколько пустующих столиков. Сдержанно, но твёрдо просим квартет молодых парней, заседающих в углу, забрать с одного из столов кальян. Парни не в восторге, но просьбу исполняют. Проходит несколько минут томительного ожидания под недовольными взглядами любителей побулькать.

Наконец появляется Бастраков с остальными. Он болен — температура и сильный кашель. Дима тянет огромный объём работы — на нём связь с местными властями, маршруты выездов, сбор денег, умёт потребностей с мест, контроль закупок. Настоящий лидер, сердце и мозг гуманитарной миссии. Наш командир с головой в телефоне — безостановочно читает и печатает в «телегу». Вновь прибывшие шумно рассаживаются.

Минут пятнадцать безуспешно пытаемся сделать заказ. Официантки цинично игнорируют наши призывные выкрики и махания руками. В кафе присутствуют персоны поважнее. Я два раза подхожу к стойке бара, сперва прошу, потом требую обслуживания. Губастая тётка-метрдотель опасается хамить откровенно, но жёстко даёт понять, что я тут не пуп земли и никуда не денусь, подожду.

Наконец заказ сделан, можно расслабиться. Ещё минут десять — и сосущая под сердцем яма будет набита салатом «Цезарь» и сочной куриной отбивной. За нашими столами уже пьют пиво и дымят куревом. Самое время посмотреть по сторонам. Среди гостей заведения немало военных и гражданских при оружии.

Осторожно подсматриваю за столиком в нише стены. Там уютно устроилась прелюбопытнейшая троица: две сисятые донские казачки возрастом около двадцати пяти и длинный, сухой как хворостина, подполковник, с загадочной для конца марта полосой солнечного загара по огромному кадыку. Можно предположить, что ужинают отец и дочери. Но это не дочери. Долетают обрывки их разговора. Кадыкастый отчитывает свою визави за то, что та не по чину тянет с него денег и что семью он всё равно не бросит. Товарка несостоявшейся подполковничихи злорадно сверкает чёрными глазками в духе «А я тебе говорила!». Сама девица слушает «папу» молча, с надменным видом заряжаясь на безжалостную ответку. Я бы на её месте взвешивал каждое слово: на коленях военного лежит АКС, который он то и дело нежно поглаживает.

Возвращаюсь вниманием к своим. У нас бурный смех. Плотников уморительно рассказывает, как война застала его в Донецке абсолютно неожиданно и как первое время он мотался по передовой в костюме-тройке и длиннополом пальто, поверх которого был одет бронежилет.

— Видон получился нереальный. Люди охуевали — думали, что я прокурор! — заливается Плотников. Я представляю себе упитанного Дмитрия в пальто и бронике среди руин Волновахи — «боевой пингвин» — и тоже не могу сдержать улыбки.

— Медийку, медийку мне давайте! — раздражённо заглушает общий гвалт Бастраков. — Что сегодня наснимали? Это вопрос нашим журналистам, Алексею и Александре. Я в пиаре гуманитарного проекта не задействован, я — мышцы миссии, моя работа — таскать и раздавать.

Диме показывают дневной материал.

— Неплохо! Хорошие кадры. И девочка с царапиной, и бабуля с котиком, — одобрительно кивает Бастраков. — Теперь тексты давайте. Нужны истории. Истории, которые тронут людей.

Журналисты начинают составлять рассказ. Чтобы отвлечься от мыслей о еде, я вставляю свой вариант малозначащего фразеологического оборота.

— Подходит. Молодец, Миша, — хвалит меня Александра.

Мою придумку берут в текст. Окрылённый удачным литературным дебютом, я начинаю активно участвовать. После того как я предлагаю фразу — «вдоль дороги ржавеет сгоревшая броня», слышу громкий смех за столом слева. Поворачиваюсь. Мне в лицо презрительно улыбается захмелевший капитан. Убедившись, что его смех дошёл до адресата, он подчёркнуто медленно отворачивается и громко говорит сидящему напротив майору: «Слышь, Игорь?! Сгоревшая броня у него! Воины… блядь… ресторанные…» Кровь приливает к моему лицу. От стыда я чуть не задыхаюсь. Первый импульс — подойти объясниться: «Я тоже участвовал! Я тоже там был! В пятнадцатом…» Слава Богу, хватает ума остаться на месте — всё по делу. На войне не бывает прошлых заслуг. Сейчас я — тыловая пена. Надо меньше болтать.

— Голова раскалывается, — жалуется Бастраков. — Вот здесь, — он нажимает указательным пальцем муть выше переносицы, — гиря чугунная. Гайморит, скорее всего. Мне тут антибиотики подогнали, сейчас закинусь.

— Ты бы пивом не запивал, — пытаюсь советовать я.

— Думаешь, лучше водкой? Водкой с перцем… — Дима рассеянно смотрит сквозь меня, думая о чём-то своём.

Наконец приносят еду, и разговоры за столом смолкают. Кухня здесь слабая, на провинциальную тройку.

Сосредоточенно работаем столовыми приборами.

Подходит шустроглазый здоровяк Аким Апачев. Аким с каждым церемонно, по-восточному, обнимается. Они с Бастраковым обсуждают завтрашний выезд. Апачев очень важен для нашей миссии, через его связи с военными мы имеем возможность помогать гражданским, застрявшим на передовой. Он храбрый парень.

— Мы вообще планируем под Изюм прорваться, — горячится Апачев.

«Ну так это уже с боями надо, — думаю я. — Хотя… Такой и поедет…»

Аким уходит. Подсаживается военкор «Красной звезды», низкорослый, среднего возраста, с довольной миной на лице. Просит российского курева, от местной гадости устал. Настроен оптимистично:

— Скоро белорусы подтянутся. Хохлам совсем пиздец наступит.

Я не разделяю его надежд.

— Лука — проститутка усатая. Деньги брать будет, обещать будет, а начать не начнёт. Да и в масштабах нынешней войны белорусы — это мало, ни о чём…

— Ещё как «о чём»! — возмущается военкор и с усилием давит остатки быстро выкуренной сигареты в набитой пепельнице. — Сегодня видел, как наши вертушки работают. Зрелище! Впечатляет.

— С кабрирования стреляют, точность низкая. У противника ручной ПВО до хуя, близко не подпускает, — кидаю я ложку дёгтя в его медовое настроение. Военкор пристально разглядывает меня. Он удивлён таким пессимизмом. Я и вправду оцениваю ход боевых действий почти как катастрофу. «Краснозвездец» запасается столичным «Кентом» и салютует приложением двух пальцев к виску на прощание.

— Тебе не кажется, что всё это похоже на хемингуэевский Мадрид? С его битком набитыми кафе и артобстрелами? С передовой по городской окраине? — обращаюсь я к Алексею.

— Что-то отдалённое есть, — сыто улыбается Лёша.

Вот и поужинали. HAPPY LIFE пустеет.

Хотя в нескольких компаниях уже говорят на повышенных, пьяных дебошей не ожидается, на территории вооружённых мужчин царит уважительное дружелюбие. Здесь ещё жив дух 2014 года: дух свободы, авантюризма, причастности к большому делу, причастности к Истории.

«ТЫЛ-22». Мариуполь: итоги.

На улице пусто, холодно и тихо. Я и Бедаш стоим в стороне от молодёжи. Между собой, не без доброй иронии, мы называем их «наша интеллигенция». Интеллигенция же в который раз возбуждённо обсуждает завтрашние планы. Где-то далеко ложатся разрывы.

— Прилёты. По городу. Слышишь? — закуривает Бедаш.

— Слышу. Пора двигать, комендантский на носу, — отвечаю я и глубоко втягиваю острый, с примесью табака, воздух.

СУРИКАТЫ

Игорь «Берег» Мангушев, офицер

Утром 24 февраля я проснулся с похмелья от звонка моего товарища, который сказал: «Берег, вставай, там война началась!» Разумеется, я ему ответил, что он алкоголик и тунеядец, которому стоит завязывать с выпивкой: ну какая война, все сигналы последних месяцев я интерпретировал исключительно в том ключе, что сейчас кто-то украдёт очень много денег на имитации боевой подготовки во время учений. Еле-еле продрав глаза, я зашёл в Телеграм и увидел — действительно, стартовал новый сезон. Поэтому я начал улаживать дела в Ливане и поехал в Донецк, потому что ну как такое и без меня.

Изначально я начал заниматься гуманитаркой, но при первой же возможности нашёл себе более интересное применение. Всё дело в том, что я ленивый. Я ненавижу заниматься гуманитарной, и как только на горизонте появляется человек, на которого я могу свалить свою часть этой работы, — я сразу на него это сваливаю. Всё я это проходил ещё во время первой кампании на Донбассе: начал с гуманитарки, а потом постепенно стал отходить в сторону. Во вполне понятную сторону — полевых частей. В полях весело и хорошо, а гуманитарна — тяжёлый и неблагодарный труд. Представьте, к вам с семи утра в дверь ломятся нуждающиеся, которым постоянно чего-то не хватает, а телефон разрывается от звонков и уведомлений буквально 24/7. Нет, я всё понимаю, но мне иногда хочется спать. Хотя бы изредка.

Новый формат работы родился естественным путём. Изначально как гуманитарщики мы занимались беспилотниками (и вообще всегда пытались отойти от ширпотреба в сторону высокотехнологичной помощи, надеясь дойти до того, что скоро закупим пару народных «Шахидов»[53] на народные деньги). А потом беспилотниками стали заниматься все, и оригинальность затеи потерялась. Как-то вечером я просто сидел и пил, и тут мне прислали видос с хреновиной, которая сбивает дроны. Разумеется, я сразу же её себе захотел и купил. Уже скоро на полевых испытаниях я сбил из неё дорогущий ночной беспилотник, и мне очень понравилось. Это случилось в Запорожье, рядом с Васильевкой.

Фото Дмитрия Плотникова

Я тогда ещё ничего не умел, и получилось достаточно косячно, сделали практически всё не так. Это вообще моё самое страшное воспоминание за эту кампанию: я лежу на нейтральной полосе в активных наушниках и слушаю, как в окопе в ста метрах от меня пьяные резервисты разводят пятидесятилетнюю алкоголичку на секс. При этом мне нужно не отсвечивать, а активные наушники очень хорошо передают звук, и примерно в течение часа у меня была прямая трансляция этого мероприятия. В какой-то момент я не выдержал, вылез из укрытия, подошёл к ним, наорал и выгнал на хер с позиций. И резервистов, и алкоголичку. Тем не менее, той ночью я понял, что нужно превратить охоту на украинские дроны в системную.

Я собрал небольшой отряд, который получил название Task Force Suricates. Придумал его легендарный персонаж Боливар, который вообще славится своим талантом давать позывные. Дело в том, что в первый состав попали два брата-акробата из нацболов. В полях это действительно похоже на сурикатов: маленькая нычка или окопчик, из которого высовывается тело с радаром или биноклем, будто суслик вылез из норы и обозревает степь. Но суслик не звучит, а сурикат звучит хорошо, и название прижилось. Хотя мне парни больше напоминали опоссумов.

Людей к себе я даже не искал — они сами меня нашли. Мне позвонил Саша Аверин, член политсовета «Другой России»[54], и попросил пристроить к делу двух совершенно отмороженных персонажей, потому что он не хочет, чтобы их убили в первом же бою. По его словам, ребята были готовы учиться чему угодно и заниматься чем угодно. Я забрал их к себе, и после небольшой подготовки они стали костяком группы. Это вообще забавно, что я оказался командиром отряда, бойцы которого мне буквально годятся в сыновья. Они меня даже пытаются подсадить на свою жуткую музыку, я уже знаю, кто такая Мейби Бейби, и песню про поросёнка. Эти парни — мой главный ресурс, а вовсе не техника. Мои ровесники любят ругать русскую молодёжь, а вот я считаю, что она у нас охренительная. Наше поколение — унылое говно по сравнению с этими маньяками.

В июле мы развернули полноценную работу подразделения. Я просто приехал к знакомому командиру батальона и сказал ему: «Товарищ командир батальона! Хочешь, я убью всех дронов у тебя в районе?» Он, конечно же, хотел, поэтому ответил мне: «Заебись, давай». Вот так и я оказался снова на фронте. Причём, что называется, «конно, людно и оружно»: со своим оборудованием, со своей формой и со своим подразделением. Тут работать было уже проще, всю тактику мы заранее отработали на полигоне и сразу же начали кошмарить противника. Подобных подразделений больше нигде не было. Хвалёный российский РЭБ почему-то кладёт связь нам, а не противнику. У меня ещё намертво вырубался радар, а вот копте-рам вообще по фигу — летают, как летали.

Практически сразу стало ясно — там, где мы, практически до нуля снижается активность вражеских коптерщиков, а следовательно, и артиллерии. К моменту написания этих строк у нас шесть подтверждённых перехватов вражеских БПЛА и (возможно) одна уничтоженная команда украинских коптерщиков, которую мы засекли. Во всяком случае, перепахали тот район знатно, и там явно что-то горело. Постепенно мы втянулись и в другие задачи, уже не совсем дронобойщиц-кие. Внесли свой вклад и в оборону населённого пункта, где на тот момент находились. Чисто ради душевного спокойствия. Возникла и социальная нагрузка: к нам приходили все бесхозные звери населённого пункта, которых мы постепенно пристраивали в добрые руки.

Звери, кстати, играли большую роль в нашем фронтовом быте под Угледаром: они нас грели, потому что огонь-то разводить нельзя, его сразу засекают в тепловизоры. А у противника там были три танка-браконьера, которые, чуть что, выкатывались и разбирали наши позиции. Причём наша артиллерия просыпалась обычно часа через три после того, как танкисты отстреливались. Впрочем, это большой прогресс — первое время артиллерия начинала стрелять часов через 8–9 после обнаружения противника. Мы грустно шутили, что раньше удастся сбросить с копте-ра гранату в люк одного из танков, чем их вовремя накроет наша артиллерия. Хороший пример того, как это всё работает: на нашем участке стояла станция радиоразведки, которая сканирует воздушное пространство на 150 километров и вообще перехватывает до хрена чего.

Но её экипаж сначала докладывает в Донецк, из Донецка докладывают в Новочеркасск. Там принимается решение и дальше идёт по цепочке обратно. Думаю, о том, как меняется обстановка за это время, говорить не надо. При расстоянии в километр между этой электронной хреновиной и штабом батальона логистическое плечо выходит чуть ли не в тысячу километров.

Если честно, в работе нашей довольно мало героического. У меня даже каких-то особенных ярких воспоминаний не осталось от нескольких месяцев под Угледаром. Предполагаю, что со стороны наша работа и вовсе выглядит как забавы умалишённых: несколько мужиков сначала ставят на штатив хреновину, похожую на огромный мастерок, а потом в какой-то момент выбегают из кустов с пластиковым ружьём и начинают беззвучно стрелять из него в небо по не видимой никому цели. Местные наверняка считают, что у них под боком живут психи.

Боец тренируется обращению с противодроннын ружьём. Фото Дмитрия Плотникова.

Такое и вспоминается, в основном смешное. Например, как мы при обстреле, когда накладывали буквально к нам во двор, выбегали из дома и все трое по очереди впечатались в перекрытие. Или как мои бойцы убивали курицу. Захотелось мне, значит, поесть бульончика, и я отправил этих детей каменных джунглей решать задачу по добыче курятины. Для начала они попытались её задушить. В какой-то момент они решили, что добились успеха, но у курицы было другое мнение — она проснулась и начала от них убегать.

В результате они отрубили ей голову с помощью ножа и кувалды. Весь процесс убийства и потрошения занял около полутора часов. Впрочем, понять парней я могу. Сам бы не смог убить курицу, потому что люблю животных. Баранов только не люблю после одного тяжёлого периода в жизни.

Может быть, конечно, просто притупилось восприятие. С кампании 2014 года у меня осталось множество воспоминаний, она вообще была богата на какие-то дикие и смешные приколы. Кто-то скажет, что тогда была анархическая вольница, которая сейчас исчезла, но я с этим не соглашусь. Анархическая вольница у нас всё ещё есть, и это залог нашей победы. Всегда, когда у нас пытаются построить иерархическую систему, то выходит страшная херня. А вот когда инициативу отдают на места, то начинаются движняки. Главное отличие 2014 года от того, что происходит сейчас, — это то, что воинские подразделения были одновременно политическими группировками. Но и сейчас мы неизбежно к этому вернёмся, причём в процесс вовлекаются и регулярные воинские части. А что им ещё делать, у них воюет уже третий состав, потому что первый убили, а второй запятисотился[55].

В нашем посёлке сидел командир морпехов, у которого контракт закончился пару месяцев назад, и он продолжает воевать уже просто потому, что потому. Ну это ладно, лирическое отступление.

Вообще, наш пример показывает, что главное — энтузиазм, а от Минобороны нужны только самолётики и ракеты. Правда, иногда и тут получается справляться самостоятельно. К примеру, у нас есть одна техническая приблуда, которую рассекретили только в 2019 году. Как мы её получили? Нашли. В заброшенном помещении, где жил личный состав одной из российских бригад. В помещении была куча говна, мусорные пакеты, кошка окотилась и использовала кофр от секретной приблуды как стеночку своего кошачьего домика. Заглянув внутрь, я понял, что это такое, взвалил себе на хребет 27 килограмм и дал по тапкам. Примерно таким же образом у нас появились два собственных миномёта. Причём изначально у нас не было к ним мин, они во всей округе тогда закончились как явление. А если и удавалось что-то найти, то это выглядело как куски ржавого говна с оперением. Но не имей сто рублей, а имей сто друзей — несколько звонков, и мне с погрешностью в один метр указали точку, где лежали великолепные болгарские мины завода «Арсенал», брошенные хохлами при отступлении. Правда, тащить их пришлось практически с Соледара, но кто обещал, что будет легко?

Главное, что я хочу донести своей историей, — это то, что нужно самомобилизовываться, идти в нормальные подразделения или даже создавать их. Я вообще не военный человек по складу характера, однако мне это удалось. На мой взгляд, ситуация у нас развивается по сценарию Ирано-Иракской войны, где боевые действия на протяжении девяти лет шли плюс-минус на одних и тех же пяти километрах. Будут ещё волны мобилизации, и коснуться они могут практически каждого. Почему я так думаю? У нас была весна с сожжёнными колоннами, были лето и осень, которые дали массу опыта для осмысления, но вот осмысления этого опыта я не вижу. Это всё растёт из классики времен Советской армии: у нас были старые «Уралы», противогазы, и нам нужно было высрать что-то вроде учений. Ну да, я очень хорошо это себе представляю — хохлы закидывают нас зарином, а бойцы в защитных костюмах моют технику. Когда я вижу тренировки мобилизованных, мне это напоминает подготовку камикадзе, то есть ты должен выйти и разок стрельнуть куда-нибудь, на этом твои полномочия всё. Поэтому — самомобилизовывайтесь!

КАПИТАН БЕРЕГ

Андрей «Фунт» Никитин, доброволец, журналист, шоумен, участник ТЫЛ-22

Кто в эпоху декаданса не шлялся за закладками — у того нет сердца, а кто шлялся — тому в эру СВО сам Бог велел заниматься разведкой по открытым источникам. Что я и делал, стоя на морозе посреди освобождённого села. Задача: понять, принадлежит ли та «Газель», которая стоит передо мной, Капитану Берегу. Я открыл его телеграм-канал, нашёл фото на фоне «Газели» и сравнил. Сомнений не осталось — совпадали форма буквы Z на борту и характерный цвет. Это она, а следовательно, здание, возле которого она стоит, — ставка Капитана Берега. Он здесь.

В обшарпанную дверь ставки я долбился минут пятнадцать, прерываясь на перекур. Наконец внутри здания что-то затопало, после чего некоторое время пыталось справиться с замком, и справилось. Дверь открыла женщина.

Это была Малышка Пэрис — жена Капитана. Спросонья она попыталась казаться любезной и приветливой, но тщетно. Выражением лица, позой и одеждой она мучительно напоминала Фашиста из «Брата-2», который отворил дверь своей берлоги непрошеным гостям в соответствующей сцене фильма.

Я обнял Малышку и представил ей своего спутника — совсем юного русского еврея Бакса, похожего на изобретателя ядов. Пэрис я знал с 2003 года — история наших совместных приключений настолько полна чудес, что однажды об этом сделают кино, и это будет первый в России гламурный панк-триллер. С преувеличенным кокетством она обозначила досаду, что выглядит заспанной и всклокоченной. Я предсказуемо парировал, что именно в этом образе она особенно очаровательна, и мы втроём направились, наконец, в ставку Капитана.

Село было зловеще пустынным, и ставка выглядела как единственное в округе убежище, где человеку рады. Шелтер. Берлогу Фашиста она напоминала не меньше, чем Малышка Пэрис — самого Фашиста. Повсюду «эхо войны» — тубусы от противотанковых ракет, боеприпасы, россыпь магазинов, трофеи. Среди потолочной живописи ручной работы я заметил парочку рун — когда-то здесь бывал «Айдар» или ещё какие-то ультраправые хохлы. Живопись новые обитатели не замазали — может, из-за уважения к культурному пласту, а может, от лени.

Апартаменты Берега встречали посетителя флагом организации «Хезболла», железным дровосеком ручной работы с шапкой-пуштункой на голове, югославским стеллажом с экзотическими разновидностями ближневосточного алкоголя, гигантской параболической антенной, рюмками из артиллерийских колпачков, несколькими единицами стрелкового оружия, спектрометрами, арабскими сигаретами, персидской колой и прочими бесконечными артефактами, какие и должны украшать мужское логово. Капитан кинематографично вылез из ниши, в которой стояла его кровать, — заспанный, но безумно довольный моим приездом. Берег при любой встрече радовался так, будто вы не виделись лет десять, даже если вы виделись позавчера. Он обладал совершенно детской любовью к жизни — способностью удивляться и восхищаться буквально всем, чем только можно, причём каждый раз словно впервые. «Ух ты, автомат Калашникова, мммм! О! Вискарь? Ваааау! Да ладно — солнышко выглянуло? Офигенно!» Вот и сейчас — осипший и неотдохнувший — он сиял от моего появления, словно я котик, который только что родился и пропищал своё первое «мяу!» у него на глазах.

Капитан Берег — основатель и командир тактической группы «Сурикаты», первого и лучшего антиБПЛА-подразделения ЛДНР. В переводе с военного — главарь весёлых и отбитых чудовищ, которые весной 2022 года первыми начали разгуливать по фронту с футуристичными антидроновыми ружьями, удивлять ими повидавших всякое солдат и зачищать небо от украинских коптеров. Тогда почти никто ещё не знал, что так можно — взять Большую Чёрную Хреновину и прогнать ей вражеский дрон, а то и заставить его совершить аварийную посадку, после чего триумфально затрофеить. Это выглядело как загадочный фокус, и к Берегу мы приехали этим фокусам учиться, чтобы потом внедрить у себя в полку.

— Сегодня у меня увал, а завтра поедем на боевые, — прорычал Капитан Берег и таким образом распланировал ближайшие двое суток. Доведя информацию, он скомандовал Малышке Пэрис достать из стеллажа бутылку особенно хорошего ливанского виски, быстро сходил умылся, деловито расселся за капитанским столом и, постепенно просыпаясь, начал теоретическое занятие, на котором объяснял нам суть работы дронобойно-го оборудования. Русский еврей Бакс задавал умные вопросы, а я дополнял их вопросами глупыми, которые в нашем деле гораздо важнее: всё должно быть понятно даже конченому кретину или гуманитарию вроде меня. Малышка Пэрис приносила лёгкие закуски, я старательно записывал в тетрадь новые сведения, но в конце концов беседа логичным образом переключилась на выяснение, как у кого дела. Берега я не видел с 2019 года.

За это время Капитан успел набедокурить в России, что вынудило его уехать и скитаться вместе со своей Малышкой по Южному Средиземноморью. Надо сказать, этот ареал обитания вполне подходил его внешности, как бы совмещавшей в себе черты всех средиземноморских народов сразу. Русскими у него были глаза, но с другой стороны — глаза и делают внешность человека русской. Даже негру достаточно год пожить в России, и глаза его становятся русскими: озорными и мудрыми. Смотришь в них, и сразу ясно: наш негр, русский.

— Куница! Я завтра на боевые. Машина у нас как, готова?

— Да, но комендачи стали жестить.

Типа не будут больше пускать тачки на белых номерах через блокпосты, — боец Куница приехал с передовой.

— Чего, блядь?

— Ну вот так. Только чёрные номера должны быть, военные. На гражданских нельзя. Еле договорились, когда обратно ехали.

— Это с чего? Типа Россия пришла? Порядок?

— Ага.

Берег усмехнулся:

— Отлично. Узнай тогда, где изготовить номера, сделай чёрные, и на них пусть напишут по-арабски вязью «Русские солдаты».

Перед войной Берег жил в Ливане. Когда началась война, он — по гражданской специальности будучи пиарщиком — яростно принялся за информационные операции против украинцев. Это была его стихия, и Капитан победоносно злорадствовал, глядя, как враги ведутся на его вбросы и начинают вести себя, словно безответно влюблённые подростки с подвижной психикой — глупо и самоубийственно. Гоняться за несуществующим десантом, едва ли не снимая для этого войска с фронта. Убивать друг друга в перестрелках, принимая за москалей. Паниковать при виде нарисованных на стене красных точек, которые якобы являются тайными знаками русских диверсантов. Капитан фонтанировал идеями, от каждой из которых врагам было унизительно и больно, и воплощал их с жестоким азартом.

Заодно Берег популяризовал букву Z, превратив её из тактического знака для военной техники в общегражданский национальный символ. Кроме того, этот сумасшедший заявился на проукраинский митинг в Бейруте, где радостно рассказывал собравшимся хохлам, как ему доводилось мочить этих самых хохлов в славном 2014-м, после чего сам организовал митинг пророссийский, и даже пытался пролоббировать участие в нашей войне добровольцев из «Хезболлы».

Все эти импровизации были для Капитана органичной повседневностью. Так, работая политтехнологом в Центрально-Африканской Республике, он однажды додумался организовать там конкурс красоты среди местных (не знаю, как он обосновывал необходимость проведения подобного ивента перед кураторами или кто там заплатил за этот софт-пауэр). Судьба победительницы мне неизвестна, но я о ней почему-то догадываюсь. В конце концов — на Лимоновских чтениях в Донецке Берег, увидев, что происходящее по уровню драйва напоминает афте-пати Грушинского фестиваля, вышел на сцену и перевернул игру, устроив лучший перфо-манс 2022 года: задушевную беседу под водку с настоящим черепом уничтоженного украинского солдата. Наши перепугавшиеся официалы на следующий день забавно клекотали в своих телеграм-каналах и вынюхивали, куда успела просочиться видеозапись выступления, а потом сурово требовали её удалить.

С «Хезболлой», увы, не сложилось, но самому Берегу, к его удовольствию Си неудовольствию Малышки Пэрис, только-только распробовавшей оседлый образ жизни в Ливане), наши компетентные органы наконец позволили вернуться на Родину повоевать. Он заступил на службу и через некоторое время организовал команду дронобойцев. «„Майор Берег" — звучит, как будто это просто какой-то фээсбэшник из дешёвого романа про фээсбэшников, а скажешь „капитан Берег" — сразу представляется удалой пират. Поэтому я не хочу, чтоб меня повышали в звании», — так он говорил.

Из Ливана Берег привёз на Луганщину флаг «Хезболлы», экзотический алкоголь, моду на пиво с лимоном, знание арабского и дух авантюризма.

— Никто ничего про эти дронобойки толком не знает, Фунт. Готовься всё тупо пробовать на авось и колхозить из подручных средств хоть что-то, — Берег продолжал лекцию, параллельно показывая, какое странное применение «Сурикаты» собираются найти параболической антенне. Рядом на столе валялся приделанный к системе охлаждения и какой-то доске шуруповёрт — инсталляция обещала стать кустарным антидроновым ружьём, но пока что была похожа на плод творчества душевнобольных. Легендарное дронобойное подразделение выглядело бандой авантюристов, ей же и являлось, и при этом работало настолько хорошо, что «Сурикатов» старались не отпускать с позиций — после их появления в окопе с дронобойкой украинские дроны переставали летать в радиусе километра.

Убедиться в этом на практике мне предстояло завтра, а сегодня мне предстояло продолжить вечер в городе Стаханове. Там у Берега был его любимый бар, где он предпочитал отдыхать. Малышка Пэрис хотела поехать с нами, но Берег наказал ей остаться в ставке — нам необходимо было выпить коньяку в мужской компании. Иначе говоря, Капитан предлагал Пэрис не ехать на вечеринку, а Пэрис очень, очень, очень не любит, когда её не зовут на вечеринку.

Между безумной парочкой возникла прогнозируемая дискуссия на повышенных тонах, во время которой я, согласно плану Берега, должен был вместе с Баксом незаметно улизнуть на улицу и завести Шевиниву (накрытая масксетью, она стояла в соседнем дворе). Дальше уже Берег должен был покинуть ставку под благовидным предлогом, подсесть в машину и вместе со мной быстро удрать. Вероятность того, что Малышка Пэрис устремится в погоню на «Газели», полностью исключалась — ключи от неё Капитан предусмотрительно спрятал.

План сработал — все планы, придуманные Берегом на ходу, всегда работали. По раздолбанной дороге, где не было ни единого фонаря, мы неслись в Стаханов, оставив бедную Малышку скучать. В машине Берег включил группу «Звери» — «Это наша молодость, Фунт!» — и музыка была выбрана совершенно правильно. Кромешная тьма, колдобины, по краям дороги дикорастущая зелёнка, в машине три мужика в пыльных военных шмотках. «Ярко-жёлтые очки, два сердечка на брелке». В такие моменты не страшно, что тебя из засады изрешетят вражеские диверсанты — жизнь настолько прекрасна, что можно и погибнуть. Кому слишком страшно погибать, того что-то фундаментально не устраивает. Меня устраивало абсолютно всё.

«Такие, как я, живут один час, запомни меня таким, как сейчас» — ближе к концу альбома «Зверей» показалась цивилизация.

Мы остановились на её окраине и с абсолютно ковбойским видом зашли в бар, где нас ждал коньяк, закуски, хмельная беседа старых приятелей и, конечно же, деликатное, но зоркое наблюдение за местными женщинами. О, луганские женщины. Нет в жизни более манящего сценария, чем погубить себя, спутавшись с роковой красавицей из ЛНР. У Берега однажды почти получилось, чему я искренне завидовал, и желал повторить, только уже доведя дело до конца. Короче, чего я жеманничаю — я сидел пьяный, болтал с Капитаном и пялился на баб. Идиллия прервалась минут через сорок.

Мимо нашего столика, прихрамывая, прошёл бывалый вояка, глянул на алкоголь на столе, потом на меня и едва заметным жестом смахнул со своего плеча воображаемый погон. Комендатура подтянулась сразу.

— Таварыш ваенный, Вы в форме, пачы-му алкаголь употрэблаете?

То не бородатый, но безусый комендач говорил с Берегом. То было ледяное дыхание порядка, градус за градусом морозившего Великую Луганскую Вольницу, которую бравый капитан пестовал с 2014-го и которой отдал лучшие годы своей жизни. Республика интегрировалась в Российскую Федерацию, интеграционные процессы разворачивались медленно, но неумолимо, и мы с Берегом — хмельные и счастливые от того, что наконец удалось повидаться на войне, — рисковали пасть их случайными жертвами. Берег сделался сердитым от происходящего и принялся огрызаться на кавказских комендачей в том духе, что в этом кабаке он пил коньяк по форме и даже с оружием в те ещё времена, когда родители этих комендачей щемились от наших пацанов в горах Кавказа в зоне КТО. Чтобы не довести до беды, я выбрал роль доброго полицейского, точнее — наоборот, задержанного:

— Нам завтра на боевые. Мы же не нарушаем порядок, нормально себя ведём. Спокойно выпьем — и спать. А если вы нас примете — тогда мы не выспимся. А нам на боевые. Зачем оно вам?

— А ты сам пачыму в формэ и выпыл?

— Это не форма.

— Как нэ форма? Эта кофта ваен-ная. Камуфлаж.

— Её же не по военнику продают — пошёл да купил, — стараясь быть дружелюбным, я достал из нужного кармана паспорт, а из его обложки — пресс-карту, позволяющую мне работать в зоне боевых действий. Поняв, что в деле пресса, кавказские комендачи смягчились. Я наплёл, что приехал снимать работу дронобойных подразделений, а русский еврей Бакс — это якобы стажёр, которому пресс-карту ещё не выдали. Комендачей это устроило, и, пользуясь гражданским статусом, я продолжил пить коньяк. Берег демонстративно присоединился:

— А забирайте на подвал. Желательно вообще на сутки. Мне похуй. Хоть высплюсь, наконец.

В речах Капитана вдруг прорезались нотки усталого отчаяния, ему совершенно несвойственные.

Комендачи:

— Как вы абратна паедытэ? Вы нэтрэзвые.

Берег:

— Да заебали вы, я сто раз тут ездил, сяду за р…

Я (закрикивая Берега и обильно жестикулируя):

— Да щас наберём нашим, за нами доедет пара человек, оба водители. Трезвые (хлоп ещё коньяку).

Комендачи (Берегу):

— Ты чего грубыш?

Я:

— Да ладно вам, дайте выпить капитану, сейчас уже за нами выедут и поедем домой, всё нормально (хлоп).

В конце концов, мне удалось (хлоп, хлоп, хлоп) обаять комендатуру — они сделали вид, что поверили, будто за нами кто-то приедет. Мы вместе покурили на улице, и они уехали на своём пикапе восвояси. Коньяк к концу переговоров был нами допит, что абсолютно естественно — что это за переговоры такие, если не допит коньяк.

Дальнейшие события обернулись притчей, которую следовало бы включать в обновлённый общевойсковой устав, а то и военную доктрину Российской Федерации — в том разделе, где говорится о единоначалии. Проводив глазами пикап комендатуры, мы устремились к своей Шевиниве, а дальше между мной и Берегом возникла совершенно лишняя дискуссия. Берег настойчиво предлагал грузиться в тачку и ехать немедленно. Я же полагал, что следует выждать, когда комендачи совершенно точно уедут подальше, и только после этого сниматься самим. Мы спорили несколько минут, и за руль Капитан Берег сел ровно в тот момент, когда пикап ехал по дороге обратно.

Завидев происходящее, комендачи свернули к нам на стоянку, приказали никуда не ехать и заглушить мотор. Мы могли бы уехать сразу, по схеме Берега, а могли бы, повинуясь моему плану, спокойно подождать на свежем воздухе. Но мы не сделали ни того, ни другого, приняли половинчатое решение — и теперь нам предстоял второй раунд переговоров с комендатурой. Перспектива спать на подвале становилась всё менее призрачной, тем более, что Берег вошёл в раж и продолжал назойливо и даже с некоторым упоением сам требовать у комендачей именно этого.

Подробностей второго раунда переговоров я (хлоп, хлоп, хлоп) не запомнил. Я лишь хвастливо замечу, что кончились они вот как: добрый задержанный журналист вспомнил волшебную фразу «Кто у вас здесь старший?», произнёс её, отвёл этого старшего в сторонку, поговорил — и уже через несколько минут старший сел за руль Шевинивы и повёз нас домой. Сзади ехал пикап сопровождения.

Мы нагло соврали, что ехать всего ничего. Старший впился глазами в дорогу, а руками — в руль и, чертыхаясь, пёр в неведомую ему чёрную бездну. Берег по дороге продолжал испытывать судьбу, ставя в пример старшему — кавказцу-сунниту — ливанскую группировку «Хезболла»[56]. «Шиизм поприкольнее, я изучал, он более тру». «Хезболла бы тут навела порядок». «У них всё эстетичнее гораздо, приятно посмотреть». Я пытался сменить тему, предлагал поставить музыку, вклинивался с идиотскими вопросами старшему в духе «сам откуда будешь?» (а то мне непонятно, ага) — бесполезно. Берег со своей «Хезболлой» и шиитами лез напролом, и я был не в силах обуздать внезапно проснувшуюся в нём тягу расцвечивать реальность. Старший остановил машину посреди кромешной тьмы, сзади остановился пикап, и я на всякий случай приготовился к самому паскудному развитию событий, теперь уже пожалев, что не взял автомат.

— Ладно, биля. Садысь за рул, дал-шэ нэ поеду, ну на хуй, тэмно пыздэц.

Не то сунниту просто надоело пилить чёрт знает куда в полной темноте по бесконечным рытвинам, не то он слился, чтобы не вступать в богословские споры об эстетике «Хезболлы», которые кончились бы понятно чем, а вероятнее всего — и то, и другое. Пригласив Берега «за рул», старший поспешил попрощаться, пожелав нам доехать без приключений. Мне с трудом верилось, что так будет, но каким-то чудом случилось именно так.

Пэрис встретила нас очень злая. Просто свирепая. Я попытался забрать свой автомат, лежавший в апартаментах Берега, и уйти спать, но Малышка остановила меня, обвинила в ренегатстве и в сердцах приказала разоружиться. План Берега по её сливу она пронюхала, но сердилась на меня из-за того, что я не принял её сторону и слинял, а должен был убедить Капитана взять её с собой. Я не в силах был противиться Пэрис, которую не позвали на вечеринку, к тому же решение не брать её было правильным. Ни одна бумага не вынесет того, что могла бы наговорить взвинченная Малышка бородатым комендачам, которые хотят забрать на подвал её мужа. Какая уж там «Хезболла».

Я заговаривал беснующейся Пэрис зубы, оттягивая момент своего в высшей степени абсурдного разоружения. По ходу перебранки я представил, что, отобрав автомат, Пэрис поведёт меня на подвал принуждать к лояльности, что вызвало в моём богатейшем воображении слишком много причудливых мыслей. Я заулыбался, чем ещё больше рассердил Малышку, окончательно вошедшую в режим Drama Queen.

На моё счастье, в апартаменты вломился Капитан и увёл бестию на примирительную беседу. Воспользовавшись моментом, я прокрался в выделенную нам с русским евреем Баксом конуру с двухэтажными нарами, свил на нижней полке кокон и спрятался в него спать, намотав на руку ремень от автомата. Нельзя меня разоружать. Завтра на боевые.

***

Подъём Капитан протрубил в шесть утра — в половину седьмого мы должны были сниматься. Ехать предстояло на сурикатовской «Газели» — той самой, что я опознал. Мы натянули на неё маскировочную сеть, сложили броню в кузов и туда же отнесли какого-то здоровенного железного осьминога. Берег объяснил его предназначение расплывчато: «выжигатель мозгов».

Осьминог появился у Берега ещё летом, когда «Сурикаты» работали под Угледаром. Он валялся в одной из полуразрушенных хат в Никольском среди руин. Рядом сидело двое россиян, которые не проявляли к осьминогу ни малейшего интереса, унижая эту серьёзную штуковину своим полным безразличием, словно перед ними металлолом. После непродолжительных переговоров они позволили Берегу забрать осьминога с собой. Это оказалась недешёвая купольная система РЭБ[57]. Осьминогу долго не находилось применения, но сегодня, наконец, мы должны были его установить.

Баксу выдали автомат и четыре магазина, мы позавтракали пельменями и отправились в долгий путь на фронт под Кременную.

На Луганщине нет моря, зато ей повезло с пейзажами. Они почему-то гораздо более величественны, чем в ДНР. Кроме того, в республике меньшая плотность населения, и путь часто пролегает по довольно диким местам, отчего возникает ощущение сафари и кажется, что вот-вот встретишь льва или жирафа. Светило утреннее зимнее солнце, небо было ясным, я беспрерывно курил в окно и любовался пятнистыми от редкого снега полями, похожими на зимний мультикам, полностью разрушенными войной посёлками и холмистой степью. Мы мчались по некогда мятежной и анархической республике, которой предстояло стать взрослой и превратиться в полноценный регион Российской Федерации, и, перебивая друг друга, вспоминали великий 2014-й. Тогда я впервые попал на войну.

С войной меня познакомил Капитан Берег — он умел привнести в жизнь любого человека новые сюжеты (впрочем, позже я как бы в ответ познакомил Берега с Малышкой Пэрис, и счёт стал 1:1). Я тогда работал в журнале «Спутник и Погром». Нас свёл мой главред Егор Просвирнин, чтобы Берег, опытный отморозок, сопроводил меня на войну с гуманитаркой, которую собрали наши читатели. Луганск, куда мы везли помощь, уже был столицей ЛНР, но в целом границы народных республик оставались расплывчатыми, а линия фронта местами вообще условной. Границу между Россией и ЛДНР хохлы к тому моменту почти перерезали — осталась лишь узкая ниточка через Изварино. По ней мы и проскочили сквозь обстрелы и засады, добравшись в ночи до Луганска.

Заселяясь в отель, мы забавно пытались пронести туда оружие — будто алкоголь на школьную дискотеку мимо завуча: у Берега за спиной висел СКС[58], я шёл строго справа от Капитана и бездарно прикрывал собой предательски торчащий из-за его плеча ствол, чтобы женщина на стойке ресепшена его не заметила. Замысел был безобразно наивен и, разумеется, провалился. Комендатура приехала к нам через 15 минут, да так и осталась в нашем номере до утра — пить бехеровку, знакомиться и обсуждать разгорающуюся войну. Такая была на Луганщине комендатура в те волшебные революционные времена.

Спать Берег лёг на соседней со мной кровати и нечаянно направил на меня пистолет, предварительно отработав из него по неким воздушным целям с балкона гостиницы. На просьбу переложить пистолет Капитан ответил решительным отказом. Отказ мотивировал тем, что у него высокая культура обращения с оружием. В качестве доказательства — убрал гранату в тумбочку. Словом, с Капитаном всегда было весело, а на Луганщине — красиво, и так же всё было и теперь, спустя восемь лет.

Группа «Звери» к нашему утреннему путешествию уже не подходила, и Берег включил плейлист старого доброго западного хард-рока. «Your love is like bad medicine, what I need» — мы проезжаем по переправе, наведённой рядом с живописно уничтоженным мостом через небольшую речку. Между валяющимися в воде каменными глыбами и кусками льда по-весеннему бегут ручьи, хотя на дворе середина января. За рекой остались холмы, чем-то похожие на уменьшенную копию сараевских, на холмах этих — стоят полуразрушенными когда-то роскошные и уютные отели, и я не в силах не поснимать эту красоту на память, хотя на берегу стоит блокпост и снимать нельзя. Сделав небольшой крюк через Северодонецк, похожий на одно большое панельное пожарище, мы свернули на дорогу, ведущую к Кременной.

Километров за пятнадцать до города стало ясно, что бои тут серьёзные. Вдоль дороги в лесопосадках всё чаще прятались танки и артиллерия, повсюду шныряли военные «Уралы» и КамАЗы, а российские блокпосты начали появляться с настолько неприличной частотой, что создавалось впечатление, будто это специальная социальная программа по трудоустройству мужчин до 50 лет. Наконец, мы добрались до прифронтовой распола-ги «Сурикатов» в Кременной. В дверях меня внезапно встретил мой давний читатель из Чебоксар, с которым мы странным образом стабильно пересекались раз в год при самых чудных обстоятельствах, и всегда случайно. Оказалось, он тоже служит у Берега в «Сурикатах» — чему я, кстати говоря, совсем не удивился. Читатель заматерел и был абсолютно доволен всем, что происходит в его жизни — чего нельзя было о нём сказать во все наши предыдущие встречи. Вместо имени он обзавёлся позывным Питон, по солдатской традиции заботливо напоил меня кофе перед поездкой на передовую, и пока я его пил — принялся разбирать АКМ[59], который неизвестно где умудрился напетлять. Кофе был отменного качества и вставил, как нужно. Немного отдохнув с дороги, мы выгрузили осьминога, нарядились в броню и поехали на позиции.

Войну я до этого пробовал в основном в полях и маленьких сёлах — все они очень похожи на всей освобождённой территории от Луганска до Херсонщины. Теперь Господь подарил мне великую радость — оказаться на войне в заповедном сосновом лесу под Кременной. После блокпоста на выезде из города надо было проехать некоторое время по дороге, идущей сквозь лес, а затем свернуть в него и попасть в атмосферу сказочного квеста из детства.

Высокопарно выражаясь, это было Царство Войны. Всё живое и рукотворное здесь существовало только затем, чтобы воевать. В полях или сёлах не так — всегда виднеется какая-нибудь хата, дорожный знак, мост через речку, линия электропередач, телевышка, да просто кукурузные поля до самого горизонта: смотришь на эту кукурузу, и словно никакой войны и нет. Глянешь на уходящую вдаль дорогу и знаешь — там через 10 километров уже ближайший тыл, а через 40 о войне не напоминает вообще ничего.

Лес под Кременной, наоборот, состоял из войны полностью. Он был густ, и это не позволяло зародиться крамольной мысли, будто бы отсюда можно выйти в какой-то иначе устроенный мир. Всё было изрыто окопами вдоль и поперёк, плотность людей, машин и сооружений — как в столице Бангладеш. По всему лесу — протянуты по земле провода, и протянули их, потому что так надо для войны. Верхушки многих сосен были посечены, поэтому под любой минимально густой растительностью обязательно стояла техника, и стояла только потому, что требовалась для войны. Всё вокруг принадлежало и подчинялось исключительно войне и жило строго по её правилам. Всё, что появлялось среди этих сосен, автоматически становилось частью организма войны, и никакого другого предназначения не имело. Если человеку было больно — это он был ранен в бою, и никак иначе. Не упал с велосипеда, не покусала собака, не уронил на ногу холодильник — всего этого здесь не могло случиться, источником травмы и боли мог быть только боеприпас. Смерти — тоже. Никто здесь и не рождался, и родиться не мог, как не было тут и женщин. Понятие «человек» ограничивалось боеспособным мужчиной, а появлялись на свет они сразу взрослые, вылезая из чрева грузовика, микроавтобуса, бронетехники или легковушки на которой приехали. Это заодно обессмысливало и понятие «пола» — когда он всего один, обозначать его избыточно. Царство Войны населяли божьи твари с мужской анатомией, каждая секунда существования которых была целиком посвящена единственному занятию: воевать.

Звуки изменились, став несколько металлизированными: казалось, что из металла или с его примесью сделано всё. Снег вместо того, чтобы хрустеть, лязгал. Поверхность куртки стала напоминать наждачную бумагу. Сигареты имели привкус железа. Поменялось зрение: лёгкие визуалы — как на самом-самом входе в ЛСД-трип — сочетались с предельной концентрацией, словно ты контролировал каждый атом. Собственно, по силе впечатлений и уровню изменённости сознания войну в лесу под Кременной и можно было сравнить с крепким кислотным сеансом микрограммов на триста.

Берег припарковался под одной из сосен.

Мы спешились, дальше надо было пройти пешком метров 700. Где-то недалеко прилетало — работал украинский танк, — и мы ускорили шаг, но из бли жайшего окопа нас окликнул чеченский акцент:

— Машину переставь. Не ставь тут машину. Убери поглубже.

Берег пошёл обратно, скомандовав нам с Баксом:

— Пиздуйте к ним в окоп, ждите меня там.

Мы с Баксом отправились в окоп, где от танкового обстрела прятались ахматовцы.

В окопе было тесновато.

— Кто такие?

— 123-й полк Народной милиции ДНР.

Чеченец некоторое время обрабатывал в голове информацию, судя по всему, вспоминая географию народных республик, а вспомнив, изменился в лице, сделавшись подозрительным:

— ДНР? А тут чего делаете?

— Приехали дронобойству учиться.

— Чему-чему учиться?

Чеченские военнослужащие ведут наблюдение. Фото Дмитрия Плотникова.

— Дроны сбивать. Антидроновыми пушками. К Сурикатам.

— К кому?! Какими пушками? Каким Сурикатам?

Я понял, что с точки зрения чеченца несу кромешную ахинею. Украинский танк затих, словно подслушивая, чем кончится беседа. Я собрался:

— Четвёртая бригада ЛНР, взвод антиБПЛА. Позывной командира — Берег. Приехали к нему.

Это он поехал машину переставлять. Приказал ждать тут. Сейчас вернётся, и мы уйдём, у нас вон там позиции.

— А лента твоя где?

— Чего? Какая лента?

— Какая-какая. Красная! — чеченец показал на красный тактический скотч, намотанный у него на рукаве. Мы с Баксом его намотать забыли, но красный скотч был почему-то намотан на прикладе моего автомата.

— В спешке собирались, не намотали.

— А на автомат намотать успел?

— Такой выдали.

— Документы давай.

Я не представлял для чеченцев никакой опасности, но парни явно нервничали — танк их знатно напугал, а я всё ещё выглядел подозрительно странным идиотом. Я показал свой военник ДНР и начал щебетать без остановки, забирая внимание и рассказывая, как дела у нас на фронте (кажется, нечто подобное я уже делал буквально вчера). Дело в том, что у русского еврея Бакса никакого военника не было.

— У вас тут лес, красиво. У нас поля одни, да деревни нищие на освобождёнке. Домов целых под Угледаром уж не осталось почти.

Но, конечно, у вас сильнее гораздо пиздорез.

Мы вот у себя… — пока чеченец изучал мой военный билет (где, к слову, про антиБПЛА ничего сказано не было и не могло быть сказано, ведь военной специальности такой официально не существует), я пытался завязать беседу с остальными чеченцами старым, как мир, способом «а вот у нас в полку был случай», пока не понял, что занимаюсь чепухой, ведь у меня с собой есть командировочный лист. В нём написано, куда я еду, зачем и к кому. Его я и показал, после чего вопросы ко мне исчезли.

— Тут танк постоянно шмаляет, аккуратнее. Говорят, «Леопард». Немецкий. Немцы им поставили их уже. А вон там заминировано, не ходите, — чеченцы рассказывали нам, куда мы попали, а заодно предложили перекусить. Я вежливо отказался, сославшись на то, что нас только что кормили, и открыл топливо войны — «Ред Булл». Я и раньше пил его неистово, а на войне он порою был единственной жидкостью, которую я потреблял за день. Я мог бы стать амбассадором «Ред Булла», постоянно с ним фотографируясь в различных околовоенных декорациях, если бы только у фирмы-производителя была правильная позиция по СВО.

Берег вернулся:

— Шо тут у вас, нормально всё?

— Да, нормально. Тихо пока.

— Погнали, идём за мной строго, мины могут быть.

Мы поблагодарили чеченов за гостеприимство, вылезли из окопа и ушли.

— Ахмат — сила! — крикнул кто-то вслед.

— Слава России! — ответил я.

Украинский танк, по счастью, не проснулся. По пути на наши позиции Капитан Берег ругался, что не любит войну зимой из-за обилия слоёв одежды. «Старый уже, устаю. Вот летом заебись, вышел налегке — и сил полно». Я возражал ему в том смысле, что летом хочется купаться, жарить на костре мясо, наслаждаться солнцем — проще говоря, жить, тогда как зимой холод, хмарь и темень, из-за чего жить хочется уже не так сильно, а значит, можно и повоевать. Берег парировал, что жить ему больше всего хочется как раз на войне. За этими разговорами мы скоротали время и добрались, наконец, до Сурикатов.

Расчёт стоял в окопе среди прочих бойцов. Это были первые дронобойцы Берега, вписавшиеся в его великую авантюру. Он их называл «золотой состав», а ещё — «чудовища». Нацболы Серёга Демидов и Миша Боровских — долговязые балагуры — были дуэтом и на службе, и по жизни. Духовные сиамские близнецы.

— Короче, показывайте Фунту с Баксом, как у вас всё работает, а я пойду тренировать снайперскую лёжку, — сказал Берег и ушёл в блиндаж. Чудовища показали мне, как собирается обнаружитель, с помощью которого в небе можно дистанционно найти вражеский дрон, как он работает, как нужно дрон искать и, наконец, как функционирует антидроновое ружьё: из чего состоит, как им пользоваться и какие у этого процесса есть тонкости. Тонкостей было достаточно, но если их опустить — со стороны борьба с дронами напоминала скорее не охоту на птиц, а рыбалку. Смотришь на экран анализатора, ждёшь, когда клюнет, и подсекаешь добычу ружьём — а там как повезёт. Если не повезёт совсем — добычей окажешься сам.

Ружьё очень легко пеленгуется, а дронобойцы портят противнику слишком много планов, поэтому их стараются убить при любой возможности.

— Сегодня скучно, Фунт, надо было позавчера тебе приезжать. Сейчас уже хохлы к нам даже не суются на своих дронах.

Знают, что не долетят.

Мы стояли в окопе высотой чуть больше человеческого роста. Окоп пролегал вдоль двухполосной дороги, рассекавшей лес, — метрах в пятидесяти от неё. Сразу через дорогу лес продолжался, и там были уже украинские позиции. Кроме того, хохол стоял и в «нашей» части леса чуть дальше, метрах в 500–700 от нас на девять часов. На этой позиции Сурикаты работали третий день. Над нами, а также по нам, не переставая, летело всё, что можно вообразить. Летели мины разных калибров, с характерным раскатистым лязгом вспахивая лес. Летели гранаты, перелетая куда-то к нашим соседям со следующих линий окопов. Летели танковые снаряды, один из которых однажды ляпнул неподалёку и контузил антенну, но не причинил ни единого увечья бойцам. С нашей стороны, к тому же, летала наша авиация, урабатывая лес, занятый украинцами, — от её снарядов ощущается какая-то по-особому зловещая вибрация, словно земля не только дрожит вверх-вниз, но и слегка раскачивается в стороны и по кругу. Короче, летать тут могло всё, изначально для этого так или иначе приспособленное, и летало оно повсюду. Не летали лишь украинские дроны. Я изучал переключение режимов работы антидроновой пушки, когда по нашему окопу началась, наконец, стрельба.

Сняв пушку с предохранителя, я понял, что:

— в окопе почти никто понятия не имеет, что это за хуй (я),

— на мне нет тактического скотча,

— у меня нет командира,

и принял решение посмотреть, что будут делать другие солдаты. Они огрызнулись очередями по хохлам, которые затеяли разведку боем, а дальше не стали делать ничего. Я последовал их примеру. С другой стороны окопа прибежал какой-то боец и тихонько меня окликнул:

— Брат, откуда работали?

— Оттуда, — я показал направление очереди, хотя и не был до конца уверен, что оно правильное, — вчерашний случай с комендатурой красноречиво и своевременно напомнил, что на войне нет ничего хуже нерешительности. Позади нас кто-то яростный накидывал по хохлам из АГС, стрелкотня стихла, и я обустроился на позиции пулемётчика. Не отрываясь от наблюдения за своим сектором, тот раздражённо сообщил мне:

— Где ты расселся — туда вчера прилетело. Два двухсотых.

Я ушёл в блиндаж, чтобы не раздражать эту здоровенную негостеприимную раму. В блиндаже Берег продолжал тренировать снайперскую лёжку — иначе говоря, сладостно дремал, нисколько не реагируя на происходящее. Это внушало уверенность в том, что ничего особенного, собственно, и не происходит. Открыв второй «Ред Булл», я высунулся из блиндажа и под грохот прилетающих мин продолжил своё обучение — а точнее, просто наблюдение за Сурикатами, — заправляясь топливом. Всё-таки не понимаю, почему я до сих пор не амбассадор бренда.

Русский еврей Бакс выяснял у чудовищ технические нюансы радиоэлектронной борьбы. Я же, как гуманитарий, предпочёл наблюдать и, понаблюдав за боевой работой дронобой-цев, усвоил, что самое главное в этом деле — флегматичная отмороженность. Снаряды ложились очень близко, периодически снова возобновлялась стрелкотня, по окопу бегали туда-сюда взволнованные солдаты, а эти двое, как ни в чём не бывало, сканировали небо, словно на земле ничего и не происходило. Берег собрал вокруг себя самых безумных, отчаянных, неустроенных, сумасшедших и странных. Неслучайно его первыми бойцами оказались нацболы — Капитан был в каком-то смысле Эдуардом Лимоновым от войны. Позже к нему в от ряд прибились два российских мобика, чью роту размотали где-то севернее (командование свинтило и не выходило на связь) и они числились пропавшими без вести, но пропадать не планировали. У него служил Простор — молодой рыжий поэт с добрыми глазами, один из авторов чудного турбомедиа «Каргач». В конце концов, именно в его отряде я встретил своего давнего читателя. Другие люди у него бы просто не прижились, а другой командир никогда бы не сколотил из та ких незаурядных, вольнолюбивых и, чего уж там, драматически невоенных персонажей боеспособное подразделение. «Вызывающе неуставные» — так их называл Берег, да и сам по натуре своей был скорее не «военный», а «революционер».

В рамках системы или структуры ему было тесно.

Однажды мы общались и спорили о нашей военной пропаганде, а точнее, даже не спорили, а скорее дополняли друг друга, сокрушаясь из-за старухи с флагом, мальчика Алёши, Кузьмичей, денацификаций, языка официальных сводок, финок НКВД и прочих выходок российских официальных СМИ, половина из которых тянула на пропагандистскую диверсию в условиях войны. Как человек, в 2014-м делавший «Спутник и Погром», я разделял его боль. «Пропаганда должна влиять на умы и сердца, а у нас что?» — сокрушался Берег, и я вдруг ляпнул:

— Умы и сердца проёбаны. С нами лишь безумные и бессердечные.

Импровизированный каламбур внезапно оказался не только забавным, но и точным. Поверхностно думать, что я таким образом дискредитирую славных добровольцев. На самом деле, конечно же, те самые «кровожадные психопаты» очень часто оказываются одновременно добрейшими людьми на свете, тогда как внешне приличные и правильные люди с конвенциональными жизненными установками — мелочными злыднями. Личность человека развивается равномерно в хорошую и дурную стороны — важен сам масштаб, — и способные на большое добро при необходимости додумаются и до изысканного зла (когда не бессильная злоба украинского типа — «чтоб ты сдох, мразь», — а дьявольский расчёт). Вопрос лишь в том, что они выберут и на что себя потратят. Мелкий же человек на большое зло не решится, но и доброта его будет ничтожной.

Этот очень простой, примитивный, почти пошлый парадокс чаще всего непонятен обывателю — он считает людей вроде Берега кровожадными экстремистами (вар.: безумными психопатами, сумасшедшими наркоманами, девиантными шизоидами, далее везде). По доброте душевной, шизоиды обывателям подыгрывают — да, мол, так и есть, фашист, наркоман, псих, извращенец, тем и примечателен. В голове простого человека парадоксы не укладываются, а предположить, что герой, да хоть бы и просто талантливая личность, способен сочетать в себе крайности и странности, очень его ранит. Идеальный герой для обывателя — высочайше утверждённый мертвец с портрета или хотя бы затюканный инвалид, у которого всё в прошлом. Короче, чтобы «не конкурент». Перед таким можно щеголевато изображать почтение, и даже кошмарить окружающих за недостаточное уважение к Великим Людям. Когда же сам великий человек жив, бодр и дееспособен — терпеть это выше сил. «Отморозок, придурок, с черепом выступает». А что ещё говорить, когда сам можешь разве что цитировать какой-нибудь дуре в сушатне Евгения Гришковца, попутно воображая о себе всякое?

Берег к непониманию обывателей относился снисходительно. Он вообще испытывал неподдельный интерес к людям и был совершенно неспособен на кого-то обижаться. Если кто-то творил херню и поступал скверно, даже в его сторону, его это скорее расстраивало: мол, ну как же так, человек, что же ты херню-то творишь, зачем так скверно поступаешь? При этом он абсолютно спокойно, без сильных эмоций, ненавидел врагов, и это сочетание неподготовленных мещан шокировало ещё больше.

Враги, тем временем, продолжали обкладывать нас снарядами. Всё, что нужно было, я выяснил, но не стал тревожить сон Капитана. «На войне мне нравится жить больше всего», — но почему же ты тогда спишь, Капитан? Неужели ты так устал?

***

Кременная относилась к тому типу прифронтовых городов, какой Берег особенно любил. Это когда достаточно далеко от фронта, чтобы осталось гражданское население, но и достаточно близко, чтобы всё кишело солдатами. Получается уникальное сочетание, и когда в таком городе бываешь наездами — кажется, что здесь происходит специфический ивент вроде недели Божоле Нуво или Октоберфеста, только мрачнее и серьёзнее, и в нём участвуют абсолютно все. На рассвете мы уехали в Кременную на центральный рынок за переноской, необходимой для установки осьминога, и там творился тот же военный переполох, какой был и на передовой. В едином водовороте смешивались разные подразделения и рода войск — десантники, луганская пехота, российские мобики, чечены, отряды башкир, разведка, танкисты, артиллерия, связь и даже один заблудший боец Народной милиции ДНР из Москвы. Военные сидели в кафе, закупались на рынке, прогуливались по улицам, загружались, выгружались, ехали поодиночке и колоннами, на боевые и в увольнение, и поскольку их было много, реальность выстраивалась вокруг них, и местные жители становились как бы частью этого не то фестиваля, не то ярмарки. Мы купили переноску и выпили кофе в любимой кофейне Берега (любил он её за симпатичную баристу, а вовсе не за качество кофе, и я нахожу этот подход к оценке заведений глубоко верным), наблюдая за летающей туда-сюда русской авиацией. Несмотря на близость фронта и боевую задачу, в оживлённом центре Кременной самолёты смотрелись как элемент шоу.

На установку осьминога ушло часа два. Теоретически этот железный уродец умел защищать пространство от любых дронов в радиусе до 2 километров, но пеленговался при этом ещё проще, чем антидроновое ружьё. Берег долго объяснял командованию, что втыкать его совсем близко к важным объектам небезопасно: обнаружат и отработают, — но не смог.

Мы всё же постарались максимально замаскировать эту железяку и разместить её хоть на каком-то безопасном расстоянии, установили, отчитались перед командованием о выполнении задачи и стали собираться обратно в ставку.

Командование выделило нам в нагрузку рас терянного бойца лет тридцати, который, впрочем, выглядел сильно старше — невысокого, пухловатого, но исполнительного и толкового. Берегу была поставлена нетривиальная задача — научить его «вести медийку». Командир желал иметь телеграм-канал своего батальона.

Военкору (для удобства мы назвали его так) предстоял долгий путь назад в кузове «Газели» без окон. Мы загрузили свои вещи и бойца в кузов, попрощались с парнями на рас-полаге и отправились обратно. Военкор самим своим существованием как бы задал тему для разговора. Бакс сидел в кабине между нами — пиарщиком и журналистом по гражданским профессиям — и попал под перекрёстный огонь нытья поистине стрелковского масштаба о том, как у нас всё плохо с официальной пропагандой. Журналисты пишут для редакций, а не читателей. Нарративы продвигают люди, считающие употребление слова «нарратив» хорошим тоном. Символический ряд сочиняют люди с миропониманием тёти из отдела маркетинга. Всё хорошее рождается исключительно в андеграунде, а на больших площадях за всю медийку отдувается Пригожин, у которого каждое «публикуем комментарий Евгения Викторовича» звучит как письмо запорожцев турецкому султану.

Мы довольно быстро вывели формулу успеха пригожинской пропаганды — это вагнеровская культура абсолютной самоуверенности и смелости. Она в корне противоречит духу подачи информации из официальных источников, и оттого успешна. Официалы вечно изображают целок, а у пригожинских наоборот, секс в каждом материале. Людям нравится.

Отталкиваясь от этой мысли, мы рисовали в наших головах картину единственно возможного светлого будущего по итогам спецоперации: в России должен был победить дух творческой и военной храбрости. Россия будущего нам виделась крайне смелой, эстетичной и воинственной — какой и была в лучшие периоды своего существования. В этом смысле 2014-й с его духоподъёмностью и нынешняя популярность Вагнеров оказывались этапами одного и того же позитивного процесса, в основании которых лежали одни и те же принципы. Нас обоих чрезвычайно вдохновила эта мысль. «Спутник и Погром» сумел во времена торжествующего глянца продать красивый, даже гламурный образ Новороссии с белым офицером Стрелковым и храбрыми русскими ополченцами — «Honey, I don't wanna Birkin. Better send this cash to Girkin». Пригожинские пропагандисты смогли подружить современный мир постметамодерна с подвигами отчаянных штурмовиков — «Унос Дуос Трэз, я достану свинорез».

Мы вышли из режима эмо и говорили, яростно перебивая и дополняя друг друга, фонтанируя медиаидеями. Изобретатель ядов Бакс оживился и втянулся в беседу. Разговор длился весь путь до самой ставки. Стоит ли говорить, что ни одну из наших фантазий, конечно же, нельзя было посоветовать нашему новому другу, сидящему в кузове. Даже на уровне батальона это вызвало бы оторопь: «Не в мою смену».

В ставке мы придумали для бойца какие-то в высшей степени скучные идеи для его телеграм-канала. Я тайно надеялся, что ничто из этого дерьма в результате не получится, потому что командование оставит идею о «медийке» в принципе, и вселенная зет-контента, и без того имеющая чересчур большой потенциал для развития, не станет хуже благодаря нам. Боец, напротив, надеялся, что получится всё и его снимут с передовой — творить. От войны он очень устал, что выражалось в постоянных разговорах о том, как ему хочется увидеть жену, маму и детей. Солдаты с высоким боевым духом в свободное время хотят ебаться. Когда боевой дух низок — начинают скучать по родственникам.

***

Дни моей командировки таяли. Выездов на боевые больше не было, теоретическая часть была изучена ускоренным курсом, а погода, наконец, испортилась.

Поработали на полигоне — Малышка Пэрис вдохновилась возможностью покидаться гранатами.

Проводили Пэрис — я сделал несколько очень кривых фотографий легендарной парочки. Малышке предстоял долгий путь в Ливан.

Заехали по делам к великану Мурзу.

Моя антидроновая миссия была выполнена. Назавтра утром я отправлялся к себе в полк. Берег подогнал мне антенну и анализатор, из которых до этого научил собирать кустарный обнаружитель дронов. Вечером с боевых вернулись чудовища — Серёга и Миша.

В располаге вдруг выключился свет. Чудовища пошли разбираться, в чём дело, мы с Берегом остались сидеть вдвоём, с помощью фонариков нашли какие-то свечи и создали атмосферу важного разговора о вечном.

— Я устал, Фунт. Реально устал. Заебался. Но я не могу оставить этих ребят. Пока хоть один из них со мной — похуй. Будем воевать. Это наша молодёжь, и она охуенна. Они гораздо круче нас, — говорил Капитан. Он любил повторять, что зумеры гораздо круче нас, а мысль, что половине своих бойцов годится в отцы, его удивляла каждый раз, когда он её думал. Командиров часто и называют «отцами», но Берег скорее вёл себя со своими парнями как старший брат — даже если вставлял им командирский пропиздон.

Свет включился. «Да, свет! Да, свет!

Да, свет!» — скандировали чудовища на манер на-цбольского лозунга «Да, смерть!». Вернувшись, парни попытались предложить мне какой-то совершенно лютый самогон, но я не дался. Завтра мне нужно было возвращаться в строй. Я ушёл спать. Утром машина приехала за мной вовремя. Берег напоследок выдал мне магазины взамен отстрелянных. Мы обнялись, он сказал: «Давай, Фунт, всё у тебя получится». Я уехал, и больше Капитан Берег уже никогда мне ничего не сказал.

***

• Капитан Берег был смертельно ранен А февраля 2023 года. Умер в больнице 8 февраля.

• Малышка Пэрис продолжает дело мужа, работая с Сурикатами.

• Бакс хотел вступить в подразделение Берега, но не успел.

• Серёга погиб под Кременной 2 марта 2023 года.

• Простор погиб под Кременной 2 марта 2023 года.

• Миша теперь в ОБТФ «Каскад».

• На поминках Капитана Берега 10 февраля 2023 года мне пришло известие о ранении нашего оператора Лёши Шестого.

Он умер от ран 1 марта 2023 года.

Последний совместный снимок капитана Берега и малышки Пэрис. 12 января 2023 года, бар «Апшерон». Фото автора.

СОПРОВОЖДАЮЩИЙ

Дмитрий Бастраков, военный, книгоиздатель, общественный деятель, командир «ТЫЛа-22»

Все имена, позывные, города, обстоятельства — изменены. Все неприятные совпадения с реальными местами, людьми и подразделениями случайны и являются художественным вымыслом. Всё было не так.

Зима 2023, «Специальная военная операция». В военный госпиталь Ростова-на-Дону на вертолёте доставляют раненого добровольца 123-го Стрелкового полка — Гарнышева Алексея Владимировича 1998 года рождения.

В Ростове-на-Дону он проводит свои последние минуты в сознании — на операционном столе у него происходит остановка кровообращения, его вводят в медикаментозную кому и транспортируют в военный госпиталь Санкт-Петербурга.

1 марта его сердце останавливается.

ДОНЕЦК

«Привет, я Звёздочка. Мы с тобой поедем вместе, на „Урале" с грузом 200», — собеседница с приятным голосом на другой стороне провода даже не поняла, что заговорила стихами.

А я не понял, кто это, но всё равно согласился. Вчера меня разбудил приказ из трубки — я должен был сопроводить тело Шестого, нашего видеооператора, погибшего несколько дней назад от ранений, домой, в Набережные Челны. Сегодня голоса из трубки объясняли, где и во сколько мне необходимо быть. В обоих случаях я даже не особо понимал, с кем разговариваю.

В здешних краях это не редкость — голоса из трубок, которые невозможно верифицировать, часто вероломно вмешиваются в ход событий, и им не то чтобы принято перечить. Голосам в трубках достаточно осведомлённости и убедительного набора слов навроде «главное управление», «особый отдел», «специальная служба», чтобы менять реальность. Думается мне, толковый телефонный пранкер в союзе с разведкой легко способен перерисовывать линию фронта, разоружать полки и внедрять новые правила в армейские корпуса. Возможно, так всё и происходит — это бы очень многое объяснило.

Суть моей миссии заключалась в том, чтобы забрать тело Шестого (на момент гибели он был в госпитале в Петербурге, и его тело отказывались отдавать родственникам: по военным обычаям забрать Лёху мог только представитель военной части, где он служил); доставить тело в Набережные Челны и передать местному военкомату; принять участие в похоронах и собрать там мешок различных документов, которые помогут военной части укомплектовать папочки, а родным — получить положенные выплаты.

Осложнялась же моя миссия очень скудными вводными как, что и где («разберёшься сам как-нибудь по пути»), необходимостью перемещаться строго «по военной линии» и сомнительным статусом моего подразделения. Мой полк Народной милиции ДНР только два месяца назад формально превратился в полк Вооружённых Сил РФ, а реальная интеграция «в большую армию» только началась. Как у известного кота: мы как бы уже были, но как бы нас ещё не было. Похоронить при этом Шестого следовало именно как российского солдата. Мы на тот момент понятия не имели, как устроена бюрократия ВС, а они понятия не имели, какие уклады царят у нас. В ВС РФ нас беззлобно называли «ОПГшники», а мы их обычно величали просто «россиянами», а то и «русскими», хотя сами москвичи. «Союзная армия», одним словом.

В целом же я был рад, что честь проводить Лёху в последний путь выдалась именно мне — его командиру. Шестого я любил и испытывал чувство вины за его гибель: отправляя его на то роковое задание, я чувствовал, что делать этого не надо, но изменил своим принципам и проигнорировал чуйку. Мне казалось, что я немного смогу искупить вину, если разделю с ним возвращение домой и поддержу его родных. Мне казалось, что моя роль в этом важная и нужная, и отнёсся яке своей миссии со всей ответственностью. Мой прямой командир Холод также отнёсся к затее положительно, легитимизировав приказ из трубки: «Езжай, не препятствую, докладывай по обстановке». В дорогу мне дали доверенность на тело и похоронку для родных, в которой было написано, что «рядовой Гарнышев, проявивший героизм, стойкость и мужество в боях за освобождение Донецкой Народной Республики, верный военной присяге, братьям по оружию, получил ранение в ходе выполнения боевой задачи по освобождению г. Угледара, вследствие чего скончался…». Таких записок я ещё не передавал.

МОРГ

В следующий же рассвет я стоял в назначенное время в назначенном месте: возле морга у каких-то гаражей. Моим проводником в Ростов через ноль (так называют военные тропы через границу), конечно же, оказалась никакая не Звёздочка, а два похожих на отца и сына зевающих военных. «Да где этот гад с ключами!» — возмущались они, а я разглядывал землю вокруг гаражей: на ней было необычайно много предметов. Разбитые наручные часы, крестики, наколенники, какие-то тряпки… Наконец из-за «Урала» выбежал некто с ключами от гаражей, которые оказались рефрижераторными контейнерами.

«Ну шо, грузимся да едем!» — воскликнул военный постарше и широко отворил двери рефрижератора. Внутри беспорядочной кучей валялись друг на друге мёртвые тела: в форме и голые, целиком и по частям. Обгорелые и израненные.

Фото автора.

В нос ударил удушливый кисло-сладкий запах с душком полежалого крепкого сыра.

— Хули ты это говно со склада принёс, опять руки не отмоешь! Тащи те, что гуманитарщики привезли! — старшего явно не устраивало качество казённых перчаток.

Покойников стали сволакивать за оставшиеся конечности на улицу, класть в пакеты и забрасывать в кузов. Окоченевшие тела находились в самых изощрённых позах и формах — скрюченные руки, пальцы, перекосившиеся лица… Благодаря украинцам, фанатично спамящим в начале войны в интернет-комментарии фотками трупов, вы наверняка можете это легко представить. Мне поручили считать.

1, 2, 3, 4, 5, 6… Выкуривая одну за одной сигарету, я считал мёртвых русских солдат, стараясь отводить взгляд от излишне обезображенных трупов. Иногда от них что-то отваливалось или что-то из них выпадало — особенно из тучных тел. С трупами крупных мужчин вообще было очень много проблем. Их сложно было уложить в мешок и вдвоём не поднять — здесь приходилось помогать мне. Читающий, если ты толстый — похудей, пожалей будущих братьев по оружию.

— Чьи это трупы? — спросил я.

— Не трупы, а тела, — недовольно поправил меня старший. — Россияне это всё. Добровольцы вроде как.

Тела не отличались однообразной формой и были одеты кто во что горазд. Объединяли их всех, кто имел руки или ноги, только тактические знаки — белые или красные повязки на руках и ногах, георгиевские ленточки, триколоры. На одном из покойников я заметил шеврон с Бобом Марли и надписью «Убитых не убьёшь». Хозяин шеврона был наполовину чёрный из-за обгорело-стей и имел только полголовы. Есть всё-таки вещи разрушительнее, чем наркотики. Атмосфера при погрузке при этом не была особо мрачной: напарники шутили, обсуждали последние новости, подкалывали друг друга за перегар.

— А я рад, что моя смена! Сегодня в Ростове хоть в «Бургер Кинге» наконец поем!

— Херня твой «Бургер Кинг», «KFC» — вот это настоящее мясо.

— «Вкусно и точка!» — грузчики и их помощники спокойно спорили про материковый фастфуд, размазывая чужие кишки по асфальту.

33, 34, 35, 36, 37, 38, 39… - я продолжал считать. Мы опустошали уже третий рефрижератор. Тела, тела, тела — у меня начинала кружиться голова. То ли уже от трупного запаха, то ли от тревожных мыслей, на которые подталкивали изуродованные пулями и снарядами мертвецы.

— Сколько насчитал?

— Тридцать девять.

— Ты чем считал? Их сорок пять по ведомости должно быть!

Погружённые в кузов тела тщательно пересчитали, но пропажи не нашли. «Отряд не заметил потери бойца». Напарники стали бегать туда-сюда с какими-то списками, кому-то звонить, отчаялись и устроили перекур. Пропавшие бойцы обнаружились несколько погодя как-то сами собой — все шестеро были в одном небольшом кульке размером с спортивную сумку. Помечена она была просто как «ДНК» — это были останки сгоревших танкистов, личность которых была установлена лишь ориентировочно.

ГРАНИЦА

«Ты становишься тем, во что веришь.

Работа, которую мы делаем, исцеляет боли».

Эта фраза, написанная белым маркером, украшала зелёную панель в салоне «Урала»-труповоза. Кого-то такая работа, может быть, и исцеляла — у меня же уже начинался нервный тик. Мы тряслись по полям какими-то военными тайными тропками, и в каждом пакете мусора на обочине мне мерещились человеческие останки. В кузове то и дело стукались об борта покойники, в салоне играл какой-то пацанский рэп про тяжёлую и жестокую жизнь на районе. Напарники грызли семечки, не обращая на меня никакого внимания.

Через пару часов мы остановились возле какой-то накрытой масксетью лачужки. Тут же материализовались два ФСБшника с тетрадками. Оказалось, что это КПП — раньше здесь проходила граница между Россией и Украиной. Сейчас — между старой Россией и новой. Новороссией.

— 200?

— Да.

— Сколько?

— 45. Пересчитывать будете? — пограничник скривился и показал взмахом руки, что ему тяжело из-за запаха даже рядом стоять, не то, что лезть в кузов.

— Вы не проедете. По списку в этой машине из живых едут только двое.

— Двое — это мы. Нам сопровождающего подкинули. У нас приказ — отвезти его в Ростов, передать Огрызку.

— А у меня приказ другой — пускать только по списку. — окружающие снова заговорили стихами.

Следующие два часа мы провели в ожидании: кто-то кому-то звонил, кто-то на кого-то кричал, кто-то кому-то тыкал в лицо бумажками.

Тела продолжали разлагаться и пахнуть: южнорусский март не был похож на холодильник.

Фото автора.

***

— «Бургер Кинг»!

Наша первая остановка после КПП была возле известной едальни.

— Здесь или с собой?

— С собой! — хором ответили напарники.

Я попытался робко возразить и предложить поесть за столом, но парни были неумолимы. Усевшись в тесной кабине, плотно прижавшись к друг другу локтями, мы принялись за трапезу. Почему было решено кушать в кабине, где стоит плотный запах мертвечины, а не в кафе — тайна велика есть. Протокол это или просто привычка парней — непонятно. Было в этом решении, впрочем, и хорошее — запах картошки фри и бургеров на какое-то время перебил запах жжёной и гниющей человеческой плоти.

Не спеша отобедав, мы наконец прибыли на территорию ростовского морга. На КПП была пробка из точно таких же, как у нас, «Уралов».

ЦЕНТР ПОГИБШИХ

«Морг» оказался полноценной военной частью, вот только вместо строевой и огневой подготовки солдаты здесь занимались только одним — опознанием и обработкой покойников, последующей запайкой их в цинк, заколачиванием в деревянный ящик и отправкой домой. В мире только две таких воинских масти — одна в Оклахоме, сформированная под войну во Вьетнаме, а вторая здесь, развёрнутая под Афган и спрятанная за загадочной вывеской ЦПООП.

Символ похоронных войск — чёрный тюльпан. История его берёт начало с Афганской войны — так называли военно-транспортный самолёт Ан-12, на котором возвращался в СССР «груз 200». Чёрный тюльпан — самый мужской цветок, символизирующий бескорыстное служение и дружбу. В некоторых культурах его дарят друг другу мужчины — в знак поддержки и выражая крайнее почтение. Некогда такая традиция гуляла и у нас — жаль, что не прижилась.

Масштаб работа похоронного подразделения обрела во время Чеченских войн — когда морги госпиталей и больниц не справлялись с потоком погибших. Сейчас не справлялся и сам ЦПООП — «Уралы» с телами прибывали круглосуточно, работа не останавливалась ни на секунду. Несколько гигантских ангаров, напичканных холодильными камерами, битком были набиты трупами — тел было несколько сотен, если не больше тысячи. Я зашёл в один из ангаров. Десятки очень молодых солдат постоянно носились туда-сюда, разгружали «Уралы», ковырялись с обезображенными телами, одевали их в зелёную форму, какую не встретишь на фронте, клали в руки крест и запаивали в цинк. Затем заколачивали в ящик. Конвейер работал непрерывно — стук молотка об гвозди доносился со всех сторон ужасающей симфонией. Я расплакался.

— Где твоё тело? — я опешил от странного вопроса, вытер слёзы, посмотрел на свои руки, убедился, что моё тело на месте и вопросительно уставился на какого-то офицера.

— Я тебя ещё раз спрашиваю, где твоё тело? Ты ведь сопровождающий? Дэнер?

— Да. Но моё тело в Петербурге, мне просто нужен спецборт, вот мои документы.

Вы Огрызок?

— Нет, я Корнет.

Фото автора.

Корнет забрал мои документы, наказал ждать, не стоять как столб и помочь ребятам, сам же куда-то исчез. Я начал бесцельно бродить по ангару и хаотично помогать: кому-то перетащить тело, кому-то гроб, кому-то что-то подать, кому-то — разобрать надпись на бирке покойника. Тела, тела, тела. Пакеты, пакеты, пакеты. Гробы, гробы, гробы. Стук, стук, стук… Иной раз окоченевшие в жутких позах тела не давали закрыть крышку гроба — мешали поднятые, словно в мольбе, руки. Солдатам приходилось эти руки ломать. Некоторые лица погибших солдат напоминали морды глубоководных чудовищ, никогда не видящих света.

В их руках кресты смотрелись особенно зловеще.

Отведя взгляд от всего этого ужаса, я увидел на стене икону Божией Матери. Рядом с ней — горящая лампадка. Я снова расплакался.

Недаром это единственная военная часть в России, попав в которую по призыву любой срочник имеет право в любой момент отказаться от службы и тут же быть переведённым в общевой сковое подразделение. Наверное, даже биологически ненормально видеть столько трупов своих собратьев. Душу разрывают противоречивые чувства, голову — неутешительные мысли. Хорошо, что Шестой погиб в госпитале в Петербурге, а не на поле боя. Хорошо, что ему не пришлось пройти через этот адский конвейер.

Спустя какое-то время у меня начала слишком кружиться голова, и я покинул ангар.

На улице солдатики, на десять лет моложе меня, разгружали какой-то «Урал» с телами: небрежно сбрасывали мертвецов на носилки с метровой высоты. Иногда от тел что-то отлетало или что-то из тел вываливалось. Я не смог на это смотреть, грубо подлетел к солдатам и ударил одного по рукам: «Аккуратнее, блядь, это же люди!» Парни, оглядев мою песочную полевую форму, отнеслись к требованию с пониманием и стали принимать тела на руки, а не сразу бросать на носилки. Только в этот момент я обратил внимание, что все вокруг — в пиксельной форме или вообще в гражданском, и только я — в песочном койоте. Кроме меня в койоте были только некоторые покойники.

Через несколько часов вернулся Корнет с моими документами.

— Сержант Бастраков! Ваш борт завтра в 9. Построение в 8.30. Можете остановиться у нас или можете поехать в город — если есть к кому.

Я выбрал второй вариант, хотя и ехать мне было некуда. По пути на выход я встретил одного из моих попутчиков. В руках у него был тот самый мешок с «ДНК» — останки сгоревших танкистов.

— А как их опознавать-то будут? — спросил я.

— А чёрт знает. Мы ещё с Чеченской-то не всех опознали, до сих пор у нас лежат.

БОРДЕЛЬ

В гостиницу я прибыл уже сильно за полночь в крайне подавленном состоянии. Так как после ухода «Букинга» отечественные сервисы бронирования я так и не освоил, отель был выбран случайно. На ресепшене меня встретил субтильный и чрезвычайно обходительный мальчик-хостес: с порога налил воды, помог занести вещи, стряхнул с моего плеча какую-то прилипшую пакость. Лишнего не спрашивал и всячески старался повеселить. На секунду мне даже показалось, что он со мной флиртует, и, несмотря на природную гомофобность, я принял ухаживания этого андрогинного юноши с благодарностью.

— Мне кажется, вам надо покушать. Наше кафе уже не работает, но, если хотите, я сделаю вам яичницу.

Принимать от него еду в качестве дополнительной услуги мне показалось чрезмерным, поэтому я решил найти работающий ресторан. Постояв под контрастным душем и переодевшись в гражданскую одежду (я называю её «костюм человека»), я обратился к онлайн-картам. Военная форма настолько пропахла трупами, что пришлось спрятать её в шкафу — чтобы ничего не напоминало о месте, в котором мне довелось побывать.

Интернет предложил мне единственное работающее место в пешей округе: некий ночной клуб прямо в том же здании — буквально над моей головой, этажом выше. Меню обещало сырный суп и пометку «18+».

«Ночной клуб» оказался недоборделем, зачем-то притворяющимся стриптиз-клубом. Среди по сетителей — исключительно военные. Потасканные, усталые, немолодые и всеми силами старающиеся развеселиться. Девочки были точно такими же: обшарпанными и медлительными. Девочки шныряли от гостя к гостю туда-сюда, виляя полуобнажёнными попами и голыми грудями. Несмотря на вульгарную южнорусскую пластику губ и украшенные синяками ноги — зрелище было вполне приятным. Тела, тела, тела. Наконец-то живые тела. Наверное, Шестой никогда не был в подобных заведениях: слишком он был робкий. Представляю, какой фактурный и жирный он мог бы сделать отсюда фотосет с отдыхающими военными. Их грязные берцы, патриотические шевроны и рейдовые рюкзаки на фоне «расслабляющего» убранства выглядели очень сильно. Что-то подобное по духу я видел только на фото с войны во Вьетнаме.

Дождавшись официантки, я заказал сырный суп, 300 грамм джина, литр тоника и ведро льда. Сцена с пилоном всё время пустовала — что меня несколько огорчало. Залипать пришлось в чужое веселье за соседними столами: солдаты почему-то всё время смущались, когда девочки что-то предлагали им из меню.

Наконец и ко мне подползла пышная виктим-ная девочка. Буквально — подползла на коленях. Уставившись мне в глаза и сделав мини-тверк попой (видимо, местный аналог реверанса), девочка положила рядом со мной буклет.

Причина смущения вояк сразу стала ясна — «Crazy меню» настойчиво предлагало весьма экстремальные услуги в стиле БДСМ и шире. Среди позиций можно было найти «фистинг», «урология», «бондаж», «зажимы», «унитазные игры», «имбирный страпон» и «мумификация», что бы это ни значило. Все услуги имели две опции: «подчинение гостя» и «подчинение актрисы». Подчинение гостя — значительно дешевле.

Оглядев публику вокруг, я мысленно представил, кому из каких солдат какая услуга подойдёт. Надеюсь, каждый из них тогда отдохнул и не постеснялся выбрать то, что ему необходимо. Компенсаторика — лучшая терапия, а психическое здоровье русских солдат — это важно.

Интересная атмосфера царила в углу возле барной стойки, куда приходили девочки, чтобы отдохнуть от общения с гостями. За баром сидел второй в этом клубе мужчина в гражданском — и тоже пил джин-тоник.

— Плохой здесь джин, — я решил завести разговор, была необходимость непринуждённой социализации.

— Простите, ну в смысле плохой, я сам его выбирал, это очень хороший джин. Леночка, принеси от него бутылку! — мужчина оказался хозяином сего безобразия.

— Всегда здесь столько солдат?

— А кто ж ещё будет куролесить в четыре утра в среду.

Хозяин борделя оказался весьма интеллигентным и эрудированным человеком, знатоком музыки, кино и даже немецкой классической философии. Последующие два часа я провёл с ним в светских беседах, делая вид, что я не имею никакого отношения к войне, не политизирован и занимаюсь дистрибуцией детской литературы.

— Это очень растущая ниша рынка, сам подумывал вложиться!

Помимо прочего, мой собеседник оказался родом из Донецка. Отношение к происходящему выразил просто: «Бедный мой город».

СПЕЦБОРТ

Построение я, конечно же, проспал — снил ся сон, что яндекс-курьер принёс мне оторванную по плечо руку с шевроном «ТЫЛ-22» в огромном зиплоке. Чья рука — мне выяснить так и не удалось: в чате команды мне все подтвердили, что целы. Руку я решил положить в холодильник.

Прибыл я в часть чёрных тюльпанов уже на погрузку тел в «Уралы», чтобы везти их на аэродром. Двухсоткилограммовые короба иногда тяжело было поднять и вчетвером, и я знатно подорвал спину. Недосып и похмелье также давали о себе знать, и на погрузке я вечно подводил своих попутчиков — тоже сопровождающих, но с одним отличием: их гробы были при них.

Фото автора.

«Спецборт» же оказался совсем небольшим и изрядно потрёпанным грузовым самолётом, возможно даже тем самым Ан-12. Условия спартанские — располагаться пришлось прям на полу на своих рюкзаках: предусмотренные сидения были либо заставлены гробами, либо завалены каким-то хламом. Борт люто продувался, всё скрипело, тряслось, гудело, и из доступных услуг была только возможность иногда покуривать и беспрепятственно подходить к кабине к пилотам, чтобы разглядывать панель управления. Никаких дверей и перегородок между кабиной и грузовым отсеком не было.

Путь оказался куда длиннее, чем я ожидал: нам предстоял не прямой перелёт Ростов-Петербург, а настоящий тур по городам Золотого кольца России. К тому же самолёту требовалось каждые три часа заправляться.

В Иванове я впервые за год увидел сугроб и был искренне ему рад; во Владимире я поскользнулся на рампе и шлёпнулся прямо под ноги курсантов, встречающих нас воинским приветствием; в Суздале и Вологде я решил не выходить и кутался в какие-то мешки и тенты — слишком было холодно.

Во всех городах мы выгружали часть гробов, передавая их местным военным. Сокращалось и количество сопровождающих: до Питера и вовсе долетел только я.

В перерывах между выгрузками тел и дозаправками я умудрялся проваливаться в сон, но от кошмаров быстро просыпался, кричал и бредил, чем ни разу не смущал своих попутчиков. Снились трупы, расчленёнка и повторяющийся сюжет, что я не могу найти гроб Шестого. Где я только не терял его тело: плывя на лодке, сидя в баре и летя в самолёте. Везде я осознавал, что гроб должен был быть со мной, но обнаруживал, что его нет, что я его потерял — и в панике просыпался.

Приземлились под Питером мы где-то подле полуночи: весь полёт занял около 14 часов. Узнав, что трансфер ждать ещё полночи, я вежливо улизнул на трассу, где, пытаясь поймать попутку, в полной мере осознал ошибку в выборе своего гардероба. Питерский март был совсем не похож на донецкий: летняя обувь дико скользила по наледи, куртку продувало, шапки не было, а тормозить машины в балаклаве и форме мне показалось не самой удачной идеей.

Пока ловил машину, получил СМС от военкома Набережных Челнов: Лёху Шестого распорядились хоронить с почётным караулом, залпами и оркестром. Это меня порадовало.

Через полчаса меня наконец подобрали — военные, обратив внимание на форму. Добравшись до моего друга и сослуживца Тимура, который в это время как раз был здесь в отпуске, я наконец поел, переоделся в костюм человека и настоял на том, что нам необходимо немедленно выпить. Мы отправились в сторону Невского.

НОЧНОЙ КЛУБ

Посопротивлявшись, Тимур всё-таки согласился занырнуть со мной в неоновый портал. Вывеска над порталом обещала гурий и развлечения.

— Колюще-режущее, огнестрельное, запрещённое с собой есть?

— Никак нет, всё на ПВД. Гранаты тоже выложили.

— Что-что?

— Неважно, просто шутим.

Вспоминаю, как в ДНР мы искренне возмущаемся, когда нас не хотят впускать в кафе с автоматами или пистолетами. Такой фашизм в свободных республиках редкость, но после официального воссоединения с РФ всё-таки случается.

На ресепшене при получении браслета получаю СМС из Челнов: «К 9 вас ждут в госпитале на получение тела».

В распутном кабаке сегодня тематическая вечеринка — все женщины наряжены в духе Великой Депрессии: шляпки, перчатки, широкие вырезы, заниженные талии, перья, ободки, жемчужные бусы и яркий, выразительный макияж. Комфорт-менеджер провожает нас до столика мимо длинной барной стойки, плавно перетекающей в сцену. На сцене выстраивается с полтора десятка женщин — начинается эротическое шоу. На ручках и ножках актрис — таблички с порядковыми номерами. Вспоминаю бирки покойников.

На стенах возле столика — картины с частями женских тел: попы, груди, ноги, локти. Всё как у чёрных тюльпанов, только с точностью до наоборот беспорядочная груда тел, которая образовывалась на сцене, сочилась энергией, жизнью, молодостью и красотой. Полная противоположность ростовскому борделю и никаких военных.

Девушки в этом заведении были действительно хороши и не просто кривлялись на сцене — но исполняли серьёзные и изобретательные хореографические номера, завораживая и пугая размахом. Шестому бы здесь понравилось.

А если бы ему дали здесь поснимать — это были бы очень, очень чувственные фотографии.

Лёха был мастером нахождения трогательных деталей — обожал снимать ладони военных, вылавливать мимические морщины, повороты шей и голов. Жаль, что Лёха не успел поснимать ню.

Печальные размышления прервали двойные негрони и две полуголые танцовщицы, примкнувшие к нашему столу. Одна из артисток оказалась детским видеоблогером с десятками тысяч подписчиков на Ютубе, другая — талантливой поэтессой, ведущей небольшой телеграм-канал.

Мы же представились простыми книгоиздателями.

Фото автора.

В тот вечер мы с Тимуром постановили, что жить надо по возможности хорошо, а мужской гардероб должен состоять исключительно из двух видов костюмов — классических и военных. Остальная мужская одежда от лукавого.

Условились, что после войны будем ходить исключительно в тройке, забыв про все эти хаки, койоты, оливы и мультикамы.

ГОСПИТАЛЬ

Вовремя в госпиталь я, конечно же, не при ехал — слишком тяжёлым было пробуждение. Снова снились кошмары о потере Лёхи — в этот раз я по терял его гроб прямо в купе поезда. В недоумении я начал врываться во все соседние купе по очереди. В каждом была одна и та же картина — трое военных что-то кушали и пили, а вместо одной из полок стоял гроб. Всегда не Лёхин. В госпитале я был с опозданием в 30 минут.

— Сержант Бастраков? Где вас носит?

Нам пора его уже запаивать.

Я был рад, что наконец добрался до него. Лёша лежал в тёмно-зелёной военной форме на белой подушечке, коротко обритый и равнодушный. Вероятно, обрили его, пока лежал в коме. Я обратил внимание на необутые ноги.

— Простите, пожалуйста, то ли ноги у него разбухли, то ли размер не тот выдали…

Не налезают туфли… Мы их просто в гроб положим, ладно?..

Я кивнул и коснулся Лёхиного плеча рукой. Вспомнил нашу последнюю встречу и наш последний разговор в фойе донецкой больницы, куда его доставили сразу после ранений. Досталось ему крепко — сквозное осколочное в грудь, такое же в бедро, повреждён локоть… Лёха тогда был обколот адреналином и не осознавал тяжести своего положения, поэтому постоянно просился самостоятельно сходить в туалет и спрашивал, где его «ловы»[60].

В растерянности, я не нашёл ничего лучше, чем мягко пожурить его за отсутствие бронежилета на позиции. Он обещал исправиться и напомнил о заранее составленном протоколе оповещения его родных. Протокол состоял из двух пунктов:

«Лёгкое ранение (дееспособен, нахожусь в сознании и могу говорить) — никому ничего не сообщать.

Тяжёлый, кома (больше двух суток нахожусь в бессознательном состоянии), 200, пропал без вести — оповестить родных».

Следуя протоколу, я сообщил родителям о случившемся через два дня. Тогда же они узнали о том, что их сын герой и последние полгода воюет. О его предыдущих командировках в составе нашей гуманитарной миссии они тоже не были в курсе — Лёша берёг их нервы и говорил, что ездит на подработки в Москву.

Любимые «ловы» Шестого мы так и не нашли — в отряде МОСН[61], где его первично стабилизировали, сказали, что всю окровавленную верхнюю одежду, в которой принимают раненых, практически сразу сжигают.

— Сержант Бастраков, у нас очередь, ещё несколько таких, отойдите от гроба, пожалуйста.

Я перекрестился и отошёл. Гроб заколотили, цинк заварили, всё поместили в деревянный ящик. В довесок к ящику мне вручили берет, русский флаг и венок «От Минобороны».

— Распишитесь, что не имеете претензий к качеству цинковой пайки.

***

Последующие часы я провёл в решении вопроса транспортировки Лёхи. Ближайший военный спецборт в Казань обещали минимум через неделю, а оформить заявку, чтобы ускорить процесс, мешало отсутствие каких-то документов из-за пограничного юридического статуса моего подразделения. Не желая ждать, я принял решение везти Лёху обычным гражданским авиарейсом за свой счёт. Госпиталь выделил мне «Урал» с парой солдат, и мы отправились в аэропорт.

По пути мы снова заехали в «Бургер Кинг».

Фото автора.

АЭРОПОРТ

Представьте себе, что вашу ступню с голенью соединяет система натянутых гитарных струн в диапазоне от «ми» до «соль». Она же контролирует амплитуду движений ступни и позволяет ей выполнять опорные функции.

Теперь представьте, что ваша ступня немного подвернулась вовнутрь и на неё сверху начали давить. Давить яростно, давить до того, чтобы струны начали лопаться — с характерным пронзительным звуком, хлопком, последующим эхом, ощущением расхлябанности и пищащей, как нота «ми», болью. Так звучит разрыв связок на голеностопе. Боль — не самое неприятное следствие такой травмы. Самое страшное — невозможность опираться на повреждённую ногу. Ступня становится бессмысленной культей, болтающейся, как болванчик. Без дополнительной опоры на руки становится невозможно не то чтобы ходить, но и просто стоять и держать равновесие.

О том, что я порвал связку, я узнаю позже. Пока же я просто сидел посередине пустой стоянки грузового терминала Пулково и ждал, пока пройдёт боль. Сидел прямо на деревянном ящике с Шестым и громко сетовал на солдат, которые свалили сразу же после выгрузки гроба.

Бушевала метель, под ногами — бегловский не посыпанный реагентами гололёд. До дверей в офис терминала — метров 20. После нескольких неудачных попыток встать и идти я начал кричать и звать на помощь, но никто не пришёл. Пришлось ползти до входа на четвереньках, оставив Шестого на стоянке.

Впрочем, всё могло быть ещё хуже — в момент выгрузки, когда моя нога дрогнула на льду и подвернулась под весом ящика, солдаты-помощники чудом смогли удержать уже летящий мне в голову 200-килограммовый гроб на руках.

Нужный мне офис находился на третьем этаже, внизу никого не было. Кое-как доковыляв на оформление груза, я второй раз за всю войну обратился к своей аптечке первой помощи — вколол себе шприц-тюбик нефопама[62]. Стало полегче. Первый раз аптечка пригодилась мне тоже не в зоне СВО — а в Москве, на презентации второго тома «Чеченской войны» Евгения Норина. Тогда мне пришлось воспользоваться гемостатиком, чтобы быстро остановить кровь — за три минуты до своего выступления я умудрился сильно рассечь плоть возле большой берцовой кости, ударившись об сцену. В следующий раз поеду на материк в бронежилете.

До вылета оставалось несколько часов, похороны были назначены на завтрашнее утро.

Мы с Лёхой успевали на них прям впритык — в Казани нас должна была встретить машина и сразу отвезти в Набережные Челны на отпевание.

Оформив и передав свой груз 200, я обратился за помощью. Сотрудники терминала достали где-то инвалидную коляску и отвезли меня до медпункта, где мне сделали тугую повязку, вкололи ещё обезбола и вызвали скорую помощь. С подозрением на закрытый перелом меня увезли в травмпункт на рентген. В военной форме и в инвалидном кресле я получал незаслуженно много сочувствующих взглядов — было неловко.

Всю дорогу фельдшер Татьяна сетовала, что её не берут на фронт — оказывается, она подавала заявку даже в «Тыл-22», когда мы объявляли набор медиков на службу, но не получила ответа. С оформлением женщин на военную службу действительно есть сложности.

В травмпункте мне сообщили о разрыве связок и предложили наложить гипс, чтобы нога не разбухла. Я плохо представлял себе, как я смогу закончить миссию в гипсе и на костылях, поэтому вынужден был отказаться. Фельдшер Татьяна согласилась отвезти меня в ортопедический магазин, помочь подобрать ортез[63] и трость. После покупок Татьяна отвезла меня обратно в аэропорт.

До трапа смог кое-как доковылять сам — инвалидное кресло больше не потребовалось.

КЛАДБИЩЕ

В маленькой часовне было не протолкнуться — на отпевание Шестого пришло слишком много людей. Большую часть времени я стоял на улице, ругаясь внутри себя на набережночелнинский март: одет я был совсем не по погоде. Когда пришло время прощаться — я положил на закрытый гроб два шеврона: «Тыл-22» и 123-го полка. В создании полкового шеврона Шестой принимал непосредственное участие — мы разместили на нём аиста, солнце и прицел. Так как аист питается змеями, червями и жабами — это символизировало очищение от скверны.

Шеврон 123-го полка, созданный командой «ТЫЛа-22». Фото автора.

…

После отпевания мы поехали на кладбище, на Аллею Героев, где для Лёши уже была вырыта яма. В «Газели»-катафалке мне досталось место у изголовья гроба. Гроба, который я десятки раз терял в своих кошмарах. Гроба, который теперь будет со мной всю жизнь.

Передвигался я с огромным трудом и очень медленно — я ещё даже не понимал, какой рукой правильно использовать трость, чтобы было меньше боли. На Аллее Героев я наконец встретил Любаву, мою невесту и боевую подругу, прошедшую вместе со мной самые страшные месяцы войны — освобождение Мариуполя.

Любава была самым близким человеком Шестому в нашей команде. Она была его наставником по видеоремеслу, хорошим другом и напарником. Они проводили очень много времени вместе, работая над видеороликами. Любава единственная, кто знала хоть какие-то подробности личной жизни Лёши: его детство, учёбу, работы, отношения с девушками. В мужской компании Шестой предпочитал молчать о своём прошлом — будто бы его у него никогда и не было.

Народ на похороны всё прибывал: помимо родственников, друзей и одноклассников приехал мэр, куча офицеров, никогда не видавших войны, курсанты, почётный караул, телевидение. Когда-то на этом телевидении работал Лёша, снимал и монтировал сюжеты. Теперь сюжет делают про него — погибшего добровольца Народной милиции ДНР.

Если бы Шестому кто-то при жизни сказал, что на его похоронах соберётся такая компания, — он бы ни за что не поверил. Если бы добавили про то, что будет звучать оркестр и греметь оружейный салют, — он счёл бы это издевательством. Он точно не видел себя военным, и всё это было совсем не про него, из другого мира. Война должна была стать просто вехой его личностного и творческого взросления, но не фатумом. Жизнь пророчила ему выдающуюся карьеру режиссёра, но смерть навсегда сделала его воином. «Солдатами не рождаются, солдатами умирают» — с этих слов я и начал свою прощальную речь на похоронах.

Оркестр на похоронах Шестого. Фото автора

Бойцы, что эвакуировали тяжелораненого Шестого с поля брани, рассказывали, что были поражены его стойкости. Чтобы Лёха не терял сознание, с ним требовалось всё время говорить — это нелегко в условиях вражеского огня и оказания первой помощи. Облегчив задачу санитарам, Шестой начал с расстановкой читать стихи. К сожалению, бойцы не запомнили, что это были за строки — как бы мы ни выпытывали.

Матёрые штурмовики могли бы позавидовать мужественности Лёхи: истекая кровью, он не ныл, не кричал, не корчился и строго следовал командам группы эвакуации. Чётко и по-солдатски отвечал на любые вопросы, знал наизусть номер части и паспортные данные. Это редкость. Чаще всего раненые теряют самообладание, впадают в истерику, мешают санитарам, орут и не дают притронуться к ранам.

Лёха же проявил максимум воинской выдержки.

Дмитрий Бастраков. Похороны Шестого, фото автора.

Он заслужил все воинские почести, с которыми был похоронен. И орден Мужества, который ему вручили посмертно, — тем более заслужил.

На поминках после погребения мы с Любавой сели за стол к родителям и очень долго беседовали. Они заново знакомились со своим сыном, узнавая подробности его жизни с нами. Многое повергало их в шок. Мы тоже заново знакомились с Шестым, всё больше узнавая его как Лёшку Гарнышева.

На поминках я обратил внимание, что вся родня Шестого — в возрасте. Лёша был единственным сыном в семье, не имел двоюродных братьев, сестёр или молодых родственников в детородном возрасте. За столами совсем не было детей или подростков. Я поймал себя на страшной мысли, что это поминки не только Лёши, но и всего рода Гарнышевых.

ЧЕЛНЫ

Лето 1942 года, «Донбасская оборонительная операция». В боях за Ростов-на-Дону героически погибает Гарнышев Андрей Иванович — доброволец 1149-го Стрелкового полка. В тылу у него остаётся вдова с 8 детьми — Гарнышева Ульяна Ивановна, Михаил, Павел, Николай, Алексей, Вера, Роза, Марина, Геннадий.

Семья чудом переживает военный голод. Чудо заключалось в мужестве и стойкости Ульяны Ивановны — несмотря на тяжёлую болезнь, неграмотность и отсутствие профессии, она смогла обеспечить детей пропитанием, образованием и любовью. Через 20 лет у Николая родится сын Владимир, а у Владимира, через 30 лет, родится сын Алексей.

Гарнышев Андрей Иванович (17.89.1902 — 20.07.1942).

Гарнышева Ульяна Ивановна (12.12.1899 — 24.82.1985) Фото из семейного архива.

Фото из семейного архива.

Имя Андрея Ивановича сейчас можно встретить на мемориальной стене комплекса «Родина-Мать» в Набережных Челнах. Недавно часть стены обновили, и городской пантеон героев ВОВ пополнился именами погибших на СВО. Теперь там можно найти и правнука Андрея Ивановича — Гарнышева Алексея Владимировича. Набережночелнинский монумент «Родина-Мать» напоминает Ульяну Ивановну — могучая птица Феникс с лицом женщины, под крыльями которой — её сыновья.

***

В Набережных Челнах мы с Любавой задержались на несколько дней: необходимо было помочь родителям Лёши собрать и оформить документы на выплаты, обследовать мою повреждённую ногу и немного выдохнуть. В сердцах Марина Михайловна и Владимир Николаевич пытались отказаться от выплат, но мы настояли: Лёша был очень практичным человеком и никогда бы не простил нам, если бы мы это допустили.

Монумент «Родина-Мать» в Набережных Челнах. Фото из интернета.

В один из вечеров мы приехали к родителям на ужин и побывали в комнате Шестого. Первое, что бросилось в глаза, — я. Я сидел спиной в форме «горка» и панаме на обложке книги «Записки террориста (в хорошем смысле слова)» Виталия Африки, изданной нами в 2015 году.

Рядом со мной стоял автомат, на столе — шлем, граната и рация. Пророческая вышла фотосессия. Не знал, что Лёша читал изданные мной книги про Донбасс. Он говорил, что знаком с «Чёрной Сотней», но не говорил, как близко.

Владимир Николаевич разрешил нам взять по любой книге из Лёшиной библиотеки на память — я выбрал «Маленького принца» Экзюпери, Любава — «7 %, или Фильмы Андрея Тарковского» Майи Туровской. Не обошлось и без просмотра фотографий. На одном из детских снимков Лёша был заморским генералом в треуголке, на другом, уже взрослым — был похож на лощёного американского подростка, на третьем… от третьего снимка меня передёрнуло. На третьем фото Лёша смотрел на нас безумными глазами, в каске и форме, с грязным, окровавленным лицом. Ещё одна пророческая фотосессия.

После ужина отец протянул нам какую-то бумажку: «Не знаете, что это? Мы нашли её в вещах Лёши, которые вы нам прислали». Бумажка оказалась справкой о прививках из ветеринарной клиники, что соседствовала с нашей базой в Донецке.

Мы рассказали, что Лёша дружил с бесхвостой кошкой, что прибилась к нашей команде в начале войны. Прибилась Бесхвостая вместе со своей подружкой, которая вечно ходила за ней по пятам. Кошки были совершенно неразлучны и впадали в истерику, даже когда их совсем ненадолго разделяли. Со временем мы стали воспринимать их как один организм. «Лёша любил её? Отдайте мне её, я хочу, чтобы она жила со мной», — Владимир Николаевич вызвался перенять эстафету заботы о Бесхвостой у сына. Спустя некоторое время кошки переехали из Донецка в комнату Шестого в Набережные Челны. Обе — потому что их нельзя разлучать.

Фото из семейного архива.

Бесхвостая и подружка в Набережных Челнах. Фото из семейного архива.

Видео: Глазами Шестого. Последний день перед смертельным ранением.

С самого моего прибытия в Челны мне казалось, что этот город — не Лёхин. Будь моя воля, я бы переименовал Набережные Челны в «Спящие Челны». Казалось, что весь город состоит из уютных, но абсолютно одинаковых спальных районов: серые многоэтажки, уродливые торговые центры, неуместные офисы. Опять многоэтажки, опять торговые центры, опять офисы. Я не мог отличить один район от другого, здесь даже центр — и тот, казалось, был спальным. Тишина, неподвижность и мещанское небытие. Что здесь мог найти столь искушённый наблюдатель, как Шестой?..

Лёха был больше этого города. Этот город был ему слишком тесен, слишком душен, слишком мал. И даже Москва и та оказалась слишком слабой мишенью для его объектива. Он всё-таки успел в ней пожить и поработать — снимал холёные корпоративные видео про успешный успех и никогда не был на своём месте. На войне Лёхе сразу понравилось, здесь он был счастлив и наконец-то при деле, в котором он видел смысл. Здесь он был действительно нужен, важен и полезен. Избежать войны Лёха мог только при одном сценарии — если бы войны не было совсем.

Стало быть, поделом. Всем нам — поделом.

Фото из архива «ТЫЛа-22».

КАМУФЛЯЖНЫЕ ВОЙСКА

Журналист, пожелавший остаться анонимным

Эта война стала для нашей армии холодным душем после парилки и посему должна заставить военных пересмотреть взгляды на ведение боевых действий. Но задуматься стоит не только им. Так как сам я журналист, то и поговорить собираюсь о журналистах на войне.

Я понимаю, что многие коллеги на меня обидятся, узнав себя, многие не согласятся.

Но старая гвардия новостных агентств, заставшая ещё Чечню, 08.08.08, 2014-й год и Сирию, скажет: «Наконец, хоть кто-то сказал вслух то, о чём мы говорим за столом и в курилке».

Эта история рождалась долго, она писалась на заминированных украинских позициях, по которым бегали, как по бульвару, журналисты федеральных каналов, она писалась в лобби-баре отеля «Донбасс Палас» в Донецке, когда очередной великовозрастный корреспондент рассказывал сказки о том, как грыз танки, словно сухари. Она писалась, когда оборванные мобилизованные ДНРовцы с завистью и тоской смотрели на приехавших к ним журналистов в кра сивых бронежилетах, спрашивая, нет ли лишнего. По-хорошему, она начала писаться два года назад в Степанакерте, когда я впервые услышал, как рвутся снаряды, и, вероятно, побелел, а старшие товарищи флегматично пили пиво и открывали окна лобби-бара, чтобы взрывной волной в помещение не вогнало осколки стёкол. Извините за пафос, но иногда он уместен.

Я с большим уважением отношусь к мужеству настоящих военкоров вроде команды WarGonzo, Поддубного, Кода и ряда других, менее публичных или непубличных совсем, но прославленных внутри нашего цеха. И, уважая их мужество, я выношу их за скобки нашего обсуждения, потому что этот разговор не про них, эти люди спят с подразделениями, живут с ними, ходят с ними в атаку. Это, если можно так сказать, особая каста, и они молча делают свою работу. Но 90 процентов журналистов на войне, включая и меня, — это не настоящие военкоры, а гражданские журналисты, которые до войны и между войнами занимаются совершенно гражданскими темами, а война в их жизнь приходит нечасто. В этой касте есть огромное количество адекватных людей, но есть и неадекватные. Я хочу поговорить про инфопехоту, которая думает, что она инфоспецназ.

Казалось бы, банальная мысль, но журналист на войне — это, прежде всего, журналист и только потом «на войне». Журналист делает в зоне боевых действий свою работу, и для него критически важно не потерять себя, не поддаться очарованию войны (это сложно) и брутальных бородатых мужчин с калашами и коллиматорами (для некоторых это почти невозможно).

Многие идут навстречу этому соблазну.

Я их понимаю. Сложно сохранить трезвое восприятие себя, когда ты на войне, особенно на такой страшной, как эта, и тем более, когда ты на фронте в первый раз, а вокруг что-то постоянно взрывается и даже иногда гибнут люди. Когда девочки из Москвы пишут в комментах «мм, какой ты безбашенный» под твоими фотками в камуфляже, а пацаны шлют голосовые сообщения в Телеграм, как накроют тебе поляну, когда ты вернёшься, это бодрит.

За время этого конфликта расцвёл культ военкорства, когда военкор превращается в рок-звезду войны, хотя этой звездой должен быть командир разведроты, пусть и в маске.

А рок-звезду из него должен сделать как раз журналист. К сожалению, некоторые стали просто-напросто пиариться на фоне жёсткой картинки.

«Смотрите, в километре от меня „Азовсталь", там бомбят и опасно» — это не журналистская работа. Ты показал зрителям, что тусуешься в месте, куда 99 процентов людей не поедут, а что дальше? Где журналистика? Где подробности, контекст, кто долбит, из чего, зачем? Зато возвращаясь в Донецк с нарочито усталыми лицами, эти люди ведут себя так, будто сами верхом на ФАБ-3000[64] падали на ту «Азовсталь». «Мы были в опасном месте».

«Группа журналистов попала под обстрел, никто не пострадал» — часто такие новости пишутся, когда снаряды падают в сотнях метров от журналистов. Думаю, пережившим настоящие обстрелы читать такое и тем более смотреть видео смешно.

Многие журналисты, работающие на войне давно, конечно, лишены этого порока. Они молча, стиснув зубы, делают свою работу, возят еду гражданским и молчат, отдают своё снаряжение нуждающимся военным и молчат. И не делают из этого материал «смотрите, мы помогли старушке». Головокружение от войны произошло преимущественно у тех, для кого она стала первым большим событием в жизни. И, попав на поле боя, товарищи-военкоры подумали, что они такие же крутые, как те, кто сидит в окопах. Но недостаточно работать на войне журналистом, чтобы быть крутым. Журналист никогда не будет выше военного, и самый крутой военкор ниже самого тощего и грязного мобилизан-та, которого схватили, когда он шёл в магазин за молоком, а через пять дней он уже штурмовал Мариуполь с винтовкой Мосина и в советской каске. Пока на Донбассе живы такие люди, мы должны вести себя скромно.

Журналист не должен думать, что раз он на войне, то он тоже солдат, — нет. Я могу со скрипом принять, когда журналист в составе подразделения надевает камуфляж, чтобы не выделяться в группе. Но таких единицы, это те, кто живёт с солдатами. Большинство из нас если и ездит на передовую, то на несколько часов в день, а возвращается спать в мягкую кровать номера в отеле, где ещё и наливают виски. Удобно, в Москве можешь сказать, что был на войне, а будучи на войне, идёшь спать в кровати и пить виски. Я не осуждаю, я сам на войне пью виски и сплю в кровати, но я не делаю вид, что ветеран.

Анонимный журналист

Фото Дмитрия Плотникова.

Военкоры

Забавно наблюдать, как девальвировалось это слово. Через неделю нахождения в зоне боевых действий парни переименовывают свои телеграм-каналы с «Вася Иванов» на «Военкор Вася Иванов». В моём понимании, чтобы называться военкором, нужно посвятить жизнь войне, либо работать корреспондентом военной прессслужбы, либо годами ходить в атаку с бойцами и с ними же ночевать, чего большинство из нас, включая меня, не делает. Почему-то мои товарищи, работающие на войнах с 2014 года, никогда не называют себя военкорами, а корреспондент, прятавшийся от мин под БМП ещё в 2017 году в аэропорту Донецка, сказал как-то раз:

«Я не хочу, чтобы меня звали военкором, я хочу оставаться журналистом». Эта фраза глубже, чем кажется. Недостаточно попасть под обстрел и хапнуть адреналина на передовой, чтобы называться военкором. Я считаю, что это пафосное слово может примерить на себя тот, кто годами делает эту работу и с передовой привозит не только впечатления, а ещё и хорошие материалы. И нет, заснять, как куда-то стреляет танк, — недостаточно. Военкорство — это как минимум заснять и постараться понять: куда, зачем, кто и что будет дальше?

Камуфляж и шевроны

А как без них? Мы же приехали на войну, а на войне положено ходить в камуфляже. Тем более «мультикам» такой красивый, он выглядит гораздо привлекательнее, чем за-дроченная олива и тем более стрёмная гражданская куртка синего или чёрного цвета.

Конвенции и профессиональная этика требуют от нас не выглядеть как комбатанты. Это общее правило. Из него можно сделать исключение для тех журналистов, которые работают в составе подразделений. Таких журналистов можно пересчитать по пальцам, большинство из них достаточно известны, а мы договорились, что в этой главе речь идёт не о них.

Мы же говорим о тех корреспондентах, которые бывают на передовой наездами, но мнят себя богами войны и потому ходят «по форме». Они оправдывают своё пристрастие к форме насущной необходимостью: на ней не видно грязи, она позволяет не выделяться на фоне остальных, что спасёт от снайпера, журналисту в форме бойцы больше доверяют. Давайте пробежимся по этим трём пунктам.

Грязь. Не надо её стесняться. Как верно подметил военкор Anna-News Александр Харченко, «чем грязнее одежда журналиста, тем чище его совесть».

Снайперы. Почему-то многие журналисты считают, что они приоритетная цель для снайпера или птурщика и камуфляж поможет им слиться с военными, чтобы не маякнуть вражеским «глазам», что на позиции появился журналист. Я уверен, что журналист практически никогда не будет приоритетной целью, несмотря на все завывания о важности информационной войны. Снайпер или птурщик на позиции ведут войну не информационную, а реальную, им до информационной дела нет. Зачем снайперу демаскировать свою позицию ради не представляющего никакой опасности журналиста, когда он может снять офицера или ценного спеца, например гранатомётчика? Зачем птурщику специально жечь журналиста, когда его ракета стоит десятки тысяч долларов и он с её помощью может поджечь целый танк и спасти десятки жизней «побратимов»? У птурщика нет информационной войны, у него есть боевые товарищи, которым надо помочь здесь и сейчас. Его помощь заключается в уничтожении техники противника, способной нанести реальный ущерб. Журналист ущерб напрямую не наносит.

Я вижу две ситуации, когда журналист сознательно может выбираться в качестве цели на таком ТВД[65], как Донбасс. Первая — это когда журналист звезда и он сильно задолбал. Для наших дорогих жовто-блакитных партнёров это Пегов, Коц, Стешин, Поддубный, может быть, ещё пара имён. Или когда идёт позиционная война низкой интенсивности и всем скучно, хочется пострелять, а тут в окуляр попали смешные чуваки в синих бронежилетах. Можно стрельнуть, но так, по приколу. Мне так кажется, хотя я не претендую на истину в последней инстанции. Думаю, что в большинстве случаев истории про журналистов как приоритетную цель придумывают сами журналисты, чтобы потешить свою самооценку и придать себе значимости, прежде всего, в собственных глазах. А чаще всего журналисты гибнут или получают ранения из-за неизбирательного огня противника, собственной неосмотрительности, роковой случайности или самоуверенности. Многие гибнут, передвигаясь в колоннах с военными или двигаясь по военным маршрутам, имея пропуска на такие дороги, которые недоступны гражданским. При этом, когда журналист возмущается, что по нему стрельнули, хотя он сидел в гражданской машине, ему стоит оглянуться — и он увидит, что сами военные довольно часто ездят в гражданских машинах. Поэтому в некоторых местах гражданские автомобили становятся легальной целью. Повышенное доверие бойцов. Любой воюющий солдат с ходу определит ряженого — по новому камуфляжу, манере держаться и желанию стать своим. Желая стать своим, журналист, пусть он оденется хоть в какой камуфляж и покажет доскональное знание военного сленга, своим не станет. Сначала надо стать гостем. Будучи хорошим гостем, со временем можно стать и своим, когда тебе станут доверять. Но солдаты доверяют не камуфляжу, они доверяют уважительному к себе отношению и грамотному поведению, которое говорит о журналисте гораздо больше, чем марка ботинок, штаны с наколенниками и использование слова «двухсотый».

Мне кажется, значительная часть журналистов, надевая камуфляж, пытается подражать военным. Они очарованы войной. Им хочется быть такими же крутыми, как пацаны, которые стреляют во врагов. Им тоже хочется стрелять во врагов, но что-то мешает записаться на контракт. Им нравится носить военную форму, причислять себя к касте крутых парней и при этом не иметь той ответственности и груза обязанностей, которые налагает военная форма. Это очень удобная позиция. В кадре я бравый вояка, а как идти умирать, так тут взятки гладки, извините, я гражданский человек, умирать идите вы, а кто выживет, даст потом мне интервью. Мне тоже иногда, когда выпью, хочется стать крутым убиватором. В такой момент я жду до утра, пока из головы не выветрятся дурные мысли.

Камуфляж, каким бы он ни был красивым, может впутать вас в идиотскую ситуацию.

Мои коллеги были в госпитале в Новоазовске, и один из них был одет в уставной российский камуфляж «пиксель». К нему на костылях приковылял раненый боец и радостно воскликнул: «Энская отдельная танковая?!»

— Не-а.

— А откуда, брат?!

— Из новостей.

— А, ясно.

Поник и уковылял дальше. Это иллюстрация неправильного позиционирования себя на войне.

И нет, я не призываю надеть красную куртку или бордовые вельветовые брюки (видел их на одном почтенного возраста корреспонденте). Я сам хожу в милитари в командировках, но стараюсь миксовать его с гражданским, чтобы не сильно выделяться ни на фоне военных, ни на фоне гражданских. Иногда последнее важнее. И строго без камуфляжа: серый, чёрный, олива, песочка.

Они справятся с функцией камуфляжа ненамного хуже, но помогут избежать косых взглядов.

Туда же история и с шевронами, которые превратились в предмет культа. О'кей, есть шевроны, которые несут важную информацию: о группе крови, роде войск или нашивки «Пресса» в нашем случае. Есть шевроны для обозначения «свой-чужой», например георгиевская лента или флаг России. Но есть огромное количество бесполезных развлекательных шевронов, которые все лепят куда попало ради форсу бандитского. Я могу понять, зачем это солдатам: на их войне мало радостей, им хочется хоть как-то подурачиться и поднять себе настроение. Я почти могу понять журналистов, которые налепили на себя один-два развлекательных шеврона, ну есть весёлые люди, хорошо. Но когда журналист лепит по четыре шеврона на одну только каску и ещё четыре на плечи и броник и все шевроны один другого дебильнее и не несут полезной информации, мне хочется позвонить в скорую помощь. Шевроны — это своеобразное украшение себя на войне, и, если вам не чуждо чувство прекрасного, хорошо, добавьте одну милую запоминающуюся деталь. Но зачем лепить на себя что попало и ходить потом как новогодняя ёлка?

Шеврон «Пресса»

Сколько копий сломано об этот шеврон. Адепты идеи «журналиста как приоритетной цели для снайпера» его никогда не носят, чтобы не подсказать снайперу, что стрелять надо в них. Я не буду вновь напоминать о правилах работы и этике, я поговорю о материях более приземлённых. Возьмите самый распространённый на постсоветском пространстве оптический прицел ПСО-1 с кратностью 4* и посмотрите в него на дистанцию работы снайпера. Обычно это несколько сотен метров. Даже в оптику зачастую довольно проблематично разглядеть, что там написано на груди у человека, особенно, когда он в движении мелькает в складках местности и между домами. В моём понимании шеврон «Пресса» больше нужен не для вражеского снайпера, а для своего дурака с автоматом. Бойцов на позициях редко предупреждают о визите журналистов. И представьте себе удивление человека, который держит свой сектор, а в нём появляется пара наглых типов в полувоенном. Кто поспокойнее, сначала поинтересуется, что за гости.

А если человек нервный? Я предпочитаю лишний раз не нервировать бойцов нашей стороны, везде ношу шеврон «PRESS» на груди и не сниму его, пока ко мне не подойдёт военный и не скажет, что конкретно на данном участке его лучше не носить. Потому что такие советы должен давать не коллега в лобби-баре гостиницы, а опытный солдат, а лучше офицер, на месте.

Зерна от плевел

Молодому журналисту в зоне боевых действий крайне важно общаться с более опытными коллегами и впитывать их знания. От этого зависит не только его профессиональный рост, но и жизнь. Первые две командировки я просто сидел рядом со старшими, молчал и жадно впитывал то, что они говорят. Иногда задавал вопросы. Начиная с третьей, я стал делиться с ними своими умозаключениями и сверять часы, правильные ли выводы о профессии я делаю. Сейчас, после пятой командировки, я набрался смелости дать менее опытным коллегам пару наводок, как отличить толкового и опытного журналиста от закомплексованного выпендрёжника или туриста. При этом, когда авторитетные для меня репортёры, вальяжно покуривая, начинают что-то говорить про профессию, я по-прежнему затыкаюсь и слушаю.

Чужой опыт передаётся через истории и советы. Толковый журналист, рассказывая историю, никогда не будет ставить в центр повествования себя и свои подвиги. Он может упомянуть их вскользь, но центральным местом рассказа всегда будет конфликтная ситуация и способ решения конфликта, следите за этим. Как только рассказ превращается в самопиар и перечисление подвигов, можете прекращать слушать. В Донецке у меня был интересный опыт знакомства с таким корреспондентом. Он был флегматичен, но каждый раз, когда начинал говорить, мои уши слышали исключительно истории самопиара. То он освобождал заложников, то тренировал спецназ, то был мастером спорта по нескольким видам сразу. Первые 15 минут я думал: какое счастье, что сижу за одним столом с таким великим человеком. На 16-й минуте я понял: тут что-то не так Ни одной полезной мысли я из этого монолога не вынес. Это показатель. После общения с правильным корреспондентом вы всегда найдёте, над чем подумать. Цепляйтесь за каждую возможность поговорить с такими коллегами, и, пока ваши товарищи будут ходить, обдолбанные от своей крутости, потому что рядом упала мина, вы будете учиться. Они будут всем рассказывать, какие они смелые парни, и им будут верить. А профессионалом будете медленно, но верно становиться вы, ведь пока они болтали, вы учились.

Тяжёлый броник

Моя любимая рубрика — это жалобы журналиста на тяжёлый броник, который он будет носить только там, где «реально опасно». Реально опасно в понимании многих только на передовой, а всё остальное — тыл. Журналист напрочь игнорирует ту мысль, что даже в давно освобождённом Мариуполе остались тысячи неразорвавшихся снарядов, мин, растяжек, и журналист может случайно на них напороться и улететь в Москву бесплатным рейсом. Есть внимательные журналисты, которые всегда смотрят под ноги. Для таких придумали растяжки на уровне груди-головы. Есть совсем внимательные, которые очень тщательно сканируют местность вокруг себя. Для таких дьявол придумал коллег-раздолбаев, которые что-нибудь да зацепят и разлетятся по улице, а осколки догонят ни в чём не повинных внимательных коллег. Эта тема для меня больная, в самом начале своего пути я был таким раздолбаем и случайно наступил на неразорвавшуюся 82-мм артиллерийскую мину на российском блокпосту под Шуши. Бойцы сказали: «Ерунда, мы её обезвредили!» — и небрежно оттянули за хвостовик в сторону. Под ней оказалась ещё одна мина - 120-мм. Увидев её, боец сказал: «Ни хуя себе!» Теперь 22 ноября — мой второй день рождения.

Но тогда мне было очень стыдно перед коллегами, которые могли умереть из-за моей тупости.

Вернёмся к броне. Когда мне говорят про «тяжёлый» бронежилет, я вкрадчиво напоминаю, что солдат несёт на себе бронежилет, шлем, личное оружие, БК к личному оружию и ещё часть БК к тяжёлому стволу: пулемётную ленту, «улитку»[66] АГС, пару зарядов к РПГ или «Муху»[67]. И он с этим бегает, прыгает, ползает и иногда не снимает броник суткам и. Современный солдат тащит на себе около 30 кг, а вес стандартного броника на журналисте редко превышает 12–13 кг, ещё несколько кг рюкзак. При этом журналист обычно передвигается на машине, и долгие пешие марши для него скорее исключение, чем правило. Поэтому проблема тяжёлого бронежилета решается правильным пониманием ситуации, в которой ты оказался, и силовыми тренировками в зале.

Ещё я без ума от рассуждений некоторых коллег, что, дескать, в случае чего бронежилет тебе не поможет. Военные, наверное, дураки и ничего не понимают, просто так носят лишний вес и зарабатывают себе межпозвоночные грыжи, им же больше таскать нечего. Таким скептикам я советую вытащить бронеплиту из своего жилета, там на внутренней стороне будет написан класс защиты. Скорее всего, это будет бр4 или бр5, если повезёт. Потом нужно спросить Гугл, что значит эта аббревиатура, следом придётся удивиться — оказывается, эти буковки означают, что ваш бронежилет держит пулю с повышенной пробиваемостью из АК с 10 метров. Неплохо, да?

В заключение хотел бы сказать пару слов о шлемах. Почему-то среди корреспондентов на Донбассе стало модным носить «безухие» шлемы. Я понимаю, они красивые, в них мы похожи на спецназ, но любая экипировка всегда подбирается под специфику работы. Задача «безухих» шлемов — защищать головы спецназовцев с их активными наушниками или массивными радиогарнитурами. «Безухий» шлем является не только средством бронезащиты, но и платформой для установки дополнительного снаряжения: ПНВ[68], инфракрасного маячка, фонаря, камеры. Все эти девайсы нужны для специальных задач специальных людей, коими журналисты не являются. А специальные люди вынуждены платить за это пониженной площадью защиты головы, чтобы максимально облегчить вес шлема, на который и так установлена куча дорогих и нужных им устройств.

«Трофеи»

Лутинг среди некоторых корреспондентов приобрёл катастрофический размах. Многие взрослые мужчины радуются, как дети, найдя шеврончик «Азова», хвостовик от мины, патрон от ДШК, книжки на эльфийском[69] или ещё какой-нибудь военный мусор. Многие, как сороки, слетаются на брошенные позиции украинцев и мечутся в поисках любопытных безделушек, не брезгуя копаться даже в карманах брошенной одежды. Найдя нечто интересное в груде военного мусора, они гордо именуют это «трофеем». В гостинице не раз слышал диалоги в стиле: «А какие трофеи ты сегодня надыбал?», «А давай махнёмся» и прочее.

Трофей — это оружие или военное имущество, которое пригодно для использования в военных целях. И трофеи — приоритет армии. Кто ты вообще такой, чтобы называть найденную вещь своим трофеем, если ты не был в том бою и не стрелял в прежнего хозяина этой вещи? Трофей — это добыча военного и только его.

С другой стороны, если где-то на позициях я увижу ничейный американский гемо-статик или хорошие керамические плиты для бронежилета и рядом не будет военных, которым они нужнее, я с удовольствием их заберу вместо своих стальных, а стальные отдам бойцам. Но и это нельзя назвать трофеем, я-то гражданский. Это что угодно: кража, мародёрство, лутинг, но не трофей.

А когда трофеями называют тубусы от гранатомётов и школьные медали с жовто-блакитной ленточкой, мне становится смешно. Для обозначения этих вещей в русском языке есть специальное слово — сувенир. Сувениры покупают на память туристы на море в Турции и Египте. Называйте вещи своими именами. Заметил, что желание запасаться сувенирами прямо пропорционально навороченности камуфляжа носителя: чем больше камуфляжа и чем он красивее, тем больше человека тянет к неконтролируемому сбору всякого мусора.

При этом я не считаю, что цепануть пару безделушек на память — это какое-то серьёзное преступление, хотя сам ничего стараюсь не брать. Всему должен быть предел. Но когда один из моих коллег, при всём тёплом и уважительном моём к нему отношении, вывозит на большую землю чёртов хвостовик от мины, тубус от NLAW[70], пустую пулемётную ленту, табличку «Мины», скрученный с машины в Мариуполе номер, целую кипу шевронов, гильзу от снаряда, украинские книги и ещё кучу всякого добра, мне становится страшно за сердце таможенника на Успенке[71]. Но потом я радуюсь: в Москве, видимо, откроют, наконец, музей русско-украинской войны.

Я вижу только одно рациональное объяснение данному феномену. Когда наш лутер вернётся домой, он разложит эти сувениры по самым видным местам своей квартиры, его гости увидят и поймут — он был на войне. Спросят: «Ну как там было, братан?» И он ответит что-то вроде: «Да, тяжело; тому, кто не был, не понять».

Или, наоборот, с деланой беззаботностью скажет: «Да, было круто, весело и страшно».

И вопросивший проникнется к такому человеку уважением. Это очень греет самооценку.

У лутера не возникнет мысли, что в его жилище лежат шевроны убитых людей, лежат гильзы, которые дали возможность пороху толкнуть снаряд, который полетел убивать людей, лежит номер машины, хозяин которой, возможно, убит.

Я не суеверный человек, но не понимаю, зачем нести символы смерти в свой дом. И, тем более, зачем их дарить? Иногда мне кажется, что было бы гораздо эффективнее послать на разбор завалов в Мариуполе пару десятков журналистов-лутеров, чем сотни сотрудников МЧС. Уверен, журналисты разберут всё гораздо быстрее, если сказать, что под завалами есть шеврон «Азова». И, строго говоря, зачем вам сувениры? Вы боитесь забыть войну? Вам нужно вещественное напоминание о ней? Она и так осядет в вашем сердце, вы будете её помнить всю жизнь.

Отдельно хочу сказать о флагах.

Украинский или правосековский флаг — это самый желанный трофей, ой, то есть сувенир, для тех людей, о которых мы с вами говорим. Само собой, они не идут в атаку с подразделением, которое захватывает этот флаг, но получить такой «трофей» мечтают. В телеграм-канале кого-то из коллег видел, как он постелил этот флаг вместо дверного коврика. Я не питаю никакой любви к символике противника, но считаю, что журналист не может опускаться до таких вещей. Я не имею права осуждать бойцов, которые добыли флаг врага в бою, потеряли товарищей, они злы, они, наверное, имеют право глумиться над святынями поверженного противника. Но не мы. Вспоминается фотография Админа[72] (Reverse side of the medal) с украинским флагом в руках и подписью: «У меня нет привычки бросать и топтать флаги даже врага!» Если у него — солдата — нет, то откуда она взялась у вас?

А что после?

Про переживания вернувшихся с войны написаны целые фолианты, снято много фильмов и спето много жалобных песен.

Мы себя жалеть не будем, ибо это наш сознательный выбор, мы любим свою профессию и получаем от неё удовольствие.

Но когда на тусовке заиграет бит, уши-предатели вспомнят звуки разрывов тяжёлых бомб на «Азовстали». Когда друзья в московском кабаке закажут вино, нос вспомнит запах в подвале мариупольского драмтеатра. Когда друг начнёт жаловаться, что до войны зарабатывал 500 тысяч рублей в месяц, а теперь 300 тысяч, глаза вспомнят вереницы людей в Мариуполе, которые по десять часов стоят в очереди за пакетом с едой. Ты вспомнишь голодных мобилизованных с мосинками без бро-ников, которых пустили в бой после пяти дней подготовки. Ты вспомнишь всё и никогда не забудешь. Это не ПТСР, просто теперь ты подсел на войнушку и тебя волнует другой калибр проблем. И когда эта война закончится и мы все поставим в угол броники и приедем домой, нам станет скучно. Потому что репортёру очень сложно не подсесть на войну, тем более, у нас всё-таки лайт-война по сравнению с военными.

Мы будем доставать друзей рассказами на пьянках. Первое время им будет интересно, но потом это станет их раздражать. Можно ещё молчать. Но тогда оно всё будет копиться внутри и съедать. Кому-то помогает об этом писать. Я вот пишу. Правильно написал военкор Anna-News Харченко, что на тебя всем будет плевать, кроме мамы и папы. У всех свои заботы, надо деньги на ипотеку искать, а из-за этой войны зарплата упала. Кроме родителей, ждать будет девушка или жена, если повезёт. Поэтому между командировками я стал гораздо больше времени уделять жене, чем друзьям. Именно ваша женщина будет ждать от вас весточки каждый день. Не друзья. Она будет плакать перед сном в ожидании вас. Не друзья.

Даже для бывшего солдата пережитая война зачастую самое яркое событие в жизни.

Я уверен, что средний журналист гораздо более чувствителен, чем средний военный, просто потому что впечатлительность и, как бы это по-гейски ни звучало, тонкая душевная организация критически важны в нашей профессии. Чтобы сделать хороший материал, надо пропустить всю боль через своё сердце. Поэтому, я уверен, работа в зоне боевых действий оставляет печать на сердцах нашей братии, пусть некоторые и храбрятся: дескать, всё нормально.

И когда в какой-то локации опять загрохочут пушки, а Телеграм булькнет сообщением от начальника «Поедешь?», мы будем радоваться, как дети. Я сам радуюсь каждому такому бульку. Правильно спел отменённый Z-общественностью Шевчук: «Война бывает первая, а больше не кончается». Но не только он.

БАРСы НА МОРОЗЕ

Рамазан Сулейманов, боец БАРСа, нацбол

Как же я замёрз прошлой ночью. Поразительно холодная весна. Наш «Урал» тормозит, поворот — и вот борт открыт, а взвод уже снаружи. «Наружен» оказалась лесополоса. Позади неё домики неизвестного посёлка, а вокруг (пока что!) Украина.

Косой, наш взводный, начал издавать командные звуки. Разобрать его речь всегда было той ещё проблемой: дело в специфической манере говорить — Косой слишком много плевался. В среднем на каждое слово приходилось по паре плевков, в которых полностью терялся смысл фразы.

— Так, тьфу-тьфу, бля, тьфу-тьфу! — на сленге Косого это обычно означало «внимание».

Мы прислушались.

— АГСники, тьфу, бля, тьфу-тьфу, кто у вас сильный расчёт, тьфу?

АГСники — это как раз моё отделение. Нас так называют, потому что у нас есть эти самые АГС, автоматические станковые гранатомёты, в количестве двух штук. Мы вроде даже умеем из них стрелять. К каждому гранатомёту прикреплён расчёт, но какой из нас «сильный», сказать сложно. Я увидел в глазах товарищей недоумение и понял, что сами мы неспособны найти ответ на этот вопрос.

— Косой, мы не ебём! — бодро доложил я.

— Блядь, тьфу, Борода, тьфу, тогда ты и Мороз, тьфу, за мной, тьфу, вы — сильный расчёт, тьфу-тьфу.

Я взял в руки АГС и пошёл за Косым в неизвестном направлении. В голове была только одна мысль: «Что, блядь, это вообще значит „сильный расчёт"? Если он имеет в виду физическую силу, то это вообще не про нас! 170 сантиметров роста, небольшое пузо, борода, не слишком развитая мускулатура — это я. Конечно, есть ещё Мороз, но он хоть и выглядит здоровым (почти два метра ростом), у него подагра! Или же Косой имел в виду навык владения оружием? Это тоже маловероятно: я впервые увидел АГС четыре дня назад, три дня назад в первый раз до него дотронулся и два дня, как попробовал из него пострелять, и то всего шесть снарядов выпустил! Мороз, конечно, на срочке был АГСником, но это было сто лет назад! А может, Косой имел в виду, что мы сильные духом?»

Продолжить мысль я не успел: мы пришли на место. Нас встретил парень лет тридцати, светло-русые волосы, смелые светло-голубые глаза, на груди чёрно-белая тельняшка. Судя по петлицам — морпех. Косой мгновенно испарился.

— Здорово, а вы кто? — спросил морпех.

— Я — Борода, а это — Мороз, мы добровольцы, «барсики»[73], — судя по лицу морпеха, ему всё это ни о чём не говорило.

— А я Иван. Очень приятно, конечно, но на хуй вы сюда приехали?

Эта загадка была посложнее даже дешифровки речи Косого. Пока я пытался найти на неё ответ, нашу беседу перервали. Отовсюду из кустов, из-за деревьев к нам начали приближаться люди. Они не были похожи на Ивана, скорее наоборот — представляли из себя его полную противоположность: тёмные волосы и такие же тёмные испуганные глаза, бороды и длинные носы. Пришельцы внимательно рассматривали нас и наше орудие.

— Добровольцы — это как? А вы откуда?

Как зовут? Ле, а это у вас чо такое? — начали расспрашивать нас анти-Иваны.

В ходе знакомства выяснилось, что парни из Дагестана, тоже морпехи Каспийской флотилии.

Мороз, как наиболее «сильный» из нашего «сильного» расчёта, ушёл вместе с Иваном выбирать позицию для АГС, а я остался рядом с орудием. Дагестанцы всё не успокаивались и продолжали расспросы.

— А что это у вас? — указывая на АГС, спросил один, самый молодой из них.

— Это АГС, — сказал я и зачем-то добавил: — Гранатомёт такой, гранатами стреляет, далеко!

— Ни ху-я! — удивлённо сказал юный дагестанец.

Поняв, что судьба даёт мне шанс по-выёбываться (а никакой другой глагол здесь не подходит) перед дагами, я принялся расхваливать свою игрушку:

— Это смертоносное оружие, парни, не хотел бы я встретиться с ним в поле. Если вы услышите, что этот малыш начал работать по вам, уёбывайте в ближайшую нору, пацаны!

— Э, братан, а как понять, что он работает?

— Поверь, брат, ты поймёшь!

Икс

Фото Дмитрия Плотникова.

В момент моего триумфа, как раз когда я показывал датам, как стрелять из АГС, вернулись Мороз с Иваном, и мы потащили наше орудие на позицию.

При первом же взгляде на неё я понял, что позиция — говно. Она была слишком открыта, и даже мне было понятно, что при первой же серьёзной перестрелке нас с Морозом убьют очень быстро. Сначала его, а потом меня. Ну, или наоборот. Неважно. Неважно, потому что хочется жрать.

Бросив АГС где-то в кустах, мы вскрыли сухпай, а покончив с обедом, принялись копать место для ночлега. Буквально через несколько минут нам пришлось бросить это занятие. Мы услышали вблизи звуки выстрелов, а вскоре к нашей позиции подбежал морпех.

— Ле, пацаны, там (он указал пальцем в поле перед нашей лесопосадкой) кто-то идёт, сюда идёт, с гранатомётом, нам сказали его валить, щас придёт снайпер, вы тоже будьте наготове, пацаны.

Мороз бросил лопату и принялся надевать броню. Он хотел готовить АГС к бою, но я отговорил его, убедив в том, что один человек явно не цель для нашего малыша. Сам я отнёсся к вести о хохловском гранатомётчике скептически. Зачем одному хохлу с гранатомётом идти к нам, он же должен понимать, что его тут сразу убьют? И я оказался прав. До нас донеслась пара выстрелов из СВД[74]. Потом мимо позиции прошёл морпех вместе со снайпером — тоже добровольцем, но из другого взвода.

Из их рассказа стало ясно, что гранатомётчиком оказался командир первого взвода нашей роты, гранатомётом — свёрнутый в трубу туристический коврик, а наш снайпер, к сча стью, не умеет стрелять. Почему Иваныч (так звали псевдогранатомётчика) решил идти к нам со стороны фронта — до сих пор неизвестно.

Отсмеявшись, мы с Морозом вновь начали копать. Закончить и в этот раз не удалось: трудовые планы сорвал миномёт. Услышав близкий свист снаряда, я упал в ту яму, что мы уже успели откопать, а Мороз лёг на меня сверху. Довольно быстро я понял, что в нём больше ста кило веса, дышать стало тяжеловато. Услышав мои хрипы, Мороз забеспокоился.

— Дыши ровнее, не волнуйся, это адреналин!

— Нет, это не адреналин, просто я никогда не был так близок с мужчиной.

Пережив первую в жизни бомбёжку, мы опять взяли в руки лопаты. Калибр мин, перепахавших лесополосу, нас как-то не впечатлил, поэтому быстрее процесс не пошёл. Осознав, что до темноты нормальную норку выкопать не получится, мы приняли решение напроситься на ночёвку к морпехам.

Парни выделили нам неплохой, но не слиш ком глубокий блиндаж. Стемнело. Как только мы расположились, вновь начался обстрел. После первого прилёта я подумал: «Вот это нужный размер… впечатляет…» Тяжёлые мины падали где-то рядом, и казалось, что они постепенно подбираются ко мне.

После очередного разрыва в наш блиндаж залетели куски земли. Во мне проснулось желание бежать. Поначалу я с ним боролся, но ещё прилёт, и вдруг голову сильно затрясло, а тело подпрыгнуло. Желание стало непреодолимым, бежать вдруг стало нужнее всего на свете.

Выбежав из блиндажа, я понял, что нахожусь в тёмном пространстве, таком же тёмном, как и то, что я только что покинул.

Крутя головой, я услышал какие-то крики и шорох, затем свист снаряда. Через секунду я был уже в другом блиндаже. Источник криков и шорохов обнаружился внутри. Крики были двух типов: ноющие, с кавказским акцентом, посвящённые отсутствию ног и холоду, и другие спокойные, без акцента, сообщающие о наличии ног (вместе с остальными конечностями) и подтверждающие, что и правда холодно.

Затем зазвучала рация.

— Тридцать первый, тридцать третьему, у нас трёхсотый… тяжёлая контузия… вывозить надо… приём, — говорил спокойный голос.

— Ноги… ноги… — как заведённый повторял ноющий.

— Да есть у тебя ноги… Тридцать первый, как принял меня? — продолжал говорить в рацию спокойный.

— Приняли тебя, тридцать третий, скоро будем, ждите! — ответила рация.

— Кто здесь? Не вижу! Кто здесь? — заметался ноющий.

— Да я это, Ваня, скоро тебя увезут, всё нормально, всё хорошо, — ответил ему спокойный.

— Я тоже здесь, Борода здесь, братан, — не знаю зачем сказал я.

Ноющий продолжал стонать. Мины падали, но почему-то казалось, что они уже где-то далеко. Спор о наличии ног у ноющего парня продолжался ещё какое-то время и закончился вместе с обстрелом.

Через несколько минут мы услышали звук приближающейся техники. Она пришла за ноющим. Вытаскивать его из неглубокого блиндажа, в котором не разогнуться, оказалось делом непростым. Я был ближе к выходу и просунул свои руки под плечи ноющего. Почти лёжа на спине и перебирая ногами, я начал выбираться из блиндажа. Вероятно, так и нужно по инструкции.

Не знаю. Но двигался я очень ловко и быстро.

Снаружи ярко светила луна. Вытянув ноющего за собой, я убедился, что спокойный не обманул — ноги действительно имелись в наличии. К блиндажу подъехал БТР и открыл люк. Рядом с ним стояли какие-то люди, они затащили ноющего к себе в машину и умчались.

Не зная, что мне делать, я вернулся в блиндаж к спокойному. Услышав меня, он спросил:

— Борода, это ты?

— Да!

— Иди спать, Борода!

Проснувшись, я решил поделиться с Морозом впечатлениями от вчерашнего обстрела.

Фото Дмитрия Плотникова

Оказалась, что в голове гудит не только у меня. Мы вышли и осмотрели блиндаж и его окрестности, воронки от снарядов обнаружились довольно близко. Позавтракав, мы вернулись к копанию, рассудив, что надо зарываться глубже, чем это делают морпехи. В один из небольших перерывов к нам подошёл Иван. Именно его спокойный голос я и слышал прошедшей ночью. Он спросил у меня:

— Слушай, а ты на хуя вчера к нам в блиндаж прибежал?

— Да мне что-то стрёмно стало, как будто прямо по мне стреляли, вот и решил свалить куда-нить! — ответил я, понимая, что это очень глупо звучит.

— Понятно. Не делай так больше! — ответил Иван.

— Ага… А что с тем парнем, которого вчера контузило?

— С Хасанчиком? Да, контузило, но его уже вернули обратно.

— Как это? Чё за хуйня? А почему?

— Ну вот так вот. Прокапали и вернули, сказали: либо пиши отказную, либо возвращайся. Вот так вот.

— Пиздец, — заключил я.

Мы помолчали, но мне захотелось ещё что-то сказать.

— Слушай, Вань, помнишь, ты вчера спросил: на хуй мы сюда приехали? — начал я.

— Ага, помню, — улыбаясь, ответил Иван.

— Так вот, я не ебу!

Мы рассмеялись. И опять замолчали. Затем Иван, улыбаясь, сказал:

— Понятно. Не делай так больше!

Донецк

Автобус Ростов-Донецк. На соседнем сиденье девочка в розовом, блондинка, возрастом слегка не дотягивающая до категории «милф». Впрочем, я готов ждать. Возможно, через 6 часов 32 минуты она и созреет.

Меня что-то будит на очередной остановке. Блондинка рядом странно крутит головой, её взгляд сосредоточен, её милые уши слышат какие-то звуки, а маленький рот шепчет мне:

— Техника едет!

Действительно, за окном чьи-то гусеницы царапали асфальт, быстро приближаясь. Мимо окна проехала БМП, и я осознал, что Донецк где-то рядом.

Проснувшись на следующей остановке, я остро ощутил отсутствие недомилфы. Она где-то вышла, теперь мой сон никто не охраняет! Благо не спать до Донецка оставалось совсем чуть-чуть.

Выгрузившись на автовокзале, я доехал до местного нацбольского бункера. У входа меня ждал Сильвер. Нет, у него имелись в наличии обе ноги и не было попугая. Сильвер — это нацбол, ополч с четырнадцатого года, тогда его ранило в руку. Он опять тут, не знаю зачем, потому что его покоцанная осколками рука так и не начала нормально сгибаться. С Сильвером мы познакомились месяц назад в Москве. Я только вернулся из Запорожья и решил погулять по столице, а он как раз собирался на Донбасс. Теперь Сильвер служит в энской бригаде, я же приехал заниматься гуманитаркой.

Мы обнялись. Спустившись в бункер, который оказался бывшим баром, я обнаружил ещё пару тел. Тоже пьяных, тоже бойцов энской бригады и тоже нацболов. Они сменились с позиций и теперь отдыхали: бухали, шумели и шутили гейские шутки. Увидев этот рай солдафона, я, ни секунды не думая, бросил шматьё и примкнул к Сильверу с двумя его компаньонами.

Громко смеясь и выпивая за пару глотков всё, что мне наливали, я заметил тяжёлые взгляды другой, трезвой, части нашей команды. То были нацболы-гуманитарщики, координаторы, уважаемые партийцы. По их усталому виду сразу становилось понятно, что солдатский пьяный шум им не близок и уже надоел.

Я быстро сорганизовал Сильвера и остальную солдатню на поиск сокровищ — квартиры и кое-чего ещё. Доехав до нужного адреса на какой-то убитой «копейке», квартиру мы решили штурмовать. Сильвер ударил кулаком в окно первого этажа и, выждав, пока неизвестный жилец откроет, подсадил одного из бойцов. Штурмовик с криком «лежать» оказался внутри. Следом за ним в квартиру пробрались все остальные. Жильцом оказался солдат той же бригады, но не нацбол, а монархист.

Расположившись на кухне во взятой штурмом квартире, я почувствовал себя дома. Эта ха та идеально подходила для такого отребья, как мы! В ней было прекрасно всё: отсутствие мебели в нужном количестве, ковёр на стене, кошка, кошачье дерьмо и водник, который как раз смотрел на всех нас прямо с кухонного стола.

«Вот это сервис, знал бы, приехал в четырнадцатом», — думал я, пока кто-то из парней заряжал.

Каждый из нас пятерых принял в себя тетрагидроканнабинол. Завёрнутое в газету, забитое в водник и выкуренное зелёное вещество оказалось каким-то слишком убойным. Нас накрыло мгновенно и основательно.

— Это какая-то диверсия! — закричал монархист.

— Нет, это же, это страх и ненависть, в…в… — сказал один из нацболов и залип.

Следующие пятнадцать минут беспредметного, но очень глубокого разговора на тему всего на свете дали понять, что хватит, надо заканчивать этот день. И каждый из нас погрузился в свой маленький трип.

Блуждая где-то у себя в голове, я понял три вещи:

— Солдаты — лучшие из людей.

— Донецк — лучший из городов.

— Больше не стоит курить эту дурь.

Пока забивал новый колпак, стало понятно ещё что-то, но вспомнить это всё никак не получается.

ВОЛНОВАХА. ГОРОД НАШЕЙ БОЛИ

Евгений Норин, журналист, волонтёр

— Поехали завтра на Волноваху. — В донецком кафе под грохот зенитных ракет с окраин мне это предложил Дима, координатор волонтёрской группы «Тыл-22». Дима из Москвы, успешный издатель, с началом нынешней операции поехал в Донбасс возить гуманитарную помощь по городам и весям. Всё на свои и пожертвования частных лиц. Сам Дима с друзьями, которых он сподвиг на то же самое, живёт в неприметном дворике в Донецке, где снимает несколько халабуд — они и склад, и казарма, и штаб. Внутри всё набито всяческими приблу-дами, необходимыми на войне, — от бронежилетов до бинтов. Здесь живёт человек десять волонтёров, отсюда же ездят по окрестностям.

Волноваха — это городок на двадцать тысяч довоенных жителей, где-то на полпути между Донецком и Мариуполем. Изначально это станция, заложенная при поздних Романовых. Вокруг степь. В Гражданскую здесь бушевали бои между белогвардейцами Деникина и отрядами Махна, а потом между махновцами же и Красной армией. В советское время тут в основном производили всяческую еду — хлеб, консервы, газировку. В 2022 году Волноваха стала укрепрайоном украинской армии. Бои тут шли с самого начала конфликта и закончились недели через две-три уже в марте. В общем, вопроса, нужна ли там гуманитарка, не стоит вообще.

Фото автора.

Наутро за мной заезжает Дима и его команда. Гуманитарку ребята возят на микроавтобусе, переделанном из инкассаторского броневика. На борту затёрта надпись «Бинбанк», а в углу лобового стекла — Z. Отличная штука, несмотря на свои три тонны, ломит, как боевой носорог, а в чрево можно запихать несколько человек и неслабый груз. Наш броневик набит коробками — хлеб, лекарства, сухпайки, бронежилеты и шлемы для экипажа.

Видео: «ТЫЛ-22». Ода броневику.

За главного сам Дима. Водителя зовут Антон, местный, воюет с 2014 года. Это такой воплощённый типаж грубоватого добродушного дон-бассовского дядьки средних лет, который в жизни видел много всякого — от шахты до войны.

Двое медиков, оба раньше служили в «Призраке» покойного Алексея Мозгового, Кира, тоже из Донбасса, худенькая девушка-парамед с девичьей чёлочкой, следами недосыпа на лице и священным огнём в глазах, и Артур — полевой хирург, жизнерадостный парень, которого в его родной Москве приняли бы за страйкболиста, только он чинил людей на реальной войне, где не шариками стреляют. Люба — оператор, миниатюрная девушка в шлеме, похожая на такой няшный гриб.

Ну и я, грешный до кучи, по профессии болтун.

Мы выезжаем из Донецка и окунаемся в цветущую степь с её разнотравьем и маковыми полями. Правда, гулять не везде стоит: мины и неразорвавшиеся снаряды никто не отменял, и вообще, мы едем не напрямую, потому что часть основной трассы простреливается и искушать судьбу не стоит. Мы даём небольшого кругаля. Война тут, в затерянных в степи посёлочках, почти не чувствуется — следов мало, но иногда попадаются — то дверь от грузовичка типа «Газели» в мелкую дырку в поле лежит, то «Урал» с кокетливо-удалой надписью «Ию» на борту едет по каким-то своим военным делам, ну и как обычно, посты ГАИ выглядят так, как будто скорость здесь превышают на бронетранспортёрах — гаишник стоит среди надолбов, убежищ и лениво крутит в руках пулемёт вместо привычной для России полосатой палки счастья. Но это пока всё идёт просто по разряду экзотики.

Потом резко начинается Волноваха и так же резко заканчивается экзотика.

Мы въезжаем в мир, где конец света уже случился.

Для начала мы попадаем на площадь. Я пытаюсь найти хоть одно целое здание, но не нахожу. В дальнем углу стоит грузовик уже с официальной российской гуманитаркой, а группа МЧСовцев колдует над руинами. Единственное, что выглядит целым, — стела с танком времён Великой Отечественной. От церкви напротив остался только каркас. На столике рядом — православные кресты, пара совсем маленьких колоколов и хвостовик от артиллерийской мины. Напротив — рекламный плакатик, на котором гламурная девица призывает восстанавливать волосы, но из-за осколков она выглядит так, как будто ей в лицо пырнули «розочкой». Глухую стену ещё одного дома разнообразит здоровенная дыра от снаряда.

Мы ищем тех, кому совсем плохо, — кто до сих пор ютится в подвалах, у которых не осталось ничего. Во дворах та же картина опустошения. Машина торчит из-под обломков гаража. Бывшее украинское пулемётное гнездо или что-то подобное — мешки вывалились наружу; судя по виду дома, снаряд залетел в соседнее окно и разнёс пулемётчика вместе с его огневой точкой и офисом, где он засел.

Кругом множество техники с «зетами» — вездесущие грузовики, бээмпэшки, инженерные машины. В Донецке много «военных хипстеров» в оливковом с иголочки снаряжении с чисто так-тикульными пистолетиками и прикольными патчами. Тут совершенно другие люди — пехота усталая, потёртая, явно из боя и на бой, с поцарапанными эсвэдэешками и ПК на спинах. И техника у них такая же — поюзанная, с боевыми повреждениями. Это касается и россиян, и дээнэровцев, разве что у тех, кто из «большой» России, снаряжение получше и больше молодых людей; у альпа-ченцев из ДНР довольно много явно возрастного народу. Но и те, и другие выглядят и ведут себя нормально и адекватно; это обычные русские мужики на войне: трезвые, вменяемые, на тяжёлой работе. Бойцы в основном останавливаются около центра местной общественной и экономической жизни на рынке. Рынок очень живой и многолюдный. Стандартный, в общем, набор российского базара; правда, некоторые штуки стоят заметно дороже, чем в РФ, — генераторы, скажем, очень дорогие. Оно и понятно — света нет.

Потолкавшись на базаре, встречаем женщину по имени Ольга Васильевна. У неё, как и у всех, всё очень сурово: с одной стороны, сама жива, но вот дом разбит, и та же история у детей. В подвалах, по её словам, никто уже не живёт, зато она подсказывает «сто квартир» — это микрорайон многоквартирников на окраине городка.

Попетляв по частному сектору, находим искомое. Вообще всё, что осталось в Волновахе целого, оно именно в частном секторе. По площади он довольно крупный, но и там огнём много чего поломано. Почти всё в городе закрыто, видно, что людей намного меньше, чем должно бы быть на такой площади. Вообще, ты едешь и примерно понимаешь, что там было до войны. Сонный городок, где десятилетиями ничего особо не происходит, на окраине, прямо за пятиэтажками, пасутся коровы…

Наконец мы выруливаем во дворик, где в беседке сидят люди. Дворик вообще очень уютный. Это окраина городка, выходящая на дивной красоты летние поля с пасущейся скотиной; сам дом построен буквой «Г», что сообщает двору какую-то приятную интимность. Пара машин, кошки, беседка самодельная, клумбы, такой здоровый, живой уют…

…Только процентов десять квартир явно горели. Только в дыры в стенах кое-где можно провести ту самую корову, которая там гуляет.

Тем не менее, дом по-прежнему жилой.

Часть квартир цела, и их жильцы ведут разговоры с видом на буколики с одной стороны и на конец света с другой. Нам навстречу выходит пара мужиков и несколько женщин. Поняв, кто мы, начинают ходить по квартирам, выкликать других.

Наш стандартный набор: хлеб, молоко, свечи, фонари, лекарства. Свечки и фонарики — это чертовски актуально. Света нет, поэтому пользуются, чем есть. Воды, само собой, нет тоже — ходят по воду с вёдрами. Тепло, газ… ну, вы догадались. На улице стоит колода с воткнутым топором — вот и вся, так сказать, инфраструктура.

Нас встречают без ажиотажа, но душевно. Некоторые жители очень открытые, другие держат дистанцию, но в целом очень доброжелательно. Кира и Артур ныряют в консультации и поиск нужных таблеток в недрах нашего броневичка, а я хожу, осматриваюсь. Люди в этом доме сначала надеялись, что всё кончится быстро, поэтому кинулись не на выход, а в подвалы. Подвалы устояли, но чего они натерпелись за время штурма — уму непостижимо. А вот что действительно впечатляет — как они сами прибрали свой двор. Может быть, это они делали, просто чтобы не сойти с ума; но они починили клумбы, беседочку, прибрали весь военный мусор, которым был загажен их двор; словом, всё, что люди могли сделать сами, они сделали.

Женщин здесь живёт намного больше, чем мужчин, а возрастная пирамида «стоит на голове»: ребёнка я видел всего одного, зато старичков и особенно старушек немало. Это не то чтоб демографическое наблюдение, этот момент имеет и практический аспект: многим нужны всяческие таблетки, которые требуется принимать постоянно. Кое-чего у нас не находится, что-то Кира с Артуром, покопавшись, извлекают из недр машины.

Это всё действительно сердце колет. Люди, с которыми мы говорим, такие же, как мы. Я смотрю на Волноваху, а узнаю Арзамас, где в детстве гостил у бабушки. Разве что там в речи проскакивают какие-то приволжские обороты, а тут больше в ходу элементы суржика, но по виду, да и по характеру не отличишь. И вот они в жутко недостойных условиях, в собственных до мах, побитых артогнём, без работы. Женщина, которая рассказывает мне про клумбы, — это невероятный стоик, и всё равно видно, что этот стоицизм ей на последнем издыхании даётся; этот дворик, залитый солнцем, покрытый зеленью, с его качелями и горкой для оставшихся детей — это самый уютный филиал инферно на земле.

Раздав, что было, сворачиваемся и едем обратно к центру Волновахи. По улице в сторону зоомагазина с симпатишным котиком идёт парочка. У девушки розовые волосы. Навстречу им идёт женщина, предающаяся на ходу совершенно понятному нам занятию: она пырится в телефон. На фоне всего вокруг это выглядит как чистая фантасмагория.

— У меня профессиональная деформация, — говорит Дима. — Рынок работает, какая-то еда есть, в подвалах уже никто не живёт.

Мне кажется, что здесь уже почти хорошо.

Я смотрю на кучу металла, в которой скорее опознаётся по контексту, чем действительно узнаётся бывшая крыша жилого дома. Мне трудно представить, что такое плохо, если это почти хорошо. Дима до этого был в Мариуполе…

Мы едем во Владимировку. Это посёлок недалеко от Волновахи, в сторону Угледара на север. От Волновахи километров десять по прямой (по дорогам, само собой, побольше), а там уже километра три ещё всего — и вот она тебе линия фронта. Особых боёв там вроде бы и не было, но и помощь какая-то вряд ли доберётся. По этому случаю облачаемся в бронежилеты и шлемы. На жаре в железе ощущаешь себя сразу немного по-новому, но потная голова точно лучше, чем дырявая.

Дорога идёт через густой и очень красивый Великоанадольский лес. Он по карте небольшой, но деревья, простите за избитую метафору, стоят стеной, и кажется, что это действительно здоровенная густая чаща. На крайнем блокпосту нам показывают поле впереди и советуют ускориться. Зачем ускоряться, это видно у первого же поворота от него: на обочине стоит полностью выгоревшая БМП-2. Наша, их — кто его знает, в небесных списках разве что. Прямой видимости с той стороны вроде как нет.

Но в наше дивное время можно и на беспилотник напороться. Даже не «Байрактар»[75] пресловутый, а просто на кустарный дрон с самодельной бомбочкой — и привет, кого люблю.

Водитель Антон старательно топит. Мы проскакиваем поле и въезжаем во Владимировку.

Посёлок выглядит вымершим. Так-то там живёт несколько тысяч человек. По крайней мере, жило. Летняя Владимировка очень уютная, всё затоплено солнцем, а зелени столько, что кажется, сейчас эти джунгли поглотят всё село. Куда ехать, подсказывают в местной комендатуре — это, как и в Волновахе, квартальчик с хрущёвками.

Владимировку с Волновахой, конечно, по степени разрушений не сравнить. Там трудно найти целый дом, здесь разрушения в глаза не бросаются. Но они тоже есть. Недавно умело пущенный украинский снаряд попал в котельную, видимо, пытаясь найти там русских военных. Вообще, меткость украинских артиллеристов, которые то влепят в Донецке прямо по входу в школу, то вот — кладут снаряд точно по котельной, заставляет думать, что это таки не случайно так мажут, а именно что куда целились, туда и попали. В размышлениях о превратностях судьбы и огневой подготовки обнаруживаем дом, возле которого какие-то люди ходят.

Сообщаем, кто такие и зачем приехали. Из окрестных домов валит народ. Как и в Волновахе, женщин больше, чем мужчин, среднего возраста и пожилых больше, чем молодых.

Вообще, когда показалось, что людей мало, это не показалось, большинство уехало. Но и осталось неожиданно много. Люди выходят один за другим, дворик наполняется народом. В Волновахе нас встречали душевно, но тут, кажется, готовы на руках носить. Пожилой дядька со слезами на глазах обнимает Киру и Артура, с трудом ходящая бабушка — меня. Я вообще пообнимал удивительное количество бабушек; благословлений и благодарностей мы получили на поколение вперёд. Никогда не подумал бы, что кто-то меня будет благословлять по-украински. Кажется, этим людям важен сам факт: кто-то к ним приехал, кому-то они не по барабану. Скажу как на духу: очень сложно чувствовать себя оккупантом, когда полпосёлка пытается тебя поцеловать. Ну что им сказать, чем утешить могли мы их…

Основное, что мы тут раздаём, — это сухие пайки. Российский армейский сухпай — штука исключительно нажористая. Я как-то ел его больше суток и чувствовал себя перманентно перекормленным. А я здоровый лось в 95 кг живого весу. Старушке этого хватит куда как на дольше, тем более кто-то берёт и по два, и по три. Пока мы таскаем коробки с сухпаями, Кира раздаёт ценные указания и выдаёт медикаменты. Несколько сухпайков берёт местная соцработница — это уже для тех, кто рядом не случился или ходить не может.

Отовсюду вылезают местные кошки. Шикарная богатка и при ней котяточки, умильные, как не знаю что. Как мы знаем, в России национальная идея и стальная скрепа — это никакие не серп и молот и не триколор, а котики. Поэтому котёночек оказывается быстро соблазнён гуманитарным молоком, после чего оккупанты коварно организуют ему почёс пузика. В реальность из этой ванны солнца, зелени, человеческой любви и котиков меня возвращает Дима. Мы толпимся у нашего броневика. Опять-таки кто его знает, за кого примет беспилотная зараза сборище чуваков в броне. Даже если чуваки котиков гладят.

Впрочем, у нас и сухпайки уже заканчиваются. Пора домой. Мы выскакиваем из заповедных лесов, и дорога прокручивается в обратном направлении — Волноваха, асфальт, пыль, а там и Донецк. Дорогой Дима раздаёт ЦУ на ближайшие сутки. Ещё один день к закату.

Если от жанра путевых заметок перейти к более практичным вещам, то основных выводов два.

Для государства. Сейчас на территориях, за которые шли бои, ситуация катастрофическая. Никакие волонтёры не заменят системную работу, у них просто нет достаточных ресурсов. Список того, чего в той же Волновахе нет, очень длинный. Нет воды, электричества, газа. Нет тепла. Нет нормального жилья.

Сейчас эти проблемы смягчены: на дворе жаркое лето. Не так холодно, не так сыро. Но осень ближе, чем можно вообразить. Сейчас дождь, не говоря о заморозках, — это риск болезней и смертей.

А ещё там как воздух нужна легальная работа. Сейчас в городе из экономики, похоже, функционирует только базар. Значительная часть покупателей Си скорее всего, самые платёжеспособные) — это солдаты.

Но фронт-то дальше уедет, и что тогда? В городке всё ещё находится по крайней мере несколько тысяч человек. Они — на грани.

Сейчас эти люди фактически наши люди. Они живут на территории, которую Россия контролирует, и мы точно не считаем себя оккупантами на этих землях. В любом случае именно наша страна сейчас в ответе за Волноваху и её людей. Между тем российской политике остро недостаёт и энергии, и системности, и понимания, что делать с людьми.

Здесь нет никакого бинома Ньютона, это простейшая логическая цепочка: если А, то Б. Отношение к России на сто процентов зависит от того, что делается и будет делаться. Лозунги без конкретики страшно бесят. В пределах нашей машины все любили Россию, потому что мы приехали со свечами, фонариками, хлебом, молоком, фельдшерами и лекарствами. Россию с фельдшером будут любить. Россию с голыми лозунгами будут ненавидеть. Чиновник, который на разбомблённой площади рассуждает о русском языке и жизни без фашистов, но не говорит о свете, воде и работе, не везёт ничего полезного, с практической точки зрения — предатель Родины. Вот именно этими словами — предатель Родины. Там сейчас нет вопроса об обучении на русском языке, там есть вопрос, чтобы было кому и где вообще обучаться. Все меры необходимо начать принимать вчера.

У МЧС, видимо, недостаточно ресурсов. Но вообще именно смычка российских и местных властей могла бы исправить ситуацию. У нас есть ресурсы, местные понимают сами, что им необходимо. Это всегда достаточно простые вещи, но не всегда очевидные. Мы, скажем, не знаем точно, сколько там диабетиков, мы знаем точно только, что они имеются и их срочно необходимо снабжать теми медикаментами, которые им нужны постоянно.

Это зачастую не требует каких-то невероятных ресурсов. Прямо сейчас банально даже керосинки и керосин к ним сильно облегчили бы жизнь многим, не говоря о простейших генераторах. Сейчас многие пользуются буквально карманными фонариками и чуть ли не лучинами. Вопрос в организации процесса и энергии. Волонтёров физически мало, и у них нет ресурсов на системную работу изо дня в день.

Для общества. От ужасов тоже можно устать, даже война может надоесть. Но она не закончилась. Это наши русские люди — теперь-то точно, просто по факту жизни в зоне под контролем России. Их жизни разрушила война. Их положение отчаянное. Если ты за российскую операцию, подумай о том, что именно эти люди наиболее уязвимы, а ведь мы теперь за них отвечаем впрямую и непосредственно. Если ты против российской операции, то перед тобой люди, чьи жизни разрушила война. Государство рано или поздно до них дотянется, и хотелось бы, чтобы раньше, но точно не сразу. Оно неповоротливое, оно полуслепое. Найди хорошую волонтёрскую организацию. Я ездил с «Тылом-22». Существуют и другие. Помоги им деньгами. Если есть время, съезди сам и поволонтёрь: там каждая пара рук на счету. Не берут в армию — это не беда: в зоне войны тебя не спросят, есть ли у тебя какой-нибудь сертификат от условной Лиги За Всё Хорошее, тебя спросят, готов ли ты руками коробки таскать, а уж если ты ещё и умеешь ставить уколы, то вообще хорошо.

76. Изначально материал опубликован на сайте https://readovka.space/.

Самодеятельностью лучше не заниматься, выясняй, чего людям надо, это не в 100 % случаев очевидно. Где-то нужен бензин, где-то инсулин, а где-то вообще средства от паразитов, потому что война — это антисанитария, а паразиты имеют дурное обыкновение кишеть. Подключись лучше к какому-то уже действующему проекту или через знакомых, наобум лезть не надо. Но и просто перевести денег — это нормально и хорошо. Там нет места ложному стыду: ах, я могу дать только сто рублей — упаковка бинта стоит от 10 (десяти) рублей. Для тебя это половина билета на автобус, для кого-то жизнь и смерть. Война — это палка о многих концах, все они по кому-нибудь бьют. Без шуток, самое умное, что можешь сделать лично ты, если ты сочувствуешь бедам своей страны, если тебе стыдно, если тебе больно, если что угодно, кроме всё равно, — так вот, самое лучшее и умное, если ты не уверен, что именно хочешь сделать, но что-то хочешь, — это помогать пострадавшим, больным, раненым, беженцам. Эти люди не виноваты, что живут внутри исторического события, жрущего человеческое мясо каждый день. Лечить и выручать надо при любом политическом режиме. Мы можем иметь любые политические взгляды, мы можем вообще не нравиться друг другу. Но быть немилосердными нам нельзя. Чем бы ни закончилась война, лучше будет, если по её итогу ты сможешь внятно ответить на вопрос, чем ты занимался, пока она шла[76].

Видео: Евгений Норин и «ТЫЛ-22 на Угледарщине.

МЯСНИК С БЕЛЫМ БИЛЕТОМ

Иван Кузьмин, доброволец

Меня зовут Иван Кузьмин, прозвище Кузьмэн, позывной Варяг. Я из Мурманска, недавно переехал в Петербург. Работал поваром и мясником. Вся эта ситуация на Украине ещё с 2014 года меня выбивала из колеи — рядом строят государство, которое люто нас ненавидит, да ещё вечный враг их подкармливает. А тут начались активные действия. В 14-м я был мелкий и толстый, зависел от чужих денег, мне лет 16 было. У нас, конечно, есть люди, которые с 16 лет воюют, но они с Донбасса.

У них выбора не было: или ты уезжаешь, гасишься, или едешь на фронт. У меня другая история. Сейчас я тоже толстый, но менее мелкий.

Ну, и надо ехать, я подумал. Меня бы это, конечно, не коснулось — у меня белый билет был.

Но так или иначе затронет эта история всех.

Я ещё летом в 2021 году понял, что что-то произойдёт, когда ВСУшники начали в Тиктоке усиленно продвигать идею, что сейчас начнётся, сейчас всё будет, они готовы начинать. Тогда стало понятно, что ну точно будет, потому что они просто так такую волну бы не пустили, у них всё это централизованно в плане пропаганды.

Я проходил курсы военной подготовки.

Почти всё пригодилось. Самым главным оказались основы передвижения в группе. Правильно передвигаться в условиях современной войны — это самое важное. Чем меньше вас видно и чем разрежённей вы двигаетесь, тем меньше шансов быть накрытым. Знаешь, как в фильме «Спасение рядового Райана», один человек — плохая цель, пять — это уже цель для пулемёта. На одного дрон не будут пускать, чтобы ВОГ[77] скинуть, а если вы втроём в блиндаже хернёй маетесь, скорее всего, прилетит.

До поездки я смотрел всяких умных людей, которые советовали полезные вещи, поэтому из того, чем закупался, пригодилось практически всё. Не пригодилось только то, что связано с практической стрельбой, одноточечные ремни, такое вот.

Наш отряд набирали через паблик мемов, называется «Смертельный номер». Есть некий офицер — ну, кому надо, те имя знают, потому что он даже на сайте Минобороны отмечен. Вот, у него группа с мемами о войне. И когда он узнал, что можно добровольцев на три месяца брать, подписчикам сказал: хотите — заезжайте. Сейчас на три месяца съездить уже нельзя, а тогда ещё была такая возможность. Я сначала не знал, что так можно, а когда понял, что это не шутка, то подумал: да, лучше через Минобороны ехать.

Да, наш отряд, штурмовой взвод, укомплектован целиком подписчиками паблика с мемами.

Мотивация в основном такая, общепатриотическая, хотя один тут в ухо мне сейчас орёт, что от зимней сессии закосил. Ещё один МЧСовец, надоело спасать людей, решил их поджигать.

Фото из архива автора.

У нас тут есть ещё, например, замечательный человек Шмыга, метр с кепкой, анимешник, ходит с дакимакурой[78] постоянно и часто сам себя чуть не убивает, потому что техника безопасности для слабаков. Но всё-таки у нас очень мало двухсотых, потому что командиры опытные и хорошие.

У нас тут есть несколько нацболов, есть националист прям конкретный, причём сильно верующий православный, молится перед каждым боем и поёт псалмы где только можно. Один монархист, Леший. Ну, и вообще патриотически настроенные люди, без определённой направленности, просто «Россия — круто». Кто ещё на позитиве, тот с утра кричит «Слава России». Хотя все малость задолбались уже — даже если нет активной войны, ты просто под-загребёшься находиться не дома, на холоде.

Мы при этом часть Российской армии, все рядовые гвардии, 42-я дивизия, взвод «Шторм».

К нам очень хорошо и лояльно относится командир дивизии, он современный человек и считает, что такие группы могут эффективнее выполнять задачи. Не всегда мы, конечно, оправдываем его ожидания, в силу того что всё-таки мы дебилы, приехавшие через группу с мемами.

История нашего отряда началась под конец лета, когда ещё только начались бои за Марьинку, западный пригород Донецка.

Тогда командир понял, что надо набирать людей везде. Но первый состав взвода сходил на три месяца и поувольнялся. А я из второго состава, нас набрали уже позже, а кого-то переманили из Народной милиции.

Опыта потихонечку набираемся, потери небольшие, и неплохо у нас всё складывается.

Мы штурмовая часть. Многие вещи у нас происходят на безумной удаче. Многие воображают, что у нас идут штурмы каждый день, но на самом деле боевые действия сейчас вяленькие, так что да, атаки не ежедневно. Иногда бывает, что штурма не происходит потому, что врага-то не оказывается на месте, поскольку тероборонов-цы и мобилизанты просто убегают и мы занимаем пустую позицию. Но это редко. Классический случай — прийти ночью, ждать артиллерию, которая спит и просыпается в 11 от будильника, а не от рации, ждём два выстрела, они говорят, что отработали. Мы идём и полагаемся только на себя. Попадаем под замес, но обычно выходим из него благополучно. Чаще всего потому, что буквально один-два бойца сработали лучше остальных. Вот, например, МЧСовец наш, он пулемётчик, он в последнем нашем ночном штурме всех спас — настольно хорошо отработал 200 патронов, что хохлы просто нос высунуть боялись.

В декабре, когда приехали украинские морпехи — известные какие-то, у них волк ещё нарисован[79] вот тогда как раз наши двух морпехов убили — открыли счёт под Донецком.

Они пошли на расслабоне, думали, тут лохи какие-то сидят, ну, им и прилетело. Убило сразу командира, а ночью за командиром попытался прийти его сослуживец, и его мы тоже замочили. Вообще, под Марьинкой в целом ВСУшники лохи какие-то, в меня ни разу не попали, а я крупный. Сейчас вот говорят, новые «азовцы» с нами воюют, наверное, страшные люди.

Взаимодействие у нас с танками более-менее, с артиллерией очень плохое. Но это конкретно у нас. Если договариваться с кем-то напрямую лично, он отрабатывает, а если работаешь по той армейской системе, которая есть, они очень долго отрабатывать могут — когда уже не надо. И иногда происходят казусы, потому что мы уже готовы штурмовать, ждём, когда дойдёт по цепочке приказов арта, арта очень долго тянет, а ругают штурмующих, потому что надо было идти час назад уже, а мы сидим, ждём арту. То же самое с дронами — если дрон у группы есть свой, можно за полчаса с ПВД[80] приехать на машине, дойти до «нуля», запустить дрон, посмотреть, и это лучше, чем ждать крутых специальных ребят, которые этим специально занимаются. Лучше, конечно, в отряде держать свой дрон и своего обученного человека.

Кстати, командование понимает, в чём были ошибки. Офицер, который занимается боевой подготовкой, у нас очень хороший. Сейчас, например, командование дивизии открыло для всех желающих курсы операторов дрона. Ты можешь со своим командиром договориться, приехать в тыл дивизии, там тебе дадут дрон и будут учить всему, что надо — как сбрасывать, как собирать, всё покажут. Приедешь к своим — уже знаешь всё, можешь выполнять задачи. Единственное, что дроны всё же желательно свои иметь — хотя и то не всегда. С дронами как, если личный, то это твой личный. Если дивизионный, надо вызывать по рации. Но так долго, лучше иметь свой в отряде.

В общем, обучение наладили, хотя ещё не до конца хорошо. Нам, кстати, выдали дронобойки. У нас тут есть человек с позывным Гугл, он уже два дрона из этого ружья сбил.

Если сравнивать с ВСУ, то всё у всех более-менее одинаково, но у них арта быстрее работает. И часто они мощно отрабатывают — даже если не могут нас достать, когда рядом прилетает, — это дизморалит, а как только закончился обстрел, ты уже понимаешь, что сейчас придёт штурмовая группа. Они более свободно могут гулять по своим тылам, потому что даже если мы их заметили, не сразу можем начать стрелять.

Экипировка у нас своя полностью кроме автоматов. Но это у нас отряд такой, это понимать надо. Но в большинстве своём мы закупились хорошо — зарплата платится вовремя.

По электронике, шлемам мы на средне-высоком уровне, кроме новичков, которые не успели закупиться. Ну, и всё, что находим на поле боя, берём себе, как в «Таркове»[81].

Большая часть мелких вещей типа трусов, носков, балаклав — это от волонтёров. Закупаться таким количеством этих вещей невозможно, очень быстро всё выходит из строя. Друзья мне купили штаны, обвес на оружие и так, просто на жизнь подкидывают. У нас есть женщина-политрук, она нам помогает всячески. Правда, многие волонтёры не знают, что надо покупать, берут по наитию медицину, еду, гораздо лучше, если узнают напрямую заранее у подразделения, что надо. Если кто-то хочет помогать, то лучше помогать тому, кого знаешь. Спроси, что конкретное надо. Вообще, форму хотелось бы получать почаще: изнашивается очень быстро. Медицина — это хорошо, но один раз ты укомплектовал человека, и пока его не ранят, он её не потратит.

В ДНР население полностью всё наше, любят нас, обожают и говорят, что надо резать хохлов — буквально так. Оно полностью за нас.

В Запорожье все говорят на суржике, но это не обязательно означает, что они против нас. Бабушки подходят, говорят, пенсии хватает намного на большее, чем на Украине, хвалятся, что наконец-то интернет провели и связь, цивилизация пришла. Раньше это была такая деревня, максимум ТВ. А сейчас и связь лучше работает, и зарплаты выше стали, и даже транспорта больше ходить стало. Но есть и сложности — вот мужики лет сорока говорят: «Ну вы бы как отнеслись к предателям своей страны» — понятно, к чему ведёт. Активно противодействовать не противодействуют, вроде как находитесь тут, ну, и находитесь пока. Но если что, наверное, наведут на нас. А так — бабушки носят нам закрутки, мы им помогаем фельдшерами, медикаментами. Слава Богу, медицина нам тут особо не пригодилась. За всё время у нас один тяжёлый 300-й, три лёгких, которые уже вернулись обратно, и один 200-й, к сожалению. Но это всё. Поэтому излишки таблеток, лекарств мы отправляем местным.

Потери — от осколков и дронов. Вот раненый, который тяжёлый, Андрюха, он помогал раненым мобилизантам, немножко замешкались, и дрон скинул ВОГ. Благо никто в тот день не умер, и мобилизантов вытащили, и Андрюху — ему в Москве будут операцию делать. В голове вмятина, но ничего, он нормально сейчас себя чувствует, разговаривает, пишет. Сейчас поставят в голову эту штуку, пластину, будет у нас в отряде терминатор.

Вот с медициной в тылу проблема. У нас был человек с сорванной спиной, ему просто уколов наставили — лечись, мол. Вообще, люди болеют, с температурой, понятно, никто не хочет никуда идти. Но это война. Естественно, если руку или ногу сломал, никуда не идёшь, если что-то серьёзное, что нельзя лечить тут, отправляют в тыл. Вообще, медики, когда меня посмотрели первый раз, сказали: на хрен ты сюда приехал? Начмед меня осмотрел, говорит: ну ты дурак, чего приехал. Я отвечаю: ну, дурак, можно полечить-то? Да, говорит, лечить, конечно, можно, но тебя вообще надо списывать по-хорошему. Но тут половина отряда с белыми билетами, им вообще не надо было беспокоиться в Грузию там уезжать, в Казахстан.

Вообще, штабники, которые побывали где-то под обстрелом, быстрее и эффективнее решают проблемы, которые у солдат возникают, чем те, кто нигде не был. В тылу вон начмед может сказать: «А мне пофиг, ты гастер грёбаный, пятисотая мразь, возвращайся на фронт». Как в фильме «ДМБ»: «Ты писаешься — ну, и я писаюсь», вот и всё. Вон, у меня друг Яша, его контузило, отпуск полагался. Но когда приехал в больницу в Саратове, говорят: тебе ни отпуска, ни выплат, у нас нет такого аппарата, чтобы узнать, правда ты контужен или наврал.

Те, кто в тылу, им просто лень, они тебе могут приказ два часа печатать. Отношение в самом дальнем тылу сильно хуже. Тут меня майор может братом назвать, свозить на машине, мы с ним ещё и энергетика выпьем, поговорим спокойно. Мы с комдивом можем нормально поговорить, если в рамках разумного. А там приезжаешь, и какой-то майор тебе: «Ты охренел, ты чего вообще сюда заходишь небритый?»

Фото автора.

Из других меметимных отрядов — в нашей дивизии есть подразделения чеченцев. У них есть отдельные группы лютых мужиков, большинство — такое ощущение, что штрафная рота, провинился в Чечне, тебя отправили на фронт. Многие выглядят как чеченские боевики из сериала «Спецназ». Некоторые, впрочем, таковыми и являлись. Я как-то в Грозном был с раненым ахматовцем, он рассказывает: вот тут КПП, на котором я стоял при Дудаеве. Ещё иногда приезжали ребята, видимо из «Оркестра» с «Барретами»[82]. Были «Русичи» недалеко — эти воюют очень хорошо, прямо заряженные, молодцы. Мильчаков сейчас сержант ВС РФ — так вот, если бы у нас все сержанты такие были, мы бы уже в Вашингтоне ноги грели.

Победа для нас — это взятие Киева, полная капитуляция Украины. По-другому это не закончится, мы просто уедем в отпуск и потом вернёмся обратно. Как сказал командир, из «Шторма» никто просто так не уходит, даже когда кончится СВО — ты можешь уйти из армии, но армия не выйдет из тебя.

Ну, и напоследок скажу как мясник. Мёртвую свинью разделывать гораздо проще. Она не отстреливается[83].

ХИНКАЛИНА

Анна Долгарева, поэт, военкор, волонтёр

Из Мариуполя я практически не вылезала три недели — с 26 марта по 18 апреля с перерывом на несколько дней, когда поймала острый бронхит (впоследствии он перетёк в пневмонию, но к тому времени я уже более-менее привыкла с ним жить). Утром ехала в город, вечером возвращалась, писала текст или просто отправляла короткие видеоролики. На самом деле чаще второе, поэтому-то внятных текстов у меня практически и нет — некогда было их писать.

Очень многие просили, чтобы я вывезла их знакомых и родственников из города. Ситуация осложнялась моим тяжёлым топографическим кретинизмом, слабым представлением, где стоят наши, а где уже не наши, а также тем, что мой водитель Лёша вообще-то был жителем Донецка, уроженцем Никольского и сам Мариуполь увидел вместе со мной. Но вот однажды так получилось, что меня попросили вывезти дедушку по адресу, который я уже более-менее представляла по предыдущим поездкам, и ещё одну семью, адрес которой я тоже более-менее представляла. Дело было первого апреля, и семья жила прямо напротив драмтеатра, а из сводок новостей я знала, что драмтеатр наш. Я надела свой броник — плитник без плит, который отлично защищал меня от вопросов пресс-службы «куда без броника», и мы рванули, предварительно загрузив багажник едой-водичкой.

Тут стоит пояснить, что плитник без плит я носила не по какой-то отчаянности, а по безденежью — всю жизнь я была нищебродом, и на плитник у меня денег хватило, а плиты к нему стоили уже какую-то запредельную сумму. Впрочем, фатализм спасал меня не хуже СИБ3[84], к тому же на голове у меня имелась вполне рабочая, хотя и страшненькая каска.

Дом первого дедушки мы нашли быстро. Открыли багажник. Гуманитарку размели в момент. «Дом такой-то, третий этаж», — сказала я двум бабушкам. Те почему-то переглянулись и показали на дом.

— Только его там нет, — сказали они.

— Ну, я проверю на всякий случай, — бодро заявила я и пошла на третий этаж.

Там выяснилось, что «он», которого нет, — это не дедушка, а третий этаж.

Снаряд попал прямо в площадку, и третий этаж отсутствовал как факт. Был четвёртый, был второй. Вместо третьего зияла дыра.

Я спустилась и начала расспрашивать местных, готовивших еду на костре, где бы мне найти тут одинокого такого дедушку, Филиппом зовут.

— А вон он, в ковре лежит, — махнул мне какой-то мужчина.

Понадобилось ещё много расспросов, чтобы выяснить: мёртвый дедушка в ковре был неходячий, к тому же рядом с ним в ковре лежала его бабушка. Дедушка Филипп же был ходячий и без бабушки. Дальнейшие выяснения привели к тому, что от обстрелов у Филиппа, и так близкого к деменции, окончательно помутилось в голове, и он ушёл в неизвестном направлении.

Судьбу его я не знаю.

Что ж, мы поехали дальше, в центр города. На одной из улиц буквально на капот бросилась женщина лет пятидесяти:

— Умоляю, заберите нас отсюда! Мой муж и мой сын погибли при обстреле, я с невесткой и с двухгодовалой дочкой. Заберите нас, пожалуйста.

— Я… Я не знаю, — беспомощно сказала я. — Я должна забрать семью. Если не получится… Давайте тогда здесь через полчаса с вещами.

Она плакала и благодарила, а я думала, что всё-таки заберу семью, и места не хватит, и что же делать.

На блокпостах нас останавливали, я демонстрировала аккредитацию, и нас спокойно пускали дальше. Так мы доехали до драмтеатра. Я высунула в окно телефон и радостно комментировала:

— Совсем недавно здесь шли жестокие бои, да и сейчас обстановка непростая. Вот и сейчас мы слышим, как работает снайпер…

Фото Дмитрия Плотникова.

Снайпер действительно работал. Почему ни у меня, ни у Лёши в голове этот факт не сложился с тем, что, в целом, это может оказаться какой-то небезопасной штукой, я не знаю. Возможно, коллективное размягчение мозга.

Итак, под аккомпанемент работы снайпера и ещё почему-то автомата я выхожу у искомого двора и иду, попутно фотографируя разграбленную аптеку, разбитые витрины магазинов, из которых как раз таки не унесли дорогостоящую технику — понятно, лекарства нужнее компьютеров. Захожу во двор и натыкаюсь на штурмовую группу. Командир смотрит на меня в искреннем обалдении.

— Девушка. А вы кто?

— Я журналист, — радостно сообщила я. — Вот моя военная аккредитация!

— Понимаете, — ответил вежливый командир группы. — Тут стрелковый бой. Ваша военная аккредитация вам вообще не поможет. И вообще, почему вы без каски?

(Это он ещё не знал, что у меня плит в бронике нет. А каску я сняла, потому что она тяжёлая, головой неудобно вертеть).

— Ну понимаете, я должна вывезти семью, — объяснила я. — Она вон в том дворе, дальше, в подъезде, в подвале прячется. Я дойду туда осторожненько, выведу их, посажу в машину — машина вон там, и мы уедем.

Взгляд вежливого командира стал каким-то нехорошим. Возможно, он заподозрил во мне украинскую диверсантку или блаженную. Но как блаженная оказалась в центре Мариуполя в бронежилете и без каски?

— Девушка, — ещё раз терпеливо пояснил он. — Они не выйдут из подвала. И не пойдут с вами. Потому что стрелковый бой, девушка, идёт ПРЯМО ЗДЕСЬ. А вы без каски!

Ну что ж такое! Дедушка ушёл непонятно куда. Семья никуда не пойдёт, потому что стрелковый бой. И тут мне навстречу вышел тощий чёрный кот без хвоста.

— Кыс-кыс-кыс, — позвала я его. Кот обрадованно взбежал ко мне на руки.

Тут командир группы понял, что я всё-таки не диверсантка, а блаженная. И обнял меня.

— Пойдёмте, я вас до машины провожу, — сказал он. — И носите каску.

— Берегите себя, — попрощалась я.

Через полчаса нас действительно ждала та самая женщина, которая бросилась на капот машины, — Анжелика, её невестка, совсем юная, может — двадцати двух лет, Лера и завёрнутая в одеяло двухлетняя девочка Каролина.

Сначала я хотела оставить их в ПВД, но там было столько народу, а они были так измотаны, к тому же Каролина болела, что я плюнула на всё и потащила их в Донецк. На одном из блокпостов нас хотели развернуть, но после стрелкового боя мне было всё нипочём, и я включила харизму танка. Нас пропустили.

Поселила там в свою гостишку — они хоть помылись, заказала еду. Ленка Голодник, моя подруга и волонтёр, отвезла их сделать документы по ускоренной процедуре, пригрозив московской журналисткой, то есть мной, а потом посадила на автобус до Ростова. Там жили их родственники.

Через несколько месяцев оказалось, что Ростов не был конечной точкой. Семья уехала в Вильнюс и дала антивоенное интервью какому-то сайту. Нашла по упоминанию своего имени. Хорошо хоть про меня ничего плохого не сказали.

Верхом на танке — автор. Фото Дмитрия Плотникова.

Z

Владислав Угольный, медийщик

Судя по всему, никто просто не готовился к долгой войне. Расчёт строился действительно на идее, что русским десантникам откроют ворота Гостомеля и они потом с прибывшей из-под Чернобыля колонной заедут в русский город Киев. Где-то там должен был ехать мой орденоносный друг Антон Горохов.

Я очень сильно переживал за Антона.

Он — из той плеяды ополченцев первой волны, которая не смогла найти себя в мире бюро кратии и государственных корпораций, поэтому он то снимал кино про Донбасс, то спасал детей Арцаха. Или же, как в данном случае, покупался на развод мутных личностей, вербовавших пехоту в непонятные ЧВК в донецких кабаках всю осень и первую часть зимы для участия в скором вооружённом конфликте.

О том, что война неизбежна, могли не знать в Москве или Киеве, но в Донецком баре «Хмельная Марта» об этом подозревали. Именно там, попивая пиво с мясом из хоспе-ра, делая перерывы на то, чтобы затянуться сигаретой, собирались те, кого затем бросят на Киев, Харьков и, может быть, ещё какие-то другие города. Собирались по протекции, как объявлялось очень громко, Аквариума (бывшее ГРУ[85]). Пехотинцам обещали 4000 долларов в месяц и места в будущих ВГА[86].

Переживания за своего друга, отбывшего в Белоруссию в первой половине февраля, смешивались с тревогой за русскую армию и Россию в целом. Дело в том, что нормальное государство и нормальная армия, по моему тогдашнему мнению, не нуждались в подобных инструментах для Zахода. И если государство нуждается в маргинальных группах, то нас ждёт кровавый блудняк. Но в феврале я настойчиво гнал от себя эти мысли.

Пока мой тогдашний круг общения постепенно покупался на обещания то тех, то других структур в связи с участием в Zaxoдe, я пытался найти свидетельства подготовки ДНР к войне.

Уже под самое начало войны у нас будут проведены эвакуация и мобилизация, но в начале февраля размеренную донецкую жизнь ничто не нарушало. Не было свидетельств подготовки пунктов временного размещения к потоку беженцев, не начинались поставки строительных материалов для экстренного ремонта, знакомые медики и спасатели также не получали указаний.

Создавалось очень противоречивое впечатление: одни — военные и разведывательные — каналы уверяли, что скоро всё начнётся, а другие — гражданские — пребывали в неведении. Всё это вместе выглядело как грядущая гуманитарная катастрофа. Забегая наперёд, так оно и оказалось — спасать мариупольцев приходилось пёстрой куче воюющих подразделений, понаехавших гуманитарщиков и журналистов, а также примкнувшему к ним Турчаку[87].

Февраль тёк очень медленно. Горохов уехал, а вместо него в Донецк начали прибывать те, кого затем назовут новым русским гражданским обществом. Первой ласточкой стал Владлен Татарский, также уверенный в скором гаходе и решивший быть поближе к делу. Он провёл восхитительное выступление на встрече со своими фанатами. Владлен был ярок, искренен, и с него можно было писать картину «Донбасс жаждет расплаты».

Затем в город начали приезжать журналисты. Часть из них, по всей видимости, имела какие-то инсайды, другие же поехали в ожидании политического урегулирования, мол, «опять обманули, но вот несколько репортажей из попсовых мест: вот я у аэропорта, вот я на югах, вот к друзьям на позиции приехал, а вот монолог бедной бабушки с улицы Стратонавтов»[88].

С каждым прибывшим членом будущего гражданского общества в воздухе всё больше и больше пахло движухой. Ещё летом 2021 года я с друзьями занимался вандализмом, тегая по бульвару Шевченка надпись «Бульвар Русского Ополчения», изнывая от скуки и минского безвременья. Спустя полгода понаехавшие журналисты фотографировали наш вандализм и писали об особом русском духе на этом самом Русском Фронтире.

Спустя полтора года я жалею лишь об одном: когда Владимир Грубник[89] распечатал шевроны с буквой Z — первые, таких тогда ещё ни у кого не было, — я постеснялся попросить у него несколько десятков на продажу. Тогда, в середине февраля, на этом можно было заработать достаточно много денег.

Z — изначально обычный тактический знак, маркировка техники одной из групп войск, стараниями моих коллег по ОПСБ[90] стала политическим заявлением. Как уже было сказано, о войне знали только силовики, гражданским ведомствам о ней либо забыли сообщить, либо они не поверили. Поэтому их работу ещё до 24 февраля делали обычные люди.

Изначально Z не должна была становиться каким-то каноничным символом долгой войны, а тем более Новой Русской Нации, Сбросившей С Себя Либеральный Морок. Нет, Z — символ сравнительно небольшой группы лиц, заинтересованных в свинореZе. Z — это требование Zаходить и напоминание, что грязь Zамёрзла и техника может спокойно идти вперёд.

Но так как символы и медиаобразы у нас были либо прошловоенные, из Русской Весны, либо их не было вообще, Z идеально зашла людям, в первую очередь информационщикам, у которых никаких актуальных методичек не было.

В мечтах моих символом Z мирные русские жители Новороссии и Малороссии отмечали бы свои бомбоубежища, а ВСУшники рисовали бы её на полотнищах для безопасной сдачи в плен.

Вышло немного не так, но не в наших силах было это изменить. Если российская пропаганда восемь лет назад говорила, что Донбассу никто ничего не обещал, то сейчас российской пропаганде я могу ответить, что нас никто не нанимал, чтобы за результаты спрашивать.

Кушайте то, что вам бесплатно дали.

По итогам первый месяц СВО оказался как первый секс: ожидать его было куда приятнее.

23 февраля я с друзьями мог обсуждать, как мы щас победим хохлов, а потом поедем в Киев, Харьков, Одессу, — в каждый из этих городов я звал людей и обещал экскурсии. Я мог писать своим друзьям из этих городов сообщения по типу «ну чё, ждёте?». 24 февраля мы нервно следили за судьбой Гостомельского десанта, которому из-за погоды не могла помогать авиация, а моя харьковская бывшая написала мне, что ей рядом с домом прилетел снаряд, выбило стёкла, а я абсолютная мразь, русский фашист, и зря она меня СБУ не сдала, когда я её за Русский Мир агитировал.

Памятник-стела воинам, погибшим в Великой Отечественной войне, на выезде из Изюма в сторону Славянска. Фото Дмитрия Плотникова.

Она не знала, что где-то в полдень 24 февраля русская армия осознала, что всё плохо и разведки попросту нет. И что русская армия вновь обратилась к маргинальным группам, а именно к моим коллегам по ОПСБ. Недолго думая, они сделали бота в Телеграме и написали, мол, «кто хочет сдаться или сдать координаты противника, пишите сюда».

Этот бот тут же начали спамить хохлы. Мне поступила задача разобраться. Нужен был программист, а денег тогда не было. Но были маргиналы. В итоге удобный бот разработал радикально консервативный, реакционный даже, русский националист из Твиттера.

Там была спам-защита и руководство, как сливать координаты украинских военных объектов. Вся эта информация из Телеграма шла Куда Надо и там исчезала в столах бюрократов на дни и недели, хотя несколько объектов, поражённых по наводке, всё-таки было.

Одновременно с этим я писал воззвания к харьковчанам, киевлянам, одесситам с просьбами помочь русской армии. Обещал им скорый мир, конец войны — лишь только помогите. В итоге воззвания оказались ложью, и это единственные тексты, за которые мне стыдно. Но, опять же, кое-какие координаты я помог получить.

Покуда я неожиданно для себя сотрудничал с разведкой, друзья-журналисты проходили ад Волновахи и Мариуполя. Гражданские ведомства действительно ничего не заготовили для приёма беженцев. Не были разработаны даже процедуры верификации статуса гражданского лица — или «фильтрации», как неполиткорректно принято в ДНР. Умирающих бабушек и дедушек в итоге вывозили военкоры между съёмками сюжетов. На деньги гражданского общества.

В феврале 2022 года никто и не думал, что всё пойдёт именно так. Я не думал, что буду писать этот рассказ для «Чёрной Сотни». ОПСБ не думало, что соберёт сотни миллионов рублей на гуманитарную помощь. Журналисты не думали, что будут заниматься не только журналистикой. Ресторан «Хеппи Лайф» не думал, что озолотится на бухающих после выездов на передовую военкорах и гуманитарщиках. Плетущая маскировочные сети бабушка не думала, что ещё хоть кому-то в этой жизни будет настолько нужна. Донбасс не думал, что его вновь начнут расстреливать.

Наше гражданское общество — выкидыш неудачно запланированной войны. В других условиях оно бы не смогло зародиться. Шло бы всё по плану, со всем бы прекрасно справились бы официалы. Они бы создали свои гуманитарные центры, придумали бы свои символы, KPI на освещение работы бюрократов был бы выполнен. Но не было бы ничего, что можно вспомнить с улыбкой ностальгии. А сейчас есть.

ПЕРВЫЙ ВЫЛЕТ

Позывной Воевода, лётчик-бомбардировщик

После распада Союза Украина получила огромный запас вооружения. Для хранения всего этого добра в советскую эпоху была создана целая система складов, укрытий, стоянок техники, ремонтных баз и других защищённых сооружений.

Помимо вороха прочих задач, мы должны были вскрыть эту систему.

Фронтовые бомбардировщики выполняют свои задачи в основном в оперативно-тактической глубине, преодолевая при этом эшелонированную систему ПВО.

И тогда, перед первым боевым вылетом, я взглянул на карту, и в мозг впечаталась линия фронта. В том районе, где действовал наш полк, она ещё едва-едва вклинивалась в территорию противника.

Нашей группе из 8 самолётов, гружённых каждый шестью полутонными бомбами и одним подвесным топливным баком, предстояло преодолеть в общей сложности 1800 км.

По 900 км в обе стороны.

Из них по 200 км туда и обратно приходилось на территорию, занятую неприятелем.

Задачу усложняла неподавленная система ПВО. На карте зона её работы была отмечена в виде синих кругов. Их радиусы обозначали места, где украинский ЗРК[91] с большой долей вероятности тебя поразит. Эти «яйца» полностью опоясывали линию фронта. Вдобавок они перекрывали друг друга — настоящая невидимая крепость.

Вопреки расхожему мнению, экипажи идут в бой вне зависимости от того, подавлена или нет ПВО. Да, её всегда стараются вывести из игры.

Но если это не представляется возможным, предпринимаются дополнительные меры обеспечения, вроде вертолётов постановки помех РЭБ[92] и групп прикрытия, вооружённых ракетами «Воздух-РЛС».

Мы шли, чтобы прорваться сквозь «противовоздушную крепость» и выполнить боевую задачу.

Очень трудно передать это чувство. Я отлично осознавал всю сложность ситуации. Мы должны зайти на глубину 200 км. Должны идти очень низко и очень быстро. По незнакомому маршруту. Ночью. Ориентируясь только по приборам. Никаких очков ПНВ на самолёте нет. Требовалось преодолеть систему ПВО, выполнить задачу и вернуться обратно. Если кого-то из нас собьют, за нами никто не придёт.

В тот вечер на КП[93] было очень тихо.

Эти часы я запомнил на всю жизнь. Каждый погрузился в свои мысли.

Настал момент, когда мы должны были идти к самолётам. У нас не было положенных лётно му составу разгрузочных жилетов. Зампотылу нам их не выдал, сказал, что не положено. Так что, распихав две гранаты, ПМ и один магазин к нему по карманам куртки, я пошёл к самолёту так.

В группе я шёл третьим. Взлетев поочерёдно, мы легли на заданный маршрут. На высоте 8 тысяч метров я занял своё место в боевом порядке и пошёл по прямым отрезкам маршрута, нарисованным на экране навигации.

Взлетев в России, мы должны были зайти в пространство соседней страны, затем перед госграницей снизиться — и продолжить полёт над территорией противника.

Земля ярко горит огнями городов и деревень, перемежающихся с многочисленными заводами и фабриками. За 100 километров от границы мы «упали» до 100 метров, идя на скорости в 800 км/ч.

Включив собственную систему РЭБ, мы приготовились пересечь границу. В один момент из ярко освещённой страны мы влетели в черноту обесточенной Украины. Сразу же исчезла подсвеченная земля, стерев границу с небом, что очень сильно осложнило полёт. По моему самоощущению, мы просто стояли на месте. Но приборы говорили, что шли мы на высоте 100 метров на скорости уже в 1000 км/ч.

Станция РЭБ начала отрисовывать тактические значки средств ПВО. Мы всё ближе подходили к ним.

Слева проплыл единственный освещённый островок — это был комплекс сооружений Чернобыльской АЭС.

Вскоре я увидел нашу цель. Гигантский по площади склад, освещённый по периметру. Наша восьмёрка должна была, развернувшись веером на назначенном рубеже, накрыть его подвешенными бомбами.

В назначенном месте я начал манёвр. Все самолёты развернулись в два ряда. Я шёл во втором. Черноту ночи разодрали ярчайшие вспышки разрывов бомб идущих впереди самолётов.

На ту долю секунды, что разрыв освещал всё вокруг, мне казалось, что наступил день.

По команде бортовой аппаратуры я нажал кнопку. Мои бомбы понеслись к цели. Чтобы не попасть под собственные осколки, я начал резкий разворот. Заломив крен в 90° и затянув перегрузку в 5 единиц, я почти развернул самолёт вокруг своего же хвоста. Сложности добавляла близость земли и высокая скорость, но только так можно было гарантировать безопасность нашего полёта.

Тут очнулась ПВО объекта. Всполохи ярко-красных трассеров, напоминающих гвозди, начали резать черноту вокруг. Вместе с разрывами падающих позади бомб картина была действительно устрашающей.

Штурман закричал: «Командир, справа!» Я моментально дёрнул самолёт вверх и влево. Из-под носа пронёсся столп ярких, как горячее железо, гвоздей. Не среагируй штурман, мы были бы превращены в фарш залпом 23-мм зенитных автоматов.

По неестественно- жёлтому ореолу над кабиной я понял, что штурман со страху активировал систему экстренного отстрела тепловых ловушек. Их яркое свечение выдавало наше положение расчёту ПВО на фоне тёмного неба.

Я тут же выключил её. Штурман, указывая пальцем куда-то влево, сказал: «Смотри, но они тоже пускают!» Если бы он тут же не вернулся к своим штурманским задачам, он бы увидел, что соседний бомбардировщик вовсе не отстреливает ловушки, он горит! Горит, разламываясь на 2 части, и медленно падает вниз.

Один из нашей группы был поражён огнём с земли. Я тут же включил полный форсаж, наплевав на демаскирующий ярко-синий огонь. Я хотел в срочном порядке и как можно быстрее уйти из опасной зоны. Путь назад я выполнял «галсами» до самой границы.

А сбитый экипаж спасся. Они сильно поломались и поэтому выбирались долго. Их прятали у себя украинские бабушки. Оба остались живы.

Фото Дмитрия Плотникова.

НАРОДНАЯ ГУМАНИТАРКА

Тимур Шерзад и Максим Булдаков, волонтёры

Тимур Шерзад:

Люди любят теории заговора и верят во всесилие государства, вертикаль власти и сильных людей, без которых ничего не делается. На самом деле жизнь работает куда проще, она интуитивно понятна и не требует сложных искусственно возводимых конструкций из бритв Оккама и окон Овертона в качестве несущего каркаса.

Несколько месяцев назад один неглупый и не падкий до дешёвых сенсаций друг подошёл ко мне и сказал: «Тимур, я задам тебе один чувствительный вопрос, если не станешь отвечать, я всё пойму». Я заинтересовался, и не зря. «А когда началась серьёзная государственная помощь вам? Или когда появились крупные спонсоры?» Увидев мои вытаращенные глаза, человек, немного стесняясь, уточнил: «Ну, сейчас же не четырнадцатый год…»

С этого момента я понял, что про гуманитарку рано или поздно всё-таки придётся обстоятельно поговорить: эта сфера жизни окутана слишком большим количеством суеверий, мифов и наивных представлений.

Сразу оговорюсь — гуманитарка делится на два слабо пересекающиеся между собой потока. Первый и правда насквозь государственный. Ресурсов там навалом, акции масштабнее, но при этом результат, скажем так, не такой адресный. Но когда надо купить в какую-то часть десяток автомобилей и сотню масксетей, это логичный вариант.

Но существует гуманитарна подлинно народная. Она организуется по принципу «собрались три мужика и скинулись». Опционально мужики (и бабы) могут бросить клич по чатикам с друзьями или своим группам в соцсетях. В любом случае, денег будет, конечно, куда меньше, чем у больших организаций. Не будет официальной бумажки хотя это тоже опционально, временами для сокращения продолжительности общения на блокпостах эти три мужика договариваются с какой-нибудь региональной организацией, которая выписывает им перечень груза и ставит печать. Но частью этой организации народные гуманитарщики объективно не являются. Это обычные семейные люди, которые ходят на работу, занимаются своими делами и возят гуманитарку в свободное время, набирая под неё отпуска и отгулы.

Всё это диктует образ действия. Если крупные гуманитарщики работают с комбатами и полковниками, то народные — с лейтенантами, сержантами и даже конкретными бойцами. Это позволяет действовать адресно, закрывать потребности на низовом уровне, точечно решать те вопросы, за которыми более серьёзные ребята недосмотрели как раз ввиду своих размеров и размаха деятельности.

***

Я начал заниматься гуманитаркой, можно сказать, случайно. В конце 2014 года война на Донбассе уже вовсю шла. Мой хороший друг Егор, широко известный в узких кругах Сети под псевдонимом Асбранд Хагалль, очень переживал за наших и думал, как бы им помочь. В итоге он анонсировал гуманитарную поездку на Донбасс и нашёл под это дело отзывчивого и добродушного, но в целом легкомысленного человека по имени Лёша.

Лёша хорошо разбирался в автомобилях и их ремонте. Любимой его маркой машины в те годы была «некроБМВ» — машина, собранная из хлама и поставленная на колёса. Поэтому с умением отыскивать подходящие детали и ковыряться в автомобиле у него всё было отлично. А помимо БМВ у Леши ещё имелись старые «Жигули», которые было совсем не жалко в случае чего, — истории о том, как в зоне боевых действий легко и непринуждённо отжимали тачки, не были для нас секретом.

Поначалу я, как человек осторожный, испытывал по поводу поездки некоторый скепсис. Но с каждым днём червячок сомнения подтачивал ту линию поведения, которую подсказывал здравый смысл. «Асбранд и Лёша побывают на Донбассе в разгар всей движухи, а ты так и будешь сидеть тут, как лох!» — говорил мне внутренний голос.

И я присоединился к парням. Оставался только вопрос, кому именно везти гуманитарку. Тогда, в 2014 году, я потихоньку админил сообщество «Типичный милитарист» в ВК, там было где-то около 50 тысяч человек. Я решил найти получателей гуманитарки, просто кинув клич на главной странице группы.

Довольно быстро в комментариях нашёлся ополченец, вызывающий доверие. Им оказался совсем молодой, лет двадцати, парень с позывным Кеша. Он находился в отпуске в Москве и планировал сразу после Нового года вернуться обратно в ЛНР. Мы решили, что мы закупим всяких ништяков его подразделению и отвезём их на машине в Луганск, заодно и Кешу к своим докинем. Выезд запланировали на 1 января 2015.

Мы встретились в «Бургер Кинге» на Тульской — я, Асбранд, который был мотором всей за теи, владелец «Жигулей» Лёша и ополченец Кеша Мы начали обсуждать, какое именно снаряжение нужно закупить. Сошлись на том, что нужны десять ремённо-плечевых систем (уже не помню, каких точно), подсумки под пулемётные короба и хорошие консервы на десять тысяч рублей.

Потом начали обдумывать маршрут въезда в ЛНР, путь до заставы, где мы должны были всё оставить, и развлекательную программу — Кеша обещал показать сожжённую бронетехнику. Лёша, друг Асбранда, который ехал за компанию с ним, сначала непонимающе всё это слушал, а потом уточнил у нас с офигевшим видом:

— Мы на войну, что ли, едем?

Мы успокоили Лёшу и объяснили, что мы едем не на «войну-войну», а, можно сказать, в тыловой район зоны боевых действий. Заезжать на передок опасно и глупо, потому что мы так помешаем в первую очередь своим. В теории может, конечно, что-то прилететь, можно наткнуться на ДРГ, но мы с Кешей оценивали эту вероятность как незначительную.

Недоверчиво посмотрев на нас, Лёша всё же согласился с этими доводами. Подумав, он на всякий случай спросил:

— А мы, кстати, за кого вообще?

Упрекать в чём-то Лёшу глупо: в 2014-м конфликт хоть и не сходил с экранов телевизоров, но всё равно казался чем-то невообразимо далёким. Если человек не интересовался по-литотой, он мог толком даже не понимать, кто с кем воюет, не говоря уже о том, почему.

Свыкнувшись с новыми вводными, Лёша решил по крайней мере извлечь из этой ситуации максимум. Когда Кеша сказал нам, что в одном месте мы будем проезжать сгоревший украинский танк с улетевшей от жахнувшего БК башней, Лёша загорелся новой идеей.

— Значит, башня отдельно рядом валяется?

— Ну, не рядом, а метрах в тридцати.

— А давайте сделаем прикол?

Поднимем её на крышу моих «Жигулей» и сфоткаем, типа машина-танк!

Теперь глаза выпучили уже мы с Кешей. А Лёша, когда ему сообщили, что башня от танка весит никак не менее 10–15 тонн, заметно расстроился.

Чтобы закупить гумку, мы скинулись сами и объявили сбор в соцсетях. Всё было готово, и оставалось только пройтись по магазинам, как вдруг за три дня до выезда пришла шокирующая новость: Асбранд погиб под колёсами электрички. Все собранные деньги были у него на карточке, а времени было в обрез. При этом саму идею гуманитарной поездки я не откладывал: во-первых, мы уже договорились с ополченцами, а во-вторых, надо было реализовать последнюю волю погибшего, который очень хотел помочь бойцам.

Ехать решили с нашим общим с Асбрандом другом — Михаилом из Тулы по прозвищу Хава.

Его политические пристрастия сегодня бы описали словом краской — «красный консерватор». Помимо прочего, это было практически полезно, так как Хаве удалось вытащить из тульского отделения кургиняновской «Сути времени» что-то около тридцати тысяч рублей, что покрыло значительную часть цены снаряжения для бойцов. Купив снарягу и консервы, утром 1 января мы — я, Хава и Кеша — сели в мою машину и отправились на юг по трассе М4.

Дорога пролетела без особых приключений, за исключением мелочи: я был настолько счастлив и взволнован, что забыл залить бензин. Через несколько десятков километров пришлось пройтись до заправки с канистрой, но это была ерунда.

Ополченец Кеша оказался классным попутчиком и заботливо не давал мне спать за рулём, пересказывая лучшие фронтовые байки. Самой доброй была та, где ополченцы поймали хохла-диверсанта, ставившего растяжку на детской площадке, а потом спиливали ему зубы при помощи напильника.

Поздно ночью мы добрались до небольшого городка Донецк в Ростовской области.

Сразу за ним находились бывшая украинская граница и Изварино — там летом 2014-го наши взяли в котёл украинских военных. Пересекать границу ЛНР мы решили на следующий день и легли спать в казачьем штабе.

Утро принесло сразу две невесёлых новости. Во-первых, оказалось, что, пока мы ехали по трассе, в ЛНР был убит Бэтмен — командир отряда ополчения имени себя. Поэтому в республике все стоят на ушах и можно ожидать чего угодно.

Во-вторых, утром конкретно так подморозило. Дороги покрылись льдом. И я на машине снёс столб в российском Донецке — слава Богу, что вынесло в итоге на железобетонное сооружение, а не на человека. Столб был повержен, автомобиль поцарапан, но способен к передвижению — я ещё раз убедился в достоинствах рамной конструкции и окончательно забыл про несущие кузова.

Границу со стороны России мы прошли легко. Потом, когда будем ехать обратно, ситуация, конечно, изменится — нам перероют всю машину. Это понятно и логично — опасались просачивания в РФ нелегального оружия и боеприпасов, которыми тогда был наводнён Донбасс.

Об этом нас, кстати, на выезде любезно предупредили пограничники со стороны ЛНР, предложив, если есть, сдать оружие и боеприпасы и мамой поклявшись, что никому об этом не скажут. Это были замечательные ребята — они просто скучали в своей будке и иногда имитировали работу пропускного пункта. Попросили показать веером паспорта, не раскрывая их, и успокоились, просто сравнив количество этих паспортов с количеством сидящих в машине.

Запомнилось отношение оформлявшего документы пограничника со стороны России. Глянув на нас исподлобья с неприязнью, он раздражённо спросил, почему мы лезем сюда, а не возим гуманитарку нуждающимся в России. Хава начал пытаться ему что-то объяснить, но я сразу понял, что это бесполезная трата сил, и сказал, чтобы он забил на это. После февраля 2022-го ситуация, конечно, изменилась. Если сегодня кто-то на контрольно-пропускных пунктах и лелеет подобные мыслишки, то по крайней мере не находит в себе смелости их озвучить.

Везли в ЛНР мы в тот раз только еду, всю военную снарягу отдали приехавшему на УАЗике командиру Кеши — седоватому, лет 45–50 мужику с позывным Абхаз. Как мне позже рассказали, до того, как пойти в ополчение, он был полицейским из Тулы.

На территории республики мы поняли, что в Ростовской области, где произошёл поцелуй со столбом, ситуация с гололедицей была ещё неплохой. Если коммунальщики небольших городков вроде Донецка ещё что-то делали, то в охваченной войной ЛНР всем уже было совсем не до этого. Поэтому слово «каток» для тамошних дорог не было метафорой. Скорее даже настоящий, сделанный по всем правилам каток, был бы более безопасен.

Фото авторов.

Реальная скорость движения по этим дорогам была около 5-10 километров в час, несмотря на включённый полный привод и зимнюю резину. При этом даже такая скорость время от времени не спасала машину от мотыляния туда-сюда на всю ширину дороги.

В ночи мы так чуть не врезались в танк.

Когда мы сгрузили гумку ополченцам, Кеша реализовал своё обещание и показал нам тот самый украинский танк без башни, который мы ранее обсуждали на стадии планирования в Москве. Мы ехали по льду в кромешной тьме, Кеша бубнил: «Да где же он, где же… должен где-то тут быть». Затем наш ополченец закричал: «Так вот же он!» Лучи фар и правда выхватили ржавый танковый корпус, приткнувшийся на краю так называемой дороги. Я нажал на тормоз, но, несмотря на небольшую скорость, машина продолжала скользить в сторону танка с заблокированными колёсами. Полностью остановилась она в каком-то полуметре.

Честно говоря, мне уже было плевать — парой царапин больше после столба, парой меньше, а скорость один хрен смешная. Была бы ачивка — я протаранил на машине танк — только посмеялся бы. Но я её не получил.

Вернувшись на заставу, мы получили комментарий в духе «кто не подорвался — тот молодец» и солдатскую кашу. Также Абхаз гордо продемонстрировал свою СВД, замотанную в лохматую камуфляжную ленту.

***

Вернувшись домой, я починил машину после удара о столб и на несколько лет забыл о поездках на Донбасс. В 2017 году меня позвали туда друзья — гуманитарку организовывали они сами, я же был нужен как водитель с машиной. Помогали адресно по чуть-чуть много кому — и бойцам на передке в ЛНР, и детской больнице Макеевки, и проехались по разным организациям (в основном медицинским, не помню точных названий), выясняя, что им надо, чтобы засылать позже.

В этот раз я познакомился с Максимом Фоминым, шире известным под псевдонимом Владлен Татарский. Для тех, кто будет читать этот текст десятки лет спустя, поясню. Владлен — ополченец с непростой и крайне необычной судьбой. Его ближайшим аналогом будет русский казак XVII века, который мог лет за десять позащищать границу от набегов варваров, ограбить подвернувшихся под руку купцов, навлечь на себя царский гнев и отправиться покорять Сибирь, по результатам чего заслужить прощение и шубу с царского плеча.

В биографии Владлена удивительным образом переплелись срок за разбой в украинской тюрьме (грабил банки), ополчение, успешное блогерство с каналом в полмиллиона читателей, спецоперация и торжественное мероприятие в Кремле. Когда пишутся эти строки, прошло всего два месяца с того момента, как он был подло убит украинскими террористами во время своего выступления перед единомышленниками в Санкт-Петербурге.

Я первый раз увидел Владлена ещё до того, как он стал широко известен, но уже тогда были видны задатки. Татарский был общительным, острым на язык и очень деятельным человеком.

Он всей душой горел за дело и страстно желал изгнания украинства куда-нибудь в Закарпатье, а может, и вовсе в небытие.

Я уже знал, что в 2017 году в республиках Донбасса плюс-минус наладили работу государственной машины, но после января 2015-го поначалу было немного непривычно видеть такие вещи, как, например, работающие посты автоинспекции. Впрочем, о том, как изменились времена, можно было судить даже по пересечению границы. Эпоха душевных раздолбаев с автоматами в будке прошла.

В 2017-м на пропускном пункте сидел чиновник — полноватый дядечка лет под 50, который смотрел на посетителей не иначе, как поверх очков. Не то чтобы он плохо или медленно работал или отличался чванливостью, вовсе нет.

Но меня заставили переписывать заполняемую от руки декларацию на машину по причине того, что она была заполнена неаккуратно. Подобного я не мог припомнить со времён школы. Что может ещё ярче свидетельствовать о смене вех?

Ещё одна таможня тогда была между республиками. Не буду рассуждать о том, зачем она была нужна, — наверняка там крутились свои гешефты. Но за всё время её существования ничего хорошего о ней я ни разу не слышал. Проверить эти отзывы лично я не смог — Владлен сказал, что лучше из ЛНР в ДНР проехать по военной дороге через Дебальцево и Углегорск. Там был КПП, разворачивавший все гражданские машины, но Татарский показал военный билет, о чём-то минуту попереговаривался с ополченцами на блокпосте и вернулся в машину, сказав, что можно ехать.

Мы сэкономили немало времени и нервов, хотя потом, по выезду из ДНР в Ростовскую область мне немало покомпостировали мозг на КПП, возмущаясь, что я как-то смог проехать мимо их таможни. Но я прикинулся дурачком, и нас пропустили.

Ещё в ту поездку я познакомился с артиллеристом, которого завербовали на войну с хохлами в комментариях сообщества «Типичный милитарист». Это был жизнерадостный парень с немного растерянной и парадоксально в то же время ехидной улыбкой.

Мы начали обсуждать с ним тонкости работы артиллерии, которые в итоге свелись к дискуссии о том, какой орган можно потерять на войне, а какой не стоит. Сошлись на том, что для мирной жизни потеря ноги не так страшна, как потеря руки. Не сошлись, чего хуже лишиться — глаз или члена. Артиллерист настаивал, что без глаз прожить ещё можно. Я же отвечал, что приличному человеку всё же надо понимать, что конкретно болтается на его половом органе на этот раз, а для этих целей лучше глаз ещё ничего не придумали.

Каждый остался при своём. Кстати, артиллериста я видел пару недель назад. Он уже капитан, бодро форсит «Ярыгиным»[94] в открытой кобуре. На лице отражается некоторая усталость от активной боевой работы, но та самая улыбка никуда не делась. Пожелаем ему результативной стрельбы.

***

В 2022 году обстановка в Донбассе резко изменилась. 24 февраля Россия начала решать украинский вопрос уже всерьёз. Выросла и интенсивность боевых действий, и степень вовлечённости обывателя в конфликт.

Того, что ставки поднимутся всерьёз, не ожидал из мирных граждан, казалось, никто. Где то за неделю тот же Владлен абсолютно уверенно убеждал всех, что «на этот раз точно зайдём». Но, кажется, эти слова мало кто воспринимал всерьёз, хотя обострению конфликта предшествовала активная политическая и военная движуха. Все думали, что это игра мускулами, попытка добиться давлением каких-то результатов.

Поэтому когда всё-таки грянуло, для граж данских людей вроде меня и моего окружения это был шок. Кто-то был на моральном подъёме (например, я), кто-то в ужасе. Многих пугала неизвестность и изменившаяся реальность.

Недовольные из крупных городов России в начале СВО делились, в свою очередь, на несколько групп. Большинство таких людей напоминало курей с отрубленными головами. Их волновало только возможное падение их личного уровня жизни, которого они боялись пуще всех остальных последствий, вместе взятых. Этих испуганных потребителей можно было встретить везде — в редакциях федеральных телеканалов, в городской поликлинике, в некоторых организациях русских «националистов», недавно решивших поиграть в легальную политику.

Показателен пример одной знакомой дамы. Думая, что находится в обществе тех, кто так же, как и она, шокирован и возмущён действиями России, она начала сокрушаться, что, мол, всё, прощай её поездки в Европу. Я спросил: неужели она на самом деле живёт ради поездок в Европу? Так ли уж они важны для неё? Собеседница тут же поправилась, вспомнив, что у неё есть ребёнок, которому нужно редкое лекарство, а его делают только за границей.

— Значит, поездки в Европу ты вспомнила сразу, а больного ребёнка — только когда тебя пристыдили?

Ответом мне был поток проклятий — «тебе не понять людей, которых сейчас бомбят».

Этот ответ можно было легко вернуть. Возмущённым потребителям было плевать на то, как хохлы бомбили жителей Донбасса, пока это не угрожало привычной уютной жизни. Как только начало угрожать — они встрепенулись. Указание на этот факт так кололо им глаза, что они, не в силах хоть что-нибудь ответить на этот аргумент, решили затараторить его, превратив в мем про «восемь лет». Сложно сказать, как это сделало довод менее убедительным. Но такой способ прикрыть себе срам превращает попытки обсудить проблему в банальное перекрикивание, в котором побеждает тот, кто громче и дольше токует.

Таких рассерженных потребителей среди недовольных большинство. Они быстро заткнутся, если успокоить их, показав, что потреблять можно другими путями, и ничуть не хуже. Что-то подобное Россия уже проворачивала после столичных протестов 2012 года, организовав импортозамещение европейской городской среды в Москве. Сегодня Первопрестольная выглядит лучше, чем большинство столиц ЕС. Когда с начала спецоперации прошёл год и стало ясно, что экономика страны не рухнула, количество возмущённых обывателей резко сократилось.

Меньшая часть недовольных — куда более мерзкие типы. Они жалеют не только свою хорошую жизнь. Их просто раздражает сильная Россия, которая имеет свою сферу влияния, которая может менять правила игры на мировой арене. Они искренне считают, что будущее возможно только в рамках сложившейся после Холодной войны глобальной системы, в которую надо встраиваться, а не оппонировать ей. Работающие западные сервисы и потребление для них лишь приятное дополнение к тому, что русских можно будет ткнуть носом в грязь, заставить платить и каяться в случае победы. Потому что Россия рассматривается ими как грешница, которая посмела возглавить публичный бунт против правил игры, попробовала разрушить сложившиеся понятия о хорошем и плохом, выведя человечество в новый суровый и непонятный мир.

Один такой человек гуманитарных профессий, не просто истерящий, как курица с оторванной головой, а профессионально и последовательно работающий на военное поражение России, через пару месяцев после начала спецоперации имел наглость позвонить мне и предложить писать тексты для роликов Максима Каца. Всё это было завёрнуто в не очень хитрую, но всё же упаковку:

«Мы хотим сделать взвешенные ролики про Великую Отечественную. Без политоты, чтобы не как у Солонина, чтобы был качественный контент», — говорил он.

На моё резонное замечание, что эти ролики будут привлекать нейтральную ранее аудиторию, с которой Кац потом сможет работать и потихоньку переманивать на свою сторону, ответить было нечего. В итоге я, тогда ещё вежливо, отказался. Позже, где-то месяц спустя после объявления частичной мобилизации этот человек уедет в Израиль, где продолжит производить контент для Каца уже более активно и открыто.

***

Ход спецоперации оказался неожиданным для подавляющего большинства современников. Картина мира, так или иначе, изменилась почти у всех.

К осени 2022-го необходимость нарастить усилия гражданского общества стала очевидной для всех, кто желал победы России. Это означало, что настало время вновь взяться за старое.

Пока я думал, как это лучше организовать, ко мне обратился Максим Булдаков — рыжий бодрый парень, приехавший из Удмуртии покорять Москву. Ненавидящий бездействие и паникёрство и обожающий две вещи — пиво и вырубаться после второй его кружки. Макс уже организовывал какие-то закупки для бойцов по мелочи и отвозил это в ПВД в Воронежской области. Настало время играть крупнее и отправить первую для него машину на Донбасс.

У Максима были друзья в ЛНР, служившие во 2-м армейском корпусе. Им был нужен генератор и тёплые спальники, и мы взялись за дело. Кинули клич по контролируемым и дружественным ресурсам — от сообщества стендового модезма «Срачемоделизм» до движения Local Crew и каналов моего друга, журналиста Евгения Норина. В итоге насобирали около 180 тысяч рублей, закупили дизельный генератор, что-то около десятка спальников, зимние берцы и ещё какие-то вещи по мелочи. Всем этим добром мы намертво забили мою машину — место оставалось только для двоих человек впереди, ехали как в гружённом доверху пикапе.

Фото авторов.

Максим в тот раз поехать не смог, потому что ему не давали отгулы. Тогда я оставил его дома и, чтобы не заснуть в долгой дороге, взял с собой другого товарища, Сашу. Он занимался какой-то бухгалтерией и, что для меня было намного важнее, реконил Вторую мировую войну, особенно всяких американцев.

Это значило, что попутчик идеальный — с ним будет о чём поговорить и я не усну предстоящие две тысячи километров дороги.

Первая поездка в зону СВО прошла без происшествий, почти что рутинно. Мы разве что попали в знаменитые донбасские туманы ночью на обратном пути, но я такое уже видел. Саша же удивлялся вообще всему, что видел, — это было даже мило.

— «Щука»! Это же вагнеровская «Щука»! Нет, смотри, настоящая! — кричал Саша, увидев характерные очертания броневика, пытавшегося без особого палева передвигаться по ночному Луганску.

ЛНР времён СВО резко контрастировала со «старой ЛНР». Она была забита строителями и военными — чувствовалось, что её одновременно приводят в порядок и готовят к обороне. Картину дополняли сотни, если не тысячи фур с надолбами, нескончаемым потоком шедшие на юг по трассе М4. Все помнили горькие уроки осени и крепили оборону. Позже, в 2023 году, такой картины уже не будет — видимо, военные закончили возведение основных линий укреплений.

По Луганску Скак, впрочем, и сейчас) постоянно сновали военные грузовики. Небольшая колонна топливозаправщиков из трёх «Уралов» ездила кругами по центру города. Заблудившиеся водители таращили глаза и бормотали что-то непечатное — было видно, что они тут недавно. Мобильный интернет в городе был отключён в целях безопасности. Впрочем, даже если бы он и был, это бы не особо помогло. У местных было стабильно не допроситься адреса.

«Давай на „Авроре"», «давай на ВВАУШ у самолёта», «встретимся у танков» — дом и улицу эти люди не назвали бы и под угрозой расстрела.

Вручив гумку военным, я спокойно вернулся домой. С этого момента наши сборы и поездки стали регулярными — раз в два-три месяца мы едем на Донбасс с какими-нибудь ништяками для военных. Медицина, снаряжение, тепловизоры, беспилотники — мы стараемся точечно закрывать те вопросы, которые в данный момент стоят перед подразделениями наших друзей острее всего.

Чтобы поменьше ездить порожняком, мы с Максом скооперировались с поэтессой Анной Долгаревой, которая тоже занимается гуманитаркой, но в куда больших масштабах и с куда большей системностью, чем мы. Поэтому ей всегда есть чем забить нам машину — рации, беспилотники, броня, тепловизоры, приборы ночного видения. Когда в машине остаётся место, берём заодно и всякое второстепенное вроде кошачьего корма для луганского приюта. Или отвозим модели танков в Донецкий клуб стендового моделизма. Когда есть куда положить и это не в ущерб тому, что помогает уничтожать врага, нам не жалко.

В 2023 году к поездкам присоединился и Булдаков. Ниже я публикую его рассказ.

***

Максим Булдаков:

Как оказалось, для многих съездить на Донбасс — примерно как слетать на Луну и попутно ещё отстреливаться от ящеров с Нибиру. Однако типичная поездка с гуманитаркой — это в основном унылое сидение в машине: сутки до старой границы, потом день-два развоза по куче адресов и ещё сутки на возвращение обратно.

Я был на Донбассе дважды, и оба раза сложнее всего оказалось как-то скоротать время в пути. Первый раз убеждал девушку-попутчицу в том, что она не коммунистка, а красно-коричневая.

Во второй раз она с нами не поехала, и весь путь мы с водителем вели искусствоведческий анализ треков Мейби Бейби и Инстасамки.

Дорога из Москвы в Луганск на загруженной доверху машине занимает примерно сутки, поэтому времени обдумать вопрос, «как тебя вообще сюда занесло», хватает. Для меня война с хохлами началась в 2022 году, предыдущие восемь лет она где-то конечно была, но настолько осточертела, что любое упоминание Украины вызывало лишь рвотный рефлекс, а я гордился собственной аполитичностью.

Только раз проскочила мысль в духе: «Вот бы мы щас поехали с хохлами воевать», да и то она возникла в армии на фоне однообразия срочки. Замполит время от времени вещал, что ВСУ — наш вероятный противник, но большинство контрактников авторитетно заявляли: «Да на Украину ехать беспонт, платят мало, а если погибнешь, то тебя там как бы и не было, вот в Сирии офигенно зато».

После 24 февраля долго сидеть и отстранённо наблюдать у меня не получилось.

Уже в марте старый друг-контрактник написал, что едет на выручку батальонам, которые завязли под Черниговом, а уже в апреле я ехал в Россошь, куда его часть вышла на перегруппировку. Со мной ехал рюкзак, набитый ПНВ, двумя быдлофенгами, разгрузкой и баллистическими очками, на которые ушла вся небольшая отложенная кубышка. С тех пор откладывать деньги вообще не получалось, и где-то раз в месяц я приносил домой две новости: «дорогая, пришла премия» и «эта премия превращается в банку[95] для автомата и едет на Донбасс».

Посылки были не сильно габаритными: летняя форма взамен изношенной, ботинки, та же банка. Поэтому всё каталось либо СДЭКом до приграничья, либо с едва знакомыми водителями, которые ехали куда-то туда. Водители лишних вопросов не задавали, денег не брали, груз никогда не теряли.

Ближе к осени деньги закончились, а запросы только росли: товарищ сдружился с взводным из ЛНР, которому кровь из носу требовался дизельный генератор и зимние спальники. Зима была уже на носу, а солдаты спали в чём бог пошлёт и заряжали электронику примерно никогда. Задача была куда серьёзнее, чем раньше, поэтому пришлось подрядить не только всех знакомых ватников собирать пацанам деньги, но и отправить целый внедорожник, весь забитый скарбом. А в следующий раз народу, желающего чего-то докинуть до Луганска, вышло гораздо больше, и раз уж я организовывал всю логистическую рутину, то вызвался и стать экспедитором. А через пару месяцев поехал ещё раз.

Первое впечатление от Луганска и Донецка — это что угодно, только не города, в которых несколько лет идёт война. Здесь как будто машина времени в российскую провинцию примерно 2006 года: миллиард рекламных вывесок(ни одной знакомой), тихий ужас с мобильным интернетом (его нет) и дороги без камер, а соответственно, и правил дорожного движения.

Об обстрелах напоминали лишь старательно заделанные фасады домов да дырки в гаражах.

Зато от явных следов настоящей, всамделишной войны я, как заправский обыватель, каждый раз начинал сыпать эмоциями. Первый такой след отыскался прямо на въезде в ЛНР — сарай, разваленный ещё в 2014 снарядом во время боёв в Изваринском котле[96]. «Охереть! Целый сарай разворотило, прикинь!» — меня разрывало от впечатлений; о том, что через пару месяцев я до отказа насмотрюсь развалин в Мариуполе, я и не подозревал. И о том, как внезапно меняется образ мышления в Новороссии.

Первый «тумблер» щёлкает в местах, где совсем недавно шли бои, — выходить в кусты по малой нужде начинаешь с повышенной осторожностью. Голос разума «вот в этих зарослях мины наверняка не лежат» каждый раз звучит очень неубедительно. На боеприпасах Великой Отечественной грибники спокойно подрывались ещё в 1980-х, до каких пор такое будет происходить здесь? Я старался об этом не думать.

Похожий «тумблер» щёлкает в голове там, куда ВСУ достаёт ствольной артиллерией. Полностью расслабиться и не думать об обстрелах не выходит, как ни крути. На самом въезде в Донецк у КамАЗа в полусотне метров от нас с грохотом лопнула покрышка — рядом инстинктивно пригнулись абсолютно все, а первыми — солдаты с блокпоста. Через десять минут мимо нас промчался тридцатилетний «Мерседес», свистя тормозами, будто летящий снаряд. Я инстинктивно вжался в кресло, водитель пару минут похрабрился, а потом признался, что ему тоже было не по себе.

Если заезжать на Донбасс, особенно в крайне цивильные Донецк и Луганск, ненадолго, большая часть неудобств жизни здесь не так бросается в глаза. Убитые дороги можно потерпеть, два дня без LTE — выдержать. Проблемы, с которыми сталкиваются местные, лежат чуть глубже. Продавщица в продуктовом магазине Волновахи, например, не смогла разогреть замороженный бургер в микроволновке — проводка не выдерживает. В каждом магазине Мариуполя стоит огромная бочка с питьевой водой (недорого, 3 рубля литр). И судя по всему, вода здесь была самым популярным товаром.

Что тут происходило этой зимой и что ещё будет следующей, я старательно не думал.

В марте 2023 наша машина сломалась по дороге в Луганск, и всего за пару часов я промёрз до костей, хотя на улице уже стояла плюсовая температура.

Нынешний Донбасс — не то место, в котором хочется жить. Кучи вещей, которые на «большой земле» воспринимаются как данность, здесь нет. К 9 вечера закрывается вообще всё, за интернетом нужно бежать до ближайшей «фришки» (бесплатной точки вайфая), крохотный Каменск-Шахтинский на границе с ЛНР выглядит натуральным оплотом цивилизации. Новороссии нужно как можно быстрее становиться просто Россией.

***

Тимур Шерзад:

Пожалуй, самым необычным опытом с февраля 2022-го стала поездка в Мариуполь. Оказался я там в мае 2023-го, через год после того, как город взяла штурмом русская армия.

Покойный Владлен устраивал нам экскурсию по передовой в своё время (хотя и время было тишайшее — 2017 год), но ничего похожего на Мариуполь я всё равно не видел. Одно дело — увидеть размолотый в ноль посёлок на линии соприкосновения, другое — город с довоенным населением в сотни тысяч — после штурма.

Хотя степень разрушений в Мариуполе и Волновахе сильно преувеличена. В последней частный сектор сохранился очень и очень неплохо. Мариуполь латают изо всех сил. Но там вполне себе есть что латать! Это не Сталинград, не сплошная зона разрушения. В каждом крупном доме, который ещё не восстановили, есть следы пожаров и прилётов — но эти дома есть смысл восстанавливать.

Счёт большим кранам, виденным в Мариупо ле, идёт на десятки. Может, и за сотню переваливает. Часто один повреждённый дом восстанавливают сразу двумя кранами. По ощущениям, около трети населения города сейчас составляют строители, работа ведётся без остановки.

В Мариуполе через год после штурма работает полноценная рыночная экономика. Магазины потихоньку оживают, стараясь привлечь посетителей вывесками «Мы открылись!». Есть две категории магазинов, которые чувствуют себя явно лучше других, — строительные, включая электроинструмент, и лавки, торгующие камуфляжем и военным снаряжением. Внутри таких торговых точек всё идеально отдраено, вывески новые, товар в изобилии. Остальные магазины выглядят как сельпо из 2005 года, но на данном этапе, думаю, важнее, что они в принципе есть, и в нормальном количестве.

В Мариуполе есть новёхонький район, отстроенный с нуля. Мы его видели издалека, но внутрь не поехали, потому что куда интереснее пялиться на разбитую «Азовсталь», чем на свежие панельки. Также поразила идеальная дорога из Донецка в Мариуполь, качество покрытия которой позволяет разогнаться хоть до 200 километров в час. Впрочем, дорожное строительство в новых регионах сейчас идёт очень активно, и через год, глядишь, такими будут все крупные трассы на Донбассе.

***

Ситуация, скорее всего, будет развиваться по одному из двух сценариев. В случае дальнейшей эскалации нас ждёт настолько масштабный конфликт, что текущие события покажутся чем-то вроде умеренного прогрева.

Другой вариант — заморозка конфликта.

В этом случае украинский вопрос придётся решать поэтапно. Поражение в Холодной войне привело Россию к границам XVII века, возродив проблемы, методы и скорость продвижения той эпохи.

В таком случае мы, скорее всего, будем ждать удобного политического момента, чтобы вновь напрыгнуть на Украину и оторвать от неё ещё кусочек. Это может продолжаться хоть сто лет.

Помните, как мы потеряли Смоленск в годы Смуты? Возвращать его приходилось едва ли не полвека. Провалились попытки в 1610-е годы. Неудачной вышла и Смоленская война 1634-го. И только в 1654 году город вернулся обратно в Россию. При этом окончательно легализован для внешних акторов этот статус был только в 1686 году. Так же будет и с Украиной.

Из этих соображений вытекает основная за дача народных гуманитарщиков. Это способствование нанесению максимального урона украинским формированиям. Такой урон обязательно скажется на Украине в целом. Это удары и по демографии, и по психологической устойчивости общества, и по обороноспособности. Если будет большая война — всё это повлияет на грядущие события. Если нет — облегчит поэтапную работу в будущем, снижая потенциал украинского государства.

Другая задача — минимизация потерь русских войск. Это уменьшит социальное напряжение. Более полно будет воспринят и передан боевой опыт. Родится больше детей — а это будущие рабочие и солдаты. Это пригодится в будущих войнах и конфликтах, в том числе и связанных с Украиной, если нам не удастся добить её в этот раз.

ЗАПИСКИ САНИТАРА ФРОНТОВОГО ГОСПИТАЛЯ

Роман Волков, санитар

Когда настали Судные времена и небо стало сворачиваться, как свиток пергамента, Бог увидел, как один немощный старик собирает остывающие звёзды в подол рубахи и отогревает их своим дыханием.

— Что ты делаешь? — удивился Господь. — Миру конец, и всем этим звёздам конец! Да и тебе тоже!

— Я могу спасти хотя бы эту звезду, — ответил старик. — Хотя бы на один день.

Медбрат Дима с прошлой смены передал нам Манечку, тучную женщину лет семидесяти. Она два месяца жила в холодном подвале под обстрелами, не ходила, обморозила ноги, поясницу и спину, вся была в глубоких пролежнях, примерно третьей степени, по сути — в кровоточащих ранах с гноем, и повредилась психически. Дима обрабатывал пролежни несколько раз в день, и они начали подживать. Медбрат просил нас тщательно за ней приглядывать и жалел, что уезжает. Переворачивали Манечку вдвоём: слишком тяжёлая — и обрабатывали пролежни. Она на боку лежать не хотела, и ей обещали кефир за послушание. Манечка пыталась повернуться назад на спину, смотрела на стакан на подоконнике и кричала: «Где мой кефир!

Когда наконец мне дадут кефир? Я не поняла, почему вы так и не дали мне мой кефир?»

Потом, наконец, я лил ей холодный кефир в открытый рот, по чуть-чуть, чтобы не простыла (согреть было негде, да и разбавить нечем, — это потом бы уже догадался сбегать в нашу комнату и чайник вскипятить, а в первый выход на смену растерялся). Манечка жадно глотала и говорила: «Лей, Дима, лей побольше». А я отвечал: «Дима уехал, я — Роман. Теперь я буду за вами приглядывать». Ещё оттирали ей губкой руки, ноги, ногти — въевшаяся грязь никак не слезала. Голову мыли пенкой. Потом перенесли её на другую кровать, чтобы из окна не дуло.

Вообще, голодавшие пациенты любят кефир, а больше всего — сладкий лимонад.

Манечка умерла через два дня, мы с Антоном сами же и везли её в морг, чистую и вымытую.

Это был мой первый двухсотый в госпитале.

Морговские носилки белые, металлические. Когда тащишь тело в морг по разбитой дороге с выбоинами, колдобинами и камнями, звон приглушённый и сдержанный. Назад везёшь пустые, и они гремят как колокола, как ни зажимай.

Патологоанатом морга — известная на весь город Инна. Она многих встречала и многих ещё проводит. Инна похожа на капитана корабля, который перевозит мертвецов в обитель покоя через бурлящие воды, — крепко сбитая, в кожаном пиджаке, на голове — седой ёжик. Как и положено, отпускает грубые шутки вроде «Вчера па-хуууучего привезли», но при этом умиляется, когда ей дарят шоколадку, и ухаживает за аккуратно разбитым садиком вокруг морга.

Всё цветёт — тюльпаны, вишни. Вокруг домиков аккуратные палисаднички. Весна.

Порядок такой — привозят пациента (в нашу смену это в основном были старики из подвалов после обстрелов, с обморожениями, пролежнями, осколочными или пулевыми ранениями). Они грязные, закутанные в несколько слоёв одежды, на ногах по пяти пар носков. В приёмном отделении мы с Антоном кладём их на носилки, носилки на каталку, спускаем во двор, грузим в старый УАЗ-буханку и везём в другой корпус на рентген. Антон обычно идёт туда пешком, а я сопровождаю пациента в машине и разговариваю или пою вместе с ним. Потом на лифте мы поднимаем каталку на второй этаж корпуса терапии, кладём пациента на стол для рентгена и, получив результат, везём обратно.

В приёмной врач принимает решение, куда направить поступившего (чаще всего это отделение хирургии), и мы отвозим его в ванную, раздеваем, снимаем грязные, жутко пахнущие тряпки, сажаем в ванну и моем стоя или сидя, если человек лежачий, или выборочно, если пролежни или раны позволяют (иначе — в оперблок, тут не до мытья). Вода стекает чёрная. Люди плачут, они не мылись по нескольку месяцев, или шутят вроде: «Ещё резиновый круг сюда», или умиляются: «Мы так с женой детей купали сорок лет назад», или стыдятся.

А потом мы поднимаем их на носилках на второй зтаж, в хирургию. Лифта нет. Тяжёлых приходится нести вчетвером, с лёгкими можно управиться в паре с Антоном.

Иногда до ванной мы возили пациентов в туалет по-большому, и старики кричали за дверью, ничего не выходило, или получалось выдавить только чёрные камешки с кровью. Это значит, потом надо будет ставить клизму.

Клавдия Захаровна — бывший главбух.

Она плакала на всё отделение, когда поступила: «Почему вы на меня кричите, я хорошая!

Вы же врачи, вы не имеете права на меня кричать!» Хотя никто, конечно, не то что не кричал, но и не говорил с ней. Как раз с ней я решил попробовать петь, потому что ничего другое не помогало, — и она сразу начинала петь со мной дуэтом, сильным народным голосом — про калину в поле у ручья, про золотые огни на улицах Саратова и заводскую проходную. Но только я останавливался взять воздуха, она сразу продолжала: «Я знаю начальство! Вылечите меня, они всем заплатят! Помогите мне! Не кричите на меня! У меня дочка в Италии! Она приедет, вывезет!» Но нет, не вывезла.

А вот Катюша, 63-летняя буфетчица с металлургического комбината, сидела не вставая в подвале два месяца. Да и вряд ли она могла встать, потому что весила килограмм под сто шестьдесят. Огромные ноги отекли и покрылись язвами, спина, поясница были в кровоточащих пролежнях.

Несли её вшестером, положили на койку, сняли тряпки, и тут же появился вопрос: как обработать спину и поясницу? На боку было не дотянуться. Придумали такое решение: взяли брезентовый ремень от военных носилок, обернули простынёй, просунули Катюше под мышки, сами встали на два стула, ремень провели по плечам, как грузчики, которые волокут рояль, и приподняли её, а третий поднимал сзади под спину. Наши девчонки обрабатывали пролежни. В дверь в этот момент зашёл МЧСовец из реанимации и, увидев эту картину, разинул рот и даже снял видео для науки: впервые с таким столкнулся.

— Ну вы, ребята, тут не скучаете!

А другие женщины — соседки по палате — в этот момент кричали на мужчину, который ковылял по коридору из перевязочной: «Куда это ты смотришь! Вот я палкой!» (я ещё подумал, не каждый даже за деньги согласится смотреть на такое, а особенно чувствовать запах).

С Катюшей и её соседками мы пели песни и обсуждали рецепты: как правильно варить борщ, окрошку и делать чебуреки. Они приглашали меня в гости, когда всё кончится, давали адрес. Я не взял. Потом всех вывезли в другой госпиталь. За ними никто не приехал.

Игорь, красивый мужчина лет семидесяти, прятался не в подвале, а дома. Он был относительно чистым, с длинными седыми волосами, усиками ниточкой, как у мафиозо, и с длинным ногтем на мизинце. На указательном — золотой перстень с прозрачным камнем. Шутил, это он говорил, когда мы его мыли, — мне ещё надувной круг надо. Когда я спросил, не музыкант ли он, — оскорбился. «Я — работяга! Я — люковой с „Азовстали"!»

На другой день ему стало хуже. Ввели катетеры, а он только стонал и бормотал еле слышно: «Девочки, я писать хочу…» Я ему отвечал: «Ну писай, писай, Игорь! У тебя ж катетер!» А он: «Я не могу…» И опять: «Меня тошнит… Я писать хочу, писать!» Когда ему делали гастроскопию, эндоскоп он глотать не мог от слабости. Я держал ему голову и лоток подо ртом, а врач вставлял и вставлял кишку, а она сворачивалась где-то в горле, так что снаружи был виден блуждающий огонёк. Но раз на десятый получилось — и врач безнадёжно покачал головой: Инна долечит. И показал мне окуляр — там пульсировали кровоточащие вены. Его отвезли в реанимацию, а утром — в морг.

Были дети — две девочки лет десяти в инфекционке. Я как мог их развлекал, читал наизусть басню про ворону и лисицу, они её не знали, но поняли, что лиса ворону обманула. Рассказали, как сидели в подвале, делали свечку из картошки, как сражались с крысами подушкой и увидели на пакете лик Богоматери.

Потом — рванули и бежали восемь километров до села. Уберегла Богоматерь. Окна их палаты выходили прямо на морг, и когда мы сгружали тела, девчонки махали мне рукой.

Был Санька — беспризорник лет семнадцати с лёгкой степенью слабоумия, который не хотел никуда уезжать. Он только ночевал в больнице, а днями шлялся по городу, помогал по магазинам, ему что-то подбрасывали. Как только он слышал фразы вроде «поехали в Донецк», «давай в интернат» и понимал, что дело пахнет жареным, то сразу включал дурачка, и становилось понятно, что убежит.

Вырос он в детдоме, сестрёнка умерла, когда ей был годик, а брат до сих пор в приюте.

Была ещё одна девочка с сильным психическим расстройством, без обеих ног. С ней удавалось немного поговорить, она односложно отвечала на вопросы. А когда никто на неё не смотрел, начинала громко тараторить, как ускоренная плёнка, на каком-то жутком наречии, из которого выскакивали камешками знакомые слова.

Врачи очень радовались гражданским травмам, казалось, мир снова возвращается. Был мальчик, который дома наступил на разбитый ста кан. В ступню ему вкололи лидокаин, а я его держал, пока зашивали: хорошая фиксация — половина выздоровления. Был весёлый пожилой дядька с длинной бородкой, которого забодала коза, и теперь его, как султана, возили на коляске три бабы, а он довольно посмеивался.

Люди были героями — героями любви, жертвенности. Хрупкая старушка сопровождала свою младшую сестру — от подвала, потом вместе с нами от приёмной и до морга.

Бойкий мужчина лет семидесяти два месяца ухаживал за своей раненой женой в подвале, вывез её из-под обстрела, на тележке, и сейчас не отходил от неё в больнице. К ним приехали дети, передали гостинцы и уехали: мол, отец справляется, нам самим сложно.

Ещё один крепкий дядька с ампутацией обеих ступней и пулевыми ранениями под ключицами. За ним ухаживала жена, сама спала в коридоре. Мы сбрили ему длинную бороду и по его просьбе оставили седые усы а-ля Шевченко. В итоге он к неудовольствию жены стал похож на деловитого кума из старых фильмов по Гоголю. Когда его нашли дочь и внуки, заплакали, бросились обнимать. А он даже глазом не моргнул: хорошо, что нашлись. Где вы были?

Бог, наверное, наградил меня за мою старательную бесполезность по сравнению с врачами, и я стал свидетелем, как женщина в ночи нашла в палате свою старушку маму; я сам её привёл, они обнимались и плакали вместе со мной, вместе её погрузили в «Таврию» и повезли домой.

Многие врачи, волонтёры, бросали свои дела, брали отпуск за свой счёт и ехали сюда через всю Россию, помогать и лечить. Лёша, молодой хирург из Москвы, жил в ординаторской целый месяц, не выходил из оперблока — заработал в ковидной красной зоне, где хорошо доплачивали, пришло время и потратить.

Ольга, главврач питерской больницы, приехала простой санитаркой. Пожилая худенькая Лиза прибыла из Донецка санитаркой по благословению батюшки, вставала затемно, молилась и шла ухаживать за самыми тяжёлыми и капризными больными. «Я здесь как в отпуске, девочки, — говорила она. — После бомбёжек тут так хорошо! Жаль, скоро домой надо». Ирина, успешная бизнесвумен из Ростова, красавица, создательница крупного производства железобетонных конструкций, с утра до вечера носилась по отделению в розовой хирургичке.

С ней мы расписали облезлые стены бывшего склада, куда нас поселили, видами приморских кофеен и пейзажами Лавкрафта. Света, медсестра столичного хосписа и начинающий иконописец, с которой всегда можно было пошутить и посмеяться. Без смеха там было тяжело.

Много там было добрых, самоотверженных, сильных.

Серёга, красивый высокий мужчина шестидесяти лет, выглядящий на сорок пять, посечённый осколками от уха до пятки, ждал сына. Вот-вот должен приехать. В больницу Серёгу ночевать не пускали, только раны обрабатывали и кормили, и он днём тусовался во дворе, а ночью спал на лавочке в коридоре. Потом, правда, дали ему койку, и он всеми правдами и неправдами не хотел уезжать: ждал сына. Но сын так и не приехал. Серёга оставил послание и уехал вместе со всеми.

У Ирины, брюнетки лет тридцати, муж закрыл собой дочку и погиб, сама она в ожогах и осколочных ранениях, длинные волосы слиплись и сплавились в огромный колтун, как чалму. Ирина просила светло-русую краску для волос: хочет вернуть свой привычный цвет. После пожара волосы почернели.

В Донецке после обстрелов собаки поседели.

Запах гниения живой плоти шибает в нос, но к нему быстро привыкаешь. А вот у трупов не так — потом долго ощущается, волоски в носу им пропахивают. И от одежды воняет, даже если ты в морг зашёл и вышел.

Ночью позвали помогать грузить тела военнослужащих, такие уже, двухнедельной давности. Один был в наручниках, у другого в карманах судмедэксперт нашёл две гранаты, одну без чеки.

Под конец смены доставили пожилую интеллигентную женщину — уже не работягу, а моего круга. Анастасия — руководитель детского танцевального кружка. Когда пошла за водой из подвала, машина военная зацепила за трос, её ударило по ногам, потеряла сознание. Старенькая свекровь осталась одна. Я нашёл потом на Ютубе видео — девчушки на новый год лихо танцуют в красивом светлом доме культуры, ёлка, Дед Мороз, вокруг суетятся дети с подарками, родители… Весёлая песенка, яркие костюмы…

В крайний вечер, перед выездом я пел в ординаторской хирургии. Дворовые песни, «ковыляй потихонечку», «калину в поле у ручья».

А вот на словах «мальчики опять надеются, что бой, последний бой, ждут они, когда приказ придёт домой» хирург закрыл лицо руками, да и мой голос задрожал. Врачи и сёстры стали вспоминать случаи, все, которые они помнили с 2014 года, и каждый погибший, каждый родственник, который выл над телом, словно находился перед ними. Концерт прервался.

А вообще этих историй, прошедших и будущих, не хватит, чтобы заполнить все книги мира.

Когда уезжали, подарили Инне в морг ещё коробку конфет. Она сказала нам: всё будет хорошо. Мы повторяли эту фразу всю дорогу назад.

Всё будет хорошо.

Использованные носилки около здания госпиталя Фото автора.

МРАЗИ

Александр Григоренко, военный

То, что я «мразь», я понял не сразу. Хотя гораздо важнее было признание этого со стороны других мразей. Хотя поначалу я был просто уродом. А вот долбоёбом, наверное, побыть так и не успел. Всё-таки прошлый опыт сказался, да и возраст. И всё же я Мразь. Именно так, с Большой буквы.

Фото из архива автора.

Сначала Президент объявил: «В соответствии со статьёй 51 части 7 Устава ООН, с санкции Совета Федерации России и во исполнение ратифицированных Федеральным Собранием 22 февраля сего года договоров о дружбе и взаимопомощи с Донецкой Народной Республикой и Луганской Народной Республикой мною принято решение о проведении специальной военной операции».

В тот же день я узнал у знакомого, можно ли попасть в Народную милицию ЛНР. Оказалось — нет, граница была перекрыта. Добровольцев тоже не набирали. Я узнал об этом, позвонив в военкомат. Как и многие другие, звонившие и приходившие в военкоматы в то время.

Затем было знаменитое «спасибо тем, кто приходит в военкоматы, но сами справимся» — от Президента. И лёгкое недоумение пополам с обидой. При этом мой знакомый в погонах написал мне: дескать, ты чего беспокоишься, мы за три недели справимся, а потом только контртеррористическая операция.

Но уже через три недели стало ясно, что тремя неделями не обойдёмся. Да и месяцами. Сначала мы завязли под Киевом и Черниговом, а потом вывели оттуда войска. Тогда же стала понятна и главная причина этого вывода: у нас тупо нет пехоты для таких масштабных операций. Но набор добровольцев так и не объявили.

Хотя необходимость их набора была очевидна всем, кто хоть немного понимает в армии и войне. Был, правда, фальстарт, когда Путин и Шойгу объявили о наборе добровольцев. Но оговорились, что речь про иностранцев. Речь эта опять обидела многих.

Но тем не менее тихой сапой через военкоматы набор добровольцев был объявлен. «Приходите. Набираем. Всё расскажем на месте», — ответил на мой телефонный звонок всё тот же женский голос.

И я пришёл, прошёл медкомиссию, профотбор и все необходимые процедуры. Причём врачи особо не смотрели на здоровье. Ни моя хромая нога, ни плохое зрение их не остановили. Ещё год назад я бы в армию не попал. А попал я именно в Российскую Армию, не в ополчение, в военкомате мне предложили краткосрочный контракт. Вообще, в армию не хотелось, но тут в случае моей смерти были бы хоть какие-то гарантии для жены.

Выбрал срок в четыре месяца. Потому что, во-первых, надеялся, что война закончится или затихнет, а во-вторых, я не доверяю государству и предпочитаю оформлять отношения с ним на своих условиях. Да и в сентябре у жены день рождения, и я обещал к дате вернуться. Ну, обе щал-то, конечно, обещал, но «все всё понимают»

Жена, видимо, уже с февраля понимала, что я могу поехать туда. И пыталась отговаривать. Дескать, ты как раз нашёл работу. Работу я действительно нашёл буквально перед отправкой на Донбасс. А не мог найти до этого по простой причине. Я был в «чёрных списках» у пермских властей. Но вовсе не потому, я был какой-то навальнист или антипутинист.

Скорее наоборот, я был вполне лояльный власти депутат от ЛДПР, просто честный и принципиальный. Ах, я-Депутат. Причём Депутатом я стал на Донбассе в 2014 году.

Такой позывной мне дали пацаны из-за того, что до этого я был помощником на общественных началах у одного регионального депутата. А вот депутатом Законодательного Собрания Пермского края я стал в 2016 году после возвращения с Донбасса. Как стал, так и перестал. Но это совсем другая история.

В общем, попал я, как и хотел, в мотострелковые войска, а точнее, в 228-й полк 90-й танковой дивизии. Почему хотел? Да потому, что в 2014-15 служил как раз в пехоте луганского ополчения. А в 2015 году даже проходил подготовку на полигонах НМ ЛНР именно в качестве мотострелка. Да и вообще, если честно, всегда уважал пехоту.

ППД[97] части был в Екатеринбурге, совсем рядом с родной Пермью. Перед тем как поехать в часть, я начал собирать вещи.

Надо сказать, что ещё в 2015 году после возвращения с Донбасса я положил под кровать свой рюкзак со снаряжением, хранил его там и потихоньку обновлял — на всякий случай. На тот, который и случился. Ибо уже тогда я был уверен: второй русско-украинской войны не избежать.

И вот я достал из-под кровати рюкзак и собрал по списку всё, что мне было необходимо. В том числе рюкзак, форму, наколенники, налокотники и пр. В последний момент решил не брать с собой «горку»[98] и смартфон, так как не был уверен, что ими разрешат пользоваться. Всё-таки российская армия, а не ополчение. Сразу скажу: был неправ. Армии пофиг, в чём ты воюешь, да и на смартфоны в общем-то пофиг.

На вокзал меня пришли провожать жена, мой тесть, два моих лучших друга. Как водится, выпили немного и попрощались. Жена впервые за прошедшие две недели заплакала. А потом, как рассказывал мой лучший друг, плакала ещё.

В части мы пробыли почти неделю. Жили в полупустой казарме батальона, где кроме нас были только срочники. Как водится, выпивали и много разговаривали. Среди нас было несколько человек, которые считали себя крутыми вояками и не стеснялись об этом говорить. Интересно, что после участия в реальном бою они вдруг перестали считать себя крутыми вояками и стали отказниками. Одного звали Николай. Он был из СОБРа и очень гордился этим, второй — Снайпер, как он говорил — из семьи военных и военный по жизни.

Я ночевал в одном ряду кроватей со спокойными и ровными пацанами. Маугли из Кургана, Прапор из Кудымкара, Лысый из Кунгура, Дэн из Перми, Кондрат из Екатеринбурга и пара других. Маугли и я были самыми опытными. Маугли служил до этого в армии и даже был в Сирии, а я, соответственно, имел ополченческий опыт. Мотивация у всех была разная. Кто-то пришёл из-за денег, кто-то испытать себя, кто-то, как я, чтобы отдать старые долги.

Из Ёбурга мы полетели самолётом до Липецка, потом на автобусе до лагеря нашего полка на границе. Ещё в Ёбурге нам выдали ВКПО[99], берцы, автоматы Калашникова и четыре магазина. ВКПО, если кто не знает, — это внесезонный комплект полевого обмундирования. То есть, попросту говоря, военная форма.

В лагере выдали ещё каски и армейские броники. Неплохие, кстати, броники. Единственный их минус — жгуты системы быстрого сброса. Если они не так переплетены, то всё… далее ненормативная лексика. Мне, кстати, как раз такой и достался, и я проходил в нём почти месяц.

Три дня мы проходили в лагере обучение. Нас сводили на стрельбы, научили, как правильно прятаться от мин, и немного погоняли по тактике. Совсем немного вроде, но на самом деле достаточно, как оказалось впоследствии. Тем более занятие проводил старший лейтенант Николай Пакулин — вернувшийся после ранения командир противотанкового взвода. Он отметился ещё под Черниговом, где наш полк воевал до отвода войск с севера Украины. Был ранен, получил боевую награду, а потом поехал на спецоперацию снова.

Границу мы пересекли на тентованном «Урале». Перед границей к нам выбегали школьники и дарили коробки с гуманитаркой и просто конфеты с шоколадками. После границы началось ралли по запылённым дорогам недавно освобождённой части ЛНР. По пути, в деревнях мы почти не встречали следов боёв, а жители приветственно махали нам. Первой остановкой на пути было Сватово. Там же мы впервые встретились с войной. Прямо на наших глазах привезли несколько «двухсотых» и «трёхсотых». Это были бойцы артиллерийской батареи, накрытой врагом. Мы помогли их сгрузить и перенести. Для большинства наших пацанов это были первые «трёхсотые» и «двухсотые».

После Сватова мы помчались на Пески[100]. Помчались на всей скорости, потому что дорога простреливалась врагом. Рёбра трещали только так, а пыль забилась, куда только возможно. В Песках у нас забрали семь из семнадцати человек. Это были водители и связисты.

Забрал их начальник штаба дивизии. Низенький, с лёгкой припухлостью полковник. Он построил нас, записал в книжку ФИО и ВУСы и распределил, кто остаётся на месте, а кто едет в полк. Узнав, что я воевал в ополчении, похвалил и назвал «ополчугой». Он же распорядился, чтобы нам выдали сухпайки. По три штуки на человека.

Переночевав в Песках, мы поехали в Рубцы, где стоял штаб полка. Сначала у нас забрали, а потом вернули военные билеты. После этого вышел командир полка и сказал приветственную речь. Получилось у него не очень, но как уж есть.

Штабные предупредили нас, что мы едем в Александровку, которая находится под постоянным обстрелом, поэтому, как только мы туда попадём, «нужно взять сухпайки в зубы и бежать до ближайшего подвала, где есть люди. А с подразделением разберётесь позже».

Поэтому перед отправкой мы разгрузили свои рюкзаки. Мне было проще. Я ещё в лагере оставил рюкзак, взяв с собой только то, что умещалось в мародёрке[101]. Кружку, бинокль, нож, фонарик и пару трусов с носками. Термобельё надел на себя.

Перед Александровкой мы заехали в Крымки, где должны были пересесть на БТР. И сразу же попали под обстрел. При этом мы с Маугли и Прапором, пока остальные прятались от мин, поучаствовали в разгрузке машины со снарядами. Ощущения были те ещё. Ты таскаешь ящики со снарядами, а рядом метрах в ста падают мины. И если хоть один осколок попадёт в машину или ящики… Лучше об этом даже не думать.

Там же, в Крымках, я поменял свой по-коцанный АКМ на новый АК-12[102] с подствольником. Получилось это случайно. Приехал начальник вооружения полка забирать «отказников» (тех, кто отказался от выполнения боевых задач или, проще говоря, струсил) и предложил нам забрать то из оружия, что нам было нужно. В итоге я забрал АК-12.

Не потому, что так уж хотел этот автомат, а потому, что у него подствольник, а отсоединить сразу у меня его не получилось.

В итоге просто поменял автомат на автомат. Тогда я впервые увидел растерянные и испуганные лица «отказников». Один из них (Селим) попросил меня под камеру сказать, что я забрал у него автомат. Я согласился — мне было всё равно.

Наконец, мы сели на БТР и помчали в Александровку. Я с Маугли и Медиком поехали сверху, места внутри всем не хватило, да и мы не сильно боялись.

На окраину Александровки мы въехали на полной скорости и, остановившись, сразу ста ли маскировать БТР. После этого, похватав пожитки, побежали к так называемому «коттеджу», где квартировали разведка и 2-я рота нашего батальона. И в этот момент я впервые почувствовал, что такое полная выкладка. Плюс жара, плюс бьющие где-то сзади мины. Плюс раненное в 2014 году колено. В общем, я начал умирать, ещё толком не повоевав.

В небе постоянно летали украинские беспи лотники, наводя мины даже по одиночным фигурам. Причём наводили очень точно. Секунд двадцать-тридцать — и на место, где ты только что стоял, падала мина. Всё это мне напомнило сон Джона Коннора из фильма «Терминатор-2», где он бежит от роботов по полю и в него стреляют из всего, что только может стрелять.

После коттеджа нас разделили на две труп пы. Одна заселилась в подвал, вторая в дом, где, как потом выяснилось, жил и командир нашей роты — Рига. И там я, наконец-то, смог отдохнуть после этого ралли по селу.

Но отдыхать долго не пришлось, через два дня мы пошли на зачистку оставшейся части Александровки. Перед атакой мы собрались ротой вместе с разведкой около большого раскидистого дуба недалеко от дома, где я ночевал. За дубом были вырыты окопы, куда мы все попрятались.

Я случайно оказался в окопе с какими-то незнакомыми пацанами. Их звали «Сулла», Никита, Тёма, Сеня, Игорь. В итоге на зачистку я пошёл в штурмовой группе с ними. Причём это была передовая группа. Впереди была только разведка.

Затем отбили атаку украинской ДРГ, пожили в селе пару дней, а затем и вовсе покинули Александровку. И закончилась наша «спокойная» жизнь.

Но перед этим я успел поспать на нормаль ной кровати. Произошло это на зачищенной нами перед этим территории, где мы нашли брошенный и не разбитый минами дом. Там же мы и пожарили шашлыки. Мы — это третий взвод нашей роты. Те самые пацаны, с которыми я ходил на зачистку. И с которыми я так и остался.

Справа Сулла. Фото из архива автора.

Не буду говорить, где мы достали мясо, сами догадаетесь. Ещё я почитал найденную в том доме книгу. Есть и на войне свои радости.

Как я выше сказал, после Александровки наша «спокойная» жизнь закончилась. После ночёвки в Рубцах (где к нам добавили ещё добровольцев) наша третья рота штурмовала село Новосёловка. «План-буран», как говорил наш командир отделения сержант Сулуянов (он же Сулла), состоял в том, чтобы прямо на БТРах въехать на улицу, высадиться, зачистить её и занять улицу, следующую за ней. Первую часть плана мы выполнили без проблем. Ну, если не считать подбитого из ПТУРа танка. А вот дальше начались сложности.

Началось с того, что мы пропустили одну улицу и зашли на другую, на перекрёсток трёх улиц. И попали аккурат под перекрёстный огонь вражеского БТР и тяжёлого пулемёта.

Итог — один подбитый БТР и несколько «трёхсотых». Это только в первые две-три минуты боя.

Затем затупили водители двух БТРов, которые не могли понять, куда им встать. А связь, как всегда, не работала. В итоге я вручную шёл рядом с БТРами и в открытый люк кричал, куда им ехать. И делал это прямо под угрозой укропского пулемёта, идя по перекрёстку. В итоге с перекрёстка мы отступили, потеряв один БТР и 13 человек «трёхсотыми».

Вечером я заселился в дом с ещё десятью пацанами. В основном добровольцами первой и второй волны. Мы долго спорили, как охранять дом. Я предложил самый простой вариант. Заселяемся в подвал, дежурим по очереди. Остальные спят. Главное, нужно беречься от мин и минимизировать присутствие на улице. Морячок и Снайпер же предлагали оборудовать аж две позиции с пулемётом. В итоге я так и не переночевал там. Меня из того дома забрал Сулла и отвёл к моему отделению.

Этим он, скорее всего, спас мне жизнь.

Морячок (неплохой пацан был и смелый) в ту ночь погиб при попадании мины. С ним как раз должен был дежурить я. И попала мина в него прямо во дворе, на позиции, которую установил Снайпер. Сам же Снайпер на следующее утро стал «отказником». Как и Колян. Вот такие у нас бывают профессиональные военные.

На следующий день мы снова пошли в атаку. Уже на другую улицу, которая должна была вывести в тыл противнику. Шли цепочкой, за нами — техника. В итоге под обстрелом укров дошли до конца улицы, и она оказалась тупиковой. Карта наврала. Пришлось уходить.

На обратном пути один из БТРов попал в яму. Вытащить его не получилось, пришлось сжечь самим из РПГ-7. Обидно было.

На третий день мы пошли снова в бой. Впереди шла разведка, затем группа бойцов нашего взвода во главе с Суллой и наконец все остальные. Я шёл вторым после Суллы. Затем шёл Никита, Ким с гранатомётом и Бурят. К тому времени укропы отступили из посёлка, и мы без проблем заняли его вместе с бойцами 15-й бригады.

Ночевали в одном из домов. Все соседи радовались нашему прибытию. Мы поделились с ними тушёнкой и хлебом. Особенно радовался помощи шестнадцатилетний пацан, живший со своей матерью и сестрой. Он несколько раз ходил к нам в гости. На следующее утро его прямо на улице накрыло осколком. Срезало половину лица, и остатки мозгов остались на заборе. И на его матери, которая стояла рядом. Местные говорили, что у укропских миномётчиков был корректировщик в селе. И он целенаправленно наводил огонь по домам соседей — мстил им.

Утром следующего дня мы погрузились и уехали в Коровий Яр, который стал нашей оперативной базой на несколько месяцев. Название говорящее, место не очень приятное. Сухое, с плохой водой. Но зато оно практически не обстреливалось.

После Коровьего Яра мы штурмовали Дробышево, которое находилось между Новосёловкой и Красным Лиманом. Сначала колонной проехали несколько километров, сидя внутри БТРов. По дороге ведущий танк замотался гуслей в подорванной линии электропередач. Это задержало нас на пару часов. Танк так и не вытащили, пришлось ждать другой. Двинулись дальше, высадились у самого Дробышева и заняли большую теплицу.

Её тут же накрыло «Градами» и артиллерией. Сильно накрыло. Спасли нас выкопанные укропами же окопы. Затем наша арта подавила укропскую, и мы снова пошли вперёд. Быстро проскочили через кладбище и вышли к передовой улице. Там нас обстреляли двое затерявшихся тербатовцев, но они убежали, а мы подобрали потом три брошенных ими рюкзака. С одним из них я проходил три месяца и увёз домой.

Ночевали мы в доме украинского полковника — командира поста под Бахмутом. В нём оказалось немало снаряжения, которое мы поделили. Мне досталась укропская военная флисовая кофта, которая согревала меня долгими вечерами и ночами. А ещё у полковника оказалась жена — умелая хозяйка. Её консервация была выше всяких похвал. В общем, вечер был хороший. Я раздобыл бутылку бурбона и вместе с пацанами решил выпить по 50 грамм. Бурбон я иногда пил дома по вечерам. Хотел и тут. Но не получилось, нас резко подняли, и мы на броне поехали помогать зампотеху — вытаскивать всё тот же танк. Так что бутылка так и осталась нераспитой ещё долго. Зато днём мы постирали свою форму, вымылись прямо во дворе сами и как следует всё просушили. Погода была хорошей.

Кстати, перед Дробышевом к нашему отделению присоединился Акула. Раньше он служил в обозе. К нам решил перебраться из-за друга Артёма, который был в нашем взводе командиром отделения. Акула (тоже сержант) был высокий, крупный и так же, как я, громкий парень. Он легко вписался в нашу компанию.

Кстати, именно он первый придумал называть нас «мразями». Сначала он так называл только Тёму, а потом как-то так сложилось, что «мразями» у нас в роте стали называть самих «отбитых» бойцов. В смысле — тех, кто всегда идёт впереди штурмовой группы и не боится укропов.

К тому времени у нас появились и свои традиции. Одна из них — совместные застолья, во время которых Сулла снимал коллективное видео, в котором рассказывал о прошедшем дне, а мы все говорили несколько фраз о своих впечатлениях.

Следующим утром мы снова уехали в Дробы-шево. Впереди нас ждал Красный Лиман. Тот самый, который потом сдали части Западного военного округа. Но брали его части Центрального округа, в том числе наш 228-й полк. Причём перед взятием Лиман практически окружили, оставив небольшую лазейку для отступления укропов. Не уверен, но думаю, это было сделано намеренно. Командование стремилось занимать населённые пункты, сберегая при этом людей.

Схема атаки была такой же, как в Дробышеве. Колонна БТР, во главе которой идёт несколько танков, идёт по дороге в сторону Лимана.

По дороге мы внимательно смотрим по сторонам в зелёнку, а по приезде спешиваемся. Дальше начинает работать пехота. Заходит на улицу, прячется от обстрела в ближайшем подвале. Затем снова бросок и снова подвал. Если встречали сопротивление, подтягивали технику, и так до конца обозначенной нашему подразделению точке. Всё это время наши подразделения были на связи с командованием батальона и полка. Через них же, если что, вызывали артиллерию.

Для связи, кстати, использовали армейские «Азарты» (довольно неплохая, хоть и тяжеловатая рация) и китайские «Баофенги». Последние использовали для связи внутри подразделения.

Так мы заняли три больших улицы в Красном Лимане. Соседями у нас были 15-я и 30-я бригады. К вечеру бои затихли, и мы заночевали в здании церкви пятидесятников (в России, кстати, признана экстремистской). В церкви оказалось много немецких консервов и укропских немецких пайков. Часть мы раздали местным, частью поужинали. Здесь я впервые вышел на связь с женой. Оказалось, что на верхних этажах кирхи ловил украинский мобильный интернет. V меня смартфона не было, но я вышел на связь через Телеграм Никиты. Было очень радостно. До этого мои родные не знали обо мне целый месяц.

После собственно Лимана мы переместились сначала в дачный посёлок неподалёку, потом, когда нас сменила Росгвардия, снова уехали в Коровий Яр. Началась подготовка к захвату Яровой и Святогорска. Для взятия Яровой нам пришлось пройти семь километров по лесу.

Это было очень тяжело из-за брони и оружия. Измотались все, и молодые, и старые.

Но мы справились и под миномётным обстрелом вошли в Яровую. Укропы нас не ожидали и смотались, взорвав перед этим плотину пруда. Местные в нём тут же принялись собирать рыбу. Проход через лес же оказался хорошей тактической уловкой. Пока другое подразделение атаковало вдоль трассы, мы вышли к другому концу села. Вокруг села был, кстати, один из немногих на Донбассе сосновых лесов. Красивее я встречал только возле Северска.

В Яровой мы отдыхали три дня. Спали, ели, общались. Ели не только сухпаи, но и шашлыки. Благо в селе нашлось несколько брошенных хозяевами баранов. Все эти три дня по нам била артиллерия укропов со стороны знаменитого Святогорского монастыря. Он находился на высокой горе, откуда были видны все окрестности. В свою очередь, наша арта била по этой горе, стараясь не задеть сам монастырь. Укропы попали осколками по трём БТРам и потом даже выложили видео этого, снятое с беспилотников. При этом на том видео видно, как Серёга из Кировска выскакивает из БТР прямо перед обстрелом. Было это рядом с нашим домом. БТР, кстати, потом отремонтировали.

На Святогорск мы наступали сначала пешим порядком по той же схеме, по которой брали Яровую. Несколько штурмовых групп шли через лес, в котором было несколько баз отдыха. 239-й танковый полк в это время наступал по дороге. В итоге уже на выходе к центру города мы натолкнулись на окопы противника. Во главе первой группы шёл старший лейтенант Пакулин. Они вышли на поляну и оказались в огневом мешке. Мы пытались вытащить его группу часа два и смогли это сделать.

Но сам Пакулин и ещё один боец погибли!

Жаль его было очень. Отличный офицер был.

Вначале я занял огневую позицию и от угла дома вёл огонь по противнику. Как потом оказалось, до центра города от того дома было всего 100 метров. Там я и ещё несколько пацанов провели почти час, пока другие группы пытались вытащить Пакулина.

Во время боя Гил (командир приданного нам подразделения) из состава второй роты по рации командовал танком, нацеливая его по снайперу. Гил — классный пацан. Мы с ним часто спорили на идеологические темы. Он был левым, я правый. Но общего было много, и мы с ним подружились. А что касается наших разногласий, то на Донбассе они стали неактуальными. Левое и Правое слились в Русское, синтезируя историю с помощью автомата Калашникова. Недаром на левой руке я носил красный шеврон «Отважных» (войск ЦВО), на левой — имперку.

В ходе огневого боя мне пришлось перевязывать нескольких раненых. Первым из них оказался молодой пацан, которому попало в руку.

Он всё просил у нас нашатыря, но держался храбро. Потом я отвёл Малыша в дом, где медики перевязывали раненых, и там помог перевязать ещё двоих. Раненых вывезли подошедшие танки. Сами же мы в итоге отступили в центр леса на одну из баз, где в то время стояла наша техника.

Но уже через два часа, чуть передохнув, мы пошли в атаку на БТРах. Не сразу, но мы зашли в Святогорск. Город обстреливался со стороны горы. Сама гора была видна с улицы, и пока мы по ней двигались, по нам били сразу из нескольких миномётов и установок «Град». Это, пожалуй, было самое мощное моё впечатление со времён Александровки.

Двигаясь по улице в поисках подвала, мы натолкнулись на хоспис с немногими больными и персоналом из нескольких женщин.

Мы помогли им спустить неходячих больных в подвал и ушли дальше.

Наконец мы нашли недостроенный госпиталь с большим подвалом, в котором вся наша рота и переночевала. Ночью по госпиталю несколько раз била арта. Но подвал выдержал, спасибо строителям.

Утром мы с разведкой пошли зачищать город. Перед этим небольшой группой дошли до места, где погиб Пакулин, и забрали брошенное при отходе оружие.

Затем двинулись по улицам под постоянным обстрелом укров. По дороге пришлось разминировать улицы от противотанковых мин. Кое-где встречались и знаменитые «лепестки». А по школе укропы вообще ударили снарядами со шрапнелью.

На краю нашей зоны ответственности оказалась администрация города, где мы торжественно сожгли украинский флаг и выпили с местными мужиками по стопке самогона. Так мы взяли Святогорск. Честно говоря, покидали мы его с облегчением. Этот город дался нам нелегко.

После боя мы впервые столкнулись с массовым отказничеством. Причём задним числом. Оказалось, что несколько человек из взвода противотанкистов отказались идти на Святогорск.

Нам это было дико и странно. Как можно было отказаться от выполнения приказа. Ты ведь сам пришёл в армию и контракт подписал. Тебя никто не заставлял. Впрочем, впоследствии эта практика стала более массовой — везде кроме нашей роты. В нашей роте стать отказником было запад-ло. Такой человек для нас делался парией. И это работало — все отказники нашей роты всегда забирали свои заявления. Среди них был и Селим, тот самый, у которого я забрал автомат. После его возвращения автомат я ему вернул. Сам Селим же вскоре был ранен и уехал домой.

После Святогорска нас вывели в Кировск, откуда Сулла, Никита и Акула уехали в отпуска. Это были первые за время спецоперации отпуска, и ребята были очень рады. После Кировска нас перебросили под Луганск. Помню, как весь путь до Луганска я ощущал в груди волнение, а когда мы подъехали к Счастью, на глазах появились слёзы. Это были места, где мы воевали в 2014-15 годах. Это были места, где погибли мои товарищи. Среди них мой земляк и командир Мангуст (Александр Стефановский).

Никто не забыт, и ничто не забыто.

Жили мы под Луганском прямо в лесу, используя для ночёвок палатки и спальники. Зато появилась возможность съездить в город, где мы, во-первых, купили себе симки, а во-вторых, слегка гульнули. Я с Никитой сходил в ресторан, где заказал себе одно из любимых блюд — котлету по-киевски с пюре. Наслаждение. Ещё купил себе книгу Твардовского «Василий Тёркин». Книга о Великой Отечественной не потеряла актуальность до сих пор.

После Луганска нас перебросили в Тошковку около Кировска в ЛНР, а оттуда мы уже пошли в наступление на Волчеяровку (пригород Лисичанска). Сложность этого штурма состояла в том, что Волчеяровка была разделена на две части небольшой речушкой, и её необходимо было форсировать. К тому же Волчеяровка находилась в котловине, что осложняло оборону после захвата. Зато после её взятия у укров оставался только один, и то простреливаемый, путь отступлению. К тому же с Волчеяровки открывался прямой путь на стратегически важный Лисичанский НПЗ, расположенный между Лисичанском и Северском.

С утра мы выехали колонной в сторону Волчеяровки. На этот раз, кроме взвода первой роты, с нами пошла и вторая рота во главе с «Кировым». Впереди, как всегда, шли танки с тралами. С первого раза мы не прорвались. Танк попал на мину, и нас ещё обстреляли. Пришлось отступить, при этом один из БТРов свернул не туда и был сожжён врагом.

Потом мы, костеря начальство за странно намеченный маршрут, поменяли его и двинулись на Волчеяровку по проложенному 80-м танковым полком пути. Пройдя через уже занятую войсками часть Волчеяровки, мы спешились и переправились через речку. Крыли нас знатно. И «Градами», и миномётами.

Били как раз с Лисичанского НПЗ. Но мы всё же закрепились, переночевали, а наутро начали зачистку Волчеяровки. Правда, до этого ранило Гила и ещё пацана из первой роты.

Утром ротный направил несколько ребят за БТРами. В итоге никто из них не вернулся. Троих из них ранило. Их погрузили в БТР, с ними села ещё пара парней, и они пропали. Как оказалось, они поехали в сторону укропов из-за того, что водитель не знал дорогу.

В итоге погиб водитель из второй роты, командир отделения Абхаз и Дима (пацан из Гайн).

Ещё трое человек смогли выйти. Один из них, раненый парень из Перми Юра, выполз на третий день. Погибшего Диму было очень жалко. Это был очень общительный и добрый парень. И хороший солдат. Вышли также пацаны, которых подбили по дороге на Волчеяровку. Среди них был и Лысый, с которым я познакомился ещё в Ёбурге.

Зачистку нашего участка Волчеяровки мы провели за день. При этом по факту в ней принимало участие всего пять человек — все, кто остались. Вторая рота должна была зачистить ещё вечером школу, и Рига послал меня найти там Кирова. Кирова я не нашёл, но зато нашёл множество ништяков (спальники, сухпаи, консервы и пр.). Киров же сам явился в 11 часов к Риге и сказал, что они типа пойдут чистить школу. Рига с хохотом показал на меня и сказал: «Он всё зачистил».

В Волчеяровке мы вообще хорошо разжились в плане снаряжения. Нашли «мавик», несколько рюкзаков, телефоны, банки, форму и множество пайков. Я себе нашёл тактический пояс и небольшой рюкзак («сухарку»), о котором мечтал с первого дня участия в спецоперации.

После Волчеяровки мы должны были наступать на Лисичанск. Но в последний момент нас не повели туда. Объяснили, что, дескать, какому-то генералу нужен был орден, вот его подразделение и будет его брать вместо нас. Было обидно, тем более Лисичанск в итоге взяли без боя.

Нас же сначала опять перебросили в Луганск, где я, наконец-то, встретился со своим другом Поваром. Мы знакомы с ним с 2014.

Сам он из Москвы, но с 2014 в Народной милиции. Сначала был старшиной нашей третьей роты, затем начальником связи батальона.

Во время спецоперации был ранен в шею и руку. Женат был на местной девушке Снежане.

Она в 2015 году была у нас в роте секретарём. Там они и познакомились. Очень был рад встрече с Поваром и Снежкой.

Уже из Луганска нас перебросили под Северск. Сначала нас разместили в деревне Ма-лорязанцево недалеко от НПЗ. Там мы пробыли дня два, после чего нас перебросили на сам НПЗ. Поскольку после Волчеяровки у нашей роты не осталось техники, да и от роты осталось 14 человек, то нам отдали БТР-70 связистов.

За место в этом БТР и соответственно в штурмовой группе сразу началась борьба. Это кажется странным для гражданских, но борьба шла именно за то, чтобы идти в бой, а не за то, чтобы остаться. Меня Сулла даже пару раз оставлял в тылу из-за возраста, но я всё равно пролезал в штурмовую группу.

К тому времени окончательно сформировалась своеобразная иерархия нашей роты.

Самые отмороженные, но не обязательно воевавшие дольше всех бойцы были «Мразями».

Мы всегда шли в штурмовой группе, мы всегда шли впереди всех, мы не боялись врага.

За нами были «Уроды». Это те, кто пока не обладал необходимым опытом и был не настолько храбр, чтобы идти в передовой группе.

Но это были всё равно нормальные пацаны.

«Долбоёбы». Это те, кто только пришёл и не успел показать своей храбрости и военной выучки, или же те, кто оказался не очень храбрым и занимался хозяйством. Причём не сказать, что это было оскорбительно. Мне кажется, даже быть «долбоёбом» в нашей роте было честью. Потому что, если надо, в третьей роте в бой шли все.

Нашей задачей было прорваться к селу Верхнекаменка, где плотно окопались укры. Прорываться предстояло через зелёнку, и это было главной проблемой. До сих пор наш батальон опыта боевых действий в лесу почти не имел.

В первый день штурма наша колонна не смогла пробиться через завалы, устроенные украми. Плюс подорвался танк и БТР разведки. Пришлось отступать. Наш же БТР сломался на середине пути, и мы добирались пешком. После этого в атаку ушла 2-я и 1-я роты во главе с Кировым и Тайгой. У них ещё оставалась техника. Всего они ходили в атаку три раза. В последней атаке погиб Тайга — молодой и горячий офицер. После этого часть бойцов отказалась идти дальше. Но наша рота не отказывалась, и об этом знало командование.

Из-за того, что в нашем батальоне людей и техники практически не осталось, было принято решение бросить в бой резервы — седьмую роту третьего батальона. До этого они проходили полуторамесячную подготовку сначала в Екатеринбурге, а потом под Луганском. Их учили стрелять, наступать вместе с техникой и т. д. Но они были совсем не обстреляны.

А их командиры не имели опыта боевых действий. И это оказалось критичным.

Сначала командиры батальона прошляпили «Тигр» с разведкой, который должен был их вести к цели. Затем заблудились по дороге к цели, вернулись в село Золотарёвка и встали там на перекрёстке. И тут-то началось. Укропы накрыли их «Градами» и миномётами. Часть людей и БТРов накрыли в ангаре, куда они заехали. Из тех, кто там был, почти никто не выжил. Остальные вылезли из БТРов и бросились бегать по улице, где их секло осколками. БТРы стали беспорядочно уезжать, иногда забывая товарищей.

Мы видели это собственными глазами, так как ехали на взятом взаймы БТРе в хвосте этой колонны. Мы, в отличие от 3-го бата, сразу откатились назад и спрятались в зелёнке и из БТРа, естественно, не вылезали. Сказался опыт. Неопытные же ребята гибли под минами.

После того как обстрел закончился, мы помогли погрузить раненых и убитых в МТЛБ медиков и вернулись на НПЗ. Только там выяснилось, что часть раненых и двухсотых осталась в Золотарёвке. Третий бат за ними ехать отказался. В итоге поехали мы на своём БТР, плюс МТЛБ медиков. Но дойти до ангара не смогли. Он был под плотным миномётным огнём. Зато забрали брошенных своими же живых бойцов.

На следующее утро третий бат всё же забрал своих «двухсотых». Живых там уже не осталось. Мы же начали готовиться к новому штурму.

На этот раз остатки нашего второго бата послали вместе с группой спецназа ГРУ на захват опорников в лесу возле всё той же Верхнекаменки. Но не на БТРах, а пешком по зелёнке. Три километра до опорников мы двигались через кусты и овраги. Было очень тяжело. В итоге мы подобрались к самому опорнику, но штурмовать сразу не решились. Впереди было открытое поле, а в опорнике, как показал беспилотник, сидели укры с тяжёлыми пулемётами. Нас же было мало для такого штурма.

В итоге мы переночевали в лесу.

Утром на наводке ГРУшников наша арта нанесла удар по опорникам, и мы снова двинулись через зелёнку. Сначала к опорнику вышли ГРУшники и наша разведка (там был Маугли). Оказалось, окопы были брошены. Затем зашли мы и закрепились там. Часть наших и ГРУшники ещё немного покошмарили укров в зелёнке, дойдя почти до Верхнекаменки, а потом вернулись к нам.

После этого мы два дня ждали, пока подойдут на смену нам «Барсы». «Барсы», кто не знает, — это добровольцы из России, которые в основном использовались для обороны. Ждали без еды и воды, потому что БТРы не могли подъехать к нам. Единственный БТР, у которого это получилось, вывез раненых.

Ещё подъезжали танки, которые кошмарили укропов. Но им было не до нас. Подскочил, сделал несколько выстрелов и отступил.

В итоге к тому времени, когда не спеша, но нагруженные водой и припасами «Барсы» подошли к нам, мы чуть не падали в обморок от обезвоживания и жары. Выпив у «Барсов» чуть ли не половину их запасов воды, под обстрелом миномёта, бросились снова через лес.

За эту задачу нас в очередной раз представили к награде. Теперь я сам готовил списки на награждение. Там был Сулла, Акула, Серёга, Тихий, Медик и я. К тому времени я стал неофициальным замполитом нашей роты. Держал списки личного состава, составлял наградные списки и т. д.

На следующий день мы вместе с разведкой и двумя парнями из первой роты поехали забирать тела Тайги и других пацанов. Почти неделю до этого их не могли вытащить. Подбитые БТРы с их телами так и стояли в поле между нашими позициями и позициями укропов. Тела, точнее — то, что они них осталось, мы забрали без потерь за счёт скрытности. Хотя идти по открытому полю вместе с Акулой и парнем из разведки было стрёмно. Мы прикрывали разведку, которая и забирала тела.

Теперь планировалась атака южнее Верхнекаменки сразу несколькими штурмовыми группами. Одну составлял вернувшийся из Карабаха батальон, вторую — наш батальон во главе с вернувшимся из отпуска Ригой.

Мы должны были двигаться вдоль двух лесополос, занимая все указанные на карте точки. За нами должен был идти третий бат и закрепляться там. Но в итоге «план-буран», как часто это бывает, не сработал. Второй бат первый раз попал под обстрел и, побросав АГС и двухсотых, бежал мимо нас. Мы продолжили наступление, вышли к точке 3.9 и заняли её.

Параллельно вернувшийся второй бат вместе с частью третьего стал наступать по другой лесополосе. Но ни у нас, ни у них особо не получилось. Укропы закрепились на перекрёстке, и все наши попытки атаковать его закончились ничем. Атаковали и танками, и БМП, и пехотой. Даже арта не могла накрыть хорошо укреплённый перекрёсток. В итоге укропы сами накрыли наши окопы. Сначала они обработали свои старые окопы, а потом, нащупав, где мы, двинулись в нашу сторону.

Я в это время сидел в окопе один, после того, как мои соседи после первых миномётных ударов побежали вперёд вдоль линии окопов.

Зря они это сделали, в другом окопе миной накрыло именно их. Одного «задвухсотило» сразу, у второго оторвало руку. Ещё ранило в шею парня из нашей роты-Медика. Большинство бойцов бросилось бежать по лесополосе. Часть из них была ранена и контужена. Среди них были Сулла и Акула. Я сначала побежал за своими, но потом остановил часть из них (не раненых и контуженых), и мы с ними пошли забирать раненых. Перебинтовав одного парня, мы погрузили его на носилки и понесли. Медик, несмотря на тяжёлое ранение, пошёл сам. Молодец, мужик.

По пути мы встретили разведку, которая вышла нас встречать. Тогда вместе с разведкой я пошёл забирать «двухсотых». Два тела мы тащили до темноты, потому что тащить их пришлось через два оврага. К моменту, когда мы вышли к медицинской МТЛБ, я увидел там контуженого Маугли. Он был вне себя и звал Друида — одного из командиров разведки. Друид попросил меня доехать с Маугли до НПЗ. Всю дорогу до НПЗ Маугли звал Друида и вообще был вне себя.

Отдав Маугли, я решил переночевать на заводе. Сначала пошёл спать в здание, где мы ночевали перед штурмом, то там не оказалось наших.

Но зато там были медики 30-й бригады, уложившие меня и Джагу (пацана из нашей роты) спать и давшие нам пива. Наутро мы с Джагой сели на БМП третьей роты и доехали до наших.

К тому времени мы отошли за вторую линию за овраги. Причём там осталась только наша третья рота, все остальные были или «трёхсотыми», или отказались воевать дальше. Мы к тому времени были настолько морально и физически подавлены, что понимали: пойди мы дальше — уже не вернёмся. Кто-то наступит на «лепесток», кто-то не услышит мину и т. д. Но тем не менее мы были готовы выполнить приказ. Потому что третья рота никогда не отказывается от задач.

Видимо, почувствовав это, Рига приказал нам оставаться на второй линии, быть в резерве и помогать вытаскивать раненых, если что.

Ему же передали сводный отряд из разных батальонов и полков. И он ещё три дня пытался штурмовать перекрёсток, пока нас не вывели. За эти дни мы вытащили с поля боя несколько раненых.

А Никита и сам был ранен. Его накрыло кассетным боеприпасом, пока мы перебегали дорогу.

Вывели нас под Ровеньки, где мы ещё неделю провели в зелёнке. Часть из нас должна была отправиться под Марьинку, часть (в том числе и я) домой в связи с окончанием срока контракта. Со мной были такие же добровольцы — Егор из Перми и Серёга из Кирова.

Не могу передать всех ощущений, которые я испытывал после пересечения границы. Я был уставший, вымотанный и в то же время радостный. Я нисколько не сожалел, что поехал на войну. Даже гордился этим.

Я тогда не собирался больше возвращаться в армию. В планах было или найти работу на госслужбе либо в образовании в Перми, или же переехать на освобождённые территории и работать там, помогая восстанавливать Новороссию.

Но планам моим было не суждено сбыться. Через две недели мы отступили из Харьковской области и потеряли Лиман, Святогорск, Дробышев о. Практически всё, что мы четыре месяца освобождали. А это значит, что дома мне придётся побыть не так уж долго. Я ведь «Мразь». А такие, как я, не отступают и не сдаются.

КАК Я ПОГИБ ПОД БАХМУТОМ

Позывной Гост, вагнеровец

Приказ 227

Звякнул замок решётки автозака.

— На выход!

Знакомый с детства запах аэродрома.

Ил-76 с открытой рампой.

Зэки дружно и организованно располагаются внутри борта. Лётчики просят не курить в полёте.

Переодетые в УФСИНовцев военные раздают воду и конфеты.

Настоящий полковник управы желает удачи.

В ответ получает тишину.

Летим молча, большинство спит.

Тема одна:

В автозаки больше не сядем.

На верхнем ярусе черноходы с Кировского строгача.

Мы, БСники, бывшие сотрудники, внизу. Аэродром, посадка, автобусы. Конвоя нет. Автобусы.

В ангаре аэродрома подписываем контракт, получаем форму и снаряжение.

Фото Дмитрия Плотникова.

Всё старое летит в кучу мусора у ангара. Через несколько часов дороги пересекли границу и прибыли в лагерь, учебный.

Краткое вступительное слово убедительного мужчины с позывным Полковник.

Дезертирство — раз, алкоголь или наркотики — два, насилие или мародёрство — три.

За это расстрел.

И основное:

Приказ Сталина за номером 227 «Ни шагу назад!» никто не отменял.

Остальное по ходу.

— Добро пожаловать.

Заброшенный пионерский лагерь, бывшая птицефабрика.

Занятия, учёбы, стрельбы.

Работа двоек, троек, четвёрок, шестёрок, восьмёрок.

Окопы, штурмы, медицина, эвакуация, маскировка, зачистка зданий.

Главное — выполнение боевой задачи.

Эти слова я слышал и слушал каждый день.

На складе пионерлагеря, ночью, при свете фонарей, я получил автомат со словами: «Поздравляю со вступлением!»

Нет.

Добро пожаловать в ЧВК «Вагнер»!

Я ответил: «Не подведу!»

За три недели мне предстояло освоить так тику штурмовика, понять и научиться брать с боем окопы и укрепы противника, стать штурмовиком, стать «Вагнером».

Я попал во второй взвод первого штурмового отряда.

Наш отряд имел задачу взять дорогу Бахмут-Соледар в начале операции «Бахмутская мясорубка»

Отряд медленно продвигался по полям под Бахмутом, продавливая оборону противника.

Мы прибыли в пополнение номерных взводов отряда перед решающим ударом по направлению на Бахмут.

Учёба закончилась.

Пункт временной дислокации в районе Попасной.

Получаем патроны, остатки снаряжения, промедол.

Пара дней отдыха.

Мёд, виноград, орехи, плов из тушёнки.

ПВД

На ПВД человек пятьдесят — резерв взвода, пополнение.

В основном К-шники. Плюс команда старшины, четыре человека.

В одном из домов человек пятнадцать стариков-черноходов пытаются шатнуть режим.

Такой мини-бунт под лозунгом «Мы присягу не принимали».

Вместе со старшиной, А-шниками и сознательными ребятами участвовал в его бескровном подавлении.

Получаю характеристику: «жёсткий» и «толковый».

На следующий день в составе пяти бойцов отправляюсь на передовую.

На рассвете 8 октября 2022 года выхожу на позиции.

Километра три-четыре пешком — и я на опорнике Плюмбума. Прибыл на замену раненного вчера бойца.

На позиции трое: Плюмбум, Краткий и Дентри. Ещё один, Талица, на сутки ушёл на ротацию помыться, постричься.

На этой позиции я пробыл без особых приключений 4 дня. За это время погиб Дентри. Ночью он сменил меня на фишке. На позицию прилетел одиночный снаряд, мина-полька беззвучная Дентри осколок попал за ухо.

Он был ещё жив, когда мы тащили его по ночному сырому оврагу.

Он умер уже в больнице через пару дней, не приходя в сознание. Эту новость я узнал через неделю, встретив Краткого.

— Дентри «200», — сухо сказал он, пожав мне руку.

— Теперь я понял, почему ты Краткий, — ответил я.

Бахмутская мясорубка

Как написано на моей медали, «Бахмутская мясорубка» началась 8 октября.

Позиция Плюмбума была четвёртая от передка, метрах в 400 от нуля, от нейтральной полосы. Впереди нас были позиции Паромщика и Крепыша. На самом передке стояла группа Турка.

12 октября, на четвёртый день своего пребывания на войне, я оказался в ней.

Турок, Берканит, Дарбука, Электрик, Чита, ещё один трус, раньше служивший срочку в моём 119-м полку, и я.

Впереди был противник.

Нашей задачей было держать позицию и ждать команды на продвижение вперёд.

По правому берегу водохранилища шириной 50 метров уже штурмовала группа Ойтала, медленно выбивая противника с заранее подготовленных рубежей.

Чтобы не попадать под фланговой огонь Ойтала, противник без боя оставил позиции перед нами, и первое продвижение нашей группы шло без стрелкового боя. Противник огрызался огнём из миномётов и артиллерии. Его пехота спешно отходила, чтобы не быть отрезанной на левом берегу.

За несколько дней мы освободили обширный участок местности, пройдя около полутора километров. Прошли дамбу водохранилища и выровняли фронт по сухому оврагу, заняв укрепрайон примерно на роту.

За это время был ранен в ногу Чита и в тылу остался мой «сослуживец».

В группу прислали сапёра Ясу.

Заняв наблюдательный пункт на левом берегу оврага, я видел в 200 метрах опорник противника, который вскоре предстояло штурмовать.

100 метров поля до оврага и 100 метров от оврага до окопов.

По ним сутки работала наша арта и миномёты.

По нам работал противник.

К вечеру подошла группа Пятачка. Мы получили приказ приготовиться к штурму. Пятачок закрепился на нашей позиции.

Первый штурм

Получаем команду вперёд!

Задача: занять точку С-26, выбить противника, закрепиться.

Бросок с холма до оврага, почти по отвесной стене взбираемся на другой берег. 100 метров по открытому полю в гору.

Окопы противника. Два погибших от нашей артиллерии хохла, остальные сбежали.

Хорошие блиндажи, богатая добыча.

И главное — плацдарм на этой стороне оврага.

Рядом стрелковый бой. Одновременно с нами в атаку пошёл соседний 4-й взвод Питерского, они упёрлись в пулемётный расчёт.

По рации слышу:

— Группе Турка атаковать пулемёт. Вперёд!

Берканит, деля захваченные трофеи, равнодушно произносит: «Пиздец нам».

Спешно, практически по открытке, выдвигаемся на точку Г-6.

Это начало «Галины», лесополки с литерой «Г», с нумерацией от 6 до 54.

Благодаря отчаянной атаке «питерских» на позицию Г-24 противник, боясь быть отрезанным на Г-6, видя наше движение, спешно отходит.

Забираем Г-6.

Два добротных блиндажа на пять человек. Окопы на две стороны лесополки. В двадцати метрах невиданный наблюдательный пункт под землёй.

Противник не отходит, а бежит. Бросает вооружение, бинокли, другую оптику.

Гранаты с булавками, подготовленные под растяжки, лежат безопасно под деревцем.

В блиндажах всё оборудовано, куча продуктов и барахла.

Нет только воды.

Под ураганным огнём миномётов зачищаем окопы, блиндажи, организуем дежурство на «фишке».

Ночь проходит без воды, без сна. С дождём и под огнём противника.

Двое суток Г-6 под непрерывным обстрелом.

Стараемся не высовываться, потихоньку окапываемся, ставим мины прикрытия, сигнальные растяжки, подтягиваем боекомплект, готовимся к возможной контратаке.

За сутки два штурма, две занятых вражеских позиции.

Потерь нет.

Заняв Г-6, мы закончили зачистку обширного укрепрайона на правом берегу водоёма.

Выдавили противника в поля из удобного для обороны участка прибрежной пересечённой местности, богатого растительностью.

Наша группа на Г-6

700 метров лесопосадки в 15 метров шириной — и вот он, Г-24.

Узел обороны на десять блиндажей.

Под 100 метров окопов, перекрытия в три слоя сосновых брёвен.

Выгоднейший перекрёсток лесополос, не дающий продвинуться вперёд 4-му взводу своим фланговым пулемётным огнём. Ну, и единственный в сплошных полях путь под прикрытием лесополосы.

Закрепились на Г-6.

Через два дня обстрелы прекратились. Несколько дней живём относительно спокойно.

Здесь мы простояли около недели. За это время случилось несколько любопытных эпизодов.

В один из ноябрьских или октябрьских дней противник средь белого дня пошёл в атаку на наши позиции силами четырёх БМП с десантом и одного танка. Плюс, по данным нашей авиаразведки, на позиции Г-24 накопилось до 45 человек пехоты.

Общаясь с несколькими участниками того скоротечного боя, я не смог восстановить всё в подробностях, но общая картина была примерно такой.

За день до атаки противник взял в плен одного нашего бойца.

Допросив и узнав, насколько нас мало, спланировал операцию по прорыву фронта на этом участке.

4 наших опорных пункта одновременно атакуют 4 БМП под прикрытием танка.

Они выскочили в поле без артподготовки в полдень.

С Г-24 на мой Г-6 идёт полурота в 45 человек.

Кто из наших так филигранно сработал, я не разобрался, но за несколько минут были подбиты и сгорели 3 БМП с экипажами и десантом. 5 человек было взято в плен, около 15 убито.

С нашей стороны ни царапины.

Полурота потопталась на месте и отошла в тыл.

Танк и 1 БМП отступили.

Но совсем без потерь на Г-6 не обошлось. Погибли командир группы Турок и сапёр Яса.

В темноте сбились с тропы и подорвались на мине.

В ту ночь бойца с позывным Дарбука отправили в командировку на другой участок фронта. Утром Берканит и Электрик ушли до «двухсотых», и я остался один на позиции. С полчаса в одиночку держал передовой опорник.

Вскоре к нам прислали нового командира, Шишу. Отличный боевой парень. С 2014 года на этой войне. Офицер, орденоносец. Плюс подкинули деда-чернохода из бунтарей первых дней.

Неожиданно вернулся Дарбука. Группа снова была в сборе.

Дмитрия Плотникова.

Штурм Г-24

С появлением Шиши стало по-другому. Это был парень отчаянно храбрый и безукоризненно порядочный. Спокойный, честный, внимательный. Таким на той войне должен быть командир.

Мы с ним много беседовали. Крайнюю ночь перед штурмом ночевали в одном блиндаже. Я смотрел на него и учился командовать. Учился на лету, по ходу, по месту.

Я с первого дня внимательно наблюдал, как всё устроено в «Вагнере». За счёт чего достигается столь высокая боеспособность и эффективность.

Шиша появился на позиции один, с небольшим рюкзачком, принёс газовый баллон и полпачки кофе.

В тот момент я сидел на наблюдательном пункте в одиночестве.

Вообще, я был наблюдателем. Ойтал в день штурма спросил:

— Ты наблюдатель?

— Да.

— Красавчик!

Все бойцы залезли в окопы и блиндажи, а я смотрел в трубу разведчика. Оборудовал себе деревцо. Невысоко, но и не под землёй.

Пока я наблюдал, мужики копали, готовили или отдыхали. Постепенно все привыкли, что я наблюдаю, значит — всегда впереди.

Я наблюдал и начал замечать врага.

Одного, двоих, троих.

Однажды сразу четверых.

Они ходили, носили, сушили, стояли и говорили между собой.

Данные я записывал и передавал командиру. Бывало, по результату наблюдений отрабатывало наше тяжёлое оружие.

По итогу моих наблюдений и данных авиаразведки стало ясно, что от Г-6 до Г-24 всё чисто. На Г-24 крупный опорник. Далее — Г-38, тоже окопы, блиндажи.

В то утро мы уже знали, что пойдём на штурм с вечера. Никакого мандража.

Только спать охота, а тут вставать рано.

Часам к шести подошла восьмёрка Ойтала с двумя пулемётами, гранатомётами, все заряженные по полной.

До полудня пили чай, курили, ждали команды.

Уже после обеда приказ:

— Группа Шиши — вперёд. Группа Ойтала следом.

Встали. Пошли. Медленно, почти ползком по тропочке вдоль лесополки. Впереди сапёр и Дарбука. Шиша, Ойтал, Берканит, я.

Подобрались к опорнику — за 4 часа 700 метров.

Шиша запросил поддержку миномётов. Выскочили на противника из-под их огня.

Я оказался в цепочке первым. Дарбука с сапёром уступили. Берканит с пулемётом ушёл на прикрытие. Ойтал и Шиша командиры, им нельзя — и я пошёл вперёд.

Метрах в 12 увидел сначала трубу разведчика, потом голову в НАТОвской каске.

Открыл огонь, закричал: «Контакт!»

Стрельба с двух сторон, гранаты туда-сюда, выстрелы из «Шмелей» и гранатомётов.

Команды, крики, стрелкотня.

Мы их сбили. Взяли без потерь опорник.

Хохлы сбежали.

Берканит бил из пулемёта, видел четверых. Якут шестерых.

Я видел одного.

Каску со следами пуль нашёл в окопе, вместе с трубой разведчика.

Этот трофей был со мной до крайнего дня на фронте.

Мы захватили хохляцкую рацию и гаджеты, много оружия, снаряжения, припасов.

От неудачного выстрела гранатомёта ранило Ойтала, контузило Шишу и Якута.

Опасаясь контратаки, командир прислал ещё восемь человек подкрепления. Дня три жили в этом неплохо оборудованном месте.

Назначили нового командира — Ипполита.

Его прислали вечером, а уже утром команда вперёд, на штурм Г-38.

Г-38

В ту ночь на 4 ноября 2022 на фишке стою с 4:00 до 6:00 с Гаром. В 6:30 выходим на штурм Задача: продвинуться в точку Г-32. Командует отрядом Ипполит. 12 человек, 2 пулемёта.

Двинулись часов в 7:00. Первые 100 метров впереди идёт некто Дын с пулемётом. Меняю его, иду первым. Скрытно доходим до точки Г-32. Тихо. Пусто. Ни блиндажей, ни окопов, ни врага. Ипполит на связи.

Замечаю впереди окоп. Сигнализирую. Командир получает команду: зачищайте.

Потихоньку двигаемся.

Окопы, блиндажи, трофеи, оружие.

Хохлы отошли. Тихо, без выстрела, забираем с десяток блиндажей. Доходим до точки Г-38. Крайний недостроенный блиндаж занимаю под фишку.

С Чувашем — К-шником начинаю закрепляться, окапываться.

В одном из окопов нашёл бинокль и пулемёт. На фишке два пулемёта, гранаты. Копаем в две лопаты.

Наблюдаю.

На перпендикулярной лесополке с литерой «Ч» вижу четырёх хохлов.

Сначала одного. Идёт без барахла, в НАТОвской каске, с автоматом за спиной, спокойной мягкой походкой профессионального солдата. Командир.

Их уже четверо. Стоят кучно. Смотрят в нашу сторону. Обсуждают. Двое без касок.

Хорошая мишень.

Приказ не обнаруживать себя. Просто смотрю.

Часа через три нас заметили.

Начался обстрел из миномётов. Бьют кучно, метко, по блиндажам. Первая волна, вторая, третья.

Получаю ранение в правую ногу. Две сквозные дырки на бедре. Кость цела. Осколки прошли навылет.

Докладываю. Получаю приказ об эвакуации. Начинается стрелкотня. Хохлы контратакуют.

Занимаю позицию у пулемёта на фишке. Берканит уже перевязал ногу.

Отбились.

Демонстрация, а не атака.

Ухожу на эвакуацию в госпиталь.

По дороге на Г-6 дарю Ясеню трофейные бундесверовские ботинки.

Иду мимо опорников. Везде меня знают, здороваются, желают здоровья. Я с передка, с «дальних рубежей». Пацаны с этих опорников чуть в тылу.

Командир присылает за мной БМД. Эвакуируют быстро и чётко. К вечеру — в чистой палате луганского госпиталя.

Рана пустяковая.

Лечусь.

С опорника Г-38 хохлы отошли без боя.

Ещё накануне вечером наша разведка с сапёрами, вчетвером, нарвались на них. Двое трёхсотых с пулевыми ранениями.

Противник понял, что мы будем штурмовать, эти четверо только передовой отряд.

И отошли. Заняли наиболее выгодную позицию, если по-военному. Так уж получалось, что наши выгодные позиции были впереди, а их сзади.

Лесополка «Г» заканчивалась точкой Г-52 и уходила резко налево, превращаясь в 4–1.

На 4–4 у хохлов был очередной опорник.

А справа от конца Г-шки, через 150 метров открытого поля стояла «Зина», лесополка «3». Великолепно укреплённая, сплошь изрытая окопами по учебникам НАТО.

Уходя с Г-38, противник затягивал нас в край «Галины», под перекрёстный огонь с 4–4 и «Зины».

Он думал, что затягивает нас в ловушку. И мы шли в неё, лезли, ползли и бежали.

Их было больше, гораздо больше.

Блиндажи были забиты продуктами, оружием, боеприпасами, барахлом.

И среди этого барахла появился страх.

Мы воевали по-разному.

Они по учебникам, а мы по жизни.

Ночь для нас — это было время отдыха.

Для них — время ожидания атаки.

Птички, осветительные ракеты, пулемёты вслепую. Соответственно пустые доклады наверх.

Они готовятся!

Они штурмуют!

Они ползут!

А мы спали. Спокойно спали.

Отдыхали.

Но когда мы нападали.

Из предрассветного тумана.

Из вечерних сумерек.

Или средь белого дня.

Это всегда было неожиданно.

И те, кто был в окопах, не штабные командиры, а пехота в окопах, знали, что ползут за ними, за их жизнями.

И бежали при любой возможности.

В тылу суд. Позор. Может, даже смерть.

А здесь точно смерть.

«Вагнера» пленных не берут.

В плен не сдаются.

Не отступают и идут только вперёд, чего бы это ни стоило. И не было силы, которая могла нас остановить в той войне. Тех, кто поставил на кон свою жизнь в обмен на право быть «Вагнером».

В тот день наши войска прошли 700 метров.

Я был единственным трёхсотым.

Группа Ипполита закрепилась.

На 700 метров мы стали ближе к Соледару и Бахмуту.

Мы ещё не видели дорогу между ними, но по ночам уже был отчётливо слышен гул танков и другой техники, курсирующей между этими городами.

Русскими городами.

Возвращение

Несколько дней луганского госпиталя. Постригся, побрился, постирался, подлечился.

Отправляют на фронт. Какие-то перевалочные пункты, больницы, казармы, деревенские домики. Получаю новое обмундирование и с неделю живу в Попасной, в домиках старшины. Старший домиков Фер так там и просидел до конца контракта.

Со мной были Харя, доброволец с Урала, чуть контуженный. Этот всё рвался на передок, не пускали. Весельчак Линкольн, бармен из Минвод. Три позитивных таджика. И дезертир Труд. Добровольцы из пополнения — Шмакус, Янгол, Кролик. Зануда Чита из группы Турка.

Ну, и богослов Чейз из Чувашии.

На домике весело, сытно и безопасно.

Строим баню, варим плов, отсыпаемся, выезжаем на погрузку боекомплекта.

Приказ собираться. Выезжаем на передовую.

15 человек — под лютым дождём приезжаем в Покровку.

Ночуем, комплектуемся, вооружаемся.

На рассвете уходим на позиции.

Получаю Г-38, назначен командиром.

Я, Чейз, Шмакус, таджик и доктор (позывные не запомнил). Знакомлюсь с Мистерией.

Он командир расчёта «Утёса». Стоим в соседних в блиндажах. Подружились.

Вместе несём службу, делим фишку.

Впереди меня Г-52 (группа Тура), дальше: 4-1, 4–4, 4-10. На 4-10 Берканит и Дарбука, остатки группы Турка.

Я чуть на оттяжке, занимаюсь логистикой и наведением порядка с БК на позициях.

За пару дней в непрекращающихся обстрелах теряю доктора и таджика. Оба лёгкие «300». Уходят на эвакуацию. Почти неделю стою на Г-38 без особых приключений.

Передовая группа Нордайса продвигается на 4-13. До 4-15 метров 150. Там лютый Кёнигсберг, вплоть до бетонных плит перекрытия.

Напротив Тура через поле — позиция «Зинаида».

Слева день и ночь стрелкотня в соседней лесополке.

Больше месяца взвод Питерского круглосуточно, не считаясь с потерями, пытается выйти на «Ч».

«Зина» и «Ч» заканчиваются на автодороге, которая нам нужна.

Цель наших взводов: остановить по ней движение.

Украинское командование, пытаясь понять — «Зина» или «Ч», может определить направление удара — на Соледар или Бахмут.

Основной удар самолётами и артой идёт по Соледару, там основная активность.

Значит, «Зина»: она ближе. Противник укрепляет её, подводит дополнительные резервы.

4-1 и 4–4 под постоянным обстрелом.

На 4-13 спокойно, группу не заметили.

Тур со своей группой сплошь из стариков-черноходов, ранее находившейся исключительно на эвакуации и подносе, получает приказ о штурме неприступной «Зины» средь белого дня.

Кричит в рацию: «Посылаете на смерть!»

Но идёт.

Тетя Зина

Штурмов «Зины» было три. Первые два Тура Последний мой. После меня «Зину» не штурмовали. Хохлы ушли с неё позже, когда их взяли в полукольцо и перерезали дорогу в другом месте, через «Чешку».

Я со своей группой штурмовал и «Зину», и «Чешку».

Около полудня Тур получил команду на штурм. Это был третий штурм.

На первом они наткнулись на мины-растяжки, их отвели.

Поле обработали артой.

Снова вперёд.

Пошли.

Ясень «200».

Эвакуируйте.

Готовьтесь к штурму.

Мимо проносят Ясеня в бундесверовских берцах, убитого в открытый рот.

Получаю приказ: «Группе Госта выдвинуться в помощь Туру».

— Нас двое.

— И чё?

— Информирую по цифрам.

Собираюсь, жду Чейза, он на задании. Пью кофе с Мистерией, прощаюсь. Договариваемся о поддержке огнём «Утёса» по надобности.

Мистерия просит связываться с ним напрямую. Занимает место на позиции. Огневая поддержка есть!

Выдвигаюсь с Чейзом на Г-52. По пути выхожу на командира взвода Волока.

— Волок — Госту.

— На приёме!

— Я поведу группу.

— Вывезешь?

— Вывезу.

5 пар потерянных глаз.

— Куда? Нас убьют!

Задача: штурм позиции 3–1. Двигаемся скрытно, налегке. Из оружия автоматы и гранаты. Огнём при необходимости поддержит «Утёс». Врываемся в окопы шумно.

Пленных не брать.

В случае получения других задач действуем соответственно.

Вперёд!

— Я не пойду.

Это Пимыч, тот самый мой сослуживец по 119-му полку.

Доклад командиру.

— Отправь его к Мистерии ящики таскать.

— Я тоже не пойду.

Это Тур, он тут командовал.

Докладываю.

— Расстреляйте его. Организуй расстрельную команду и приведи приговор в исполнение.

Тур слышит рацию.

— Я пойду.

Пошли. Чейз и Тур впереди.

Ползём в темноте по кустам без листьев.

Выстрел.

Короткое слово: «Снайпер».

Чейз:

— Я «300».

Докладываю.

Приказ: «Отход».

Отхожу крайним, помогаю Чейзу.

Оказалось, этот идиот снял с предохранителя взведённый автомат за спиной и пополз по кустам. Ветка выстрелила и прострелила хозяину автомата жопу навылет.

Чейз уехал в госпиталь лечить простреленную жопу, парни остались живы.

На следующее утро я был в штабе.

Получил шампур шашлыков, полпачки настоящего «Мальборо» и похвалу командования.

Тура отправили на 4–4 командовать пятью молькинскими тактикульными модниками, двое из которых принесли свои дорогостоящие рюкзаки на позицию и, не попив чая, легкоранеными самостоятельно убыли на медицинскую эвакуацию.

Оставшимися черноходами Ляликом, Лиски и Ромарио, а также неожиданно появившимся и переждавшим штурмы на ротации редкостным долбоёбом из Молькина Шмакусом назначили командовать меня.

В прямой видимости врага, на расстоянии 257 метров от их передового окопа через зимнее украинское поле мы дружно и без потерь прожили около 10 дней.

Человек

Группе Нордайса было поручено скрытно не много продвинуться вперёд. Я занял их позицию.

Белый, со своими парнями, уполз ночью в расположение врага, затаился в кустах и третий день видел и передавал их движения по тропинке от передового опорника в тыл.

Меня срочно вызвали в штаб. Замкомвзвода Писарро кратко поставил задачу:

«Бери двух сапёров и кого хочешь из других групп. Ночью на той тропинке ставите три противопехотных мины с поражающим радиусом 100–150 метров.

В ручном режиме уничтожьте первую группу от четырёх человек и две группы эвакуации. Возьмите одного пленного.

Движение по команде».

В тот вечер получилось так. После работы нашего тяжёлого миномёта был вскрыт хохляцкий блиндаж. Один «200», один «300».

Хохлы запросили по рации отход с позиции в связи с обстрелом тяжёлым вооружением. И ото шли… получив отрицательный ответ.

Белый видел отход за полтора часа 32 бой цов с оружием и барахлом. Мы в 10 касок оперативно захватили опорник без потерь.

Брошенного трёхсотого, девятнадцатилетнего ополченца из Ивано-Франковска перевязали и отправили на носилках в штаб.

Ночь с Берканитом и Нордайсом провели в командирском блиндаже.

Утром приказ выдвинуться вперёд.

Выходим впятером.

Деда Лялика поменял на новичка Янгола. Нас сопровождает боец от Белого.

Дошли до уровня его позиции в кустах. Идём дальше.

Залп из автоматов.

Засада.

Отстреливаемся. Получаем команду отойти до линии Белого. Как могли закрепились.

Уйти обратно в блиндажи Нордайса нельзя.

Приказ 227 «Ни шагу назад!» никто не отменял.

Миномёты.

Первая волна.

Лиски «300». Ромарио «300».

Уходят самостоятельно.

Янгол «300», тяжёлый.

Голова, ноги.

Подходят трое от Белого.

Вторая волна миномётов.

Маршак «200», ещё двое тяжёлые «300», идти не могут.

Целые я и Шмакус.

Моя пулевая царапина на плече не в счёт.

Штаб запрашивает обстановку. Докладываю. Третья волна миномётов.

Вжимаюсь в тропинку, прячу руки, сжимая ноги.

Есть надежда, что не попадут.

Янгол с белой повязкой на голове жмёт мне руку и не отпускает. Говорить не может, только смотрит.

Третья волна миномётов.

Попали. Сука!

Страшный удар в низ спины, ноги не шевелятся.

Понимаю, что это конец.

Овраг под Бахмутом.

Рядом сгоревшая украинская БМД.

Раненые, убитые и живые парни. Докладываю:

— Вкладчик — Госту.

— На связи.

— Миномёты, я «200».

— Прощайте пацаны.

— Слава России!

Эпилог

Через несколько месяцев в госпитале, в Анапе, я случайно встретил Линкольна. С круглыми от удивления глазами он закричал:

— Гост! Ты же «200»! Тебя записали как погибшего! Я лично видел!

Выдохнув, он тискал меня, пока не убедился, что я точно живой.

Там же в госпитале мы нашли бойца нашего взвода Дуника, созвонились с Мистерией, Вкладчиком, Харей. Парни, узнав через несколь ко месяцев, что я жив, были несказанно рады.

Что же было дальше в тот декабрьский день под Бахмутом?

Уже теряя сознание и получив разрешение на эвакуацию, я в рацию слышал, что нам на помощь идёт группа Нордайса. В строю ещё оставался Шмакус, и рядом был Белый с одним целым бойцом. У них был пулемёт.

На подходе была пятёрка Нордайса. Метров 50 я прополз сам, дальше подхватила группа эвакуации. Вкладчик договорился с командованием 4 взвода, и меня выносили питерские.

5 километров по перепаханному зимнему полю.

На какой-то пиратской сетке, лицом вниз.

Их было человек 30.

Я не знаю никого из этих пацанов.

Но они меня вытащили и спасли жизнь.

За 5 километров они ни шагу не шли пешком, только бежали. По дороге менялись.

Снимали бронежилеты, разгрузки, каски и бросали в поле, так было легче.

Без единой остановки я был доставлен до машины эвакуации.

Что было дальше, не помню.

Через несколько дней проснулся в Луганском госпитале.

От Линкольна, Дуника, Вкладчика, Мистерии, Хари, Анапика (наш взводный доктор) я узнал о событиях того дня. Взвод штурмовал позицию противника 8 раз. Восьмым штурмом командовал Косой, наш банщик. Он был уже трижды ранен в предыдущих боях, и командир оставил его в деревне восстановиться после ранений.

В тот день взвод потерял 50 бойцов убитыми и ранеными за 8 штурмов.

Мы взяли позицию!

Дорога Бахмут-Соледар стала нашей.

МАРИУПОЛЬ. ВЕСНА

Александра Виграйзер, волонтёр, санитарка

…«Возвращение мирной жизни» — казённый штамп. Но иначе это коротко не описать.

Ещё в апреле, когда в Мариуполе стало спокойнее, первым знаком этого были торговцы и менялы — хлеб на редиску, таблетки на деньги.

Уже зашла гуманитарная помощь, и люди продавали ненужное, чтобы раздобыть более насущное. Вскоре открылся рынок, начали завозить продукты. В последних числах зацвела сирень — спустя неделю парни обломали все ветки выше человеческого роста — на букеты. Их подруги, улыбаясь, принимали цветы, брали кавалеров под руку. Таких пар, прогуливавшихся между полуразрушенных зданий под звуки разрывов, становилось с каждым днём всё больше. Они менялись. Когда стало легче с водой, девушки вымыли и распустили волосы, которые прятали прежде под платки и шапки. Одежда становилась всё чище, а потом и наряднее.

В апреле любой, кто шёл по улицам Мариуполя, был чем-то занят — тащил тележку с баклажками воды, рюкзак с гуманитаркой, торопился встать в очередь. Прохожий тех дней обязательно озабочен, сосредоточен. Потом стало больше гуляющих, а затем, уже ко Дню Победы, на улицы высыпали дети — носились, галдели, махали военным машинам и радостно верещали, когда те сигналили в ответ. Подходили к бойцам, не с просьбами, просто поболтать. Когда частью подмели мостовые — ребятня выкатила велики и самокаты. Всё ещё грохотало — по «Азовстали» работали артиллерия и авиация, в окрестностях завода шли бои.

Фото Дмитрия Плотникова.

Фото Дмитрия Плотникова.

Оседала пыль — серо-чёрная, маслянистая, висевшая в воздухе после боёв и пожаров. Раньше казалось, что она проникает везде, налипает на кожу и одежду, от которой потом и впрямь пахло копотью. В первых числах мая это чувство исчезло.

До последних дней город с закатом накрывала тьма. И небо над ним было самым ярким на свете. Таким глубоким, как не бывает даже над южным морем в жарких странах из детских книг. «Видно даже млечный путь», — сказал мне замкомбат, показывая наверх. Было и правда видно, а потом посыпались звёзды — осветительные «люстры». Кто-то из бойцов пошутил про «звёздное небо над Мариуполем и моральный закон». Я рассмеялась.

Это небо разом потерялось за светом окон, когда в части домов дали электричество чуть больше недели назад. Звёзды уступили место человеческим огням, за каждым из которых была жизнь. Светомаскировку никто не соблюдал, и в окна хотелось вглядываться — там ходили, ужинали, разговаривали, ругались.

Но даже ругань тут примета перемен.

Сёстры в больнице, куда я хожу, рассказывают, что, когда шли активные бои, все держались вместе, старались не мешать соседям и медикам, говорили тихо и почти не жаловались. Я этого застала только отголоски, с каждым днём люди вели себя всё больше «как люди» — злились, капризничали, требовали, скандалили, раздражались. Разговоры становились всё обыденнее — хирурги, зашивая пациента, обсуждали расписание недавно запущенных автобусов, сёстры в курилке судачили о ценах на молоко. Даже посечённый осколками больной (пошёл за дровами в подвал школы, откуда выбили «Азов», и сорвал растяжку) больше злился не на тех, кто растяжку поставил, а на болезненные уколы.

Четыре дня назад украинские военные, засевшие на «Азовстали», сложили оружие и сдались в плен. В городе стало тихо. И сквозь эту тишину проступила обычная городская жизнь — сегодня я впервые в Мариуполе услышала музыку. Проезжал мимо знакомый комвзвода — из открытых (и частично отсутствующих) окон его машины «Чиж» пел, что «жить так хочется, ребята, а вылезать уж мочи нет». Из гражданского «Рено», такого же побитого, обещали наступление «времён почище». Переговаривались прохожие, пожилой мужчина вслух отчитывал таксу, полезшую в мусорную кучу. В квартирах почти уцелевшей многоэтажки гремели посудой, отвечали на звонки, смеялись. За оконной рамой, в которой торчали осколки стекла, кто-то неуверенно играл на фортепиано «Белой акации гроздья душистые». Акация цвела поодаль.

От двух неглубоких могил рядом с ней, отмеченных самодельными, сколоченными из штакетника крестами, слышен был сладкий трупный запах.

Фото Дмитрия Плотникова.

Новороссия. Метафизика фронтира

Дарья Дугина, журналист, философ

Дарья не успела сдать нам эту статью - 20 августа 2022 года она погибла от рук украинских террористов. Текст был составлен Дмитрием Плотниковым на основе тезисов, озвученных Дарьей 28 июля в московской «Листве» во время лекции «Метафизика Фронтира: Новороссия».

Со слов Дарьи, это выступление готовилось по черновикам, которые должны были стать её статьёй для «Книги Z». Мы попытались закончить статью за неё.

Когда мы говорим о Новороссии, то очень часто упускаем осмысление того региона, в который мы сейчас приходим. Ведь вроде бы всё понятно. Зто абсолютно точно необходимое продвижение, это битва за наши идеалы и ценности. Но мы упускаем онтологический статус Новороссии, что она нам даёт. И не является ли она регионом, конструирующим центр нашей империи. Мой опыт посещения Донбасса показал мне совершенно отличную от типичного московского взгляда картину. Я увидела, что именно Новороссия даёт нам своеобразный урок, во многом формируя нынешнюю русскую идентичность. Именно оттуда идёт зов к национальному пробуждению, и нам необходимо осмыслить и прожить Новороссию.

После того как я вернулась из своего первого визита в Новороссию, передо мной встал вопрос: а где же, собственно, проходит граница между нами и ними? Где чёткая черта, способная разделить наше и не наше? В идеологическом плане прочертить её легко, мы можем чётко сказать, кто мы и кто они, легко описать нашу идеологию и идеологию противника. Но в остальном этот вопрос несколько сложнее. Сейчас глядя на Новороссию, нам сложно понять, где же она заканчивается. Карты и сводки Министерства обороны всегда запаздывают и не отражают реальной ситуации. Линия фронта флюидная и живая, и границы, по сути, нет. Поэтому термин «граница» не может адекватно отражать реальность, граница — это нечто статичное и закреплённое.

И я решила обратиться к понятию «фронтир».

Это понятие неразрывно связано с освоением американцами Дикого Запада. Его ввёл американский историк Фредерик Тернер. Тернер считал, что с помощью термина «граница» невозможно корректно описать процесс расширения империи. По его мнению, и американская демократия, и американское величие стали результатом столкновения с чем-то иным, что они возникли в пространстве, где сосуществуют англосаксонское и нечто чужое. Фронтирное существование стало идентичностью: европейские переселенцы приехали на новый континент и стали сталкиваться с чем-то диким и неосвоенным. И этот неосвоенный фронтир, эта постоянно меняющаяся граница, где были новые смыслы, новое толкование, новые странности, с которыми колонисты ранее не сталкивались, и сформировало американскую нацию.

Идея фронтира была характерна не только для американских учёных, но и для политиков. Америка ведь мыслит себя империей, то есть благом, которое распространяется по всему миру. Рональд Рейган поддерживал идею фронтира, он считал, что в ней заключена особенность, исключительность американской нации. Что американцы — это такие библейские посланцы, которые провозглашают божественную сверхмиссию. Идея американской империи, идея постоянного расширения находит отклик и сейчас. В современной американской политике религиозными идеями обосновывают продвижение США в мир неоконсерваторы. Они говорят о наличии у себя миссии, о том, что именно они «носители света», представители касты философов. И фронтир здесь необходим. Он свидетельство того, что американская империя жива.

Со временем «фронтирология» вышла за пределы сугубо американской мысли. Французский историк Люсьен Февр сформулировал своё понятие фронтира исходя уже из европейской идентичности и европейской истории. Февр отвергал понятие границ, он считал их искусственным явлением, которое дробит и членит. По его мнению, границы — это сугубо модернистский феномен, неразрывно связанный с Вестфальской системой международных отношений. Фронтиры же относятся к традиционному мышлению. Это определённая форма жизни политической общности, существовавшая до того, как были установлены границы.

Для Февра система национальных государств, созданная Вестфальским миром, уничтожала и разрезала по живому существующий плюрализм народов. И французский историк обратился к тематике Фронтира как чего-то дышащего; не дробящего, но объединяющего то, что на этом Фронтире сталкивается. Этот тезис Февра в отношении фронтира стал для европейской историографии ключевым: границы — искусственны, Фронтир — естественен. Февр призывал не рассматривать границы как то, что отделяет одно от другого, потому что зона перехода — это зона постепенного вытеснения одного другим. И в этой зоне нельзя с уверенностью сказать, где начинается одно государство и заканчивается другое.

Категория фронтира близка и геополитическому мышлению. В геополитике пространство качественное, оно имеет не только географическую характеристику. Для геополитики пространство живое, оно имеет и социокультурную характеристику, оно бывает обожествлено. К примеру, если бы древний грек увидел пространство Эллады, он бы сразу понимал, где находятся святилища, где живут какие музы, какие территории запретны для посещения человеком, делил бы пространство на сакральную и профанную части. Это и есть качественное восприятие пространства. Для фронтирологии, для фронтирного мышления пространство тоже является качественным, это социально-философская категория, категория характера мышления. Поэтому важно фиксировать ментальность фронтира.

Когда я осмысляла метафизику нашего фронтира, метафизику Новороссии, то увидела, что Крым — это и есть граница. Это было нечто определённое, здесь заканчивается одно и начинается другое. И то, что в 2014 году мы ограничились исключительно воссоединением с Крымом, было неправильным шагом с точки зрения логики традиции. Мы ограничились компромиссом, зашли на определённую и очерченную территорию, отсекли её и разграничили, и забыли о том, что у нас есть фронтир. А фронтир есть у каждой империи. Он есть у либеральной американской империи: посмотрите на то, как он дышит во время переворотов на арабском Востоке. Фронтир был у нашей коммунистической империи, он постоянно расширялся, и дыхание этой империи доходило вплоть до Африки. Свой фронтир когда-то был и у Европы, ведь колонии европейских стран тоже были попыткой расширения. Свой фронтир должен быть и у русских сейчас.

Американская империя воспринимает всю территорию Украины, включая и Новороссию, как свой фронтир. Америка всё ещё допускает для себя мышление Фронтиром, для них нынешняя Украина — это «Дикий Восток», который они должны освоить. А нам в этом праве отказывают, нам говорят, что есть чётко очерченная граница, строгая территориальная очерчен-ность, в которой должны находиться русские.

Нас пытаются загнать в эту границу, и даже планы по «деколонизации» России — это попытки дробить нас, окончательно утопить в мышлении границами. К сожалению, логика граничного мышления характерна и для многих русских националистов, потому что большинство проектов построения русского национального государства существуют именно в ней. Но границами мыслит вассал. А господин мыслит фронтирами.

И это очень характерно для случая Новороссии. Новороссия — это качественное пространство, в котором пересекаются неоднородные культуры. Это не линия разграничения, а сплавленное пространство взаимодействия, некое дионисийское поле, где есть и один Логос, и второй, образующие вместе особую конструкцию. Сегодня этот фронтир является для нас фронтиром-учителем, который учит нас снова быть империей. Собственно, Новороссия с 2014 года нам систематически об этом напоминает. И наконец-то этот голос прорвался. Фронтир заявил о себе. Мы долгое время пытались остаться в строго очерченных границах и отказать этому Фронтиру в существовании, а этот фронтир жил, он рос, как нарыв, и становился болезненным.

С началом специальной военной операции фронтирное мышление начало возвращаться в наше государство. Россия вспомнила о своей миссии и вновь стала империей.

Наконец-то Россия начала дышать, и это дыхание пошло по Новороссии. Вспомните риторику 2014 года, слоган «Крым наш». Из того, что Крым — наш, вполне логично следует, что остальное не наше. Сейчас ответа на вопрос, где мы остановимся, фактически нет. Когда я задавала его русским воинам, как в Новороссии, так и в Москве, они отвечали, что остановимся мы после победы. А победа — это фронтир.

Мы должны одержать победу на этом Фронтире, и поэтому мы восстанавливаем мышление империи. Разумеется, это не означает желания «захватить Европу». Необязательно доходить танками до Парижа, чтобы достичь его идеологически. И до многих городов и стран дыхание нашей империи начинает доходить.

Когда я впервые приехала в воюющую Новороссию, то считала своим долгом поддержать находящихся там людей, и военных на передовой, и гражданских. Но вместо этого я услышала слова поддержки от них, мол, держитесь там, мы за вас. И Новороссия сейчас действительно конструирует тыл. Как Дикий Запад сконструировал империю США, так и фронтир под названием Новороссия конструирует нашу русскую империю.

Нам нужно продолжать включать фронтир-ное мышление, в котором нам долгое время отказывали. Ведь Новороссия не единственный наш фронтир, есть ещё Белоруссия и Северный Казахстан, которые сейчас находятся за границами Российской Федерации. С фронтирами нужно работать, и их нужно отодвигать. Для того чтобы правильно работать с этими фронтирами, фронтир-ное мышление должно быть в геополитике, философии, культурологии, лингвистике. Потому что Россия — империя и ей непозволительно мыслить себя в логике границ — явления, направленного на расчленение всего. Границы России должны дышать. Это задаёт России имперскую идентичность, которая шире национальной. Но главный экзистенциальный урок фронтира — раз нет границ, то нет и границы между жизнью и смертью. Потому что между жизнью и смертью тоже лежит фронтир.

СПУТНИКИ «ЧЁРНОЙ СОТНИ»

Помочь нашим делам

Мы бы не смогли реализовать этот и другие наши проекты, если бы не наш Книжный Клуб на «Бусти». Книжный Клуб — добровольное объединение наших читателей с ежемесячными взносами в пользу русского книжного дела. Вот имена и портреты наших добродеев-соиздателей:

Максим Абакумов Катя Агранович Николай Алтухов Никита Ананьев Свщ. Анатолий Николай Анохин Павел Белов Артём Бондаренко Александр Брызгалов Дмитрий Булычев Илья В.

Павел Веклич Даниил Викулин Максим Воробьёв Михаил Ворожцов Павел Гергелижиу Адель Гилазиев

Илья Голубев Алексей Гольтяев Максим Горин Павел Григорьев Максим Дегтерев Владислав Дербенёв Роман Дерлюк Мария Дмитриева Евгения Дмитриева Комитет Единения и Прогресса Андрей Епишин Игорь Ефремов Юрий Женов Денис Журавлев Иван Зотов Василий

Фёдорович Зыбин Александр К. Вячеслав К.

Илья Казначеев Александр Каинов Андрей Канов Яков Кирков Илья Кирьянов Артём Клячкин Иван Ильич Кобылкин Филипп Ковалев Алексей Ковинский Игорь Кононов Дмитрий Коробов Кирилл Кубряков Влад Кувайцев Юрий Кульчицкий Александр Куприенко Александр Кустарёв Олег Л.

Петр Лаврентьев Артём Пекарев Никита Леонов Кирилл Лисовский Игнат Лоскутов Андрей Лукаш Михаил Лушин Иван Макаров Олег Максимов Анна Малькова Александр Мамонтов Апостол Микуил Креветка МЦ Михаил Новоселов Иван Оконовенко Филатов Олег Александр Петров Вячеслав Петров Яна Потоцкая Алёна Пояркова Сергей Раховский Алексей Рогов Святослав Рожков Виктор Рой

Антон Русяйкин Михаил Семенов Евгений Силин Виктор Советов-Середской Андрей Степанов Георгий Тацюк Кауфман Туркестанский Фёдор Фетисов Владимир Ходаков Сергей Хотеев Виталий Чуманов Н. Д. Юшкевич Алексей Якшин Mikhail Beloshapka Sergey Bogomolov Konstantin Klyuzner Anton Muryzhnikov Kirill Orekhov Alex Random Fedor Rusov Marina Surikova Anton T

Konstantin Zhigadlo

Алексей

Алексей

Владислав

ВС

Денис

Екатерина

Иван

Иван

Хасбикъ

Artthropos

Вuu

Сеmеп

Gorty

Lex

nbska

Pavel

Sergey Sevansevanich

Tannim

Vanek

YULA

Премиум-покровители

Александр Савенков

Станислав Булдаков

Дмитрий Смирнов

ЗАЩИТНИКИ «ЛИСТВЫ»

Защитить Листву

«Листва» — сеть книжных лавок и лекториев от издательства «Чёрная Сотня». Клуб Защитников призван финансово помочь нам обеспечить профессиональную охрану гостям, спикерам и сотрудникам «Листвы» на время, пока существует террористическая угроза от украинских радикалов. Вот имена и портреты наших главных Защитников:

Александр Архаров, Александр Альхименко, Артём Аюшин, Иван Бузин, Алексей Гольтяев, Владислав Гречко, Олег Кировский, Максим Минаев, Артём Сахаров, Константин Старков, Елизавета Тропынина, Виталик Штепсель, Андрей Юрьевич, Mai Swansky, Андрей, Дмитрий, Дмитрий, Екатерина, Николай.

Защитники «Листвы»

Владимир Сафонов

Павел Силкин

Второй том «Книги Z» будет посвящён 2023 году. Если вы участник или свидетель событий, связанных с СВО, и хотите стать одним из авторов, пишите:

izdatetstvoflchernayalQQ.com

«Наши проекты:

«Книга Z» — сборник рассказов от участников и очевидцев: военных, мирных жителей освобождённых городов, волонтёров и военных корреспондентов. Литературный редактор и составитель — Евгений Норин.

Первый том «Книги Z» посвящён событиям, произошедшим в 2022 году.

FUKYZ

Дарья Дугина Александр Григоренко Александра Виграйзер Екатерина Агранович Владислав Угольный Кира, Воевода,

Сайгон, Гост и другие

Евгений Норин Антон Горохов Роман Волков Владислав Ефремов Тимур Шерзад Максим Булдаков Иван Кузьмин

Дмитрий Бастраков Михаил Манченко Андрей Никитин Анна Долгарева Дмитрий Плотников Игорь Мангушев Кирилл Имашев

Примечания

1

1. «Антитеррористическая операция» — силовая операция Вооружённых Сил Украины (ВСУ) против повстанцев Донбасса. Здесь и далее, кроме особо отмеченных случаев, — примечания редакции.

2

Пакет — залп из всех труб «Града».

3

Захисник — укр. защитник, ироничное обозначение солдата ВСУ.

4

Завод в Мариуполе, территория которого была превращена в сплошной узел обороны. Во время штурма города русскими этот сектор сдался последним.

5

Зимой 2015 в Дебальцеве шли жестокие бои между донецкими, луганскими повстанцами и украинской армией.

6

Государственная служба чрезвычайных ситуаций. Аналог нашего МЧС.

7

Бронетранспортёр.

8

Ополчение Донбасса, переформировавшись на регулярных началах, получило название Народной милиции ДНР и ЛНР.

9

Ручной противотанковый гранатомёт.

10

СПГ-9, он же на сленге «Сапог», — станковый гранатомёт, ракетная установка.

11

Крупнокалиберный пулемёт, старый и тяжёлый.

12

ПМ — пистолет Макарова, стандартное оружие офицера и полицейского.

13

Боекомплект.

14

Батальон территориальной обороны.

15

«Точка-У» — ракетный комплекс.

16

Антинаучная «историческая теория».

17

В данном случае — граница.

18

Советский/российский танк, наиболее массовый в своём классе на этой войне.

19

Пятисотые — на жаргоне отказники, дезертиры.

20

Реактивные системы залпового огня — «Грады», «Смерчи» и т. д.

21

Двухсотые — на жаргоне убитые, трёхсотые — раненые.

22

Имеется в виду объявление международным уголовным судом президента России Владимира Путина и уполномоченной по правам ребёнка Парии Львовой-Беловой в розыск за якобы похищения и депортацию украинских детей в Россию.

23

События в Буче — массовая гибель украинских гражданских лиц во время боёв в городке Буча под Киевом.

24

Противотанковый комплекс, поставляется Украине западными странами.

25

Боевая машина пехоты.

26

Силы специальных операций.

27

Неформальное название лесного массива неподалёку от городка Лиман.

28

Противотанковые управляемые ракеты.

29

Лёгкий бронированный гусеничный тягач.

30

АГС-17 — автоматический станковый гранатомёт.

31

Реактивный пехотный огнемёт.

32

Крупнокалиберный пулемёт, основное вооружение большинства бронетранспортёров советского производства.

33

82 мм и 128 мм — основные калибры советских миномётов. В разговорной речи часто говорят не «восьмидесятидвухмиллиметровая мина», а просто «восемьдесят вторая мина». То же верно и для всех прочих калибров и типов снарядов.

34

Боевой армейский резерв страны — бойцы, прохсц)ящие в мирное время боевую подготовку с тем, чтобы отправиться на фронт, если начнутся боевые действия

35

«Польские миномёты» -60-мм миномёты польского производства, лёгкие и малошумные.

36

Военно-врачебная комиссия.

37

Военная операция вооружённых сил Азербайджана против армянских повстанцев кончилась быстрой победой Азербайджана.

38

Министерство государственной безопасности.

39

Международная «Организация по безопасности и сотрудничеству в Европе».

40

Новейшая модификация калаша.

41

Неформальное название лесного массива в Харьковской области.

42

Гостиница в центре Донецка.

43

«Поезд дружбы» — устойчивое выражение, обозначающее экспедиции агрессивно настроенных националистов на Украине в регионы с нелояльным населением. Появилось после заезда такого поезда с боевиками националистической группировки УHA-УHCO в Крым в 98-е.

44

Красная зона в данном контексте — место непосредственно под огнём противника. Жёлтая — рядом с красной, но вне зоны непосредственного прицельного обстрела. Зелёная — тыл.

45

Певец, рэпер.

46

Пост действительно был опубликован. Но, к счастью, автор не погиб — он в этот момент лежал в госпитале с тяжёлым ранением, так что прощальная запись благополучно вышла из отложки.

47

В настоящий момент автор находится на гражданке, потеряв часть ноги после ранения.

48

Панджшер — долина в Афганистане.

49

«Град».

50

В военном жаргоне команда на открытие залпового огня.

51

Пункт временного размещения.

52

КШМ, командно-штабная машина.

53

«Шахид» — иранский беспилотник-камикадзе, используется российскими войсками. Их копии, производящиеся в России, — «Герани».

54

Незарегистрированная политическая партия, наследует запрещённой судом Национал-Большевистской партии Эдуарда Лимонова, поэтому участников «Другой России» называют лимоновцами или нацболами. С началом СВО лимоновцы массово пошли воевать добровольцами и волонтёрить в тылу.

55

«Пятисотиться» — дезертировать, уклоняться от службы. От шуточного «Груз 500». «Меня скрутил приступ пятисотости» = «захотелось в самоволку».

56

Шииты и сунниты — основные направления в исламе. Почти все российские мусульмане — сунниты; «Хезболла» — ливанская шиитская группировка.

57

Радиоэлектронная борьба. Купольная система подавляет связь в определённой зоне, накрывая её как бы куполом из помех, отчего так и называется.

58

Самозарядный карабин Симонова. Несмотря на почтенный возраст (разрабатывался ещё в 40-е), надёжное оружие. Существует легально доступная на рынке охотничья версия.

59

Автомат Калашникова модернизированный. Самая массовая версия калаша в мировом масштабе. На вооружении российских силовых структур уже давно и прочно заменён АК-74.

60

Популярная на фронте парка дорогой тактической обуви.

61

Медицинский отряд специального назначения.

62

Ненаркотическое обезболивающее, популярное среди солдат.

63

Ортез — ортопедическое изделие для фиксации той или иной части тела.

64

Очень мощная авиабомба.

65

Театр военных действий.

66

Короб к автоматическому гранатомёту АГС-17.

67

Одноразовый гранатомёт.

68

Прибор ночного видения.

69

Ироничное именование украинского языка.

70

Лёгкая противотанковая ракета.

71

Контрольно-пропускной пункт между Россией и ДНР. Основная масса народу, едущего туда и обратно, едет обычно именно через Успенку.

72

Админ — солдат, воевавший в Чечне, Донбассе, Сирии и на СВО, в мирной жизни популярный военный блогер.

73

«Барсики» — от БАРС: Боевой армейский резерв страны, добровольцы, в мирное время проходившие военные сборы и отправившиеся на фронт с началом боевых действий.

74

Снайперская винтовка Драгунова.

75

БПЛА турецкого производства; бывают разведывательные с мощной камерой и ударные — с лёгкими ракетами на борту. Встреча с обоими не сулит ничего хорошего.

76

Изначально материал опубликован на сайте https://readovka.space/.

77

Небольшая граната.

78

Японская подушка с изображением анимешного персонажа.

79

1-й отдельный батальон морской пехоты BMCУ носит шевроны с головой волка.

80

Пункт временной дислокации.

81

Компьютерная игра Escape from Tarkov.

82

«Баррет», «лайт-фиф-ти» — американская крупнокалиберная снайперская винтовка, видимо, трофейная.

83

Первоначально опубликовано на сайте https:// readovka.space/.

84

Средства индивидуальной бронезащиты. Бронежилет, шлем.

85

Главное разведывательное управление Генштаба.

86

Военно-гражданская администрация.

87

Андрей Турчак, российский политик, сенатор.

88

Улица в Донецке, находится в северной масти города, в районе аэропорта, недалеко от линии фронта, по этой примине часто попадала под обстрелы.

89

Известный военный волонтёр.

90

ОПСБ — неформальное волонтёрское объединение сторонников СВО.

91

Зенитно-ракетный комплекс.

92

Радиоэлектронная борьба.

93

Командный пункт.

94

Пистолет Ярыгина.

95

«Банка» — так на жаргоне называют ДТК закрытого типа — приблуду на ствол, уменьшающую отдачу, смягчающую звук и вспышку выстрела.

96

Изваринский котёл — сражение в южном Донбассе летом 2014. Тогда украинские войска были прижаты к границе с Россией, некоторые прорвались назад к своим, некоторые ушли в РФ и сдались.

97

Пункт постоянной дислокации.

98

«Горка» — знаменитый комплект одежды защитного цвета, уходит корнями ещё во времена СССР, массово использовался и используется рабочими на свежем воздухе, туристами и, конечно, военными. В ополчении Донбасса после событий 2014 года стал повсеместно распространённым.

99

Комплект униформы.

100

Не путать с Песками на окраине Донецка; так же называется село в ЛНР.

101

Небольшая тактическая сумка.

102

См. в примечаниях выше. АКМ — старая версия Калашникова, АК-12 — новейшая, с наворотами.

Content

Норин Евгений Книга Z. Глазами военных, мирных, волонтёров. Том 1

Книга Z. Глазами военных, мирных, волонтёров. Том 1. Литературный редактор и составитель — Евгений Норин

ПРЕДИСЛОВИЕ

Люди на войне

СВО. Первый год войны

Ускользнувшая победа

«В „Азовстали" демонов хоронят…»

«Жесты доброй воли»

Дороги отступления

ВЫЖИВАЧ Максим, мирный житель

ИЗЮМСКАЯ ЖАРА Позывной Сайгон, солдат ЛНР, мобилизованный

НА ИНФОРМАЦИОННЫХ ФРОНТАХ Екатерина Агранович, блогер, автор телеграм-канала «Катруся»

ФРАНТ НА ВОЙНЕ Дмитрий Плотников, журналист, участник ТЫЛ-22

Коллега

Сувенир

«СЕМЕРКА» Кирилл Имашев, доброволец, журналист, нацбол

КАК Я ПОД КИЕВ ХОДИЛ Антон Горохов, солдат

КАК КОМАРИК УКУСИТ Кира, парамедик, участница ТЫЛ-22

МИНЫ ЖДУТ Владислав «Гусар» Ефремов, солдат

ГУМАНИТАРНАЯ МИССИЯ «ТЫЛ-22». РАССКАЗЫ Михаил Манченко, автор книги «Посетитель» участник ТЫЛа-22

Запах войны

Саша — три ножа

Виктор

Адам

Мама, не волнуйся, я в Волновахе

Степное

HAPPY LIFE

СУРИКАТЫ Игорь «Берег» Мангушев, офицер

КАПИТАН БЕРЕГ Андрей «Фунт» Никитин, доброволец, журналист, шоумен, участник ТЫЛ-22

СОПРОВОЖДАЮЩИЙ Дмитрий Бастраков, военный, книгоиздатель, общественный деятель, командир «ТЫЛа-22»

КАМУФЛЯЖНЫЕ ВОЙСКА Журналист, пожелавший остаться анонимным

БАРСы НА МОРОЗЕ Рамазан Сулейманов, боец БАРСа, нацбол

ВОЛНОВАХА. ГОРОД НАШЕЙ БОЛИ Евгений Норин, журналист, волонтёр

МЯСНИК С БЕЛЫМ БИЛЕТОМ Иван Кузьмин, доброволец

ХИНКАЛИНА Анна Долгарева, поэт, военкор, волонтёр

Z Владислав Угольный, медийщик

ПЕРВЫЙ ВЫЛЕТ Позывной Воевода, лётчик-бомбардировщик

НАРОДНАЯ ГУМАНИТАРКА Тимур Шерзад и Максим Булдаков, волонтёры

ЗАПИСКИ САНИТАРА ФРОНТОВОГО ГОСПИТАЛЯ Роман Волков, санитар

МРАЗИ Александр Григоренко, военный

КАК Я ПОГИБ ПОД БАХМУТОМ Позывной Гост, вагнеровец

МАРИУПОЛЬ. ВЕСНА Александра Виграйзер, волонтёр, санитарка

Новороссия. Метафизика фронтира Дарья Дугина, журналист, философ

СПУТНИКИ «ЧЁРНОЙ СОТНИ»

ЗАЩИТНИКИ «ЛИСТВЫ»

Примечания